Вики Баум

Чего мужчины не знают

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

1. Вторник. Он

В середине танца Франк взглянул на свои ручные часы.

– Еще двадцать минуть, – сказал он.

Он почувствовал, как ее легкое тело вдруг отяжелело у него на руке, только на секунду, потом сразу снова стало легким.

– Правда? – сказала она помолчав. – Он с улыбкой посмотрел на нее. Она была гораздо ниже его. Женщины всегда были ниже его с того дня, как он перерос свою мать. Волосы Эвелины плыли в воздухе ниже его губ. У нее были белокурые волосы, пепельно-белокурые, с тем матовым блеском, что напоминал жесть, естественно, а не искусственно блестящие. В ней не было ничего искусственного. Она была не очень хорошо одета, не очень хорошо подгримирована. Она держала голову опустив ее вниз и танцевала серьезно, стараясь точно следовать каждому его движению и повторять его.

Она что-то сказала, но он не разобрал ее слов, так как именно в этот момент маленький оркестр сильно увлекся саксофоном. Она повторила свои слова.

– Еще двадцать минут, а потом вы уедете, и я никогда больше не увижу вас.

«Как сентиментальны эти немки», – подумал Франк. Но он был влюблен в Эвелину, а потому ничего не имел против того, чтобы она была сентиментальна. Но на это нечего было ответить. Он плотнее прижал ее к себе. Маленький кусочек кожи, который он ощущал под ладонью своей правой руки, обнимавшей ее спину над вырезом низко декольтированного на спине платья, был прохладен. Ее правая рука, которую он держал в своей левой, была горяча. Была жаркая ночь. Маленькая танцевальная зала – поверхностно элегантная, белая с золотом была слишком нагрета. Был один из тех неожиданных, капризных майских вечеров, когда стоит совершенно летняя жара, но еще цветут яблони.

Когда Франк прижал ее к себе, она подняла голову и взглянула на него. Он был заново очарован мечтательной беспомощностью ее лица.

– Дорогая, – сказал он. – Дорогая!

– Дорогая! – шепнула она.

Он не говорил по-немецки, но она говорила по-английски. Она говорила на очень правильном английском языке, которому, весьма возможно, научилась в каком-нибудь пансионе. Неожиданно Франка охватило яростное недовольство самим собой. «Я скомкал все дело – с досадой подумал он. Я был слишком медлителен, слишком осторожен, слишком… я не знаю, что». Он старался отыскать слово, чтобы определить странную осторожность, с которой он подходил к Эвелине, и не мог найти его. Это могло быть чем-то и было ничем. Прошло, и его не стало. Из двадцати минут прошло уже пять. Несколько поцелуев в такси. Слезы, блеснувшие на глазах Эвелины. Да, настоящие слезы. А в десять сорок пять уходил поезд в Париж. Очень хорошо, может быть это было лучше для нее.

– Вы как один из пакетиков, на которых написано «Осторожно хрупкое» сверху, снизу и со всех сторон, – сказал он наконец, закончив свои размышления. Танец закончился, и Эвелина на минуту еще застыла у него в объятиях, прежде чем высвободилась из них. Он смахнул легкий след пудры с отворота своего смокинга. Это был маленький, автоматический жест. Танцевало около двадцати пар слишком много для размеров комнаты, Франку действовало на нервы присутствие других людей. Взяв Эвелину под локоть, он вывел ее из комнаты на террасу.

Снаружи в воздухе чувствовался запах маленького озера, около которого стоял клуб, наполовину сладкий, наполовину горьковатый запах тростников, в стоячей воде.

– Совсем как в Южной Каролине, – сказал он, когда они подошли к балюстраде.

– Что? – удивленно спросила она.

– Ничего… просто запах. Вы любите охотиться на диких уток?

– Нет, – ответила она улыбаясь. Ее рот остался приоткрытым в изумлении. На террасе тоже были люди и лампочки под яркими абажурами. Женщины обмахивались салфеточками.

– Хэлло, Франк! – окликнул тощий молодой человек, один из американских теннисистов, участвовавших в берлинском турнире.

– Хэлло, Джордж! – сказал Франк.

– Ты действительно уезжаешь сегодня ночью в Париж?

– Да, к несчастью. Более чем пора.

– Не можешь ли ты приехать на следующей неделе в Антиб? Там будут Паскали и Сутерленды тоже. Тогда мы все могли бы отправиться на «Иль де Франс».

– Когда?

– О, семнадцатого из Шербурга.

– Слишком поздно. Я должен ехать на «Берентарии» в эту субботу.

– Фу, как неприятно. Будешь ты в июне в Нью-Йорке?… Постарайся приехать в Вестпорт. Всего лучшего.

– Тебе того же самого, – сказал Франк и подтолкнул Эвелин, направляя ее дальше. Она стояла с улыбкой на лице и в тоже время выглядела так, как будто каждую минуту могла упасть в обморок. Франк торопливо взглянул на часы.

– Сколько еще осталось? – спросила Эвелина.

Он не ответил. Вместо ответа он взял ее под руку и улыбнулся.

– Не взглянем ли мы еще раз на нашу теннисную площадку? – спросил он. Она подобрала платье, чтобы спуститься по ступенькам, и послушно последовала за ним. Лежавшие внизу теннисные площадки белели в свете прожекторов, но теперь никто не играл на них. «Наша теннисная площадка» – это была та площадка, на которой Франк познакомился с Эвелиной восемь дней тому назад.

Неделю тому назад Джордж затащил его в клуб, пообещав, что у берлинских девушек гораздо лучшие фигуры, чем обычно предполагают, и что они лучше говорят по-английски, чем девушки Нью-Йорка. Его слова оправдались – до известной степени. Лучшая теннисистка клуба была красивой женщиной, так и излучавшей здоровье и хорошее настроение. Она с первого взгляда пришлась по душе Франку, и он также с первого взгляда пришелся ей по душе, после чего они рассмеялись, как два заговорщика. Затем его познакомили с другой женщиной, у которой был глубокий грудной голос и прекрасные загорелые голые ноги, как будто обтянутые коричневым шелком. Ее звали Марианной. У обеих в игре был совершенно убийственный удар. Франк не любил играть с людьми, которые играли лучше него – это портило его настроение. Марианна одолжила ему одну из своих ракеток, показавшуюся ему слишком легкой, и устроила ему сингл со своей приятельницей Эвелиной.

Игра Эвелины была очень неровна. Она извинилась, сказав, что взволнована.

– Что вас взволновало? – спросил он, подавая ей очень легкий мяч, но не получил ответа. Он старался поддаваться, чтобы она выиграла, но она заметила это и не отбила мяча. Он увидел ее лицо только после игры, когда она сняла пикейный козырек, защищавший ее глаза. Оно показалось ему необычайно выразительным, и минуту он продолжал рассматривать его в молчании. Ему внезапно пришло в голову, что лица большинства женщин, которых он знал, были сделаны из фарфора, и что лицо Эвелины было из какого-то другого, гораздо более живого вещества.

И так все началось с любопытства, как всегда начинаются авантюры мужчин, – с вопросов: «Что представляет собой эта женщина? Какова она, когда ее целуют, когда она сдается?» У Эвелины были губы очень красивой формы, не накрашенные, бледно-кораллового цвета.

– Если кто-нибудь воспользуется случаем и поцелует вас, он не выпачкается по уши красной краской, – сказал Франк.

Эвелина взглянула на него так, как будто бы не понимала по-английски.

У нее были длинные, очень длинные ресницы того-же тускло-серебристого тона, что и волосы. Эти светлые ресницы придавали ее лицу сонное выражение. Когда Франк поцеловал ее в первый раз, он был ошеломлен горячностью ее ответа. Он был ошеломлен страстью, смешанной с какой-то странной невинностью и даже неуклюжестью. Казалось, что ее плотно сжатый, бледный, трепещущий рот не понимал, чего от него хотят. Он не открывался, не покорялся. Она сама также не покорялась. Сомкнутые глаза, сомкнутые губы, сжатые кулаки, спазматическая, молчаливая дрожь – во всем этом было что-то новое. И Франк решил влюбиться. Это случилось пять дней тому назад, в такси. Потом был маленький послеобеденный прием у Марианны, где-то за городом, где у нее был удивительно маленький и весело выглядевший домик. Красные двери, синие оконные рамы, алюминиевая мебель, слабые, чуть-чуть тепловатые коктейли и Эвелина в голубом полотняном платье, которое проявляло стремление соскальзывать с ее плеч. Франк ответил на это приглашением на коктейль в «Адлон». На устроенной им «коктейль-пати» впервые появился муж Эвелины. Он сразу же понравился Франку. Это был мужчина лет тридцати пяти. У него была худощавая эластичная фигура и дружелюбные, хотя и немного рассеянные, глубоко посаженные глаза. С первого взгляда было ясно, что Дросте – джентльмен, но так как он не говорил по-английски, Франк не далеко ушел с ним. Присутствие симпатичного и очаровательного мужа Эвелины не позволяло Франку оказывать ей больше внимания, чем другим присутствовавшим дамам. На следующее утро около девяти часов она позвонила ему, чтобы спросить, не сердится ли он на нее.

– Сержусь? Что вы хотите сказать? – ответил он, рассмеявшись в удивлении.

Она не отвечая повесила трубку. А теперь был последний вечер, у него было еще двенадцать минут времени три уже прошло, и они стояли на теннисной площадке в резком свете прожекторов, около которых вились, стукаясь о стекло мохнатыми головками, ночные бабочки.

– Надеюсь, вы хорошо доедете, – вежливо сказала Эвелина.

– Уверен, что да. Я напишу вам из Парижа. – Он знал что женщины обожают получать письма.

– Нет, пожалуйста, не пишите.

– Не писать? Почему нет?

– Потому что я хочу покоя. – сказала Эвелина.

Это звучало не очень вежливо, но может быть она неправильно выразилась. Ей не всегда легко было объясниться по-английски. Она в ожидании посмотрела на него.

– Что, все американцы такие, как вы? – спросила она.

– В каком смысле?

– Такие прекрасные.

Она сказала, прекрасные вместо, красивые и это рассмешило его.

– Нет, само собой я – совершенство красоты на всю Америку, ответил он очень серьезным тоном и тут же расхохотался. – Но во всяком случае у вашего мужа очень хорошая внешность, вежливо прибавил он.

– Да, – ответила Эвелина.

Они в молчании вышли из света прожекторов и пошли к озеру по усыпанным гравием дорожкам, лежавшим между тщательно подстриженными лужайками. У берега квакали лягушки. Тут было совсем темно, видна была лишь дорожка, которая вела дальше, на луга. В домах на противоположном берегу озера светились огОнки. На лежавшем под ними озере раздавались какие-то собственные звуки: плеск весел, подавленный смех, журчанье воды.

– Они плавают в темноте, сказала Эвелина.

Он внезапно заметил, что она дрожит, до тех пор он не обращал на это внимания.

– Вам холодно?

– Нет.

Теперь они были под ивами, на самом берегу. Он протянул руки в темноту и молча обнял ее. Он снова был поражен пылкостью ее ответа. Американки и даже француженки были совсем другими. У него чуть-чуть закружилась голова, когда ее рот наконец открылся под его губами. Он выпустил ее и оглянулся, – он не любил целоваться стоя. Теперь его глаза уже привыкли к окружающей темноте, и он мог разглядеть очертания маленькой купальни он, чувствовал запах свежей краски, дегтя, воды. Он потянул Эвелину в сторону купальни и ощупью нашарил задвижку. Она открылась, ржаво щелкнув. Внутри было душно и совершенно темно. Франк подвел Эвелину к узкой скамье. Он целовал ее как одержимый и сам удивлялся себе, чувствуя биение собственного сердца. Рука Эвелины скользнула под его смокинг и легла на колотившееся сердце. «Совсем, как Лидия», – подумал он в полузабытьи… Лидия, девушка с оливковой кожей и черными вьющимися волосами, горничная в доме его деда в Новом Орлеане, была его первым приключением. Ни в одном из своих многочисленных любовных похождений он не мог найти примитивного очарования первого, полного сознания вины, запретного объятия. Страстная наивность Эвелины напомнила ему сейчас об этом. Он сделал неловкое движение, и рука Эвелины исчезла с его бешено бьющегося сердца.

– Теперь вы должны идти, – сказала Эвелина, находившаяся на расстоянии, где-то в темноте.

– Невозможно – как я могу уйти теперь от вас, – ответил он еле дыша.

Он подождал, но Эвелина молчала и не возвращалась к нему. Теперь он услышал, как ровно капала где-то вода. «Может быть здесь, на стене висят мокрые купальные костюмы», – подумал он вполне разумно. Эвелина шарила по стене, ища задвижку.

– Послушайте! – сказал он задыхаясь, поезжайте со мной в Париж. Хотите? Пожалуйста… вы должны.

– Но это совершенно невозможно.

– Почему? Париж так близко. Вы можете вернуться на аэроплане…

Эвелина открыла дверь. Бледное мерцание весеннего неба наполнило прорез двери. Лицо Эвелины было как бледное пятно в темноте.

– Leb’ wohl – сказала она по-немецки.

Он пригладил волосы и механически смахнул пудру с лацкана. Буря, поднявшаяся в его крови, утихала глубокими, медленными толчками, она отливала у него от сердца. Он поглядел на светящийся циферблат своих ручных часов. Вытащив сигаретку, он закурил ее и, при свете спички, яснее разглядел время.

– О, Господи, – пробормотал он и последовал за Эвелиной.

– Идите вперед, – сказала она, закрывая за ним дверь.

Он погладил ее по голове. Его охватила жалость к ней. У нее был такой трогательный вид в ее беленьком платьице, и она так улыбалась. Он хотел было снова обнять ее, но она высвободилась и подтолкнула его вперед по узкой дорожке. Перед ними был клуб, снова раздавалась танцевальная музыка. Теперь в маленькой зале, которую они пересекли, танцевало лишь несколько пар. Франк кивком головы попрощался с несколькими людьми, с которыми познакомился за это время. Он попытался взглянуть на себя в одно из стенных зеркал, мимо которых они проходили. Он не был совершенно уверен, не растрепаны ли его волосы. Эвелина выглядела спокойно и сонно, ничто не выдавало маленькую сцену, только что разыгравшуюся в купальне. Франк впервые заметил, что у нее есть несколько веснушек. Она была бледнее обычного. Ее рот казался больше и глаза темнее.

– Мистер Данел хочет попрощаться с тобой, – сказала она, остановившись за стулом своего мужа в карточной комнате.

Дросте сразу положил карты и вежливо встал, стараясь подыскать правильное английское выражение, чтобы попрощаться.

– Auf Wиedersehen, – сказал Франк, пустив в ход два из пяти немецких слов, которые он знал, и пожал Дросте руку.

Один из четверых игроков в бридж, казалось, был раздосадован помехой. Это был старый джентльмен с остренькой белой бородкой. Франк посочувствовал ему.

– Кто отвезет Данеля на вокзал? – осведомилась Марианна, стоявшая в углу со стаканом оранжада.

– Я возьму такси и доеду до Шарлоттенбурга.

– Глупости. Я довезу вас, – сказала Марианна.

– Но, между прочим, времени терять нельзя.

– Тогда живей. Пронто, пронто! Бежим! Поедешь с нами, детка?

– Не знаю, – прошептала Эвелина и пристально посмотрела на мужа.

Ее рука лежала на спинке его стула, а он весь погрузился в разглядывание своих карт.

– Ландсгерихтсрат не возражает. Идем, Данел. Мы едем.

Автомобиль Марианны, сердитый, фыркающий маленький зверек, стоял на усыпанной гравием аллее около клуба. Они втиснулись в него, Франк между обеими женщинами. У Марианны были острые, резкие духи. Франк осторожно вдохнул их.

– Детка выглядит совсем усталой, – сказала Марианна глубоким, решительным голосом.

Автомобиль катился уже дребезжа мимо фонарей Грюневальда.

– Вы утомили Эвелину. Ей вреден американский темп.

– Глупости, Марианна, – отозвалась Эвелина из своего угла.

– Может быть она утаила от вас, что с ней нужно обращаться осторожно. Ей трудно далось рождение младенца. С тех пор она все еще не совсем оправилась и у ландсгерихтерата есть основание беспокоиться.

– У вас есть ребенок? – с удивлением спросил Франк.

Эвелина только кивнула в ответ, и Марианна ответила за нее.

– Двое. Двое диких, всеразрушающих буяна, которых я просто обожаю. Она завернула за угол.

– Я обращался с фрау Дросте с величайшей осторожностью, не так ли, – сказал Франк.

Его рука была протянута за спиной Эвелины, чтобы в маленьком автомобильчике было больше места. Его мысли перескочили с детей Эвелины, на ее мужа.

– Каким это удивительным титулом вы величаете господина Дросте, спросил он.

– Ландсгерихтерат, сэр. В этой стране это означает род верховного судьи. Дросте один из самых молодых среди них. Он восходящее светило, и перед ним блестящая карьера.

Франк не нашелся, что ответить на это. Рyкa Эвелины украдкой приблизилась к нему и легла в его руку.

– Какая жалость, что вы должны были уехать так скоро, – сказала Марианна. Что заставляет вас так торопиться в Париж?

– О, обычная вещь дела.

– Что за дела, разрешите спросить? Может быть вы один из тех знаменитых магнатов индустрии, о которых читаешь такие удивительные истории в газетах? – спросила Марианна.

Франк не мог удержаться от смеха.

– Далеко от этого. Я торгую апельсинами. Но я не люблю говорить с дамами о делах.

И он тихонько пожал руку Эвелине.

– Дела единственное, что интересно в мужчинах, – заявила Марианна.

Она сама была архитектором и с головой ушла в свою профессию. Она остановила автомобиль так неожиданно, что Франк чуть не свалился с сиденья. Эвелина выпустила его руку. Она не вымолвила ни одного слова. Он быстро взглянул на часы на маленьком здании вокзала – у него еще было шесть минут. Эвелина выкарабкалась из автомобиля, Франк последовал за ней. Полицейский знаком велел им проезжать и сзади загудело такси. Марианна втащила Эвелину обратно в автомобиль. Если я не отъеду, сию минуту начнется скандал.

– Прощайте, Данел. Веселитесь в Париже и всяческого успеха в делах! – крикнула Марианна. – Мы не можем проводить вас до вагона. В наших вечерних туалетах мы вызвали бы сенсацию. Закрой дверцу, Эвелина.

Дверца все еще была открыта. Франк протянул руку в автомобиль. Шофер такси начал ругаться и в дело вмешался человек, у которого был вид чиновника. Последнее впечатление Франка от Эвелины было, что у нее холодная как лед рука, не ответившая на его пожатие. Маленький автомобильчик кашлянул и отъехал. Франк вытащил билет и быстро вошел в здание вокзала. Он распорядился о том, чтобы его багаж был уложен в купе на конечной станции, а сам сел здесь, на пригородной станции потому, что она была ближе к клубу, и так он мог выиграть лишних полчаса с Эвелиной. Теперь было кончено и это. Внутри вокзал был освещен тем болезненно-желтым светом, который делает все вокзалы всего мира такими унылыми местами. Франку указали лестницу, ведущую на платформу. Лица всех людей, ожидавших поезда, выглядели землисто – бледными. Они уставились на Франка так, как будто человек в смокинге был совершенно невиданным зрелищем для этой станции. Все кругом пахло влажной землей и травой, и Франк решил, что только германская станция может так пахнуть. Железнодорожный откос был покрыт высокой травой, а по обе стороны насыпи был небольшой сад. Франк, охваченный чувством нетерпения и неудовлетворенности, расхаживал взад и вперед. Внезапно он почувствовал, что он устал. Его рот открылся в большом, широком зевке. И тут подошел поезд.

Он нашел свое купе и оглядел его с улыбкой. Отельный портье сделал свое дело, багаж был здесь, постель была приготовлена. «Теперь прежде всего – спать», – подумал он. Он принадлежал к тем счастливым людям, которые крепко спят в поездах. Он вынул из несессера то, что ему нужно было на ночь: каждая вещь пахла лавандой. Очевидно он, как обычно, небрежно завинтил флакон с лавандовой водой, которую употреблял после бритья. В купе был собственный маленький умывальник, который был полон воды, когда Франк окончил умываться. Несмотря на желанную холодную воду, он все-же испытывал то же неудовлетворение и сам не мог объяснить почему. Все вместе взятое заставляло его только радоваться тому, что он покидает Берлин. Здесь он был чужим, в то время как в Париже чувствовал себя дома. Во рту у него держался чудесный свежий вкус его полосканья для зубов, но от этого ему не становилось легче. Он попробовал улучшить свое настроение сигареткой. Нет, это тоже было бесполезно. Сделав усилие, он сумел отодвинуть в сторону штору и выглянуть в окно. Поезд шел через сосновый лес. Далеко позади ясное небо расстилалось над огнями Берлина. Франк лег на узкую кушетку, поиграл электрическими выключателями и подсунул под голову свою маленькую кожаную дорожную думку.

Удобно устроившись он потянулся за портфелем и достал несколько бумаг. Интервью с Фаррером. Он был вполне уверен в Фаррере, французы понимали цифры. Они действовали на основании цифр, а не на основании рекламы. С Гобеном из палаты синдиката фруктовщиков-импортеров будет труднее справиться, Франк закрыл глаза и произвел точный расчет. Если он сможет продавать на два, цента за ящик ниже чем испанцы, он заключит сделку. Вынув из портфеля вечное перо, он начал набрасывать на полях листа бумаги внушительные по своими размерам цифры. Он должен был сообразить как заплатить высокую французскую пошлину и в тоже время продавать ниже своих конкурентов. Он вслух бормотал цифры.

Поезд дернувшись остановился, подождал минуту-другую, опять дернулся и отправился в путь. Франк почувствовал, что слишком хочет спать для того, чтобы разбираться в цифрах. Спрятав бумаги, он погасил свет. Снаружи, в коридоре, два голоса вели на одной ноте бесконечный разговор по-немецки. Ну-с – сонно подумал Франк, таков был Берлин.

Цифры, круги, сетки замелькали перед его закрытыми глазами. «Эвелина» – подумал он и снова его охватило жгучее неудовлетворение. Все его нервы были натянуты настолько, что, казалось, стягивалась даже его кожа. Он затаил дыхание и попытался представить себе лицо Эвелины. Перед его сомкнутыми глазами появлялись всевозможные лица, какие только он встречал во время своего пребывания в Берлине: Марианна, юрист из союза фруктовщиков, портье отеля Адлон, мальчик, подбиравший теннисные мячи в клубе, полицейский, стоявший перед вокзалом. Лица, голоса, цифры, звуки все это соединилось для того, чтобы образовать калейдоскоп большого города. Но среди них не было Эвелины. Она ускользала из его памяти. Как жарко было в купальне. На секунду его мускулы напряглись и снова ослабели. «Надеюсь, что завтра Марион не потащит меня сразу же в один из этих ужасных французских театров, подумал он и немедленно заснул».

2. Вторник. Она

Среди танца Франк взглянул на свои ручные часы.

– Еще двадцать минут, – сказал он.

С минуту Эвелина ничего не видела. Вся комната поплыла у нее перед глазами. «Это как смерть», – тупо подумала она. В течение трех дней она как казни ждала минуты, когда Франк покинет ее. Она еще не осмеливалась подумать о том, каково будет, когда Франк уедет, и все кончится. «Еще двадцать минут, а затем вы уедете, и я никогда больше не увижу вас», – подумала она.

Он наклонился к ней, и когда его дыхание коснулось ее волос, как теплая ласка, она вспомнила о том, что подумала вслух по-немецки.

– Еще двадцать минут, а затем вы уедете, и я никогда больше не увижу вас, – повторила она по-английски.

Оркестр на маленькой сцене подхватил эти слова и повторил их в звуках саксофона, в щемящей сердце фразе: и я никогда больше не увижу вас… никогда больше не увижу вас… Эвелина почувствовала, что у нее кружится голова. У нее всегда кружилась голова от танцев, и врач ее предупреждал, что ей не следует танцевать. Довольно долго пол под ее ногами, казался совсем нереальным. Она крепко прижалась к Франку, ощущая его всем телом, каждым кусочком кожи. На минуту она положила голову ему на плечо. Как близок и знаком стал ей запах лаванды и сигарет, которым было пропитано все, что принадлежало ему. Этим запахом пропитались даже ее губы. «О чем я плачу, если я так счастлива?» – подумала Эвелина. Она быстро заморгала ресницами, чтобы смахнуть с глаз слезы и снова видеть его.

– Дорогая, сказал он с улыбкой. Дорогая!

«Ты не знаешь, что я умру, как только это кончится», – подумала она. Ей было даже немного жаль его. Для него все было так легко, все было удовольствием, это высокое, любимое существо не знало и не понимало трудностей. Оркестр умолк. Никогда больше… никогда больше. Никогда больше не танцевать с тобой. Никогда больше не видеть тебя. Ее горло болело от невыплаканных слез. Франк взял ее под локоть и повел из залы. Она старалась идти прямо, чтобы он не заметил, как у нее кружится голова. Никогда в жизни она не чувствовала себя более защищенной, чем тогда, когда Франк брал ее под локоть и направлял ее путь. Однажды она сказала ему об этом, и он посмеялся над нею. Он сказал, что каждый американский уличный мальчишка учится этому еще в школе.

На террасе было прохладнее, дурнота уменьшилась, и она стала чувствовать себя гораздо увереннее. Франк говорил о Южной Каролине и охоте на диких уток. Это звучало замечательно чужестранно и романтично. Она заново, с восхищенным удивлением, почувствовала, из какого далека явился этот человек для того, чтобы перевернуть всю ее жизнь, наполнить ее счастьем и затем покинуть ее. Несколько человек присоединилось к ним, в то время, как она считала мчавшиеся секунды, приближавшие тот момент, когда Франк должен был быть отторгнут от нее. Разговор был мешаниной иностранных имен, мест и кораблей. В этом разговоре заключался весь широкий мир, и Франк небрежно, по-домашнему относился к нему. Она стояла рядом с ним и считала секунды.

– Пойдем на нашу теннисную площадку, – сказал он.

– Когда идет ваш поезд? – спросила она и прибавила: Надеюсь, ваша поездка будет удачна.

Ведь не могла же она сказать: «Я люблю вас». К несчастью она жила в эпоху, когда не принято было прямо говорить подобные вещи. Теннисная площадка была пуста и ярко освещена. Они стояли на ней, как на сцене, на виду у всех людей там, на террасе. Ее охватило жгучее желание остаться наедине с Франком, где-нибудь в темноте и тишине. Казалось, что он почувствовал ее желание, так как повел ее на берег озера. Там было совсем темно, и запоздалые купальщики плавали где-то в воде. Эвелина знала, что Франк поцелует ее и ждала этого в нетерпении и страхе. Он дважды уже поцеловал ее, один раз в такси, другой раз в загородном доме Марианны, и оба раза это оказало на нее потрясающее действие. Эти поцелуи вызывали болезненное превращение от них становишься диким, беззащитным и изменившимся существом, почти как во время родов. Эвелина не много знала о том, что называлось любовью. Она никогда не верила в то, что существует та любовь, о которой так много говорят. Она читала в газетах о преступлениях, совершенных из-за любви, она знала, что ее муж приговаривает к наказанию людей, которые из-за любви пошли на убийство. Книги, пьесы, оперы, все они были построены на любовных делах. Эвелина с легкой, полупрезрительной, полу удивлённой улыбкой решила, что любовь чистейшее воображение. Она была уверена в том, что любила своего мужа и что муж любил ее. Но между ними не было ничего похожего на те вольные, преувеличенные и страстные переживания, о которых приходилось читать или слышать всегда, когда говорилось о любви. Иногда, когда Эвелина глядела на своих подруг, на их слезы, сцены расставания, ей казалось, что все играют в игру, правила которой совершенно неизвестны ей. Это была неразумная игра, которую ни в коем случае не следовало принимать серьезно и в которой ставки имели только цену фишек. Так было до тех пор, пока не появился Франк Данел, и тогда все то, что до сих пор казалось фантастическим, стало действительным, заблистало, засияло и расцвело в новом значении.

Сразу же, без колебаний, Эвелина отдалась этому чувству с пылкостью, в которой сквозило что-то отчаянное.

– Надолго вы в Берлин?

– На шесть дней. Может быть на неделю.

Значит неделя. Новорожденная любовь, явившаяся на свет вместе с собственным смертным приговором. Неделя любви в Южном море может быть вечностью, но неделя любви в Берлине, со знакомыми, теннисом, коктейлями, бриджем, болтовней в клубе – такие дни мчались, превращаясь в пустоту, в ненасытное желание быть вдвоем, наедине, чтобы все сказать и все почувствовать, причиняли боль, которая росла и становилась невыносимой. Поцелуй в такси, слово, оброненное по телефону, танец – вот все, что облегчало жизнь Эвелины. Величайшее облегчение было исключено. Если бы только раз она могла заснуть на плече Франка, вместо того, чтобы засыпать на плече у Курта, если бы только раз…

Когда Франк втянул ее в купальню, она на минуту очнулась от того головокружения, в котором прошел последний вечер. Что-то заставило ее насторожиться. Она вспомнила о тех девушках- служанках, которых она заставала в то время, когда они обнимались со своими милыми в подворотнях и на лестницах. Она ощутила запах мокрых купальных костюмов, сырых половиков и нагретого солнцем дерева. Скамейка, к которой он притянул ее, была мокра, и вода просочилась сквозь тонкое платье Эвелины. Она была поражена, когда поняла, чего хотел Франк. Это было так отвратительно, безвкусно, лишено всякого достоинства.

– Нет, не так… не так… умоляюще шептала она по-немецки.

Она собралась с духом и резко вывернулась у него из рук. Нет, это было не то, о чем она тосковала, она хотела не этого и не так. Светящийся циферблат его часов висел в темноте, как круглое лицо маленького привидения.

– Теперь вы должны идти, – сказала она и встав ощупью нашла дверь. Кваканье лягушек снаружи, на озере, помогло ей ориентироваться. За собою в темноте купальни она слышала тяжелое дыхание мужчины.

– Послушайте, едем со мною в Париж… неожиданно сказал он.

Эти слова, сказанные шепотом так, в темноте, были совершенным безумием. Они принадлежали к тем безрассудным, чудесным, сумасшедшим вещам, из которых состояла любовь. Эвелина не могла удержаться от улыбки. Она нашарила задвижку, ржавый, упрямый кусочек металла, – и отодвинула ее. Припадок головокружения охватил ее, как только она вышла на свежий воздух, – она снова почувствовала звон в ушах и парализующее чувство беспомощности, предвестники обмороков, от которых она страдала со времени рождения своего второго ребенка. Она усиленно боролась, чтобы сохранить ясность головы и прислонилась к дверному косяку, подняв лицо к небу, как бы прося о помощи. Небо над нею было покрыто странной, блестящей пленкой туч, за которой светила луна. «Теперь все прошло», – подумала Эвелина. Это мгновение пронизало ее с необыкновенною ясностью, с острой болью. Боль была так сильна, что она почти гордилась величиной этого страдания, проникшего в ее защищенную жизнь.

Еще раз она испытала то же странное чувство, которое напомнило ей о родах – ощущение чего-то, что превышало ее силы и было больше того, что можно было вынести.

– Leb’ wohl – сказала она.

Теперь Франк вышел из купальни, она пропустила его вперед. Он пригладил волосы и улыбнулся – красивый, безукоризненный светский человек. Эвелина не хотела, чтобы он видел ее лицо, она не могла совладеть с глазами и уголками рта.

– Идите вперед, – сказала она.

Он все еще был здесь, рядом с нею, его плечи были как раз на уровне ее глаз. Гравий слегка похрустывал под его ногами. Он остановился, чтобы закурить сигаретку. Еще одной радостью было при свете спички увидеть его лицо, любимое лицо. Дымок сигаретки – ни одна сигаретка в Берлине не пахла так. В этом запахе было все: чужестранная нотка, романтика человека, который явился издалека затем, чтобы опять исчезнуть. Эвелине казалось, что когда она, застыв и держась очень прямо, шла через бальную залу, каждая пара не могла не видеть, что она переживала. Когда она дошла до комнаты, в которой происходила карточная игра, все еще следуя за очень корректным и очень выдержанным Франком, вежливо открывшим для нее дверь и пропустившим ее вперед, она была на границе обморока.

Первое, что она увидела, были глаза Марианны, устремленные на нее с выражением иронического вопроса. Марианна, в пламенно красном платье, стояла в углу и пила оранжад. Марианна, питала страсть к ярким цветам. В каком-нибудь уголке тех холодных, современных домов из цемента и алюминия, которые она строила для берлинских снобов, всегда прорывалась оргия ярких красок. Эвелина все еще смотрела на платье Марианны, когда вдруг все почернело у нее в глазах. В ее ушах раздалось пенье и жужжанье. «Я упаду в обморок», – в ужасе подумала она. Она сделала несколько шагов по направлению к мужу и протянула руку, чтобы найти какую-нибудь опору. Нет, она не схватилась за Франка, она схватилась за плечо Курта и крепко сжала его. Как только она очутилась рядом с ним, почувствовала знакомую, охранявшую ее близость, темнота, висевшая перед ее глазами, отодвинулась, начала становиться все прозрачнее, пока наконец она снова не увидела комнату.

У Курта были хорошие карты, и он по-видимому с трудом отвел глаза от трефовой дамы, которую как сквозь туман видела Эвелина. Но, почувствовав на своем плече руку Эвелины, он повернулся и вопросительно взглянул на нее.

– Мистер Данел хочет попрощаться, – услышала свои собственные слова Эвелина.

Для нее самой ее голос прозвучал нереально и отдаленно. Последовали рукопожатия, поклоны, обмен многочисленными немецкими и английскими словами. Кто-то прощался – иностранец, американец. Как могло случиться, что этот иностранец так невероятно приблизился к ней, стал ближе чем что-либо, ближе чем кто-либо во всей ее жизни. Неужто возможно, что он уезжает и уносит с собою все, в чем есть хоть какой нибудь свет и значение, все!..

Эвелина вдруг сообразила, что Марианна о чем-то спрашивает ее. Сперва она не поняла, в чем дело. Затем значение вопроса просочилось в ее сознание, радостно поразив ее.

– Не знаю, – беспомощно ответила она и посмотрела на мужа.

Нет, было очевидно, что Дросте не имел ничего против того, чтобы она отправилась с ними на станцию. Она со слабой улыбкой приняла эти драгоценные лишние минуты, нежданно принесенные ей в дар. Марианна уже поспешно вела их через сад, расстилавшийся перед передним фасадом клуба, к своему автомобилю. Maрианна говорила, говорила очень много и очень оживленно. По-видимому, ей и Франку не удастся сказать друг другу ни слова. Да, впрочем, говорить было не о чем. Слова всегда фальшивы. Их употребляют только для того, чтобы скрыть действительность. Марианна бестактно продолжала болтать, но Эвелина слишком хорошо знала, что Марианну никогда нельзя было упрекнуть в отсутствии такта. Возможно, что она делала это нарочно. Она пела о слабом здоровье Эвелины, о ее детях и о том, что ей пришлось вынести из-за Берхена, а теперь автомобиль ехал уже по мосту Галензее. Под ними лежали разветвляющиеся железнодорожные пути, дальше подмигивала радиобашня, проколотая гирляндой огней.

Мысли Эвелины на несколько секунд перенеслись с Франка на ее детей. Берхен – малыш слишком громкий, слишком сильный, слишком буйный. Берхен в своей детской колясочке. Берхен, погруженный в созерцание всех собственных розовых пальчиков на ногах. Берхен, моргающий от волнения при виде своего рожка… Марианна страшно резко срезала углы, Эвелину каждый раз бросало на Франка. Истекала последняя отсрочка. Еще минута, и мы будем на месте, заверила Марианна. Франк беспокойно взглянул на ручные часы. Эвелина внезапно поняла, что эти ручные часы заняли ужасающе важное место в ее жизни, они стали совершенно незабываемыми.

Это были необыкновенные часы, стальные, плоские, очень хорошей работы. Франк носил их, надевая циферблатом на внутреннюю сторону кисти, так не делал никто в Берлине. Эвелина видела маленькие цифры, подобно привидениям повисшие в воздухе темной купальни, когда Франк протянул к ней руки. Она нащупала руку Франка и сунула в нее свою. Уже вокзал. Как скоро все кончилось. Было странно, что окончательное и решительное прощание утонуло в суматохе банальностей.

Носильщики, полицейские, пассажиры, шоферы, все в бледно-желтом свете двух ламп перед маленьким вокзалом. Молодая зелень деревьев бросала тень на лицо Франка – так она видела его в последний раз. Когда она повернула голову, чтобы взглянуть в заднее окошко автомобиля, он стоял у вокзала, приподняв руку в прощальном жесте, с нерешительной улыбкой, и его лицо было в тени. Он все еще стоял там, когда Марианна круто повернула автомобиль и поехала обратно.

– Славный молодой человек, – заметила Марианна помолчав.

– Да.

– Типичный американец.

– Не знаю. Мне он показался не таким… таким обыкновенным.

– О, да. Наши мужчины гораздо умнее, но у них не так много живости, если ты говоришь о ней. Там, в Америке, они все такие, как Данел. Продукты массового производства в красивых упаковках. Марианна раз побывала в Америке, где строила богатому американскому немцу точную копию дома его германских предков в Леррахе.

«Что ты знаешь об этом?» – подумала Эвелина в гордом одиночестве.

У нее было такое ощущение, точно она делила с Франком великую, неизмеримую тайну, как будто она знала его так, как ни один человек в мире не знал его…

– Да? Что ты сказала? – переспросила она не уловив последнего вопроса Марианны.

– Мне кажется, что Курт немного нервничает, чуть-чуть нетерпеливо повторила Maрианна.

– Да?… может быть… – неуверенно и виновато ответила Эвелина.

Прошли уже целые дни с тех пор, как она потеряла из виду тот мир, к которому принадлежал Курт. – Может быть дело идет не так, как он хотел бы, прибавила она.

– Но ведь, эта Рупп во всем созналась. Все дело развивается так исчерпывающе, как только можно желать, и в нем чувствуется такой острый запах нищеты. Я целый час просидела вчера в суде, – продолжала Марианна, и Эвелина с удивлением взглянула на нее.

Марианна была помешана на психологии. Она любила залы судов и была привязана к Курту. Они могли сидеть часами, обсуждая запутанные психологические проблемы. Эвелина говорила иногда что Курт принес ей в приданое Марианну. Но после их брака Марианна несколько отставила судью и направила все свои способности к горячей дружбе всецело на Эвелину. Чувствительность и нежность трогали мужественную силу Марианны. Теперь они ехали по Курфюрстендамму, был театральный разъезд, и под деревьями стояли бесконечные автомобили. Обе руки Марианны лежали на руле.

– Закури для меня сигаретку. Она там, в боковом кармане, – мотнула она подбородком, указывая на боковой карман автомобиля.

При слове «сигаретка» что-то в Эвелине начало щемить и биться, будто она спала все время с отъезда Франка и теперь, при пробуждении, началась ее агония.

«Франк уехал, я никогда больше не увижу его», – подумала она. Пошарив в боковом кармане, она нашла пачку сигарет, американских сигарет Франка, которые он позабыл там. Минуту она неподвижно просидела с незакуренной сигареткой во рту, как будто прислушиваясь к чему-то. Мост Галензее. Там, внизу, были те же железнодорожные пути и в отдалении также подмигивала радиобашня, но Франка больше не было.

Они ехали обратно той же дорогой, и все было точно такое же, как прежде, но Франка не было. Эвелина взяла зажигалку и вдохнула дымок сигаретки, – он был как преступная запретная ласка. Марианна, ожидавшая с нетерпением страстной курильщицы, чтобы ей сунули в губы закуренную сигаретку, – это было их старой привычкой – внезапно, уголком глаза, увидела, что сигаретка упала на пол, зажигалка исчезла на своем месте, втянутая туда резинкой, к которой она была прикреплена, а Эвелина тяжело прислонилась к руке Марианны.

«Это докончило дело», – подумала Марианна. Уже несколько месяцев, со времени рождения Берхена, Эвелина была подвержена обморокам. Она лишалась чувств без всяких явных причин и лишь через долгое время и с большим трудом, ее удавалось привести в себя. В этих припадках было что-то таинственное и немного жуткое. Иногда она лежала в обмороке часами и, придя в себя, не имела представления, сколько времени витала в отсутствии, в неизвестных мирах. Доктор называл это различно: слабостью, переутомлением, последствием трудных родов. Он советовал ей отдыхать и избегать волнений и забот. Но именно такой и была всегда жизнь Эвелины неутомительной, защищенной, лишенной треволнений. Судья спросил доктора, есть ли причина беспокоиться или предполагать опасность. И доктор ответил: «нет», тоном, который был каким угодно, кроме разуверяющего.

Марианна нажала ногой на тормоз, и автомобиль с визгом остановился. Тело Эвелины ниже опустилось на сидении, но толчок не заставил ее очнуться. Марианна подобрала сигаретку и зажгла свет, в то же время другой рукой обняв Эвелину и усаживая ее более удобно. Она потихоньку выругалась, так как ненавидела эти ненормальные психические явления с их покорностью тому, что в ее глазах являлось чистейшей истерией. Она встряхнула Эвелину и погладила ее по лбу, но безрезультатно.

– Что за каша! Это может продлиться долгое время, – с беспокойством пробормотала она. В том же боковом кармане она нашла флакон одеколона и поднесла его к самому носу Эвелины. Никакого толка. Усиленно затягиваясь сигареткой, Марианна снова двинула вперед автомобиль, в то же время, правой рукой удерживая Эвелину на месте. «Я не могу доставить ее Курту в таком виде», – в отчаянии подумала она и снова остановила автомобиль, чтобы обдумать положение. Эвелина лишилась чувств уже десять минут тому назад. «Можно подумать, что она в восторге от того, что в таком состоянии». Губы Эвелины были совершенно бескровны, но они улыбались так, как никогда не улыбались, когда Эвелина была в сознании. Марианна потянулась через нее, чтобы достать еще сигаретку. Внезапно она в нетерпении решилась и поднесла тлевшую сигаретку к руке Эвелины. Эвелина пришла в себя. У нее был виноватый вид.

– Вот до чего доводят танцы, – укоризненно сказала Марианна.

Эвелина не пыталась оправдаться. Она с радостью подчинилась надвинувшейся на нее черной жужжащей туче. Это было похоже на короткую и очень приятную смерть. Было гораздо приятнее погружаться в небытие, чем выходить из него. Сознание того, что Франк уехал, причиняло ей муку, вынести которую было свыше ее сил. Обморок был спасением, возможностью бежать от этой агонии.

– Давно пора было окончиться турниру и вытряхнуться этим американцам, – ворчала Марианна. – Это слишком неподходящая жизнь для тебя. Ты должна быть в кровати в семь часов вечера, как Берхен.

Эвелина потерла обожженую руку. Она чувствовала себя очень несчастной. Они были уже у клуба.

– Пожалуйста, не говори ничего Курту, – быстро сказала она.

– Конечно, нет, – ответила Mapианна.

– Пожалуйста, – сказала Эвелина, когда они уже шли по усыпанной гравием дорожке, пройдем на минуту к озеру.

Марианна поставила на место автомобиль.

– Возьми мое манто, – сказала она и закутала Эвелину в теплый, пламенно-красный шелк.

Они обогнули здание клуба и немного посидели в молчании на скамье около купальни. Лягушки квакали, останавливались и снова начинали квакать. Было совсем темно, светилось только небо. Это было тоже самое небо, что прежде.

– Теперь мы можем идти, – наконец сказала Эвелина.

Оркестр уже ушел, но добродушный член клуба играл на рояле старый фокстрот для нескольких пар, все еще вертевшихся, как будто они заснули в танце и не могли остановиться. Этих пар было три: молодожены, только что вернувшиеся из свадебного путешествия, лучший теннисист и лучшая теннисистка клуба, недавно открывшие, что влюблены в первый раз, и теперь совершенно погрузившиеся в свои переживания, и красивая, хотя уже стареющая актриса с развязным молодым человеком – ее любовником. Эвелина внезапно поняла, – о, как хорошо она поняла! желание никогда не останавливаться, танцевать дальше и дальше, дышать и быть вместе…

В карточной комнате все еще шла игра, нo Курт Дросте не играл. Он сидел перед камином, погруженный в разговор с прославленным хирургом, профессором Зенфтенбергом. Судья не видел, как вошла его жена. Только тогда, когда она подошла к его креслу и привычным жестом положила руку ему на плечо, он поднял голову и посмотрел на нее.

– Это вопрос, профессор. Это и есть настоящий вопрос, – сказал он, все еще погруженный в беседу.

– Эвелина устала, ты должен отвезти ее домой, – заявила Марианна, стоя настороже рядом с Эвелиной.

Дросте быстро повернулся и взяв Эвелину за руку перевел ее руку через свою голову к себе на другое плечо.

– Тебе нездоровится, мышка? – беспокойно спросил он.

– Нет, мне совсем хорошо, – вымолвили бледные губы Эвелины.

– Ты выглядишь утомленной, – заметил Дросте. Ты не должна была танцевать.

– Закутай ее как следует и отвези домой, – приказала ему Марианна.

– Я хотела бы остаться еще немного, – сказала Эвелина.

Ей доставляло какую-то болезненную радость пребывание в комнате, в которой она была вместе с Франком. Его слова все еще висели в воздухе, его фигура стояла в дверях, его лицо отражалось в зеркале.

Дросте уже прощался с Зенфтенбергом и Маpиaнной.

– В конце недели я явлюсь и заберу Эвелину и Берхена с собой за город, – пообещала Maрианна.

Эвелина стояла рядом, потирая небольшой ожог на руке. Она не была уверена, не упадет ли она снова в обморок тут-же, среди комнаты. В груди у нее было такое странное ощущение, будто от нее отлила вся кровь. Эвелина привыкла, чтобы ею распоряжались. Через несколько минут она уже сидела в такси на пути в Вильмерсдорф, где они жили. Дросте протянул руку за ее спиной, как он часто делал, и она с благодарностью прислонилась головой к его плечу. Плечо Курта было желанным местом отдыха.

– Ну, мышка… рассеянно сказал он и сразу же засвистел хор паломников из «Тангейзеpa» признак того, что он погрузился в юридические размышления. «Горячая ванна», – с вожделением думала Эвелина, в то время как их машина дребезжа ехала по Курфюрстендамму. Она любила ванну, ее тепло, приносимое ею облегчение, отдых, забвение. К несчастью, в ванной комнате вечно были затруднения с горячей водой одно из многочисленных ежедневных неудобств не слишком дорогой квартиры, предназначенной для людей среднего достатка. Вернувшись, Эвелина сразу же направилась в ванную комнату и повернула кран. Вода была горяча, и Эвелина вздохнула с облегчением. У нее было неясное чувство, что от ванны все станет лучше. Курт рылся в комнатном леднике. По всей вероятности- он искал фрукты. Эвелина, все еще не снимая вечернего платья, нагнулась над ванной и подставила руки под горячую воду. Когда в ванне было уже достаточно воды, и комната наполнилась теплым паром, Эвелина прошла в спальню и разделась. Курт все еще возился в кухне.

– Разве в доме нет фруктов? – окликнул он ее через коридор. – В леднике ничего нет.

Эвелина прошла в столовую и поискала на буфете.

– Вот тебе, Курт, – сказала она, внося в спальню стеклянное блюдо.

Курт, с задумчивым видом, снимал смокинг.

– О, бананы, – разочарованно произнес он.

Эвелина предложила ему сделать лимонад. Он поглядел на нее так, как будто уже забыл, чего хотел.

– Да… нет, спасибо. Не беспокойся.

Эвелина хотела остаться одной. Она хотела подумать о Франке. Это было важно, необходимо. Она оставила Курта размышлять над бананами и вошла в ванную. С чувством благодарности она опустилась в горячую воду. Маленькие серебряные пузырьки прилипали тут и там к ее телу, поднимаясь на поверхность и исчезая. Эвелина с чувством изумления глядела на свое тело. Оно было таким новым для нее. Она чувствовала тяжесть в коленях, дрожь в руках… Эвелина не знала, как она уживется с этим новым и неудовлетворенным телом. Она ушла в свое одиночество, как будто оно было безопасным убежищем, и стала думать о Франке. Он сказал: «Я напишу вам». Возможно, что он даже не знает ее адреса. Она нахмурилась, когда в ванную вошел Курт. Он был в своей голубой пижаме и вел себя так, как будто в ванной никого не было, по крайней мере таково было впечатление Эвелины. Он взял из подставки зубную щетку и необычайно серьезно начал чистить зубы. Раньше Эвелине никогда не приходило в голову, что во всей квартире не было ни одного уголка, где бы она могла остаться одна, а как раз теперь она чувствовала такое настоятельное стремление остаться одной, наедине сама с собой и со своими мыслями. Механически она взяла губку и прикрыла ею грудь. Но Курт и не поглядел в ее сторону. Он так орудовал своей щеткой, как будто от этого зависела его жизнь. Она сама выбрала его пижаму и подарила ее ему на Рождество, но теперь своим покроем, полосами и тем, как она свисала с согнутых плеч Курта, пижама напомнила одежду каторжника.

– Ну, мышка? – спросил Курт, закончив церемонию чистки зубов.

Он подошел к самому краю ванны и улыбаясь глядел сверху вниз на Эвелину. – Эти вечера в клубе ужасно скучны, заметил он, погладив кончиком пальца мокрую руку Эвелины, лежавшую на краю ванны. – Зенфтенберг отчаянно играет в бридж.

– Ты выкупаешься? – спросила. Эвелина.

Она не хотела, чтобы он трогал ее руку. В первый раз ей было неприятно прикосновение Курта, но из вежливости она оставила руку там, где она была, как неодушевленный предмет.

– Нет, только холодный душ, – ответил он.

Эвелина испытывала ужас перед холодной водой. Любовь Курта к холодной воде наполняла ее удивлением. Со вздохом она собралась с духом, чтобы выйти из ванны. Курт протянул ей огромное мохнатое полотенце. Он глядел, как она вытиралась, но, казалось, не видел ее.

– Знаешь ты эту Рупп? – внезапно спросил он.

Эвелина как раз надевала через голову новую рубашку.

– Да… а что? – удивилась она.

– Какое она произвела на тебя впечатление? – чуть-чуть строго спросил Курт.

Без сомнения именно этим тоном он допрашивал ненадежны свидетелей, заставляя их сконцентрироваться на правде. Эвелина наморщила лоб и постаралась припомнить фрау Рупп. В течение нескольких месяцев она имела обыкновение нанимать фрау Рупп на дни стирки или весенней уборки. Она вспомнила блудное веснушчатое лицо. «Волосы были рыжими», – подумала она не вполне уверенно.

– У нее были опухшие колени, как у всех поденщиц, – заявила она, обрадовавшись тому, что по крайней мере один определенный факт застрял у нее в памяти, и прибавила: – От того, что ей так много приходилось мыть полы.

Курт выпустил воду из ванны.

– Крала она? – спросил он.

– Ну, ты же знаешь, каковы все поденщицы, неопределенно ответила Эвелина.

В действительности из черной клеенчатой сумки фрау Рупп вынимались самые разнообразные вещи, которым там было совсем не место. Эвелина с дрожью вспомнила скандал, который разыгрался, когда кухарка нашла в сумке фрау Рупп целую коллекцию: мыло, сахар, старый будильник, две пары чулок – и назвала фразу Рупп лгуньей и воровкой. После этого фрау Рупп больше не приходила. А теперь ее обвиняют в убийстве своей свекрови, и она сама созналась. «Было странно», – нахмурившись подумала Эвелина, что у каждого, даже у фрау Рупп, есть своя тайна. Эвелине казалось, что после прошедшей недели она стала гораздо лучше понимать людей. Она внезапно поняла, почему фрау Рупп крала и может быть даже совершила убийство. Это внезапное озарение было так живо, что она уже в коридоре, повернулась и снова вошла обратно в ванную, чтобы сказать об этом мужу. Курт только что разделся и стоял под душем. Эвелина терпеливо стояла, глядя на его стройное мокрое тело, и выжидала, пока не прекратится шум брызжущей воды.

– У нее был очень красивый муж, и она до сумасшествия его любила, – заявила она.

– Кто? – спросил Курт.

– Фрау Рупп.

– У нее все еще есть муж, – ответил судья и начал вытираться.

Эвелина вышла из ванной и механически направилась через коридор к детям. Она делала это каждый вечер, прежде чем лечь спать.

Она не зажгла лампы, опасаясь разбудить их, но через стеклянную дверь, выходившую в переднюю, проникало достаточно света. В комнате чувствовался запах детского мыла и ромашки – приятный, нежный и ароматичный запах. Трехлетняя Клерхен лежала как всегда, головой в ногах своей кроватки, среди сбитых простынь и одеяла. Жалкая безрукая кукла спала, открыв свои стеклянные глаза, на покинутой подушке. Клерхен была деятельной маленькой особой. Она выглядела разгоряченной, как будто сон также был для нее серьезным трудом. Эвелина подняла ребенка и переложила головой на подушку, как следует. Ее каждый вечер удивлял вес Клерхен.

Берхен, – созвучие имен Клерхен и Берхен, дававшее повод к многочисленным домашним стихам и песенкам, всегда приводило Клерхен в восторг, Берхен издавал во сне удивительные звуки. Он пыхтел и свистел как маленький паровозик, симметрично прижав сжатые в кулачки ручонки к обеим щекам. Он все еще был в том периоде младенчества, когда обе руки одновременно делают одно и тоже. Его щечки были так румяны, что даже при слабом, проникавшем в дверь свете Эвелина видела, как они блестели. Ее маленький сын все еще был для нее так нов и очарователен, что она не могла находиться вблизи него, чтобы не почувствовать пронизывавшего все ее существо страстного, физического ощущения счастья. Она наклонилась и прикоснулась губами к его теплой влажной щечке, пахнувшей молоком и абрикосами. На минуту она забыла о том, как она несчастна, какой пустой и безнадежной кажется предстоящая жизнь со времени отъезда Франка. Она подсунула руку под маленькую головку, почувствовав, как бьется пульс ребенка, Берхен сморщил рожицу и стал похож на ворчливого старикашку. Эвелина отошла от кроватки и на цыпочках вышла из комнаты, опасаясь, как бы он не за плакал.

Было уже за полночь. За окном мелькали зарницы. Окна спальни были открыты, и кисейные занавески слегка надувались. Курт еще не лег в постель. Эвелина окликнула его, и он отозвался из кабинета.

– Сейчас иду.

Эвелина знала, что это «сейчас» было весьма растяжимо и вышла посмотреть, что он делает. Судья стоял перед одним из книжных шкафов, держа в одной руке банан, в другой толстую книгу.

– Я ложусь спать, – заявила она.

Судья поднял глаза и посмотрел на нее так, как будто не был вполне уверен, кто она.

– Хорошо, я сейчас же приду, – сказал он и продолжил читать.

Эвелина легла, благодаря судьбу, что она одна. Она чувствовала себя полумертвой от усталости, будто после тяжелой операции или после тех серьезных осложнений, которые возникли после рождения Берхена. Даже ее внутренняя боль притупилась. «Спать», – с тоской подумала, она. Только спать. Она оставила свет для Курта и закрыла глаза. Несмотря на то, что она так хотела спать, перед ней сразу же, незванное, встало лицо Франка. Прекрасное лицо, любимое, единственное и потерянное. Темные, блестящие, гладко причесанные волосы, прилегающие к голове и обрисовывающие ее очертания, красивый, прекрасной формы доб, на котором иногда вздувалась жилка – признак нетерпения, волнения, самообладания. При темных волосах светлые глаза и большой, твердый рот. У него была кожа золотистого оттенка, которого до сих пор Эвелина не встречала ни на одном лице…

– Такой цвет лица можно приобрести в Калифорнии. На побережье у меня есть апельсиновые плантации…

– Этот шрам? Когда во время великой войны я служил в авиации, я свалился однажды с машиной…

– Да, я забавная смесь: мои дед и бабка французы, моя мать из Нового Орлеана. Отец ирландец, но его мать происходила из одной из самых старых испанских семей в Калифорнии… Да, у меня скверные манеры. Это оттого, что я прожил целый год на Кубе. Те хорошие манеры, которым я научился в Китае, совсем позабылись на Кубе…

Эвелина лежала с закрытыми глазами, вспоминая эти обрывки разговоров. Внезапно у нее перехватило дыхание. Ландсгерихтсрат Дросте, Дюссельдорферштрассе 47, квартира из четырех комнат, хорошая, порядочная немецкая семья среднего достатка – как могло случиться такое чудо, что сюда пришел Франк Данел, принеся с собой романтику приключений, просторы, неизвестный широкий мир. Как мог он придти издалека, для того, чтобы вернуться обратно в эту даль.

– Уплатила ты по газовому счету? – спросил судья входя.

Эвелина вздрогнула, как будто он мог прочесть ее мысли.

– Нет, – виновато прошептала она и прибавила – как я могла.

Курт вложил свои брюки в зажим и повесил их на окно. Потом аккуратно поставил ночные туфли – задник к заднику около кровати. Он был не педантичен, а только методичен. Пружины матраса легонько зазвенели, когда он лег в кровать. – Потушить свет? – спросил он.

– Пожалуйста, – с облегчением ответила она.

Желанная темнота ласково покрыла ее сомкнутые веки.

– Послушай, мышка, – начал Курт с другой кровати. – Если я напишу чек и оставлю тебе, ты не забудешь сразу же с утра послать его газовой компании? Эвелина задумалась. Ей казалось, что этим она возьмет на себя сложную и тяжелую ответственность.

– Не думаю, – наконец ответила она.

– Если мы будем медлить дальше, у нас закроют газ, – предупредила соседняя кровать.

Эвелина упрямо молчала. Будет газ или нет ей было все равно.

– Ну ничего, мышонок, – сказал наконец Курт. Его слова прозвучали до смешного трогательно. Он протянул к ней руку и подсунул ее под плечо Эвелине в дружеском объятии. – Устала? – спросил он.

– Очень, – ответила она.

– Ну что ж… спокойной ночи, – сказал Курт.

Эвелина устроилась у него на руке. Это было их постоянной привычкой.

– Спокойной ночи, – сказала она.

Она долго еще не спала. Столько нужно было вспомнить, о стольком поразмыслить. Никогда еще во всей ее жизни у нее не было стольких тем для размышлений и воспоминаний.

– Дети, – думала она. – Но Клерхен и Берхен совсем другое. Они милы, они очаровательны, но это не помогает. Неправда, что дети что-нибудь значат, когда женщина любит. Они не имеют никакого, совершенно никакого отношения к этому. Странно, но у меня даже нет угрызения совести. Я люблю Курта, люблю детей. Я не могу упрекать себя за то, что случилось.

Она открыла глаза и еще раз подумала, это. Снаружи снова мелькнула зарница, на кратчайший миг осветившая комнату. Где-то, по одной из соседних улиц, со звоном промчался пожарный автомобиль.

– Случилось? – подумала Эвелина. – Но ведь ничего не случилось, ровно ничего не случилось… И тут наконец к ее глазам подступили слезы. Неожиданным потоком они хлынули по ее щекам на подушку.

– Ты не спишь еще, мышка? – раздался вoпрос с соседней кровати.

Эвелина затаила дыхание и не ответила.

– Я даже не могу свободно поплакать, – подумала она в отчаянии. Она услышала вздох мужа, a потом в комнате воцарилась тишина.

3. Вторник. Муж

Американец, танцевавший с Эвелиной, взглянул на свои ручные часы. Судья Дросте остановился на пороге, чтобы посмотреть на Эвелину. Он с трудом нашел ее взглядом среди других танцующих пар. По привычке он искал глазами черное платье, но в этот вечер на ней было белое, прозрачное, складками ниспадавшее с ее стройной фигуры. Дросте не обратил внимания на ее платье, когда они приехали в клуб. Эвелина, прошедшая в танце с американцем мимо Дросте, выглядела сонной и усталой. Он немного пожалел ее – он знал, как она не любила бывать на людях.

– Я еще должен поручаться с тобой, – сказал он Марианне, встретив ее в карточной комнате. На ней было огненно красное платье, а ее руки загорели до тёмно-коричневого цвета во время игры в теннис.

– Что я натворила на этот раз, дорогой?

– Просто смешно, что ты всегда вытягиваешь нас сюда, в клуб. Это слишком утомительно для Эвелины.

– Но ведь после тех трудов, которые я приложила, чтобы заставить тебя записаться и внести такой крупный членский взнос, смешно было бы не пользоваться клубом, – ответила Марианна.

На деле она думала не совсем то, что говорила. В действительности членский взнос был слишком велик для жалованья, которое получал Дросте. Марианна, напротив, получила первый приз за проект нового города – сада, осуществление которого также было поручено ей. В данное время она жила на широкую ногу и добродушно заставляла своих друзей разделять с нею ее образ жизни.

– Немножко тенниса, плаванья и танцев не могут повредить Эвелин. Если уж говорить об этом, то для ее нервов вовсе не полезно сидеть все время дома и слушать рев Берхена, – сказала она, взяв Дросте за рукав и уводя его с собою. Подобрать тебе компанию для бриджа?

– Спасибо. Но только не иностранцев. Я не могу играть по таким высоким ставкам, недовольно ответил Дросте.

На самом деле он очень любил эти вечера в клубе. Они были приятным отдыхом после утомительных дней в суде. Но за время недели теннисного турнира клуб принял совсем другой вид. В нем замелькали члены английской и американской колоний Берлина, появились испанский посланник и турецкий консул. Говорили больше по-английски, чем по-немецки, и среди зрителей турнира были видны дамы в удивительно британского вида шляпах.

Дросте беспокоили все эти иностранцы. Они были слишком шумны, чуть бесцеремонны и так громогласно проявляли свою жизнерадостность, что заставляли других становиться пессимистами из простого противоречия. Не могло быть и речи о шахматах, когда в соседней комнате завывал и бухал джаз. Разумные люди, с которыми в другом случае вы могли бы вести длинные и интересные разговоры, выставляли себя на общее посмешище, танцуя в бальной зале фокстроты. А Эвелина, слишком мягкая по характеру, чтобы сказать «нет“, из простой вежливости танцевала с этим шутливым, полуцивилизованным американским невежей, несмотря на то, что она терпеть не могла танцев, которые к тому же были вредны для ее здоровья. Дросте был в скверном, раздражительном настроении. Он нервно затянулся сигареткой.

– Ну, милый мой, что с тобой? – спросила Марианна, знавшая его лучше, чем знал себя он сам.

– Ты была сегодня на суде? – прямо спросил он.

– Нет, у меня не было времени. А что?

– Ничего. Я только хотел поговорить с тобой о процессе.

Марианна была старой поклонницей судопроизводства. У нее был короткий, но пылкий роман с Дросте, года за два до его женитьбы перешедший затем в близкую дружбу. С тех пор она приобрела привычку посещать процессы, которые вел Дросте, а он привык обсуждать с ней затруднявшие его вопросы.

– Ну, выпаливай, сказала она, когда они уселись перед камином.

Марианна сидела в своей любимой позе, подвернув под себя одну ногу, как женщины на персидских миниатюрах. Она выжидательно глядела на него.

– Все эта Рупп… Она призналась в том, что отравила свою свекровь, – начал Дросте, с ожесточением крутя свою сигаретку. – Если ее послушать, так тут не может быть двух мнений. И все же ее признание как-то неубедительно. Я так же уверен в том, что ее история- набор вранья, как в том, что сижу здесь.

Дросте погрузился в размышления. Марианна с интересом смотрела на него. Ей нравилась тонкая сеть морщинок на его лбу. Эта сеть была так же знакома ей, как хорошо изученная карта. Ей казалось, что она сквозь кости его черепа видит, как работает его мозг. Все в Дросте было изящно и тонко: фигура, руки, голова, кожа, волосы. Хорошая северная германская порода, может быть даже слишком изысканная в своей чистоте.

– Так в чем же дело, Пушель? – спросила Марианна, назвав его старым ласкательным именем.

– Если фрау Рупп невиновна, тогда для нее слишком тяжело даже самое легкое наказание, – сказал наконец Дросте, все еще глубоко погруженный в свои мысли.

– Но ведь ты говоришь, что она созналась? – с легким удивлением заметила Марианна.

– Совершенно верно, – ответил Дросте, встал и ушел. Марианна изумленно посмотрела ему вслед, тихонко свистнула и направилась на поиски компании для бриджа.

Не думая ни о чем, Дросте снова вошел в танцевальную залу. Раздражение, вызванное в нем бесплодным днем в суде, смешивалось с раздражением по поводу пустого вечера, в клубе… Неожиданно он вспомнил книгу о случаях умышленного отравления, о которой совсем забыл и которую хотел теперь просмотреть. Он вошел в залу с намерением найти Эвелину и отправиться с ней домой, обратно к своим документам и справочникам. Но Эвелины не было видно. Как-то смутно его утешило то обстоятельство, что она больше не принуждает себя таскать потеющего иностранца по переполненному залу. И тут, стоя в дверях, он вдруг совсем забыл об Эвелине. В то время, как он глядел на многочисленные хорошо одетые танцующие пары, перед его мысленным взором вдруг предстала фрау Рупп расплывшаяся женщина, приближающаяся уже к сорока годам, с сухими, песочного цвета волосами и веснушками на широком плоском носу, с испорченными работой руками, беспокойно сложенными на тяжелом, беременном животе.

Она была вежлива и услужлива, никогда не уклонялась от дачи показаний и только старалась помочь неуклюжему судопроизводству. Ее показания, которые она давала тихим голосом, были ясны, кратки и точны. У Рупп было четверо детей, и она ожидала пятого. Ее муж был без работы уже полтора года.

– А мужчине совсем не полезно сидеть на пособии безработного, – заметила она, говоря об этом.

Вся семья жила в одной комнате и кухне, и мать мужа, больная и очень неприятная старуха, жила с ними до самого убийства. Фрау Рупп была непривлекательной особой, но она пользовалась хорошей репутацией. Она скребла и чистила, и шила, и ходила стирать в чужие дома, чтобы заработать что могла. Она была одним из лучших образцов придавленного судьбой человека, и тем не менее, она не отступала от своего показания, что она отравила свою свекровь.

Дросте был недоволен сам собой. Было очевидно, что он так затягивает процесс только потому, что испытывает совершенно не профессиональное чувство страха перед вынесением приговора, в то время как он сам чувствует себя настолько неуверенно. Мысли об этой Рупп все время преследовали его, все время он видел перед собой ее тяжелое, невыразительное лицо, обвисшее под влиянием беременности, слышал ее низкий, чуть-чуть хрипловатый голос и неуклюжие слова, в которые она облекла свое самообвинение.

– Так я и говорю, должно быть я положила всю крысиную отраву в суп одним разом, чтобы у нас был наконец покой, потому что со старухой был просто ад и ничего другого…

В течение трех последних ночей Дросте должен был принимать веронал, чтобы отдохнуть от фрау Рупп. Дело становилось для него мучением. Он начинал чувствовать, что и сегодня вечером также не сможет заснуть.

– Тебя ждут около карточного стола, произнесла за ним Марианна. Или, может быть ты сделаешь мне честь и потанцуешь со мной?

– Ты же знаешь мои фокстроты, – сказал он, но так как она стояла так близко к нему, и так как красный шелк ее платья задевал его колени, он в конце концов взял ее за талию и рассеянно начал танцевать.

– Не так плохо для судьи, – лукаво сказала Марианна.

Тем временем, – может быть под влиянием ритма танца он нашел слова, чтобы сформулировать свои мысли.

– Для судьи есть два смертных греха, – начал он. Один – это отпустить на свободу виновного, другой – осудить невинного. Я не знаю, который из них является худшим для человека, по своей профессии обязанного охранять интересы правосудия.

Он сделал еще один тур вокруг комнаты в полном молчании, глубоко погруженный в свои размышления.

– И я чувствую, что в этом проклятом процессе я совершу оба эти греха, – неожиданно произнес он.

Марианна резко остановилась.

– Но ради самого Бога, кто-же мог сделать это, если не фрау Рупп? – спросила она взволнованно.

– Конечно, муж, – вполголоса ответил судья.

– Почему ты так думаешь? Разве против него есть улики?

– Нет, ничего. Это то и сводит меня с ума. Где Эвелина? Я еду домой.

– Ах, оставь Эвелину в покое! Ты обращаешься с нею как нянька. Ты уничтожишь в ней всякую уверенность в себе. Лучше расскажи мне об этой Рупп. Дросте прекратил танец и начал говорить прежде даже, чем они достигли террасы.

– Ты только представь себе, Марианна. Их семеро, в одной комнате, в подвале: муж, жена, четверо детей и свекровь. Когда он женился на ней, она уже родила от него двоих детей. Он был красивым уличным парнишкой, разносчиком в мясной, из тех пареньков, которые притягивают в мясную всех окрестных служанок, как только тех посылают за сосисками. Он выглядит как трубач из курортного оркестра. Фрау Рупп была одной из этих служанок. По-видимому, она обожает этого человека и чувствует, что обязана вечно благодарить его за то, что он не только соблазнил ее, но также и женился на ней в довершение всего. С самого начала тут не было ничего, кроме нужды, детского рева и нищеты. Молоко выкипело. Детские пеленки развешаны на печке для просушки. У детей коклюш. А ее мужу стоить лишь посмотреть на нее, чтобы она снова забеременела. В квартире сыро и в окна не видно ничего, кроме башмаков тех людей, что проходят мимо, под солнцем. С самого начала им не хватало на жизнь, а тут еще муж потерял работу. Нельзя даже сказать, что это его вина. Он не крал, он не пил, за исключением праздников и торжественных случаев, он не ссорится с людьми и даже не бьет свою жену. Фрау Рупп описывает его с самой лучшей стороны, что не мешает ему производить в высшей степени неприятное впечатление. Мужчина, сидящий дома, без работы, ужасное несчастье. Он быстро деградирует и теряет свое общественное положение, как в своих собственных глазах, так и в глазах других людей. Он несчастен, и его простая натура младшего мясника позволяет ему проявить свое настроение, только вымещая это настроение на семье. Но окончательным адом их жизнь становится тогда, когда к ним переезжает свекровь. Старая мамаша Рупп олицетворенный дьявол. Она гордится тем, что знала лучшие дни, когда у нее была собственная лавка. Теперь, когда ее сын больше не может поддерживать ее, она переезжает к ним со всеми вещами, и тут-то начинаются скандалы. Она презирает простую служанку, на которой женился ее замечательный сын. Она занимает место фрау Рупп в комнате, около плиты, в глазах детей и мужа. Фрау Рупп делает все, что может. Она стирает, моет, работает и немного зарабатывает, у нее случаются выкидыши, она истекает кровью, но все-таки работает дальше, стареет, истощает себя и превращается в пугало. Она ревнует к старухе. Она борется за своего мужа. Но у старухи есть один козырь на руках – ее завещание. У старой мамаши Рупп есть страховой полис, который в случае ее смерти принесет тысячу марок. Для Руппов в их подвале это целое состояние. Фрау Рупп мирится с очень многим из того, что ей приходится выносить, от ее свекрови. Она уступает ей свою кровать, а сама спит на скамейке в кухне, а когда дети не дают ей заснуть, она коротает время мечтая о смерти старухи. У старухи какая-то внутренняя болезнь, но она не умирает. Она живет из простого упрямства и ради того, чтобы насолить им. Она изнуряет фрау Рупп своими болями, неаппетитными симптомами своей болезни, своими требованиями, но она не умирает. Фрау Рупп снова беременна, но пока жива старуха, нет места еще для одного ребенка, нет денег на роды, нет денег даже на аборт. Фрау Рупп вовсе не сходит с ума. Только не выдерживают ее нервы. Она покупает пакетик крысиной отравы и высыпает его в суп, приготовленный для старухи. Старуха умирает. Все было бы хорошо, если бы страховая компания не начала задавать вопросы, не начала бы расследования, не стала бы возражать против свидетельства о смерти и указывать на то, что отсутствие врача во время смерти старой женщины является подозрительным. Производится вскрытие и находят мышьяк. Фрау Рупп сознается. Она проводит четыре месяца в предварительном заключении и теперь уже на восьмом месяце беременности. Он остановился и взглянул на свои руки. Они с Марианной были как будто на необитаемом острове. Все остальные танцевали, смеялись и флиртовали.

– Не знаю, можешь ли ты представить себе всю эту картину, – в легком смущении прибавил он. Марианна задумчиво, с выражением глубокого уважения, глядела на него.

– Я не даром изучала в течение пяти лет постройку домов, предназначенных под мелкие квартиры, – небрежно заметила она, не сводя глаз с Дросте. – Но если она вообще созналась, то чем-же твое затруднение? Жалость? – Жалость? Судья не должен испытывать жалости. Нет. Мое затруднение в том, что обвиняется также и ее МУЖ Как он, так и фрау Рупп утверждают, что он не имел понятия об этом деле. Я сомневаюсь в этом. Муж всегда прекрасно знает, что делает его жена. Я не могу выпустить его, если…

– Незавидная обязанность защищать в этом деле интересы страховой компании, неожиданно сказала Марианна.

Дросте передернуло от этого внезапного выпада. Он чувствовал себя гораздо приятнее, описывая жизнь семьи Рупп.

– Не понимаю, почему я не женился на тебе, Марианна, – сказал он, к собственному удивлению.

Теперь Марианна смотрела вниз, на его руки.

– Можешь поблагодарить за это судьбу, – ответила она. – Брак с женщинами, подобными мне, страшно действует на нервы.

– Брак с какой-бы то ни было женщиной всегда действует на нервы, – быстро ответил Дросте и сейчас же пожалел о своих словах. «Как несправедливо по отношению к Эвелине подумал он». Беспомощность и нежность Эвелины будили в нем самые глубокие чувства. Он почувствовал, что глаза Марианны устремлены на него со странно проницательным и испытующим выражением. Он опять замолчал. Она взяла его под руку и повела в карточную комнату.

– А теперь ты будешь играть в бридж, пока тебе не захочется спать, и ты не позабудешь про фрау Рупп, – строго приказала она.

– Может быть, ответил он и почувствовал себя гораздо легче. С Марианной ему было хорошо. Она по его глазам могла сказать, когда он начинал принимать веронал, и знала, как удержать его от этого.

Компания, собравшаяся для игры, состояла из него, Марианны, хирурга Зенфтенберга и старой мадам Лунгстрем. Мадам Лунгстрем в молодости была выдающейся певицей исполнительницей вагнеровских партий. Теперь, в ее годы, у нее было только два увлечения бридж и скачки. Со своей седой гривой, квадратным лбом и неизмеримо широкой грудью она напоминала мужчину, старого виолончелиста. Она всегда ходила в костюмах из твида и обычно держала в уголке рта окурок короткой, толстой сигары. Дросте почувствовал, как постепенно успокаиваются его нервы по мере того, как он сдавал карты. Однако, не успело пройти и десяти минут с начала игры, как его мысли снова начали разбегаться. Вопросы и ответы из допроса свидетелей скрещивались в его мозгу и смешивались с отрывистыми восклицаниями игроков. Мадам Лунгстрем дважды постучала по столу костяшками согнутых пальцев и попросила его быть внимательнее.

– Мы должны играть как следует, господа – воскликнула она. Мы здесь не для того, чтобы развлекаться.

Эти слова послужили поводом для многочисленных шуток. Дросте забыл пойти вовремя и Марианна легонько толкнула его ногой под столом. Дама треф скроила ему презрительную, недовольную гримасу, и он снова углубился в мысли о процессе. У него были хорошие карты, он играл автоматически и даже начал выигрывать. Игра была прервана, когда один из этих беспардонных американских теннисистов увел. Марианну к бару. Старый тайный советник Реген, в течение последнего получаса кружившийся вокруг, как хищная птица, выглядывая себе партнеров для бриджа, занял его место. Потом на минутку появилась Эвелина и положила руку на плечо Дросте как раз тогда, когда он пришел к хитроумному решению объявить четыре без козырей. Очевидно, американцев начали доставлять на вокзал. По его мнению, клуб простирал свое гостеприимное отношение к этим иностранцам не много слишком далеко, но в конце концов не его дело было против этого возражать. Когда они все ушли, его охватило легкое разочарование. У него на руках были скверные карты, и он потерял интерес к игре. Отказавшись от бриджа, он уселся в углу с Зенфтенбергом. Зенфтенберг также был озабочен. Простая операция аппендицита вчера закончилась смертью, и это тяготило его. Они начали утешающий разговор двух мужчин между собой, причем ни один из них не вслушивался в то, что говорил другой. Дросте говорил о фрау Рупп, а хирург о пациентке, страдавшей аппендицитом. Потом вернулась Эвелина, и судья пожалел о том, что отпустил ее на вокзал. Она казалась совершенно утомленной, в то время как Марианна рядом с нею выглядела цветущей и от нее, как от натопленной печи, так и полыхал жар. Судья посадил жену в такси, и они отправились домой. Собственно говоря, он собирался поехать домой по подземной дороге, но когда он взглянул на лицо Эвелины, он увидел на нем выражение такой беспомощной усталости, что подозвал такси. Должно быть не шутка весь вечер говорить по-английски с людьми, которых не знаешь, и которым, во всяком случае, нечего сказать, заметил он опускаясь на изношенные пружины сиденья такси. Эвелина неопределенно улыбнулась. Они не успели еще двинуться в путь, как Фрау Рупп овладела его мыслями. Курьезно, до чего это дело мучило его. Короче говоря, ему было жаль фрау Рупп. Но жалость не принадлежит к числу чувств, которые может разрешать себе судья. Не было никакого сомнения в том, что фрау Рупп отделается легким наказанием ввиду смягчающих обстоятельств, но даже и в таком случае ей все-же придется отправиться в тюрьму. Фраy Рупп должна будет родить пятого ребенка в тюремной больнице. Ее поместят в так называемую «камеру для матерей» и позволять оставить при себе ребенка на то время, пока она будет кормить его. После этого ребенка отправят в воспитательный дом. Остальных четверых детей также разместят по приютам. Муж окончательно опустится. Страховая компания сэкономит свою тысячу марок. Как ни глядеть на это дело, оно все-таки кончалось неудовлетворительно. И самым беспокоившим обстоятельством во всем этом было то, что фрау Рупп намеренно навлекала на себя обвинительный приговор, она отказывалась бороться и просто сидела на скамье подсудимых, тупая и не проницаемая.

Муж был совсем другим – полнокровный, живой, всегда готовый рассмеяться каждой жалкой шутке судебного процесса. Он находился под подозрением в укрывательстве и даже сообщничестве и потому участвовал в качестве обвиняемого вместе с женой. Дросте был совершенно убежден, что этот веселый подсудимый был сообщником жены. Но против него не было никаких улик. Фрау Рупп укрывала и защищала мужа всем своим основательным, тяжелым телом. Но ведь это было совсем несправедливо, совершенно несправедливо…

Такси остановилось. Дросте вышел, помог выйти жене, механически заплатил, механически открыл входную дверь и нажал кнопку, зажигающую освещение. На лестнице стоял затхлый запах дома, в котором по две квартиры на каждой площадке и где рыбу готовят каждую пятницу, а капусту дважды в неделю. Эвелина устало поднималась по лестнице. Она напоминала ребенка, на стоявшего на том, чтобы ему позволили не ложиться спать, пока не лягут взрослые, и теперь падающего от усталости. Эти ночи в клубе, танцы, американцы – все это не приносило Эвелине никакой пользы. Дросте открыл дверь их квартиры и втолкнул Эвелину в переднюю.

Передняя была длинным коридором, в котором вместе стояли колясочка Берхена, велосипед служанки Вероники и обручи Клерхен. Квартира Дросте никогда не была в полном порядке, и это всегда слегка раздражало аккуратного судью. Эвелина была слишком пассивна для того, чтобы вести дом. Теперь она как слепая направилась по коридору к спальне. На половине дороги она уронила перчатку, но не остановилась, чтобы поднять ее. От веронала у Дросте был сухой, горький вкус во рту.

– Есть дома фрукты? – спросил он, но Эвелина не слышала. Он направился через кухню к старомодному леднику.

Это было несправедливо, совершенно несправедливо, если фрау Рупп принимала всю вину на себя, чтобы спасти от тюрьмы мужа. Во время ее допросов были моменты, когда судья был совершенно убежден в этом, несмотря на то, что у него не было никаких доказательств. Если фрау Рупп должна будет сесть в тюрьму, вся семья будет совершенно разорена. Должно было происходить обратное, муж должен был бы взять всю вину на себя, отправится в тюрьму и больше не показываться. Фрау Рупп, положительная, стойкая и трудолюбивая, пробилась бы вместе с детьми. В ней была сила, напоминающая о силе песчаного картофельного поля. Дросте взглянул на картошку, в которой копался по рассеянности. Как обычно, в леднике не было фруктов.

Наконец в столовой нашлось несколько бананов, и Эвелина, казалось, даже гордилась этим. Дросте с недовольным видом начал сдирать кожицу с одного из них. Они хорошо пахли, но их безвкусная мякоть всегда разочаровывала после первого же куска. Дросте прошел в так называемую гостиную, которая в действительности была его кабинетом. Он не то чтобы хотел держать Эвелину на расстоянии от этой комнаты, но Эвелина принадлежала к числу тех женщин, вся частная жизнь которых вращается вокруг их кроватей. Книги, журналы письма, шоколад, штопка, домашние счета, которые тщательно проверял Дросте, всегда находя в них ошибки – недостающие суммы обычно записывались в них в неопределенной графе «разные расходы» – все это и еще сто одна вещь валялось у Эвелины на кровати, превращая ее в род домашнего музея. Дросте не мог найти книгу, которая была ему нужна, и бесцельно двинувшись дальше, он сообразил наконец, что ему было нужно – хороший холодный душ.

Он уже снял пиджак. Теперь он окончательно разделся и надел пижаму, морща лоб в усилии припомнить, в какой книге была та важная глава, говорившая об убийствах посредством отравления, которую он тщетно искал. Пено… Пендоль… Бентоп… Входя в ванную комнату, он все еще напрягал мозги, стараясь вспомнить имя француза – автора. В ванной его встретил тепловатый душистый пар, подымавшийся от горячей ванны его жены. Это было явление, которого он не любил, но к которому привык. Эвелина чувствовала себя в ванне как дома, ей было бы приятнее всего сидеть в ней часами, как пациентам лечебниц для душевно больных. Дросте подавил нетерпение и обменялся с нею несколькими незначительными словами. Он демонстративно вычистил зубы, шумно прополаскивая горло. Он открыл, что это было очень хорошим способом заставить Эвелину выйти из ванны и завладеть ванной комнатой. Действительно, она вышла из ванны с душераздирающим вздохом.

Когда она сделала это, Дросте почувствовал к этой беспомощной женщине прилив горячей нежности, сильнее всего связывавшей его с нею. Нога, тaк неохотно ступившая на коврик, напоминала ногу маленького ребенка. Она вздрогнула, вылезая из горячей воды. Дросте протянул ей купальное полотенце и быстро завернул Эвелину в него. Она благодарно улыбнулась ему в ответ. Дросте заметил, как она похудела со времени рождения Берхена. Ее тело было теперь как у обнаженных женщин на картинах Луки Кранаха, стройное, с откинувшимся назад корпусом. И так же, как они, она с детской хитростью искоса поглядывала на него, вытираясь. Внезапно, совсем незваная, перед ним снова встала фрау Рупп, сидящая на скамье подсудимых с застывшим взором, ни разу не бросая взгляда в сторону мужа – только когда его допрашивали, у нее на желтом лбу выступали большие капли пота. Защитник попросил, чтобы ей дали стакан воды… – Ты ведь знаешь фрау Рупп, не правда ли? – спросил он как раз тогда, когда Эвелина окончила тщательно вытирать свои красивые плечи и накинула ночную рубашку.

Внезапно ему пришло в голову, что Эвелина, в своей простоте, может сказать ему что-нибудь гораздо более важное относительно фрау Рупп, чем Марианна со всей ее психологической проницательностью. Но Эвелина не знала ничего, кроме того, что было уже известно. Что фрау Рупп ходила по домам стирать и что она очень бедна. Когда ему удалось наконец выжить Эвелину из ванной и когда он уже наслаждался холодным душем, она вернулась, чтобы крикнуть ему сентиментальное сообщение о том, что у фрау Рупп очень красивый муж и что она безумно влюблена в него. Дросте ответил на это сообщение нетерпеливой улыбкой и кивком головы и снова открыл душ. Он испытывал чувство антипатии По отношению к такому мужчине, какой сидел на скамье подсудимых. Он услышал, как дверь детской скрипнула на своих петлях. Он знал, что это Эвелина, как каждый день, пошла помолиться на Берхена в его кроватке. Сам он вернулся через коридор к своим книгам. Теперь он вспомнил. Роберт Пеншо. «История отравлений». Это была не книга, а серия статей в юридическом журнале. Он порылся среди старых томов, пахнувших дымом трубки. На службе он всегда курил трубку и только дома соглашался курить более цивилизованные сигаретки. Покопавшись, он нашел то, что искал и что в свое время удержал в памяти лишь наполовину – психологический разбор убийств при помощи отравления…

«Убийство при помощи отравления – характерное женское убийство», – читал Дросте «…статистика нашумевших отравлений, достигших высшей точки во время Ренессанса, а затем во Франции в царствование Людовика XV, показывает, что восемьдесят пять процентов отравлений было совершено женщинами. Мотивами этих отравлений по большей части были ревность, месть брошенной женщины, скупость…»

Дросте вздохнул. Какое отношение имели отравления во времена Ренессанса к фрау Рупп, поденщице, затравленной на смерть в своем подвале. Он нетерпеливо кивнул, когда Эвелина прервала его и продолжал читать. Сперва он стоял около книжного шкафа, перелистывая журнал. Затем он уселся в низкое кресло, придвинул поближе лампу, и взял с письменного стола свой монокль. Пеншо посвятил целую главу отравлениям среди бедняков. Это были неумелые, мрачные убийства при помощи крысиной отравы, зелья, продававшегося цыганками и повивальными бабками, сведущими в выкидышах, убийства, совершавшиеся в яростном, примитивном мире, в котором крестьянские девушки убивали любовников, дочери убивали отцов, чтобы добиться свободы, и устранялись с дороги нежеланные дети бедных работниц. Дросте углубился в чтение и потерял счет времени. Когда он оторвался от чтения, комната остыла, а зарницы освещали окна и с необыкновенной ясностью вырывали деревья на улице из темноты. Дросте два раза чихнул. Он не мог себе позволить простудиться во время важного процесса. Он зевнул и отложил Пеншо. Минуту он простоял около письменного стола, просматривая записи, сделанные им для следующего дня, и тут увидел заметку о том, что нужно оплатить газовый счет. Он погасил свет и отправился в спальню.

На ночном столике горела лампа, но Эвелина очевидно уснула. Он сообразил это только тогда, когда обратился к ней с замечанием по поводу газового счета, и искренно пожалел о том, что разбудил ее. Ее лицо на подушке выглядело маленьким и усталым. Он все еще каждый вечер поражался, глядя на ее волосы. До рождения Берхена она носила их длинными, и они свешивались через край кровати, заплетенные в две тяжелые косы, блестевшие от того, что их так много расчесывали. В клинике ей обрезали волосы, так как ей было слишком утомительно лежать в постели с такой тяжестью на голове. Теперь они напоминали серебристые нити, обрамлявшие ее лицо, как нежный мох. Их вид наполнил Дросте нежностью, в то время как он вел себя, как настоящий муж, и сделал мягкий выговор по поводу неоплаченного газового счета. Потушив свет, он вдруг испытал страстное желание взять Эвелину в свои объятия, совершенно раствориться в ней, забыв фрау Рупп, забыв все на свете, заснуть вместе с ней… Действительно, ее тонкое, теплое тело приблизилось к нему и осталось у него в руках. Осторожно обняв ее, он ощутил нежный изгиб над ее бедрами. Но, несмотря на то, что он внимательно следил за каждым, самым легким ее движением, он не почувствовал в ней ответной дрожи.

– Устала? – спросил он, чтобы испытать ее.

– Очень! – последовал ответ.

Дросте не вздохнул. Он прислушивался к собственному дыханию и к биению своего сердца, постепенно разочарованно успокаивавшемуся. Он почувствовал тоску, но, как он внезапно обнаружил, это была тоска по Марианне. Марианна была сильна. Марианна была хороша. С ней можно было утомиться и наконец получить возможность заснуть. Рука, настороженно лежавшая на подымавшейся и опускавшейся груди Эвелины, ослабела, и Эвелина отодвинулась дальше, в свою собственную постель.

В окне мелькнула зарница. Фрау Рушп. Процесс. Марианна. Эвелина. Милая Эвелина. Фрау Рупп. Подушка нагрелась. В воздухе чувствовалась гроза. Он не мог спать. Он не мог заснуть. Свидетели обвинения… «Где вы были в день смерти вашей матери?…» Полубезсознательное состояние…

Дросте очень осторожно протянул руку. Высунув кончик языка, он без малейшего шума открыл ящик ночного столика. Ощупью он старался найти веронал. Оп прислушался к дыханию Эвелины. Его совсем не было слышно. Теперь таблетки веронала были уже у него в руке. Он нашарил стакан с водой, набрал воды в рот и запил веронал быстро, как будто это было постыдным и запретным действием. Потом снова прислушался. Эвелина беспокойно дышала, не так, как во сне.

– Эвелина… ты спишь? – спросил он. Никакого ответа. Звук дыхания на соседней кровати совсем прекратился. Дросте вздохнул, повернулся и постарался заснуть.

4. Среда. Он

Когда Франк Данел среди дня приехал в Париж, шел дождь, мелкий, серебристый, кокетливый дождь, бывший очень к лицу городу. Франк перевел часы по парижскому времени. До заседания оставалось как раз два часа. Отель, в котором он всегда останавливался, находился за палатой депутатов на маленькой сонной Плас де ла Бургон. Франк не любил больших отелей близ Этуаль, всегда битком набитых американцами. Кроме того, однажды он прожил здесь больше года и с тех пор регулярно останавливался здесь. Он довольно хорошо, хотя и с признаком Нью Орлеанского акцента, говорил по-французски и чувствовал себя в Париже совсем, как дома. Мадам, владелица отеля, была очень обрадована его появлением в маленьком вестибюль. Отправившись на короткий срок в Берлин, он оставил часть своего багажа в Париже, и потому его приезд походил на возвращение домой. Конторщик протянул ему письма и телеграмму. Лифт ремонтировался, довольно обычное явление в «Отеле де Бургон», и Франк пешком взбежал по лестнице к себе в номер.

Телеграмма была из Санта-Барбары. Пирсон, его управляющий, сообщал низшую цену, по которой калифорнийские апельсины могут быть отправлены во Францию, Франк нахмурился, глядя на телеграмму, и подсчитал в уме. Яблоки из Британской Колумбии вытеснили на рынке европейские яблоки, он не видел никаких причин, по которым то же не могло произойти и с апельсинами. Само собой, Франк был не очень высокого мнения о фруктах, которые он продавал. Он не считал их замечательными фруктами их единственным достоинством был их сок. Ho они были вкусны и дешевы. А хорошо поставленная рекламная кампания может в конце концов заставить многих признать всю благотворность стакана апельсинового сока, выпитого перед завтраком. Распаковывая свой бритвенный прибор, Франк уже составлял текст объявления на целую страницу.

Письмо от Пирл из Лондона. Там по-видимому все было в порядке. Кое-как нацарапанная открытка от Марион: она ждала его телефонного звонка. Телеграмма от Пирл, тоже просившей его позвонить. «Пожалуйста, позвони в 7 час. веч. Клеридж». Характерно для Пирл всегда ясна и точна.

Калифорнийские апельсины все же не могли сравниться по цене с испанскими и сицилийскими. Кроме того европейские апельсины были лучше по качеству. А затем нужно было принять во внимание ввоз из северо-африканских колоний. Нужно было решить, что будет лучше, выпустить ли их на рынок в первый год с убытком или окончательно бросить всю затею. Франк не любил бросать что бы то ни было. Он предпочитал рисковать. Это гораздо больше волновало, напоминало гигантскую игру в покер. Все время, пока он брился и принимал ванну, он в уме производил расчеты и подсчеты. Франк обладал способностью оперировать в уме шестизначными числами, подсчитывая их быстро и безошибочно, хотя ему вовсе не давалась высшая математика. Апельсины, ящики, доллары, франки – ими он мог жонглировать и орудовать по желанию. Выйдя нагишом из ванной в спальню, он набросал ряд цифр на листке отельной почтовой бумаги с адресом отеля и не со всем удачным портретом его владелицы.

Лакей Андре, принесший ему холодный завтрак, живо и горячо приветствовал его. Франк оделся и закусил не присаживаясь, потом закурил сигаретку. Он прекрасно чувствовал себя, берлинские разочарования были забыты. С Германией в настоящее время просто-напросто нельзя было вести никаких дел – страна была слишком бедна. Франк надел пиджак, встряхнулся так, что он удобно улегся на плечах, и вызвал Пасси. Взяв телефонную трубку, он услышал голос Марион:

– Алло! Алло, Жужу!

Каким-то чудом француженки всегда находились под рукой именно тогда, когда они были вам нужны и делали как раз то, чего вы хотели от них. Франк улыбнулся в ответ на журчанье речи, раздавшееся в трубке, но разговаривая он не сводил глаз с ручных часов.

– Я не могу позавтракать с тобой, у меня это паршивое совещание с Фаррером, – сказал он, – но как только оно закончится… И пожалуйста, будь свободна вечером.

– Паша приказывает одалиска повинуется, – ответила Марион из Пасси. Франк собрал свои заметки, спрыснул лавандовой водой носовой платок, быстро оглядел себя в зеркало и покинул отель. Дождь прошел и водянистое солнце блестело на вымытых улицах. Париж был охвачен живой, хотя и несколько меланхоличной весной. Когда такси переехало через, мост, проехав мимо толстых торговок-цветочниц, Франк неожиданно вспомнил маленькую женщину из Берлина, Эвелину. По всей вероятности, причиной этого были ветки мимозы, связанные в большие пучки. Он вспомнил о том, что Эвелина любила мимозу. Он хотел послать ей мимозу на прощанье и забыл. Скверно.

У дома на улице Мейерберт был довольно унылый вид. Это было уже четвертое деловое свидание Франка с французскими коммерсантами и их мелочный подход к делу раздражал его. Он был слишком американцем, чтобы понять, как мог крупный синдикат ютиться в подобной трущобе. Черные вывески с золотыми буквами висели над входом. Лифта не было. Темная лестница была освещена газом. Деревянные ступеньки скрипели под ногами.

Фаррер был маленьким человечком с маленькой бородкой. Он весь состоял из четырехугольников, четырехугольными были его лоб, рыжеватая бородка, руки, грудь. Тонкая старомодная дамская часовая цепочка висела поперек его жилета. Когда он усиленно думал о чем-нибудь, он вынимал золотую зубочистку и ковырял ею у себя в ухе.

Он был необычайно весел и любезен, он обнял Франка, назвал его «мон шер» и «мон ами», – но он был в то же время черств и недоверчив. Дюбаро сидел за письменным столом и молчал. Перед ним стоял маленький ящичек, соединенный проволочками с его ушами: он был глух. Франк должен был громким голосом выкрикивать свои предложения в ящичек, и это забавляло его. Оба пригласили также своего юриста, Франшето, с узенькой красной ленточкой в петлице и манерами человека, который прекрасно знает, как играть порученную ему роль, и умеет незаметно подчеркнуть самое главное.

Разговор тянулся два часа и не привел ни к чему. Фаррорт и Дюбаро прикрывались какими-то безымянными силами, которые они называли просто «наши друзья». По-видимому, «наши друзья» вовсе не нуждались в калифорнийских апельсинах и отклоняли всякие попытки вовлечь их в рискованные эксперименты. Фаррер и Дюбаро не могли на свою ответственность повести «наших друзей» по неисследованным путям. Франк засунул руки в карманы брюк и расхаживал по комнате, в то время, как остальные глядели на него, как на ка кого-то диковинного зверя в зоологическом саду. Он изо всех сил старался увлечь их своими идеями. Но Франция, как ему указывали французы, не испытывала большой нужды в апельсинах.

– Никто не испытывает большой нужды в чем-либо. Нужно создать эту нужду. Я могу обещать вам, что через год парижанин почувствует, что он не сможет начать дня, не выпив за завтраком стакан апельсинового сока, – пел Франк Данел.

Eго собеседники снисходительно улыбнулись.

– Боюсь, что эти американские методы не будут иметь успеха во Франции, – ответил Дюбаро, после того как в его ящичек прокричали хвалу рекламе.

Франк оглянулся и почувствовал, что Дюбаро пожалуй прав. Стены были покрыты засаленными, грязными зелеными обоями. На стенах не было ни единого намека на рекламу, не было даже хотя бы плаката с надписью «ешьте больше фруктов и берегите свое здоровье», как это подобало бы кабинету синдиката фруктовщиков. Франк был почти готов послать к черту все свои замыслы. Париж очарователен, если вы путешествуете ради удовольствия, но очень скверно действует на настроение, если приходится в нем заниматься делами. Он взглянул на часы и решил прервать совещание и отправиться на свидание с Марион. Когда он поднялся на ноги, Франшето заикаясь высказал предложение. Франшето собственно говоря не то, чтобы заикался, но с трудом произносил слова, начинавшиеся с букв «м» или «п». Своей ленточкой ордена Почетного Легиона он ни в коем случае не мог быть обязан своему красноречию. Он предложил отложить совещание до следующего дня. Они все рассмотрят, обсудят предложение с «нашими друзьями» – может быть можно будет говорить о пробной партии калифорнийских апельсинов, если только американская компания, председателем которой являлся Франк Данел возьмет на себя уплату пошлины.

Они расстались друзьями. Все трое явно торопились. Было уже четыре часа – самое время для свидания с женщиной для француза, имеющего возможность позволить себе эту роскошь.

Франк не успел очутиться на улице, как уже стряхнул с себя свое раздражение. Он обладал способностью концентрироваться на деле так долго, как только это было необходимо, и сразу же, по желанию, переставать думать о нем. Он старательно культивировал и развивал эту способность, – одно из его качеств, за которое его любили женщины. На углу он взял такси. Женщина лет сорока, стоявшая рядом с большим пакетом в руках, быстро села рядом с шофером.

– Надеюсь месье не побеспокоит, если я возьму с собой мою тетю? – спросил шофер с подкупающей улыбкой.

Шофер был красивым парнем, и, тетя очевидно была так крепко влюблена в него, что не могла отвести от него глаз. Франк был в восторге. Каждый раз, когда он бывал в Париже, его забавляла откровенность парижан. Женщины не стесняясь, на виду у всех кормили своих грудных детей, мужчины, после мимолетного извинения, оставляли своих дам, дожидавшихся их на улице около уборной. И любовь на каждом углу, веселая, простодушная любовь, которую принимали, как нечто естественное.

Он остановил такси около цветочного магазина и купил для Марион фиалки. Она любила большие букеты бледных двойных пармских фиалок. Когда он платил за них, его взгляд упал на большую вазу, наполненную мимозами. Сперва у него было только такое чувство, как будто он забыл что-то милое и приятное. Бывает иногда, что мелодия или запах полны воспоминаний, в то время как самое воспоминание еще расплывчато. Но в то время, как он, наморщив лоб, стоял и ждал сдачи, его вдруг осенило: Эвелина. Он быстро вынул записную книжку с адресами. Если только он случайно записал адрес Эвелины, у нее будет сколько угодно мимоз.

– Одну минуточку, – обратился он к продавщице, смотревшей на него с выжидательной улыбкой.

Он нашел адрес, но он записал только имя Эвелины и потребовалось новое умственное усилие для того, чтобы он мог припомнить ее фамилию. Фамилия звучала очень иностранно и очень по-немецки. Когда он, наконец, восстановил полный адрес – Эвелина Дросте, Дюссельдорфер штрассе, 47, Вильмерсдорф, Берлин, – он распорядился, чтобы через берлинский цветочный магазин ей был послан большой букет мимоз, и чтобы этот заказ был сделан по телефону. Заплатив по счету, он снова сел в такси в самом лучшем настроении. Судя по выражению лица «тети», его короткое отсутствие пришлось ей как нельзя более кстати. Марион жила в красивом, сонном старом доме в Пасси, на рю де ла Помп. Консъержка отдернула занавеску и небрежно спросила:

– К мадам Гюэрман?

Франк кивнул. При помощи щедрых чаевых он почти приручил этого дракона, несмотря на то, что не был французом и не имел орденов. Флора, толстая старая прислуга, исполнявшая все обязанности в хозяйстве Марион, также встретила его неприязненно. В этом доме иностранцев не ставили ни во что.

– Хэлло, дорогая! – окликнул Франк, входя в ужасную гостиную Марион, обставленную в стиле Людовика XV.

– Здравствуй, милый, садись, как поживаешь? Как доехал, как дела? – одним духом высыпала Марион и приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его.

Это был церемонный поцелуй, напоминавший те поцелуи, которыми обмениваются монархи, посещая дружественную страну.

– Новое платье? – спросил Франк, удерживая Марион на длину вытянутой руки.

– Что за мужчина! Ведь он замечает все решительно. А знаешь ты, что это такое? Пату. А сколько оно стоит? Угадай. Нет, ты никогда не угадаешь. Пятьсот франков. Я была там вчера в девять часов утра у них была распродажа, стояла настоящая очередь, но я очутилась в самом начале. Понимаешь, я могу носить модели – они сделаны для манекенш и всегда немножко узковаты сзади, но ты же знаешь, для меня это подходит… Ну, так вот, что же еще? Я надеваю платье, оно сидит хорошо, все о-кей. Цена девятьсот франков, но я бессовестно торгуюсь, и Сюзанна помогает мне. И вот – платье мое. Поди сюда, выпей коньяку. А как твои дела? Привез мне розового слона из Берлина?

Франк опустился на маленькую кушетку и чувствовал себя не совсем удобно, пока Марион делала эти попытки развлечь его. Он выпил рюмку коньяку и покачал головой. Он обещал Марион розового слона, если ему удастся продать в Берлине калифорнийские апельсины.

– Нет, к сожалению, я не привез розового слона, – сказал он.

Порывшись в портфеле, среди захваченных на совещание бумаг, он вытащил подарок, который он привез ей.

– У тебя хороший вкус, – сказала она, рассмотрев подарок. Две застежки не очень ценные, но изящные, сделанные из полудрагоценного камня, окруженного мелким жемчугом. Она снова поцеловала его и от этого поцелуя у Франка приятно дрогнули нервы. Вошла Флора с пармскими фиалками в вазе. Мебель задрожала, безделушки задребезжали. Флора бросила критический взгляд на драгоценности через плечо Марион и снова вышла из комнаты.

– Ну, а как тебе понравились берлинские женщины? – спросила Марион, садясь рядом с Франком и ласково гладя его кончиками пальцев за правым ухом. – Ужасны они? Они всегда ходят в галошах?

Франк недовольно крякнул. Он видел этот замечательный экземпляр германской женщины чемпионку берлинского теннисного клуба, видел загорелые руки и ноги Марианны и, наконец, легкую, трогательную фигурку Эвелины, ее живое лицо, ее глаза, ее трепетный рот…

– Право не знаю. Я не смотрел на женщин, ответил он.

– О, поди! – насмешливо и скептически воскликнула Марион.

– Честное слово. Я жил как монах.

Марион взглянула на него и стала серьезнее.

– Интересно… – медленно произнесла она.

Франк налил себе еще коньяку. Внезапно Марион очутилась у него в руках, опираясь на его колено. Ее губы в легких дразнящих поцелуях скользили по его лицу.

– Лев, которого не кормили целую неделю, – прошептала она, подчеркивая слова поцелуями.

Он взял ее на колени и поцеловал долгим, ищущим поцелуем.

– Ты думал обо мне в Берлине? – шепнула она.

– Нет, ответил Франк.

– Ты рад, что вернулся? Тебе недоставало меня?

– Нет, ни чуточки.

Марион встала и потянулась. Она улыбнулась ему лукавой улыбкой и направилась к дверям. Когда она скрылась в дверях спальни, Франк поднялся, пригладил волосы, глубоко вздохнул и последовал за нею.

Квартира мадам Гюэрман состояла из трех комнат. Рядом с гостиной, прекрасной по своим пропорциям комнаты в три окна, обставленной ужасной золоченой мебелью, обтянутой шелком цвета слегка подгнившей клубники, находилась маленькая темная столовая, по словам Марион – в нормандском стиле, и спальня с ее гордостью настоящей староанглийской кроватью. Это была кровать с четырьмя высокими колонками, небольшим балдахином из кретона и действительно замечательным матрасом. В Америке такую кровать можно было бы купить в любом мебельном магазине, но Франк с почтением узнал, что кровать была настоящей английской и являлась в Париже ценной редкостью. С годами он даже привязался к этой кровати, как привязываются к дачному месту, которое регулярно посещают.

Связь Франка с Марион, в одно и то же время бывшая и мимолетной, и постоянной, длилась уже пятый год. Он получил мадам Гюэрман в наследство от парижского корреспондента американских газет и хранил ее, как приятное дополнение к путешествиям. Франк Данел испытывал характерно американский ужас перед одиночеством. Когда он бывал в Париже, Марион ни на минуту не оставляла его одного. Она умела быть ему полезной и с радостью применяла свое умение на деле. У нее была хорошая внешность, – правда, по сравнению с американскими она была чуть-чуть коротконога и широка в бедрах, но это только еще больше подчеркивало ее характерно французские черты: у нее были синие глаза, темные волосы и чудесная кожа. Марион легко относилась к любви. Эти маленькие стастные столкновения были неотделимой частью ее размеренной жизни, так же, как посещения парикмахера и массажистки и примерки у портнихи. В ней не было и доли той навязчивой назойливости, с которой липнут в Париже к иностранцам женщины, сделавшие это своей профессией. Она с удовольствием принимала подарки, но не гналась за деньгами. У нее было кое-что, что она называла своей «рентой», – ежемесячный чек, который регулярно присылал ей какой-то пожилой господин в благодарность за ее внимание, которым он пользовался когда-то. Марион гордилась тем, что она по-своему вознаграждала Франка за маленькие подарки и драгоценности, которые он оставлял на ночном столике в ее спальне. Она приглашала его к себе ужинать, держала для него хороший коньяк, однажды даже удивила его, подарив ему серебряный карандаш с его монограммой. Она гордилась также своей опытностью в искусстве любви и предавалась ему с таким-же честолюбием, как виртуоз, который дорожит аплодисментами слушателей.

Все это было мило и очаровательно. Франк не мог понять – почему сегодня все это немного раздражало его. Когда он вошел в спальню, его покоробили приветливо спущенные оконные шторы и приготовленная уже кровать с откинутым одеялом. Ему не нравилась эта парижская манера посвящать послеобеденные часы любви. Неожиданно он почувствовал, что для него невыносимо, когда его называют «мон пти шу» после объятия. Тем не менее он вынес все это терпеливо и добродушно. Он был одним из редких мужчин, обладающих врожденным инстинктивным умением обращаться с женщинами. Сами женщины так часто говорили ему об этом, что он начал тщеславиться этим и прилагать все усилия, чтобы оправдать похвалы. Пармские фиалки и полудрагоценные камни для Марион. Мимозы и нежное внимание по отношению к Эвелине. Эвелина. Как бледный призрак ее видение, затрепетав, промелькнуло в спальне Марион, и Франк сразу же отогнал мысль о ней. Марион питала слабость к запаху сандалового дерева, которой Франк никак не мог разделить с нею. Ее ванная комната была полна всевозможных таинственных предметов, точно склад бутафории в провинциальном театре. Франку снова показалось, что его волосы всклокочены: он всегда испытывал это чувство, когда что-нибудь выходило не так, как следует и не так, как он хотел. Он был рад, когда снова вернулся в гостиную, оставив Марион заниматься ее туалетом в спальне.

У Марион был телефон, и она очень гордилась им. В Париже иметь телефон было далеко не рядовым явлением. Его поставил американский журналист для себя.

– Ты не будешь иметь ничего против, если я позвоню жене? – вежливо спросил Франк, и Марион не имела ничего против.

Понадобилось некоторое время, чтобы добиться соединения с отелем «Клеридж», и вызвать миссис Данел. Но наконец Пирл подошла к телефону, и ее голос был слышен совершенно ясно.

– Алло, дорогая! Алло, дорогая!

– Ты звонишь с опозданием – я уже в полной боевой раскраске, обедаю с Сустерлендами перед тем, как отправиться в театр…

– Извини. У меня совещание. Есть что-нибудь новое?

– Да, очень важное. Я наконец нашла собаку, которую хотела иметь. Я вчера была в одном собачьем питомнике и теперь просто без ума от этого пса. Настоящий красавец сын английского чемпиона. Я не дождусь, когда смогу показать его тебе…

– Сколько? – спросил Франк. Как все богатые люди он был осторожен в денежных вопросах.

– Просят пятьдесят фунтов, но я уверена, что они еще уступят. Могу я купить его?

– Если ты настолько без ума от него…

Лондонский телефон откашлялся.

– Но тогда ты должен перевести мне по телеграфу пятьсот долларов, – заявила она.

– Ты разоришь меня, – ответил Франк. Мы уже разорены. Я не продал еще ни одного апельсина, а ты…

Он явно только шутил. Он даже видел перед собой веселую усмешку на лице Пирл там, в Лондоне. Он добавил еще несколько указаний относительно их кают и багажа. «Берентария» отплывала в субботу утром из Саутгемптона, и он должен был сесть на борт после обеда, в Шербурге. Пирл была немножко недовольна тем, что ей, вместе с собакой, приходилось сесть на пароход без мужской помощи. Франк рассмеялся и отпустил по телефону несколько комплиментов, прежде чем повесить трубку.

Пирл была одним из самых самостоятельных существ на всем свете. Немедленно после разговора телефонистка заявила, что он наговорил на двести сорок шесть франков. Он вытащил триста франков и подсунул под вазу с фиалками. Он еще говорил по телефону, когда Марион вышла из спальни и села рядом с ним. Ее дружеское тактичное поведение говорило ему о том, что она не имеет ничего против того, что у него есть жена – она знала свет. Марион понимала английский язык, ее научил американский журналист. Еще одним из ее многочисленных хороших качеств было то, что она интересовалась делами. Если существует на свете кто-либо, кто знал бы о бирже больше, чем банкир, так это любовница банкира. Флора с топотом ввалилась в комнату, чтобы заявить, что на стол подано, и прежде чем убрали закуску, Франк уже погрузился в подробный рассказ о своих переговорах.

– Какую комиссию я получу за хороший совет? – спросила Марион.

Обед был очень хорош и она позаботилась о том, чтобы Франк положил себе достаточно омлета – гордости Флоры.

– Десять процентов всей моей прибыли.

– Что тебе нужно, так это подмазать Франшето. – Она сказала на парижском арго «купить» и сразу перевела.

– Как и сколько ему дать?

– Скажем, десять тысяч франков, но только ты не можешь просто положить ему их под салфетку, как какому-нибудь чиновнику. Пошли ему портсигар и положи деньги внутрь. Пригласи Фаррера и его любовницу пообедать и пошли цветы его жене… нет, лучше сделай наоборот. Теперь нужно обращаться с порядочными женщинами, как с кокотками, и с кокотками, как с порядочными женщинами, тогда довольны и те, и другие. Ты должен…

Марион продолжала давать Франку прекрасные советы, которые может дать только женщина, у которой нет больше иллюзий. Фиалки стояли на столе, и в их аромате уже чувствовалось увядание. Вино было легко, хорошо и соответствующей температуры. Франку, привыкшему к коктейлям, от него немного захотелось спать. Марион была одета в форму парижанок черное платье, отделанное чем-то белым у ворота, а после обеда она надела на голову задорный белый беретик. Наступило то, чего боялся Франк. Она натянула белые перчатки, и он должен был сопровождать ее в театр. Все время Франк Данел не мог понять, почему ему было так неловко и скучно. Во время обеда, в такси, в театре. Это ощущение началось в ее спальне, в то время, когда Марион пудрила свое очаровательное тело сандаловой пудрой. Все это казалось таким методичным, Таким мещанским, таким обыденным, таким супружеским в худшем смысле этого слова. У Пирл, его жены, было гораздо больше размаха, чем у этой маленькой парижаночки, которая жила за счет мужчин. Такси было сыро и затхло, и Марион бранилась с шофером, сделавшим большой крюк, потому что он думал, что может безопасно обжулить американца. Пьеса показалась Франку отвратительной старая-старая история: муж, жена и любовник. Он сидел на узком сиденье и проклинал все на свете. Он едва удерживался от того, чтобы не заснуть, и от всего сердца тосковал по своей кровати в отеле с ее комичными крохотными подушечками. После представления, когда они сидели в кафе Рояль, где к ним присоединились многочисленные друзья Марион мужчины и женщины, Франка совсем неожиданно охватила мысль об Эвелине. Мысль была так настойчива, что почти причиняла боль. За весь день он только дважды, да и то со всем мельком, вспомнил о ней. Теперь, вдруг, она была тут, он почти физически ощущал ее присутствие, ее лицо, ее руки, ее голос. Жаркая купальня и ее прерывистое дыхание, Эвелина! «Я позвоню ей по телефону», – подумал он и уже привстал с места. «Глупости… после полуночи… я сошел с ума» – опомнился он и снова сел. Марион с удивлением наблюдала за ним. Он побледнел под своим калифорнийским загаром. Марион попрощалась с остальной компанией и посадила его в такси. Снова шел дождь. Мимо фонтана на площади Согласия, через Елисейские поля, мимо Триумфальной арки и могилы Неизвестного солдата, такси немилосердно подскакивало, увозя Франка все дальше и дальше от его отеля.

Франк не мог определить, чего ему хочется. Но зато он знал, чего ему не хотелось: он не хотел возвращаться обратно в квартиру Марион. Он уже достаточно для одного дня говорил по-французски.

– Подождите меня, – приказал он шоферу, когда они остановились на рю де ла Помп.

– Нет, не ждите, сказала Марион.

Шофер понимающе ухмыльнулся и отъехал. Он не имел ни малейшего желания становиться поперек дороги соотечественнице. Франк почувствовал, что кожа у него на голове стягивается от гнева. Марион вошла и подтолкнула его мимо дверей консьержки. На лестнице было темно. Mapион вытащила маленький карманный фонарик и осветила ступеньки.

– Я засну при одном виде кровати, – заявил Франк совершенно искренне. Ему до одури хотелось спать.

– Хорошо, засыпай, – добродушно ответила Марион.

В спальне Франк быстро налил себе стакан воды и выпил его. Эти парижане не знали, что в воду можно класть лед, вода была тепловата и не помогала. Марион возилась в ванной комнате. Франк забрался в постель, закурил и начал припоминать цены на апельсины, чтобы не заснуть.

– У тебя что-то на уме? – спросила Maрион, присоединившись к нему.

– Нет… а что? – бесцельно ответил он и посмотрел наверх, на кретоновый балдахин. На нем всегда виднелись три маленьких китайца, вытаскивавших из воды рыбу.

– Я не хочу знать твоих секретов, – рассудительно сказала Марион.

Она улеглась, сделала из своего плеча мягкую уютную подушку и уложила на него голову Франка.

– Ну вот, не разговаривай, не шевелись. Только засыпай, – шепнула она. Франк почувствовал благодарность и вздохнул.

– Ты хорошая… почему ты такая хорошая? – пробормотал он.

– Вы, мужчины, не понимаете простейших вещей, ответила Марион в темноте.

Франк уже наполовину заснул, но все же хотел быть вежливым.

– Нет? – невнятно спросил он. – Чего например?

Марион чуть-чуть повременила с ответом.

– Того, например, что я люблю тебя, – сказала она еще нежнее.

Но Франк уже крепко спал и ничего больше не слышал. Марион лежала без движения, боясь разбудить его. Она чувствовала, как немеет ее рука, а потом и сама заснула.

* * *

– Сегодня я не могу встретиться с тобой после обеда, – сказала Марион, когда они завтракали.

– Почему? – спросил Франк, сражаясь с горячим шоколадом. Когда ему с утра давали прежде всего шоколад с сухариками, он чувствовал себя комнатной собачкой.

– Сегодня четверг, – просто ответила Марион.

Вся в розовом крепдешине она выглядела чистой и свежей, совсем как жена во втором акте супружеской комедии, которую они видели накануне вечером. Франк вспомнил, сделал глоток и обжег язык. Четверг был днем, который она посвящала своему старому другу. По-видимому, ее дружба со стариком давно уже перешла на платоническую почву, но он сохранил привычку встречаться с Марион раз в неделю и раз в месяц присылать ей чек. Франк холодно попрощался и покинул дом, чувствуя себя униженным. Он не имел ничего против того, чтобы женщин содержали, он сам делал это четыре или пять раз в своей жизни. Но ему было противно быть любовником женщины, которую содержит другой. На минуту он пожалел о том, что не дарил Марион бриллиантов вместо полудрагоценных камней. Хотя, с другой стороны, Марион не стоила бриллиантов. Франк с облегчением вернулся в отель, чтобы побриться, взять свою почту и снова приняться за попытки наводнить европейский рынок калифорнийскими апельсинами.

Он последовал совету Марион. Он нанес визит мсье Франшето, юристу синдиката французских фруктовщиков, и нашел тактичный способ презентовать ему не наличные деньги, а небольшую связку акций, которые должны были подняться в цене. Он позавтракал с глухим Дюбаро и пригласил на обед Фаррера и его жену. Он послал цветы мадам де Бленкур, даме, находившейся в интимных отношениях с Фаррером, с которой Франк познакомился две недели тому назад.

– Мимозы? – спросила его продавщица в цветочном магазине, в котором он был раньше.

– Нет, не мимозы, – быстро ответил он.

Только тогда ему сама собой пришла мысль об Эвелине. «Забавно», – подумал он, «кажется я влюблен».

Между двумя и четырьмя он был занят с тремя французами. Он приступил прямо к делу, опустил цену на два с половиной цента и прокричал целую кучу соблазнительных обещаний в ящичек Дюбаро. У него была репутация прекрасного продавца, но он никогда еще не имел дела с такими ископаемыми, как это трио. Было уже около четырех, когда наконец они стали склоняться к тому, чтобы взять пробную партию в сорок тысяч ящиков. Франк быстро прервал совещание, прежде чем они успели пожалеть о данном согласии. На следующее утро должен был быть подписан контракт и оговорен срок поставки. Был прохладный день, и Франк с удивлением заметил, что его рубашка намокла от пота и липнет к телу – настолько серьезна была битва.

Четыре часа. Мелкий дождь, во время которого светит солнце. Люди стояли на набережной, и все глядели в одну и ту же сторону. Там была радуга. Франк стукнул в окошко такси.

– На остров Сент-Луи, – сказал он.

Дождь уже прошел, когда он вышел из такси и медленно пошел вдоль по набережной. Там стояло несколько удильщиков и казалось, что они так и не уходили с набережной еще с тех пор, когда Франк был студентом. Мать послала учиться в Париж. Она была светской женщиной, и французская кровь быстро переливалась в ее жилах. Она хотела, чтобы Франк говорил по-французски, и втайне желала, чтобы француженки взялись за его воспитание в любви что и было сделано. Франк улыбнулся, вспомнив о матери, умной, красивой, аристократичной матери с ее тяжелыми, усталыми веками, которая так гордилась своим красивым сыном, что хотела дать ему первоклассное воспитание даже в этой области жизни. По-видимому, она была невысокого мнения об американском подходе к любви.

Франк отогнал от себя эти неподобающие мысли о матери и взглянул на реку. Мимо проплыли две маленькие лодочки, небольшие перламутровые облака не спеша летели по небу, деревья на противоположном берегу были одеты скудной зеленью: в общем весь вид производил слегка сентиментальное впечатление. Он вспомнил восхитительный роман с молодой художницей, который был у него в бытность студентом. Она писала невообразимые картины подсолнечники, декадентские подражания картинам Ван-Гога и могла по получасу не умолкая смеяться над Франком.

Внезапно он почувствовал себя постаревшим и лишним. До обеда абсолютно нечего было делать. Как все перегруженные работой люди, он не выносил одиночества и безделья. Он отошел от нагонявшей тоску реки, остановил проезжавшее такси и отправился в отель. Там он поболтал с мадам, у которой было лицо старого мудрого попугая и которая знала жизнь. Он поболтал с портье, он поговорил по телефону. Он оставил для себя столик в ресторане «Бык на крыше», заказал билеты на ревю, которое пользовалось в это время успехом, и глубоко вздохнул при мысли о предстоявшем ему вечере в компании Фаррера и его жены. Он отправился к себе в комнату, стараясь разогнать все возраставшее беспокойство. Он разделся и принял холодный душ. Сигаретка, кофе и коньяк. Он прилег на постель. Никакого толка. Его неудовлетворенность все усиливалась. Это началось в Берлине, в клубе, в вечер его отъезда, и с тех пор все время постепенно нарастало. Франк тщательно избегал называть любовью это чувство болезненного беспокойства. В его жизни было уже слишком много увлечений, чтобы он мог верить в любовь. Он закрыл глаза и тщетно попытался заснуть. Вместо этого он начал грезить. Он мечтал о многих очаровательных, восхитительных вещах, которые могли бы утишить его неудовлетворенность. Во всех этих грезах и мечтах участвовала Эвелина. Он не мог заснуть, снова и снова его глаза открывались, и, затягиваясь сигареткой, он видел два высоких, до пола, окна с маленьким балкончиком перед ними, аспидные крыши, голубей на водосточной трубе и слышал звуки автомобильных гудков внизу, на улице. Снова закрыв глаза, он вошел с Эвелиной забавный дом на рю де Севр, в котором жил будучи студентом.

Однако он по-видимому все же заснул, потому что, когда он проснулся, солнце уже скрылось и y него горела голова. Некоторое время он лежал почти не думая. Потом взял записную книжку, которую положил на ночной столик вместе с ключами и бумажником, и отыскал в ней номер телефона. Не вставая с постели, он взял трубку и попросил соединить себя с Берлином, Олива 03784, фрау Эвелина Дросте. Спешно.

«Безумие», – подумал он. Но он был рад. Он лежал, ожидая, пока его соединят с Берлином, и вдруг заметил, что у него усиленно бьется сердце. Он улыбнулся, удивленный и немного растроганный самим собой. На этот раз соединения было добиться не так легко, как с Пирл в Лондоне. Но, наконец, после многочисленных звонков, взволнованной переклички между телефонными станциями Парижа и Берлина, после неразборчивого голоса служанки, оравшей что-то в телефон, неожиданно около него оказалась Эвелина.

– Франк?

– Эвелина?

– Да.

– Вы одна?

– Нет… то-есть, да…

– Слушайте, дорогая, вы должны приехать ко мне. Я окончательно осиротел без вас, я думаю о вас все время, я просто не могу вынести этого. Молчание.

– Вы получили мои цветы?

– Да. Спасибо.

– Вы любите меня, Эвелина?

Молчание.

– Да… Франк.

– Тогда вы должны приехать сюда, немедленно. Мы совсем не видели друг друга в Берлине. Здесь будет так чудесно. Вы приедете?

– Но это невозможно.

– Это простейшая в мире вещь. В десять сорок пять вы садитесь на поезд в Шарлоттенбург и приезжаете в Париж на следующее утро в одиннадцать тридцать. Я встречу вас на вокзале. Мы чудесно проведем время, а на другой день, утром, я посажу вас в аэроплан и вы снова будете дома. Только приезжайте. Вы должны это устроить – разве вы не чувствуете, что должны.

В телефоне послышались какие-то слова. «Если она скажет нет, вся моя поездка ничего не стоит» – подумал он. Он уже чувствовал тоскливое ощущение разочарования.

– Если бы я понадобился вам, я отправился бы на край света, быстро крикнул он в телефонную трубку.

Последовало молчание, продолжавшееся секунды две.

– Вы кончили разговор? – вмешалась телефонистка.

– Хорошо. Я приеду, услышал Франк.

– Слушайте, Эвелина. Слушайте! – в волнении закричал он. – Я буду на станции. Но если случится так, что я пропущу вас, поезжайте прямо в отель Бургон, на плас де ла Бургон. Запомните. Вы приедете, как моя жена… вы слышите? Лучше запишите.

– До свидания, – снова раздался ее голос.

Франк все еще продолжал кричать в телефонную трубку.

– Берлин повесил трубку, заявила телефонистка.

Франк глубоко вздохнул. Он забарабанил всеми десятью пальцами по груди, в радости выпятив ее до предела. Все время насвистывая, он начал вдевать в рубашку жемчужные запонки. Теперь он чувствовал, что сможет навязать Фарреpy столько партий апельсинов, сколько только пожелает. Эвелина приедет. Всегда можно добиться того, чего хочешь.

5. Среда. Она

День Эвелины ежедневно начинался с неудачи. Каждый день она собиралась начать свое утро следующим образом: встать в семь часов, проделать гимнастику около открытого окна, принять холодный душ и затем весело усесться за завтрак вместе с семьей, во главе стола, чтобы составить компанию мужу, самой присмотреть за хозяйством, а потом, когда все будет в порядке, самой отправиться с детьми гулять, какая бы ни была погода.

Но каждое утро обычно было так: еще в полусне она уже боялась проснуться и чувствовала, как ее сон становится все слабее и слабее по мере того как светлеет в комнате. Ее голова казалась ей тяжелой, утомленной и неестественно большой. Судья, когда ему приходилось участвовать в процессе, подвергал свое горло таким же сложным процедурам, как если бы он был прославленным тенором. Когда Эвелина слышала, как он откашливался, отхаркивался и полоскал горло рядом в ванной комнате, она натягивала одеяло на голову и предстоявшее ей испытание-необходимость встать и жить, как другие, казалось ей невыносимой тяготой. Если ей везло, ей удавалось снова заснуть, в то время как судья на цыпочках выбирался из комнаты.

Когда она проснулась, был почти уже полдень. Рядом с ее кроватью, с щеткой и пыльной тряпкой в руках стояла Вероника, строго и возмущенно заявлявшая, что ей надо убрать комнату. Хозяйство было налажено без помощи Эвелины. Дети уже гуляли с фрейлейн. Оставалось только с тоской расстаться с кроватью и скользнуть босиком в ванную комнату, где Эвелина в какой-то одури провела следующий час.

Для несчастливых не существует хорошей погоды. Дождь еще усугубляет их горе, а солнечный свет поражает контрастом между своей радостностью и их тоской. Эвелина сидела в ванне, был один из тех несчастных дней, когда вода была только тепловата и ее было мало. Солнце сияло множеством маленьких огоньков на матовом, неровном стекле окна. Эвелина, унылая и подавленная, скорчилась в ванне, подобрав колени к подбородку и нахмурив лоб.

Теперь Франк подъезжает к Парижу. Она хотела бы знать, какой на нем теперь костюм и галстук ей было бы легче тогда его припомнить. Она трудилась, стараясь восстановить в памяти его лицо и очертания его фигуры. Так трудятся те медиумы, которые на сеансах вытаскивают из собственной головы эктоплазму. Ее усилия были так велики, что она даже перестала дышать, но вдруг перед ее плотно закрытыми глазами появился Франк. На нем был светло-серый костюм и галстук в крапинку, который был так близко к ее глазам, когда Франк поцеловал ее в первый раз, в такси, между Дюссельдорферштрассе и Гедехтнискирхе. Она рассеянно намылила колено – все равно нельзя было удержать это видение больше чем на секунду.

Она постаралась перенестись к нему, в Париж. Она была в Париже один раз, во время свадебного путешествия. Все, что она помнила о Париже, была жара, бесконечное хождение по Лувру, причем они все время попадали обратно в туже самую маленькую комнатку с висевшими в ней картинами второстепенных Фламандских мастеров, – и насмешливые взгляды лакеев, которые, по-видимому, считали их далеко не шикарными. Странно выглядевшие омнибусы, виды, неприятности – Париж, в котором трудно было представить себе Франка Данеля. Эвелина выбралась из ванны, медленно вытерлась и попыталась встретить жизнь лицом к лицу. Она была в самом постыдном положении. Ей нечего было делать, кроме как сидеть в углу и припоминать кусочек за кусочком, минуту за минутой, слово за словом все, что сказал или сделал Франк. Все это было еще так близко, так мило и так печально. Она чувствовала, что ничто в ее жизни не имеет такого значения, как эта неделя, проведенная с Франком Данелем в Берлине.

Эвелина насмешливо улыбнулась сама себе. Она отдавала себе отчет в том, что поддаваться этому чувству – безумие и глупость. Но в настоящее время это было все, чего ей хотелось. В тоже время она делала всевозможные вполне разумные вещи. Так, она вспомнила о том, что Курт ворчал по поводу газового счета, и начала разыскивать его на письменном столе и в ящиках, конечно без всякого успеха. Она выстирала перчатки, спорола с платья белый пикейный воротник, выстирала его, прогладила и снова пришила на место, несмотря на то, что он был еще сыроват. Она пересчитала маленькие чайные салфеточки. Она полила цветы, кстати уже политые. Наконец, она начала вязать маленькие башмаки для Берхена. У Берхена уже был целый ящик таких башмачков, но ее утешала мысль о маленьких ножках, для которых она работала. Вероника с угрюмым удивлением наблюдала за энергией, которая неожиданно охватила сегодня утром ее хозяйку. Эвелине не хотелось есть. Она откусила кусок от банана и оставила его и кожуру лежать в столовой. Она прислонилась лбом к оконному стеклу и невидящим взглядом смотрела в окно. Так тянулся день. День был бесконечен. Когда Эвелина взглянула на часы, было всего лишь два. Было непостижимо как она сможет переносить такую муку в течение недели, месяца, года.

Первые часы без Франка окончательно прикончили ее. Принято говорить, что время излечивает любовь. Эвелина не могла поверить этому. Теперь у нее была по крайней мере свежесть воспоминаний о его голосе, его словах, его лице, запахе его сигареток. Она совершенно точно помнила, как светились его ручные часы в темной купальне. Все это было ей так дорого. Потом эти воспоминания побледнеют, она обеднеет и будет чувствовать себя гораздо хуже. Эвелина пришла к заключению, что женщина, у которой был настоящий роман и которая потом лишилась его, находится все-же в лучшем положении. Мукой было именно неосуществленное, невыраженное. На этой неделе о стольком мечталось, столького хотелось и так мало было достигнуто. Она думала о том, что бы она дала за то, чтобы еще раз увидеть Франка, снова быть с ним? И ответила – все. Это сознание было огромно и неясно как туча…

Дети вернулись. Скрипящая детская колясочка проехала по коридору. Клерхен забегала взад и вперед. Эвелина бросилась в детскую, как будто там был якорь спасения для ее встревоженной души. Клерхен бросилась к ней и начала рассказывать ей что-то, низким, хриплым, детским голоском. Она видела птицу, которая расцветала сзади. Показав у себя пониже спины, она начала прогуливаться по комнате, подражая расцветающей птице. Эвелина была озадачена и посмотрела на фрейлейн.

– Павлин, – сказала та снисходительно. Они были в зоологическом саду и вернулись домой позже, чем следовало.

Эвелина чувствовала, что должна была бы сделать фрейлейн замечание, но боялась ее. Фрейлейн, одетая в синее бумажное платье, с пенсне на носу, занялась Берхеном. Она раскутала его, подпудрила, высоко подтянула за пятки его ножки. Эвелине было жалко его, но Берхен, по-видимому, ничего не имел против этих манипуляций.

– Груу, груу, – любезно заявил он. – Груу, груу…

Эвелина стояла рядом, глядя, как Берхен снова превратился в кругленький, чистенький сверточек.

– Могу я уложить его? – робко спросила она.

Берхен, моргая от волнения, сосал свой рoжок. Клерхен посадили на высокий стульчик, и она нетерпеливо барабанила ложкой по полочке перед нею. Когда Берхен опустошил рожок, у него сделалось удовлетворенное личико. Он выглядел так, как будто в его животике не было больше места ни для единой капли. На его губе все еще висела молочная капелька. Эвелина подняла его, еще раз удивившись теплоте, весу и жизнерадостности своего сына, и снесла в кроватку. Как только она положила удовлетворенный сверточек, он начал орать. Эвелина виновато взглянула на фрейлейн. Та пичкала Клерхен шпинатом. У Клерхен был несчастный вид, но она жевала и закладывала шпинат за щеки, не глотая его. Когда фрейлейн начала вытирать ей рот мокрой губкой, Клерхен тоже заревела. Эвелина убежала из комнаты и, сев на край своей кровати, снова вернулась к Франку, как будто он только что позвал ее.

Три часа. Дети все еще спали. Эвелина оделась и поехала на трамвае к доктору. Она сидела в приемной, держа в руках журнал и не читая его, и ждала. Затем ей сделали мышьяковое впрыскивание, но она даже не заметила укола. Некоторое время она простояла перед окном чулочного магазина, не потому, что хотела купить чулки, а потому, что не знала, что ей делать дальше. «Я должна взять себя в руки!», – подумала она. «Я должна забыть это. Все кончено. Франк уехал, и я никогда больше не увижу его. Безумие вообще думать об этом». Совладав с собой, она почувствовала маленькое облегчение. Она шла по Курфюрстендамму, заглядывая в окна магазинов. Ей хотелось поговорить с Марианной. Может быть в разговоре будет упомянуто его имя, или его хорошие манеры или что-нибудь, что все еще свяжет ее с утерянным навсегда вчерашним днем.

Ее желание поговорить о Франке было настолько велико, что она собралась с духом и предприняла совсем необычайную для нее затею. Войдя в ближайшее кафе, она позвонила Марианне, сперва домой, в Гельтоу, затем в контору в городе. Это потребовало немалого усилия. Эвелина была беспомощна перед лицом всех механических изобретений нашего века. Радио, телефон, автомобиль; все они были мрачными и ужасными пугалами. Она трижды прочла правила обращения с автоматическим телефоном, и ее пальцы дрожали, когда она наконец опустила монету в щель и услышала в ответ только ритмическое жужжание. Прошло довольно много времени, пока она наконец сообразила, что номер занят.

Она бросила свою затею и выйдя из кафе после этого поражения, не в силах бороться с простейшими жизненными явлениями, пошла дальше. В дополнение ко всему пошел дождь. Она присоединилась к группе других людей, дожидавшихся, пока они не промокли, автобуса, в котором не в пример всем, проносившимся мимо, могло бы найтись место и для них. Промокшая и обескураженная она вернулась домой и села на край кровати. Судья еще не вернулся.

– Яичница и селедка? – неожиданно крикнула Bepoника с угрожающим видом, распахивая дверь.

– Что? – переспросила Эвелина, бывшая далеко.

– Яичница и селедка на ужин? – спросила еще раз Вероника.

– Да, конечно, – виновато ответила Эвелина. Фрейлейн может послать сюда Клерхен, если хочет, – прибавила она, и Вероника вышла.

– Фрау Дросте должна переменить туфли, – немедленно же – сказала фрейлейн, войдя в комнату. Она имела привычку всегда говорить в третьем лице. Для Эвелины фрейлейн была объектом постоянного террора, точно так же, как она была и окончательным ударом для семейного бюджета. Судьи не имеют возможности держать бонн при своих детях. Но без нее Эвелина была бы совсем беспомощна, и она тратила на эту необходимость большую часть той маленькой суммы, которую ей давал ее отец.

Эвелина послушно переменила мокрые туфли. Клерхен забралась к ней на кровать уселась среди книг, газет, коробок и прочих вещей, которые обычно набирались там. Эвелина страстно хотела, чтобы фрейлейн оставила ее наедине с ребенком, но та по-видимому не имела ни малейшего намерения уйти.

– Не хочешь ты поиграть с Берхеном? – нервно предложила Эвелина.

– Берхен спит, – твердо вмешалась фрейлейн.

У Берхена была своя собственная программа. Он всегда засыпал как раз тогда, когда хотелось, чтобы он не спал, и орал как раз тогда, когда хотелось тишины.

– У меня кашель, – заявила Клерхен, глядя на коробку с конфетами. Эвелина взяла ее на колени и дала ей конфету.

– Ты должна спрятать ее и сможешь съесть после ужина, – сообщила ей фрейлейн. Клерхен, без всякого предупреждения, разразилась слезами.

Она делала все с одинаковой горячностью: спала, ела, смеялась, плакала. Эвелина с завистью посмотрела на нее. Слезы лились ручьем, громкие крики и всхлипывания вырывались из маленького темно-красного ротика. В ней самой было столько давившего ее, невыплаканного и невысказанного…

Она взяла другую конфету и положила Клерхен в рот. Клерхен немедленно перестала плакать и начала болтать, словно маленький ротик был прорезью автомата.

– Фрау Дросте портит ребенка, – возмущенно сказала фрейлейн и вышла из комнаты. Она не хлопнула дверью, так как она была дочерью офицера и умела вести себя, но дверь сама, по собственному почину, издала громкий протест, закрывшись за негодующей спиной фрейлейн.

Эвелина взяла Клерхен на руки и, зарывшись лицом в теплые, мягкие волосы, закачалась с нею взад и вперед.

– Клерхен, – сказала она. Клерхен… о, Клерхен…

А около семи часов случился инцидент с цветами. Раздался звонок. Эвелина смутно слышала его. Она лежала на кровати, Клерхен убежала, были сумерки, и в окна лился свет уличных фонарей. Эвелина постаралась уснуть, как будто сон был пещерой, в которой можно было укрыться от своих мыслей и боли. Раздался звонок, кто-то зажег свет в коридоре, стекло в дверях превратилось в светящийся квадрат. Вероника прошла из кухни к выходным дверям и открыла их, раздалось бормотанье голосов. Потом в дверь спальни постучали.

– Цветы для фрау Дросте! – взволнованно объявила Вероника.

В одну минуту комната наполнилась ароматом мимозы. Эвелина села и зажгла лампу около кровати. Рядом стояла Вероника в своем синем кухонном переднике и держала в вытянутой рук огромный букет мимоз.

– Хорошо, оставьте их, – слабо сказала Эвелина. Ее сердце билось, в голове звенело и колени отяжелели.

– Поставить в голубую вазу на рояле? – спросила Вероника.

– Нет, спасибо… дайте их мне, – сказала Эвелина.

Она хотела лишь, чтобы ее оставили наедине с букетом мимозы.

«С лучшими пожеланиями от Франка Данеля. Париж», – было написано на карточке цветочного магазина.

Эвелина погасила свет и снова легла, обняв букет. Случилось нечто романтичное, совершенно выходящее из ряда обыкновенного. Франк прислал ей цветы из Парижа. Ей понадобилось довольно много времени, прежде чем она сумела осознать это.

Франк прислал цветы из Парижа. Значит у него был ее адрес, и он не был окончательно оторван от нее. Значит он думал о ней. Было вполне возможно, что он любил ее. Только что со всем было покончено, все умерло, но теперь ожило и цвело тут, рядом, в сотне влажных, ароматных кистей мимозы, лежавших рядом со щекой Эвелины. До этого момента Эвелина не питала никаких иллюзий относительно ее отношений с Франком Данелем – до сих пор таких робких и неопределенных. У нее не было опыта в любви, но была зато большая интуиция. Она угадала, что для него их отношения означали не больше, чем мимолетный флирт, несмотря на то, что для нее в этой единственной неделе заключался весь смысл бытия. Потрясенная и разбитая своими переживаниями, как землетрясением, она старалась обмануть его и себя, делая вид, что для нее это тоже только легкий флирт. Цветы все изменили. До сих пор в жизни Эвелины не было мимоз. Она даже не представляла себе, что цветы можно посылать по телеграфу из Парижа в Берлин. То, что Франк подумал об этом и привел в исполнение свою мысль, заставляло ее совершенно иначе смотреть на жизнь. Появление этих цветов для Эвелины было чудом, которое мог совершить только любимый человек. Когда судья вернулся домой, мимозы стояли в вазах повсюду. Они наполняли ароматом каждую комнату, но первое, облачное очарование исчезло теперь цветы свернулись в маленькие, плотные золотистые шарики. Эвелина была почти рада этому. Она разобрала на части большой букет, так как ей казалось, что целиком он привлечет слишком много внимания. Но судья даже не заметил, что все вазы полны. Он выглядел усталым и измученным и прямо отправился в ванну, чтобы прополоскать горло.

– По-моему я простудился, – сказал он. – Потом мне нужно будет сделать ингаляцию.

В хозяйстве Дросте ингаляционный аппарат занимал значительное место. Голос судьи был легко подвержен хрипоте, иногда от курения, иногда просто на нервной почве и в силу восприимчивости к переменам погоды. Это было серьезной дилеммой, потому что в суде он зависел от своего голоса. Хриплый судья находится в слишком невыгодном положении, когда ему в ответ с места для свидетелей несется громкий и ясный голос.

Эвелина сама отправилась в кухню и налила как раз в нужной пропорции воду и хвойный экстракт в аппарат. Она была полна нежности по отношению к Курту, взглянув на его осунувшееся, усталое лицо, она почувствовала, как она к нему привязана. Присев на ручку кресла, она погладила мужа по лбу.

– Как подвигается процесс? – спросила она.

Весь день она чувствовала себя ужасно, как будто ее заживо погребли, отрезав от всякой жизни. Но с момента появления цветов все исправилось, и Эвелина несла с собой свое счастье, как сияющий огненный шар. Она была вся любовь. Она хотела быть очень хорошей.

– Подвигается очень медленно, но завтра мы уже закончим его, – ответил Курт тогда, когда она уже забыла про свой вопрос.

Они сидели друг против друга за столом, между ними стояла яичница с селедкой, и они разговаривали совсем так, как полагается разговаривать супругам: погода слишком скверна для майской; цена на молоко понизилась на полпфеннига за литр, что, как объяснил судья, было скверным признаком с экономической точки зрения; безработица все еще растет. Эвелина спросила есть ли безработные также и в Париже. Это была лучшая тема, если уж нельзя было говорить прямо о Франке. Дросте с радостью надеелся, что у французов тоже есть свои беды. Эвелина положила ему на тарелку еще яичницы она чувствовала потребность поухаживать за ним. Милостью провидения и предусмотрительностью Вeроники сегодня в доме были фрукты, и судья одобрительно улыбнулся. Эвелина очистила для него яблоко. Она очень хотела бы поговорить о калифорнийских фруктах, но удержалась.

– Я хотела пригласить к ужину Марианну, но не могла найти ее, – сказала она.

– Жаль, – заметил судья.

Эвелина принесла в кабинет ингаляционный аппарат и зажгла под ним спиртовку, несмотря на то, что боялась ее и никак не могла совладать с мрачным подозрением, что в один прекрасный день спиртовка взорвется. Она дружелюбно понаблюдала за тем, как судья сидел с открытым ртом, жадно вдыхая пары, начавшие уже заглушать аромат мимозы запахом хвои. Потом она отправилась в детскую. Было как раз то время, когда Берхену позволяли пошалить.

Фрейлейн с кисленьким юмором называла этот час вечерней прогулкой Берхена. Он лежал на столе в детской на спине, задрав кверху свои толстенькие и слишком красные ножки, как маленький краб. Клерхен уже сидела в кроватке и выглядела совсем пай девочкой. Ее волосики были приглажены мокрой щеткой, и фрейлейн стояла рядом, с гордостью глядя на дело своих рук.

– Красную Шапочку, – настойчиво сказала Клерхен, как только Эвелина вошла в комнату. – Красную Шапочку, – повторила она более настойчиво, когда ее мать подошла сперва к столу. Увидев это, Клерхен заявила: – Теперь я буду сердитая.

Клерхен ревновала. У нее была импульсивная ревнивая душонка маленькой трехлетней женщины. Если ее маленькому новому брату уделяли слишком много внимания, она возмущалась этим и сжимала кулачки. Она это называла «быть сердитой». Поэтому Эвелина оставила Берхена и быстро подошла к кроватке.

– Жила была маленькая девочка, – начала она, – которой бабушка подарила красную пелеринку, н поэтому все начали называть ее…

– Красной Шапочкой, – торжествующе вскричала Клерхен.

Эта ночная игра «в сказки состояла в том, что Клерхен знала их наизусть и ловила каждое слово Эвелины, дожидаясь момента, когда сможет вставить слово сама. Однако, посредине сказки Клерхен начала путаться и перешла с Кpacнoй Шапочки на историю Газенпуппов. Газенпуппы была фантастическая семья ее собственного изобретения и, что-бы о них ни рассказывали, они всегда ели.

– И потом Газенпуппы съели мороженое и съели вишни, а папа Газенпупп принес домой сладости, и они съели их тоже. И потом дети Газенпуппы разрезали фрейлейн живот и наложили туда камней и зашили его, и когда фрейлейн пошла к ключу за водой, камни перевесили, и фрейлейн шлепнулась в воду, И Газенпуппы были очень рады…

После того, как Клерхен перепутала историю Газенпуппов с историей волка и козлят, выразив таким образом собственные скрытые желания, она дважды зевнула. Эвелина положила руку на низкую подушку и с радостью почувствовала, как ребенок прижался теплой щечкой к ее ладони и заснул. Она поцеловала волосы Клерхен, потихоньку вытянула руку и на цыпочках подошла к Берхену. Тем временем фрейлейн совершала чудеса. Она расхаживала взад и вперед на своих стародевичьих, добродетельных и скрипящих подошвах. В комнате царила аккуратность, чистота и свежий воздух. Берхен, напудренный и переодетый во все чистое, лежал в кроватке, взволнованно моргая и разглядывая свои большие пальцы так, как будто только что совершил величайшее в истории мира открытие. Эвелина знала, что фрейлейн, по гигиеническим соображениям, была против того, чтобы детей целовали, а потому подождала, пока фрейлейн вышла из комнаты, и тогда быстро, украдкой, поцеловала Берхена в открытый ротик, сразу начавший причмокивать, как только к нему прикоснулись.

– Hy? – спросил судья, когда она вернулась к нему.

– Заснули, – ответила она.

Ее муж продолжал глядеть на нее. На минуту она подумала, что ее лицо выдало ее тайну, но сейчас же скептически улыбнулась. Еще одним из сделанных ею новых открытий было то, ее муж, ее собственный муж жил в такой удаленности от нее и не знал о ней абсолютно ничего. Глядя на нее, он прислушивался к радио

– Фуртвенглер! «Пасторальная симфония»! – почтительно сказал он.

У нее защемило сердце при мысли о том, насколько он ничего не подозревает. Она села на ручку его кресла и притянула его голову к своей груди. На его висках бились жилки, это тоже растрогало ее. Она чувствовала, что за ними скрывался усиленно работающий ум.

– Ты была у доктора? – спросил Дросте.

– Да, – ответила она.

Она трижды в неделю ходила к врачу на мышьяковые впрыскивания.

– Что-же он сказал? – спросил Курт.

– Ничего. Я совсем в порядке.

Из радиоаппарата несся очаровательный журчащий пассаж. Дросте снова внимательно прислушивался. Он понимал музыку и мог разговаривать о ней великолепно – профессиональным тоном. Эвелина изумлялась, слушая, как он говорит о контрапункте, синкопах и лейтмотивах. Для нее музыка была чем-то, напоминающим ее любимую горячую ванну, чем-то дававшим ей отдых, позволявшим ей мечтать, чем-то что могло сделать ее печальной или веселой, но в обоих случаях наполнявшим ее какой-то тоской. Она подошла к роялю и взяла в руку веточку мимозы. Красивое, серо-зеленое кружево листка на ее ладони было как нежнейшая и сладчайшая ласка.

Этой ночью Эвелина с ужасом осознала, насколько ее любовь к Франку Данелю обесценила все остальное, что только было в ее жизни. Ничто не удерживало ее, ничто не давало ни радости, ни покоя. Все стало не имеющим цены и значения.

– Даже дети? – спросила себя Эвелина и, сжав руки, вызывающе ответила:

– Да, даже дети.

Горячо и благодарно она ответила на объятие мужа, укрывшись в нем так, как будто искала спасения, выбежав из горящего дома. В ее теле был такой сумбур, что ей нужно было успокоить его.

Но когда наконец она освободилась после его благоразумных, сдержанных ласк она была окончательно надломлена. Смертельный грех думать об одном и отдаваться другому. Наказанием за этот грех служат жестокие страдания. До сих пор Эвелина этого не знала. В ее жизни еще не было никаких осложнений в переживаниях. Она любила мужа так же, как любила детей, – с одинаковой силой, теплотой и постоянством. Все, что относилось к нему, было ей дорого: его характер, его высокая, тонкая фигура, его выразительное лицо, его голос, всегда чуть-чуть нервный и хрипловатый. А теперь она лежала в объятиях этого человека, который был ей ближе и дороже всего, и ее ощущения были настолько ужасны, что она еле могла удержаться от крика. Ее рот был открыт как в агонии, она чувствовала, что ее собственное лицо, лежащее с открытым ртом в темноте, на подушке, безмолвно призывает на помощь.

– Спокойной ночи, мышка, – донеслось наконец до нее с соседней кровати, и рука погладила ее по волосам.

– Спокойной ночи, – прошептала Эвелина. «Что теперь будет со мной?» – подумала она в отчаянии.

Она не знала, когда она заснула, но проснулась от голоса, спрашивавшего ее:

– А что же с газовым счетом?

Эвелина, только что разговаривавшая в стране снов с какой-то туманной личностью, может быть, с Франком, поторопилась вернуться на Дюссельдорферштрассе и постаралась с честью овладеть положением.

– Ты все еще хрипишь? – спросила она мужа.

– Да, – ровно ответил судья и повторил в третий раз: – А что с газовым счетом?

– Как… разве ты не заплатишь по нему?

Дросте вздохнул.

– Компания была так добра, что позвонила к нам и сообщила, что закроет газ, если по счету не будет уплачено к завтрашнему дню, – укоризненно сказал он. Он говорил монотонно, на одной ноте, чтобы сберечь голос для зала суда.

– Я немедленно заплачу, – виновато ответила Эвелина.

Чтобы доказать свои добрые намерения, она спустила ноги на пол и встала. Пугающий момент прошел.

– Надень по крайней мере туфли, – сказал судья, выходя из комнаты.

Он ежедневно повторял это, и она никогда не слушалась. Она любила ходить босиком, потому что ей запрещали это в детстве. Прежде, чем войти в ванную комнату, она взглянула на часы. Было четверть девятого. Она подошла к двери в коридор и окликнула Веронику:

– Нет для меня писем?

Вопрос был настолько удивителен, что Вероника застыла с щеткой, которой полировала пол, в руке.

– Почта приходит только в девять, – ответила она и, покачав головой, посмотрела вслед хозяйке, вошедшей в ванную.

Эвелина никогда не ожидала писем и очень редко получала их. Но сегодня она ждала письма. Она была уверена в том, что мимоза – только начало. За нею должно было последовать остальное – письма, телеграммы, всякие чудеса, – она сама не знала что. Она могла только ждать. Так и прошел день в ожидании. Ее ожидания были нелепы и основывались лишь на ощущении, что она не хочет больше жить, если эти ожидания не осуществятся. Со времени рождения Берхена она чувствовала себя такой утомленной, такой опустошенной, и все окружающие, казалось только и делали, что ухаживали за нею. По ее мнению умереть было страшно просто. Нужно было только лечь и перестать желать жить, – смерть последует сама собой. Можно было продолжать жить только принуждая себя, напрягая для этого волю и сознание своих обязанностей. Жизнь состояла из стольких утомительных вещей. Платеж по газовому счету. Стычки с фрейлейн, кончавшиеся неизбежным поражением.

Боюсь, что хозяйственных денег не хватит, Курт. Что у нас сегодня на обед, Вероника? Как по-вашему, не нужно выстирать занавески, Вероника? Не забудьте купить фруктов для судьи, фрейлейн. Могу я покормить Берхена, фрейлейн? Маленькие девочки должны быть умницами и ложиться спать. В ванной опять нет горячей воды. Нужно починить пылесос. Неприятности с прачкой с тех пор, как фрау Рупп уволили за кражу, с прачками всегда были неприятности. По-видимому, фрау Рупп была единственной, не прибавлявшей украдкой хлора в воду. Зато теперь она прибавила мышьяк в чей-то суп, и судья должен будет осудить ее за убийство…

В этот день телефон звонил четыре раза. Первый раз это был приятель Вероники. У Вероники был очень томный приятель, который подарил ей ко дню рождения меховой гарнитур из кролика, выглядевшего совсем как котик. Он служил в конторе и звонил Веронике, когда ему было скучнo. Второй раз звонил судья. Был перерыв, полагающийся для завтрака, и он хриплым голосом сказал, что заседание закончится поздно. Третий раз взволнованный женский голос по ошибке попал не в тот номер. Каждый раз Эвелина так волновалась, что у нее на шее бились жилки. Каждый раз она возвращалась к себе на кровать, к книге и работе, стараясь читать или вязать и на деле ничего не делая и только ожидая. Мимоза больше не пахла и выглядела уже засохшей и искусственной. Были уже сумерки, когда в передней снова зазвонил телефон. Вероника грузно затопотала по коридору. Сердце Эвелины опять дико забилось. Она улыбнулась сама себе. С самого начала ее романа с Франком она начала наблюдать себя и посмеиваться над собой. Но какой был от этого толк?

– По телефону говорят сразу трое, я не могу понять ни слова, – раздраженно сказала Вероника у дверей.

Сердце Эвелины замерло и буквально остановилось на месте, а затем резко вздрогнув продолжило биться.

– Иду, – инстинктивно ответила она.

В коридоре она наткнулась на фрейлейн.

– Клерхен выросла из носочков, ей нужно купить новые, – сказала фрейлейн.

Эвелина не ответила и вместо ответа взялась за трубку. Фрейлейн продолжала стоять рядом. В телефоне резкий женский голос говорил по-французски, а немецкий голос сердито спросил:

– Это Олива 03784? Спешный дальний разговор из Парижа. Это фрау Дросте?

– Да, – слабо ответила Эвелина.

Ее колени подкашивались под нею. Она быстро подтянула к себе стойку для зонтиков и уселась на ее край.

– Алло! – окликал мужской голос. Он совсем не был похож на голос Франка.

Эвелина бросила умоляющий взгляд на фрейлейн, стоявшую как вкопанная рядом с нею. По-видимому, фрейлейн вспомнила о том, что получила воспитание, подобающее офицерской дочери. Покинув командные высоты, она неохотно отступила в детскую.

– Франк? – еле дыша спросила Эвелина.

– Эвелина?

– Да, – ответила она по-немецки. Мысленно она всегда разговаривала с ним по-немецки.

– Вы одна? – спросил он.

Он говорил по-французски, и это было так странно, что на минуту она подумала, что это ошибка, какая-нибудь дурацкая путаница. Потом она начала улыбаться, это было ей приятно, она сама говорила по-французски даже немного лучше, чем по-английски.

– Нет… то есть да… – ответила она, так как, как раз в эту минуту дверь детской затворилась за фрейлейн.

И тут телефон начал говорить о том, чего она не воображала даже в самых фантастических своих грезах. Это была, настоящая ария, песнь любви. Казалось выходящим за пределы возможного то, что Франк мог говорить такие вещи. Она еще слышала эхо его слов, когда телефон уже замолк.

– Вы получили мои цветы? – спросил теперь Франк.

– Да. Спасибо.

– Вы любите меня, Эвелина?

Вопрос был смешон она не могла ответить на него. Теперь Франк снова заговорил, и она не разобрала его первых слов, так как их заглушило какое-то шипение. Внезапно она поняла, чего он хотел от нее. Она почувствовала, как похолодели ее губы, похолодели настолько, что она не могла говорить. «Может быть у меня теперь мертвенно-бледные губы, подумала она. – Я не смею падать в обморок». Телефон продолжал говорить, и это было странно, романтично, невероятно и все же совершенно естественно.

– Я приеду, – ответила Эвелина. – До свидания, сказала она и после этого уже не могла больше ничего понять: в телефоне что-то защелкало, вмешалась французская телефонистка, и все звуки стали запутанными и неясными.

Эвелина продолжала глядеть на телефонную трубку даже тогда, когда она уже повесила ее на крючок. Она вернулась в спальню, теперь было уже совсем темно, и минут десять просидела совсем неподвижно на краю постели, обхватив колени руками. Потом вернулась к телефону и позвонила Марианне:

– Марианна, ты должна немедленно приехать ко мне.

– Что случилось? Лучше пойдем в кинематограф.

– Нет. Ты должна немедленно приехать сюда.

– В чем дело? Ты больна? – забеспокоилась Марианна.

– Нет, но только приезжай.

– Что-нибудь случилось с Куртом?

Эвелина не отвечала.

– Я буду через полчаса, – сказала Марианна.

Она была человеком, на которого всегда можно было рассчитывать. Эвелина вернулась в спальню и стала ждать. Когда Марианна вошла в комнату, от нее пахло дождем и известкой. Было темно, и свет уличного фонаря падал на кровать.

– Тебе было дурно? – спросила Марианна входя.

– Послушай, Марианна, – начала Эвелина. – Ты должна помочь мне. Я полагаюсь на тебя.

– Звучит совсем как из Шиллера. Что за торжественность? – насмешливо спросила Марианна, но тут же села рядом с Эвелиной на кровать и обняла ее за плечи.

– Это вопрос жизни и смерти, иначе я не просила бы тебя, – продолжала Эвелина.

Она говорила внятно и немного чересчур громко. Она все обдумала в течение последних двадцати минут. Марианне стало весело.

– Что ж, позволь мне самой судить об этом, – ответила она трясясь от сдерживаемого смеха.

– Мне нужно уехать, но Курт не должен ничего знать об этом, – сказала Эвелина.

Марианна перестала смеяться, и ее рука, лежавшая на плечах Эвелины, стала тяжелее.

– Уехать, детка? Одной? – тихо спросила она.

– Да. Ты должна пригласить меня в Гельтоу и взять меня с собой после ужина. Ты должна заставить Курта поверить, что я гощу у тебя. Ты понимаешь?

– Да, – ответила Марианна помолчав. Она наклонилась вперед, усиленно обдумывая. – Хорошо. Я должна заставить его поверить в это. А где ты будешь на самом деле, детка?

– В Париже, – неохотно ответила Эвелина.

– Я отвезу тебя на вокзал. Десять сорок пять, не правда ли? Ты уже заказала себе спальное место?

Эвелина никогда еще не путешествовала одна. Она с благодарностью взглянула на Марианну, которая знала все, что касалось путешествий.

– А ты… ты не скажешь мне, к кому ты едешь? – медленно произнесла Марианна.

– Нет, Марианна.

– Но я могу догадываться?

Эвелина пожала плечами. Внезапно она почувствовала объятие Марианны и поцелуй в лоб.

– Бедная малютка… неужто это так захватило тебя… разве это так сильно? – утешающим тоном сказала Марианна.

Прежде, чем Эвелина успела освободиться от этой ласки, на лестнице послышался кашель, всегда возвещавший о приходе судьи. Вероника зашагала по коридору и зажгла свет. Запах цветной капусты вырвался из дверей кухни и проник в спальню. Эвелина встала и посмотрела Марианне прямо в глаза.

– Доверься мне и не принимай этого так трагично. Это вовсе не вопрос жизни и смерти, – с улыбкой сказала Марианна. Вы придерживаетесь слишком моногамных взглядов… и Курт и ты…

Они вышли в переднюю и приветствовали судью.

– Мне нужно сделать ингаляцию, – было первое, что он сказал. Он был совсем без голоса.

Эвелина отправилась в кухню и приготовила ингаляционный аппарат. Как в полусне она почувствовала, что всегда делала то же самое, всегда одно и то же за все шесть лет их брака. Всегда она стояла в кухне и приготавливала ингаляционный аппарат. «В последний раз» – подумала она, наливая хвойный экстракт. Это был ошибочный и нелогичный вывод. Она едет в Париж на два дня, потом вернется и все пойдет так же, как и раньше. Но по каким-то причинам она никак не могла представить себе возвращения и хода жизни по старой колее. Ей было ясно лишь одно – она уезжает, она едет в Париж. Франк позвал ее, и она идет на его зов. Не было и речи о колебаниях или выборе. В полусне она сидела в столовой, у которой, казалось, не было стен. На ужин была цветная капуста с рубленым мясом и тушеные яблоки: Марианна говорила очень много, судья говорил очень мало, Эвелина совсем не говорила. Часы в кабинете пробили восемь, но они шли немного вперед.

– А теперь, Эвелина, собирай вещи, а то мы слишком поздно приедем в Гельтоу, – сказала Марианна.

Нарочитая небрежность ее тона была преувеличена, как у третьеразрядной актрисы, и Эвелина затаила дух. Она всегда думала, что судей гораздо труднее провести, чем обыкновенных людей. Курт в удивлении поднял голову от тарелки с тушеными яблоками.

– Я забираю с собой Эвелину на уикэнд в Гельтоу, – быстро сказала Марианна.

– По всей вероятности дамские уикэнды начинаются уже в четверг? – спросил судья хрипло, но добродушно.

– По-моему ты вполне можешь разрешить мне длительный уикэнд время от времени, – запротестовала Марианна, – А немного солнечного света тоже не повредит Эвелине. Ты же знаешь…

– Я думал, что завтра ты зайдешь на часок в суд, – разочарованно сказал Дросте.

Эвелина прислушивалась. По-видимому разговор вовсе не коснется ее.

– Ты эгоист, – ответила Марианна.

Курт опустил глаза.

– Что ж, если этого хочется Эвелине, – ответил он. – В субботу я заеду за ней и заберу ее. Ты присмотришь за тем, чтобы она не промочила ноги?

– Я каждый день буду выводить ее на прогулку, на два часа, а остальное время заставлю ее лежать па солнце, – ответила Марианна.

Эвелина слушала, пока они распоряжались ею, как неодушевленным предметом. Оставив Марианну и мужа в кабинете в компании ингаляционного аппарата, она вышла. «Судьба», – подумала она. Это было значительное слово, и она никогда не думала о том, что подобное слово может быть применено к ней. «Это моя судьба. Я взяла судьбу в собственные руки». У нее было ощущение опасности, ужасающей, смертельной опасности. Ложь была тонка как паутина, малейшее давление могло разорвать ее. Если ее муж узнает правду, все кончено. «Хорошо, пусть все будет кончено. Это судьба», – вызывающе подумала она.

А теперь укладываться. Черное платье. Вечернее платье, у нее было только одно. Очаровательная ночная рубашка, отделанная настоящими кружевами – еще из ее приданого. «Деньги», нахмурившись подумала она. Она не знала, сколько будет стоить билет. Она прошла в кухню, дала Веронике двадцать марок и уложила остальные хозяйственные деньги в сумочку.

– Я уезжаю в Гельтоу на несколько дней, – сказала она. – Присмотрите за всем и позаботьтесь о том, чтобы в доме были фрукты. Судье каждый вечер нужно будет готовить ингаляционный аппарат.

Вероника с удивлением посмотрела на нее. Фрау Дросте постоянно уезжала в Гельтоу на два-три дня и никогда не относилась к этому с такой серьезностью.

Половина восьмого. Она прошла в детскую. Сегодня она не присмотрела за тем, как укладывали детей. Свет падал сквозь застекленную дверь, и в комнате слышалось шумное дыхание. Эвелина осторожно опустила боковую сетку в кроватке Берхена и внезапно почувствовала, что она должна поплакать. Все так напоминало прощание. Как будто женщина, которая вернется в субботу из Парижа, уже не будет больше самой собою, как будто она, та, которая стояла теперь на коленях около Берхена, никогда больше не вернется. Судьба и опасность, вынужденный выбор. С этого момента все стало совсем нереальным, совершающимся страшно быстро и полным затруднений, которые нужно было преодолевать.

– Прощай, Курт.

– Прощай, мышка. До субботы.

– Может быть я позвоню тебе завтра из Гельтоу.

Курт скверно выглядит. Лестница. Прощайте, фрейлейн. Прощай, лестница. Прощай, Дюссельдорферштрассе. Дорога на вокзал Фридрихштрассе. Все нереально. Все только сон – я уезжаю в Париж, к чужому…

– Марианна, если Курт позвонит…

– Не беспокойся, я уже придумала, что соврать.

Гедехтнискирхе, огни, набережная, темнота. Прощай, Берлин.

– Марианна, если я упаду в обморок… когда я буду одна…

– Люди никогда не падают в обморок, когда они одни, – отпустила шпильку Марианна.

Вокзал, носильщики, билет. Да, пожалуйста, спальный. Эвелина никогда еще не покупала железнодорожных билетов, она не знала, сколько дать на чай носильщику, она почти не решалась задавать вопросы железнодорожникам в их форменных фуражках. Было очень хорошо, что рядом была Марианна.

– Ребенок учится самостоятельности, мышка пустилась навстречу приключениям, – сказала Марианна с несколько принужденной веселостью. Если Ты попадешь в беду пришли мне телеграмму.

– Да, обязательно. Спасибо.

– Я хотела бы иметь твой парижский адрес.

– Я не знаю, где я буду жить в Париже.

Эвелину охватила дрожь. Франк сказал ей какой-то адрес, но она была слишком растеряна, чтобы обратить внимание на его слова. Как в кошмаре она увидела, как она приезжает в Париж и на вокзале нет Франка. Она одна, потерялась, не может найти Франка, у нее нет денег, чтобы уехать обратно домой, она падает в обморок на улице…

– Вот и поезд, – сказала Марианна.

Она то же немного нервничала. Громадный паровоз подошел к платформе. Марианна втолкнула Эвелину в ее вагон. В купе, в которое они вошли, был спертый воздух – ночная атмосфера путешествующего человечества. Толстая дама лежала на нижнем диване, под местом Эвелины. Она по-видимому была обижена их появлением, как обижаются все путешественники, когда в купе входят другие. Марманна все еще стояла в коридоре.

– Когда ты вернешься? – спросила она. Teперь она побледнела и по-видимому нервничала.

– В субботу. Я приеду прямо в Гельтоу.

В последнюю минуту Марианна поцеловала ee крепко и горячо.

– Счастливо вернуться, – пожелала она, и проводник торопливо высадил ее из вагона.

Эвелина с минуту постояла в нерешительности в коридоре, затем отправилась к себе в купе и взобравшись на свое место, зажгла лампочку у изголовья. Сетка для багажа была целиком занята вещами толстой дамы. С каждой вещи свисал ярлычок «Зельма Рабинович. Бухарест». Поезд мчался. Ярлычки раскачивались взад и вперед, и взад и вперед раскачивались вещи, висевшие на крючках: пальто Зельмы Рабинович, ее чулки около умывальника, голубая шляпа Эвелины, одним словом, все раскачивалось как маятники. От этого кружилась голова. Эвелина не раздеваясь погасила свет. Она боялась соприкосновения своей кожи с чужой постелью. В темноте грохот поезда был гораздо громче. «З-зав-тра» выстукивали колеса, сталь о сталь. Завтра, завтра, завтра, завтра, завтра, завтра… Но Эвелина не могла представить себе этого завтра.

6. Среда. Муж

Вскоре после одиннадцати обвиняемая Рупп лишилась сил. Она уронила голову на руки, в изнеможении осев на скамью подсудимых, как бесформенная груда, и простонала:

– Пожалуйста… я больше не могу выдержать… пожалуйста… пожалуйста… Судья предвидел что-нибудь в этом роде. Прислушиваясь одним ухом к длинной речи эксперта-патолога распространявшегося о том, что он нашел при вскрытии тела старухи Рупп, он в то же время наблюдал за самой фрау Рупп. Ему хорошо была знакома странная желтизна лица и серая бледность губ у обвиняемых, дошедших до предела своих сил. Крупные, длинные, тяжелые капли пота выступали на лбу фрау Рупп, скатывались с ее висков и скапливались под подбородком Муж, сидевший на некотором расстоянии от нее, на скамье свидетелей, быстро повернул на минуту глаза в сторону жены и сразу же отвел их, глядя прямо перед собой с тем бодрым и простодушным выражением, которое придавало известную привлекательность его здоровому, полнокровному виду. Месяцы, которые он провел под арестом, казалось, не повредили ему. Он был чисто выбрит и одет в свой воскресный костюм и рубашку с твердым воротничком. Когда фрау Рупп упала вперед, и судебный служитель подхватил ее сзади, чтобы поддержать ее, в то время как молодой и взволнованный защитник обернулся к ней с рукой поднятой, как бы для того, чтобы остановить движение – в эту минуту Дросте не сводил глаз с мужа. Полное, красное лицо, потемнело и выражение смутного страха на секунду промелькнуло по нему, проскользнуло в постекленевших глазах, а затем исчезло. Дросте вскочил на ноги.

– Уважаемый защитник согласится, что мы не желаем мучить подсудимую и чересчур напрягать ее силы. Она могла бы быть уверена, что если она сейчас сказала бы нам чистую правду, это было бы лучше и для нее, и для ее мужа. Защитник пробормотал что-то, обращаясь к опущенной голове фрау Рупп, все еще лежавшей на ее руках на барьере скамьи подсудимых. Ее рыжие волосы от пота слиплись в влажные пряди. Галерея для публики была наполовину полна, и там царило волнение. Репортеры на местах для прессы перешептывались. Среди них были две журналистки, с состраданием глядевшие на фрау Рупп. Ее вежливое и упорное, дважды повторенное «пожалуйста» звучало так беспомощно и умоляюще. Рупп-муж сидел все время на вытяжку и не сводил глаз с присяжных, вернее с одной из женщин, входивших в состав присяжных, сидевшей рядом с молодыми адвокатами.

Фрау Роза Будекер была женщиной лет сорока пяти, вдовой полковника, убитого во время войны. Она имела табачный магазин на углу Бюловштрассе. С самого начала суда Рупп старался завязать нечто вроде безмолвной связи с этой представительницей присяжных, быть может сознательно, а вернее всего что бессознательно. Ей он адресовал свои показания, избегая глядеть в глаза судье, а когда в зале суда раздавалась какая-нибудь сухая юридическая шутка, он смеялся, весело поглядывая на нее, как будто он сам совершил что-то, чтобы развлечь ее. Дросте сознавал, что по отношению к этому весельчаку его охватывали тупое нетерпение и враждебность, совсем недостойные судьи. Против него не было никаких улик, и именно это способствовало предубеждению Дросте против Руппа. Энергия Дросте снова упала, когда этот момент миновал, не выяснив ничего нового. Дросте устал и должен был подтянуться.

Обвиняемая снова пришла в себя. Она не упала в обморок, не заплакала, с нею не случилось истерики. Теперь она встала и, крепко держась за барьер, произнесла спокойным и внятным голосом:

– Будьте добры… я все время говорила чистую правду. У нас в доме был яд из-за крыс в погребе, они так и бегали ночью по кухне, где я спала. Мой муж его не покупал… это я, я сама… будьте добры… если бы только можно было кончить все это, чтобы был конец…

Говоря, она глядела на свои руки и только при последних словах подняла глаза на Дросте. Почему-то как раз в этот момент он вспомнил, что однажды встретил фрау Рупп на лестнице на Дюссельдорферштрассе. Она уходила после того, как провела целый день за стиркой, и так же как теперь была беременной и потной. Из вежливости она прижалась к перилам, чтобы пропустить его. После этого она начала красть, а теперь совершила убийство. Даже если ее молодой адвокат сумеет добиться осуждения за непредумышленное убийство и даже если присяжные согласятся с тем, что она не ответственна за свои поступки, все же ее приговорят на десять, двенадцать или пятнадцать лет тюремного заключения. Дросте был рад, как уже с ним часто бывало, что осуждают или оправдывают не по личному чувству, но согласно установленным велениям закона, что приговор выносить закон, а не сам лично судья, который может быть переутомлен или находится под влиянием жалости. «Слава Богу, что это так» – подумал Дросте. Теперь, когда слабость обвиняемой прошла, не заставив ее изменить уже данные показания, Дросте объявил перерыв на два часа. Он чувствовал потребность в отдыхе.

Дросте был недоволен сам собой. Сегодня с самого начала он вел процесс без всякого воодушевления, вяло, бесцветно, безразлично. «Веронал», – подумал он, проходя через группы людей, стоящих в коридорах, на пути к его комнате. Было безумием принимать веронал в час ночи и вставать в семь. Человек кончен, если только не поспит восемь часов после того, как принял веронал. Головная боль, распухший язык, пересохшее горло. Он едва успел войти в комнату, как уже взял трубку и закурил. Он знал, что этого тоже не следовало делать: табак портил его аппетит и еще более сушил горло, но он уже не мог удержаться. Это была та же история, что с вероналом. Ему было жарко в таларе, но он не мог решиться, снять его. Он был слишком раздражен сам на себя, чтобы отправиться в буфет и закусить. Он упал в кресло и вытянул ноги, как боксер после трудного раунда. Судебный служитель Перлеман вошел в комнату и засуетился вокруг судьи.

– По всей вероятности протянется часов до пяти? – решился спросить он и прибавил без всякой видимой связи: – Видите-ли, ведь сегодня среда.

Перлеман был председателем кегельного клуба и всегда старался во-время уйти из Моабита по средам.

– Посмотрим, – неопределенно ответил Дросте.

– Принести вам что-нибудь из буфета? – спросил Перлеман.

– Нет, спасибо, – ответил судья.

– Стаканчик портвейна и бутерброд с ветчиной, – продолжал Перлеман, не обращая внимания на отказ Дросте, и заметил, выходя из комнаты: – Уж мы ухватим этого дьявола за пятки.

Эта мысль, выраженная на судебном жаргоне, была также мыслью вертевшейся в голове у Дросте. Внезапно он почувствовал, как он устал от всего этого дела. Если уж фрау Рупп так хотелось взять вину на себя, почему не отпустить на волю ее мужа? Никто не может заинтересоваться исходом процесса этих бедняков, результат процесса никоим образом не может повлиять на его карьеру. Собственно говоря Дросте, прирожденного судью, мучило только нежелание вынести несправедливый приговор, как мучила бы фальшивая нота прирожденного музыканта.

Кончиками пальцев он водил взад и вперед по бархату своего талара. Вошел толстый и жизнерадостный Штейнер – один из ассесоров.

– По всей вероятности никакой надежды приступить сегодня к заключительным речам, дорогой мой, – сказал он. – И чего эта дура хочет выгородить своим враньем мужа!

Процесс изводил всех. Все хотели наконец закончить его. Сам Дросте также хотел бы покончить с делом.

– Бруне представил бесконечный лист свидетелей, – сказал он.

Бруне был молодым адвокатом – защитником подсудимой.

– Бруне виляет, точно собака с двумя хвостами, – заявил Штейнер. У него было круглое лицо, покрытое дуэльными шрамами, и круглая, блестящая, лысая голова. – Можете побиться об заклад, что он будет говорить два часа подряд. – Уж эти молодые адвокаты! Штейнер душераздирающе вздохнул. – Идемте, Дросте, вылезайте из этого каменного ящика. У нас хватит времени, чтобы сходить к Неттельбеку.

– Спасибо. Я в буфет, – ответил Дросте и посмотрел в окно. Он не увидел ничего, кроме грязных, краснокирпичных стен тюрьмы.

– Ладно. Те, кто ничего не желает, получают только то, что они желали, – ответил Штейнер и вышел.

Дросте выбил трубку, положил ее в ящик и принялся за сигаретки. Неттельбек был маленьким, изысканным ресторанчиком с прекрасной кухней, в который заходили для того, чтобы позавтракать на скорую руку лучшие адвокаты и те судьи, которые жили не только на свое жалованье. До своей женитьбы Дросте часто бывал у Неттельбека, как во время завтрака, так и по вечерам. Но теперь этот мужской рай с его дымом и стульями, покрытыми вытертым красным плюшем, славившийся дичью и бургундским вином, был не для него. Он вздохнул и продолжал сидеть в кабинете, глядя на красные стены тюрьмы. Несмотря на ежемесячную помощь, которую Эвелина получала от отца, приходилось рассчитывать. Курс мышьяковых впрыскиваний, который должна была пройти Эвелина, и жалованье фрейлейн уже заставили их выйти из бюджета, все еще не установившегося после бреши, нанесенной рождением Берхена.

К тому же Марианна, с самыми благими намерениями, вовлекла их в круг светских развлечений, которые они не могли себе позволить. За одну лишь прошлую неделю они три раза ездили в такси. Судья подумал о том, что ему нужны новые ботинки. Ему было чуть-чуть жаль самого себя. Он от столького отказывался, чтобы Эвелина и дети могли иметь все, что им было нужно!

«А Эвелину нельзя назвать очень дельной» – подумал он, и эта мысль тронула его. Беспомощность Эвелины внушала ему нежность, как будто она была редким и ценным качеством. С Эвелины его мысли снова перескочили на фрау Рупп. В эту минуту вернулся Перлеман и поставил перед ним портвейн и бутерброд с чересчур жирной ветчиной.

День уже клонился к вечеру, а процесс все еще тянулся. В зале суда был затхлый воздух, снаружи где-то в широком мире, пошел дождь затемнивший окна. Зажгли электричество, при свете которого все лица выглядели бледными. В зал была введена бесконечная процессия свидетелей. Дросте пожалел о том, что поддался слабости и разрешил взволнованному защитнику вызвать всех этих бесполезных свидетелей. Прокурор делал иронические выпады и был совершенно прав. Между Дросте и прокурором, доктором Родницем, всегда существовала некоторая натянутость.

Родниц слишком любил позировать, его обвинительные речи были слишком резкими для того, чтобы быть беспристрастными. Родниц хотел быстро сделать карьеру, он вырабатывал в себе резкую, едкую манеру речи, от которой обвиняемому приходилось плохо. Дросте понимал чувство честолюбия, он сам хотел подвинуться в своей работе. И действительно, у него была репутация одного из самых многообещающих молодых судей. Ho он подходил к цели совершенно иным путем. У него был один из проницательных, почти педантичных, юридических умов, одержимых чувством справедливости. Он выдвинулся в первые ряды после трех больших процессов. Он выяснил обстоятельства нашумевшего ограбления Национального Банка и вырвал признание у предводителя шайки в присутствии присяжных. В деле актрисы Кегель, из ревности застрелившей любовника, он добился сурового приговора, сперва удивившего общественное мнение, вскоре однако убедившееся в правоте судьи. В этом случае ему удалось убедить присяжных, в начале процесса несколько сочувствовавших ревности и ревнивой женщине, что ревность является первобытным чувством и что преступления, совершаемые из-за него не следует терпеть. Он выразил убеждения нового современного поколения судей, обладавшего более широкими взглядами. Однако до сих пор его крупнейшим достижением был процесс гимназиста Випера.

Виперь, бледный семнадцатилетний юноша обвинялся в том, что застрелил свою шестнадцатилетнюю подругу, гимназистку Мейергейм. Дросте боролся с запутанными показаниями свидетелей, с ложью запуганных школьников, с ошибочными утверждениями родителей и преподавателей и наконец доказал, так, что в этом не оставалось никакого сомнения, что Мейергейм покончила с собой, и что Винер был невиновен. Винера оправдали. Теперь он служил на мануфактурной фабрике в Данциге и не пропустил ни одного Нового года, чтобы не послать судье Дросте поздравительную открытку.

Процесс Рупп не мог дать ему ни славы, ни личного удовлетворения. Дросте слушал бесцельные показания свидетелей и замечал, что его голос хрипнет все больше и больше. Он выпил тепловатой воды, у которой был вкус пыли. Были свидетели, говорившие о том, что фрау Рупп молодец, а ее муж скотина. Были свидетели, говорившие о том, что муж человек высшего порядка, которого тянула вниз его жена. Были свидетели, которые по-видимому были рады, что старая фрау Рупп, изводившая своих домашних, наконец умерла, несмотря даже на то, что этим облегчением семья была обязана доброй дозе крысиной отравы. И наконец, были свидетели, которые придерживались мнения, согласно которому старая фрау Рупп была святой и мученицей, прежде чем умереть испытавшей бесчисленные издевательства и унижения. Врач страховой компании, вызванный в суд, показал, что старая фрау Рупп страдала раком желудка и все равно скоро умерла бы так или иначе. Один за другим были допрошены дети четы Рупп – три девочки и мальчик. Каждый раз, прежде чем произнести слово, они робко взглядывали на мать, сидевшую на скамье подсудимых и, по-видимому, вовсе не замечавшую их присутствия.

Появление детей давало возможность завоевать симпатии присяжных к матери, разлученной с детьми и находящейся в тюрьме, но фрау Рупп совсем не использовала этой возможности. Она сидела тяжеловесная и тупая, склонив голову над своим отяжелевшим телом, как будто ее совсем не волновал вид ее детей в приютских платьицах. Как бы то ни было дети не могли сказать ничего важного. Двое из них унаследовали рыжие волосы и веснушки матери. Женщина среди присяжных, фрау Будекер, была растрогана, и отец детей обменивался с ней сентиментальными взглядами. Дросте вмешался, чтобы прервать допрос старшего ребенка, мальчика, и велел ввести молодого человека продавца из аптекарского магазина. Целью вызова всех этих свидетелей было желание установить, имело ли тут место предумышленное убийство или нет? Действительно ли крысы были бичем в подвале, в котором жили Руппы, как утверждала обвиняемая? Думали ли свидетели, что она действительно постоянно и часто употребляла крысиную отраву в качестве средства борьбы с крысами. И может быть в припадке отчаяния, в момент, когда не владела своими чувствами, она бросила крысиную отраву, все равно всегда находившуюся под рукой, в суп своей свекрови? Или она отправилась в аптекарский магазин и купила яд с определенным намерением отравить старуху?

Фрау Рупп говорила о том, что перед убийством она не спала в течение тридцати двух часов. Целый день она стирала у чужих, вечером ухаживала за детьми и мужем и занималась хозяйством, а ночью больная свекровь стонала и кричала на невестку и требовала, чтобы та поухаживала за ней и посидела около нее. Дети и соседи до некоторой степени подтвердили это. Да, фрау Рупп работала целый день, а ночью старуха действительно кричала. И дети и соседи так привыкли к этому, что не обращали уже больше никакого внимания на крики старухи. Молодой человек из аптекарского магазина много потел и мало знал. Он вообще не мог вспомнить, продавал ли он фрау Рупп крысиную отраву. Но это не доказывало, что она не купила ее у него. Ему приходилось обслуживать стольких дам он называл фрау Рупп дамой, а у него была очень скверная память на лица покупателей. Как бы то ни было, пакетик с остатками крысиной отравы и наклейкой аптекарского магазина были найдены в квартире Руппов а остальное не имело значения.

Дросте отпустил молодого человека. У него было такое чувство, словно процесс Руппов будет продолжаться вот таким же точно образом вечно. Он нагнулся к Штейнеру и спросил вполголоса:

– Перейдем мы сегодня к показаниям экспертов или отложим до завтра?

– Я вполне удовлетворен на сегодня, – ответил Штейнер насмешливым тоном старого студента.

Из шести присяжных двое, казалось, спали. Дросте отпустил детей Рупп, и они ушли в сопровождении надзирательницы со строгим и мужеподобным лицом. На скамье свидетелей было всего три человека, оставленных еще Дросте. Они сидели в напряженных позах, которые принимают люди, знающие, что за ними наблюдают. Все выглядели усталыми, за исключением вечно жизнерадостного Руппа. Он положил руку с квадратными пальцами на плечо защитника и с улыбкой шептал ему что-то на ухо. Внезапно Бруне, защитник фрау Рупп, поднялся и начал говорить.

– Прекрасно, – начал он взволнованно теребя свои очки. – Прекрасно. Вполне возможно, что нам так и не удастся установить, был ли яд уже в доме, или он был куплен утром шестнадцатого октября. Но, господин судья и господа присяжные заседатели, даже если он и был куплен только тогда, устанавливает ли это наличие предумышленного убийства? Нет, говорю, я, сто раз нет! Перед нами мать и жена, ожидающая появления ребенка, переутомленная, тяжело работающая женщина. В течение тридцати двух часов она не спала, мы слышали об этом из ее собственных уст и это показание подтвердили также соседи. Милостивые государи и милостивые государыни, входящие в состав присяжных заседателей, находится ли человек, не спавший тридцать два часа подряд, в нормальном умственном состоянии? Может ли он отвечать за свои поступки? К несчастью, невыносимо тяжелые условия, в которых приходится жить рабочему классу, недостаточно принимаются во внимание, и я…

Сперва Дросте слушал его с раздражением и удивлением. Бруне не только весьма вольно обращался с фактами, но и стремился осветить их с совершенно определенной точки зрения, и его намерения были совершенно очевидны. Ораторский стиль Бруне показался Дросте, с его тонкой чувствительной организацией и впечатлительностью совершенно невыносимым. Он почувствовал, как у него начинает стучать в висках.

– Не прибережет ли уважаемый защитник эти ценные замечания для своей заключительной речи? – резко прервал он.

Теперь он уже охрип настолько, что каркал как ворон и на этих словах его голос сорвался. В зале раздался смех, и Дросте не знал, вызвал ли этот смех защитник или он сам? Он быстро схватился за графин и налил себе стакан воды. Вода выглядела как касторка, и у нее был такой-же вкус. Бруне начал возражать, и Дросте готов был ответить, когда вдруг переменил мнение.

– Когда господин защитник закончит, я хотел бы допросить обвиняемого Руппа.

Бруне сразу замолчал и сел. Смех возобновился. Дросте оглядел зал. Места для публики поредели. Он многое бы дал за то, чтобы знать, была ли там Марианна, но он напрасно искал взглядом ее шапочку. Обычно на Maрианне была шапочка, не похожая на другие головные уборы, – огненно красный флаг, сигнал о ее присутствии.

– Мы уже слышали о том, что фрау Рупп не могла выспаться в течение тридцати двух часов перед покупкой яда, – начал он. – Она должна была ухаживать за больной и жаловавшейся на боли свекровью. Почему обвиняемый не позаботился о том чтобы его жена могла отдохнуть? Что вы делали ночью? Почему вы не сменили жену?

Рупп встал и устремил взгляд на фрау Будекер. Когда он усиленно думал о чем-нибудь, его уши начинали шевелиться вверх и вниз.

– Меня не было дома, – ответил он наконец.

– Не в ту ночь, когда умерла ваша мать а раньше, все предыдущие ночи. Где вы были?

Уши Руппа шевелились вверх и вниз.

– Я был у приятеля, – ответил он.

Фрау Рупп сделала движение, как бы желая заговорить.

– Фрау Рупп, – вызвал Дросте.

Фрау Рупп встала, сложив руки под животом, как бы поддерживая его и сказала тихим голосом.

– Будьте добры… мой муж ночевал у приятеля. Он каждую неделю ходил в рабочие садики на Грюне Вейде. Он помогал приятелю в огороде и получал за это овощи и яйца.

– Как зовут этого приятеля?

– Брезит, – ответил Рупп. – Тозеф Брезит. Мы копали картошку, и я принес с собой несколько фунтов. А когда я вернулся домой, Несчастье уже случилось…

– Хорошо, – сказал Дросте. Завтра мы вызовем Тозефа Брезита для дачи показаний.

– Будьте добры… – сказала фрау Рупп.

Она снова села на место, с удовлетворением глядя себе на руку. В тот же момент Рупп поднял руку, как школьник. И снова Дросте уловил мимолетное выражение страха, скользнувшее по красному лицу.

– Рупп говорит, что не уверен, живет ли еще Брезит там же, – заявил защитник.

– Хорошо, ответил Дросте. – Мы найдем его.

Он встал и объявил процесс отложенным до следующего дня. Лежавший перед ним лист бумаги был весь покрыт рисунками больших виноградных кистей – скверная привычка Дросте. Теперь он тут же записал адрес Брезита. У него была почти болезненно восприимчивая память на имена, цифры, телефонные номера, адреса.

Зал суда начал пустеть при неясном шаркании, покашливании и шорохе. Фрау Рупп, за которой следовала надзирательница, поплелась из зала, как терпеливая корова, возвращающаяся в свой хлев. Перед тем как выйти Рупп подтянул свои штаны характерным жестом шляющегося бездельника. Дросте провожал его взглядом. Он распорядился о том, чтобы была написана повестка о вызове в суд Брезита. Дожидаясь трамвая, он насвистывал хор пилигримов. Несмотря на усталость, он почувствовал новый прилив энергии. Он чувствовал, что этот Брезит прольет новый свет на дело. Трамвай был переполнен и судье пришлось протискаться на переднюю площадку, где он устало покачивался, держась за ремень. В горле у него горело, и он отбросил только что закуренную сигаретку. Он был рад, что возвращается домой.

Когда он вошел в квартиру, он не мог сразу найти Эвелину. В спальне, где ее обычно можно было найти в это время, свернувшейся как кошка на кровати, ее не было. С улыбкой он покопался в нагромождении коробок, принадлежностей для шитья и книгах, рассеянно взял цветок со столика около ее кровати и тут – же положил его обратно. Потом отправился в ванную, чтобы прополоскать горло. Он слышал рядом, в детской, голоса детей и охотно прошел бы к ним, если бы смел. Однако фрейлейн утверждала, что он приносит с собой из суда миллионы микробов, и без сомнения она была права. Пока что он доставил себе удовольствие прополоскать горло прохладным, успокаивающим полосканием, отдававшим анисом. Он виновато перестал булькать, когда Эвелина вошла в ванную, и попросил ее приготовить ингаляционный аппарат. Ему удалось в течение десяти минут не думать о процессе Рупп. Но по дороге в детскую он нашел в передней вечернюю газету. Развернув ее, он остановился и стоя прочел отчет об утреннем заседании, раздражаясь на неточности отчета. Когда он входил в детскую, он снова был одержим мыслями о фрау Рупп и Брезите.

– А вот и Курт! – с восторгом закричала Клерхен, протянув ручки.

Она была пристегнута ремнем в своем креслице, перед ней лежала груда кубиков, а вся ее рожица была вымазана малиновым соком.

– Добрый вечер, сударыня, – сказал Дросте пожимая липкую ручонку.

Она упорно называла его Куртом, не умея еще охватить всех сложных семейных отношений и будучи уверена, что ее отец является еще одним ребенком ее матери.

– А кого ты встретил, Курт? – спросила она, готовая вот-вот рассмеяться. Курт умел придумывать замечательные истории.

– Я встретил полицейского, не задумываясь ответил он. – Полицейского, большого как, дом, нет… он был немного выше дома… он мог смотреть прямо через крыши… Тут он замолчал: ему было трудно говорить, да он и не знал что сказать дальше.

Он подошел к Берхену и застенчиво поглядел на него. В общем он даже немного боялся этого младенца, выглядевшего таким хрупким и чуть-чуть неаппетитным. Клерхен барабанила по столику и хотела слышать продолжение истории высокого полицейского.

– Детям не следует рассказывать истории на ночь, это волнует их, – кисло заметила фрейлейн.

Дросте сдался. Он был утомлен и страшно голоден.

– До завтра, сударыня, – сказал он Клерхен и вышел.

Он нетерпеливо разгуливал по кабинету, слышал, как Вероника гремела горшками и кастрюлями, и проголодался еще больше, ожидая, пока Эвелина позовет его к столу. Он так хотел бы, чтобы ему не нужно было говорить. Собственно говоря, он надеялся найти здесь Марианну. Марианна всегда могла болтать. Когда Марианна входила в комнату, она вносила с собой струю свежего, бодрящего воздуха. Стоило ей пробыть несколько минут в комнате, как там становилось тепло, как будто она была маленькой жаркой печкой. Но сегодня вечером Марианны не было. Была среда и потому на ужин подали яичницу с селедкой, кушанье, которого Дросте не любил. Он так мало обращал внимания на еду, что никогда не признавался в этой нелюбви, но теперь ему казалось, что все мелкие косточки селедки останавливались у него в горле и заставляли его хрипеть еще больше. Из вежливости он все же ел и из вежливости же разговаривал. Он был рад, когда Эвелина очистила ему яблоко и погладила его по волосам. Когда она вышла из комнаты, чтобы приготовить ингаляционный аппарат, он поглядел ей вслед. У нее была очаровательнейшая фигура и походка легче, чем у женщин, которых он знал. И она всегда была нежна и приветлива. Вот и теперь, как очень часто, когда он глядел на Эвелину, он почувствовал себя виноватым перед ней. Он знал, что его профессия целиком отнимала все его время и от него оставалось немного для Эвелины. Ничего, что ему приходилось ходить в старых ботинках и есть среди дня лишь один бутерброд. Он чувствовал, что все-таки не может полностью отплатить жене за все, что дала ему она.

Он уселся перед струйкой пара, поднимавшегося к его ноздрям, и глубоко, с благодарностью, начал вдыхать его. «Глупо было вызвать этого Брезита», – подумал он. «Как будто у нас мало бесполезных свидетелей». Единственной причиной, заставившей его распорядиться о вызове Брезита, было то обстоятельство, что при упоминании о Брезите у Руппа зашевелились уши. На секунду Дросте увидел перед собой лицо Руппа, его голубые, доверчивые, стеклянистые глаза и почувствовал, что поступил правильно, вызвав Брезита. Прикрыв спиртовую лампочку колпачком, он вздохнул свободнее и удовлетвореннее. Теперь воздух пахнул хвоей и хорошо действовал на него. До этого он был полон сладковатого, удушливого запаха увядающих цветов, словно во время похорон.

Вечер проходил все лучше и лучше. По радио передавали Бетховена, нежную, уравновешенно веселую Пасторальную симфонию. Эвелина вернулась в комнату. Она вошла совсем тихо. Когда он поднял голову, она уже стояла рядом. Целую минуту он молча, в удивлении, смотрел на нее – она была так красива. Глядя на нее, он никак не мог решить, в чем собственно говоря она изменилась. Она не была подкрашена, как он подумал было в первую минуту, ее волосы были причесаны по прежнему, на ней было то же самое платье, которое она обычно носила… И в то же самое время ему казалось, что он долгое время совсем не видел ее, что живя с нею рядом, так близко, он забыл о том, как она в действительности выглядит. Она остановилась за его креслом, и он устало прислонился головой к ее груди. Он чувствовал, как в этой теплой груди бьется сердце, тихо и быстро, как сердце птицы. Он подавил улыбку.

«Милая маленькая женщина» – снисходительно подумал он… До брака у судьи было несколько связей, каких-нибудь четыре, пять, как у всякого среднего мужчины. Его роман с Марианной выходил из ряда обычных. Это была яркая вспышка страсти, в которой они колебались между ненавистью и дружбой. Она погасла так же неожиданно, как и вспыхнула. Дросте так и не мог установить, он ли оставил Марианну, или она его. После этого он встретил Эвелину и влюбился в ее серебристую нежность. Дросте резко разграничивал свои отношения с другими женщинами и с Эвелиной. Она казалась ему инструментом, на котором можно играть только тихо. Она была так вежлива, так отзывчива, так целомудрена и нетронута. Он сдерживался, ему казалось, что слишком страстное слово, слишком горячее прикосновение испугает ее и навсегда разделить их. Его супружеская жизнь была выдержана в нежных, бледных пастельных тонах. Дросте привык к этому и позабыл о том, что он знавал и более горячие цвета, вульгарные синие, красные и зеленые. Этот вечер был наполнен странным напряжением, висевшими в воздухе вибрациями, которые разносила музыка радио.

Подобные настроения стали у них редкостью – они были повенчаны, у них были дети. До, после и между их рождением у них бывали целые месяцы сдержанности и отдыха. Эвелина сидела на ручке кресла Дросте, и когда она прижалась к нему, ему показалось, что во всех точках его тела, которых она касается, бьется пульс. Это возбудило в нем нежное, ласковое чувство, скрывавшее свою силу. Он снова в удивлении посмотрел на Эвелину. Сама не зная того, она предлагала ему себя.

«Мышка, – ласково прошептал он, – мышка»… В эту ночь он был очень счастлив, счастливее, удовлетвореннее и свободнее, чем когда-либо до тех пор во время его супружеской жизни. Он лежал рядом с Эвелиной, как любил, обвив рукой ее бедра, и думал о том, как хороша была бы их совместная жизнь, если бы Эвелина была не так сдержанна. Многие женщины только начинают жить после второго ребенка. Он погладил ее по лицу – ее рот все еще был открыт. Он хотел бы увидеть свою жену с ее новым лицом, с этим открытым ртом. Но он не рискнул зажечь свет.

– Спокойной ночи, мышка, – прошептал он.

Он был благодарен ей за то облегчение, которое она дала ему, за то, что теперь он мог заснуть без снотворного.

Он проснулся рано, так как не принял веронала. Занавески раскрытого окна слегка надувались, на улице все еще было серо и тихо, так тихо, что слышен был воробьиный щебет, а тележка молочника, прогрохотавшая по улице, казалось, шумела слишком сильно, гораздо больше, чем было нужно. Некоторое время Дросте лежал спокойно, глядя на спящую жену. Даже во сне она выглядела усталой. Ее подушка была измята, и одеяло соскользнуло с нее. Он осторожно приподнялся и прикрыл Эвелину. Потом в течение двадцати минут он обдумывал то, что собирался спросить и сказать во время заседания. Он создавал в уме целые диалоги, в которых свидетели и члены суда давали ему именно те ответы, которые ему были нужны. Потом, затаив дыхание, чтобы не разбудить Эвелины, он встал и, держа в руках ночные туфли, на цыпочках прокрался в ванную комнату, чтобы заняться своим воспаленным охрипшим горлом. Когда он был одет и вышел в столовую, чтобы позавтракать, Клерхен уже сидела в ожидании на его стуле.

Каждый день завтрак начинался одной и той же церемонией. Слепо и рассеянно он направлялся к стулу, садился прямо на мягкие и теплые коленки Клерхен и сразу же вскакивал, как укушенный тарантулом. Оглянувшись, он находил на своем стуле Клерхен и разражался ужасными упреками по адресу «дамы сыгравшей с ним такую штуку». «Дама» визжала и хохотала до слез. Затем он брал ее на колени и начинал запихивать свой собственный завтрак целыми ложками в ее жадно разинутый ротик. После того, как он стирал яичный желток с ее подбородка, они, взявшись за руки, отправлялись в детскую, проинспектировать ее маленького брата, лежавшего в своем детском костюмчике, как распаренный узелок. Ежедневно оба выражали свое негодование по поводу того, что этот младенец еще не совсем освоился в доме, после чего Дросте, поцеловав обоих детей, шел в кабинет и собирал свой портфель, готовясь отправиться в суд. Это был тот час дня, когда дети целиком принадлежали ему, и он всегда чувствовал новый, горячий прилив энергии для первых часов процесса. Однако сегодня утром его настроение поколебалось. Раздался телефонный звонок, и Вероника вошла в комнату, как говорила Эвелина, «скроив физиономию». Вероника страдала постоянным недоверием по отношению к своим хозяевам. Всю свою жизнь Вероника служила только у лиц высшего класса. До сих пор она все еще не была уверена, принадлежали ли Дросте к высшему классу, и малейшей случайности было достаточно, чтобы возбудить в ней подозрение не стряпает ли она теперь для людей, стоящих ниже, чем Гаммельсы из Геттингена или Боттельгеймсы с Альзенштрассе. Судья и его жена испытывали постоянные затруднения, стремясь убедить Веронику в том, что они действительно культурные люди из хороших семейств.

– Звонит газовая компания. Если не будет уплачено по счету, они закроют газ, – заявила Вероника.

– Господи ты Боже мой! – воскликнул Дросте. Разве он не оплачен? Но ведь я…

Вероника поглядела на него точно так, как он сам взглянул бы на грабителя, старающегося выпутаться при помощи ложного алиби. Закрывшаяся за ней дверь хлопнула. Дросте бросился к письменному столу. Газовый счет мирно лежал рядом с чеком, который он выписал, чтобы покрыть его. Дросте был настолько раздосадован, что отправился прямо в спальню и разбудил Эвелину. Потом он пожалел об этом. Она выглядела такой невинной и беспомощной, так послушно попыталась сразу встать, чтобы исправить свою забывчивость.

В омнибусе, по дороге в Моабит, он вскользь размышлял о том, что брак в сущности очень странен. Ночью вы обнимаете трепещущую любимую женщину, а утром устраиваете ей скандал из-за газового счета. Странно. Всегда, когда процесс затягивался на несколько дней, зала суда принимала небрежный, почти домашний вид. Те же самые лица на скамьях присяжных заседателей, на местах прессы и среди публики. Обвиняемый входил той же привычной походкой, и та же самая муха, что и во все остальные дни снова изводила прокурора.

Первым, что случилось в четверг, было то, что Брезита не могли найти. Свидетель Брезит, как сообщил Дросте судебный чиновник, на обязанности которого было следить за вызовом свидетелей, действительно являлся владельцем маленькой лачужки и огорода в Грюне Вейде, но уже больше чем пять месяцев тому назад он отделался от этого имущества и уехал в Виттенберг, где работает на бумажной фабрике. Защитник Руппа вскочил на ноги.

– Я считаю, что суд может обойтись без этого свидетеля! – воскликнул он.

– Обвиняемый уже сказал мне, что в действительности он провел ночь не у Брезита. Это была бесцельная и неуклюжая ложь. Но незачем доказывать алиби. Мы знаем, что Руппа не было дома в ночь накануне смерти его матери. С другой стороны мы знаем также, что, он был дома, когда она съела суп, оказавшийся роковым. У нас нет никаких возражений против вызова Брезита, но это будет только новой бесцельной отсрочкой…

– Я совершенно согласен, – прохрипел Дросте. Но тем не менее мы все хотели бы знать, где именно провел обвиняемый ночь на 14 октября?

Фрау Рупп сидела выпрямившись и открыв рот глядела на мужа. Очевидно, его ложь была для нее полной неожиданностью. Рупп медленно поднялся и приготовился ответить на вопрос. У его защитника был оскорбленно- удовлетворенный вид. Казалось, он хотел сказать: «Ну что я вам говорил?»

– Если ваша честь желает знать, так я спал на скамейке в Тиргартене, – сказал Рупп.

– Вот как? А почему вы не вернулись домой?

– Очень просто. Потому что я не мог больше этого видеть… не мог смотреть, как мучилась женщина… а потом, эти ссоры всю ночь напролет…

– Вы хотите сказать, что не могли больше выносить вида страданий вашей матери? – спросил Дросте, облекая ответ в юридическую форму.

– Нет, я хочу сказать не то. Я говорю о жене. Я не очень беспокоился о своей матери, – сказал Рупп, взглянув на даму среди присяжных.

При этих словах лицо фрау Рупп приняло такое человеческое выражение покорности и благодарности, что она выглядела как другая женщина. Она вытащила носовой платок и начала крутить его в пальцах.

– Тогда почему вы сказали, что были у Брезита?

– Из-за жены. Видите ли, моя жена думала, что я работаю у Брезита, и я не хотел очаровывать ее…

– Мой подзащитный хочет сказать «разочаровать» – вставил защитник.

– Понимаю. А откуда взялась картошка, которую вы принесли домой?

Рупп молчал, и его лицо залоснилось от пота.

– Я должен ответить? – спросил он.

– Нет, – сказал Дросте, но может быть для вас же лучше было бы ответить. Прошло некоторое время, прежде чем Рупп обдумал свой ответ. Его низкий лоб был нахмурен, а губы шевелились, как будто он вычитывал свой ответ из книжки.

– Я украл картошку, ваша честь, – сказал он наконец. – Теперь уж все равно, я и в предварительном заключении отсидел то, что мне полагалось бы за это. Я украл картошку на рынке, на Виттенбергплац. Я вышел рано утром из Тиргартена, когда картошку как раз разгружали, и, помню, я совсем застыл и закоченел после того, как спал на скамейке. Я шел и думал: «Ну, должен же я так или иначе добыть какую-нибудь еду для жены и детишек».

Рупп стал почти разговорчив. Глаза его жены с мечтательным, глухим ко всему миру видом были прикованы к его губам, точно она слышала какую-то отдаленную музыку…

Дросте задал еще несколько вопросов, молодой асессор Мюллер проснулся и стал в свою очередь допрашивать Руппа. Однако, через некоторое время они оставили это. Рупп снова сел, и теперь его круглую голову окружал маленький венчик мученика. В этот день они не могли добраться до заключительных речей, потому что один из экспертов пустился в бесконечную дискуссию о психике беременных женщин. Этот вопрос был eго коньком, с которого его никак не удавалось стащить. Во всяком случае было ясно, что его пространная диссертация по этому поводу могла оказать благоприятное влияние именно в деле фрау Рупп. Все, что мог сделать Дросте, это постараться не заснуть. Он изо всех сил старался вслушиваться в слова эксперта, но его мысли разбегались в самых различных направлениях.

Снова выплыл газовый счет, не дававший ему покоя. Затем манящей, серебристой тенью промелькнула Эвелина. За нею последовало название фильма, о котором он читал. Как-нибудь на днях, вечером, он собирался пойти на него с Эвелиной. Наконец, он поймал себя на том, что подсчитывает домашние расходы, в то время как эксперт прорубал свой путь сквозь психоаналитические дебри.

Он закрыл заседание на обеденный перерыв и позвонил домой, чтобы сказать, что может задержаться в суде. Он все еще надеялся на то, что удастся сегодня уже подойти к заключительным речам. Усталый прокурор в пять часов вечера несомненно постарается отделаться самой короткой речью, а приговор и так ясен. Убийство без заранее обдуманного намерения и со смягчающими обстоятельствами для фрау Рупп, оправдание для мужа.

Дросте подошел к буфету и выпил содовой воды. Он устал и был недоволен. В четыре часа дня, как раз тогда, когда он старался подтолкнуть фрау Рупп на окончательное признание, Перлеман прошел через залу и протянул ему записку. Спешно, прошептал он. Дросте повертел письмо в руках. Оно выглядело, как обычное анонимное послание: дешевый конверт, корявый почерк и орфографические ошибки в адресе. Бросив извиняющуюся улыбку в сторону прокурора, он распечатал письмо.

«Ваша честь,

В связи с убийством я хотел заявить, что я важный свидетель. Я не гонюсь за деньгами и мне не нужно свидетельского вознаграждения. Я хочу послужить интересам правосудия, потому что знаю настоящего убийцу. Видел его собственными глазами. Сейчас я в суде. Готов выступить, как только вы вызовете меня. В ожидании вашего уважаемого внимания остаюсь

Мартин Керн»

Дросте был знаком с цветистым стилем, которым выражались письменно малообразованные люди. Он улыбнулся и пожал плечами, а затем передал письмо соседям. У него не было ни малейшего желания дать возможность еще одному свидетелю поболтать без всякой цели. Последовал короткий спор, и дама среди присяжных очень взволновалась. По-видимому, она считала, что допрос этого нового, добровольно вызвавшегося свидетеля изменит всю несчастную семейную историю Руппов, превратит ее, вместе со свекровью и крысиным мором в блаженную, небесно-голубую картину, и что настоящий, черный злодей-убийца появится откуда-то с совсем неожиданной стороны. Она впервые приняла участие в суде, жаждала сенсаций и с удовольствием продлила бы дело еще на две недели. Дросте глубоко вздохнул и в зале суда начались поиски Мартина Керна. Мартин Керн оказался худощавым пожилым человеком с искусственным стеклянным глазом, который, как он воспользовался случаем заявить, когда записывались данные о его личности, он «заработал» во время войны. Его не привели к присяге, что, по-видимому, очень оскорбило его, но просто велели рассказать, что он знает. После этого Мартин Керн заявил, что он видел обвиняемого, Руппа, в вечер или вернее в ночь на 14 октября и что тогда у Руппа был при себе пакетик, в котором мог находиться только крысиный мор. После краткого перекрестного допроса выяснилось, что его утверждение относительно крысиного яда было чистейшим, лишенным всякого основания предположением. Но во всяком случае благодаря его показаниям, удалось выяснить одно – что Рупп ночью 14 октября побывал в пивной вдовы Онхаузен на Риттергассе. Мартин Керн служил там короткое время в качестве бармена, часто видел там Руппа и, по-видимому, питал к нему глубокую и совершенно беспричинную ненависть. Он хорошо запомнил эту ночь потому, что был уволен на следующий день, 15 октября.

Во время перекрестного допроса Рупп, наконец, признал, что это было действительно так. Он действительно был в пивной «Голубой ёж». Пакетик который видел свидетель, был бутылочкой лекарства, которое прописали его матери в бесплатной амбулатории. Приятель угостил его стаканчиком, а потом он отправился в Тиргартен, чтобы переночевать на скамейке.

– А этот приятель тоже уехал в Виттенберг? – саркастически осведомился прокурор.

Дросте посмотрел на письмо свидетеля, лежавшее перед ним. Он сплошь покрыл его рисунками виноградных кистей. Искоса он стал наблюдать за фрау Рупп, очнувшуюся от своей летаргии. Она побледнела и от этого казалось, что на ее лице еще больше веснушек чем обычно. Она что-то шептала защитнику и качала головой. Ее лицо было искажено как от боли, и она прижимала руку к боку, словно нестерпимо страдая.

«Будем надеяться, что она не вздумает рожать в суде», – подумал Дросте. Он чувствовал, что в воздухе висит что-то, что он мог только ощутить, но не мог понять. Было уже больше пяти часов, и он закрыл заседание.

– Обвиняемая устала, – заявил он, бросив извиняющийся взгляд в сторону скамьи прессы. – Завтра мы приступим к заключительным речам.

Он удивился сам себе и своему неуклюжему образу речи с недавних пор. Он был эстетом и любил красоту, культурную утонченность, книги, музыку, мягкую и беспомощную нежность Эвелины. С грустью в глазах он посмотрел на фрау Рупп, которая без всякого выражения, в полной забывчивости глядела на свои руки. Надзирательнице пришлось взять ее за плечо, прежде чем она сообразила, что теперь ей нужно уйти. Зала суда очищалась быстро, как театр после скверной пьесы. Дросте обрадовался, найдя Марианну, когда вернулся домой. В передней пахло цветной капустой Вероника снова оставила дверь в кухню открытой.

Марианна была в замечательно жизнерадостном настроении. Она рассказывала один анекдот за другим, по мере того, как они приходили ей в голову, и приписывала их всевозможным знаменитостям. Дросте смеялся, от этого у него болело горло, а рубленое мясо тоже было слишком наперчено. Он смотрел на Эвелину и подозревал, что от нее ускользает истинная соль рассказов Мариананы. Он подумал также о том, что сегодня вечером Эвелина выглядит лучше, чем когда либо. Ее щеки порозовели, в белках глаз был синеватый отлив, совсем такой, как когда-то, еще до рождения детей. Дросте был эстетом. Эти тонкие оттенки доставляли ему удовольствие. Пасторальная симфония. Сероватый ландшафт Коро. Глаза Эвелины и ее нежные и всегда чуть-чуть опущенные плечи…

Дросте только собирался предложить им обеим пойти вместе в кинематограф, как выяснилось, что они уезжают на уик-энд в Гельтоу. На минуту он почувствовал разочарование. Ему хотелось бы попросить Марианну остаться и прийти на процесс. Но в тот же миг он почувствовал также облегчение. Он отложил окончательное решение процесса потому, что сегодня утром у него появилось смутное, неясное ощущение, что еще до завтрашнего утра он ясно и просто разберется в новом положении вещей. Это новое положение создалось тогда, когда выяснилось, что Рупп лгал не только суду, но также и своей жене. Дросте чувствовал, что ему будет совсем не вредно провести сегодняшний вечер в одиночестве.

Когда Эвелина вышла из комнаты, Марианна осталась с ним. Он сразу же рассказал ей, в каком положении находится теперь процесс.

– Если бы я была на твоем месть, я отправилась бы взглянуть на эту вдову Онхаузен, – сказала Марианна, попыхивая сигареткой в длинном зеленом мундштуке.

– Зачем? – спросил Дросте.

Марианна подумала с минуту, и ее ответ, по-видимому, не имел никакого отношения к его вопросу.

– Ты не очень хороший психолог, Пушель, вот и все, что она сказала, и ее слова звучали и туманно и насмешливо. Но она употребила старое прозвище, которым называла его во времена их близости, и Дросте почувствовал внезапное желание прикоснуться к ней, ощутить ее теплую кожу.

– Что ты хочешь сказать? – глухо спросил он.

– Ты принадлежишь к тем счастливым людям, которые не имеют понятия о ревности, – ответила Марианна, задумчиво глядя на него.

Прежде чем он успел ответить, Эвелина, совсем уже одетая, показалась на пороге. Он заметил, как она возбуждена, и нежно улыбнулся – его тронуло то, что для нее поездка в Гельтоу является таким крупным событием. Он напутствовал их на дорогу, когда они были уже на лестнице, и вернулся обратно в квартиру.

– Откройте окна, Вероника, – распорядился он.

После недолгой борьбы с самим собой он закурил трубку. Теперь, когда квартира была всецело в его распоряжении, она показалась ему больше и удобнее. Он включил радио, встретившее его четвертой симфонией Чайковского, и начал ходить взад и вперед по комнате. Было уже больше половины девятого, когда он накинул пальто и вышел из дому.

Был прохладный вечер, северо-восточный ветер вздымал клубы пыли и крутил их вдоль по улице. Дросте остановил первого встреченного им полицейского и спросил, как попасть на Риттергассе. Ему сказали, что это недалеко от Александерплац, и он поехал туда по подземной железной дороге. Он подождал в холодном, затхлом воздухе подземной станции, вошел в пустой вагон, поехал, вышел, подождал, пересел, продолжал путь, пересел, поехал дальше, вышел. Все это время его мозг был совершенно пуст. Он мысленно повторял, как припев глупейшей песенки, слова рекламы сапожной мази, висевшей в вагонах, и ни о чем не думал. Редко ему удавалось так отдохнуть.

Теперь он стоял на Александерплац и моргая оглядывался по сторонам. Здесь билось одно из многочисленных сердец Берлина: свет, шум, движение, народ, толпа, лица, голоса, гудки, газеты, рекламы. Дросте взял такси и доехал до 10-го номера на Риттергассе. Он ехал по неизвестным улицам, грязным, нищенским улицам, названий которых он никогда не слышал, но на пути он узнал женскую тюрьму, в которой был однажды, еще в бытность свою молодым адвокатом. За углом окружающее несколько улучшилось. Дальше из многих домов выходили девушки, а потом улица снова изменилась к худшему, и такси остановилось.

Дросте выглянул и увидел пивную «Голубой ёж». Это была маленькая пивная в погребке, выглядевшая как тысячи других берлинских пивных. Спускаясь по четырем ступенькам вниз, судья уже жалел о своей экспедиции в северную часть Берлина. Она была просто результатом переутомления, так сказать, идеей лунатика. Полированная дверь была закрыта желтоватой занавеской. Когда Дросте вошел, его встретил характерный запах холодной жареной картошки, пролитого пива и застарелого сигарного дыма. В первой комнате помещалась стойка. За покрытым цинком прилавком стоял трактирщик, разливавший пиво. Это был здоровенный толстый парень с обнаженными до локтя мускулистыми, татуированными руками. Он очень напоминал Руппа не лицом, но общим типом. Около стойки стояло несколько человек. Дросте смущенно бросил им «добрый вечер» – и быстро прошел на половину, предназначенную для более чистой публики. В ней было пять столов: круглый посередине комнаты, длинный у стены и три других, маленьких, расставленных как попало, где было место. За двумя играли в карты. На длинном стоял род клубного символа – чугунная статуэтка юноши, державшего флаг. За этим столом сидели очевидно, завсегдатаи из зажиточных рабочих, рассказывавшие анекдоты и толковавшие о политике. Дросте сел за свободный столик и заказал бокал пива. Грязный, ужасающе косивший лакей принес ему пиво. Скоро пришли еще три человека, и уселись за круглым столом.

– Фрау Онхаузен! – позвал один из них.

В ответ на это в задней стене комнаты раскрылась дверь, завешенная занавеской из клетчатой красной бумажной ткани, и в залу вошла хозяйка пивной. Фрау Онхаузен была полной и миловидной особой лет тридцати пяти. Она была женственна почти до непристойности и, по-видимому, сама того не сознавала. Все в ней было округлостями, ямочками, кожей, сексуальностью. Она была одета лучше, чем можно было ожидать от женщины ее положения. Все мужчины устремили на нее глаза. Она приветствовала троих за круглым столом и, разговаривая с двумя, положила руку на плечо третьего. Затем она направилась к клубному столу, где, очевидно, дополнила их анекдоты. Один из сидевших в восторге захлопал рукой по столу, а другой, старший и более тощий, чуть не задохся от смеха. Дросте следил за ними из под приспущенных век, пока его зрачки сузившись не превратились в булавочные головки. В фрау Онхаузен не было ничего намеренно возбуждающего – ее любезности с клиентами были всего лишь частью ее дела и, тем не менее, они производили впечатление нескромности.

Дросте глядел вслед полной фигуре, остановившейся на минуту на пороге, на пути в первую комнату. Для Дросте в этой полноте, в этой самоуверенной жадности к жизни было что-то отталкивающее, как в резком, заглушающем все другое запахе или чересчур кричащем цвете. Но несмотря на это, он нагнулся вперед, глядя поверх бокала пива в первую комнату. Теперь фрау Онхаузен остановилась около трактирщика. Она стояла, слегка перекачиваясь с ноги на ногу, почти грациозная, несмотря на свою громоздкость. Она с улыбкой глядела вниз, на руку трактирщика. Это была улыбка праздной и пресыщенной женщины, следящей за игрой маленьких животных. У Дросте захватило дух. Эта женщина и трактирщик. Эта женщина и Рупп. Он снова медленно вздохнул и закашлялся. Его горло болело. Он быстро выпил пиво, наслаждаясь его прохладой и горечью, затем заплатил и вышел. Он знал, что ему нужно было сделать завтра.

7. Пятница. Он

Переговоры с членами палаты синдиката фруктовых импортеров безбожно тянулись все утро. Когда наконец дело дошло до подписания контракта, Франком овладело такое нетерпение, что он не остановился даже для того, чтобы присушить свою подпись. Франшето педантично взял промокательную бумагу и сделал это за него. Франк Данел уже слетел с лестницы и, прыгнув в такси, помчался на Северный вокзал. Во рту у него был неприятный вкус. Несмотря на то, что он все же всучил этим французам сорок тысяч ящиков апельсинов, цена была просто жалкой. Собственно говоря, это был один из тех успехов, которые стоять больше денег, чем откровенная неудача. Трясясь в такси, он все еще переживал свои подсчеты. Но наконец он сумел внутренним усилием отбросить от себя все это дело и направить свои мысли исключительно на приезд Эвелины. Он радовался при мысли о нем. Его радость постепенно увеличивалась и достигла наконец таких размеров, что это просто удивило его. Путь до вокзала казался бесконечным, и Франк не сводил глаз со своих ручных часов. Он страшно волновался, боясь опоздать к поезду, и осыпал шофера обещаниями, подгоняя его. Эвелина запомнилась ему, как очень беспомощное существо. Если он опоздает, они могут окончательно разминуться. Он улыбнулся при мысли о стройной фигурке, которая выглядела так, как будто ее подгонял ветер. «Если я не поспею во время, ее возьмет под свою защиту одна из сотрудниц общества покровительства молодым девушкам», – подумал он. Внезапно его мысли перескочили с Эвелины на Пирл, его жену. Пирл терпеть не могла, чтобы ее встречали. Она говорила, что после железнодорожного путешествия человек всегда выглядит неумытым и что чудовищно сталкиваться с женщиной прежде, чем она успела «сделать лицо». Окончательная уверенность Пирл в собственных силах даже его обескураживала. Пирл всегда была холодна, энергична и забавна. Она говорила и делала много неожиданных вещей, но никогда еще не совершила и не сказала ничего неуместного. Франк женился на Пирл потому, что она была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел. Пирл была требовательной женой, но Франк примирился с этим фактом. Супружеская жизнь с ней была довольно утомительным делом, не оставлявшим много времени для отдыха. В их браке было что-то прохладное, прозрачное, напоминающее стекло. Пирл сама называла «аквариумом» их Нью-Йоркский дом на Лонг-Айленд. Но в общем быть мужем Пирл было очень приятно, и Франк был безупречным мужем в Америке. Приезжая в Европу, он давал себе волю. Большинство его друзей поступало точно так же, к тому же маленькие приключения по другую сторону океана, право, не имели значения.

Франк не мог жить без женщин и, как все подобные ему люди, гордился этим.

– Неделя без женщины окончательно разбивает мое здоровье, – не раз говорил он в задушевных разговорах своим друзьям. Он не виделся с Пирл больше чем три недели и со страстным нетерпением ждал встречи с ней в субботу, на «Беренгарии». Суббота. … ведь это завтра… Дойдя в мыслях до этого свидания, он остановился и благодушно улыбнулся самому себе. Такси остановилось около вокзала. Эвелина. Предвкушение приключения с Эвелиной совершенно смешалось с радостью по поводу того, что он снова увидит Пирл и еще усугублялось именно из-за этой радости. Его сердце колотилось, положительно колотилось. Он умел хорошо чувствовать себя под влиянием двух сталкивающихся между собой импульсов, вместо того, чтобы удовлетвориться одним, который будучи длительным, бывал также прямым и честным.

Он расплатился с шофером и быстро пошел к перрону. Его рука сама поднялась к волосам и галстуку. Сегодня он провел целых десять минут, очень серьезно выбирая галстук, – на нем был сейчас синий, с неопределенными золотисто- коричневыми пятнами, очень гармонировавшими с его цветом лица. Как все мужчины, он был страстно, по детски тщеславен и, как у всех других мужчин, его тщеславие сосредоточивалось на единственном ярком пятне, которое он мог позволить себе в своем костюме. Его галстук был знаком внимания по отношению к Эвелине, попыткой произвести на нее немедленное и выгодное впечатление. Пирл, наоборот, знала все его галстуки наизусть и делала подчас едкие замечания на их счет, но ведь он и Пирл были мужем и женой…

Он опоздал к приходу поезда на две минуты. Вдоль всей платформы слышались поцелуи и приветствия. Носильщики тащили багаж. Кругом раздавались всхлипывания и смех, крики и свистки. Французы путешествуют мало – для них приезды и отъезды являются важными событиями, к которым нужно относиться с должным уважением.

– Хэлло! – сказала Эвелина и быстро обернулась.

По глупости он отыскивал глазами белое платье, хотя в этот пасмурный майский день не было видно никого, кто надел бы белое. Но он видел ее в белом три раза, включая тот, последний, и так и запомнил ее.

– Хэлло! – сказал он и улыбнулся.

В черном костюме тайер с белой блузой она показалась ему почти чужой. Она не подкрасила губ, и теперь они выглядели бесцветными, почти белыми.

– Вы выглядите обворожительно, – сказал он по-французски. Он чувствовал себя чуть-чуть неловко. – Где ваш багаж? – продолжал он по-английски.

Она указала ему носильщика, терпеливо ожидавшего в стороне с ее чемоданом. Франк взял ее под руку и они пошли. Она произвела на него теперь более чужое впечатление, чем он ожидал – казалось, что они никогда не были вместе в душной купальне. Ho как бы то ни было, чужая или нет, она приехала в Париж и теперь перед ними были день и ночь, в течение которых они могли ближе познакомиться. Пока что он поддерживал разговор шаблонными фразами: «Вы знаете Париж?» и «Как прошло путешествие?» и «С вашей стороны было очень мило приехать». При последней фразе ее ресницы чуть дрогнули, и она сказала с оттенком кокетства.

– Я подумала, что маленькое путешествие не повредит мне.

В такси они сидели молча. Франк осторожно взял ее за руку, оказавшуюся совсем холодной, и крепко сжал. Она внимательно смотрела в окно, как будто в бесконечных и не очень привлекательных улицах, по которым они проезжали, было что-то особенно интересное.

– Дорогая, – вкрадчиво сказал он.

Она улыбнулась.

– Все это так нереально, – ответила она.

Он еще не поцеловал ее. Брак с Пирл научил его не проявлять своих чувств. Мадам вежливо и с сдержанным одобрением приветствовала Эвелину, и Эвелина вела себя точно так же, как вела бы себя Пирл. Франк мысленно заметил, как приятно иметь дело с женщинами, обладавшими вкусом. Он весело вспомнил те случаи, когда недостаточно внимательно выбранная подруга конфузила его перед другими. На этот раз, разнообразия ради, лифт работал, но остановился на втором этаже, и они должны были дальше подниматься по лестнице. Франк следовал за Эвелиной. В несколько минут, поднимаясь на третий этаж, он наконец рассмотрел ее по настоящему. Она была гораздо красивее, чем он представлял себе. Он был очень чувствителен по отношению к характерным чертам и породе. Породистость чувствовалась даже в костях Эвелины, в ее походке, маленькой голове и стройных бедрах.

– Ну, вот мы и пришли, – сказал он, открывая двери.

Он все еще чувствовал себя неловко и старался скрыть это. Комната, в которую они вошли, была маленькой гостиной, обычной, обтянутой шелком мебелью. На камине из поддельного мрамора стоял бюст из той-же массы под мрамор. Франку было немного неудобно – комната имела тот запущенный вид, который бывает в давно основанных отелях, гордящихся своею старомодностью. Эвелина быстро подошла к окну и выглянула на улицу. Франк взял ее саквояж у слуги и закрыл дверь.

– Эти аспидные крыши…. – сказала Эвелина стоя у окна.

Все это было глупо. Еще минута, и он обнял ее. Она задрожала. Его тоже охватила дрожь. Она высвободилась из его рук и живо подошла к камину.

– Жозефина! – воскликнула она, как будто приветствуя родственницу.

– Кто? – с удивлением спросил Франк.

– Жозефина Богарне, – ответила Эвелина, глядя на гипсовую щеку бюста.

– Ну, вы, немки, так образованы – пробормотал Франк.

Бледные губы Эвелины улыбнулись ему.

– Как долго вы можете остаться? – спросил он ее.

Это был чисто формальный вопрос, он сам во что бы то ни стало должен быть завтра на «Беренгарии».

– Я должна вернуться к завтрашнему вечеру, – ответила она.

– На аэроплане вы поспеете без всякого труда, – сказал он.

Эвелина задумчиво, как бы не расслышав, посмотрела на него.

– Не будем думать о завтра, – сказала она и снова замолчала.

Франк взял ее саквояж и понес в спальню. Как только он открыл дверь, его встретил аромат роз, наполнявший всю комнату. Нахмурившись Франк увидел, что мадам осенила блестящая идея поставить букет красных роз на ночной столик. Это были темные розы, увядающие скорее и пахнущие сильнее, чем другие. Эвелина прижалась к ним лицом.

– O, спасибо, – сказала она.

Ее благодарность звучала слишком пылко и казалась преувеличенной. Франк был рад, что цветы ей понравились. Про себя он решил, что подобное символическое подношение роз было крайне бестактно. Он с дрожью подумал о том, что сказала бы Пирл по поводу подобной многозначительной любезности. Оставив ее, он прошел в другой конец маленькой комнаты. Шторы были полуспущены – еще один нескромный знак внимания со стороны мадам. Даже кровать казалась не неодушевленным предметом, а назойливым третьим лицом. Франк открыл дверь, оклеенную обоями.

– Мне очень жаль, но на нас обоих тут только одна ванная комната, сказал он. Эти французские отели в подобных вещах не на высоте. Моя комната с другой стороны ванной, он кашлянул и прибавил: – они принимают нас за супружескую пару.

Эвелина взглянула на него почти сострадательной улыбкой.

– Разве? Но ведь вы полная противоположность женатого человека.

– Вы думаете? – спросил он и только тут ему пришло в голову, что Эвелина считает его холостяком. Совершенно случайно он ни разу не говорил ей о своем браке. На мгновение он заколебался. Однако, сейчас не время было рассказывать Эвелине о Пирл. К тому же это вовсе не касалось ее. Абсолютно не касалось. Войдя в ванную комнату, он открыл кран с горячей водой. Вы наверное захотите выкупаться, – предложил он. Эвелина с благодарностью приняла предложение. Распаковав свой маленький саквояжик, она принесла в ванную свои вещи. И теперь ее зубная паста лежала рядом с его зубной пастой, ее губка рядом с его губкой. Эвелина со странным выражением смотрела на эту близость. В ту же минуту он тоже почувствовал, что они стали как-то ближе. Он последовал за ней из ванной в ее спальню. Из чемодана появилась ночная сорочка, белая и прозрачная, отделанная желтоватыми кружевами, – была разложена на кровати. Франк улыбнулся от удовольствия и неожиданности. У него было предубежденное представление о белье германских женщин, и он был приятно поражен и обрадован, когда увидел, что у Эвелины были ты же кокетливые женские пустячки, как у Пирл или Марион.

– Вот, – сказала она и выжидательно посмотрела на него.

Он опустился на колени и попытался снять ее туфли.

– Могу я помочь вам? – спросил он.

– Нет.

– Нет?

– Нет, пожалуйста не надо.

На минуту франк задумался. Иногда все портит послушание женщине, иногда неповиновение ей. Он взглянул Эвелине в лицо. Ее темно синие глаза были полны страха. Он быстро поцеловал ее щиколотку и встал. Что бы там ни было, а мужчина, стоящий на коленях, в наш прозаический век всегда выглядит смешным.

– Не задерживайтесь, дорогая – небрежно сказал он. Иначе мы пропустим священный час парижского завтрака.

Она быстро схватила его руку, поцеловала в ладонь и прикрыла своими пальцами, как монету. Он уже стоял в своей комнате и звонил Марион, а его ладонь все еще горела самым удивительным образом. Теперь, когда приехала Эвелина, он должен был отменить свое вечернее свидание с Марион. Он не сделал этого заранее, чтобы не сесть между двух стульев. Ожидая соединения, Он чувствовал себя довольно неприятно.

– Не очень то это честно, – мелькнуло у него в голове, но он так и не мог сказать, было ли это нечестно по отношению к Марион или к Эвелине. В предусмотрительности всегда есть что-то подленькое, но торговля апельсинами учит человека осторожности.

– Алло!.. алло, Жужу! – радостно откликнулся голос Марион, – Я не видела тебя целую вечность. Флора занята грандиозными приготовлениями к твоему сегодняшнему обеду.

Франк сдержался его всегда коробило, когда Марион давала ему названия игрушек, зверей и овощей.

– Дорогая, – сказал он. Случилась катастрофа.

– Мой Бог! – взволновалась Марион. Что нибудь нехорошее?

– Нет, не такое уж нехорошее. Приехала жена. Я не могу сегодня вечером встретиться с тобой, а завтра рано утром мы уезжаем. Я не смогу даже попрощаться.

Марион ответила не сразу, но в общем приняла известие очень хорошо.

– Но зато как хорошо для тебя, что твоя жена здесь, – веселым тоном сказала она. Когда уходить твой пароход? Когда отходит твой поезд? Когда ты снова приедешь в Европу? Пошли мне заранее телеграмму.

Франк пробормотал в трубку свою благодарность и несколько ласковых слов. Его уже брало нетерпение. Дверь ванной комнаты открылась, и Эвелина остановилась на пороге, вопросительно глядя на него. Он сразу замолчал, предоставив Марион говорить одной.

– До свиданья, маленький. Было так хорошо увидеть тебя. Развлекайся. Счастливого пути!

Он почти не слушал ее, он был уже с Эвелиной. Она выглядела иначе, ярче и оживленнее, чем раньше. Поцеловав ее, он ощутил на ее губах вкус губной помады. «Ага» – подумал он, это было нечто новое в маленькой берлинке. Совсем неподобающим образом в этот момент он вспомнил ее мужа и выпустил ее из рук. – Пора завтракать, сказал он и повел ее из комнаты.

Внизу произошла маленькая задержка мадам протянула ему телеграмму. Она была из Лондона, от Пирл.

«Корсар ждет не дождется знакомства с тобой».

Франк остановился недоумевая кем мог быть Корсар? «Новая собака» осенило его. Он невольно улыбнулся. Эвелина стояла рядом и серьезно наблюдала за ним.

– Дела, – пояснил он.

– Женщины со всех сторон балуют вас, – неожиданно сказала она.

Он в замешательстве поглядел на нее. В Берлине она была нежнее и сентиментальнее. Подкрашенные губы придавали пикантность не только ее лицу. – Ревнуете? – спросил он, почувствовав, что ему стало веселье.

Она не ответила, и он бросил телеграмму в ближайшую корзинку для бумаг.

Как каждый американец, Франк гордился тем, что знает в Париже хороший маленький ресторанчик, в который не заходят американцы. Он провел Эвелину к длинному, тянувшемуся вдоль стены сиденью у Россета и внимательно просмотрел меню, говоря без умолку. Он говорил слишком много и слишком скоро, и сам заметил это. Он слегка нервничал – это было смешно, но положение было далеко не так просто, как оно должно было быть. Эвелина немедленно, в ответ на его зов по телефону, приехала в Париж. Это был ответ, который сам говорил за себя. Но в то же самое время Эвелина была таким чувствительным и хрупким созданием, что с ней он стеснялся. Он никак не мог почувствовать что это просто одно из многих любовных приключений, все напоминало ему больше первый день медового месяца.

– Целофан, – сказал Франк – мадам вся завернута в целофан, чиста и не тронута.

Эвелина отпила глоток вина и улыбнулась. Казалось, она совершенно уверена в себе.

«Я дурак», – подумал Франк. «Без сомнения эти милые берлинские дамы достаточно часто совершают маленькие поездки в Париж».

Под столом он взял ее руку. У нее на пальце было обручальное кольцо. Ее рука была как обычно холодна и слегка вздрагивала. Мимолетная дрожь желания быстро поднялась в нем и так же быстро улетела. Эвелина начала говорить по-французски и это нравилось ему. Внезапно из угла комнаты появился мужчина, в котором без ошибки можно было признать немца. Он подошел к их столику и обратился к Эвелине. Франк с неприязнью посмотрел на подошедшего господина. У него были жидкие, песочного цвета волосы, а его щека была изуродована тремя ужасными шрамами. Он обратился к Эвелине громким горловым голосом, и на ее лице, в то время как она отвечала ему, появилось странно напряженное выражение.

Занавеска, скромно скрывавшая дверь дамской комнаты, откинулась, и молодая, но удивительно непривлекательная женщина присоединилась к непривлекательному мужчине. Если среди знакомых Эвелины имелись подобные люди, Франк мог только пожалеть ее. Когда пара удалилась у Эвелины был совершенно обессиленный вид. Франк заплатил и вывел ее на улицу. Бледное солнце просвечивало сквозь тучи.

– Что теперь? – нерешительно спросил он.

– Да… что теперь? – повторила Эвелина.

– Конечно, вы знаете, что в это время дня делают в Париже все влюбленные, – быстро сказал он.

Вопрос вызвал легкую краску на ее щеки.

«Может быть она только и ждет этого» – подумал Франк.

– Знаю. Спущенные шторы и тому подобное, – сказала она. – Вам нравится любовь среди дня?

В этих словах звучал опыт. Она говорила о любви среди дня, как знаток говорит о температуре известных сортов вина. Франк быстро взял ее под руку и прижал к себе ее руку.

– Но я не принадлежу к этому типу, – закончила она.

Он был совсем озадачен.

– К какому типу вы не принадлежите и к какому типу вы принадлежите? – спросил он.

Он уже начинал волноваться. «Булонский лес» – подумал он. «Как всякий знает, Булонский лес оказывает необычайно благотворное влияние на развитие романов».

Как только они сели в такси, небо потемнело и снова пошел дождь. Капли стучали по крыше такси. Эвелина молча глядела на исполосованные дождем стекла машины. Мало-помалу в мыслях Франка снова закачались апельсины. Этот контракт… сорок тысяч ящиков… с убытком в два с третью цента на каждом… это составить девятьсот три доллара и несколько центов… убыток почти в тысячу долларов. Кроме того расходы по путешествию. Но теперь положено начало делам в Европе. Приняв все во внимание, он был рад, что поступил именно так. Когда автомобиль остановился, он взял себя в руки. Дождь снова перестал, но отовсюду капало. Франк взял Эвелину под руку, переплел ее пальцы со своими, и так они пошли по мокрому гравию к Пре Каталан. Все это было почти машинально. Жалко, что почти всегда в любви все повторяется. Но, с другой стороны, было недурно иметь установленную рутину. Это упрощало и облегчало многое. Франк испытывал какое-то беспокойство, и ему казалось немного смешным в мокром от дождя Булонском лесу. Они уселись на холодные, мокрые чугунные стулья, и Франк заказал для Эвелины горячий шоколад. Завтра все будет кончено. «Жалко, – снова подумал он. Может быть, если бы у него было время только для Эвелины, из всего этого можно было бы сделать что-то редкое и прекрасное. Какие у нее прелестные серебристые ресницы…»

– Вы для меня полная тайна, – подумала она вслух. Она пристально вглядывалась в него, их лица были так близко. Ее кожа вблизи была такой гладкой, как неполированный металл. – Скажите мне, как вы живете? Откуда вы пришли и куда уходите? О чем вы думаете? Я ничего не знаю о вас.

– Господи, да ведь это настоящий допрос! – встревожился он.

Тем не менее он запинаясь начал рассказывать о себе. До сих пор он никогда еще не делал этого. По мере того, как он продолжал говорить, его рассказ, неожиданно для него самого, становился колоритнее и интереснее. Контора в Нью-Йорке, деловые поездки, его яхта в проливе у Лонг-Айленда, старая плантация в Южной Каролине и рождественские праздники на ней, во время которых негры собирались под открытым небом, вокруг больших костров, и пели. Охота, верховая езда, апельсиновые рощи в южной Калифорнии и дом в Санта Барбаре. Дни его молодости в Китае, на Филиппинах, на Кубе. Война. «Совсем не так скверно» – подумал он, рассказывая обо всем этом Эвелине. Наконец, он с головой ушел в рассказ о своих апельсинах экспериментальные посадки, сделанные им с целью улучшения сорта: его апельсины уже были сладки и без косточек, теперь все, что нужно, это аромат и пикантность испанских апельсинов и тогда…

– Разве, когда вас занимает ваше дело, вы не думаете ни о чем другом? – спросила она.

– То есть как? Нет пожалуй, не думаю. Таковы мужчины.

Выхватив у него из губ сигаретку, она крепко затянулась несколько раз и снова отдала ее Франку. Это был внезапный, неожиданный интимный жест, раздраживший его, наполнивший неудовлетворенным стремлением и желанием.

– Расскажите мне еще, – попросила она.

– Разве вы не слышали уже достаточно? – улыбнулся он.

– Нет! – отрицательно покачала головой Эвелина. – Видите ли, ведь есть столько вещей, столько того, что я должна знать… чтобы я могла думать о вас… потом. Она замолчала на минуту и в упор посмотрела на него. – Это пища для фантазии, улыбнулась она, это даст мне возможность представлять вас себе… потом… когда вы уйдете.

– Глупости, – быстро сказал Франк. Мы вместе. У нас нет «потом».

Но она не давала сбить себя с темы.

– Вот например, я должна знать все ваши костюмы. Я уже знаю три… и смокинг. Когда я думаю о вас, я всегда вижу вас в смокинге. Я должна была бы посмотреть на вас верхом. У вас есть лошади – вы очень богаты?

– О, нет. Я просто не беден, вот и все, – невольно улыбнулся он.

Она немного подумала над его словами.

– Вы, американцы, иначе смотрите на вещи, – сказала она.

Он пожал плечами.

– А потом женщины? – продолжала она.

Франк был занят тем, что разглядывал ее нос. Ее ноздри чуть-чуть розовели внутри, как у кровных арабских жеребят.

– Вы о чем? – спросил он, ошарашенный.

Она не повторила своего вопроса и вместо этого взглянула на него.

– Да, конечно, раз другой бывают и женщины, – неохотно признался он.

– Скажите мне, есть ли среди них одна, более важная, чем остальные? Я хочу сказать – обманываете ли вы сегодня, со мной, какую-нибудь женщину?

Он вдруг открыл, что у нее совсем детские глаза. Ее глазам было самое большее пять лет.

– Да, – ответил он.

Как общее правило он предпочитал не лгать. Эвелина встретила его ответ молчанием. Затем она сказала:

– Хорошо.

– Ведь у вас тоже есть муж, – указал он.

– Да, это правда.

– Ваш муж знает, что вы в Париже?

– Конечно.

– А знает он, что я тоже здесь? – спросил Франк, но не получил ответа. Он снова взял ее за руку. Рука была совсем холодна, но постепенно начала согреваться в его руке. В течение последовавших за этим минут, в то время, как они сидели, глядя на поляны, с которых поднимался серебристый туман, Франк Данел вдруг с удивительной ясностью ощутил, что он живет.

Это было чувство, в котором смешивались напряжение и отдых, он ощущал самого себя и почти забытое им чувство внутреннего покоя. Жизнь шла вперед: выращиваешь апельсины, продаешь их, путешествуешь, делаешь деньги, разбрасываешь деньги, строишь честолюбивые планы, женишься, достигаешь успеха. Уолл-стрит, автомобили, клубы, покер, гольф, радио все было хорошо. Все это нормально, необходимо, все это полагается в жизни. Но было еще и кое-что другое чувство желания и в тo же время глубокого удовлетворения, подобное теперешнему, глубокое дыхание покоя, и где-то внутри, глубокое, далеко скрытое беспокойство, эта смесь, которая является самой жизнью – в повседневности это чувство теряется. Живешь слишком шумно, слишком скоро, чтобы ощутить его. И вдруг вот оно, в тумане над полянами, в руке Эвелины, согревающейся от прикосновения, в тихом дыхании Эвелины, созвучном его дыханию…

– Вы снова положили руку мне на сердце, неожиданно услышал он собственные слова. Я люблю вас шепнул он, и Эвелина в удивлении посмотрела на него.

Так значит эти смешные слова совсем неожиданно вырвались с его губ. Самопроизвольная ложь.

– Да. да. Знаю, – снисходительно ответила Эвелина, как она ответила бы ребенку.

Миг очарования сломался и исчез. Франк взглянул на ручные часы. Почти пять. Пароход уходил из Шербурга в восемь тридцать утра. Уже надвигались сумерки. А Эвелина вела себя так, как будто перед ними был неограниченный запас времени. Он вздохнул, подозвал лакея и заплатил.

Булонский лес был наполнен детскими голосами, пением птиц, гудками автомобилей, влюбленными. Париж был подходящим местом для влюбленных.

– В отель? – вежливости ради спросил Франк.

Но по-видимому у Эвелины были характерно германские идеи.

– Прежде я должна побывать в Сан-Шапель – заявила она и даже сама дала указания шоферу такси.

Франк был окончательно обескуражен.

– Вы на что нибудь сердитесь? – спросила она усаживаясь рядом с ним.

– Нет, я только горю от нетерпения, – ответил он с принужденной улыбкой. Она выслушала его, как выслушала бы пение. Франк только смутно припоминал о том, что слышал что-то о Сан-Шапель. Про себя он пробормотал что-то о немецкой страсти к культуре. Если бы Пирл не научила его владеть собой, его бормотанье было бы гораздо слышнее.

Они проехали вдоль Сены, потом через мост Сан-Мишель и остановились перед старым зданием.

– Я сотни раз бывал в Париже и никогда не заходил сюда – пожаловался он. – Я не хотела бы, побывав в Париже, не зайти сюда, – ответила Эвелина. Она пошла вперед, словно чувствуя себя дома среди серых каменных алтарей, пересекла маленький дворик и вошла в часовню. Франк поспешно затянулся сигареткой, отбросил ее и последовал за Эвелиной. Когда они находились уже внутри пустой часовни, сквозь голубые окна которой лился дневной свет, он снял шляпу и невольно пригладил волосы. Здесь казалось, что находишься внутри кристалла. Тишина была благоговейной, несмотря на то, что здесь не было алтаря. Эвелина простояла несколько минут в молчании, нахмурив лоб, как будто ее тяготило что-то. Затем она пошла вперед по винтовой лестнице, которая вела в верхнюю часть здания. Тут лившийся внутрь свет казался еще ярче, прозрачнее. Они были последними и единственными посетителями. Франк почувствовал, что его окутывает тишина и кристальное очарование часовни, и попробовал было бороться против этого.

«Все очень мило, но бар в Ритц тоже совсем не плох» – мятежно подумал Он. Потом он сдался и позволил голубому сиянию проникнуть в него.

Эвелина стояла совсем неподвижно, и ее волосы из серебряных стали тоже голубыми. Он подошел к ней сзади и взял ее за локти. И в тот-же момент он перестал владеть собой, и его охватило нетерпеливое, почти грубое влечение к ней, так же, как тогда в купальне. Она неподвижно стояла, схваченная им. Тут одетый в черное человек показался в маленькой, резной двери, которая вела на галерейку. Эвелина повернулась. Она стояла совсем близко к Франку и глядела ему в лицо, но не в глаза, а на губы.

– Я хотела бы спать с вами, – нежно сказала. Нет, – прибавила она, прежде чем он успел ответить. Действительно, заснуть. По-моему, я не спала с тех пор, как…

– Да, дорогая?.. – спросил он.

Но она не докончила фразы. Не говоря больше ни слова, он повел ее к такси. Для него во всем этом было что-то необычайное. «Это нежнее… милее…» – думал он, подыскивая подходящее слово. Правда, в такси, сорок тысяч ящиков апельсинов снова пришли ему на ум, и он вспомнил, что продал их на два с третью цента ниже твердой цены.

Теперь, сразу, вместе вспыхнули все фонари вдоль Сены. Он сделал величайшее усилие и заставил себя забыть апельсины.

8. Пятница. Она

Утром, когда купе было приведено в порядок фрау Зельма оказалась необычайно полной, но также в высшей степени приветливой женщиной, добродушной, жизненно опытной, с ироническими морщинками под глазами – признаком острой наблюдательности. Без общества и помощи этой дамы Эвелина не знала бы как вынести последние томительные часы, остававшиеся до Парижа. С тех самых пор, как Франк позвонил ей по телефону, Эвелина все время чувствовала себя так, как человек, который стоит перед лицом катастрофы, какой-то крупной, даже смертельной опасности. Она ехала в Париж не как пассажирка спального вагона второго класса, а как существо, брошенное туда неминуемым взрывом, швырнувшим его прямо на Северный вокзал, в шум, копоть, трескотню чужого языка, запах чужого города, во всю сумятицу странного, невообразимого будущего. И только фрау Рабинович превратила ее приезд в совсем нормальное, спокойное событие.

Фрау Рабинович в Париже была как дома: она ездила туда четыре раза в год за новыми моделями для ее модного дома в Бухаресте. Она накормила Эвелину булочками и напоила чаем, нашла ей носильщика, сунула в руку бумажку с адресом отеля и номером телефона, на случай, если она окажется в каком-нибудь затруднении. А когда она увидела Эвелину стоящей на платформе, с беспомощным и растерянным выражением на лице, она вернулась к ней и, взяв ее под руку, повела с собой к выходу.

– Разве вас не встретят? – спросила она..

И Эвелина ответила бледными губами.

– Не знаю. Кажется нет.

Эвелина купила билет на свои хозяйственные деньги, и у нее оставалось еще девятнадцать марок – далеко недостаточно на обратный билет. Ho мысль об обратном пути совсем не приходила ей в голову, она была слишком взволнована, чтобы думать об этом, уезжая из Берлина. Если Франк не встретит ее на вокзале, она потеряется в Париже одна и без денег. Всю ночь она опасалась этого и предвидела подобную возможность настолько живо, что почти уверила себя в том, что это обязательно случится. Потому что выше ее сил было вообразить, что должно случиться, если Франк действительно встретит ее. И вот она шла, опираясь на руку этой чужой женщины, Зельмы Рабинович из Бухареста, подчиняясь тому, что ее выкидывали с вокзала, так же беспомощно, как и тому, что ее бросили сюда.

Внезапно она увидела Франка. Она увидела его сразу, всего целиком, до последней мелочи. На нем был темно синий костюм, которого она никогда не видела, и его шляпа была надвинута на лоб. Он курил сигаретку и стоял в конце платформы, среди людской толпы. Эвелина совсем забыла, какими коричневыми были его руки. Они были коричневыми. Она остановилась и глубоко вздохнула. Такое счастье…

– Вот и он, – сказала она.

Фрау Рабинович посмотрела по направлению ее взгляда и улыбки и, взглянув на Франка, тоже улыбнулась. Эвелине ее улыбка показалась доброй и неизмеримо мудрой.

– Ну, вот и все в порядке. Веселитесь в Париже, – сказала сразу Рабинович. Я вижу, что теперь вы можете обойтись без меня, милая.

С этими словами фрау Рабинович исчезла. Все Эвелина стояла одна с Франком, словно на ослепительно яркой точке света. Он смотрел вдоль платформы. Ей казалось, что он глядит на нее так, как будто ожидал увидеть кого-то совсем другого. Он не замечал ее, несмотря на то, что она стояла совсем рядом. У него были широкие, подвижные плечи американца. Она снова обратила внимание на незнакомый запах его сигаретки. Носильщик Эвелины стоял рядом с ее чемоданом и спрашивал у нее что-то, чего она не понимала, потом вежливо улыбнулся и остановился около в ожидании. Теперь Эвелина вся дрожала. Она попыталась что-то сказать, но в первую минуту не могла. Ожидая она стояла рядом с Франком и ощущение счастья большими волнами струилось от его тела к ней. Он ее не видел. Он быстро поправил галстук и ровнее надел шляпу.

– Хэлло! – сказала Эвелина.

– Хэлло! – ответил Франк.

В течение тех двух минут, которые она следовала за Франком до такси, Эвелина вдруг сразу на несколько лет постарела, стала мудрее и опытнее. Сознание этого странно и больно сжало ее сердце. Этот момент помог ей овладеть собой, быть может в первый раз в жизни. Франк говорил с ней по-французски, и она отвечала по-французски же. Он был вежлив, и вежлива была она. Встреча обошлась без всякой романтики, без какого-либо порыва, без бессвязных, вполголоса произнесенных благодарностей, без какой либо из тех, не поддававшихся воображению вещей, которые себе смутно представляла Эвелина. Не дойдя еще до такси, она уже поняла, что ее приезд в Париж значил для Франка далеко не то, что он значил для нее. Она ехала по стеклянным облакам, сквозь призрачный город, по улицам, которые казались ей нереальными, а напоминавшими кинематограф, в то время как Франк, по-видимому принимал ее приезд в Париж как нечто должное и обычное. Казалось он не отдавал себе ни малейшего отчета о том, насколько ей было трудно отрешиться от своего брака, мужа, детей, квартиры в четыре комнаты на Дюссельдорферштрассе, от всей ее жизни и существования. «Но так это и есть» – думала Эвелина в своей, новообретенной мудрости. Это то, чего мужчины не знают. Ни тот, от кого вы уехали, ни тот, к кому вы приехали.

Это сознание сразу состарило ее и придало ей новую уверенность, странную и неизведанную. Она откинулась на сиденье автомобиля и посмотрела в окно. Она почувствовала, что Франк взял ее за руку, и быстро сняла перчатку. Прикосновение его пальцев к ее ладони отдалось во всем ее теле тяжелым, горячим толчком. Ha мгновение она затаила дыхание, чтобы полностью ощутить это переживание. Тем временем они глупо, нелепо разговаривали. Да, она хорошо доехала. Нет, спасибо, она не устала. Вчера в Берлине шел дождь.

«Вчера» – подумала Эвелина. – «Вчера я была дома. Сегодня я в Париже. Где я буду завтра?» – эта мысль была внезапна и неожиданна.

«Завтра я поеду домой» – подумала она. Ho тут же со странной, новой ясностью она почувствовала, что никогда не сможет вернуться. Она увидела себя стоящей у борта парохода, уплывающей вместе с Франком. Она никогда еще не была на пароходе. Ее маленький саквояжик, стоящий на переднем сиденье, вдруг показался ей жалким. На нем была только одна отельная наклейка, да и та из отеля в Дортмунде. Бедный саквояжик, не привык к чему-либо более волнующему, чем поездка на уикэнд в Гельтоу, а теперь, вдруг, он помчался с нею вместе навстречу романтике. Он отправится с ней повсюду, туда, куда прикажет Франк. Она украдкой сжала ручку саквояжа, как будто она была рукой скромного, но испытанного друга…

Маленький, серебристо-серый скверик в лучах туманного солнца. По мостовой разгуливают голуби. Такси остановилось. Эвелина вышла и, держась очень прямо, прошла в маленькие вращающиеся двери, которые толкнул для нее Франк. Она не знала, как нужно вести себя, когда входишь в гостиницу с любовником. Она не знала даже, что выглядит гордой, как принцесса. Она встретила тяжелый, испытующий взгляд мадам. Улыбка, обнажившая золотые коронки зубов, лифт, лестница, коридор, комната. Эвелина быстро подошла к окну. Глубоко вздохнула. Она боялась чего-то, что должно было придти скоро, сейчас, великой, неизвестной, всепоглощающей любви зубов.

– Вы наверно захотите выкупаться, – услышала она вместо этого откуда-то из комнаты сзади.

– Да, спасибо, – ответила она, но повернулась не сразу. Только в эту минуту она проснулась и почувствовала, что действительно находится в Париже. Не в городе грез, а в очень реальном Париже. Париж пришел ей на память при виде высокого окна с балкончиком перед ним. Как раз перед таким окном она уже стояла однажды, во время своего свадебного путешествия с Куртом. Тогда ей тоже было страшно. «Забавно», – подумала она, в Париж всегда приезжаешь с мужчинами.

– Я должна распаковать свои вещи, – сказала она Франку.

– Прекрасно. Могу я помочь?

Еще секунда, и она лежала у него в руках и целовала его. Она почувствовала, что быстро падает сквозь волны красного тумана, потом перед ней появились гигантские папоротники, первобытный лес, и затем она снова упала в отельный номер.

Она почувствовала, что при этом безумном поцелуе был какой-то свидетель и, обернувшись встретила улыбку, скользившую по щеке с ямочкой, принадлежавшей лукавой Жозефине Богарне. На камине стояла скверная гипсовая копия знаменитого бюста работы Гудона. Эвелина – ее колени все еще

были тяжелы и дрожали после поцелуя – подошла к ней как бы ища защиты у более опытной сестры. В этот момент она необыкновенно ясно вспомнила урок истории искусства, на котором профессор Дамгаузер показал им фотографию этого бюста и отнесся к нему довольно презрительно. Она вспомнила шуршание платья из серого альпака, которое было на ней в тот день. Как странна была жизнь и как велико было расстояние, отделявшее ту Эвелину, которая изучала историю искусств в школе, от Эвелины, приехавшей в парижский отель к своему возлюбленному. Ей показалось, словно она впервые познакомилась с Жозефиной Богарне в хорошем обществе, а теперь снова встретилась с ней при странных и подозрительных обстоятельствах. Эта встреча была полна неловкости и неприятна для обеих сторон. Eе сознание было странно раздвоено, как будто она сама стояла рядом с собой и наблюдала за собой.

Так чувствовала себя Эвелина. Она чувствовала, что всецело сдалась, отрезала себе все пути этой необдуманной поездкой в Париж. Но она ничего не могла поделать. Ей было абсолютно безразлично – куда бы ее не занесло. Eе единственной целью и желанием было достижение чего-то, удовлетворение какого-то желания, и она сама не знала, что может дать ей это удовлетворение. Как бы то ни было, она готова была на любое унижение, чтобы только достигнуть неведомой ей цели.

С легкой болью она почувствовала, что, приехав в Париж, она окончательно упала в глазах Франка. Все здесь казалось причудливым и слегка запачканным: сидящая в холле мадам с ее темно-фиолетовыми, накрашенными веками, потертая шелковая обивка мебели, зеленый фартук лакея, преувеличенная скромность, с которой он немедленно отошел от дверей, даже сами обои с голубыми птицами, трепыхавшимися над корзинками с чересчур пышными розовыми цветами. На потолке было темное пятно, причиной которого был испорченный водопровод. A Жозефина не переставала презрительно улыбаться. Франк взял ее саквояж и отнес его в спальню. Последовав за ним, Эвелина почувствовала, как напряглись его мускулы под синим костюмом. Дошло до того, что теперь, каждый раз, когда она смотрела на Франка, она видела его тело, а не его костюм. Все носило такой физический характер, было настолько отравлено сладким ядом страсти. Франк пробормотал несколько объяснений относительно комнат. Он тоже чувствовал себя неловко, и это придало ей большую уверенность. В спальне стоял тяжелый аромат, распространявшийся от букета темно-красных роз около кровати. Сразу же все стало лучше. Розы оказали такое же действие, как мимоза, запах которой наполнил квартиру на Дюссельдорферштрассе. Они были важны и имели значение. Может быть это был способ Франка выражать свою любовь. Может быть ему трудно было выразить словами то, что он чувствовал, может быть, несмотря на всю свою смелость, он был застенчив.

– О, благодарю вас! – нежно сказала она.

К ее облегчению у нее оказалась собственная спальня. Она боялась кровати и старалась не глядеть на нее. Франк тоже делал вид, что в комнате не существует такого предмета, как кровать. Следующим сюрпризом было, когда она узнала, что он записал ее в отеле, как свою жену. Это подняло в ее глазах репутацию отеля, но зато снова хлестнуло ее легким чувством унижения. Это обстоятельство делало все еще более темным и лживым. Во всяком случае было совершенно нелепо представлять себе Франка в роли мужа.

– Вы полная противоположность женатого человека, – сказала она, когда он помог ей распаковать вещи и уже нес в ванную ее умывальные принадлежности.

– Разве? – ответил он, стоя в дверях с ее зубной пастой в руках. – А могу я спросить, что называется полной противоположностью женатого человека? «Чужой» – подумала она. Человек, о котором ничего не знаешь. Человек, явившийся издалека, совсем отличный от других, любовник. Она не могла выразить это словами. Она слегка вздрогнула, когда ей пришло на ум это слово, точно молодая лошадь, попятившаяся перед первым прыжком. Потом преодолела это чувство. «Ну, что-ж! – подумала она, – у меня есть любовник». В этой мысли были гордость и презрение.

Она подошла к дверям ванной комнаты. Там, на крючке, висела его пижама, линюче-зеленая, из тяжелого китайского шелка. Он сдвинул в сторону свою бритву, чтобы очистить место для ее крема. Их туалетные принадлежности лежали теперь рядом. Она посмотрела на них, и посмотрел на них также он. Это был большой шаг к близости, как будто все уже случилось. Эвелина быстро вернулась в спальню.

Она снова вздрогнула, когда Франк взял ее за ногу, чтобы помочь ей снять туфлю. Она с удивлением почувствовала, насколько она не подготовлена к тому, что должно было случиться, и умоляюще поглядела на него. Ей страстно хотелось, чтобы он бросился к ней, осилил ее, заставил принадлежать ему, захватил и унес. Но он только смахнул пыль с колен и вышел, внимательный и лишь чуть-чуть обиженный.

Вода в ванне была горяча и утешала. Эвелина украла у Франка горсточку душистой соли для ванны – соль для ванны была роскошью, которую не могло себе позволить хозяйство на Дюссельдорферштрассе, – и легла в воду, тщетно пытаясь освободить мускулы напряженного тела. Лежа в воде, от которой поднимался аромат лаванды, она начала бранить себя. Она думала о том, что женщина со вкусом никогда не употребила бы его собственную соль для ванны. Она надушилась бы каким-нибудь совсем иным запахом, самым противоположным какой только она могла бы найти. Она выбрала бы какой-нибудь экзотический запах, амбру или мускус, – наивно думала Эвелина. Она читала, что женщины сомнительной репутации предпочитали эти запахи. Растирая колени мыльной пеной, она вдруг испытала приступ сознания собственного ничтожества. Она почувствовала себя страшно неподготовленной к тому, что ей предстояло. Искусство любви – эта фраза преследовала ее. О таких вещах только читаешь. Невозможно было представить себя в подобном положении. Тот опыт, который приобретаешь в браке, не имеет никакого отношения к искусству любви. Существовали женщины, искусство которых в любви доводило мужчин до гибели, и, по-видимому, эти мужчины с радостью принимали именно такую гибель.

Если Франк рассчитывает на то, что она искусна в любви, то тогда она пропала и должна будет объявить себя несостоятельной. С меланхолической и иронической улыбкой она посмотрела на кусок мыла, который держала в руке. Это было детское мыло, тот самый сорт, который она покупала для Берхена и Клерхен, единственное, которое выносила ее собственная кожа. Ее кожа была нежна и чувствительна. Она с упреком посмотрела на эту нежную кожу, через которую повсюду просвечивали синие жилки. Она не знала, является ли такая кожа достоинством или недостатком. Собственно говоря, подобная кожа была очень скверна, она имела обыкновение нервно холодеть и покрываться «гусиной кожей».

Она услышала как Франк, в своей комнате, звонит по телефону, и быстро выскочила из ванны. Увидев свое тело в встроенном в дверь зеркале, она критически осмотрела его. От этого исчезли последние остатки от уверенности в себе. «Ну что-ж», – подумала она и стала одеваться. Все это напоминало… напоминало больше всего состояние перед экзаменом. Ночь с Франком лежала перед ней, словно экзаменационный лист, к ответам на который она не вполне подготовилась. Она зажгла свет и, схватив коробочку с ружем, быстро подрумянила скулы. Парижанки были так накрашены. Эвелина вздохнула и почувствовала себя совсем несчастной у нее не было губной помады. Обмакнув кончик пальца в руж, она подкрасила им свои губы. Это сразу придало ей более французский вид. Теперь она с новым оживлением завязала бант на своей блузке и надвинула шляпу на левый глаз.

И тут, как раз в эту минуту, ей в голову пришла мысль, от которой она окаменела. Газовый счет! Она все-таки забыла заплатить по газовому счету. Она оставила его неоплаченным, угрожающим на столе Курта. Газовая компания потеряет терпение. Курт найдет счет. Он позвонит в Гельтоу, а ее там нет… Серые лавины скатывались перед полными ужаса глазами Эвелины и погребали Дюссельдорферштрассе.

– Не смей падать в обморок! – громко сказала она. Это было короткое резкое приказание. Она не упала в обморок. Кроме того, ведь там была Марианна, которая солжет что-нибудь и выпутает ее из этого.

Она быстро напудрила лицо, закусила накрашенные, похолодевшие губы и, приняв легкомысленный вид, подобающий женщине в ее положении, вернулась к Франку.

Франк говорил по-французски, и говорил с женщиной. Эвелина не знала, что подсказало ей, что на другом конце телефонной линии находится женщина, но она была совершенно уверена в этом, и ей стало неприятно. Как она мало знала Франка…

По-видимому он был доволен ее внешним видом. Он взял ее под руку и повел из отеля, мимо рентгеновских лучей – взгляда мадам, на Плас де ла Бургон. На улице было прохладно, но Франк был без пальто. На этот раз они пошли пешком, и беззаботность, которая, казалось, поднималась от жаркой мостовой, веяла от листьев деревьев и слышалась в воробьином чириканье, охватила Эвелину. Она смеялась над тем, как серьезно Франк относился к завтраку, но он заверил ее, что это чисто парижское отношение к еде. Он отвел ее в маленький ресторанчик на левом берегу реки, говоря о нем, как о месте встреч тайных заговорщиков или еще неоткрытом острове Южных морей.

На самом деле это была всего лишь длинная, полутемная комната, с обычными тянувшимися вдоль стен сиденьями. В ней пахло рыбой и горячим маслом. Франк пошептался с метрдотелем и лакеем. На столе появились закуски, после чего долгое время все шло монотонно. Эвелине было трудно вести себя естественно, она чувствовала себя как актриса-любительница на скверной сцене и в неподходящей ей роли. Франк сидел рядом с ней, совсем близко и время от времени пожимал под столом ее руку так, что обручальное кольцо врезалось ей в палец.

Как раз в то время, когда Эвелина ела камбалу под густым соусом, которую по-видимому очень одобрял Франк, она почувствовала, что кто-то смотрит на нее. Этот взгляд шел из полутемного угла, в самом конце комнаты.

– В чем дело, дорогая? – спросил Франк.

– Не знаю, какой-то мужчина все время смотрит на меня.

– Hy cамо собой. Парижанин счел бы очень невежливым не посмотреть пристально на женщину с вашей внешностью.

Эвелина покачала головой.

– Нет, дело не в этом, – сказала она. Мне кажется, что у него знакомое лицо, хотя я никак не могу вспомнить, откуда я его знаю.

Франк налил ей вина.

– Ах, сюда никто не заходит, – небрежно сказал он. – Не знаю, нравится ли вам бургундское, собственно это мужское вино.

Эвелина послушно выпила и снова взглянула в угол комнаты.

– Это доктор Эктардт, – сказала она. Она почувствовала, что ее рот похолодел – похолодели накрашенные губы и даже небо. Ее кожа вся стянулась. Доктор Экгардт был одним из судебных ассессоров, с которыми все время имел дело ее МУЖ Недавно он женился Эвелина вспомнила, как она обсуждала с Куртом, послать ли ему свадебный подарок, или ограничиться телеграммой с пожеланиями всего лучшего. Без сомнения, сидевшая рядом с ним маленькая, темноволосая женщина его жена, и они сейчас проводят в Париже свой медовый месяц. Была еще надежда на то, что доктор Экгардт не узнает ее. Она лихорадочно заговорила с Франком по-французски, на том очаровательном, безукоризненно правильном французском языке, которому научилась в детстве. Она старалась разыграть перед доктором Экгардтом парижанку, но безуспешно. Он уже подходил к их столику. Все в нем, – пробор, шрамы, оставшиеся от дуэлей, поклон с прищелкиванием каблуками, – выдавало бывшего студента.

– Быть не может! Фрау Дросте в Париже? Что за сюрприз! Ваш муж тоже здесь? Ах нет, в Берлине? Ну, конечно, я так и знал. Наше путешествие также уже подходит к концу. Мы были в Алжире, и моя жена превратилась в настоящую мавританку… Его речь продолжалась, неотвратимая как сам рок.

– Доктор Экгардт, могу я познакомить вас с мистером Данелем? – с трудом пробормотала Эвелина.

Франк улыбнулся с чисто американским добродушием, а Экгардт отвесил поклон, подобающий офицеру запаса. Экгардт выглядел так, как будто ожидал дальнейшего объяснения. Эвелина сумела придумать маленькую, довольно слабую ложь.

– Я в Париже с приятельницей, вы ведь помните ее, с Марианной, – вкрадчиво сказала она.

Но доктор Экгардт, казалось, не мог совладать со своим удивлением.

– Что за совпадение! – снова воскликнул он. Первое знакомое лицо за три недели. Я сразу сказал жене: не фрау ли Дросте сидит там? Вы надолго в Париже? Ах, только на день-два. Замечательный город, не правда ли? «Париж, это Париж»… Ну что ж, встретимся в Берлине. Но какое совпадение!

Теперь из дамской комнаты показалась фрау Экгардт. Ее муж страшно многословно представил ее Эвелине и наконец ретировался. Прищелкивание каблуками, рукопожатия, поклоны.

– Так… – сказала Эвелина, когда все это кончилось. Она проглотила сладкий блинчик «креп Сюзетт» которым по-видимому страшно гордились и метрдотель, и Франк. Теперь все было кончено. Ничто не могло помешать доктору Экгардту рассказать ее мужу о том, что он встретил ее в Париже. В последний момент она успела спросить, где остановились Экгардты. В отеле «Атеней». Перед ней мелькнуло видение: она приходит к Экгардту и умоляет его молчать об их случайной встрече. Она обжигала язык горячим сладким «креп Сюзетт», и в это время перед ее умственным взором вставали драматические картины. Рыдающая женщина стоит на коленях перед мужчиной под звуки арии… Но ведь это была опера «Тоска».

«Хорошо!» – вызывающе подумала она. Может быть так даже лучше Теперь все было кончено. В это «все» входил даже запах, доносившийся из кухни в квартире на Дюссельдорферштрассе, забытый газовый счет, ингаляционный аппарат, скрипучие башмаки фрейлейн. Но оно не включало ни детей, ни нежной внимательности Курта.

– Неужто немцы все еще устраивают сабельные дуэли? – спросил Франк. Он не заметил ничего, кроме шрамов на лице Экгардта, корректном лице юриста.

– Что вы сказали? – переспросила она.

Сперва она должна была сообразить, что теперь Франк говорит по-английски. Она наблюдала за тем, как он просматривал счет и клал деньги под салфетку. Внезапно он показался ей совершенно чужим, как будто она никогда не встречала его и видела в первый раз. Казалось, что он испытывает то-же самое, так как когда они вышли и остановились на улице, он не знал, что делать с ней дальше. Он сделал одно-два предложения с легкомыслием, которое придавало ее поездке в Париж характер простой фривольной эскапады. Она стояла перед ним беззащитная и старалась подделаться под его тон. Она как бы со стороны слышала, как отвечала ему тоном, совершенно чуждым ей:

– Я не принадлежу к этому типу, – сказала она.

– К какому типу вы не принадлежите и к какому принадлежите? – с веселым любопытством спросил он.

Его рука, державшая ее под руку, была тепла и слегка прижималась к ее груди.

«Я должна уйти!» – тревожно думала она. – Я должна сесть на следующий же поезд и уехать прежде, чем что-либо случилось. Я должна во всем сознаться Курту. Нет, я не принадлежу к типу женщин, которые могут делать такие вещи… девятнадцать марок… не могу же я сказать теперь: пожалуйста, дайте мне деньги на билет… И кроме того, ведь я не хочу оставлять его… я счастлива, так счастлива… ведь несмотря ни на что это Франк… я люблю тебя, Франк, только я немного одурела от страха. Франк, помоги мне, Франк… Это совсем не так легко, нет, это точно восхождение на гору… а ты не понимаешь…

Он снова посадил ее в такси, и теперь они ехали сперва вдоль Сены, затем через мост, мимо фонтанов на плас де ла Конкорд, где заняли место в потоке автомобилей, стремившихся вдоль Елисейских полей.

– Куда мы едем? – спросила она.

– К Пре Каталан, в Булонский лес, – спокойно ответил Франк.

Эвелина сразу почувствовала, где она хотела бы быть, где было подходящее место для нее. Она была уверена, что где-то тут, в Париже, была маленькая церковка, пустая часовня с изумительными окнами из цветных стекол, очарованная часовня, которая во время ее свадебного путешествия настолько потрясла ее, что она расплакалась. Ей казалось, что посещение этой часовни разрешит все недоумения, даст всему ясность и приведет в порядок. Но она не могла вспомнить, как называлась часовня, а такси увлекало их все дальше и дальше от нее. Они ехали уже по аллеям Булонского леса, миновали озеро, по которому люди катались на лодках.

Теперь Франк остановил такси и помог ей выйти. Не успела Эвелина сделать несколько шагов по дорожке, рука об руку с Франком, как исчезла вся ее подавленность и напряженность. Цвели каштаны и только-только что начали распускаться золотые грозди ракитника. Мир так хорош, если глядеть на него, ощущать его целиком, не стараясь раздробить на отдельные составные части. Рука Франка в ее руке – и ничего больше. Пока они ехали в такси, дождь прошел и теперь снова светило солнце. С ветвей деревьев еще капало, в воздухе пахло влажным гравием аллей. Железные, выкрашенные масляной краской стулья, на которых они сидели, были влажны и прохладны. Когда Франк молчал, Эвелина глядела на его рот. Это был самый красивый рот, какой ей приходилось видеть: когда губы были сжаты, его линия была твердой и уверенной, приводившей Эвелину в восторг. Ей казалось замечательным даже то, что от дыхания Франка равномерно поднимался и опускался его костюм. Она испытывала удивительное, страстное желание проникнуть в него, как в запертый дом, как в раковину.

– Расскажите мне о вашей жизни, – сказала она.

Он улыбнулся снисходительно, но немного беспокойно.

– О моей жизни? – повторил он. Что же можно о ней рассказать? Она вовсе не интересна, самая обыкновенная, стопроцентно нормальная жизнь. Что бы вы хотели знать? Все подробности? Что за любопытный ребенок! Ну что же; я встаю и пью апельсинный сок – привычка, которую вы далеко не достаточно культивируете здесь, в Европе, и которую я задался целью ввести также у вас. Потом сажусь в поезд и еду в свою контору, в Нью-Йорк. На автомобиле это выходит дольше – мы живем на Лонг-Айленд.

– На что похож Лонг-Айленд?

– Ну… Более или менее на Англию – вы знаете Англию? Вроде, только у нас гораздо больше бензоколонок и ужасно много пыли по дороге в город. А контора… Вы ведь знаете, на что может быть похожа контора. Диаграммы на стенах, письменные столы, письма, которые нужно подписывать, и так далее. В конторе есть дракон, который сторожит меня: мисс Митчел, моя личная секретарша. И вот я сижу там и стараюсь продавать людям апельсины…

Он закурил и стал смотреть на широкую, расстилавшуюся перед ними поляну, по-видимому размышляя, что рассказывать дальше. Тем временем Эвелина пыталась представить себе контору, город и личную секретаршу, но это ей плохо удавалось.

– У меня две собаки, – заявил Франк. – маленький шотландский терьер, комичная скотинка, его зовут Джерри, и большой дог. У меня есть также

и лошади, но они в моем имении в Южной Каролине… знаете, на юге. Вы должны были бы приехать как нибудь туда на Рождество. Вам бы понравилось.

Эвелина кивнула в ответ на это абсурдно наивное приглашение, точно так же, как она поддакивала детской болтовне Клерхен. Тем временем Франк продолжал говорить. По-видимому, он считал, что для жены судьи Дросте было очень просто съездить в Южную Каролину.

– Я всегда приглашаю туда с собой целую компанию друзей. У нас масса развлечений, мы охотимся, ездим верхом, а на Рождество туда съезжаются верхом негры со всей округи. Те, у кого нет лошади и которые не могут ни выпросить, ни занять у других хотя бы мула, приходят на своих двоих. В ночь под Новый Год мы разводим перед домом большие костры и садимся вокруг, а негры поют. Вы же знаете, негры хорошие певцы, а в полночь мы все садимся на лошадей и скачем по лесам и болотам до самого рассвета. Я люблю Каролину. Когда я состарюсь, я окончательно поселюсь там. Дом в имении большой, построен моим дедом, в колониальном стиле, передний фасад с высокими белыми колоннами, а в саду растут старые-старые дубы. Весной там все магнолии в цвету, но вам не понравилось бы там весной… в это время кругом так и кишеть гремучие змеи… Он перешел на разговор о змеях и начал бранить их, а Эвелина забылась, разглядывая его профиль. Значит вот что он называл неинтересной, нормальной жизнью. Для нее это казалось таким романтическим, что она слушала, затаив дыхание. Чужой… чужестранец из далеких, далеких мест… Весну я обычно провожу в Санта-Барбаре. Вы знаете, где это? Нет? В Калифорнии, на берегу Тихого океана. Очаровательное местечко. Там живет моя бабушка. Она очень стара, ей почти девяносто лет. Настоящая сеньора. Если я хочу угодить ей, я говорю с ней по испански. По испански я говорю отвратительно, еще хуже чем по французски. Ее дом тоже совсем испанский самый старый в Санта-Барбаре. На балкон ведет лестница. Патио внутренний дворик – просто замечателен. Ребенком я очень любил ездить туда. Я помню, что в дни фиесты, больших праздников, бабушка одевалась в полный испанский костюм: мантилья, высокий гребень и всякое такое, а по ночам были серенады. Но теперь я езжу туда только тогда, когда действительно должен поехать, чтобы посмотреть на апельсиновые плантации и присмотреть за делом.

Забавно, мой отец был англичанином до мозга костей, ему не передалось ничего от его матери, но зато некоторые ее черты повторились во мне…. Он взглянул на свои смуглые, золотисто-коричневые руки. Эвелина тоже посмотрела на них. Она еле могла удержаться от того, чтобы не поцеловать их. Она уже сделала это раз или два и каждый раз на лице Франка появлялась та же испуганная, смущенная улыбка.

– Что с вашим пальцем? – спросила она и слегка коснулась указательного пальца его левой руки, придерживавшего сигаретку. Палец плохо сгибался.

– Памятка великой войны, – небрежно ответил он. Мускул разорван, но это меня не беспокоит. Я принял участие в этой игре как авиатор, а затем работал немного в качестве переводчика. Теперь столько говорят о мире, и собственно говоря война конечно абсурд. Но надо сказать, что побывать на войне вовсе не так плохо для человека, там учишься очень многому. Конечно, я говорю о молодых людях. Мне нравилось на войне. Очень жаль, что теперь мне приходится так мало летать. В свое время я думал, что авиация мое настоящее призвание. В Китае я участвовал в организации первых воздушных линий. Вы должны были бы как-нибудь съездить со мной в Китай – я бываю там почти каждый год. Вам понравилось бы там. Шанхай… Бог мой, что за город! Но зато там я сижу по уши в своих апельсинах, которых никто не хочет покупать. Между прочим апельсины моя мания. В долине Фернандо у меня есть экспериментальная роща, и если мне удастся добиться тех результатов, к которым стремлюсь…

Он продолжал в таком же роде. Его слова охватывали весь мир и в то же время звучали просто, как болтовня ребенка. Эвелина слушала его и время от времени задавала вопросы. Но она никак не могла составить себе ясной картины. Eго жизнь казалась ей безграничной, она ощущала ее как взмахи крыльев большой птицы. Ей казалось, что она старается разглядеть необозримый ландшафт сквозь маленькую дырочку в стене.

«Газовый счет» – насмешливо подумала она. Дюссельдорфштрассе, карьера Курта. Она ясно слышала сухое, нервное покашливание Курта, но, как ни силилась не могла вспомнить его лицо. Нет, в этот момент она ни за что не могла вспомнить лицо человека, бывшего ее мужем в течение шести лет. Она снова вернулась к Франку. Как она любила его, как она любила его! Кончиком пальца она погладила его искалеченный палец. Ей страстно хотелось, чтобы он поцеловал ее, но там, где они находились, это было невозможно. Она выхватила из его губ сигаретку и трижды глубоко затянулась ею. Он, приподняв брови, встретил эту странную ласку.

– У вас ресницы как у жиголо, – поддразнивающее сказала она.

Его ресницы были шелковисты и загнуты. Они окружали странно светлые глаза. По-видимому, он не расслышал ее слов. Он все еще думал о своих апельсинах.

– Если бы я мог сделать их более пикантными, – проворчал он.

Эвелине пришла в голову мысль о том, что он не сказал ни слова о главном. Она глотнула воздух.

– И, кроме того, есть женщины, – сказала она. Эти слова звучали не как вопрос, а как утверждение.

Но он и не отрицал. Взглянув ей в лицо, он небрежно согласился с нею. В его глазах Эвелина прочла, что он думает не о женщинах, но о какой то определенной женщине. Это сознание причинило ей острую неожиданную боль. Посмотрев на него в упор, она спросила:

– Одна женщина?

На минуту он заколебался, но затем сказал:

– Да.

В его зрачках Эвелина могла разглядеть собственное лицо – миниатюрное, но ясно видимое Она испытала легкое, хотя и болезненное облегчение при мысли о том, что он не солгал ей. Боль, сжимавшая ее сердце, несколько ослабела, и она почувствовала, что у нее к глазам подступают слезы. Прохладные влажные слезинки повисли на ресницах, слегка обжигая краешки век.

– В конце концов ведь у вас тоже есть муж, – сказал Франк.

Это звучало так по-детски.

Эвелину охватила неожиданная радость. Франк тоже ревновал… Да, и он тоже.

– Знает ваш муж, что вы в Париже? – спросил он.

Это было удивительный и совершенно нелепый вопрос. Эвелина не знала, что ответить на него.

– Да, – сказала она наконец, вызывающе и надменно.

Ей стало холодно, и ее тело покрыла эта ужасная гусиная кожа, когда Франк признался в том, что в его жизни были женщины – была какая-то определенная женщина. Ей смертельно хотелось расспросить его о ней. Но это была как раз одна из тех вещей, которые не полагалось делать. Нужно было говорить о банальностях и не говорить о том, что действительно было важно. Но тут нечто случилось. Франк положил свою руку на ее руку, лежавшую на столе. Ее рука окоченела и была холодна и влажна, и от прохлады сырого майского вечера, и под влиянием охвативших ее ревнивых переживаний. Теперь под его мягким пожатием ее рука успокоилась. Это пожатие принесло столько чувств: спокойствие, облегчение, тепло, любовь. Она все еще видела траву сквозь призму слез, а гулявшие по траве люди были только веселыми красочными пятнами, как на картинах импрессионистов. Пары тумана поднимались от влажной земли, и две девочки бежали по аллее, играя в пятнашки.

– Жюльетта, торопись – же, позвал кто-то с одного из столиков.

«Надеюсь что Клерхен не промочила ног», – неожиданно подумала Эвелина. Было совершенно бессмысленно думать об этом тогда, когда пульс Франка бился у тыльной стороны ее руки и все кругом было одной сплошной гармонией. Никогда, пока фрейлейн, подобно незыблемой скале, стоит на своем посту на Дюссельдорферштрасе, Клерхен не промочит ног. Ей вдруг сразу вспомнилось все: детская, оранжерейная теплота кроватки Берхена, запах, физические ощущения. Со сладкой щемящей болью Эвелина почувствовала, как отвердели соски ее грудей от тоски по Берхен. Она кормила грудью этого буйного, прожорливого младенца в течение шести недель и потом вынуждена была отказаться от этого. Но все-таки это ощущение осталось частью ее существа. «Невозможно, подумала Эвелина, – не может быть правдой, что я убежала от детей. Не может быть, что я сижу здесь, в Париже, с чужим человеком. Я просто вижу это во сне и в любую минуту Курт может разбудить меня и спросить о газовом счете».

Ее ощущение сна было настолько сильно, что она закрыла глаза и поводила головой из стороны в сторону, чтобы ощутить тепло собственной подушки. Когда она наконец вернулась к Франку, рассеянная и встревоженная, как будто возвратившись из дальнего путешествия, она увидела на его лице новое выражение. Казалось, что скрывавшая его пленка исчезла, обнажив его настоящую душу.

– Теперь ваша рука согрелась, – нежно сказал он и прибавил помолчав: – Положите ли вы ее снова на мое сердце?

«Неужто я сделала это когда нибудь?» – смущенно подумала она.

Ей показалось, что только теперь, в этот момент, она по настоящему полюбила Франка, и что он лишь сейчас начал любить ее. Она никак не могла сбросить с себя какое-то сонное оцепенение. Обычно все казалось таким вот удаленным и маленьким всегда перед ее обмороками.

«Не смей падать в обморок!» – снова приказала она себе, и это спасло ее. Франк расплатился и теперь вел ее среди столиков, мимо павильона, к стоянке такси. Весь их роман был пропитан специальным запахом такси – запахом потертой кожи, испарений человеческих тел и прокуренной обивки автомобиля.

– Вы должны были бы поехать со мной в Китай, – сказал Франк. – Вы должны были бы приехать в Южную Каролину.

Эти слова были чудесны они обещали совершенно замечательное будущее. «Замечательно, как мало из того, что говорится тогда, когда любишь, приносит действительное, настоящее счастье» – подумала Эвелина.

Она покорно уселась на потертое кожаное сидение такси.

– Вы ничего не имеете против того, чтобы вернуться теперь в отель? – спросил Франк.

Эвелина сорвалась с сияющего неба и упала прямо на твердую землю. «Нет!» – с ужасом и отвращением подумала она, не это, пожалуйста Не это. Перед ее глазами встали обои в отеле Бургон, блистающая золотыми зубами улыбка мадам, кровать…

– Нет, сперва я хочу съездить в Сан-Шапель! – воскликнула она.

Страх и отчаяние вызвали в памяти позабытое название и окна из цветных стекол. Это было по крайней мере оправданием для отсрочки. Эвелине становилось неловко, когда она думала о своем теле. Еще недавно oнo тосковало по Франку, а теперь холодно и враждебно удалялось от него, как только он приближался. Франк выглядел обиженным и, по всей вероятности, он был прав. Она торопливо дала указания шоферу, и дальше они ехали в молчании. Эвелина пристально глядела на свои руки, обтянутые белыми лайковыми перчатками. Они лежали у нее на коленях, как забытые игрушки. Франк больше не пытался завладеть ими – он сидел и курил.

«Если бы только я могла поговорить с ним по-немецки» – в отчаянии подумала Эвелина.

Она уставала от попыток приблизиться к нему, добиться его понимания, говоря на чужом языке. Она лишь смутно, урывками, понимала то, что говорил он ей нужно было еще попросить у него денег на обратную дорогу, и эта мысль тяготила ее. Она украдкой взглянула на его ручные часы, была уже четверть седьмого. Эвелина попыталась рассчитать, сколько времени ей осталось еще пробыть с Франком.

– Как я попаду обратно в Берлин? – наконец робко спросила она.

Франк взглянул на нее так, как будто в этот момент он размышлял об апельсинах.

– О, все уже устроено, – вежливо ответил он. Вы отправитесь завтра утром с аэропланом, вылетающим в девять тридцать. Я уже заказал для вас билет, его доставят прямо в отель к нашему возвращению.

– Благодарю вас, – вежливо сказала Эвелина.

Он с улыбкой взглянул на нее.

– Не думайте о завтрашнем дне, – посоветовал он с новой нежностью.

Такси остановилось. Оказалось, что мысль поехать в Сан-Шапель была совсем неудачной мыслью. Под сводами часовни и за ее окнами из цветных стекол витало слишком много воспоминаний о Курте – стройном, мягком, беззащитном, страдающем призраке; Курте, с которым в этом самом месте она делила свое восхищение и переживания; Курт, с которым ее связывало нечто гораздо более глубокое, чистое и сильное. До сих пор Эвелина так успешно подавляла всякое воспоминание о Курте, что теперь ее потрясло появление перед ней, в очаровательной, кристальной чистоте часовни, его призрака.

«Почему я не могу отправиться к Курту и сказать ему то, что случилось со мной? – подумала, она. Может быть он понял бы и сумел объяснить мне все».

На минуту ей показалось совершенно ясным то, что тогда, когда она вернется, разбитая своей разлукой с Франком, Курт встретит ее и утешит. Подобные мысли внушала ей трепещущая голубизна, благородные пропорции часовни. В внешнем мире не было такой ясности. На минуту, на одну лишь секунду, Эвелина увидела себя стоящей между двумя этими мужчинами. Каждый из них шел своим собственным путем, и ни тот, ни другой не знали, что в действительности она чувствует или думает.

«Нет!», – решила она и снова ушла в свою раковину.

Франк молча стоял рядом с ней в тени сводов часовни. Теперь он приблизился к ней. Голубоватый лившийся в окна свет играл на его лице и блестел на гладко причесанных волосах. Эвелина снова вернулась от него к часовне, как будто часовня могла помочь ей. Франк последовал за ней и остановился в ожидании. Как раз в этот момент от него хлынула какая-то волна, охватившая ее. Она почувствовала, как на нее полыхало жаром, словно она стояла рядом с горящим домом. Мало-помалу, по мере того, как ее пронизывало это новое ощущение, она начала дрожать. Это было то, чего она так долго ждала, готовность сдаться для нового рождения, нового осуществления желания. Она уже чувствовала бушевавшую в ней бурю и утомление от нее. Повернувшись, она встретила глаза Франка. Эвелина поняла, что в первый раз с тех пор, как они знали друг друга, ими владела одна мысль, одно стремление.

«Я хочу заснуть рядом с тобой», – подумала она, но ей пришлось перевести эту фразу, прежде чем она могла произнести ее вслух.

Когда они были уже в такси и ехали к отелю перед ее мысленным взором снова появился Курт, но она отогнала бледный призрак от своих плотно сомкнутых век.

9. Пятница. Муж

Когда судья предложил вызвать в качестве свидетельницы вдову Онхаузен в зале суда разыгралась сцена. Прокурор в весьма энергичных выражениях протестовал против того, что в процессе все время появляются все новые и новые свидетели. Его монокль сверкал, голос срывался, и от этого он злился еще больше. Единственный раз в своей жизни защитник также стал на сторону прокурора. Бруне выглядел так, будто он вот-вот готов был задохнуться, если ему еще дольше придется воздерживаться от заключительной речи, которую ему и так пришлось уже откладывать так долго. Рупп вытащил из кармана голубой платок и вытер лицо. Его жена невидящим взором смотрела на свои руки. На ее лице было выражение, встречающееся иногда на лицах глухонемых. Дросте обвел глазами зал суда и должен был признаться самому себе, что у него дрожат руки. Самый воздух был пропитан нервной напряженностью. За минуту до того на маленькой галерее над входом появился председатель верховного суда в сопровождении одного из судей апелляционного суда. Дросте знал, что это значит. Без всякого сомнения в верховный суд каким-то образом проник доклад о том, что он, Дросте, невыносимо затягивает процесс.

Прокурор был женат на сводной сестре председателя верховного суда. Дело обстоит плохо, когда от исхода процесса зависит не только судьба подсудимого, но также и судьба судьи. Каждый процесс имеет свое влияние на карьеру судьи и помогает определить его успех или неудачу на избранном поприще. Он может подвинуться вперед по служебной лестнице и может застрять на месте. Он может получить новые чины, ордена, повышения и, с другой стороны, может и не получить их.

«Я ничего не могу сделать, думал Дросте. – Я знаю, что я слишком педантичен, мелочен, даже придирчив. Я знаю, что в этом отношении я настоящий маньяк. Но так уж я создан: я не могу успокоиться, прежде чем не добьюсь правосудия и не выясню правды».

На местах для прессы зевали, и их зевки передавались присяжным заседателям.

«Если эта Онхаузен так же не сможет пролить свет на все дело, я сяду в галошу вместе со своей настойчивостью» – в тревоге подумал Дросте.

По полупустым скамьям для публики пронесся шепот, легкое движение, как круги от камня, брошенного в воду.

– Мы расследовали все обстоятельства этого злосчастного дела до тех пор, пока не разобрали их по мелочам, – раздались в ушах Дросте слова прокурора. Я совершенно убежден, что присяжные заседатели давно уже пришли к необходимым выводам по поводу убийства. Мы просто теряем время…

– Я просил бы не предугадывать вердикта, когда нам даже не удалось еще установить, с чем мы имеем дело, с непредумышленным убийством или с убийством с заранее обдуманным намерением! – машинально оборвал его Дросте. Как раз в эту минуту он заметил красную шапочку Марианны, и это утешило его. Марианна сидела в третьем ряду скамей для публики и внимательно смотрела на него. Ее подбородок упирался в косточку указательного пальца правой руки, глаза были сощурены как щелочки, а левая рука сжата в кулак – это была ее любимая поза, когда она сосредоточивалась. Встретив его взгляд, она улыбнулась, и он с трудом сохранил свою профессиональную серьезность. Марианна повернула голову налево – там было заметно какое-то легкое движение. Дросте услышал собственные слова:

– Как бы то ни было, я должен настаивать на вызове указанной мною свидетельницы, – и в тот же момент увидел, что фрау Онхаузен каким-то чудом уже находится в зале суда.

Движение в левой половине мест для публики было вызвано именно ею. Теперь она стояла, помахивая поднятой кверху рукой, как школьница, вызывающаяся ответить. Это решило дело. Протесты прокурора и защитника были преодолены, и судебный служитель ввел вдову Онхаузен в надлежащее русло – то есть вывел ее через заднюю дверь из залы, провел по коридору снова в боковую дверь, а затем подвел к свидетельскому месту.

Прокурор бросил быстрый взгляд по адресу председателя верховного суда, сидевшего на своей галерейке. У защитника Руппа вытянулась физиономия – он заподозрил какой-то подвох в этом неожиданном появлении новой свидетельницы.

В центре внимания очутилась вдова Онхаузен. На ней был весенний синий костюм, немного тесный в плечах и груди. На шляпе красовался букет маргариток. У нее были манеры женщины, уверенной в впечатлении, которое она производит, и привыкшей к тому, что все совершается по ее желанию. При виде этой веселой крупной женщины вся зала суда заметно оживилась и ожила. Один из присяжных вытащил из кармана платок и высморкался, затрубив как хор трубачей. Фрау Будекер вдова полковника с отвращением и неприязнью уставилась на эту Онхаузен, вдову, всего лишь, какого-то трактирщика. Это была антипатия с первого взгляда. Как ни странно, но на веснушчатом лице обвиняемой появилось точно такое же выражение. Фрау Рупп сперва вопросительно взглянула на своего мужа, а затем упорно и настойчиво принялась с головы до ног разглядывать женщину в синем костюме. Члены суда сдержанно прислушивались к первым вопросам, которые Дросте задавал новой свидетельнице относительно ее личнocти. От нее далеко распространялась волна духов с запахом ландыша, доходившая даже до мест присяжных. Дросте не привел ее к присяге, удовлетворившись тем, что посоветовал ей говорить только правду.

– С удовольствием, – игриво ответила она, вызвав легкую улыбку на губах председателя верховного суда.

– Прежде чем приступить к допросу свидетельницы, я хотел бы задать ей один вопрос, – кисло заметил прокурор. Каким образом свидетельница очутилась в суде?

Фрау Онхаузен повернулась к нему и вежливо ответила.

– Само собой, что я интересовалась тем, что случится с Руппом.

– Значить вы были знакомы с обвиняемым?

– Ну, конечно, – ответила фрау Онхаузен почти снисходительным тоном, как будто вопрос показался ей поразительно глупым.

Дросте снова взял на себя руководство допросом.

– Не можете ли вы припомнить, посетил ли обвиняемый вашу пивную в вечер четырнадцатого октября? – спросил он.

– Четырнадцатого?… Боюсь, что не помню точно Может быть. В то время он бывал почти каждый день. Возможно, что он зашел и четырнадцатого.

В ее словах слышалась легкая насмешка.

– Могли бы вы рассказать нам о ваших отношениях с обвиняемым? – сказал Дросте. Eго рука дрожала еще больше, тем раньше, он взял в руку бумаги, как будто ему нужно было схватиться за что-нибудь. Для него в мире не существовало ничего более интересного, чем охота за истиной. Даже любовь давала лишь слабое удовлетворение по сравнению с подобной лихорадкой.

– Тут не о чем много рассказывать, – ответила вдова Онхаузен. Я не скрывала, что Рупп с самого начала пришелся мне по душе. Я никогда не обращала внимания на болтовню на Риттергассе. В конце концов ведь я самостоятельна, не правда – ли, и я вдова и могу поступать как мне вздумается – не так ли?

Штейнер один из ассесоров, ухмыльнулся. Дросте облек ответ вдовы в более юридическую форму.

– Обвиняемый Рупп прошлой осенью часто посещал ее пивную, «Голубого ежа», и понравился ей, – пояснил Дросте.

Репортеры застенографировали эту фразу.

– Само собой разумеется, что тогда он еще не был обвиняемым, – весьма рассудительно прибавила вдова.

– Значит вам понравился Рупп? – продолжал Дросте. Каковы же были ваши отношения с ним в дальнейшем? На секунду он затаил дух и прибавил.

– Конечно, если вы находите неудобным для себя ответить на этот вопрос, вы можете промолчать.

Фрау Онхаузен пожала плечами и от ее полной самоуверенной особы распространилась новая волна духов.

– Что ж тут неудобного? – сказала она. Меня это совершенно не беспокоит. Я делаю то, что я делаю. Я посмотрела на этого парня, и он поправился мне. Могу сказать что гер Рупп красивый мужчина, и он всегда приносил нам мясо, когда еще служил у мясника. Когда мы познакомились поближе, мы решили пожениться. Мы очень хорошо подходили друг к другу и мне нужен мужчина в доме. Рупп как раз годился бы для этого дела.

– А знал Рупп о том, что вы собираетесь выйти за него замуж? – спросил Дросте.

– Простите? – переспросила удивленная свидетельница.

– Знал ли Рупп, что вы хотите стать его женой, и был ли он согласен жениться на вас – повторил судья.

Теперь вся зала суда напряженно прислушивалась к допросу. Слышно было даже шуршание записки, которую обвиняемый передал своему защитнику через его плечо.

– Ну конечно, – улыбнулась вдова Онхаузен. Он сразу избавился бы от всех своих бед, если бы мы поженились.

– Знали ли вы, что Рупп уже женат? – быстро спросил Дросте.

Фрау Онхаузен бросила быстрый взгляд на фрау Рупп, сидевшую на скамье подсудимых.

– Да, знала, – сказала она.

Глаза всех устремились по направлению ее взгляда. Фрау Рупп сидела в своей обычной позе глядя на руки, словно была глуха и ничего не понимала. Дросте показалось, что ее рыжие волосы вдруг потемнели, выглядели гораздо темнее, чем обычно. Внезапно у него промелькнула мысль, что ее волосы были влажны от пота, и что фрау Рупп переживает теперь страшно мучительную минуту. Воцарилось молчание, которое прервала сама свидетельница, не дожидаясь следующего вопроса.

– Видите-ли ваше превосходительство, уже задолго до того, как у Руппа началось со мной, между ним и его женой все было кончено. Рупп всегда был бабником, об этом знала вся улица. Но если бы мы поженились, я сумела бы держать его в узде. Его жена не сумела удержать его, и ведь никто не может отнять у вас то, что вы уже потеряли, – она небрежно облокотилась на барьер свидетельского места, заставив судебного служителя возмущенно и беспокойно взглянуть на нее, и фамильярно-доверчиво продолжала. – Нет, нет, ваше превосходительство, когда вы держите мужа как следует, никто не сможет отбить его у вас. Мой муж не ушел бы ни с какой женщиной, хоть бы его просила о том сама Венера. Рупп сто раз повторял мне, что никогда не любил как следует жену. Он платил бы ей алименты и с ней было бы кончено. Видите ли, он подходил мне и в деле, и в остальном тоже…

– А откуда Рупп взял бы деньги, чтобы платить жене алименты? – вставил прокурор. Вы ведь знали, что он безработный и что у него нет средств. Вы собирались дать ему денег на развод?

Вдова с удивлением поглядела на него.

– Я? То есть как?… Нет – ответила она. Видите ли, ведь он должен был получить наследство после матери. Оно помогло бы ему отделаться от жены…

– Я хочу что то сказать, – неожиданно заявила фрау Рупп.

Все находившиеся в зале суда повернулись к ней. Скучный, монотонный голос, который они слышали изо дня в день, сейчас как-то изменился. В нем слышалась надорванная нотка, напоминающая рыдание. В напряжении момента Дросте ухватился за первую попавшуюся ему на глаза вещь – она оказалась карандашом. Он отдал бы все что угодно за одну лишь сигаретку. Ему казалось что тупое биение его сердца все выше подымалось у него в груди.

– Одну минуточку, фрау Рупп, – сказал он. Как только будет закончен допрос свидетельницы.

Фрау Рупп не села на место. Она осталась стоять, сжимая руками барьер перед собою… Она равномерно покачивалась взад и вперед, как делают ребятишки школьники, декламирующие стихотворение.

Дросте быстро повернулся к свидетельнице.

– Еще один вопрос, – сказал он, злясь сам на себя за собственную хрипоту. Носили ли ваши отношения с обвиняемым очень интимный характер? Свидетельница помолчала, несколько секунд глядя на Руппа. Обвиняемый не ответил на ее взгляд. Он положил руку на плечо защитника, как бы желая сказать тому что-то чрезвычайно важное.

– Если хотите, вы можете не отвечать, – указал Дросте вдове Онхаузен.

Она дружески кивнула ему, показывая, что поняла

– Тогда я умолчу, – сказала она.

По зале суда пронесся быстрый, тут же замерший смешок.

Дросте глубоко вздохнул. Воздух, проникший в его воспаленное горло, показался ему прохладным.

– Не хочет ли кто-либо задать еще какие-нибудь вопросы свидетельнице? – спросил он, пристально глядя на фрау Рупп, лицо, которой странно гримасничало под влиянием волнения.

Дама-присяжная заседательница, Фрау Будекер, шепнула что-то ассесору Штейнеру, в свою очередь повторившему ее вопрос судье Дросте. Он снова повернулся к свидетельнице.

– Члены суда хотят знать, собираетесь ли вы еще выйти замуж за Руппа? – спросил он.

– Нет. Конечно нет, – немедленно ответила фрау Онхаузен.

Защитник вскочил на ноги. По-видимому, он чувствовал себя в отчаянном положении.

– Я должен протестовать против того, чтобы недоказанные любовные истории моего клиента разбирались в зале суда, с целью создать против него предубеждение, – крикнул он, обращаясь к присяжным.

Председатель верховного суда стоял в своей ложе. Во всей зале суда царило волнение. Одна лишь фрау Онхаузен стояла совершенно спокойная и, казалось, даже забавлялась происходившим. Она слегка раскачивалась и, несмотря на всю свою полноту и дородность, была весьма привлекательна. Как раз в такой позе она стояла вчера у стойки, когда за ней наблюдал Дросте.

– Совершенно верно. Хочет еще кто-нибудь задать вопрос? – сказал Дросте, обводя всех взглядом. Благодарю вас, этого достаточно, обратился он к свидетельнице.

Фрау Онхаузен сделала легкий намек на поклон, и служитель oтвел ее к месту на скамье свидетелей.

Теперь Дросте повернулся к фрау Рупп. Он никак не мог подавить совсем не подобающее юристу выражение доброты и жалости, появившееся на его лице. Он так ясно представлял себе, что делается внутри у фрау Рупп, что чувствовал боль в собственной груди. Он подверг фрау Рупп самому жестокому испытанию и изо всех сил надеялся теперь на то, что оно заставить ее говорить.

– Кажется, обвиняемая хотела что-то сказать, – спокойно заметил он.

Фрау Рупп все раскачивалась взад и вперед. Ее волосы были совсем мокры от пота, и это придавало ей совсем усталый, загнанный вид. Она открыла рот, силясь заговорить, но не могла произнести ни слова.

Дросте испытывал сильное волнение, охватывавшее его всякий раз, когда обвиняемый бывал доводим им до признания. Это чувство напоминало опьянение, от которого сжималось его горло, и холодная дрожь пробегала по телу.

– Вы ничего не знали об отношениях вашего мужа и свидетельницы? – мягко сказал он.

Фрау Рупп отрицательно покачала головой. Ее губы выпячивались вперед и, когда она наконец заговорила, ее речь была невнятна, как речь немого, пытающегося заговорить.

– Ничего не знала… – сказала она. Ничего не знала, ваше превосходительство. Ничего не знала обо всем, об этом. Живешь, лезешь из кожи ради мужа, а он… Совсем ничего не знала, повторила она и закрыла глаза. – Он сделал это. Он сделал это сам, а я ничего не знала, совсем ничего, ваша честь… Убийца, вот кто он такой, преступник. Если его повесят, так ему и надо… Так ему и надо! – крикнула она, и ее крик был как извержение вулкана, будто вся гора ее страданий раскрылась теперь, извергая из своих недр поток расплавленного металла. Так ему и надо… после всего, что я сделала для него, после всего, что я вынесла ради него… Он бегал за первой приглянувшейся ему бабой… а я ничего не знала… Когда умерла старуха, он пришел ко мне, обнял меня и сказал: «Лисичка, сказал он, – теперь у нас все будет в порядке». Он часто называл меня Лисичкой – он так называл меня раньше… пояснила она и на секунду по ее лицу промелькнула тень почти безумной улыбки.

Жутко было видеть подобное отражение былой нежности, на этих развалинах человеческого лица.

«Теперь все будет в порядке», – сказал он, и я поверила ему, как дура. А потом, когда началось вся эта волынка со страховой и вскрытием, я как-то вернулась домой со стирки, а он стоял в кухне над ведром и его рвало.

«Разве ты сел что-нибудь нехорошее?» – спросила я и сварила ему крепкого черного кофе, а он ответил: «Пройдет». Лицо у него было совсем зеленое. В эту ночь, когда дети уже заснули, он сказал мне: «Выйди на минуточку на двор, мне нужно тебе что-то сказать. И я ответила: «С ума ты сошел. Сейчас? Среди ночи?» И тогда он говорит: «Для меня все кончено, Лисичка» и кладет мне голову на колени и начинает плакать, как ребенок…

Теперь Фрау Рупп открыла глаза, из которых катились тяжелые слезы, скатывавшиеся ей на губы. Она отерла их тыльной стороной руки и продолжала: Он прижался ко мне, как ребенок, и рассказал мне все – как он насыпал отраву матери в суп, и как мать сказала, что у супа пригорелый вкус, а он ответил: «Выпей его как есть, в нем лекарство», и она выпила его. Меня даже не было дома, ваша честь, я была у Геннеке – они переезжали. А старуха умерла ночью. И вот я сидела рядом с ней и послала мужа за доктором, а доктор пришел только под утро, и когда он пришел, он сказал: «Старуха умерла и слава Богу, потому что при раке только хуже, если вы не успели умереть вовремя», – а я тогда пошла обратно к Геннеке. И когда он тогда, ночью, сказал мне об этом, я сама чуть не умерла от страху и сказала ему: «Зачем ты это сделал?» А он начал плакать еще сильнее и ответил: «Я сделал это только для тебя. Только для того, чтобы тебе было легче, и потому, что не мог смотреть больше, как ты мучаешься». И тогда я сказала ему: «Будь спокоен, сказала я, – я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось», потому-что, видите-ли я была так благодарна ему за то, что он сделал такую вещь для меня. Как я могла допустить, чтобы он попал на виселицу или в тюрьму, когда он сделал это для меня! И когда, наконец, он заснул рядом со мной, как маленький ребенок, я все думала и думала – что я должна сделать, чтобы с ним ничего не случилось.

– Ко мне, ко мне он пришел… – снова закричала она и в этом выкрике слышалась странная смесь гордости и глубочайшего страдания. Он пришел ко мне, я была достаточно хороша для этого. Он не пошел на Риттергассе… к этой женщине… – Когда ему нужно было что-нибудь, он приходил ко мне… и я выносила все… все выносила, ваше превосходительство, – повторила она менее громко. – Я выносила тревогу за мужа и за детей, и за маленького, здесь… она положила руку на свой тяжелый живот, уже не вытирая свободно катившихся слез. – Я не знаю, как я не сошла с ума… все из-за этого человека… А он все время подло врал мне, обманывал меня… собирался откупиться от меня наградой, полученной за убийство, чтобы жениться на этой женщине… Он сделал это для нее, не для меня… И я ничего не знала, ничегошеньки… Живешь всемером в одной комнате и не знаешь, что делается кругом… Он один сделал это, и если вы повесите его, так ему и надо…

Присутствующие вслушивались в ее слова затаив дыхание, как-бы слушая заключительную сцену какой-то драмы. Дросте тоже еле дышал. Teперь кровь медленно прилила обратно к его рукам и лицу, похолодевшим во время рассказа. Фрау Рупп внезапно упала на скамью и уткнувшись лицом в руки, разразилась прерывистыми рыданиями резко, по-звериному вскрикивая. Дросте сидел, словно примерзши к судейскому креслу. Ему хотелось подойти к фрау Рупп, взять в руки ее влажную голову и погладить ее. Eе защитник, Брупе, уговаривал ее. Как только она кончила говорит, в зале поднялся шум, присяжные перешептывались, скамьи прессы были настоящим лесом жестикулирующих рук. Дросте охватила глубокая усталость, которую дает только удовлетворение исполненным делом.

В то же самое время он обдумывал последствия признания фрау Рупп. Он взглянул в сторону прокурора теперь была очередь того заговорить. Среди всего этого волнения сам Рупп сидел неподвижно. На его лице выражалось удивление, как будто случившееся было выше его понимания. Дросте повернулся к нему.

– Что вы можете прибавить к тем показаниям, которые только что слышал суд? – спросил он, пытаясь придать своему охрипшему голосу резкую нотку.

Рупп грузно поднялся, переминаясь с ноги на ногу. Вскрикивания его жены покрывали шум царивший в зале.

– У моей жены часто бывают подобные припадки, – промямлил он, глядя на фрау Будекер, как будто теперь она должна была прийти ему на помощь.

– Признаетесь ли вы в том, что отравили свою мать? – спросил Дросте. Рупп задумался, затем отрицательно покачал головой.

– Нет, это не так, – сказал он. Жена ревнует, поэтому и сваливает все на меня.

По залу пронеслись шепот негодования и сердитое шипение. Рупп быстро сел на место. Прокурор встал.

– Я требую, чтобы вынесение решения было отложено, – с наигранным пафосом вскричал он. Я отказываюсь от обвинения Алоиса Руппа в сообщничестве и теперь обвиняю его в убийстве с заранее обдуманным намерением.

– Решение по данному процессу откладывается впредь до дальнейшего рассмотрения дела, – объявил Дросте.

Его голос совсем изменил ему и ему пришлось дважды повторить свои слова, прежде чем кто-либо в зале понял их. Зал суда медленно очищался под звуки шарканья ног, скрипение стульев, разговоров и выкриков, одним словом при всех признаках волнения присутствующих. Во время всего этого замешательства фрау Онхаузен встала и подошла к барьеру.

– По всей вероятности я больше не понадоблюсь? – вежливо спросила она.

– Нет, нет, мадам. Можете отправляться домой и считать, что вы с пользой провели день, – ответил ассесор Штейнер.

Служители и надзиратели занялись теперь фрау Рупп. Она лежала головой на барьере, а ее крики дошли уже до степени конвульсий. Дросте собрал свои бумаги и сошел с судейского места. Против всех правил он приблизился к обвиняемой, чувствуя потребность утешить ее хоть одним человеческим словом после всех тех страданий, которые он ей причинил. Но фрау Рупп ничего не слышала и не видела. В обрывистых словах она высказывала все свое горе – ее муж изменил ей, а она ничего не знала.

– Дайте ей морфия и уложите спать, – вполголоса сказал Дросте. Придерживая обеими руками бархатные отвороты своего талара, он вышел из залы. Коридор был полон испарениями толпы и шумом разговоров. Дросте почувствовал, что у него дрожат колени победа совсем обессилила его. Не было никакого сомнения в том, что это была победа. Юристы поздравляли его, старшие судьи останавливались, чтобы похлопать его по плечу, по мере того как он подвигался к своему кабинету. Перерыв, предназначавшийся для завтрака, уже кончился, и судьи, свидетели, истцы и адвокаты возвращались в различные залы. Рассказ о неожиданной развязке процесса Рупп уже передавался из уст в уста. Перлеман заботливо притотовил стакан молока с содовой. Дросте с благодарностью проглотил безвкусное пойло, пропустив его в свое воспаленное горло. Он вымыл руки, но у него были такое чувство, словно они от этого не стали чище. Немедленно после этого раздался стук в двери, и в кабинет Дросте вошел верховный судья. На Дросте все еще был его талар, хотя он и снял уже воротничек и галстук. Он стоял перед маленьким, неудобным рукомойником, пристроенным в дверной нише, и торопливо вытирал руки, чтобы принять поздравление и привет председателя верховного суда.

Председатель был пожилым господином с крашеными усами, всегда носившим старомодные галстуки. В своем старомодного покроя тесно облегавшем его фраке, он, казалось, только что вернулся с верховой прогулки в Тиргартене.

– Превосходно, превосходно, – сказал он. Сегодня ваша модная психологическая школа отпраздновала новую победу. Вот так вы опережаете нас, стариков. Скажите по честному Откуда в вас такое ослиное упрямство? Превосходно! А теперь значит весь процесс начнется сначала, а? Знаете, он очень напоминает мне случай, который мне пришлось разбирать в бытность мою молодым судьей в Мюльгаузене, в Эльзасе – в те дни Эльзас еще принадлежал Германии…

Дросте снова надел воротничек и выслушал рассказ о случае, который ничем не напоминал дела Руппов. Наконец, председатель верховного суда удалился, все еще бормоча свои двусмысленные комплименты, и Дросте остался стоять в нерешительности среди комнаты, вдыхая запах отсыревших обоев, который никак нельзя было выветрить. Перлеман вошел и уложил на место папку с делом Руппов. Дросте с отвращением взглянул на нее.

– Попросите сюда доктора Экгардта, – сказал он. – Я хочу посоветоваться с ним. Перлеман рассмеялся.

– Господин судья, вы снова забыли, что он в свадебном путешествии! – с восторгом воскликнул он.

Перлемана вечно забавляла постоянная забывчивость Дросте во всем, что касалось простейших жизненных вещей, и он часто развлекал жену и тещу рассказами о «последней истории» с судьей. Доктор Экгардт был в отпуску уже три недели, а Дросте забывал об этом почти каждый день. Дросте сделал гримасу. Он привык к Экгардту. С Штраубе, замещавшим Экгардта, он совсем не мог ужиться. Стоя у стола он прочел несколько замечаний, сделанных им на полях документов, и вздохнул.

– Доктор Экгардт вернется в понедельник, – утешил его Перлеман, вешая талар судьи в шкаф, и вышел из комнаты.

Дросте вынул из ящика трубку, набил ее, отложил в сторону и закурил сигаретку. Он жадно курил, глотая дым. Зазвонил телефон. Звонил прокурор.

– Мы должны были бы собрать совещание, чтобы решить, когда мы начнем вторично дело Руппа, – сказал он. По-видимому теперь, добравшись наконец до правды в деле Руппа, суд оказался только перед новыми затруднениями.

– Да, мы должны были бы, – неохотно ответил Дросте. Он с гораздо большим удовольствием взял бы Клерхен на прогулку по свежему воздуху и чувствовал бы в своей руке ее доверчивую маленькую ручку. Он взглянул на часы – было почти три.

– Но в конце концов ведь сейчас неделя уже почти кончилась, – донесся до него голос прокурора. Я сам тоже с гораздо большим удовольствием отправился бы домой.

– Я немного устал, – охотно поддержал его Дросте.

Прокурор принял это предложение с энтузиазмом.

– Перлеман! – позвал Дросте. Звонок на его письменном столе не действовал.

Прошло некоторое время, прежде чем пришел Перлеман, а тем временем Дросте привел в порядок комнату. Он сделал несколько заметок, побросал старые бумаги в корзинку. Наконец пришел Перлеман.

– Где моя шляпа? – спросил Дросте.

– Вы пришли без шляпы, господин судья.

– Но ведь сейчас идет дождь, – настаивал Дросте глядя в окно. Красная стена тюрьмы была. совсем мокра. Дождь лился серебристыми струйками.

– Утром была хорошая погода, – продолжал Перлеман.

Дросте увидел себя стоящим с мокрой головой на трамвайной остановке.

– Значит, мне придется взять такси, – нерешительно сказал он.

Перлеман протянул ему записку. Она была от Марианы.

«Не хочешь ли выпить со мной чашку кофе?» – писала Марианна.

От волнения Дросте совсем за был о том, что Марианна была на суде. Он весь просиял от удовольствия. Кофе и Марианна были как раз тем, что ему было нужно. Он быстро надел пальто.

– Дама ждет на лестнице номер два, – объявил Перлеман.

– Завтра с утра мне будут нужны копия отчета сегодняшнего заседания и вечерние газеты, – сказал Дросте и быстро вышел.

Марианна сидела на одной из деревянных скамей, на которых сидели обычно свидетели в ожидании вызова и любопытные, толкущиеся в суде. Она оживленно разговаривала с плотным молодым человеком, в ушах которого поблескивало что-то, напоминавшее золотые запонки. Она любила вступать в разговоры с всевозможными людьми в трамваях, автобусах, на рынке, на стройках и веселила потом своих друзей рассказами о наиболее интересных моментах этих беглых разговоров. Она была в спортивном костюме из твида, с клетчатым шарфом на шее и в красной шапочке, выглядевшей как сигнал опасности. Увидев Дросте она вскочила и пошла ему навстречу.

– Ты совсем мертв, бедный Пушель? – сразу спросила она.

– Да, почти.

– Меня ждет Пуффи, так что мы можем ехать.

Пуффи была кличка ее всегда пыхтевшего автомобильчика.

– Это хорошо. Идет дождь, – сказал Дросте.

– Всего лишь теплый и приятный майский дождик, – ответила Марианна, выходя из дверей под дождь. Так она принимала события. – Куда ты хочешь поехать? – спросила она, когда они сели в автомобиль. – В кафе или ко мне в контору?

– По-моему на Дюссельдорферштрассе.

– Что ты потерял на Дюссельдорферштрассе?

– Но Эвелина… – нерешительно начал он.

Марианна пристально взглянула на него.

– Ты забыл, что Эвелина гостит у меня, в Гельтоу, – строго сказала она. Дросте рассмеялся и закончил смех осторожным кашлем. Марианна нахмурилась.

– Охрип, как ворона, – сказала она. – Тебе не следует курить… сигареты лежат в боковом кармане.

Дросте с чувством благодарности закурил сигарету, сунул ее в губы Марианне и взял другую для себя.

– Честное слово, я совсем забыл, что вы проводите вместе уикэнд, – весело сказал он. – Что же ты делаешь в городе в таком случае?

– Я сама хотела бы это знать. Эти полоумные вызвали меня по телефону в город к девяти часам и оказалось, что все в порядке. Просто маленькие нелады с компанией, поставляющей цемент. А уж раз попав в город, я зашла послушать, как подвигается процесс, и решила остаться в городе, потому что в шесть у меня заседание, – быстро закончила она.

Во время всей этой тирады она внимательно смотрела на дорогу.

– Вот это хорошо, – ответил Дросте устраиваясь поудобнее на сидении. – Как Эвелина? – спросил он помолчав.

– Когда я уезжала, она спала свернувшись как еж. Надеюсь, она проснулась не раньше часу. Ты ведь знаешь Эвелину, – и она улыбнулась Дросте, в свою очередь улыбнувшемуся ей в ответ. Я написала ей целое расписание и оставила на столе. По всей вероятности она сейчас только кончает завтракать. Возможно, что с четырех до пяти она будет играть с кошкой, а потом, если погода станет лучше, пойдет погулять.

– Ей будет скучно, но это полезно для нее, – сказал Дросте.

– О, да, – ответила Марианна.

Она больше не спрашивала Дросте куда он хочет поехать, а просто направилась к себе, на Блейбтрейштрассе. Асфальт мостовой был влажен и блестел, но солнце уже показалось. Для того, чтобы попасть в контору Марианны нужно было пойти через двор. Они прошли под мокрыми деревьями, с которых капала вода, и Марианна открыла дверь. Это помещение никоим образом не напоминало конторы. В комнате стоял громадный ничем не покрытый стол, заваленный планами и чертежами. Воздух был пропитан запахом табака и острыми духами Марианны, а в углу стояла большая тахта, на черном шелке которой лежала целая коллекция красных, желтых и оранжевых кожаных подушек. Все четыре стены были выкрашены в разные цвета, и когда Марианна повернула выключатель, тут и там зажглись опаловые стеклянные шары – лампы. Прежде всего Марианна приветствовала золотую рыбку с веерообразным хвостом, плававшую в стеклянной ножке – аквариуме, поддерживавшей низенький столик.

– Добрый день, господин Лао-Тзе, – почтительно сказала она. Как вы поживаете? Чувствуете себя как обычно в подавленном настроении?

В этом шальном окружении Дросте чувствовал себя необыкновенно хорошо и уютно. Он вытянулся на тахте, подложив руки под голову. Проходя мимо с шарообразным стеклянным кофейником в руках, Mapианна мимоходом погладила его по голове.

– Не нужно говорить, – предупредила она, когда он открыл было рот.

Он с благодарностью снова закрыл его, а заодно и глаза. Теперь до его слуха ясно долетал каждый звук: позвякивание стеклянного кофейника, шуршание бумаги, бульканье закипавшей воды. Потом платье Марианны задело его, пахнув на него теплом.

– Знаешь, Марианна, – лениво сказал он, не открывая глаза, когда у меня на руках такое дело, я почти не живу. Я частично теряю сознание. Вот еще теперь я чувствую себя каким-то ошеломленным, как будто прихожу в себя после обморока. Не знаю, как бы обяснить это, но процесс Руппов въелся в меня так, что я совершенно опустошен. Но это единственный путь, если желаешь добиться результатов. Под конец я уже заранее знал, что она чувствует и думает, и как она будет реагировать на то или иное, и что она скажет… Это вроде фокусов факира… Ты ведь понимаешь…

– Вот твой кофе, – сказала Марианна, и он почувствовал около самого своего лица горячий, горьковатый, оживляющий аромат.

Он открыл глаза и сел.

– Теперь мне опять совсем хорошо, – сказал он охрипшим, усталым голосом.

– Хорошо, что ты не прибегаешь к своим психологическим фокусам по отношению к близким людям в своей частной жизни, – сказала Марианна, опуская два куска сахара в его чашку.

Дросте отхлебнул и засмеялся. Кофе был подкрепляющим средством, праздником, торжественной церемонией.

– Я постараюсь не делать этого, – ответил он. Во всяком случае ты слишком умна для меня. Он протянул свою чашку, чтобы Марианна налила еще. А над Эвелиной не стоить и стараться. Ее видно насквозь, как кусок стекла, – прибавил он, постучав ногтем в стеклянный шар кофейника, ответившего ему ясным, звенящим звуком. – Вот Эвелина, – сказал Дросте, кругла и чиста.

– Да? – сказала Марианна, но он уже брал со стола какую-то книгу.

– Вейнингер! Ты стащила это из моего книжного шкафа.

Марианна села рядом с ним и обняла его рукой за плечи. Это прикосновение было настолько приятно, что он двинулся, и она сразу сняла руку. – Ну, конечно, я стащила ее, дорогой, – мило ответила она. – Должен же человек читать те книги, о которых ему потом хочется поговорить с другими. Дросте перелистывал книгу, а его мысли унеслись дальше.

– Как глупо, что Эвелины нет в городе как раз теперь, когда я стал посвободнее. Мы могли бы придумать что-нибудь на сегодняшний вечер, а теперь тебе нужно ехать обратно.

– Как бы то ни было, но я не отдам тебе Эвелину до завтрашнего вечера, – ответила Mapианна, несколько преувеличенно подчеркивая слова.

– Не можешь ли ты взять меня с собой? Тогда, я завтра утром привез бы Эвелину в город, – предложил он. – Я чувствую себя как пустой мешок, выжатый платок, извиняющимся тоном прибавил он.

– Мне очень жаль, но это невозможно. Там нет постели для тебя, дорогой, – сказала Марианна. Между ее бровями показалась складочка. – Я могла бы найти тебе партнеров для бриджа в клубе, – предложила она через минуту.

Встав, она подошла к странному, черному, вделанному в стену зеркалу и пригладила волосы правой рукой. Судья смотрел на нее и видел сразу двух Марианн одну настоящую и другую – темное отражение в зеркале.

– Самое лучшее, что ты можешь сделать, это лечь спать, – строго сказало отражение в зеркале.

– Я не могу спать, – ответил судья.

Марианна резко повернулась и подошла к нему.

– Нет, ты можешь спать, – подчеркнула она. Ты можешь. Нечего впадать в истерику и глотать веронал, слышишь?

– Ты бестактна, Марианна. Ты вовсе не уважаешь чужих секретов, потому что у тебя самой их нет, – спокойно ответил он.

На лице Марианны появилось странное выражение, но оно тут же исчезло. Она опустилась на колени и поглядела на рыбку, на Лао-Тзе, сонно шевелившую плавниками.

– Да говори-же, наконец! Скажи, что с тобой? – велела она скорее рыбке, чем Дросте.

– Я хочу спать, но я должен подумать, – медленно ответил судья.

– Ну, это звучит как старая поэма Шторма или еще кого-нибудь в этом же роде. «Я хочу спать, а ты должна плясать…» Бедный Пушель. Да выкинь ты, наконец, из головы эту Рупп. Представь себе бегущих баранов. Сосчитай сто раз до восьми. Прими солодовые таблетки, что я тебе принесла. Прочти «Закат Европы». Но, Бога ради, брось веронал.

– Дело вовсе не в одной фрау Рупп. Теперь я вызволил ее, хотя надо сказать, она мне отнюдь не облегчала моего труда. Но у меня есть еще и другие заботы. Эвелина очень изменилась…

– Что ты хочешь сказать? – быстро спросила Марианна.

Дросте поднял ложечку, которую она уронила.

– У нее какая-то странная кровь. Не то она вырабатывает слишком мало красных шариков, не то слишком много белых. Доктор почти склонен назвать это злокачественной анемией, а ты знаешь, что это значит. И кроме того, пока мы должны будем держать фрейлейн, мы никогда не сможем жить по средствам, а Эвелина слишком слаба, чтобы самой ухаживать за детьми. Как только я закрываю глаза, передо мной только одни заботы… цифры и…

– Эвелина поправится. Она была точно такой же после первого ребенка. А твое положение улучшится и к тому же очень скоро. Еще несколько трюков, подобных сегодняшнему…

– Это был вовсе не трюк, – улыбнулся Дросте. – В ту самую минуту, когда я понял, что в жизни Руппа есть что-то, о чем совсем не знает его жена, я понял также, что если только ей открыть это, она будет сломлена. Я знал, что он лжет, в ту самую минуту, когда он сказал, что украл картошку на Виттенбергплац пятнадцатого октября. Видишь ли, пятнадцатого октября был четверг, а по четвергам на Виттенбергплац нет рынка. Кроме того, я по его лицу видел, что за этим скрывается женщина. В конце концов остальное было совсем просто.

Как уже часто бывало, Марианна была обескуражена смесью подобной дедуктивной точности и интуиции в складе ума Дросте. Он постучал пальцем по стеклянной тюрьме Лао-Тзе. Изогнутое стекло искажало видневшуюся сквозь него головку рыбки, неподвижно смотревшей на окружающее выпуклыми глазами.

– Эта женщина стояла непоколебимая, как скала и принимала на себя всю вину своего мужа. Ты никогда бы не поверила, что в подобном жалком существе мог скрываться такой запас энергии и самопожертвования. Она все время держалась, и тут вдруг почва была вышиблена у нее из под ног.

Он помолчал и снова постучал по стеклу около самой головы Лао-Тзе.

– Какое скотство – ревность! – сказал он.

– Ты к ней относишься пренебрежительно, – заметила Mapианна, испытующе глядя на него.

– Это каннибализм – способ цивилизованных людей питаться человеческим мясом.

– Разве ты никогда не ревнуешь, Курт? Честное слово, никогда?

Прошло некоторое время, прежде чем судья ответил.

– Быть может, иногда, – сказал он наконец. Иногда, когда ты слишком явно показываешь, что предпочитаешь Эвелину мне.

Он сразу же пожалел о вырвавшихся у него словах.

– Я спрашиваю не о том ревнуешь ли ты меня, – быстро, с оттенком горечи сказала Марианна. Я спрашиваю о том, ревнуешь ли ты свою жену?

– О….. Эвелину… – с улыбкой сказал Дросте. Эвелина не подходящий объект для ревности.

Марианна странно взглянула на него и протянула ему сигаретки. Дросте почувствовал, что у него звенит в ушах, как всегда в минуты усталости.

«Может быть я действительно смогу заснуть», – с облегчением подумал он. Он бессознательно следил взглядом за Марианной, расхаживавшей по комнате и прибиравшей ее. Его охватило ощущение глубокого довольства, он почувствовал, как в одном мускуле за другим проходит напряжение.

«Узды в мозгу ослабевают подумал он нежась. Я все-таки могу позвонить к тебе сегодня вечером», – сказал он, чувствуя себя уже совершенно сонным. Ему казалось, что он уже лежит в кровати, рядом чашка чая, на одеяле книга, свет потушен, и он сам спит. В конце концов было очень хорошо, что Эвелина в Гельтоу. Когда его жена спала в соседней кровати, в воздухе всегда чувствовалось какое-то напряжение и беспокойство.

– Лучше позвони Эвелине сразу, – отрывисто сказала Марианна.

Она снова остановилась у темного зеркала.

– Мы не любим, когда нас беспокоят по вечерам. Ты должен оставить Эвелину в покое, пока она не наберет про запас достаточного количества красных шариков.

Дросте был охвачен слишком большой ленью, чтобы как раз сейчас разговаривать по телефону, но Марианна уже вызвала свой номер в Гельтоу и ожидала соединения. Ее рука сжимала телефонную трубку, а в направленном прямо на Дросте взгляде сверкала решительность и вызов. Дросте вспомнил, что видел однажды в ее глазах такое выражение, когда она гнала автомобиль со скоростью восьмидесяти миль в час по опасной дороге. Но он никак не мог понять, какое отношение мог иметь этот отважный взгляд к простому телефонному разговору.

– Алло, Эвелина. Это ты? – говорила уже Маpиaннa. – Хорошо выспалась?.. Прекрасно. Нашла ты свой завтрак? И поиграла с кошкой?.. Слишком мокро, чтобы идти гулять? Что ж, не выходи из дома, если тебе не хочется. Я вернусь часам к восьми вечера, и тогда ты сможешь позавтракать во второй раз. Послушай, Курт здесь и кланяется тебе. Подожди минутку… Марианна прикрыла рукой телефонную трубку и обернулась к Дросте. Она тоже кланяется и хочет знать, скандалит ли Берхен, – сказала она. Дросте покачал головой и улыбнулся. Нет, продолжала Марианна в телефон, – не больше, чем обычно. Ты чувствуешь себя совсем хорошо?.. Передать что-нибудь Курту?.. Эвелина просит тебя не переутомляться, обратилась она к Дросте. Ну, хорошо, до свиданья, детка. Если приедет развозчик льда, возьми у него двадцать фунтов. До скорого свиданья! Она опустила трубку и взглянула на Дросте. Ее глаза светились еще больше, чем прежде. Разве ты не хочешь сказать ей что-нибудь сам? Она стояла вся напряженная, как канатная плясунья. Платье поднималось и опускалось на равномерно дышавшей груди. Дросте лениво повел плечами, но все же поднялся и подошел к телефону. Телефонная трубка была все еще тепла от нагревшей ее руки Марианны.

– Алло, мышка! – сказал он.

В телефоне что-то щелкнуло.

– Нет соединения, – механическим голосом заявила телефонная барышня.

– Очевидно, она уже повесила трубку, – сказал Дросте и положил трубку на место.

Марианна, стоявшая рядом с ним с зажженной спичкой в руке, закурила и втянула в себя дым с глубоким вздохом. Уже темнело, и в сумерках ее лицо казалось бледным, гораздо бледнеее, чем когда-либо его видел Дросте.

– А в общем ведь сегодня был один из твоих крупных дней, Пушель, – сказала она, подходя к нему. – Я очень гордилась тобой.

– Да, единственное, что вознаграждает за деятельность судьи, это именно такие моменты. Думаешь, ломаешь себе голову, и наконец перед тобой вдруг предстает вся правда. Марианна погладила его по волосам и отошла.

– Правда это очень сложная штука, Пушель, – мягко сказала она. – Гораздо более сложная, чем думаете вы, молодые судьи.

В ее словах звучало сожаление, настолько озадачившее Дросте, что он подошел к Марианне.

– Почему ты это говоришь? – спросил он.

– Не знаю, ответила она. – Но только… кто может сказать что такое правда? Кто скажет тебе правду ли сказала сегодня фрау Рупп? Может быть прав был ее муж, и она просто хотела насолить ему из ревности. Правда. Что такое правда? – повторила Марианна и коротко рассмеялась.

Стоя рядом с ней, видя так близко ее сильные плечи, слыша ее ясные, нежно-насмешливые слова, Дросте вдруг почувствовал страстное желание схватить ее и поцеловать. Но он подавил это желание, как подавлял многие другия.

– Дай мне еще чашку кофе на дорогу, – попросил он вместо этого.

10. Суббота. Он

По камням Плас де ла Бургон проехала телега. Зацокали копыта пары лошадей. Город еще спал. Было все еще темно едва можно было различить высокое окно.

Франк Данел проснулся от этого шума и увидел, что окно находится не в той стене комнаты, в которой оно должно быть. Он еще наполовину спал. Только когда он услышал дыхание Эвелины на подушке рядом с собой, он понял, где он находится. Ее голова мягко и тепло лежала у него на плече. Франк подавил желание пошевельнуться. Было прохладно окно осталось открытым. Он осторожно поднял левую руку и заглянул на светящийся циферблат своих часов – ровно половина пятого. Он нашарил соскользнувшее одеяло и натянул его на Эвелину и себя. Его тело совершенно отдохнуло, было очень легко и исполнено странным чувством довольства. Франк нежно улыбнулся в темноте.

Он лежал не шевелясь и вспоминал все, что было ночью, этой ночью, давшей ему самое страстное и сладкое удовлетворение из всех, что он только мог припомнить. «Эвелина, – думал он, Эвелина… милая, милая Эвелина…». Он чувствовал на своей груди ее дыхание, прохладное, когда она вдыхала воздух, и теплое при выдохе. «Но ведь я люблю тебя, Эвелина?» – с удивлением подумал он. Он рассчитывал на очаровательный маленький эпизод и теперь не мог понять, каким образом он испытал такое сильное, полное чувство. Опасаясь разбудить ее, он закрыл глаза и попытался снова заснуть. Только тогда, когда Эвелина тихонько обняла обеими руками его шею, он увидел, что она не спит. Когда он поцеловал ее, ее рот был прохладен, свеж и ароматен. «Как цветочная клумба после дождя», – подумал Франк. Эта мысль показалась ему самому странной. Все, что касалось Эвелины, было странно, ново, как будто совершенно чуждо его собственной жизни. У него было такое ощущение, словно его сердце расширилось, наполнилось счастьем. Сегодня он снова был молод, ему было не больше семнадцати лет. Он не мог найти выражения для всего этого.

Когда Эвелина отпустила его, он несколько минут лежал молча, поглаживая нежную впадинку у ее плеча и стараясь найти нужные слова. В словах которые он вымолвил наконец, не было ничего необыкновенного.

– Как вы себя чувствуете, дорогая? – только и спросил он.

И Эвелина ответила:

– Благодарю вас, очень хорошо.

Внизу, на улице прохожий насвистывал вальс. Окно просветлело. Некоторое время они лежали молча, в полусне, словно колышась в лодке, идущей по течению с поднятыми веслами. Кожа Эвелины была гладка, как теплый металл или нагретое стекло. Время от времени ее ресницы скользили по его плечу как крохотные бабочки. Франк удивлялся сам себе, подмечая все эти мелочи.

– Хорошо было? – спросила Эвелина после долгого молчания. Вопрос звучал по-детски.

– Да, ответил он, хорошо! Лучше чем… чем что-либо… Он мысленно перебрал в памяти все приятные ощущения, испытанные в жизни. Лучше чем… чем ловить форелей. Лучше чем плавать на спине… Знаете, когда плывешь по течению, а наверху несутся облака. Последнее воспоминание осталось у него с детства. Он совсем реально ощущал прохладу воды, ее тихое покачивание и увидел зарево заката на краях облаков. Человек так редко бывает счастлив… Я хочу сказать действительно, по настоящему счастлив, прибавил он в заключение. Кончиком пальца Эвелина очертила его губы, брови, наконец прошлась по волосам, окаймлявшим лоб. Взяв его за левую руку, она поглядела на часы и вздохнула.

– Я не встречал никого, кто был бы похож на вас, – с благодарностью сказал он. – Не знаю, что в вас такое. Вы какая-то иная… вы даете больше… вы берете больше… вы такая… Я не знаю, как сказать…

– Такая германская, – подсказала она.

– Разве это характерно германское? – спросил он улыбаясь.

Первый утренний свет вырисовал тут и там очертания мебели. Подушка побелела, и лицо Эвелины приняло определенную форму.

– Я совсем не другая. Просто я люблю вас больше, чем любили другие, – сказала она.

– Вы не должны делать этого, – быстро и совершенно искренне ответил он. Был уже шестой час. Его поезд уходил в половине девятого, и с его отъездом все кончалось. Эти минуты были полны очарования, но они не смели занять слишком важное место в его жизни или в жизни Эвелины. У нее был муж – как раз в эту минуту он с необычайной ясностью увидел перед собой судью, симпатичного, худощавого человека с интеллигентным лицом, выглядевшего так, словно он должен был бы носить очки, хотя он их и не носил. Муж Эвелины. Тип настоящего джентльмена. Когда Франк представить себе этого симпатичного мужа, его вдруг охватил припадок дикой ревности, ревности любовника к мужу, бесполезной, глупой и все же не менее болезненной от этого. Волна страсти нахлынула на него. Сжав зубы, он схватил Эвелину.

– Это расставание, – прошептал он.

Она прижала руки к его плечам. Ее лицо висело над ним, напряженное, неясно видное в темноте.

– Я хочу иметь от вас ребенка, – еле слышно сказала она.

Эти слова ударили его и пронизали как пуля. Он уже слышал и раньше эти слова от проституток Шанхая и Гаванны и в тылу Французского фронта, во время великой войны. По-видимому, это был интернациональный трюк, к которому прибегали продажные женщины всего мира – не имевший никакого значения. Другие женщины, порядочные, были полны осторожности и страха. Истерический страх Пирл перед возможностью иметь детей подорвал их брак – именно теперь, в первый раз Франк совершенно точно, с ослепляющей ясностью осознал это. Но тут он перестал думать, волна за волной качала его, пока наконец он не был выброшен на теплый, мягкий берег… Он поудобнее устроил Эвелину у себя на плече и прикрыл ее.

– Дорогая, – нежно сказал он и еще и еще повторил то – же самое, Дорогая… Дорогая… Его веки отяжелели после бессонной ночи, но он держал глаза открытыми, чтобы видеть мирное и успокоившееся лицо Эвелины.

«Я смогу выспаться в поезде, по дороге в Шербург», – подумал он. Теперь в комнате было совершенно светло, и Париж просыпался. Вдали раздавался шум, поблизости, за углом, гудки автомобилей. Франку очень хотелось закурить, но он боялся, что это будет неприятно Эвелине. Только когда около кровати зазвонил телефон и разбудил его, он понял, что снова заснул. Эвелина села выпрямившись в кровати. Ее волосы упали ей на лицо, закрывая щеки. Франк схватился за трубку.

– Шесть часов, – объявила телефонная барышня.

Франк смешался, когда телефонистка заговорила по-французски. Секунду тому назад он был с женщиной, которая не была не Пирл и не Эвелина, и в то-же время была обеим вместе. Он встряхнулся и сумел выйти из под власти очарования пролетевшей ночи.

– Что такое? – спросила Эвелина, с ужасом глядя на телефон.

– Ничего. Просто я просил разбудить меня в шесть часов, – ответил он. Эвелина вздохнула.

– Все предусмотрено заранее, – сказала она и прибавила через минуту. – Я хотела бы тоже быть мужчиной.

Теперь он закурил сигаретку и предложил закурить ей. Она отрицательно покачала головой. Сидя в кровати и обхватив колени руками, Эвелина казалась просто девочкой. Пирл с утра выглядела далеко не блестяще, она сама признавалась, что оживает только между девятью вечера и двенадцатью ночи. Франк не мог удержаться от того, чтобы не сравнить Эвелину с Пирл, и не в пользу последней. Ни разу, ни в одном из своих многочисленных любовных приключений он не испытывал этого. Изменяя Пирл, он не ощущал угрызений совести, но подобное сравнение все же показалось ему нечестным по отношению к ней. Стряхнув с себя охватившее его чувство неловкости, он выскочил из кровати и отправился в ванную комнату. Холодный душ оживил его. Он наполнил ванну горячей водой, закрыл глаза и опустился под воду с головой. Это была громадная старомодная ванна. Выйдя в гостиную, он причесал мокрые волосы и начал расхаживать в своей зеленой пижаме, собирая разбросанные вещи. Его воротничок и галстук висели на бюсте Жозефины. Пиджак лежал на кушетке рококо, а остальные части одежды были раскиданы в спальне по кровати, в которой он не спал в эту ночь. Он рассмеялся при виде этого нескромного беспорядка. Вернувшись в ванную, он занялся бритьем. Он был голоден. Он был в хорошем настроении. Взявшись за телефон, он заказал основательный завтрак. Постучав в дверь Эвелины, он заявил по французски, что мадам должна вставать. Утреннее солнце освещало комнату и дрожащими квадратами ложилось на пол. Эвелина не появлялась, и он отправился за нею.

– Я чувствую себя как маленький красный воздушный шарик – я могу подняться в воздух и лопнуть, – заявил он.

Эвелина, в длинной ночной рубашке, стояла посреди комнаты и выглядела как ребенок, который заблудился в лесу.

– Разве у вас нет, ночных туфель? – строго спросил он.

Она печально покачала головой.

У нее были маленькие, невинно выглядевшие ноги. Франк никогда еще не видел женщины с ногами такой идеальной формы. Пирл покрывала ярким лаком ногти на ногах. Марион тоже. Снова Пирл…

Он взял Эвелину на руки и отнес ее в ванную комнату. Сразу он приложил к этому слишком большое усилие она оказалась гораздо легче, чем он думал.

– Сколько вы весите? – спросил он.

Она пожала плечами.

Он оставил ее наедине с губкой и полотенцем и отправился укладывать свой чемодан. Когда он был готов, его волосы лежали совсем гладко. Он не испытывал даже намека на то чувство растрепанности, которое обычно следовало за подобными ночами. Андре, усердный лакей, обслуживавший этот коридор, с обычным рвением вкатил в номер накрытый столик и подтанцовывая заходил по комнате. Эвелина все еще одевалась. Андре взял с камина маленькую вазу с цветами и поставил ее на столик, между сливками и медом.

– Я уверен, что мадам любит цветы, – сказал он, и в его взгляде сквозило веселое мужское сообщничество.

Франк наклонился и поднял с пола маленькую брошь, которую вчера обронила Эвелина. Это была детская, скромная золотая брошь с маленькой круглой жемчужиной в центре. Он все еще держал брошь, нежно глядя на нее, – она так шла к Эвелине, – когда та вошла в комнату. Она была одета очень элегантно, в черный костюм и белую блузку. На ней была даже шляпа, из-под которой блестящие серебристые волосы Эвелины выглядывали еще очаровательнее, чем всегда, как подумал Франк.

– Доброе утро, дорогая, – сказал он и подставил ей стул.

Андре торжественно разлил кофе и удалился, не дожидаясь знака со стороны Франка. Дама, которую мистер Данел привез в отель в качестве своей жены, сильно возбуждала его любопытство.

Франк сразу схватил руку Эвелины и поцеловал ее.

– Доброе утро, дорогая, – повторил он.

Он хотел бы осыпать ее нежностями, но жизнь не такова. В жизни полагается говорить «доброе утро» и «как вы себя чувствуете?». Он положил в чашку Эвелины три куска сахара, как будто их сладость могла лучше выразить его ощущения. Он намазал ей булочку маслом и накапал сверху меду.

– Устали, дорогая? – спросил он.

Эвелина была бледна, и ее глаза выглядели очень большими. Печальна была мысль о том, что теперь ее одну отправляют обратно к мужу. Она послушно ела.

– Спасибо, я не хочу больше, – сказала она.

В ночной близости страстное желание нравиться ему заставило ее раскрыться как большой цветок. Теперь этот цветок снова закрылся, как крепкий молодой бутон, плотно свернувший свою чашечку.

– Яичницы? – спросил Франк.

– Нет, спасибо. Для меня яичница с утра слишком по-американски, – ответила Эвелина.

Он вынул бумажник и положил на стол взятый для Эвелины билет, который мадам передала ему вчера вечером.

– Послушайте, дорогая, – начал он. – Я не смогу отвезти вас на Ле Бурже. Ваш аэроплан улетает в девять тридцать, а мой злосчастный поезд отходит в восемь тридцать. Я отправлюсь с вами на площадь Лафайета автомобили, высылаемые аэродромом, они стоят там, около Гранд-Отеля. Это вас устраивает? – Да, это ее устраивает, – покорно ответила Эвелина. Она взяла вложенный в конверт билет, взглянула на большие буквы, рекламировавшие воздушную линию, и сунула его в сумочку, которую принесла с собой, когда пришла завтракать. Это была черная кожаная, немного потертая на углах сумочка. Брошь с меленькой жемчужинкой теперь скромно украшала шарф Эвелины.

– Вы уже когда-нибудь летали? – спросил Франк.

– Очень мало. Только однажды полчаса… знаете, полет над Берлином. Мы выиграли билеты в лотерею на балу юристов.

– Но вы не боитесь?

– Боюсь полета? О нет.

Было десять минуть восьмого, и секундная стрелка часов мчалась вперед. Франк встал и, обойдя стол, подошел к Эвелине. Он осторожно снял с нее шляпу и погладил по волосами.

– Расстаться будет не так легко, дорогая, – мягко сказал он.

– Нет, – ответила Эвелина.

– Вам холодно?

– Нет, – снова повторила она.

Он хотел согреть ее, защитить ее, закутать… Внезапно ему пришла в голову мысль. Он быстро прошел к себе в спальню. В его дорожном чемоданчике было средство от морской болезни. Он захватил его с собой для Пирл, когда ехал с ней в Европу, хотя Пирл принадлежала к тем людям, которых не тошнило ни разу в жизни.

– Вот, – сказал он Эвелине, вернувшись пожалуйста, примите перед отъездом две капсули. Тогда я не буду волноваться за вас. – Он глядел на то, как она послушно проглотила лекарство Двадцать минут восьмого. Нужно собираться, дорогая, – нежно сказал он

– Я сейчас буду готова, – ответила Эвелина и ушла к себе в комнату.

Франк запер чемоданы. На минуту он помедлил над портфелем, куда был уложен контракт, заключенный им с французским синдикатом. Сорок тысяч ящиков. Два доллара и пять центов за ящик. Пересылка и таможенные расходы… Случайно взглянув в зеркало, он поймал себя на том, что бормочет вслух эти расчеты. Он быстро положил документ в портфель и щелкнул замком. Когда он вошел в номер к Эвелине, он нашел ее стоящей посреди комнаты. У нее был ужасно несчастный вид, и в руках она держала туфлю.

– Я не могу уложить вторую туфлю в чемодан, – пожаловалась она. Франк не мог удержаться от смеха.

– Что за катастрофа? – сказал он и, взяв туфлю, впихнул ее в чемоданчик И закрыл крышку – это было совсем не трудно.

Эвелина серьезно следила за его действиями.

– Вы ничего не забыли? – спросил ее Франк.

Она медленно, все с тем же серьезным вниманием оглядела комнату. Розы около кровати уже увяли, он были почти черны, и их головки опустились на стеблях. Комната была наполнена запахом их начинающегося разложения. На туалетном столике стояла ваза с фруктами. Франк вспомнил, что принес ее сюда из гостиной вчера вечером. В соседней комнате Андре убирал со стола. Он весь лоснился от бриллиантина и желания заработать крупные чаевые, проявить такт, скромность и вежливость, присущие парижскому лакею. Франк сунул под тарелку несколько кредитных бумажек лакей и столик исчезли. Затем Франк позвонил по телефону портье и велел ему подняться за багажом, после чего взял из своей спальни пальто и шляпу. Двадцать минут восьмого. Когда он вернулся, Эвелина стояла на узеньком балкончике гостиной, с потерянным и задумчивым видом глядя на площадь.

– Мы должны идти, – тихо сказал он.

– Знаю, ответила она..

– Вы не жалеете, что приехали? – спросил он.

Он ожидал, что она скажет «нет», но вместо того она, не поворачивая головы, ответила:

– От этого стало только хуже.

Он взял ее за руки и втянул в комнату

– Послушайте, дорогая, настойчиво начал он. Вы не должны сожалеть. Вы не должны думать, что для меня это пустяк. Далеко нет. Если… если бы вы не приехали, моя жизнь была бы далеко не полной. Я не испытал бы редкого прекрасного, очень важного чувства. «И ведь все это правда», – с удивлением подумал он, продолжая говорить. – А как вы? – нежно спросил он.

– Что – как я? – спросила Эвелина.

– Разве вы тоже не испытали бы чего-то очень большого, если бы не приехали?

Она быстро взяла его за руку и погладила ею себя по щеке, ее лицо скользнуло по его пальцам и оставило за собой теплоту мимолетного поцелуя. Он нежно, совсем без всякого вожделения прижал ее к себе. Была уже половина восьмого. Сегодня, для разнообразия, лифт работал. Прощание с мадам. Счет, чаевые, такси. Аu revoиr, au revoиr, bon voyage. Солнце сияло и на площади перед отелем, голуби преследовали своих подруг, пылко ухаживая за ними. Звенящие крики уличных продавцов. Сена. Рю Кастильоне, Вандомская площадь. Франк взял Эвелину за руку, и она быстро стянула перчатку.

– Какая у вас забавная шляпа, – сказала она.

Немножко обидевшись, он поднес руку к полям своего котелка.

– Чем нехороша моя шляпа? – спросил он.

– Ничем, только она выглядит так странно. Я никогда еще не видела вас в котелке.

– Посмотрите на этого человека, – сказал Франк. Человек стоял на углу улицы и среди бела дня играл на саксофоне.

– Он слеп, – сказала Эвелина.

Жалкая, жиденькая мелодия на минуту последовала за ними и замерла вдали среди автомобильных гудков и визжания трамвайных колес.

– Вот мы и приехали, – сказал Франк.

Перед Гранд отелем стояли три серые машины. Они были лучше автобусов и не так хороши, как частные автомобили. Франк велел положить чемодан Эвелины в один из них и стоял рядом с ней пока она доставала билет. Он был совершенно уверен в том, что Эвелина не устроить ему сцены при прощании, но в то же время ему казалось трагическим и жалким то, что она покидала его вот так – без единого звука.

– Вам действительно не холодно? – спросил он, а потом сказал еще: «Есть у вас деньги на дорогу?» и «Вы будете в Берлине около пяти».

– Дайте мне сигаретку, – попросила она.

Он дал ей закурить, закурил сам и сунул оставшиеся сигаретки в ее сумочку. Она посмотрела все с тем же серьезным вниманием.

– Если вы готовы, мадам, мы отправимся, – обратился к ней вежливый человек в форме.

– Прощайте, – сказала Эвелина и протянула Франку холодную руку.

Он хотел бы попеловать ее, но стеснялся перед всеми садившимися пассажирами и шофером в элегантном кожаном костюме.

– Auf Wиedersehen! – сказал он.

– Прощай, и спасибо – ответила Эвелина по немецки, но он не совсем понял ее.

– Эвелина, – сказал он в последнюю минуту. Ведь я еще услышу о вас? Вы мне напишете?

Она покачала головой, стоя уже одной ногой на подножке автомобиля, и грустно улыбнулась.

– Нет, ответила она, – мы не должны тянуть… Она посмотрела на него и он почувствовал как ее взгляд, словно что-то ощутимое, двигался по его лицу. А кроме того, вы не дали мне своего адреса, прибавила она чуть-чуть насмешливо. Взяв его руку, она торопливо потянула ее наверх и дунула ему в середину ладони. Вместо поцелуя, – сказала она.

Прежде чем Франк сумел осмыслить эту шутливую ласку, она вскочила в автомобиль, тот медленно, с шумом двинулся вперед, постепенно увеличил скорость и наконец скрылся за углом. Она не заплакала, нет, слава Богу, она не заплакала. Франк почувствовал, что его собственное горло было немного сжато. Милая, ласковая, бедная маленькая Эвелина. Он даже чуть гордился тем, что чувствовал разлуку так глубоко. Уезжая из отеля, он погрузил весь свой багаж в одно такси, a сам с Эвелиной поехал в другом. Теперь обе машины ждали его около Гранд отеля.

– Вокзал Сен Лазарт, – сказал Франк молодому шоферу, как раз скручивавшему себе сигаретку, и сел в автомобиль.

Он никогда не опаздывал к поезду, но также никогда не приезжал раньше чем за три минуты до отбытия. Теперь у него оказалось достаточно времени даже для того, чтобы отправить две телеграммы, одну управляющему Пирсону в Санта-Барбару, другую камердинеру на Лонг-Айленд.

На платформе собралась обычная толпа, характерная для поезда, шедшего в Шербург, для встречи с уходившим океанским пароходом. Американцы всех оттенков и сортов, японская семья, несколько молодых англичан, по-видимому отправлявшихся в Америку, чтобы принять участие в каком то спортивном событии, ослепительно белокурая кинозвезда, едущая из Парижа в Голливуд и осаждаемая невыспавшимися газетными фотографами. Персонал поезда говорил по-английски.

«Прощай, Париж», – подумал Франк, спокойно прокладывая себе путь сквозь толпу. Показывая контролеру свой билет, он почувствовал, что на него кто-то смотрит, и повернувшись увидел Марион. Марион в темно синем костюме, элегантную умело подкрашенную и такую свежую, точно она по обычаю спокойно спала до полудня. Она глядела мимо него, как мимо чужого. Взглянув на часы, он увидел, что у него есть полторы минуты и быстро подошел к ней. Она стояла около маленького барьера, за который пропускали только пассажиров.

– Хэлло, Марион!

– Хэлло, Жужу!

– Что ты тут делаешь?

– Никакого торжества, мой дорогой. Просто я здесь, вот и все. Как славно снова увидеть тебя. Как неосторожно с твоей стороны разговаривать со мной.

– Почему?

– Разве твоя жена не так же ревнива, как все американки?

Теперь Франк вспомнил том, что Марион была уверена, что он находится в обществе своей жены.

Он сделал маленький жест и сказал тоном, которым иногда говорила сама Mapион:

– О-ла-ла!

Я предпочитаю сделать маленькое признание. Меня охватило страшное любопытство. Я хотела увидеть, инкогнито и издали, даму, которой принадлежит твое сердце, – иронически сказала Марион и обвела глазами уезжающих. Франк не мог удержаться от смеха. Женщины были полны неожиданностей. Нужно было представить себе Марион, вставшую в семь часов утра для того лишь, чтобы взглянуть на Пирл, которой к тому же вовсе не было в Париже.

– Займите ваши места. Займите ваши места… – выкрикивали проводники с характерно французской живостью.

– Прощай, Марион! – крикнул Франк, бегом направляясь к поезду.

– Которая? – крикнула ему вслед Марион.

На бегу ему в голову пришла шальная мысль. Быстро оглянувшись, он осмотрел женщин, которые входили в вагон, и выбрал среди них одну, не блиставшую ни молодостью, ни красотой и к тому же одетую в крайне английском духе. Сняв шляпу, он с почтительной вежливостью помог ей взойти в вагон. Входя за нею, он бросил быстрый взгляд через плечо. Марион стояла, открыв рот от удивления. Он подмигнул ей и засмеялся. Она ответила ему тем же бесцеремонным знаком. Поезд двинулся.

«Как довольна будет Марион, что у меня такая безобразная жена» – подумал он.

Маленький эпизод сильно развеселил его. Немножко позже, когда около десяти часов он отправился в вагон-ресторан, он познакомился там с этой непривлекательной дамой. Она оказалась известной английской поэтессой, направлявшейся в Америку, чтобы прочесть там серию лекций. Она была умна, оказалась занимательной собеседницей, и Франк сказал, что его жена, которая должна встретить его на «Берентарии», с удовольствием познакомится с ней и будет рада ее компании во время пути.

В вагоне ресторане было жарко И немного слишком шумно от восклицаний: «Хэлло, Билл!», «Хэлло, Боб!», «Хэлло, Франк!». Многие из находившихся в поезде были знакомы друг с другом и чувствовали себя, словно вернулись домой. Франк встретил Гьюга Беннета и Дана Уебстера. Они все вместе сели в купе и как следует побеседовали о биржевых делах, за бутылкой настоящего шотландского виски, которую Дан захватил с собой из Англии. К одиннадцати часам Франк Данел был отделен от Эвелины уже не тремя часами времени, а целой вечностью и к тому же жил на другом континенте. Только случайно она еще выплывала у него в памяти в виде бледной и красивой тени, в то время, как Гьюг сыпал шумными и длинными рассказами о своих ночных приключениях в Париже, а мимо поезда скользили луга, усеянные мелкими желтыми цветами.

– Европейские женщины знают о любви больше, чем наши, – сказал Франк, глядя в окно. Это у них прирожденное.

– Просто американки порядочные, вот и все, – ответил Дан, который никак не мог отделаться от некоторых убеждений, напоминавших о Беббите.

– Аминь, – сказал Гьюг и выбросил бутылку в окно.

Они очень быстро осушили ее. Бутылка упала среди цветов.

Франк думал о том, как тактична была Эвелина. «Мы не должны тянуть». Кончено. Ни адреса, ни писем, ни сентиментальной, утомительной лжи. Самые чудесные переживания не выносят повторений.

– Однажды я был в Багдаде, – начал он.

– Замечательный город. В течение пяти лет я стремился вернуться туда. И когда я наконец, исполнил свое желание, что я нашел? Одну из обычных восточных трущоб – пропахшую луком ловушку для туристов. Никогда не следует возвращаться.

Остальные в удивлении посмотрели на него и заговорили о последних политических интригах Таммани-холла.

Вдаль от Эвелины. Вдаль от Эвелины. Вдаль от Эвелины. Поезд уносил его вдаль от Эвелины. Туман поднялся, очарованная нежность исчезла, для них не было места в жизни Франка. Не то, что он забудет Эвелину, но он не будет думать о ней. Быть может потом, позже, она и вспомнится ему, точно также, как вспомнились ему сегодня утром облака, с их зарумяненными закатом краями, которые он видел еще мальчиком, плывя вниз по течению реки на спине, или как вспомнилась ему Лидия, когда Эвелина положила ему руку на сердце. Быть может так ему вспомнится и Эвелина в объятиях другой женщины…

Тем временем он задремал. Его сон был крепок и короток, и когда он проснулся, дома и берег Шербурга были уже близко.

Когда Франк вышел из вагона, воздух был прохладен. Он протолкался через таможню, поздоровался еще с другими встреченными знакомыми, потом, вместе с остальными прошел по сходням на буксир. Никто из тех, кого он встретил, не заключил в Европе более удачных дел, чем он сам. По-видимому это их не огорчало. Франк глубоко вдохнул в себя морской воздух. Он был рад, что попал на пароход. Он был рад что едет домой. Он был рад, что увидит Пирл. Ему любопытно было увидеть собаку, которую она купила. Должно быть Лонг-Айленд уже покрыт зеленью. Перед отъездом он распорядился, чтобы комнаты были оклеены новыми обоями – сюрприз для Пирл. Он остался на палубе буксира, крепко придерживая шляпу и с удовольствием ощущая на лиць соленый ветер. Берег уходил все дальше. Под носом буксира вода пенилась зеленой и белой пеной. На «Беренгарии» играл оркестр в честь подъезжающих. Пирл стояла у борта. На ней был белый костюм и голубая шляпа. При виде жены сердце Франка забилось быстрее.

11. Суббота. Она

По камням площади де ла Бургон проехала телега. Зацокали копыта пары лошадей. Франк шевельнулся, вздохнул и, кажется, проснулся. Эвелина старалась не давить на его плечо. Ее тело затекло и болело. Она притворялась спящей. Всю ночь она не смыкала глаз.

Второй легкий вздох, и Франк поднес к глазам часы. Маленький светящийся циферблат мелькнул в темноте – была ровно половина четвертого, и секундная стрелка двигалась как маленькая точка в темно – сером океане. Никогда еще в жизни Эвелина так не уставала. Нет, даже после рождения Берхена она не испытывала такой смертельной усталости. Казалось, что всю эту долгую ночь она мучила себя, пытаясь взобраться на высокую гору и все время срываясь у самой вершины. Она чувствовала тоскливое влечение к Франку, лежавшему так близко, что его плечо поднималось и опускалось под ее щекой вместе с его дыханием. Это влечение было еще сильнее, чем в те дни, когда она была на Дюссельдорферштрассе, а он в Париже. Эти дни… Ее отделяло от них тысячелетие. Эвелина чувствовала, что она стала старше ровно на тысячу лет. В ее измученном, переутомленном состоянии все казалось ей непропорционально увеличенным – и время, и пространство. Кровать расстилалась перед ней как целый мир, уходя далеко за пределы ее зрения. Ее пятки прижимались к ногам Франка где-то на другом континенте. Теперь он осторожно пошевелился, достал сползшее одеяло и натянул его на них. До этого она не замечала, что замерзла. Теперь она была благодарна за тепло.

Существует распространенное мнение, Эвелина встречала его во многих романах, что то, что в супружеской жизни является долгом, привычным, исполняемым из вежливости, хотя и не слишком неприятным, сразу превращается в восторг, в фейерверк чувств, в несравнимое опьянение, как только его объектом является любовник. Эвелина знала теперь, что это не правда. В любви, как и в браке, в конце концов происходило то же самое и даже: в самом тесном объятии нельзя было найти выхода из одиночества. «Еще одна их ложь», – укоризненно подумала Эвелина. Под словом «они» она с детства подразумевала других людей, больших, взрослых, тех, которые вели себя так, будто знали все тайны. Странно было, что фрау Дросте, двадцатисемилетняя женщина, мать двоих детей, все еще чувствовала себя не вполне взрослой. Она могла сидеть часами, молчаливо размышляя над тем, что она, Эвелина, никогда уже больше не будет той же самой маленькой девчонкой, в голубеньком платьице, какой она была двадцать лет тому назад. Те же самые глаза, кости, кожа, кровь, – конечно ставшие немного больше, но все-таки те же самые. То же самое пугало ее и то-же самое радовало. «Я», – могла она думать часами, – «я» – Эвелина.

Эвелина иногда думала о том, что цветы гораздо храбрее львов. Львы рычали, защищались, шумели, а цветы никогда не издавали ни звука, как бы им ни было больно. Цветы выносили самые страшные операции, истекали кровью и умирали в вазах без малейшего, чуть слышного шепота. Рядом с кроватью медленно умирали розы. Всю ночь Эвелина чувствовала их приторный запах. Она чувствовала, что теперь всю жизнь аромат увядающих роз будет напоминать ей о Франке. Запах роз и еще крошечное, призрачно-освещенное лицо-циферблат его часов, тикавших около ее уха, когда он обнимал ее. И занавеска тоже, надувавшаяся от ночного ветра в открытом окне, и рисунок теней, видневшийся на белом потолке до трех часов ночи, когда были погашены уличные фонари. И вкус холодного винограда, который Франк принес ей как раз перед тем, как заснуть.

Все это было незабываемо, важно, непоколебимо. Волосы Франка, которые она гладила в темноте, и кожа, плотно обтягивавшая его мускулы, которой коснулась ее рука, скользнув по его груди. Это и только это имело значение, только это она будет вспоминать потом. «Это то, что вспоминают умирая» – подумала Эвелина. Она серьезно надеялась на то, что умрет молодой, очень молодой и очень скоро. Долгая жизнь на Дюссельдорферштрассе, вдали от Франка, была лишена всяких надежд и немыслима. Она была прикована к нему, как будто прошла через огонь, тесно спаявший их вместе. Когда он поднимал одеяло, его рука соскользнула с ее плеча, на котором лежала до тех пор. Опустевшее место сразу, само по себе, отдельно от всего тела испытало такую тоскливую потребность в его прикосновении, что это ощущение почти причиняло боль. Эвелина осторожно подсунула плечо снова под руку Франка. Она не понимала, как она сможет оторвать свое мятежное, проснувшееся, неудовлетворенное тело от Франка и заставить его отправиться в Берлин.

Она попробовала взглянуть на Франка из-под опущенных ресниц, но было еще слишком темно. Только окно выделялось более светлым пятном. Но она и в темноте знала, что Франк красив. Для нее было новым и потрясающим открытием сознание того, что тело мужчины может быть красиво, может быть сильным и прекрасным соединением матово-блестящей кожи и теплой плоти. Она попыталась вспомнить тело Курта, но так как она никогда не глядела на него, то теперь она естественно не могла вспомнить, как оно выглядит. Тело Франка, наоборот, было знакомо ей как новый континент, который она сама открыла и пересекла. Ее улыбка стала шире. Начиная с груди, его тело было светлее в тех местах, которые все лето закрывал купальный костюм. На его правом плече было несколько веснушек, на левом предплечье шрам – памятка от падения с лошади. Он был настоящим мужчиной, в восхищении думала она. Она вышла из его ночных объятий еще более связанная, еще более стремящаяся к нему, чем раньше. Она испытывала какое-то странное смешение чувств и была одновременно и счастлива и разочарована. Теперь Франк зевнул. Он пошевелил головой на подушке, протер глаза и зевнул. Наконец Эвелина осмелилась шевельнуться. Как только Франк увидел, что она не спит, он взял ее голову в обе руки и поцеловал ее. Это был долгий поцелуй, как-будто он прислушивался к тому, что делается в ней. В этом поцелуе было столько интимности, доверия и покоя.

– Как вы себя чувствуете, дорогая? – нежно спросил он.

Эвелине показалось, что она никогда не слыхала ничего более нежного, чем эти слова.

– Очень хорошо, – улыбаясь ответила она.

Он начал поглаживать ее по плечу и почти невнятно говорить что-то. Она понимала очень мало из того, что он говорил. Она была слишком усталой и сонной для того, чтобы понимать по английски. Ей казалось, что все мягко покачивается, как в гамаке. «Теперь я должна заснуть, – подумала Эвелина. В гамаке, на корабле. В гамаке в первобытном лесу.» В течение нескольких минут она была на Борнео и лежала на песке рядом с Франком. «Я уйду с тобой, думала она. Теперь я всегда буду с тобой». Они шли между громадных красных папоротников. «Должно быть я сплю», – подумала Эвелина. Она почувствовала, что Франк целует ее. «Я хочу иметь твоего ребенка» – подумала она. Сразу же рядом с ней на песке оказался играющий ребенок – он появился без родовых мук и боли. На его загорелой груди виден был более светлый след купального костюма. Ребенок Франка играл ракушками и кораллами и говорил по-английски, несмотря на то, что только что появился на свет. «Должно быть я сплю», – счастливо подумала Эвелина.

«Я хочу иметь от вас ребенка», – сказала она во сне и сразу проснулась.

– Это расставание, – прошептал Франк.

Она вздрогнула и кинулась к нему на грудь, чтобы заглянуть ему в лицо. В полутьме это лицо выглядело бледным и серьезным. Было хорошо, что любовь причиняла ей боль – и ему тоже. На минуту она снова пережила свой сон.

– Я хотела бы иметь от вас ребенка, – прошептала она, потому что ей показалось, что это было бы единственным, что она могла бы унести с собой от этой ночи. В его объятиях она пошла на дно и медленно заснула.

Должно быть она спала очень крепко, так как когда ее разбудил резкий звонок телефона, она была на Дюссельдорферштрассе. «Я должна встать», – в тревоге подумала она, газовый счет. Вероника. Берхен. Фрейлейн. Курт. «Девятнадцать марок хозяйственных денег… куда девалось остальное?» Она в ужасе открыла глаза, она никак не могла вести хозяйство до конца месяца с девятнадцатью марками. Прошло полминуты, прежде чем она опомнилась и сообразила, где она. Увядшие розы, объеденные виноградные веточки, незнакомые обои, мокрое пятно на потолке. Парижский отель.

Она заставила себя взглянуть на Франка и снова сразу же закрыла глаза, как ослепленная. Он был прекрасен и силен и на нем не отразились события этой ночи. Она села и стала следить за тем, как он ходил взад и вперед по комнате, прибирая ее. Она завидовала ему. Она знала, что сама была опустошена и разбита и никогда больше не сможет быть такой же, как прежде. Она уже не могла вспомнить, какой она была раньше. Франк легко двигался по комнате, в красных ночных туфлях, которые надевал уже накануне. Кроме туфель, на нем ничего не было.

– А теперь, холодный душ… – напевал он. – А теперь холодный душ…

Он излучал такое здоровье; такую жизнерадостность, что Эвелина начала смеяться. Он сделал несколько глубоких вздохов около открытого окна, похлопал себя по груди и проплясал несколько па, подражая неграм, выступающим в ревю. Волосы падали ему на лоб, и Эвелина сразу увидела, как он выглядел, когда ему было двадцать лет. Неожиданно став серьезным, он подошел к ней и присел на краешек кровати.

– Когда-нибудь мы должны провести вместе больше времени, – сказал он. То, что было ничто. Мы должны уехать вместе на несколько недель куда-нибудь, где совсем тихо и где есть поблизости водопад.

Пока Эвелина недоумевала зачем ему понадобился водопад, он уже вскочил и исчез. Она слышала, как он пел, свистел и плескался в ванной комнате. Его последние слова пробудили в ней дикие, блаженные надежды. Может быть это все-таки был не конец, а только начало. Может быть Франк вовсе не думал о разлуке и прощании, может быть он уже все обдумал и взял в свои сильные мужские руки. Она сразу-же увидела себя уезжающей с ним на пароходе и остающейся с ним навсегда. Сидя в кровати, обхватив колени руками, с глазами, прикованными к одной из птиц на обоях, она увидела себя проводящей всю свою жизнь рядом с Франком. Она разведена. Курт остался ее лучшим другом. Он оставил себе Клерхен, свою «маленькую сударыню», а она Берхена, потому что Берхен мал и нуждается в ней. А может быть он в ней и не нуждается, может быть она не нужна никому, кроме Франка, любящего ее Франка.

«У Курта есть его карьера, радио, музыка, книги. А потом у него есть еще и Марианна», – думала она. – «Я скверная жена для Курта», – виновато решила она. Ее заставила придти к этому решению не мысль об измене мужу, а воспоминание о забытом ею газовом счете. Теперь в комнату светило солнце и жизнь казалась гораздо лучше, чем была. Франк забарабанил в дверь и утробным голосом французского лакея заявил, что она должна вставать. Она плотно завернулась в одеяло, чтобы унести с собой хоть немного теплоты, и с большим усилием встала. Вошел Франк, в зеленой пижаме, с вышитой на кармашке монограммой и принес с собой прохладный, свежий запах лаванды.

– Поторопитесь, дорогая! Вы опоздаете на аэроплан, – весело сказал он. Землетрясение, разрушение, катастрофа. Мечты Эвелины рухнули, погребая ее с собою.

– Я буду сейчас готова, – услышала она в отдалении собственные слова. Франк стоял у окна, глядя на небо над аспидными крышами.

– Разве у вас нет ночных туфель? – строго спросил он, оборачиваясь.

Он сказал это совсем как Курт дома. Ее немного развеселило открытие, что так отличавшиеся друг от друга мужчины, могут быть похожи друг на друга во многих мелочах: строги к пустякам, нежны, когда вы меньше всего ожидаете от них нежности, и так не чутки когда в них больше всего нуждались. Они так-же зевали, у них была одинаковая манера есть, они так-же засыпали сразу после самого горячего объятия и, самое главное, никогда не знали – что думает женщина. Франк взял ее на руки, отнес в ванную комнату и посадил в ванну, будто она была неодушевленным предметом. Как только он закрыл дверь, она расплакалась. Она плакала, выплакивая все лежавшее на сердце горе в ужасных, отчаянных рыданиях. Это было настоящим прощанием с Франком и с любовью. Она плакала в одиночестве в течение тех десяти минут, которые провела в ванне. Потом промыла глаза большой губкой Франка. Холодная вода и слезы текли одним потоком по ее лицу. После этого она почувствовала себя лучше. Она тщательнее чем всегда, напудрилась и подкрасила щеки и вышла к завтраку.

Франк уже начал превращаться в того чужого иностранца, который три недели тому назад явился в Берлин и перевернуть ее жизнь. После горячей ванны ей снова стало холодно, к тому же она начала дрожать. Она надеялась, что Франк не заметит этого, ни того, что она плакала. Он с аппетитом поедал завтрак, шокировавший Эвелину своим обилием. Это обилие тоже было чуждым и чисто американским. Она сама ела с таким трудом, как будто у каждого куска пищи были острые углы и края. Она часто раздумывала над тем, едят ли по настоящему актеры на сцене, и действительно ли они проглатывают подаваемую им пищу, или она сделана из папье-маше. Теперь она начала смутно представлять себе – как это делается, потому что сейчас она сама была на сцене. Сцена представляла номер парижского отеля, и она по роли разговаривала о погоде. Пища была настоящей, но на вкус напоминала папье-маше. Лакей переигрывал. Его молчание было так красноречиво, он улыбался так многозначительно и выходил из комнаты с такой нарочитой скромностью, что галерка не могла не заметить, в чем дело. Эта игра занимала Эвелину все время завтрака. Она любила играть в воображаемую жизнь, на Дюссельдорфершрассе до сих пор хранилась одна из ее кукол Маргарита Пуммель, которую она иногда, тайком, вынимала из ящика, чтобы поиграть с нею. Она украдкой взглянула на стоявшую на камине Жозефину. Жозефина улыбнулась. Эвелина улыбнулась ей в ответ. Франк все поглядывал на свои ручные часы.

Он дал ей ее билет и спросил, не боится ли она полета. Она безумно боялась, но этот страх был одной из тех вещей, которые полагалось скрывать. А кроме того он был всего лишь составной частицей того всеобъемлющего ужаса, который ей предстояло пережить сейчас-же вслед за тем, как Франк покинет ее. После полета ей предстоял приезд в Берлин, поездка в Гельтоу, встреча с Куртом, нагромождение лжи. Во всем этом хаосе была лишь одна твердая точка опоры – Марианна.

– Вы будете в Берлине около пяти, – сказал Франк.

– Меня встретит моя приятельница. Вы помните Марианну?

– Это та, у которой такая красивая кожа? – спросил он.

Эвелина пожала плечами – она ничего не знала о коже Марианны и ее удивило, что Франк обратил на нее внимание. Больше всего на свете она хотела знать, любит ли ее Франк? Конечно, не такой роковой любовью, как она его, она знала, что это не так, – но все-таки, любит ли? Когда он послал ей мимозу, когда он позвонил по телефону в Берлин, когда он заснул рядом с нею, она была уверена в его любви. Теперь, при дневном свете, за накрытым для завтрака столом, это казалось сомнительным. Она боролась с собой, но наконец, у нее вырвался вопрос, которого не может подавить ни одна женщина.

– Любите вы меня?

Франк перестал есть и, взяв ее за руку, ответил:

– Да, дорогая, очень люблю.

Он не убедил ее – что еще он мог ответить? В любви никогда не знаешь, где правда. Ее пальцы стали липкими от меда, и она пошла к себе, чтобы вымыть руки. Некоторое время она воевала со своим чемоданчиком. Минуту или две она стояла, задумчиво разглядывая свой паспорт вклеенная в него карточка пожелтела. На фотографии она видела красивую Эвелину. На ней было клетчатое платье, а брошка с жемчугом, которая была на ней сейчас, украшала его воротник. Это была более здоровая, более счастливая Эвелина, быть может нежная и хрупкая, но не такая худая, не такая усталая, какой она стала с тех пор.

«Странно, почему на старых фотографиях всегда выглядишь старше, чем теперь», – подумала она. Следующей мелькнувшей у нее мыслью было: – «Брак не принес мне пользы.» Она отложила паспорт в сторону. Но она никак не могла уложить вечерние туфли, так легкомысленно захваченные с собой. Наконец, пришел Франк, помог и начал смеяться над ней. Она быстро вышла на балкон. У нее кружилась голова и ее тянуло на свежий воздух, но, когда она взглянула на крыши, лежавшие напротив, и посмотрела вниз на плас де ла Бургон, голова у нее закружилась еще сильнее. Высота гипнотизировала ее.

«Просто позволить себе упасть»… – как в тумане подумала она. В своих снах она часто падала, погружаясь вниз, сквозь чистую, прозрачную черноту в приятном певучем ощущении. Это ощущение напоминало также то, которое испытываешь падая в обморок. «И во время любви» – подумала Эвелина. Она подозревала, что смерть тоже должна напоминать это переживание – падаешь сквозь поющую темноту и попадаешь в ничто. С тех самых пор, как она сумела расшифровать озабоченное бормотанье своего врача и прочла короткое, но убийственное описание злокачественной анемии в медицинской энциклопедии, Эвелина часто раздумывала что ощущаешь умирая? Смерть была одной из немногих вещей, не пугавших ее. Жизнь была трудна. Она требовала энергии, самообладания, усилий. По сравнению с нею смерть казалась легкой нужно было всего лишь позволить ей прийти.

– Мы должны ехать, – сказал Франк, стоя за ней в дверях балкона.

Она обернулась, его голос прозвучал мягко и нежно, так же, как он звучал ночью. Ее головокружение исчезло, оставив после себя приятную ясность.

– Знаю, – ответила она и последовала за ним в комнату.

Внезапно он сказал нечто, что заставило ее замереть на месте, подняв руку и склонив голову немного на бок, словно зверь, перед которым предстало что-то неожиданное. Он начал маленькую прощальную речь, которая, очевидно, предназначалась для того, чтобы подвести итоги:

– Вы не должны думать, что для меня это такой пустяк, – сказал он. – Далеко нет. Он употребил французское слово «богател» – пустяк, безделица, и в английской фразе оно прозвучало неуместно и легкомысленно.

Напряжение Эвелины прошло, и она стала улыбаться. В этом утверждении было такое безграничное непонимание, что ей оставалось только смеяться. Они стояли по обеим сторонам камина, и между ними уютно зияла пропасть. Он считал, что ее приезд в Париж не был пустяком. Действительно, это далеко не было пустяком. Его полное неведение было настолько велико, что она могла лишь пожалеть его. Она подошла к нему и погладила его по руке и искалеченному, несгибавшемуся указательному пальцу. Ее шляпа сбилась на сторону во время этой ласки, она взглянула в зеркало над камином и поправила се.

– Прощай, Жозефина, – сказала она.

В дверь постучали лакей пришел за багажом. Он был в зеленом переднике и выглядел как еще один актер на выходные роли. Маленькая, но все же не неважная роль. Это он придержал дверь, когда Эвелина выходила из отельного номера. У Франка был тяжелый и внушительный багаж богатого человека. Ее собственный маленький чемоданчик выглядел рядом с ним жалким и компрометирующим – чемодан женщины, быстро собравшей несколько вещей, необходимых для ночи, чтобы провести уикэнд вместе с любовником..

– Благодарю, Морис, – сказал Франк и дал портье чаевые. – До свиданья, Жорж. Благодарю, Франшон. Благодарю. Гюи.

По-видимому, он знал имена всего отельного персонала, выстроившегося от дверей до такси.

– До свидания, миссис Данел, – сказала мадам. Надеюсь, вы были всем довольны?

Эвелина с удивлением посмотрела на нее, сразу она не поняла даже, что обращаются к ней.

– Я надеюсь, что вы снова почтите нас своим присутствием, – продолжала мадам, отстранив маленького лифт боя и толкнув вращающуюся дверь, чтобы лично выпустить уезжавших. – До свидания. Счастливого пути.

Она осталась стоять около отеля, следя за тем, как нагружают в такси чемоданы и как уезжают ее гости. Она даже помахала рукой вслед, когда такси заворачивало за угол. Это напоминало старомодную деревенскую идиллию. Поездка была коротка, и они почти не разговаривали во время нее. Расставание оказалось менее ужасным, чем опасалась Эвелина. Во-первых на Франке была шляпа, которая совсем не шла ему, так что Франк, с которым она прощалась, был вовсе не тем человеком, без которого она не могла существовать. Кроме того, последние минуты были покрыты туманом, похожим на благодатный наркотик. Он напоминал хлороформ, который давали во время слишком сильных предродовых болей. На один момент этот туман сгустился настолько, что Эвелина подумала: «Теперь я все-таки упаду в обморок». Она быстро схватилась за дверцу автомобиля, в который должна была сесть, и попросила у Франка сигаретку. Туман прошел. Теперь Франк снял шляпу и посмотрел на Эвелину. Его волосы лежали гладко, облегая его голову, словно шлем из блестящего металла. Его голова казалась маленькой по сравнению с шириной его плеч. Когда он отбросил окурок сигаретки, Эвелина со счастливым замиранием сердца увидела, что он тоже страдал… он также… Она видела это страдание в складке его рта, в его глазах, в дрожи лица, которую он не мог сдержать. При прощании он сказал одно-два слова по-немецки. Они прозвучали неуклюже и нежно. Она ответила тоже по немецки. Кто-то втолкнул ее в автомобиль. Автомобиль двинулся. Прощание кончилось, Франк ушел навсегда, а она даже не знала, как же это случилось. Слезы стояли у нее в горле, но их не было на глазах.

«На самом деле ты можешь вынести гораздо больше, чем думаешь», – мелькнуло у нее в голове, и к этой мысли примешивалась некоторая гордость. В автомобиле были черные кожаные сидения, и кроме нее, в нем было только двое или трое других пассажиров.

Дорога была длинна и скучна. Сперва они ехали по улицам, действительно являвшимся улицами Парижа, но вскоре они потеряли всякий характерный облик и превратились просто в окраины, густо населенные и серые, как в каждом городе. Эвелина была рассеянна, и эта рассеянность приносила ей отдых. Сидевший напротив нее человек некоторое время наблюдал за ней и наконец обратился к ней по немецки.

– Разрешите спросить, вы летите с кельнским аэропланом? – спросил он. Эвелина впервые заметила, каких усилий ей стоила необходимость все время говорить на чужих языках.

– Я направляюсь в Берлин, – ответила она.

– Совершенно верно, – значит с кельнским аэропланом, девять тридцать, на Кельн, Ганновер, Темпельгоф, – заметил господин. – Хорошая погода для полета, – прибавил он.

– Я немного трушу, – призналась Эвелина. Теперь не было никакого смысла притворяться храброй. Я приняла пилюли, – прибавила она. Мой знакомый дал мне несколько пилюль. Теперь ей показалось возможным, что оцепенение, ощущавшееся ей в голове, и пересохшее горло были вызваны именно пилюлями, принятыми по настоянию Франка.

– «Васано»? – спросил господин.

– Нет, какие-то американские пилюли. Мой знакомый американец, – пояснила Эвелина.

Она чувствовала себя лучше от того, что могла говорить о Франке в таком естественно-небрежном тоне. Господин наклонился вперед и хотел взять у нее окурок сигаретки, которую ей дал Франк. Она поблагодарила его, но не выпустила окурка из рук. Улучив момент, когда господин отвернулся, она украдкой сунула окурок в карман пальто. Это было последним, что у нее осталось от Франка. Она собиралась положить окурок потом в маленькую шкатулку с разными памятками, спрятанную в том же самом ящике, что и кукла Маргарита Пуммель.

– Вы когда-нибудь летали? – спросила она, когда ее спутник снова повернулся к ней.

– Да, ответил он, – я старый воздушный путешественник. Когда мне нужно побывать в Париже по делам, я всегда отправляюсь по воздуху. Аэроплан гораздо приятнее поезда, не правда ли? Я летал также во время войны. Тогда это было немного опаснее.

Эвелина была поражена и даже чуть-чуть обижена. С тех пор, что она влюбилась в Франка, она верила, – самым безрассудным и нелогичным образом, – что он был единственным авиатором во время войны. Любовь всегда превращает того, на кого она направлена, в единственное в своем роде существо. Участие Франка в войне в качестве авиатора и его шрамы были частью той исключительности, романтики прежде всего, мужественности, которые увлекли Эвелину. Она глядела на этого человека, летавшего во время войны. Moжет быть, он даже стрелял в Франка.

– Моя фамилия фон Гебгард, – представился он, сделав намек на поклон. По-видимому ему было неловко, что он до сих пор не исполнил этой формальности.

У него были светлые глаза и светлые брови, он был высок и широкоплеч, но гораздо старше Франка. С легким отвращением Эвелина заметила, что теперь она глядит на мужчину другими глазами. Теперь она видела мускулы, кожу, очертания, тело там, где до сих пор, да и то не всегда, видела только костюм. Она повернулась и посмотрела в окно. Перед ней был жалкий пустырь, на чахлой траве которого раскинулась ярмарка. В отдалении, по другую сторону пустыря, виднелись задние фасады больших, густо населенных домов, очевидно разбитых на маленькие квартиры. В окнах висело простиранное белье.

– Еще десять минут, – сказал гер фон Гебгардт.

Его имя было как-то странно неприятно Эвелинь. Нахмурив лоб, она старалась найти причину своему ощущению. «Гебгардт? – думала она. Экгардт!.. Экгардт?».. Ее охватил ужас. Она забыла о докторе Экгардте или вернее подавила тревожащее и болезненное воспоминание об этом эпизоде, заставив себя позабыть о нем на то время, которое могла еще провести с Франком. Но теперь доктор Экгардт, безобидный и туповатый юрист, повис над ней как рок. Она не знала, что случится и что она будет делать, когда доктор Экгардт проболтается о том, что видел ее в Париже.

– Может быть вам будет интересно посмотреть это? – сказал фон Гебгардт, протягивая ей немецкую газету.

Эвелина бросила невидящий взгляд на фотографию горящего завода и с тревогой беспокойством подумала о Курте. Что сделает Курт, когда он узнает правду от Экгардта или сам докопается до нее при помощи своего логического, свойственного законнику ума, или, быть может, такая возможность далеко не была исключена, – когда она сама признается ему во всем?

«Может быть Марианна сможет помочь мне» – подумала она и, одновременно, ей пришла в голову другая мысль: «В общем это совсем не важно». То, что должно было произойти после ее разлуки с Франком и теперь только еще готовилось, не имело никакого значения. Не все ли равно, как оно обернется, лучше или хуже.

Автомобиль остановился, и фон Гебгардт схватил ее чемодан и помог ей вылезти.

– Разрешите мне предложить вам свои услуги, – сказал он со старинной вежливостью.

Эвелина с облегчением приняла его предложение. Открыв сумочку, она увидела в ней пакетик американских сигарет, которые сунул ей туда Франк во время прощания. Она быстро закурила одну из них, вдохнув в себя чуждый и все же близкий аромат. Это было почти так же хорошо, как чувствовать на своей руке руку Франка, как она привыкла в течение этих единственных и слишком коротких дней. Фонт Гебгардт руководил ей во время необходимых при отъезде формальностей, ободряюще объясняя ей все. На аэродроме было солнечно и свежо, и все казались счастливыми.

– Могу я представить вам нашего пилота? Гер фон Трумп, – сказал фон Гебгардт. – Фрау Дросте.

– Откуда вы знаете мое имя? – спросила Эведина. Казалось, что весь мир знал об ее эскападе – поездке в Париж.

Фон Гебгардт рассмеялся.

– Я прирожденный сыщик, – заявил он, и, кроме того, я узнал как вас зовут по вашему чемодану.

Пилот пожал ей руку. Это был красивый молодой человек с загорелым лицом и карими глазами. Его тяжелый костюм летчика плотно облегал его фигуру. Эвелина подошла к куче багажа, подвезенного к аэроплану мальчиком, и взглянула на свой чемодан. Да, на нем были ее имя и полное звание ее мужа: ее визитная карточка, вставленная в кожаную рамочку, и совершенно чистая под своей целлулоидной покрышкой, свисала с ручки. Рядом с ней, круглая, большая, яркая сине-бело-красная, красовалась наклейка отеля. Эвелина была потрясена. Нагнувшись, она попыталась сорвать выдающую ее наклейку, но безрезультатно. Она с яростью подумала о лакее в зеленом переднике, который сделал это с ней и с ее бедным чемоданом.

«Mapианна должна будет снять ее» – снова подумала она. Мир вдруг наполнился ловушками, западнями и опасностями. Ощущение опасности не покидало Эвелису почти не на минуту, с тех пор как она уехала из Берлина. Оно оставило ее лишь в голубом свете Сан-Шапель, тогда, когда Франк среди ночи принес ей виноград, и утром, когда он сказал, что они будут жить около водопада. Но теперь опасность грозила со всех сторон, и Эвелина печально перевела взгляд со своего чемодана на ясное солнечное небо, а с него снова на серые дорожки, по которым подбегали и убегали аэропланы, и где они стояли в ожидании, как большие серые птицы.

Старт аэроплана отвлек ее от ее мыслей. Подъем был восхитителен. Казалось, что аэроплан уверенно опирается колесами на невидимую, но твердую дорогу. Эвелина взглянула вниз, почувствовала головокружение и начала смотреть в кабину. Кроме нее в аэроплане было трое людей: женатая пара, говорившая на языке, который Эвелина приняла за чешский, герр фон Гебгардт, сидевший напротив. Было жарко, и шум моторов исключал возможность разговора. Фон Гебгардт улыбнулся и снова протянул Эвелине газету. Она кивнула ему и оглянулась, ища свой саквояж. Фон Гебгардт поймал ее взгляд и указал ей на блестевшее на солнце крыло аэроплана. Эвелина пожала плечами. Время от времени в кабину через маленькое окошечко заглядывало загорелое лицо пилота. Однажды он указал на что-то на земле и засмеялся. Фон Гебгардт тоже смеялся, глядя вниз. Эвелина также посмотрела вниз. Земля лежала внизу скошенная и миниатюрная, но аккуратно разделенная на квадратики полями. Воздух был настолько чист, что сверху можно было разглядеть собаку, бежавшую по дороге. А может быть это была лошадь. Эвелина взялась за газету. Она была благодарна всему, что могло отвлечь ее от ее мыслей. Немного позже чешскую даму начало тошнить. Спокойно и беззвучно она наклонилась над бумажным кулечком. Эвелина сострадательно улыбнулась. Она чувствовала себя закованной в латы и неуязвимой, чувствовала, что побывала в огне и была закалена против мелочей жизни. Аэроплан почти что не качало. Под ним лежали деревни, расположенные тесными кучками в открытой местности. Эвелина закурила еще одну сигаретку – в их вкусе было столько напоминающего Франка! Фон Гебгардт указал ей на плакат, говоривший о том, что курение в аэроплане запрещено. Она с грустью отложила сигаретку и начала читать. Она читала не думая, почти не зная, что она читает. Одна фраза в статье привлекла ее внимание.

– Все мы, – говорила эта фраза, умираем однажды в жизни без того, чтобы нас похоронили. Предначертания нашей судьбы исполнены, мы получили от жизни все, что было предназначено для нас, и дали все, что могли дать. То, что сделают затем, не заслуживает названия жизни. Мир полон людьми, которые умерли и не знают этого. Лишь немногим дано умереть в тот момент, когда их жизнь достигла своего завершения!

«Как верно», – подумала Эвелина и опустила газету на колени. «Как совершенно, как бесконечно верно!..»

Она увидела перед собой свое будущее в виде аккуратной скучной перспективы, подобной Дюссельдорферштрассе. Фрау Дросте, супруга судьи Дросте. Фрау Дросте, супруга члена апелляционного суда. Берхен станет вторым Куртом, а Клерхен будет хорошо воспитана и образована, как она сама. Языки французский и английский, история искусств. Она сама, Эвелина, доживет до семидесяти лет и все же останется той же Эвелиной.

Быть может к тому времени она даже позабудет о том, что когда-то предприняла это безумное путешествие в Париж. Но в конце концов ведь не забыла же она о том дне, когда, пяти лет, сбежала из дому и побежала за полком солдат. Только теперь это великое приключение ее детства не имело никакого значения, казалось еле стоящим улыбки. Быть может ее роман с Франком позже покажется ей совсем не важным, даже немного смешным. Было в одно и то же время и утешительно, и печально думать таким образом. Умереть, не зная о своей смерти, умереть не будучи похороненной – вот что это значило. Она взглянула в газету, чтобы посмотреть, кто написал это. Г. Гиршбах – вовсе не крупный писатель, скучное, обыденно звучащее имя!

Она начала читать дальше, но последующая часть статьи разочаровала ее. Она говорила о весне и никак не могла быть связана с Эвелиной. Герр фон Гебтардт предложил ей резину для жевания. Приблизительно через полчаса Эвелина заснула и видела чудесный сон. Она была в голубом заливе, вода была прозрачна и глубока, и дно залива было таким – же голубым, как вода. Рыбы волшебных форм и окраски плавали кругом носясь по течению в прозрачной воде. Серебряные, золотые и красные рыбы, того красного цвета, которого не бывает в действительности. Из глубины воды поднималось звучное, звонкое пение, и все мерцало, – мерцало как звезды и так же ярко. Приближался корабль, который тянули дельфины. У него были красные паруса, того же красного цвета, что и рыбы. Корабль тоже пел у него был свой особенный, глубокий и спокойный голос. Эвелина была на корабле, среди обнаженных людей, и они быстро плыли к острову, поднимавшемуся из воды. На острове тоже были обнаженные люди, более прекрасные, чем обыкновенные. Они срывали фрукты с высоких деревьев и бросали их в воздух. Фрукты сверкали как металл и не падали обратно на землю. Они поднимались наверх, как будто были легче воздуха, и исчезали в небе, поднимались и исчезали. Эвелина не знала, как долго она спала и сколько длился ее сон. Когда она проснулась, она все еще испытывала покой и блаженство, принесенные ей этим сном.

– Лишь немногим дано умереть в тот момент, когда их жизнь достигла своего завершения, – сказал кто-то в то время как она все еще витала в туманном состоянии между сном и пробуждением.

Это говорил Гиршбах, маленький человек в очках и с плохо выбритым подбородком. Она сконфуженно улыбнулась всей этой путанице и открыла глаза. В аэроплане было совсем тихо, и ее разбудила именно эта тишина. Моторы не издавали ни звука, и аэроплан опускался в пустоту.

– Планируем, – сказал фон Гебгардт в тишине.

Затем машина начала качаться. Чешская дама сказала что-то очень громко и неразборчиво и сразу же снова замолчала. Герр фон Гебгардт вскочил и, крепко держась, чтобы сохранить равновесие в качающемся аэроплане, посмотрел в окно. – Порча мотора, – тихо сказал он.

Эвелина улыбнулась.

Пилот обернулся и посмотрел в кабину. Его лицо было уже не коричневым от загара, а белым. Зеленоватым и блестящим, почти фосфоресцирующим от бледности. Чешская пара держала друг друга за руки. Было совершенно тихо, просто странно, до чего тихо было в падающей машине. Эвелина сидела не двигаясь, удивляясь тому, что ей не страшно. Фон Гебгардт повернулся к ней. У него то же было зеленое лицо. Он был высок и широкоплеч, старше Франка и все же немного похож на него – так же силен и мужественен. В то время, как они кружась неслись в воздухе, он обнял Эвелину и прижал ее лицо к своему плечу так, что она больше ничего не видела.

– Мы еще можем выравняться – сказал он. – Не бойтесь.

Эвелина спокойно лежала, прижавшись к его шерстистому пальто, под защитой чужого человека.

Она видела… свою мать и маленькие ножки Берхена, обои в отеле, Марианну в красном платье, речку, в которой бродила босиком в детстве. Она видела собственные руки в четырнадцать лет и свою детскую тень. Она не видела Курта. Она не видела Франка. Черное. Красное. Красное, как во сне. Потом раздался ужасно тупой удар, треск и шум. Потом последовал яркий свет и жгучий ледяной холод. Потом боль, ужасная боль, хуже чем во время родов, невыносимая боль. Потом больше ничего не было.

12. Суббота. Муж

Вдоль Дюссельдорферштрассе проехала телега. Зацокали копыта пары лошадей. Было еще темно, только около двух окон серел слабый свет. Шум разбудил судью, и он сразу открыл глаза. Некоторое время он лежал в темноте, не шевелясь, чтобы не разбудить Эвелину. Только когда он почувствовал, что с другой кровати не доносится ни шороха, ни дыхания, он вспомнил о том, что Эвелина в Гельтоу.

На эту ночь Вероника не приготовила постели Эвелины, и теперь очертания кровати вырисовывались в сером свете, ровные и плоские под покрывалом. Дросте громко зевнул и зажег лампочку на ночном столике, чтобы посмотреть, который час. Было ровно половина пятого. На столе рядом с ним лежала груда газет, над которыми он заснул. Дросте подобрал с коврика около кровати газету, которую читал перед сном, и сложил ее шурша бумагой. Собственно говоря, было очень приятно иметь спальню в своем полном распоряжении, шуршать бумагой, зевать, зажигать свет, шуметь и читать пока снова не заснешь.

Он взялся за судебные отчеты за последние дни, потом просмотрел «Фоссише Цайтунг» за четверг, чтобы прочесть последнюю из заинтересовавшей его серии статью, написанную молодым автором, неким Гиршбахом. Он немного почитал, но, найдя, что эта статья менее интересна, чем предыдущие, начал пристально смотреть на электрическую лампочку, пока у него не заболели и не начали слезиться глаза. Это была дурная привычка, оставшаяся у него с детства. Его мать всегда старалась отучить его от нее, убирая свечу. Наконец он снова потушил свет, вздохнул, чувствуя полное благополучие, и снова заснул, в то время как в комнате становилось все светлее и яснее.

В семь часов утра он снова проснулся, принял ванну и тщательно выбрился, напевая с закрытым ртом чудесную мелодию из шубертовской «Неоконченной симфонии». Было прекрасное ясное утро, прохладное, но солнечное. Дросте давно уже не чувствовал себя так легко и хорошо. Он отоспался, его усталость и хрипота прошли, и теперь он впервые начал испытывать удовольствие от своей победы в деле Рупп.

Он заглянул в детскую и даже получил от фрейлейн разрешение в течение двух минут подержать на руках сынишку, пока фрейлейн готовила утреннюю бутылочку с молоком. Он вытащил старинные золотые часы своего отца, которые всегда носил, и поднес их к уху Берхена. Берхен приветствовал блестящий предмет криками восторга, но акустические явления были выше его понимания. Уголки его губ опустились, и он испустил вопль, заставивший Дросте спешно положить его на стол.

– Глупый ребенок, – с видом превосходства сказала Клерхен.

Она сама была слишком взрослая, чтобы слушать часы, но не имела ничего против того, чтобы открывали их заднюю крышу и показывали ей, как все там тикает и ходит. Она сосредоточенно сопела, и Дросте чувствовал, как ее мягкие, теплые волоски касаются его виска, когда они оба склоняли головы над открытыми часами.

Завтрак начался с обычной церемонии. Ничего не подозревавший судья уселся на колени «сударыни» Клерхен и выразил свое возмущение и негодование по поводу этого возмутительного происшествия. Кофе как всегда был слишком жидок – по ее собственным словам варка кофе была слабым местом Вероники. Хозяйственная машина шумно начала свою работу, в кабинете жужжал пылесос, в коридоре послышался голос фрейлейн, кричавшей Веронике, чтобы та принесла горячую воду.

Когда Берхена купали, из детской доносилось его довольное ворчанье и воркование. Затем эти звуки прекратились, когда хлопнула и закрылась дверь. Дросте закурил после завтрака сигаретку и для развлечения Клерхен начал пускать колечки. Клерхен сидела у него на коленях и старалась убедить его в том, что была в погребе и видела там двух розовых сахарных слонов, больших, как настоящие в зоологическом саду.

У входной двери раздался звонок. Вероника затопотала к дверям и тут последовал неприятный сюрприз.

– Ну вот, так и есть, – заявила Вероника, без стука входя в комнату. Я говорила, что так и будет.

– В чем дело? – быстро спросил Дросте.

– Пришел человек от газовой компании, потому что по счету не уплачено. Они достаточно предупреждали и нет ничего удивительного в том, что потеряли терпение, – горько- торжествующим тоном объявила Вероника.

– Проклятие! – сказал судья, спустив Клерхен на пол и бросаясь к письменному столу в кабинете.

Да, газовый счет лежал рядом с выписанным им чеком на 16 марок и 74 пфенига. Но по счету не было уплачено.

– Я поговорю с человеком, – сказал он.

– Можете попробовать, – ответила Вероника, не скрывая своего презрения. Дросте открыл ящик, в котором Эвелина держала хозяйственные деньги, но в нем ничего не было. Он раздраженно набрал нужную сумму в собственном кошельке, после уплаты по счету, ему все же оставалось несколько марок на его личные расходы. Он вышел с деньгами в переднюю, где человек в синем оверолле стоял на коленях, копаясь в газовом счетчике. Но теперь оказалось, что рабочий отказывается принять деньги и оставить газ.

– Я не уполномочен, – заявил он, со вкусом выговаривая важно звучащее слово своим неуклюжим языком. – Я не уполномочен принимать плату. На это уполномочена касса. Я только уполномочен выключить у вас газ.

И он выключил газ и ушел, оставив после себя многочисленные следы на линолеуме и противный запах газа во всей квартире.

Вероника молчаливо страдала. Ее лицо красноречиво говорило о том, что такие вещи случаются только тогда, когда служишь не в лучших семействах.

– Сегодня не будет обеда – кисло сказала она.

– Ступайте в ресторан! – яростно предложил Дросте.

– Берхена нельзя кормить в ресторане, – вмешалась фрейлейн, так же явившаяся на место трагедии. – Если Берхен выпьет сырого холодного молока, у него будет диарея, и его начнет тошнить, а это причина двадцати семи процентов всей детской смертности.

Судья весь кипел при этих напоминаниях об экзаменах, которые выдержала фрейлейн, прежде чем получить диплом на право воспитания детей. Захлопывая за собой дверь, он слышал, как Клерхен и Берхен одновременно разразились ревом. Дросте бросился к телефону. Теперь его негодование было направлено на Эвелину. Мрачным тоном он назвал номер Марианны в Гельтоу.

– Я должен немедленно поговорить с Эвелиной, – заявил он, когда Марианна подошла к телефону.

Его раздражение снова вызвало у него его нервную хрипоту. Марианна ответила не сразу.

– Мне очень жаль, но Эвелина спит, – сказала она, помолчав.

– Тогда ее нужно разбудить. Я должен немедленно поговорить с ней.

– Мой дорогой мальчик, что за спешка? Дай же Мышке выспаться. Ей еще слишком рано вставать.

Эти слова только усилили раздражение Дросте.

– Эвелина все-таки не ребенок! Мы все время обращаемся с ней, как с младенцем, тогда как она взрослый человек! У нее есть даже некоторые обязанности, – раздраженно сказал он.

Последовало молчание, и он уже думал, что Марианна пошла будить Эвелину. Но, очевидно, она просто обдумывала его слова, так как вскоре снова заговорила.

– Скажи мне, в чем дело, и я посмотрю, стоит ли будить Эвелину?

Дросте выложил всю историю газового счета, в течение нескольких недель лежавшего у него на письменном столе, он повторил угрозу Вероники относительно обеда и ужасное предсказание фрейлейн по поводу Берхена. В заключение он горько пожаловался на то, что на Эвелину совершенно нельзя положиться.

Марианна тихонько рассмеялась.

– Ну, Пушель, – сказала она, – если газ уже выключили, то что же может сделать Эвелина. Пусть себе спит. Я поговорю с газовой компанией я знаю там многих, в моем деле вечно сталкиваешься с газовыми компаниями. Обещаю тебе, что у Берхена будет теплое молоко. Идет?

Дросте успокоил ее здравый смысл и решительный тон.

– Но ведь должна же ты согласиться, что отсутствие положительности в Эвелине иногда совершенно невыносимо, – проворчал он.

– Ты должен обратиться к кому-нибудь другому, если собираешься жаловаться на Эвелину, – ответила Марианна.

– Как бы то ни было, задай ей хорошенько, – попросил Дросте, пришедший уже в значительно лучшее настроение. Я приеду в Гельтоу когда она проснется, и заберу Эвелину обратно в город к ужину.

– Прежде я позвоню тебе и скажу, устраивает ли это нас, – ответила на это Марианна.

Дросте удивил ее ответ. Он раз и навсегда был приглашен приезжать к ужину в маленький домик в Гельтоу, когда только ему угодно, без всякого предупреждения.

– Тогда я увижу тебя около шести, – крикнул он в телефонную трубку.

– Не раньше семи, – ответила Марианна и повесила трубку.

Дросте взял пальто и проскользнул мимо Вероники с ее пылесосом к выходным дверям.

– Я уладил дело, – сказал он, – газ снова откроют.

Вероника посмотрела на него, всем своим видом давая понять, что никогда больше не поверит ни одному его слову. Он поспешил выйти и направился к ближайшему почтовому отделению, где, постояв в очереди конторских мальчиков и посыльных, он избавился наконец от своих шестнадцати марок и семидесяти четырех пфенингов.

Около одиннадцати Марианна позвонила к нему в суд и сообщила что уладила дело с газовой компанией. Она поговорила с директором, позвонила Веронике и, действительно, рабочий вернулся, газ снова тек ровной струей, обед – картофельные блинчики и тушеные яблоки, – готовился, а Берхен мог получить свою морковку.

– А Эвелина? – спросил судья.

– Эвелина все еще спит, – сказала Марианна. – Я только что входила в спальню, – прибавила она. – Ее щеки выглядят совсем румяными. Отдых принес ей пользу.

Судья невольно улыбнулся, представив себе спящую Эвелину. Он одновременно и улыбнулся, и вздохнул. Марианна снова торопливо повесила трубку, как уже сделала сегодня утром.

Дросте принялся за груду писем и документов, накопившихся за время процесса Руппов. Немного позже у него было натянутое и несколько преувеличенно вежливое совещание с прокурором. Вскоре после двенадцати произошла сенсация. Молодая и ошалелая бабочка зигзагами пролетела по двору, отделявшему красную стену тюрьмы от комнаты Дросте. Перлеман пришел в истерический, детский восторг и распахнув окно, наполовину высунулся во двор. Затем он выбежал вон и весь вспотев примчался обратно с несколькими цветами, принесенными им из буфетной. Это были жалкие цветы, как раз такие, какие можно ожидать на столе в буфетной суда. Перлеман поставил их на открытое окно в виде приглашения заблудившейся бабочке. Этажом выше и двумя этажами ниже из окон высунулись головы. Решетчатые окна тюрьмы были сделаны из рубчатого стекла, и это мешало тем, кто сидел в заключении, увидеть свободного и появившегося раньше времени мотылька. Главный тюремный надзиратель, официальной походкой шедший по двору, остановился и подняв к небу свое здоровое, добродушное лицо, заулыбался. Дросте тоже заинтересовался усилиями

Перлемана привлечь бабочку на цветы и в комнату. Он сидел за письменным столом, отодвинув бумаги в сторону и вынув трубку, и с застывшей улыбкой следил за тем, как по узкой полосе солнечных лучей порхало вверх и вниз красивое желтое существо. Когда наконец мотылек широко распростер крылья, спустился вниз и уселся на один из жалких полуувядших цветов, он на цыпочках подошел к нему и посмотрел на это чудо в Моабит – на крохотные, многогранные, как драгоценности, глаза, на дрожащие усики – мохнатую антенну.

Перлеман протянул к мотыльку свою большую лапищу.

– Поймали тебя! – взволнованно произнес он.

Дросте схватил его за руку.

– Не трогайте ее, – быстро сказал он, почувствовав своею обязанностью защитить хрупкие крылышки неопытной бабочки.

Бабочка снова поднялась в воздух и бесцельно порхая улетела. Ее посещение оставило на лице Дросте улыбку удивления и удовольствия.

– Если пойдет дождь, она умрет, – обиженным тоном сказал Перлеман.

– Если она умрет, то это будет не наше дело, – ответил судья.

Сразу же после этого инцидента пришел старый следователь Бергер и пригласил Дросте позавтракать с ним у Неттельбека. В порыве легкомыслия Дросте согласился присоединиться к нему. По-видимому месячный бюджет все равно был в крайне запутанном состоянии и от того, что он растратит еще две – три марки, положение не могло значительно ухудшиться. После того, как он уплатил по газовому счету, у него в кармане оставалось шесть марок. Он открыл дверь и, пропyстив старого следователя, последовал за ним. Он работал у него в качестве помощника и научился от него очень многому. В течение нескольких лет Бергер пожалуй не был в числе первых по знанию, но Дросте питал к нему искреннюю симпатию, зная, что Бергер принадлежит к небольшому числу его сослуживцев, радовавшихся его собственному быстрому повышению по службе. Неттельбек был типично мужским рестораном. В нем нельзя было увидеть ни одной женщины, за исключением старой мамаши Неттельбек, похожей на отставного генерала и поддерживавшей железную дисциплину в кухне и винном погребе. Дросте просмотрел меню главным образом из за цен и с соответствующей осторожностью заказал себе еду. Он удобно уселся на обтянутое красным плюшем кресло, в то время как Бергер наливал ему стакан холодного, почти шипучего пфельцерского вина. День проходил очень приятно, и он с удовольствием предвкушал вечер в обществе Марианны и Эвелины.

– Маленькая птичка рассказала мне, что вам будет поручено дело Гофмана, – сказал Бергер. Тут вы получите массу развлечений. Гофман один из самых забавных парней, которых я встречал за время всей моей карьеры. Далеко не так труден, как эти Руппы. Дело нетрудное и выигрышное. Я очень рад что вы получите его.

Несмотря на то, что Дросте обычно мало обращал внимания на ходившие в суде слухи и сплетни, он все же был польщен этим намеком. Если бы он получил дело Гофмана, это было бы очень важно. Это означало бы признание его заслуг, работа над этим делом дала бы ему прекрасную рекламу и кроме того была интересна сама по себе. Гофман был одним из тех финансовых мошенников с широким размахом которые как мародеры следовали за отступавшим перед финансовыми кризисами капиталом, пользуясь смятением и замешательством.

– Но черт побери! Это значит, что придется как следует подзубрить историю финансов и экономику, – с некоторым волнением сказал он.

Старый следователь рассмеялся.

– Придется, друг мой, – улыбаясь сказал он. – И придется к тому-же поогорчаться. Так людям, как мы, получающим жалованье в восемьсот марок и премию в шестьдесят шесть марок, не следовало бы поручать разбираться во всех этих миллионах. А пока-что вам лучше всего будет почитать «Эволюцию денег» Циммера. Это как раз то, что вам нужно, если вы хотите познакомиться с интересующим вас предметом.

Сам Бергер вел предварительное следствие по делу Гофмана. Дросте отметил название книги в своей широко объемлющей и систематизирующей памяти. От вина ему стало веселее, чем когда-либо. Прохладный ароматный букет пфельцера, желтенькая бабочка и теплые волосы Клерхен, прикасающиеся к его виску – все это было приятно и хорошо гармонировало. И Эвелина. Эвелина тоже пришла ему в голову, но эта мысль была скорее исполнением обязанности, чем ярким воспоминанием, несмотря на то, что он с нетерпением ожидал возвращения Эвелины из Гельтоу. Он больше не сердился на нее за газовый счет, но все-таки он должен будет сделать ей выговор, иначе ее безответственность будет становиться все хуже и хуже.

По дороге домой он вышел на углу из трамвая и зашел в книжный магазин, где купил «Эволюцию денег». Это была довольно толстая книга в серой бумажной обложке, с подробным и многообещающим оглавлением. Он велел записать ее на свой счет. У Дросте был месячный счет в книжном магазине: несмотря на то, они жили так скромно, что даже такси было для них роскошью, они довольно много тратили на книги. Библиотечный абонемент Эвелины, книги по специальным вопросам для судьи и его подписка на ценные исторические труды. До его квартиры было двадцать минуть ходьбы. Он пересек сквер на Оливерплац и поискал там детей, но не нашел их. Их не было и дома. Квартира пахла мастикой для полов – y Bepoники был несчастный дар каждый день наполнять квартиру каким-нибудь особенным запахом. Дросте открыл окна: стало теплее. Он сел к радио и повернул регулятор. Через несколько минут он нашел то, что ему хотелось: концерт струнного квартета Рениша, который давался сегодня, в два часа, в пользу слепых. Они играли Гайдна. Дросте уселся и начал разрезать страницы новой книги. Он наслаждался тишиной, музыкой, одиночеством. Даже звук ножа, разрезавшего страницы книги, доставлял ему удовольствие.

Раздался звонок телефона. Звонил секретарь профессора Зенфтенберга, а потом к аппарату подошел и сам профессор Зенфтенберг, прославленный хирург, с которым он познакомился в клубе. Он спрашивал, согласен ли судья Дросте с женой позавтракать с ним, в его холостяцком логове, в воскресенье.

Холостяцкое логово было одной из красивейших вилл в Далеме. Дросте с восторгом согласился. Ему очень понравился Зенфтенберг, и он был уверен, что Эвелине будет приятно поехать.

– Марианна тоже будет, – прибавил профессор и от этого его предложение показалось Дросте еще приятнее.

Не успел судья поблагодарить, принять предложение, выслушать комплименты и повесить трубку, как телефон снова зазвонил. Он оставил разрезной нож между страницами, так как, как раз наткнулся на интересную главу: «Ценность денег, фикция и символ», и с легким нетерпением взялся за телефонную трубку.

– Алло? – откликнулся он.

– Говорят из Люфтганзы. Мое имя Брейтенштейн. Я один из директоров. Могу я поговорить с судьей Дросте? – сказал низкий бас с сильным северо-германским акцентом.

– У телефона, – нетерпеливо ответил Дросте.

Низкий бас откашлялся.

– Мне очень жаль, но я должен сообщить вам дурную весть, – начал он. – Боюсь, что мне придется прямо сказать, в чем дело. С нашей машиной номер тридцать шесть случилась ужасная катастрофа.

– С кем вы хотели говорить? – переспросил Дросте.

– Ведь это судья Дросте?

– Да.

Бас снова откашлялся и начал с начала.

– Наша машина, летевшая из Парижа, упала и сгорела между Арромьером и Дезанкуром, неподалеку от французской границы. К несчастью, я должен сообщить вам трагическое известие, ваша жена смертельно ранена. – Последовало минутное молчание и, так как судья не отвечал, чужой голос прибавил: – На случай, если вы захотите вылететь на место катастрофы, у нас в Темпельгоф стоит наготове машина.

– Что такое? Что вы говорите? – переспросил судья.

Звучащий в телефонной трубке бас продолжал свою речь.

– Разрешите мне от своего имени и от имени Люфтганзы выразить вам наше глубочайшее сочувствие… Все, что только в наших силах, будет сделано, чтобы.

– Стойте, – перебил его судья. Ваша машина, летевшая из Парижа, разбилась. Очень грустный случай, и я глубоко сожалею об этом. Но вы позвонили мне по ошибке. Моей жены не было в вашем аэроплане.

На минуту бас как бы задумался, слышно было бормотанье, по-видимому, он разговаривал с кем-то, стоящим рядом.

– Крыло, в котором находился багаж, отломилось во время падения и не сгорело вместе с остальным, – сказал он наконец. Среди багажа мы нашли уцелевший паспорт вашей несчастной жены, вместе с адресом.

Внезапно Дросте вывело из себя то, что кто-то смеет называть Эвелину его несчастной женой.

– Моя жена дома, – сказал он более резко чем хотел.

– Скажите, есть ли возможность, что кто-либо воспользовался паспортом вашей жены? – продолжил теперь голос.

Весь этот нелепый разговор настолько рассердил судью, что у него исчезло даже сожаление, которое он испытал, узнав о несчастье. «Подумать только, звонить по неверному адресу и устраивать подобную ложную тревогу!» – в ярости подумал он. Бас снова торопливо предложил ему спешно выехать на Темпельгоф и повторил, что машина стоит наготове. Так как они окончательно перестали понимать друг друга, Дросте, в конце концов, просто повесил трубку.

Он снова взялся за книгу. Во время его разговора нож выскользнул из книги, и он потерял место, которое просматривал. Этот необычайный телефонный разговор взволновал и расстроил его. Он прочел несколько строк, не понимая, что он читает, а затем, с шумом захлопнул книгу, подошел к телефону и позвонил в Гельтоу.

– Я хочу поговорить с Эвелиной, – сказал он, услышав голос Марианны: – Алло? – повторил он, когда Марианна не сразу ответила ему.

– Эвелина пошла гулять, – сказала теперь Маpиaнна.

– Одна? – спросил он с особенным раздражением, заметив, что снова охрип. – Да.

– Но мне нужно поговорить с ней когда она вернется? Не можешь ли ты найти ее? Как только я хочу поговорить с нею, все время мне ставят какие-то препятствия. Теперь он начал волноваться уже как следует.

– Да не нервничай-же, Пушель, – сказала Марианна. В чем дело теперь? Есть в квартире газ или нет? Пригорело молоко Берхена? Фрейлейн сломала себе шею?

Он услышал тихий смех Марианны, и это еще больше рассердило его.

– Ну, конечно, я нервничаю, нетерпеливо ответил он. – У меня только что был ужасный телефонный разговор с Люфтганзой. У них разбился аэроплан, в нем погибла женщина, и они думают, что это Эвелина. Как хочешь, даже если это только ложная тревога, от нее человек может взволноваться…

– Парижская машина разбилась? – вскричала Марианна, не дав ему еще закончить.

– Да, ответил он. Через секунду его тренированный мозг уже задал вопрос, – каким образом Марианна знала, откуда летел разбившийся аэроплан?

– Марианна? – задыхаясь сказал он.

В телефоне не было слышно ни звука. Раздался только тупой стук, как будто Марианна бросила что-то или упала.

– Марианна? – тревожно закричал судья.

В трубке, а может быть у него в ухе, звенело. Он снова услышал голос Марианны.

– О, Курт! – тихо сказала она. О, Курт!.. О, Курт!.

– Где Эвелина? – крикнул судья. Все было так бессмысленно. Его тревога не имела никаких оснований.

– О, Курт!.. О, Курт! – опять повторила Марианна – О, Курт!..

Судья начал дрожать. Он не только дрожал, Он весь трясся, его зубы стучали, а пальцы с трудом удерживали телефонную трубку. Его нервы окончательно изменили ему, он быстро схватился за стоявшее у письменного стола кресло и опустился в него. В течение нескольких минут, длившихся, казалось, целую вечность, не было ничего, кроме тумана, головокружения, тревоги, ужаса, безумия. «Это безумие, – подумал судья, – Должно быть я схожу с ума».

Было так, словно его улица погибла в землетрясении, взорвалась, распылилась. Сумасшествием было представлять себе Эвелину, ушедшую гулять в Гельтоу и одновременно разбившуюся вместе с аэропланом на французской границе. Все расщепилось и было видно теперь вдвойне, один факт нагромождался на другой в стеклянистой перспективе, калейдоскоп пугающих картин кружился перед закрытыми глазами Дросте. Он поднес руку к подбородку, покрытому собиравшимися на нем каплями пота, – он замечал точно такой-же жест у обвиняемых, готовых лишиться сил под допросом. Ему казалось, что у него в черепе помещаются сейчас два мозга. Один из них был взбудоражен и безумно метался, – это был сумасшедший мозг, а другой наблюдал за ним и делал ясные и логические выводы.

– Значит, Эвелина мертва, – подумал здоровый мозг, и эта мысль была не болью, а тупым ударом. Значит, она была в Париже, в то время, как он думал, что она в Гельтоу. И эта мысль жгла и грызла его гораздо острее, чем мысль о ее смерти. Что она делала в Париже? Каким образом он не знал о ее поездке? «Неужто я жил, окруженный ложью, на тонком льду вместо дома», – подумал он или, вернее, эта мысль мучительно и неотвратимо создалась в его мозгу сама.

Он обвел взглядом стены и пол: все качалось, ничто не стояло спокойно на месте… «Но ведь она боялась ездить одна даже в городской подземной железной дороге, – как же она могла потерпеть катастрофу в аэроплане?» – подумал он, и эта мысль опять таки была мучительна. Значит, она была не одна последовал холодный и безжалостный ответ, данный ему неутомимым мозгом, не перестававшим обдумывать эту проблему. Все это время он дрожащей рукой прижимал к уху телефонную трубку, но ничего не слышал. Может быть потому, что ничего не было сказано.

– Не предпринимай ничего, пока я не приеду. Я сейчас буду у тебя, – сказал голос Марианны.

Он раздался издалека, как будто с другой планеты или в ужасном сне.

Последовал промежуток времени, во время которого Дросте ничего не чувствовал, хотя он так и не узнал потерял ли он сознание. Затем он услышал женский голос, спрашивавший с раздражением:

– Вы закончили разговор? Да? Тогда пожалуйста повесьте же трубку. Дросте увидел, что все еще держал в руке телефонную трубку. Он взглянул на промокательную бумагу лежавшего перед ним бювара, – его глаза медленно и точно проследили очертание нескольких клякс. Потом он взял карандаш и прибавил еще несколько виноградных кистей к тем, которые уже нарисовал на промокательной бумаге. Подняв упавшую на пол книгу, он прочел строчку, на которую лег его указательный палец: «точно так же, как мечта алхимиков всех веков была абсурдна и лишена логики. Если бы можно было делать золото, оно немедленно и автоматически потеряло бы свою ценность и значение, как.».

Он прочел эту строчку несколько раз, не улавливая ее смысла. Рядом в комнате плакал Берхен, и Клерхен пела низким, хрипловатым детским голоском. Дросте хотел бы пойти в детскую, но боялся. Ему казалось, что самое легкое движение может разбить бесчувственность, в которую он был заключен, как в сосуд. Он, попытался также думать об Эвелине, но его мысли рассеивались, не успев еще оформиться. Румяная и заспавшаяся слишком поздно Эвелина лежала в Гельтоу. Эвелина, носившаяся по свету в аэропланах и разбивавшаяся на смерть, была женщиной, которой Дросте не знал и не мог себе представить. Но во время процессов также часто выплывали различные неожиданности, вышибавшие почву из-под ног у людей. Хрупкие женщины хладнокровно совершали заранее обдуманные убийства, распиливали на части трупы, прятали их в сундуки и в тот же вечер отправлялись танцевать. Бандиты обожали детей и канареек. Пожилая, почтенная и благодушная дама обвинялась в поджоге. Двенадцатилетняя блондиночка, девочка, похожая на ангелочка, засадила человека в тюрьму путем ложных показаний и обвинений, которые невозможно было повторить вслух. «Человеческое существо неисповедимо», – подумал Дросте. Он думал о фрау Рупп и о том, как ее волосы смочил пот, когда она узнала о секретах своего мужа. Его собственные волосы теперь тоже были влажны. Он тоже ничего не знал. Было пять минут третьего. Клерхен перестала петь. Эвелина была мертва. Он встал и начал ходить взад и вперед по комнате. Он ходил так до самого прихода Марианны.

Марианна была очень бледна. Дросте никогда не воображал, что лицо Марианны может быть так бледно. Она вошла в комнату в шапочке и пальто

и, не подавая руки, положила ему руки на плечи.

– Сегодня холодно, сказала она, – лучше надень пальто.

Он не отвечая смотрел на нее, и она прибавила:

– Внизу меня ждет автомобиль. Я говорила с Люфтганзой. Они приготовили для нас аэроплан. Ты должен взять с собой паспорт. Это по другую сторону границы.

Дросте показалось, что до этой минуты он все еще надеялся на то, что видит все во сне, что он потерял рассудок и его еще могут спасти, что он все еще может проснуться и положиться на старую действительность, в которой беспомощная, непрактичная и безответственная Эвелина шла собственным путем, причиняя ему много хлопот и доставляя некоторые нежные радости. Теперь он увидел, что все это безвозвратно исчезло. Он снял с своих плеч руки Марианны.

– Она была в Париже? – спросил он. С кем?

Марианна не отвечала. Она только со странным вниманием глядела на него.

– И ты знала. Ты прикрывала ее.

– Дросте.

Марианна неопредленно пожала плечами, и ему показалось даже, что по ее губам скользит тень улыбки. Внезапно он увидел, как его собственная рука поднялась в воздух и ударила Марианну по лицу. Марианна приняла удар безмолвно, не пошевельнувшись. Только откинула назад волосы.

– Почему ты допустила это, Марианна? – спросил он.

– Никто не мог бы удержать ее, – ответила она.

Смешно было думать о Эвелине, как о существе с собственной волей и силой. Когда Мариаана вышла из комнаты, он все еще стоял на прежнем месте с вопросительным выражением лица и глазами, задумчиво устремленными в одну точку. Марианна сразу же вернулась, неся его пальто и шляпу. Она одела его, как будто он был ребенком.

– Идем, Пушель, нам нужно поторопиться, – мягко сказала она.

– Дети… – бесцельно начал он.

– С детьми все будет в порядке… Идем.

Больше между ними не было сказано ни слова. Они отъехали от дома в автомобиле, остановились около бензозаправки, поехали дальше и наконец доехали до Темпельгофа.

– Я не могу разговаривать с ними, – сказал Дросте.

– Нет, Пушель… нет, – успокоила его Марианна. Она как скала стояла между ним и служащими Люфтганзы.

Пилот, который должен был отвезти их на место катастрофы, был молчаливым человеком с худощавым лицом.

– Я сам вызвался слетать туда, – сказал он, когда они шли по асфальтовой дорожке, предназначенной для разбега аэропланов. Трумп, пилот парижской машины, был моим лучшим другом. Это уже третий из моих друзей, что гибнет. Каждый раз это так же скверно, как потерять руку или ногу. Даже хуже.

Дросте понял, что это было сказано, чтобы как-нибудь выразить ему симпатию и сочувствие. Слова до некоторой степени достигли цели.

– «Друг, – подумал он, – это ничто. Но жена, о которой знал меньше, чем знаешь о любом чужом человеке, сидящем рядом в автобусе…»

Марианна показала на маленькую лесенку, при помощи которой нужно было войти в аэроплан, и помогла ему подняться. Он жалел о том, что ударил ее. Она была хорошая.

– Ты хорошая, – сказал он ей.

Они поднялись на воздух. Над Берлином стоял красноватый туман, но наверху было совсем солнечно. Дросте попытался проанализировать случай с его женой. Значит, она не была счастлива с ним и даже не любила его. Она любила кого-то другого. Он раздумывал над тем, почему она никогда не говорила ему об этом, и начал глубоко жалеть ее. Она всегда была дома, когда он вечером возвращался домой, и каждую ночь она лежала рядом с ним. Она лгала ему и была с ним терпелива, и у нее было слишком много белых шариков в крови. Но в каком-то уголке она сильно и ярко жила своей собственной жизнью.

«Никто не мог бы удержать ее», – сказала Марианна. И она ушла, для того, чтобы умереть своей собственной смертью. Он не сердился на нее. Потом он задался целью найти, кто был тем человеком, ради которого она отправилась в Париж. Он искал логически и систематически, разбирая факты как в судебном процессе, но среди всех мужчин, которых знал, не мог найти никого, кто годился бы для этой роли. У него в голове мелькнула мысль, которая наполнила его горячим, примитивным удовлетворением, и он быстро повернулся н Марианне, упорно глядевшей в окно. Она покачала головой. Из за шума моторов она не слышала, что он говорит. Он вынул вечное перо и написал на листке своей записной книжки: «Он тоже мертв?» Марианна медленно прочла написанные косым почерком слова. Она отвернулась и снова поглядела в окно, размышляя, потом взяла у него из рук перо и написала: «Я знаю не больше, чем ты». У Марианны был хороший, сильный и прямой почерк. Странно, что эти буквы произвели на него такое успокаивающее действие.

Они летели все дальше и дальше, и воздух, окружавший аэроплан, побелел и стал менее солнечным. Дросте потерял всякий счет времени и расстоянию. Он вовсе не думал все время только об Эвелине, о ее ужасной измене и таинственной гибели. Человеческий дух обладает целительной способностью не только причинять себе боль, но также избегать самых худших страданий и забывать о них. Дросте поглядел вниз на расстилавшийся под ними пейзаж: он думал о желтой бабочке, на момент усевшейся с трепещущими крылышками на цветы, принесенные из буфетной. Дело Гофмана также немало занимало его мысли в то время, когда они летели все вперед и вперед и, в надвигающихся сумерках, приближались к границе. Он настолько погрузился в раздумье по поводу дела Гофмана, с главными деталями которого был знаком по газетным отчетам, что Марианна должна была тронуть его за руку и показать, что они уже спускаются. Мотор перестал работать, но Дросте все еще был оглушен, когда они приземлились и вышли из машины.

На земле было значительно темнее, чем в воздухе. Был настоящий деревенский вечер, наполненный запахом дыма и полей. Даже аэродром, на который они спустились, был похож на вспаханное поле. Их ожидали двое мужчин, однословно приветствовавших их. Оба были французы, но один мог сказать несколько слов на эльзасско-германском наречии. Рядом с ними ждал автомобиль, зеленая, высокая старомодная машина. Дросте молча сел в автомобиль рядом с Марианной. Пилот сел по другую сторону от него. Он тоже молчал. В автомобиль пахло сырым сеном. Они ехали по очень скверной дороге между полей, проехав на пути сквозь маленькую деревушку. В нескольких домах уже горел огонь. Оставив деревушку за собой, они остановились на перекрестке, около указывающего дорогу столба. Один из французов вышел и, показав вперед, пошел перед ними. Другой остался в машине.

– Вы не имеете ничего против того, чтобы я пошел с вами? – спросил пилот. Дросте вспомнил о том, что тот потерял своего лучшего друга, и кивнул головой. Пилот крупными шагами пошел рядом с французом. В воздухе чувствовался запах гари и земли. Дросте начал ощущать холод. Ему было страшно. Теперь они шли прямо по бороздам вспаханного поля, осыпавшимся у них под ногами. Пилот обернулся и сказал:

– Все оставлено так, как было, для следствия.

Идя по полю, спотыкаясь и иногда увязая в земле, Дросте вдруг испытал холодный ужас перед тем, что ему предстояло. Ему внезапно показалось, что он спит и видит сон, и он так резко мотнул головой, что Марианна остановилась. «По другую сторону поля должны стоять три тополя и там будет тропинка, которая ведет сквозь кусты терновника», – подумал он. – «Я уже был здесь» – мелькнуло у него в голове. Ему стало просто жутко, когда по другую сторону поля действительно оказались три тополя, и он повернул на тропинку, шедшую сквозь терновник. Теперь он услышал, как квакали лягушки, там же, где они квакали всегда – на берегу маленького прудика, на опушке рощицы. Однако самой рощицы не было, как не было больше и церковной колокольни. «Наша артиллерия снесла их дочиста», – подумал Дросте.

Он снова был солдатом, молодым солдатом, в страхе, спотыкаясь, шедшим вперед по французской земле.

– Как называется эта деревня? – спросил он.

Пилот обернулся.

– Арромьерт, – ответил он.

Это название было незнакомо Дросте. «Здесь повсюду есть тополя и тропинки», – подумал он, все еще грезя о прошлом. Здесь повсюду происходили бои, повсюду хлеб всходит над мертвецами.

Запах гари стал сильным и острым. Группа людей стояла с фонарями в руках вокруг большого, скрученного скелета – массы черного исковерканного металла и нескольких лохмотьев шевелившихся под ветром, как живые. Марианна крепко взяла Дросте за руку. Она заговорила с людьми по французски – он не понимал по французски. Люди отошли в сторону, один из них даже поклонился. Группа расступилась, чтобы пропустить их к темной, покрытой брезентом груде, лежавшей на обожженной земле. Страх Дросте достиг степени ужаса. Он уже испытал однажды это чувство, когда видел своего капрала, продолжавшего бежать вперед без затылка, с черепной коробкой, наполовину снесенной осколком снаряда. С таким же ужасом он смотрел, как пилот наклоняется и приподнимает угол брезента. Он схватился за руку Марианны, но она тоже дрожала. Взяв себя в руки, он шагнул вперед, ближе к свету фонаря, который человек держал в вытянутой руке. Он постарался овладеть собой, чтобы взглянуть на Эвелину. В его представлении это была странная, непонятная Эвелина- разбитая, раненая, чудовищно искалеченная, но все-таки Эвелина. Он шел в тумане все кругом него было туманом, только рука Марианны была тут, хотя сама Марианна исчезла. Он заставил себя взглянуть и свободно перевел дух, потому что не увидел ничего страшного. Груда обгорелых костей. Кости, темные как сама земля, поблескивали тут и там на легких и бестелесных изгибах. В них не было ничего от смерти, не больше чем в камнях, дереве или земле. Они не имели никакого отношения к Эвелине.

«Эвелину даже нельзя будет похоронить», – мелькнуло у него в голове. Худшее миновало. Пилот снова натянул брезент на эти несущественные и трогательные останки. Это могла быть Эвелина, но это могла быть также какая – нибудь большая птица, лань или новорожденный жеребенок. Все люди стояли в молчании, с опущенными головами, затем один из них опустил фонарь, и Дросте повернулся и направился обратно к автомобилю. Теперь рядом с ним была не только рука Марианны, но и вся Марианна, согревавшая его после всего этого ледяного ужаса.

– Сколько людей сгорело? – через некоторое время спросил Дросте у пилота, освещавшего им карманным фонариком путь по вспаханным бороздам.

– Еще четверо, – сказал пилот. – Мой друг Трумп, муж и жена из Варшавы и один коммерсант из Кельна. Доктор фон Гебгардт. Я тоже знал его, он часто путешествовал в аэроплане.

– Доктор Гебгардт? Фон Гебгардт? – повторил судья.

– Печальная история. У него было четверо детей – он однажды показал мне их фотографию. Правда, двое из них совсем взрослые. У вас тоже есть дети?

– Да, да, – машинально ответил Дросте, у меня тоже есть дети, прибавил он, помолчав. Он должен был сперва напомнить себе об их существовании. На его лице появилась улыбка. Они то, по крайней мере, были настоящими и осязаемыми во всей этой жуткой ирреальности.

– Вещи вашей жены находятся у мэра, до выполнения формальностей, сообщил ему пилот. – Их выдадут вам позже…

К этому времени они уже были около автомобиля. Человек, который ждал их, схватил руку, и, пожав, сказал что-то по французски.

– Спасибо, – ответил Дросте. – Спасибо. Мерси

Было уже совсем темно.

– Хотите вы лететь сейчас же обратно или вас устроить, если мы останемся здесь на ночь и вылетим завтра, с утра? – спросил пилот. Я посоветовал бы вам выспаться, прибавил он, взглянув на лицо Дросте.

– Мы останемся здесь на ночь, – сказала ему Марианна.

Группа людей стояла в темноте у дверей маленькой деревенской гостиницы, оживленно разговаривая вполголоса. Они расступились, давая дорогу Дросте. Молодая женщина отвела его и Марианну по коридору в большую комнату. В комнате были стенные ниши и мебель красного дерева. На шкафу стояли банки с консервированными фруктами. Женщина на короткое время оставила Дросте и Марианну наедине, а затем вернулась, постучав в дверь. Она принесла с собой старомодную, наполненную горячей водой грелку и сунула ее под одеяло в ногах кровати. Обменявшись с Марианной несколькими словами по французски, она ушла, молчаливо пожав Дросте руку.

Он остановился посреди комнаты, глядя на шкаф.

– Настоящий ампир, – заявил он. Как могла попасть сюда подобная вещь? Марианна взглянула на шкаф И улыбнулась. Улыбка выглядела жутко на ее бледном лице.

– Теперь ты должен постараться заснуть, – сказала она, и он машинально возразил.

– Я не могу спать.

– Поди сюда- сказала она и начала раздевать его как ребенка, но это раздражало его, – он оттолкнул ее руки и разделся сам.

– Сколько веронала ты принимаешь обычно? – спросила Марианна, направляясь к маленькому стоявшему между окнами столику, на котором был графин с водой.

– Я не принимаю веронала, упрямо ответил Дросте. – Во всяком случае, очень редко.

Марианна принесла ему стакан, в котором растворила три таблетки.

– Знаю, – сказала она.

Он лег в постель, и она села рядом с ним. Закрой глаза, приказала Марианна. Он послушался. Ему уже стало теплее, он чувствовал себя лучше и его напряжение проходило.

– Как, по твоему, это доктор Гебгардт? – спросил он, помолчав.

– Нет! – ответила Мариана. Она погладила руку Дросте, лежавшую на одеяле и прибавила: Это американец.

– Который?

– Этого я не знаю.

Дросте попытался припомнить американцев, виденных им в клубе, но не мог вспомнить ни одного из них. Он помнил только их шумливость, безобидную, но немного раздражающую шумливость счастливых детей.

– Как он узнает о том, что случилось? – спросил он.

Марианна ответила не сразу.

– Быть может он и не узнает, – сказала она. Разве это важно? Теперь ты должен наконец заснуть.

Дросте закрыл глаза. Веронал был хорош. Марианна была хорошая. Эвелина тоже была хорошая.

– Я очень люблю Эвелину, пробормотал он.

Засыпая, он думал о том, что когда проснется утром, Эвелина будет с ним. – Да, Пушель, – сказала Марианна. Он снова оживился.

– Это выглядело совсем не страшно, сказал он. – Никогда не знаешь, каково быть мертвым. Может быть это приятно. Может быть она все равно умерла бы молодой.

– Да, Пушель, – повторила Марианна.

– Самое худшее не то, что она умерла, а то, что я никогда так и не узнаю, в чем было дело, заключил он. И теперь он почувствовал, что сон расправляет свои крылья, и птицы сна реют над его изголовьем.

– Ты забудешь и это, Пушель. У тебя есть твоя профессия и дети и так много… важного, – Донеслись до него слова Марианны. Он все еще не спал.

– Один человек не знает ничего о другом, – вот в чем дело, – сказал он, открыл глаза и поглядел на Марианну. Вот в чем дело, – повторил он и покачал головой.

– Нет, один человек не знает ничего о другом, – сказала Марианна.

– Могу я подержать тебя за руку? – спросил он немного погодя. Это успокоило его, и он заснул.

На минуту ему показалось, что он снова на войне. Он ощущал характерный запах французской деревни и за окном плескался фонтан. Потом он вспомнил, что война кончилась. Все проходит, все проходит. Рука Марианны лежала у него на лбу. Она потушила свет.

– Спокойной ночи, – мягко сказала она.

Она осталась с ним. Не Эвелина. Марианна.

Content

Вики Баум
Чего мужчины не знают

1. Вторник. Он

2. Вторник. Она

3. Вторник. Муж

4. Среда. Он

5. Среда. Она

6. Среда. Муж

7. Пятница. Он

8. Пятница. Она

9. Пятница. Муж

10. Суббота. Он

11. Суббота. Она

12. Суббота. Муж