Чёрный дембель. Часть 1

Глава 1

Ещё из вагона я заметил уличные вокзальные часы. Отметил, что поезд опоздал — как и в прошлый раз. Я попрощался с молоденькой проводницей, спрыгнул с подножки вагона на перрон. Сразу же шагнул в сторону, пропустил мимо себя других пассажиров. Выпрямился во весь рост, расправил плечи. Громыхнул массивным потёртым чемоданом, поставил его на исчерченный трещинами асфальт и тут же сощурился от яркого света. Вдохнул памятные с детства железнодорожные запахи. Глазами проводил немолодую звонкоголосую женщину, что шагала по перрону с явно не пустой корзиной в руках. Женщина разглядывала высыпавших из вагона «подышать» пассажиров, предлагала купить у неё «семочки».

Я одёрнул китель, поправил белый парадный ремень. Сдвинул на затылок голубой берет, украшенный кокардой с пятиконечной звездой. Окинул задумчивым взглядом невзрачное здание вокзала, прочёл на нём надпись: «Новосоветск». Почувствовал, как по вискам скользнули капли пота. Рассматривал шагавших к вокзалу людей: пожилых женщин в цветастых халатах, девчонок в сарафанах, мужчин в брюках и рубашках с короткими рукавами. «И никаких „Адидасов“, „Найков“ или „Реебоков“, — подумал я. — Ни джинсов с драными коленками, ни смартфонов, ни пластиковых чемоданов с колёсами. Платочки, платьица и дурацкие кепки». Мимо меня прошагал загорелый мужчина, выдохнул в сторону вагона густое облако табачного дыма.

— Как интересно, — произнёс я.

Приподнял берет, провёл ладонью по голове, пригладил давно нестриженные влажные волосы. Оглянулся — в окне вагона увидел своё отражение. Покачал головой — отражавшийся в стекле высокий широкоплечий молодой мужчина в парадной форме десантника Советской армии повторил мой жест. Я разглядывал его лицо и всё ещё не верил, что смотрю на себя. Пошевелил руками — те безболезненно откликнулись на мой призыв, словно их не расплющило о Средиземное море вместе с салоном самолёта. Взглянул на предплечье — не увидел на нём привычную татуировку. Прикоснулся к карману, где час назад обнаружил свой военный билет на имя Сергея Леонидовича Чернова — убедился, что не обронил документ в вагоне.

Взглядом отыскал киоск «Союзпечать», рядом с которым выстроились пассажиры московского поезда. Подхватил свой чемодан и вразвалочку подошёл к людям, жаждавшим приобрести в дорогу печатную продукцию. Прошёлся вдоль очереди и замер около стеклянной витрины. «Ни „Марсов“, ни „Сникерсов“, ни жевательной резинки», — отметил я. Услышал, как лысый мужчина запросил у продавщицы «Советский спорт». Глазами пробежался по названиям газет: «Правда», «Труд», «Советская Россия», «Комсомольская правда», «Известия». Отметил, что почти на всех газетах красовалась одна и та же дата (та самая, которую мне совсем недавно озвучили попутчики): суббота, двадцать третье июня тысяча девятьсот семьдесят третьего года.

Пробормотал:

— Не рай, не ад. СССР. Семьдесят третий год.

«Мама и папа сейчас живы, — подумал я. — Скоро увижу их. И Кирилла».

Почувствовал: сердце уже не рвалось из груди наружу, успокоилось. «Как странно время… летит», — подумал я. Вспомнил, как буквально час назад летело не время — летел я сам: на самолёте «Боинг 737–800» на Кипр. Посматривал на симпатичных улыбчивых стюардесс, бросал взгляды в иллюминатор: на видневшиеся далеко внизу облака. Потягивал из стакана не самый лучший виски. Прикидывал, за сколько часов завершу дела на острове. Предвкушал, что скоро окунусь в тёплое море. Вот только «что-то пошло не так»: я искупался в море раньше, чем планировал — вместе с самолётом. «После падения с такой высоты не выживают», — в очередной раз сказал я сам себе. Память напомнила о тех ощущениях, что предшествовали забвению: не о самых приятных.

Я летел в самолёте, будучи седоволосым мужчиной, недавно разменявшим восьмой десяток. А в плацкартном вагоне поезда очнулся двадцатилетним юнцом. Мой строгий деловой костюм исчез. Я обнаружил, что наряжен в парадную форму с голубыми погонами сержанта воздушно-десантных войск Советской армии: ту самую, в которой много лет назад вернулся в родной город после дембеля. Купание в Средиземном море не просто омолодило меня — оно отмотало назад и время. «Итак, что мы имеем? — подумал я. — Странный сон? Или реальный перенос сознания во времени и в пространстве?» Я снова огляделся по сторонам. И вновь не заметил подвоха. Вокзал и перрон выглядели в точности такими, какими были в годы моей молодости.

Отметил, что наряды жителей и гостей Новосоветска вполне соответствовали эпохе и времени года. Я не разглядел в руках у людей ни мобильных телефонов, ни полиэтиленовых пакетов, ни электронных сигарет. Не увидел вездесущие электросамокаты. Несколько раз заметил на пиджаках мужчин орденские планки (такие же раньше с гордостью носил мой дед). Посмотрел на блеклую, с детства знакомую надпись «Новосоветск» (вспомнил, что её сменили лишь в начале двухтысячных годов при реконструкции здания железнодорожного вокзала). Полной грудью вдохнул пропитанный запахом креозота и табачным дымом воздух. Поправил берет, смахнул со лба капли влаги. Намокшая от пота тельняшка прилипла к спине.

Проводил взглядом пухлощёкую продавщицу семечек.

Произнёс:

— Да, кстати!..

Я снова взглянул на циферблат уличных часов.

— Половина девятого, — пробормотал я. — Двадцать третье июня семьдесят третьего года… Отелло уже поехал на аэродром. В запасе у меня почти час. Мне до того дома на Лесной улице минут сорок ехать. Успею.

Подхватил чемодан и поспешил к входу в здание вокзала.

* * *

Чемодан я оставил на вокзале в ячейке автоматической камеры хранения (потратил монетку номиналом в пятнадцать копеек). Забрался в девятый трамвай (вспомнил, что он поворачивал у городского рынка к Лесной улице) и прочёл надпись: «Честность — лучший контролёр». По привычке пошарил по карманам в поисках смартфона или картхолдера. Но нашёл лишь горсть мелочи. По примеру других пассажиров бросил в слот механической кассы трёхкопеечную монету, покрутил ручку, оторвал билет. Уселся на лавку, в поисках подвоха взглянул на немногочисленных пассажиров трамвая. «Какой подвох? — мысленно спросил я сам у себя. — Ты морду свою наглую в зеркале видел… пацан? Побриться тебе бы не помешало».

Я потёр покрытый колючей щетиной подбородок. Не нащупал на нём оставленную «на память» в «шальных» девяностых широкую полоску шрама. В очередной раз провёл языком по зубам: убедился, что все зубы на своих местах — я не сменил их пока на зубные протезы. Увидел, что пассажиры трамвая посматривали на меня с нескрываемым любопытством: разглядывали мой берет, ворот тельняшки, щёгольские аксельбанты. Вспомнил, как я радовался подобным взглядам в прошлый раз. Подмигивал тогда всем встречным девицам и чувствовал себя едва ли не кинозвездой, сошедшей с большого экрана в зрительный зал. Я и теперь улыбался в ответ на женские взгляды: но больше по привычке — не флиртовал.

Выглянул в окно, скользнул взглядом по невзрачным фасадам пятиэтажек. Не заметил ни стеклопакеты, ни застеклённые балконы. Отметил, что сирень и акация почти отцвели. Глазами отыскал позади аккуратно подстриженных кустов выцветшие советские баннеры: «Решения XXIV съезда КПСС в жизнь!», «Слава труду!», «Партия — бессмертие нашего дела». Заметил неподалёку от автобусных остановок таксофонные будки. Увидел около перекрёстка скучавшую рядом с огромной жёлтой бочкой кваса наряженную в условно-белый фартук немолодую женщину. Разглядел невзрачные вывески магазинов: «Гастроном», «Электротовары», «Булочная», «Галантерея», «Книги» — память подсказала, что здесь они и находились… пятьдесят лет назад.

* * *

Из трамвая я вышел на остановке «Парикмахерская №17».

Вспомнил, как ездил сюда вместе с Артуром и Кириллом — мы смотрели на «тот самый» дом. Вот только тогда было не двадцать третье июня, а двадцать шестое (информация в доинтернетовские времена распространялась относительно медленно). Взглянул по сторонам. Не увидел около магазина с вывеской «Продукты» уличный лоток, где мы покупали в тот день мороженое: то ли явился сюда слишком рано, то ли по субботам мороженное на улице не продавали.

Взглянул на часы и подумал: «Осталось примерно десять минут. Успеваю».

Одёрнул китель, поправил берет.

Трамвай поехал дальше по маршруту. Я проводил его взглядом и торопливо зашагал к ближайшей пятиэтажке: к дому по адресу улица Лесная шестнадцать, пока ещё не ставшему «тем самым».

* * *

Не заметил во дворе дома детишек. Лишь разглядел, что под ветвями тополя возился рядом с горбатым «Запорожцем» краснощёкий лысый мужчина. Мужчина скользнул по мне любопытным взглядом (задержал его на аксельбантах), хмыкнул. Я приветливо кивнул ему и через поросшую травой детскую площадку беспрепятственно пересёк безлюдный двор. Удостоверился, что на лавках пока ещё не дежурили бдительные пенсионеры (отметил, что сегодня они очень удачно устроили себе «выходной»). Пробежался глазами по окнам. Бросил настороженный взгляд через плечо (на небо). Сверился с наручными часами и дёрнул за дверную ручку — убедился, что в тысяча девятьсот семьдесят третьем году в Новосоветске не ставили на двери подъездов замки: ни обычные, ни электромагнитные. Шагнул в тамбур.

По ступеням я бежал. И с каждым шагом всё отчётливее ощущал, как под кителем на спине пропитывалась потом тельняшка (хотя в подъезде царила прохлада). «Даром минуты одной не теряя, — мысленно повторял я строки из стихотворения Самуила Маршака, — бросился парень с площадки трамвая автомобилю наперерез и по трубе водосточной полез…» Сообразил, что не знаю номер искомой квартиры — логика подсказала, что её дверь должна быть слева (если смотреть на неё со ступеней). Потому что вспомнил: нужная мне квартира на четвёртом этаже — её окна выходили во двор. А ещё я выудил из памяти имя и фамилию жившей там девицы, на встречу с которой сейчас спешил: «Елена Котова». Подумал: «Интересно, её глазища такие же большие, какими были на той фотографии?»

На четвёртом этаже я снова взглянул на часы. Качнул головой, решительно вдавил кнопку дверного звонка. Глубоко вдохнул — привыкшее к армейским марш-броскам сердце уже успокоилось. Я почувствовал в воздухе аромат жареных семян подсолнечника (живот отреагировал на него жалобным урчанием). А ещё я уловил почти развеявшийся душок дешёвого мужского одеколона. В голове промелькнула мысль: «А не отелло ли с пятого этажа его оставил, когда рванул с утра пораньше на аэродром?» Я нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Глазка на двери не обнаружил. Прислушался — различил за дверью бормотание радиоприёмника. Окинул дверь взглядом; признал её не самой прочной, но и далеко не хлипкой преградой. Поспешно снял берет и сунул его за поясной ремень.

Дверь распахнули резко и широко — не скрипнули петли, не звякнул замок. Запах семечек усилился — он полностью заглушил душок одеколона. Я увидел у порога квартиры худую девицу в украшенном мелкими цветочками ситцевом халате — высокую: лишь на десяток сантиметров пониже меня. «Встанет на каблуки, и будет со мной почти вровень, — промелькнула неуместная сейчас мысль. — Волейболистка. Или манекенщица». Я улыбнулся: вспомнил, что в семьдесят третьем году манекенщиц в Новосоветске не было. Девчонка вопросительно вскинула тёмные брови, уставилась на меня широко открытыми карими глазами. «Елена Котова, — подумал я. — Точно: она. Взгляд, как на той фотографии. Причёска только другая».

— Здравствуйте, — сказала девица. — Вы к кому?

Хозяйка квартиры тряхнула каштановыми кудрями, гипнотизировала меня пристальным взглядом. «Ищут пожарные, ищет милиция, — вновь зазвучали у меня в голове слова из стихотворения Маршака, — ищут фотографы в нашей столице, ищут давно, но не могут найти парня какого-то лет двадцати…» Отметил, что у Котовой приятный, но совершенно незнакомый мне голос: в «той» жизни я его ни разу не слышал. Подумал, что в жизни (или при жизни?) девица выглядела ничуть не хуже, чем на том чёрно-белом фото, которое я видел на её надгробии. Шагнул к девчонке, присел и обхватил руками её бёдра. Девица испуганно взвизгнула. Я резко встал и перекинул её через плечо — перед глазами мелькнули женские щиколотки. Почувствовал удар в спину.

— К тебе, Леночка, пришёл, — ответил я, — к тебе.

Девчонка закричала:

— Что ты делаешь⁈ Отпусти меня!

— Некогда объяснять. Расслабься. И потерпи.

Я развернулся и шагнул к ступеням — девичья голова ударилась о дверь: Елена Котова на секунду обмякла. Я пересёк лестничную площадку и загрохотал каблуками по ступеням. Прикидывал, сколько у меня осталось в запасе времени. И осталось ли оно вообще? «Главное — не упасть», — сказал я сам себе. Бросил взгляд за окно: на яркое безоблачное небо. Почувствовал, как снова дёрнулась на моём плече девчонка. Услышал её возмущённый голос. Но не ответил ей: сосредоточил внимание на дыхании и на своих шагах. Мимолётно заметил, что девичье тело лёгкое, да и я теперь не семидесятилетний старикашка. «Многие парни плечисты и крепки, — мысленно декламировал я. — Многие носят футболки и кепки. Много в столице таких же значков. Каждый к труду-обороне готов…»

На выходе из подъезда я затаил дыхание. Выдохнул, когда убедился, что небо по-прежнему безоблачное… а приближавшийся к дому самолёт пока казался маленьким и будто игрушечным. Я услышал стрекотание двигателей. Грубо выругался и рванул во двор: на пока безлюдную детскую площадку. Заметил краем глаза, как возившийся около «Запорожца» мужчина выпрямил спину и замер. Самолёт он пока не разглядел, но заприметил мою ношу и удивлённо вскинул белёсые брови. Девичьи кулаки градом ударялись о мою спину — припечатывали к коже влажную тельняшку. Женские ноги дергались у меня перед глазами. Стрекотание двигателя усилилось. И слышал его теперь не только я. Лысый мужчина так и не шагнул мне наперерез. Он запрокинул голову и замер с приоткрытым ртом.

«…Куда же, откуда и что он за птица парень, которого ищет столица?..» — мысленно тараторил я и не спускал глаз с приближавшегося ко мне самолёта. «Ан-2, — вспомнил я. — Кукурузник…» Подумал вдруг, что едва успел. Сообразил, что не было у меня в запасе десяти минут: ошибся я с расчетом времени. Или же его неверно сообщили в своих статьях осветившие сегодняшние события газеты. Указанное журналистами время врезалось в мою память, потому что походило на возраст погибшей тогда девицы. Семнадцать минут десятого — такое время катастрофы указали журналисты. И полных семнадцать лет исполнилось на момент гибели той симпатичной большеглазой кудрявой девчонке, похороненной на самом краю кладбища, неподалёку от могилы отца Артура Прохорова.

— Поставь меня на землю! — кричала Лена Котова. — Немедленно!..

Она вырывалась из моих рук, размахивала руками и ногами, кричала. Девица не видела самолёт — пока. Я игнорировал её старания. Крепко стиснул зубы и бежал навстречу низко летевшему «кукурузнику». Увидел, как самолёт задел колесом шасси антенну на крыше маячившей перед моими глазами хрущёвки. Почудилось, что он коснулся и края крыши. Девчонка замерла на моём плече, притихла. Она будто почуяла неладное. Хотя смотрела на самолёт филейной частью своего тела. Большая тень скользнула подо мной по земле. Одномоторный АН-2 стремительно пронёсся над моей головой. Я снова затаил дыхание; не остановился. И не обернулся, потому что представлял, что именно сейчас случится. Я всё ещё бежал через двор, перешагивал кочки, сбивал ногами верхушки трав…

…Когда позади меня раздался грохот удара и звон разбитого стекла.

* * *

В прошлой жизни о таране самолётом АН-2 квартиры в пятиэтажном доме на улице Лесная мне рассказал мой младший брат Кирилл. Уже во времена перестройки я прочёл в газетах, что таран собственного жилища «совершил командир воздушного судна вследствие психопатической реакции на почве семейных неурядиц». Утром в субботу двадцать третьего июня тысяча девятьсот семьдесят третьего года лётчик, уличивший свою жену в супружеской неверности, направил самолёт АН-2 на окно комнаты, в которой, как он считал, находились его жена и сын. Вот только ревнивый пилот-камикадзе просчитался: его супруги и ребёнка в квартире не оказалось. Та катастрофа унесла только две жизни: разбился сам ревнивый отелло, и под обломками дома погибла проживавшая на четвёртом этаже семнадцатилетняя Лена Котова.

Грубо приколоченный гвоздем к деревянному кресту портрет симпатичной большеглазой девицы я заприметил на Верхнем кладбище во время похорон отца Артура Прохорова. Кирилл тогда указал на заинтересовавшую меня могилу и просветил: «Это та самая девка, которую придавило самолётом». Примерно через год крест на могиле девицы сменили на каменное надгробие, на котором я увидел всё ту же фотографию, но уже с текстовым пояснением: «Елена Ивановна Котова. 27.10.1955–23.06.1973». Ни телевидение, ни газеты о той трагедии не сообщали вплоть до конца восьмидесятых годов. Когда же я всё-таки прочёл отчёт журналистов о событиях того памятного для меня дня, то подумал: «А ведь успел бы её спасти. Если бы знал». Ведь именно 23.06.1973 я вернулся в Новосоветск: почти на месяц задержался после дембеля у сослуживца в Москве.

* * *

Я поставил притихшую Котову на землю. Обернулся, окинул взглядом место авиакатастрофы. Убедился, что лётчик и на этот раз не промахнулся: в хрущовке появилась дыра точно в том месте, где располагалась комната квартиры на пятом этаже. Я зацепил взглядом упавшие на землю и дымившиеся обломки «кукурузника». Подумал вдруг, что похожие куски железа появились и у побережья Кипра — после моего неудавшегося полёта на деловую встречу. Покачал головой. Перевёл взгляд на похищенную мной девицу.

Лена Котова стояла на траве босая (я не запомнил, когда с неё свалились тапки). Большеглазая девчонка, приоткрыв рот, ошарашено смотрела на лишённые стёкол окна своей квартиры. Обо мне она словно позабыла. А я ей о себе не напомнил. Зашагал прочь от пятиэтажки, во дворе которой уже собирались люди. На ходу достал из-под ремня голубой берет. Привычным движением примостил его на голове: с заломом на правую сторону. Прислушивался к голосам встревоженных горожан. Не оборачивался.

— Среднего роста, плечистый и крепкий, — шёпотом декламировал я на ходу, — ходит он в белой футболке и кепке. Знак «ГТО» на груди у него. Больше не знают о нём ничего…

* * *

Сразу на трамвайную остановку не пошёл — сперва заглянул в кабинку таксофона и позвонил пожарным.

* * *

От вокзала я снова поехал на трамвае (мелочи в моих закромах становилось всё меньше). Сидел на лавке в гордом одиночестве. Смотрел на проплывавшие за окном невзрачные фасады пятиэтажек, на высаженные вдоль дороги молодые тополя. Разглядывал шагавших по тротуару пешеходов. Провожал взглядом обгонявшие трамвай советские автомобили и автобусы. Временами я забывался и шарил руками по карманам в поисках смартфона. Тут же вспоминал, что нахожусь не в своём рабочем кабинете и даже не на борту «Боинга». Усмехался и нервно покусывал губы, будто курильщик со стажем, лишившийся сигарет.

Неожиданно легко я воскресил в памяти этот же день, но прожитый в прошлый раз. Тогда я с вокзала сразу же направился домой: обошёлся без визита на Лесную улицу. Около «главной площади» посёлка повстречал своего младшего брата и Артура Прохорова. До того, как я ушёл в армию, мой брат Кирилл с Прохоровым общался нечасто. Да и проживали они в разных районах города: я и Кир учились в девятой школе — Артур в семнадцатой, что около городского рынка. По соседству с моими родителями жила бабушка Артура Прохорова. К ней Артур приезжал в основном летом: отец отправлял его туда, словно в трудовой лагерь.

Кириллу и Артуру в этом году исполнилось по семнадцать лет. Пока я служил, парни крепко сдружились. На прошлой неделе они отгуляли школьный выпускной вечер — теперь чувствовали себя взрослыми. Помню, как они в тот день с завистью посматривали на мою форму и охотно смеялись над моими армейскими шутками. Я выслушал тогда планы парней на ближайшее будущее — поделился с ними своими. Затем я и Кир поспешно пообедали вместе с нашими родителями — будто отбыли повинность. Я сменил мундир на гражданскую одежду. И умчался на речку вместе с Кириллом и Прохоровым.

Именно Прохоров и мой младший брат уговорили меня в прошлой жизни не ждать следующего года для поступления в юридический институт (сами они подали заявления на экономический факультет ещё до моего возвращения). Артур говорил тогда, что экономисты — это самые важные люди на любом предприятии. Прямым текстом заявил, что именно через экономистов чаще всего проходят все «неофициальные» доходы от любого производства (он убедил меня, что разбирался в этом вопросе: отец Артура уже десять лет трудился на должности директора швейной фабрики).

* * *

На трамвае я доехал до пересечения улицы Ленина и проспекта Победы. Там я покинул душный салон и знакомым маршрутом (через дворы) не спеша добрался до шестой поликлиники. Шагавшие мне навстречу горожане посматривали на меня с любопытством — как и я на них. С громкими воплями носившиеся по улицам дети указывали на меня руками, с искренним восхищением разглядывали мои погоны и мой берет. В тени пятиэтажек и древесных крон я пересёк Столярный переулок.

Прошёлся по мосту над почти пересохшим руслом ручья. По присыпанной мелким щебнем дороге вышел к окружённым деревянными заборами одноэтажным домам: к «посёлку», как называли жители Новосоветска разместившиеся вдоль Речной улицы одноэтажные строения. Свернул на Речную. Прошёл её насквозь: прогулялся мимо дома Варвары Павловой. Варвару Сергеевну не увидел. Но услышал голоса её мальчишек — парни работали на грядках.

По пути к дому родителей я повстречал лишь ехавшего мне навстречу на велосипеде смутно знакомого пожилого мужчину (раскланялся с ним). Кирилла и Артура около «главной площади» не встретил.

Родителей я увидел во дворе, ещё до того, как открыл калитку.

Шагнул во двор и громко сказал:

— Папа, мама, я вернулся!

* * *

В этот раз обед в обществе родителей я не посчитал скучной повинностью. С превеликим удовольствием уплетал за обе щёки борщ и приправленные сметаной вареники с картошкой. Дважды выпил с восседавшим во главе стола отцом «по сто грамм». Водка пришлась как нельзя кстати — расслабила меня, улучшила и без того хорошее настроение.

Я развалился на стуле, улыбался. Лениво отмахивался от назойливых мух, что кружили над установленным под навесом около летней кухни столом. Тыкал в вареники вилкой. С удовольствием рассматривал лица своих совсем ещё молодых родителей. С аппетитом поглощал пищу и с набитым ртом отвечал на вопросы.

Сообщил отцу, что не пойду в следующем году в юридический, о котором грезил до армии.

Решительно заявил, что поступлю «уже сейчас» в «наш МехМашИн» (в Новосоветский механико-машиностроительный институт) на факультет экономики и организации машиностроительной промышленности.

— Это вы с Киром сговорились? — спросил папа.

— Кирилл тоже поступает на экономический, — пояснила мама.

— Замечательно, — сказал я. — Буду учиться вместе с младшим братом.

* * *

Вечером мама возилась в летней кухне.

А я вместе с отцом смотрел телевизор (чёрно-белый, лампово-транзисторный «Горизонт 101» с диагональю экрана шестьдесят пять сантиметров).

Думал о Варваре Сергеевне Павловой, но не пошёл к ней.

* * *

Кирилл заглянул домой, когда началась программа «Время».

Худой, загорелый, взъерошенный, голубоглазый.

Как и в прошлый раз, я отметил: мой младший брат уже перерос отца, но не догнал меня.

— Ну и ряху ты в армейке отъел, братец! — сказал Кирилл. — Одно из двух: ты либо поваром служил, либо сожрал всех своих сослуживцев!

Он хохотнул.

Я проигнорировал протянутую руку — шагнул навстречу брату и заключил его в объятия.

Сказал:

— Привет, малой. Давно не видел тебя. Соскучился.

А мысленно добавил: «Мы не виделись с тобой больше сорока лет!»

* * *

Мама сменила меня около телевизора.

А мы с Кириллом ушли в соседний двор, где уже бренчал на гитаре Артур Прохоров.

Артур встретил меня вполне искренней улыбкой. Пожал мою руку.

Я увидел, что кожа не его правой руке ещё гладкая, без следов от ожога. С нескрываемым интересом рассмотрел «Артурика» (так его величал мой брат) — совсем ещё молодого чуть сутулого парня, со щёгольскими тонкими тёмными усами и с хитрым взглядом. Отметил, что Прохоров пока сохранял на голове аккуратно зачёсанные на бок жидкие чёрные волосы. И ещё не стал тем хмурым, постоянно кашлявшим и дымившим сигаретой пожилым мужиком, с которым я попрощался за день до купания в Средиземном море.

— Серый тоже собрался вместе с нами на экономический, — сообщил приятелю Кирилл.

Прохоров кивнул.

— Мудрое решение, — сказал он. — Поздравляю. В стране станет на одного экономиста больше.

Я забрал у Артура гитару, погладил рукой струны.

Пальцы поначалу передвигались по струнам неуклюже.

Краем глаза я заметил снисходительную усмешку на лице Прохорова. Не оставил попыток.

И уже к концу вступления я узнал мелодию — улыбнулся.

— Расплескалась синева, расплескалась, — пропел я, — по тельняшкам разлилась, по беретам…

Посмотрел на лица парней.

«В прошлый раз диплом экономиста получил только Артур, — вспомнил я. — Меня отчислили на втором курсе. А Кира арестовали на третьем…»

— … Даже в сердце синева затерялась…

Я взглянул своему брату в глаза.

В той жизни, которую я всё ещё помнил, мой младший брат навсегда остался для меня молодым. Кирилл завершал обучение на втором курсе института, когда его обвинили в совершении тройного убийства. В тысяча девятьсот семьдесят пятом году его признали виновным и приговорили к исключительной мере наказания. А в начале тысяча девятьсот семьдесят девятого года приговор привели в исполнение — за год и четыре месяца до начала Олимпийских игр в Москве.

«На этот раз не оставлю тебя без присмотра, братишка, — подумал я. — Что бы там ни произошло в будущем. И чем бы это всё для нас с тобой ни закончилось. Уверен… ты меня не подведёшь».

— … Это сказочная быль, а не сказка…

Глава 2

Утром я проснулся из-за яркого света: лучи восходящего солнца светили мне с улицы в лицо. Прикрыл глаза руками. Спросонья я не сразу понял, где и… когда нахожусь. Пробежался взглядом по тесной комнате, украшенной в стиле советского минимализма. Воспоминания о вчерашнем дне сейчас казались мне сумбурными сновидениями. Помнил: начались они с неудачного полёта над Средиземным морем (и купания в нём). Продолжились в прокуренном плацкартном вагоне и на Лесной улице, где пятиэтажную хрущовку протаранил «кукурузник». И завершился дома: рядом с моими живыми родителями и братом.

Я вышел из тесной спальни (раньше она не казалась мне такой маленькой) — едва не споткнулся о высокий порог. Увидел за стеклом не зашторенного окна зелёные кроны деревьев и ярко-голубое небо, зажмурился. Взглянул на папину гордость: на чёрно-белый телевизор. Узнал прикрывавший стену ковёр, который моим папе и маме на двадцатилетний юбилей супружеской жизни подарили их родители (купили в складчину). Перевёл взгляд на трельяж (трёхстворчатое зеркало), что стоял в углу гостиной поверх маминого туалетного столика. В трельяже я увидел своё отражение: высокого двадцатилетнего мужчину.

Придирчиво осмотрел в зеркалах свою фигуру. Взглянул на мускулистые руки и бёдра, на широкие плечи. Потрогал плоский живот с хорошо заметными «кубиками» пресса. Поправил семейные трусы. Подумал: «Не Геракл, конечно, но вполне себе Аполлон». Я ухмыльнулся. Вспомнил, как рассматривала моё тело Варвара Сергеевна — когда я вернулся к ней после дембеля в прошлый раз. Варя сказала тогда, что я возмужал, превратился в мужчину. Я взглянул на свои кулаки со сбитыми костяшками. Отработал перед зеркалом коронную «двоечку»: ударил левой в лоб, а правой — в челюсть воображаемому противнику.

* * *

Перед завтраком я сделал короткую разминку на турнике — с уже подзабытой лёгкостью и с превеликим удовольствием: не болели ни плечи, ни поясница. Надел отцовскую кепку и совершил пробежку вокруг посёлка (солнце уже припекало — я пожурил себя за то, что не проснулся раньше). Бег сегодня давался мне легко: нынешнее тело радовало выносливостью. На бегу растерял остатки сонливости. А пока топтал ногами просёлочную дорогу, мысленно составил расписание на ближайшие дни.

Поход в военкомат и паспортный стол я вынужденно отложил на завтра (на понедельник): папа вчера подтвердил мои воспоминания о том, что по выходным эти учреждения не работали.

В прошлый раз воскресный день я провёл в компании Кирилла и Артура на речке.

Однако теперь я в прежние дневные планы внёс существенные изменения.

Сегодняшний вечер выделил для похода к Варваре Сергеевне Павловой: этого настойчиво требовал молодой организм. Я не забыл, как встретила меня Варя в «той» жизни — рассчитывал, что теперь в её объятиях снова испытаю столь же яркие эмоции и ощущения. Не сомневался, что молодая вдова обрадуется моему появлению. Вспомнил, что из армии писал ей письма даже чаще, чем родителям. О сегодняшнем визите к Варваре Сергеевне я подумал ещё в Москве, где почти на месяц задержался в гостях у бывшего сослуживца.

Помню, что для Вари Павловой я в ГУМе приобрёл дорогущий платок с люрексом: японский. Сейчас он лежал в моём чемодане, под кроватью. Теперь же я решил, что сделаю подарок не Павловой, а её детям. Поэтому перед завтраком я запоздало презентовал платок маме. Растроганный моим поступком отец предложил выпить «по соточке» за «повзрослевшего сына». Я отказался: Павлова не выносила запах спиртного. Чуть позже папа тайком от мамы сунул мне в руку пятирублёвую купюру — на «погулять».

* * *

После завтрака Кирилл умчался к своему приятелю.

А я нарядился в брюки и светло-голубую тельняшку, натянул на голову отцовскую кепку — с тряпичной сумкой в руке отправился через деревянный мост «в город»: в «Гастроном».

* * *

— Нет повести печальнее на свете… чем ассортимент новосоветских магазинов, — сказал я.

В растерянности остановился посреди насыщенного запахами зала «Гастронома».

Рассматривал витрины.

Озадаченно потирал гладковыбритый подбородок.

— Четвёртая категория снабжения, — задумчиво произнёс я. — Воскресенье.

Покачал головой.

Спросил сам себя:

— Ну а чего ты ждал, Сергей Леонидович?

Я разглядел на полке невзрачную зеленоватую бумажную пачку с надписью «Какао-порошок. Золотой ярлык».

Пробормотал:

— А вот это уже интересно…

* * *

— Что ты собрался сделать, Серёжа? — спросил папа.

Он смотрел, как я отдирал остатки сетки от найденного в чулане деревянного сита для просеивания муки.

— Торт для пацанов испеку, — сообщил я. — Проставлюсь в честь приезда.

Папа удивлённо вскинул брови и переспросил:

— Проставишься? Пацанам? Тортом?

Я пожал плечами.

— Им понравится.

Папа покачал головой.

— В моё время проставлялись иначе, — сказал он.

* * *

Кондитерским ремеслом я увлёкся в конце девяностых годов.

Очень уважаемый мной человек посоветовал тогда, чтобы я нашёл для себя хобби, не похожее на мою основную работу.

— Разгружай мозг, Чёрный, — говорил он. — Иначе не доживёшь до моих лет: сопьёшься или угодишь в дурку.

Сам он был любителем рыбалки и охоты. Сватал он и мне свои увлечения. Но я пришёл к выводу, что эти занятия уж очень походили на мою ежедневную деятельность.

Однако к словам того человека я прислушался. И за два года перебрал множество способов отвлечься от реальности. Даже играл на скрипке и рисовал картины маслом.

А закончил я метания, когда под руководством известного московского кулинара изготовил свой первый торт. И удивился тогда, почему никогда не занимался выпечкой раньше…

* * *

Я осматривал подключенную к газовому баллону плиту на кухне родителей — прикидывал форму и размеры задуманного мною блюда. Стоявшая в летней кухне газовая плита меня не впечатлила. Но и не повергла в уныние. Для моей цели она годилась — это я посчитал главным: после ассортимента современного продуктового магазина от нынешних реалий я много не требовал. Подготовил большую чугунную сковороду — форму для будущих коржей. Отмыл деревянную основу сита. В своих умениях кондитера я не сомневался. Как и в том, что помню рецепт выбранного в качестве «пробного шара» торта «Птичье молоко». Купленные в «Универсаме» продукты признал годными (настораживал меня лишь порошковый желатин, которым я заменил положенный по ГОСТу агар-агар).

В качестве основы для торта я выбрал шоколадный брауни. Его приготовлением и занялся в первую очередь. Растёр сливочное масло и сахар до «пышного» состояния. Поочерёдно (взбивая каждый раз полученную массу до однородности) добавил три яйца. Приготовил сухую смесь: из соли, муки, ванильного сахара и какао-порошка. Просеял её в масляно-яичную массу. Полученное кремообразное тесто поместил в сковороду и отправил в духовку, которую разжёг под присмотром прибежавшей с огорода мамы (отец известил её о моей затее с тортом). Я напомнил себе, что готовый брауни внутри чуть влажный — не стоило его пересушивать. Поэтому проверял готовность коржа, тыкая в него спичкой.

Суфле «Птичье молоко» я готовил уже после того, как не без проблем извлёк из сковороды и разрезал на два коржа остывший брауни. Делал я его из охлаждённых яичных белков — прочие продукты взял комнатной температуры. Замочил желатин в воде с лимонной кислотой и сахаром. Приготовил крем из масла и сгущённого молока. Венчиком взбил яичные белки до устойчивых «высоких пиков» (обошёлся без миксера, но повозился изрядно). В процессе взбивания добавлял в смесь лимонную кислоту. Перевернул миску с белками вверх дном — проверил готовность продукта («высокие пики» значили, что белки не выпадут из перевёрнутой тары). Помнил, что правильно взбитые белки важны для «Птичьего молока».

Желатиновую массу я растворил на водяной бане. Не дал желатину закипеть. Помешивая, струйкой добавил во взбитые белки горячую желатиновую массу. От горячего желатиново-сахарного сиропа белки заварились и увеличились в объёме. Взбивал их минут десять, пока масса не остыла до комнатной температуры. В белково-желатиновую смесь по ложке ввёл масляно-сгущёночный крем. От масла и сгущёнки смесь немного осела, но осталась воздушной. Я оставил её на пару минут в покое. Аккуратно обрезал сделанной из бывшего сита деревянной формой не помещавшиеся внутри формы края коржей (остатки брауни порезал на продолговатые ломтики). И лишь тогда приступил к сборке будущего торта.

В заменившее мне разъёмные кольца старое сито я уложил корж. Вылил на него половину суфле и на пять минут поместил в морозилку холодильника, чтобы суфле немного «схватилось» (вынутые из морозилки продукты за это время не разморозились). На нижний слой суфле я выложил оставшиеся поле обрезки краёв ломтики брауни — залил их остатками суфле, накрыл вторым коржом. Убрал торт в холодильник, чтобы суфле застыло. Пока не доведённое до ума блюдо я примерно через час извлёк при помощи длинного тонкого ножа из объятий деревянной формы. И залил торт густой глазурью, приготовленной из растворённых в молоке и сливочном масле двух стограммовых плиток шоколада «Дорожный».

* * *

Мама при виде торта снова сказала, что я повзрослел.

А папа покивал головой и добавил, что армия — это хорошая школа жизни.

— Ты точно в армейке был поваром! — заявил Кирилл.

Я с родителями не спорил.

Брату пригрозил кулаком.

* * *

Я намеренно покрыл торт глазурью — в холодильнике она затвердела и обещала не растаять при транспортировке. Установил «Птичье молоко» на выделенное мамой под его переноску блюдо. Соорудил для него из листов газеты «Советский спорт» нечто похожее на крышку-шатёр (чтобы в пути моё кулинарное творение не припорошило пылью). На этот раз я для похода в гости не дожидался темноты. И не втискивался в купленный мне на выпускной вечер серый костюм: помнил, что не влезу в него после армии. Нарядился в свой парадный китель со щёгольскими аксельбантами, подпоясался белым ремнём, заломил на правую сторону голубой берет.

Со спрятанным под нелепое сооружение из газет тортом в руке я горделиво прошёлся по главной (и единственной) улице посёлка. Ловил на себе любопытные взгляды носившихся по дороге детишек и сидевших около заборов на лавках пенсионеров. Заметил и кокетливые взгляды знакомых девчонок-школьниц, повзрослевших за два года моей службы в Советской армии. До дома Варвары Сергеевны Павловой я дошёл, не таясь (хотя в прошлый раз проделал этот же путь в темноте, прячась у заборов от света редких уличных фонарей). Ещё у перекрёстка я услышал стук. Различил, как во дворе Павловых громкий мужской голос кричал: «Варвара! Открой!»

Подошёл к Вариной калитке — увидел: в дверь дома Варвары Сергеевны ломился немолодой и явно нетрезвый мужчина, наряженный в не отутюженные брюки, мятую рубаху и… при галстуке.

Я озадаченно хмыкнул и произнёс:

— Как интересно. В прошлый раз я эту сцену тут не застал.

* * *

Справа и слева от меня покачивали ветвями пышные кусты сирени, что росли за забором у дома Павловых. Цветов на них уже не было: к концу июня они засохли и осыпались. Но я помнил, какой восхитительный запах стоял в этом дворе в мае семидесятого года — именно в конце весны, три года назад, я впервые вошёл в этот двор (тогда ещё, будучи десятиклассником). Вот только в тот раз я здесь шастал не в щёгольской парадной форме ВДВ и не с тортом «Птичье молоко» в руках. А вышагивал по двору голый по пояс и чумазый: таскал загруженные каменным углем вёдра (переносил в сарай уголь — из кучи на улице, где его высыпали из грузовика).

Сам тогда предложил молодой вдове помощь с переноской угля, когда увидел по пути из школы растерянный взгляд застывшей около угольной кучи женщины. Помню, какой счастливой и милой улыбкой ответила на моё предложение помощи симпатичная вдовушка. Я тогда горделиво расправил плечи, поставил под кустами сирени портфель с учебниками. Решительно сбросил школьную одежду — переоделся в предложенные вдовой потёртые мужские штаны. И приступил к работе. В тот вечер я вернулся к Варваре Сергеевне на ужин. Допоздна просидел на лавке около кустов сирени в компании хозяйки дома, уложившей к тому времени своих детей спать…

— Варька! — прокричал мужик. — Открывай!

Металлические петли на заборе тихо скрипнули: я приоткрыл калитку. Придержал рукой шатёр из газеты, что скрывал от ветра и от посторонних взглядов торт. Увидел, как мужчина снова постучал по двери веранды кулаком — требовательно, настойчиво. Заметил, что обут Варин гость в старые потёртые коричневые сандалии, из которых выглядывали чёрные носки. А в левой руке мужик крепко сжимал бутылку с этикеткой «Советское шампанское». Я рассмотрел в окне веранды испуганное детское лицо — оно тут же спряталось за шторой. «Сова, открывай, медведь пришёл», — вспомнил я слова Винни-Пуха из советского мультфильма и усмехнулся.

Торт я примостил на деревянной колоде около сарая. Положил на газету небольшой камушек — аккуратно, чтобы не треснула глазурь. По двору ступал почти бесшумно (сегодня дополнил парадную форму лёгкими и удобными кедами). Подошёл к веранде. Лицо мужика я не увидел — только затылок и уши. Однако различил в его голосе знакомые интонации. Решил, что уже встречал этого товарища раньше. Вот только не сообразил, где и когда. В два шага я взбежал на веранду по скрипучим ступеням. Взглянул на Вариного гостя сверху вниз. Сдержался: не ударил мужика кулаком в печень — похлопал его ладошкой по лысой макушке.

— Здорово, уважаемый, — нарочито небрежно обронил я.

Мужчина вжал голову в плечи, обернулся. И тут же отпрянул от меня, прижался спиной к двери. Взглянул на мои аксельбанты, запрокинул голову и заглянул мне в ноздри. Ударился затылком о доски. Я поморщил нос: унюхал запах его пота и алкогольного перегара. Хмыкнул и покачал головой (вспомнил, что Варвара Сергеевна не любила запах спиртного). Мужчина кашлянул, будто подавился слюной. Смерил меня взглядом — сто девяносто пять сантиметров: от носов кед и до кокарды на берете. Внимательно посмотрел на мои кулаки. Кончик его носа застыл напротив ворота моей тельняшки.

На залысинах мужика, будто росинки, блеснули крупные капли пота.

— Ты кто такой? — спросил нетрезвый гость.

Я хрустнул костяшками пальцев — голос мужчины дал петуха.

Но шампанское Варин гость не выронил; и не протиснулся в дом через щель между досок двери.

— Я Чёрный дембель, твою мать!!

Я нахмурил брови, выпятил нижнюю челюсть, приподнял верхнюю губу.

Посмотрел на переносицу мужика и пробасил:

— Ха-ха-ха!

Бутылка с этикеткой «Советское шампанское» всё же упала на крыльцо: с глухим стуком. Я отметил: она не разбилась — замерла на краю верхней ступени. Я задержал на ней взгляд. Почувствовал толчок в грудь. С места не сдвинулся: на ногах стоял крепко. Услышал, как Варин гость сдавленно крякнул. Увидел, что мужчина покачнулся вправо и резко скакнул в сторону. Он чиркнул плечом по стене. Махнул руками. И неуклюже, боком сиганул с крыльца. В воздухе мелькнули коричневые сандалии и полосатый галстук. Их владелец не растянулся на земле — по-кошачьи приземлился на камни: на четвереньки. И тут же стартовал к приоткрытой калитке.

Я проводил мужика взглядом — следил за ним, пока он не скрылся за забором. Сощурился, посмотрел на спускавшееся к горизонту солнце, что замерло над крышей дома: того, что стоял через дорогу от дома Павловых. Подумал, что ночью эффект от появления «Чёрного дембеля» был бы лучше. Усмехнулся: вспомнил слова Артура Прохорова о том, что алкоголь в крови иногда работает лучше любых визуальных спецэффектов. Придержал ногой бутылку с шампанским — не позволил, чтобы она пересчитала ступени крыльца. Услышал щелчки отпираемых запоров. Дверь распахнулась. Я увидел на пороге дома Варвару Сергеевну Павлову.

Сказал:

— Здравствуй, Варя. Я вернулся.

Развёл руки — Варвара Сергеевна не бросилась в мои объятия. Она не взглянула ни на пряжку моего ремня, ни на кокарду и ни на аксельбанты — внимательно посмотрела мне в лицо, будто сразу меня не узнала. Я улыбнулся, разглядывал хозяйку дома. Отметил, что Павлова выглядела совсем девчонкой. Тридцатилетняя Варя сейчас не казалась мне «дамой бальзаковского возраста» (как однажды за глаза обозвал её Артур Прохоров). Я взглянул на её пухлые губы, на подбородок с памятной ямочкой. Стрельнул взглядом на неприкрытую халатом ложбинку на груди, на женские бёдра. Почувствовал, как забурлила в моём теле кровь.

Встретился взглядом с темными глазами восьмилетнего мальчишки — тот выглядывал из-за спины матери.

Я хлопнул себя ладонью по лбу.

Сказал:

— Совсем забыл!

Сбежал со ступеней, метнулся к сараю.

Вернулся к порогу дома с подарком в руках, снял с него купол из газеты.

Мальчик вытянул шею — посмотрел на торт.

— Ух, ты! — выдохнул он. — Сколько шоколада!..

Варвара Сергеевна тоже посмотрела на «Птичье молоко». Погладила сына по голове. Улыбнулась.

Заглянула мне в глаза и сказала:

— Здравствуй, Серёжа. Входи.

И сообщила:

— Мы с мальчиками как раз собирались пить чай.

* * *

Свой первый кулинарный опыт в условиях тысяча девятьсот семьдесят третьего года я признал удачным.

Торт получился превосходным, хотя его рецепт в незначительных деталях и отличался от оригинального. Мальчишки съели торт за один присест. Они уже постанывали от переедания. Но всё равно тянулись к блюду за очередным куском. Дети словно переживали, что пробуют подобное шоколадное лакомство в первый и в последний раз. Пришёлся по вкусу мой подарок и Варваре Сергеевне, пусть она и съела совсем чуть-чуть. Варя смотрела, с каким аппетитом уплетали торт её сыновья, и улыбалась. Я почувствовал, как её колено под столом прижалось к моей ноге.

— Дорогущий, небось, — сказала Павлова.

Я пожал плечами и ответил:

— Главное, что вкусный. Правда, пацаны?

Мальчишки закивали головами. Они заверили свою маму, что «в жизни такого вкуснющего торта не пробовали». Заявили, что с удовольствием на завтрак, на обед и на ужин ели бы только «Птичье молоко».

Очистив блюдо, дети снова завистливо и с восторгом взглянули на мои аксельбанты. Хором пообещали маме, что когда вырастут, тоже станут советскими десантниками — и что «все эти мерзкие пьяницы» будут от них убегать, «как от дяди Серёжи». Варя строго посмотрела на сыновей и сказала, что Степан Кондратьевич хороший человек. Добавила: «Когда трезвый». Взглянула на меня и сообщила, что «завтра вернётся из санатория жена Степана Кондратьевича» и «всё это закончится». Я поинтересовался, как часто Степан Кондратьевич ломился в дом к Павловым.

— Этот дядька только два раза приходил, — ответил мне Варин старший сын. — Сегодня и вчера.

— Приходят и другие? — уточнил я.

Мальчик кивнул.

— Почти каждые выходные являются, — сказал он. — Стучат, кричат, ругаются…

— Пьяные! — сообщил младший.

— … А мы им дверь не открываем! Прячемся.

Я сообразил: в прошлой жизни и не подозревал, что до моего возвращения из армии дом Павловых был объектом паломничества поселковых кобелей. Не сомневался, что Варвара Сергеевна и за порог не пускала подвыпивших женихов. Помнил, что Варя не переносила запах спиртного. То были последствия семейной жизни: её муж регулярно напивался и часто бил её и сыновей… пока не замёрз пьяный на зимней рыбалке. Насколько я знал, второй раз Варя Павлова замуж так и не вышла. Хотя только я дважды делал ей предложение. В первый раз — перед службой в армии.

Предложил ей «расписаться» и в этот самый день: двадцать четвёртого июня тысяча девятьсот семьдесят третьего года — в прошлой жизни. И оба раза Варя не согласилась.

— Старая я для тебя, Серёжа, — говорила Варвара Сергеевна. — Люди засмеют: и тебя, и меня.

А в ответ на мои пылкие возражения она лишь улыбалась и повторяла:

— Ты парень видный, Сергей. И добрый. Нормальную бабу себе найдёшь: молодую.

* * *

Я просидел во дворе около кустов сирени до наступления темноты.

Рядом с Варварой Павловой.

Поглядывал на одиноко стоявшую около веранды бутылку шампанского. Обнимал за плечи хозяйку дома. Безостановочно травил армейские байки — как и в прошлый раз. Варя слушала меня, улыбалась. Но иногда мне казалось, что улыбалась она вовсе не моим солдафонским шуткам. Потому что женщина то и дело вздыхала и задумчиво посматривала на окна комнаты, за которыми (с моего позволения) её дети примеряли около зеркала голубой берет ВДВ, украшенный отполированной до блеска кокардой со звездой.

В начале одиннадцатого Варвара ушла в дом — укладывала детей спать. Я остался во дворе в одиночестве. Но сидел не в тишине. От дома Павловых рукой подать до «главной площади» посёлка (до пустыря около водоразборной колонки). Там и сегодня собралась поселковая молодёжь. Я слышал голоса подростков, девичий смех, и тягучие звуки баяна. А вот бренчания гитарных струн не различил. Это значило, что Кир и Артур в том веселье не участвовали.

* * *

От Вари я ушёл на рассвете: до того, как проснулись её дети — не выспавшийся, но в хорошем настроении.

Варвара Павлова сегодня заступала на смену в третью городскую больницу. А я планировал, что пробегусь по городским инстанциям: выправлю документы. Помнил, сколько мороки с военкоматом и паспортным столом свалилось на меня в прошлый раз. Не надеялся, что управлюсь с получением паспорта за один день. Но рассчитывал, что уже в конце недели сдам документы в приёмную комиссию Новосоветского механико-машиностроительного института.

— Учиться, учиться и ещё раз учиться, — пробормотал я.

Шагал утром от дома Павловых, высматривал свежевыкрашенный синий деревянный забор. Пообещал Варваре Сергеевне, что по пути домой занесу Вариному вчерашнему гостю бутылку шампанского, которая всю ночь простояла на улице около веранды. Забор действительно оказался примечательным: отличался от прочих. А за ним, во дворе, я разглядел мотоцикл «ИЖ-56» с коляской — как и предсказывала Варвара. В этой коляске я и оставил бутылку с шампанским: положил её внутрь новенького мотошлема.

* * *

Всю неделю мама восхищалась теми переменами, что случились в моём поведении после службы в Советской армии. А отец, глядя на меня, озадаченно потирал затылок. Потому что я просыпался едва ли не раньше папы и мамы — совершал пробежку и занимался на турнике. Завтракал в компании с собиравшимися на работу родителями. А потом не шёл на реку с Кириллом и не ложился спать — днём я прилежно штудировал принесённые из библиотеки школьные учебники.

* * *

В МехМашИн я поехал в понедельник: второго июля (отец отговорил меня от поездки в пятницу).

Вернулся утром от Варвары Сергеевны (за прошедшую неделю я посетил дом Павловой трижды), совершил пробежку, позавтракал с родителями (Кир ещё спал). Снова отказался от папиного предложения надеть для похода в институт его любимый галстук. Уложил документы в полевую сумку, доставшуюся мне по наследству от дошедшего в сорок пятом до Берлина папиного отца. Нарядился в отцовские штаны и рубаху (они мне были лишь слегка коротковаты). И в превосходном настроении зашагал к деревянному мосту через безымянный ручей, что отделял улицу Речная от остального города.

Уже представлял, как скоро снова окунусь в студенческую жизнь.

* * *

Четырёхэтажное здание главного учебного корпуса Новосоветского механико-машиностроительного института я увидел из окна трамвая. Не без интереса рассматривал его, пока оно не скрылось за поворотом. Отметил, что улыбаюсь, будто повстречал хорошего приятеля. Дождался, пока трамвай остановится — лишь тогда прошёл к выходу и спустился по ступеням на землю. Поправил на плече лямку сумки. Вспомнил рассказы о том, что здание института в две тысячи десятом хорошо отреставрировали, а фасад изменили до неузнаваемости. Но я новый облик главного корпуса не видел даже на фотографиях в интернете. Поэтому и помнил его именно таким, каким он меня снова встретил сегодня, второго июля тысяча девятьсот семьдесят третьего года.

От трамвайной остановки я двинулся знакомым маршрутом: мимо таксофонных кабинок и магазина «Культтовары», где студенты затаривались канцелярией. Прошёлся по частоколу теней под тополями. Вдохнул пивной запах, что шёл от установленной на колёса большой жёлтой бочки (рядом с ней и сегодня толпилась молодёжь). Полюбовался на девчонок, что шагали впереди меня: не увидел на их коже ни татуировок, ни пирсинга — лишь летний загар. Увидел сидевшую на лавке под кроной каштана молоденькую мамашу — та покачивала детскую коляску и читала книгу (не водила пальцем по экрану смартфона). Взглянул на припарковавшуюся около бордюра машину («Москвич-408») — её водитель с гордым видом выбрался из салона, брякнул ключами и громко хлопнул дверью.

По ступеням я поднялся к массивным дверям главного учебного корпуса МехМашИна — распахнул их и шагнул в прохладу просторного вестибюля. На пару секунд замер у входа. Огляделся. Полюбовался на огромную настенную мозаику, изображавшую трудившихся на заводе рабочих. Мысленно поприветствовал старых знакомых: расставленные около стен статуи — воскресил в памяти имена, которыми их окрестили студенты. Прошёл мимо облицованных мрамором колонн к широкой лестнице с деревянными перилами. В гордом одиночестве поднялся на второй этаж, слушая топот собственных шагов. Вдохнул запахи мокрого камня и хлорки. Мельком взглянул на своё отражение в огромном настенном зеркале.

Кабинет приёмной комиссии отыскал без труда. Не нашёл перед ним очередь — без стука открыл дверь. Поймал на себе взгляды двух молодых женщин. Громко поздоровался и свернул к правому столу, как и в прошлый раз — не увидел восторга на лице дамочки, в пользу общения с которой совершил выбор. Буднично и неторопливо написал заявление на имя ректора. Передал представительнице приёмной комиссии школьный аттестат, медицинскую справку, фотокарточки и характеристику от командования моей бывшей воинской части. Предъявил паспорт и военный билет. Наградил женщину парочкой комплиментов — получил в ответ усталый вздох и порцию наставлений. Бодро попрощался с дамами и вразвалочку проследовал к выходу.

А на пороге едва не столкнулся с двумя шумными девицами.

— Поосторожнее! — воскликнула невысокая блондинка.

Я опустил взгляд на её лицо. Опознал в блондинке Наташу Торопову, мою бывшую (и будущую) одногруппницу — ту самую девицу, в смерти которой в тысяча девятьсот семьдесят шестом году обвинили моего брата Кирилла. Посторонился.

Отметил: Наташа заметила мой интерес. Она отреагировала на него озадаченным хмыканьем; прошла мимо меня и устремилась к столу, откуда несколько секунд назад отошёл я.

Узнал я и вторую девицу, что шагнула в кабинет приёмной комиссии вслед за своей белокурой подругой. Высокая и длинноногая, с каштановыми кудряшками: Елена Ивановна Котова — большеглазая девчонка, которая (в этой моей «повторной» жизни) не погибла под обломками протаранившего её дом самолёта.

Глава 3

Я посмотрел в широко открытые глаза Лены Котовой — тёмно-карие. И снова отметил, что они в точности такие же, как на той памятной мне фотографии. В прошлом я (будто по традиции) обязательно подходил к могиле совершенно тогда незнакомой мне девицы и разглядывал портрет на её надгробии, когда по той или иной причине являлся на Верхнее кладбище.

Портрет, как я помнил, никак не реагировал на моё внимание. А вот послужившая для него моделью девчонка замерла на пороге кабинета приёмной комиссии, будто упёрлась в мой взгляд, как в стену. Она смотрела на меня — словно в задумчивости сдвинула к переносице густые тёмные брови. А я вдруг вспомнил, как выглядели её лодыжки, когда они маячили у меня перед лицом.

— Ты⁈ — сказала Котова.

Мне осталось лишь ответить:

— Я.

Усмехнулся. «Многие парни плечисты и крепки, — вспомнил я строки стихотворения. — Многие носят футболки и кепки…» Привычным движением потянулся к берету… но вовремя вспомнил, что оставил свой армейский головной убор дома. Поправил на плече лямку дедовой полевой сумки, расправил воротник рубашки. Девчонка среагировала на мои движения: тряхнула каштановыми кудрями.

Она моргнула — убедилась, что я не привиделся ей, не исчез. Чуть склонила на бок голову, пристально меня рассматривала. Почувствовал запах её духов, в котором помимо цветочных нот уловил сладковатый мускусный аромат амбры. «Рижская „Иоланта“, — подумал я. — Такими же духами пользуется Варвара Сергеевна Павлова».

— Ты кто такой? — сказала Котова.

Я пожал плечами, ответил:

— Человек.

Лена резко вдохнула — на её шее напряглась тонкая жилка.

«А девчонка высокая, — снова отметил я. — Мне в ту субботу это не померещилось. У неё рост метр и восемьдесят сантиметров, не меньше. Может и на пару-тройку сантиметров больше. На полголовы выше Варвары Сергеевны, не ниже моей мамы — у той рост сто семьдесят восемь сантиметров, насколько помню. Худая. Хотя грудь у неё всё же присутствует: единичка, если глазомер меня не подводит. Откармливать Котову нужно. Тортами и пирожными. Глядишь, и станет красавицей. А вот плечи у неё широкие, как у спортсменки. Танцами занималась. Или плаваньем».

Я заметил, что изучаю девицу, словно манекен на витрине магазина.

Прикоснулся рукой к её плечу.

— Позже поговорим, — сказал я.

Указал на стол приёмной комиссии и посоветовал:

— С делами разберись.

Лена перевела взгляд на даму, что посматривала на неё с нескрываемым недовольством. Выдохнула. Вцепилась руками в свою сумочку — будто на ощупь проверила, положила ли в неё все нужные для подачи заявления в институт документы. Задумалась — на её переносице проявилась тонкая неглубокая морщина.

Я отметил, что Котова загорелая, будто жительница жаркого средиземноморья. Подумал, что она походила на гречанку (я повидал многих представительниц этого народа, когда наведывался на Кипр): оливковый оттенок кожи, тонкий прямой нос, большие карие глаза, длинные густые ресницы, красиво очерченные неполные губы. Елена Котова вновь взглянула на меня — кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Я быстро!

Девица плавной походкой устремилась к столу — я проводил её взглядом.

Подумал: «Нет, не пловчиха. Занималась хореографией».

Шагнул за порог, прикрыл дверь кабинета.

— Позже, — пробормотал я, — это не значит, что прямо сейчас.

Покачал головой и зашагал к лестнице, что вела на первый этаж: в вестибюль.

* * *

«Ищут пожарные, ищет милиция…» — мысленно проговорил я строки стихотворения.

Смотрел на проплывавшие за окном трамвая дома и деревья, постукивал по оконному стеклу пальцем. Я так и не вспомнил о том, чтобы Наташа Торопова когда-либо упоминала о своём знакомстве с девчонкой, погибшей при таране «кукурузником» жилого дома. Сообразил, что до второго курса я почти не общался с Тороповой: виделся с ней лишь в институте. И только в самом начале второго учебного года мы с Наташей перешли к более-менее активному общению. Потому что в её общежитскую комнату заселили Ларису Широву, которая перевелась в наш институт из Ростова-на-Дону. До знакомства с Ларисой я и Торопова при встрече лишь обменивались дежурными фразами и приветствиями — не беседовали на «личные» темы.

В сентябре тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года я всерьёз приударил за симпатичной высокой брюнеткой — Ларисой Шировой. За компанию со мной к ней в комнату тогда зачастили Кирилл и Артур (преподаватель физики к тому времени уже окрестил их Белым и Серым — по аналогии с «бабусиными» гусями: парни часто «гоготали» на его занятиях). Прохоров заинтересовался пышногрудой Светой Миккоевой. А Кирюха попался в сети Наташи Тороповой. Мои отношения с Шировой сошли на нет после отчисления из института. Прохоров «гулял» с Миккоевой меньше года. А вот Торопова крепко вцепилась в моего младшего брата. Кирилл и Наташа всерьёз обсуждали свадьбу. Пока Торопову, её отца и семилетнего Наташиного брата не нашли убитыми.

— Ищут давно, но не могут найти… — пробормотал я.

Покачал головой.

— А она, блин, нашла.

* * *

Из института я сразу же поехал домой: отложил прогулки по памятным местам Новосоветска до лучших времён — когда меня официально зачислят в институт.

Пообедал, засел за учебники. На вечер запланировал поход к Павловым. В холодильнике со вчерашнего дня дожидался встречи с Вариными детьми торт «Прага» (я покрыл его твёрдой шоколадной глазурью, которая так нравилась мальчишкам). Угостил таким же тортом брата и родителей. Они моё творение вчера одобрили: за ужином. Мама предложила мне сменить намеченную карьеру экономиста на учёбу в кулинарном техникуме. Отец ей поддакнул и сообщил, что повара неплохо зарабатывают. Привёл в пример своего бывшего одноклассника, который сейчас трудился заведующим заводской столовой и приносил с работы «не только заработную плату», но и «много чего ещё».

Перспектива работы на должности заведующего столовой меня не соблазнила — поэтому я сегодня усердно штудировал параграфы учебника математики за восьмой класс.

Через открытое окно в комнату поступал тёплый воздух. Солнце после полудня будто вознамерилось испепелить всё живое: жарило нещадно. Я разделся до трусов, но всё равно чувствовал, как по спине и по бокам то и дело скользили капли влаги. Изредка обмахивался тетрадью, в которой решал примеры. Вчитывался в текст параграфа. Прогонял из головы мечты о кондиционере, о холодном пиве и о поездке на горнолыжный курорт. Впервые по возвращении в тысяча девятьсот семьдесят третий год я радовался, что не имел доступа ни к интернету, ни к телефону: не отвлекался от учёбы.

Разбирался с трёхчленами второй степени, изредка смахивал со лба пот.

От разбора темы «Возрастание и убывание квадратного трёхчлена» меня отвлёк стук в дверь. Я услышал, как скрипнули дверные петли. Услышал женский голос, который громко поинтересовался наличием в доме «хозяев».

— Сейчас выйду! — крикнул я.

Услышал, как мимо дома проехал автомобиль — заметил мелькнувшие в окне шашечки такси.

Тихо пробурчал:

— Вот же настырные бабы!..

Отложил в сторону учебник — мимолётно отметил, что почти одолел программу по математике за восьмой класс. Слез со стула, натянул штаны. И побрёл в прихожую, откуда доносились голоса Наташи Тороповой и Лены Котовой.

* * *

— Шторку-то закройте! — рявкнул я. — Мухи в дом летят!

Девичьи головы поспешно спрятались за тюлевой занавеской. Я сунул ноги в папины сандалии со стоптанными задниками, шаркая по полу подошвами, прошёлся по прихожей. Гостьи заметили моё приближение, отпрянули от дверного проёма. Солнце замерло над крышей дома Прохоровых — я зажмурил глаза, когда шагнул через порог. С крыльца сверху вниз взглянул на девчонок, вторгшихся в мой двор. Отметил, что они явились в тех же нарядах, в которых я видел их в кабинете приёмной комиссии. Обе пришли (или приехали на такси) в коротких светлых сарафанах, подолы которых едва прикрывали середину симпатичных загорелых бёдер.

Остроносая и круглощёкая Торопова запрокинула голову.

— А что, — сказала она, — верю.

Наташа кивнула — блеснула короткими светло-русыми волосами. Девица мазнула взглядом по моим плечам, уставилась на мой живот.

— Этот мальчонка запросто тебя, Ленчик, поднимет, — сказала Торопова. — И на руках куда угодно отнесёт.

Её взгляд соскользнул с моего живота — задержался чуть ниже.

— Здоровенный бугай! — заявила Наташа. — Вот теперь я верю в твои небылицы о спасителе!

Она оглянулась на Котову. И тут же посмотрела мне в глаза.

— Рассказывай, спаситель, — потребовала Торопова, — откуда узнал про самолёт⁈

Наташа топнула ногой.

— И не ври нам! — сказала она. — Я враньё за версту чую!

Лена Котова стояла за спиной своей низкорослой суетливой подруги, не спускала с меня глаз — мне почудилось, что я снова смотрел не на живого человека, а на фотопортрет.

— В приёмной комиссии мой адрес взяли? — спросил я.

Котова кивнула.

— Ты нам зубы не заговаривай, парень! — сказала Наташа. — Как там тебя? Сергей Чернов? Рассказывай, Сергей Чернов! Или мы в следующий раз к тебе с милицией придём!

Торопова подпёрла кулаками свои бока, сверкнула зелёными глазами.

— Расскажу, — сказал я. — Мне не трудно.

Вздохнул и добавил:

— Подскажите, красавицы, о чём хотите узнать?

— Мы тебе не красавицы! — заявила Наташа. — Мы комсомолки!

Она шагнула вперёд, указала пальцем на мой живот.

— Ты в армии служил? — спросила Торопова. — Где?

— В Войсках Дяди Васи, — сказал я. — В ВДВ.

Наташа нахмурилась, бросила взгляд на свою подругу.

Та кивнула и сказала:

— Десантник.

Торопова улыбнулась и воскликнула:

— Вот! Всё сходится!

Она посмотрела на мою голую грудь; и лишь затем взглянула мне в лицо.

— Говори, десантник, кто тебе рассказал про самолёт⁈ — сказала Торопова. — Кто тебя надоумил Ленку спасать⁈

Я потёр подбородок.

Спросил:

— Что за самолёт, и кто такая Ленка? Можно поподробнее?

Торопова едва не задохнулась от возмущения.

Она восстановила дыхание и обрушила на меня шквал информации. Я не без интереса выслушал её пересказ тех статей о таране самолётом жилого дома на улице Лесная в Новосоветске, которые появятся в газетах только в конце восьмидесятых годов. Узнал, что на этот раз никто кроме лётчика не погиб. Продумал, что жители Новосоветска прекрасно осведомлены о происходивших в городе событиях и без помощи социальных сетей. Отметил, что Наташин рассказ лишь в незначительных деталях отличался от известной мне истории, и был щедро приправлен множеством эмоциональных комментариев.

А ещё я выслушал сказание о таинственном десантнике, что похитил Лену Котову из её квартиры за пару минут до авиакатастрофы. Причём, отзывы Тороповой о моём поступке оказались диаметрально противоположными. Наташа восхищалась решительностью десантника (словно воображала, как я и её заброшу себе на плечо). И высказывала предположения о том, что спаситель её подруги на самом деле соучастник преступления: он заранее знал об авиакатастрофе и не предупредил о ней милицию. Я внимательно слушал рассказ девицы, посматривал поверх Наташиной головы на молчаливую Котову.

Произнёс, когда Торопова замолчала:

— Надо же, какие страсти кипят в нашем городе!

Перевёл взгляд на Наташу.

— Это всё, конечно, интересно, — сказал я. — Но от меня-то вы что хотите?

— Как это чего⁈ Признавайся, Чернов!..

Вообразившая себя строгим следователем Торопова накинулась на меня с расспросами и обвинениями. Она сыпала гневными тирадами и возмущёнными возгласами. Перечисляла «неопровержимые факты». Требовала, чтобы я «рассказал», «признался» и «объяснил». Я не перебивал её. Слушал обличительные речи семнадцатилетней девчонки. И только теперь сообразил, что во второй раз моя студенческая жизнь будет не такой, как в первый. Я смотрел, как Наташа грозно хмурилась и топала ногами. И представил ежедневные встречи с похожими на Торопову вчерашними школьниками и идейными комсомольцами.

— М-да, — произнёс я. — Как интересно.

Наташа прервалась на полуслове — она перечисляла те кары, что обрушит на мою голову, если я не покаюсь.

— Что тебе интересно? — подала голос Котова.

Я улыбнулся и пояснил:

— Жить интересно.

Прислушался: в соседнем дворе бренчала гитара.

Торопова снова указала на меня пальцем.

— Ты нам зубы не заговаривай, парень! — сказала она.

И снова посмотрела на мою грудь.

Я вскинул руку и пообещал:

— Сейчас всё будет.

Спустился с крыльца и направился к калитке.

— Что будет? — спросила Котова.

— Эй, ты куда⁈ — воскликнула Торопова.

Я оглянулся и повторил:

— Сейчас всё будет, комсомолки. Это вы удачно ко мне зашли! Идите за мной.

Вышел со двора и побрёл вдоль забора.

Отмахнулся от летевшего мне в лицо шмеля. Отметил, что гитара во дворе соседей зазвучала громче. Услышал лирический тенор Прохорова.

— Если друг оказался вдруг, — запел Артур, — и не друг, и не враг, а так…

Я распахнул соседскую калитку и жестом подозвал к себе девчонок. Торопова и Котова неохотно подчинились.

Гитара и Артур замолчали. В глубине двора задребезжала цепь, и залаял пёс.

— Сейчас вам всё объяснят и расскажут, — пообещал я девицам. — И о самолётах, и о десантниках, и о спасении Лены. И о многом другом.

Улыбнулся и добавил:

— Проходите, комсомолки! Не стесняйтесь и не бойтесь. Парни не кусаются, а собака на привязи.

Посторонился — проконтролировал, чтобы Торопова и Котова вошли во двор Прохоровых. Лена прошла мимо меня — я снова уловил запах «Иоланты». Аромат духов напомнил мне, что Варвара Сергеевна сегодня отсыпалась после ночной смены. Я взглядом отыскал Кирилла и Артура — парни сидели на лавке около летней кухни, под навесом, неподалёку от клумбы с пышным кустом пиона. Прохоров прижимал к животу гитару, щурил глаза: смотрел на явившихся к нему в гости девчонок. Мой брат тоже заметил девиц — он замер с поднятой рукой: не донёс до своего рта уже изрядно покусанный бутерброд. Я поздоровался с соседями, прикрыл скрипучую калитку — будто отсёк комсомолкам путь к отступлению.

Озвучил комсомолкам имена парней.

Представил соседям девчонок:

— Это Лена. А это… её подруга.

— Наташа, — подсказала Торопова.

Прохоров брякнул гитарными струнами.

Кирилл кивнул — словно ответил на приветствие.

— Парни тоже готовятся к поступлению в МехМашИн, — сообщил я. — Нацелились на факультет экономики и организации машиностроительной промышленности, если они меня не обманули. Вполне возможно, что скоро мы все пятеро станем студентами одного института.

Развёл руками, пробежался взглядом по загорелым лицам вчерашних школьников.

— Так что вы наверняка сейчас найдёте, о чём побеседовать, — заявил я. — Не только о спасённых девицах, о самолётах и о десантниках. А я вас ненадолго покину. Вернусь домой за одеждой. Не буду смущать комсомолок своим голым торсом.

Я похлопал себя по груди, подмигнул парням.

— Общайтесь, мальчики и девочки, не стесняйтесь.

Уже шагал к калитке, когда услышал за спиной голос брата.

— О каких ещё девицах и самолётах? — сказал Кирилл.

* * *

Дома я натянул на себя тельняшку. В угоду нынешней моде заправил её в брюки. Затянул поясной ремень.

Вынул из холодильника торт и прикрыл его подготовленным ещё вчера колпаком из газеты «Правда».

Из соседского двора доносились мужские и женские голоса, когда я вышел из дома и повесил на дверь замок. Отметил, что комсомольцы быстро нашли общий язык. Сунул ключ от замка под камень у порога.

С тортом в руках я направился в гости к Варваре Павловой.

* * *

Ещё по пути к дому Павловых я взглянул на часы и прикинул, что Варвара Сергеевна уже наверняка проснулась.

* * *

— Точно проснулась, — пробормотал я.

Потому что с дороги услышал, как в Варином дворе грозный мужской голос прокричал:

— Варвара, открой! Открывай, я тебе говорю!..

Глава 4

Ещё по голосу я определил, что сегодня в гости к Варваре Сергеевне явился не Степан Кондратьевич. Подошёл к калитке — увидел на крыльце дома Павловых невысокого лысоватого мужчину в серых брюках с отутюженными стрелками на штанинах, в такого же цвета пиджаке… но без галстука. Мужик выглядел знакомо. Я порылся в памяти, но его имени оттуда не выудил — лишь вспомнил, что тот один из приятелей моего отца. В левой руке очередной Варин гость сжимал ветку кустовой розы (похожую на шиповник), украшенную распущенными цветами и закрытыми бутонами. А кулаком правой руки он нещадно колотил по двери веранды — та вздрагивала под его напором. Я ухмыльнулся и нарочно громко громыхнул калиткой.

Мужчина услышал за своей спиной звуки — обернулся (доски ступени под ним тоскливо застонали). Уставился на меня, поднял на уровень своего лица ветку с цветами. Испуганно выпучил глаза, словно школьник, пойманный рядом с дверью в женскую раздевалку. На секунду наши взгляды встретились. Я ухмыльнулся и сразу же прошел к деревянной колоде, что стояла рядом с сараем; установил на неё блюдо с тортом. Прижал крышку из газеты тем самым камешком, который использовал и в прошлый раз (как чувствовал тогда, что он мне снова пригодится — не выбросил его за забор). Неторопливо и будто нехотя засучил рукава тельняшки. Вразвалочку направился к будто бы онемевшему при моём появлении Вариному гостю.

— Ты что тут делаешь, мужик? — поинтересовался я.

Остановился в шаге от ступеней веранды. Взглянул на замершего около двери мужчину. Тот уставился на меня сверху вниз — это явно придало ему уверенности в собственных силах (или же он понадеялся на видимую разницу в нашем возрасте).

— А тебе тут чего надо, парень? — спросил мужчина.

Он опустил руку с цветком, горделиво распрямил спину. Надменно усмехнулся, будто почувствовал себя моим начальником. Спиртной душок, источаемый дыханием Вариного гостя, смешался в воздухе с букетом из запахов его пота и одеколона.

— Свататься пришёл, — заявил я. — К Варваре Сергеевне.

Выпятил челюсть, и громко сказал:

— А ты, мужик, гляжу, мой конкурент⁈

Я резко выкинул вперёд руки, вцепился в ворот пиджака. Без заметного труда за грудки сдёрнул мужика с верней ступени веранды. Поднёс его лицо к своему, заглянул Вариному гостю в глаза (почувствовал, как тот дёргал ногами: искал под собой опору).

— Ты зря сюда пришёл, конкурент!.. — сообщил я.

Увидел, как дернулась штора в окне веранды. Заметил выглянувшие из-за неё детские лица. Мальчишки смотрели на меня, запрокинув головы. Радостно улыбались, словно в моём лице к ним пришла армия-освободительница.

Я перевёл взгляд на гостя и заявил:

— Биться с тобой будем, конкурент! На кулаках! Вызываю тебя на поединок!

Я хищно оскалил зубы — мужчина впечатлился видом моей улыбки: его взгляд слегка затуманился, а туфли уже не тёрлись о мои штанины. Я встряхнул его, но на землю не поставил. Варин лысоватый гость клацнул зубами и сдавленно пискнул.

— Я… не могу, — проблеял он. — Я… не могу на кулаках! Я… не свататься пришёл! Я уже женат!

Он с мольбой во взгляде посмотрел мне в глаза. Я отметил: начальником мужчина себя уже не чувствовал, не ухмылялся. Он не шевелился и почти не дышал, словно надеялся: я поверю, что внутри неуместного в такую жару серого костюма никого нет.

— Женат? — переспросил я. — Так это меняет дело! Что ж ты сразу мне об этом не сказал⁈

Я разжал пальцы — Варин гость неуклюже приземлился на землю, покачнулся. Я придержал его за воротник, чтобы он не распластался у моих ног. Выждал, когда обладатель серого костюма твёрдо станет на ноги — расправил воротник его пиджака.

— Не будешь к Павловой свататься? — уточнил я. — Я тебя правильно понял? Говори!

— Нет!!

Мужчина помотал головой — его щёки и губы затряслись. В окне, за спиной мужчины, я увидел детские улыбки. А ещё разглядел лицо Варвары Сергеевны (Варя выглядела уставшей, не выспавшейся).

— Прекрасно, — заявил я. — Тогда зачем ты сюда пришёл? Говори!

Я смотрел на мужчину в упор, не улыбался. Во взгляде Вариного гостя вновь промелькнул испуг, будто гость вообразил: сейчас снова зависнет над землёй. Я положил руку ему на плечо — мужчина пошатнулся.

— Я… это… цветы принёс! — сообщил он. — Красивые! Вот!

Он показал мне розу — поднял её над головой, будто зонтик. Запах цветов я не почувствовал. Но от убийственной смеси пота, перегара и одеколона меня уже подташнивало.

— Цветы, — сказал я, — это хорошо. Дай их мне. Передам твой подарок Варваре Сергеевне.

Забрал из руки мужчины ветку — тот не сопротивлялся, лишь снова пошатнулся. Я хмыкнул. Показал ему зубы (опыт подсказал, что именно такая улыбка сейчас уместна) и покровительственно похлопал гостя по плечу.

— Не жадничай, мужик, — сказал я. — Ты уже женат. Забыл? Цветы тебе больше не понадобятся.

Мужчина печально вздохнул — согласился с моим доводом. Я взял Вариного гостя за плечи и развернул его лицом к забору, махнул у него перед глазами веткой розы. Легонько похлопал ладонью по его лысой макушке.

— Всё, мужик, ты свободен, — сообщил я. — Иди к жене. Увижу тебя здесь ещё раз — накажу. Ты меня понял?

Придержал гостя за воротник — мужчина кивнул.

Я сообщил ему, что он «молодчина». Подтолкнул мужчину кулаком в спину: к калитке.

Гость не обернулся, не взглянул на меня.

Я жмурил глаза от яркого солнечного света, помахивал розой (не чувствовал запах её цветов). Наблюдал за тем, как лысый обладатель серого костюма на прямых ногах пересёк двор, как он шагнул за забор. Я сунул два пальца в рот и свистнул — мужчина вздрогнул, замер. Я жестом велел, чтобы он прикрыл калитку.

Мужик выполнил мою просьбу. Он бросил прощальный взгляд на окна Павловых и неуклюже заковылял по дороге в направлении дома моих родителей. Лишь тогда я услышал, как загрохотали запоры на веранде и скрипнули дверные петли. Увидел на пороге дома закутанную в пёстрый халат Варю.

Я протянул ей розу, сказал:

— Варвара Сергеевна, это вам.

Отвесил Варе галантный поклон.

— Не надо, Серёжа, — сказала Павлова.

Она покачала головой, обняла себя руками.

— Надо, Варя, — заявил я. — Это трофей. Добытый в бою. Для прекрасной дамы. Возьми.

Варин старший сын толкнул маму в бок и прошептал:

— Бери, мама! Это трофей! Дядя Серёжа так сказал!

Варвара Сергеевна едва заметно улыбнулась и всё же взяла у меня ветку.

Я посмотрел на радостные лица мальчишек и сообщил:

— Для вас, пацаны, у меня тоже кое-что есть. Сегодня я вам принёс торт с шоколадом и с абрикосовым вареньем!

* * *

Домой я вернулся рано утром.

Застал там собиравшихся на работу родителей.

* * *

Мама встретила меня вопросом.

— Сергей, это правда, что ты сватаешься к Варьке Павловой⁈ — спросила она.

Я разглядел в её глазах тревогу.

— Ты с ума сошёл⁈ — сказал отец. — Павлова же с прицепом! Даже с двумя!

Он нахмурился.

Я улыбнулся; обнял правой рукой папу, а левой рукой прижал к себе маму.

— Спокойно, родители, — сказал я. — Без паники.

Сообщил:

— Не переживайте: на Варваре Сергеевне Павловой я не женюсь.

Мама выдохнула, спросила:

— Она тебе отказала?

— Это правда? — сказал отец. — Тебе⁈

Он грозно сощурил глаза.

— Отказала, — подтвердил я.

Добавил:

— К тому же, у меня есть на примете другая невеста…

Родители ринулись в стороны от меня, высвободились из моих объятий.

— Кто она⁈ — хором воскликнули они.

— Сколько ей лет? — поинтересовался отец.

— Мы её знаем? — спросила мама.

Я пожал плечами и пообещал:

— Узнаете. Когда-нибудь. Обязательно вас с ней познакомлю. Но случится это точно не сегодня. Так что спокойно топайте на работу. И будьте уверены, родители: вечером вы увидите меня по-прежнему холостым.

* * *

Родители набросились на меня с расспросами. Но я сбежал от них — в буквальном смысле: отправился на пробежку. В прошлой жизни я примерно до сорока лет бегом не увлекался. Со спортом завязал по возвращении из армии. И вернулся к нему только после своего сорокового дня рождения, когда почувствовал: превращаюсь в старую развалину.

О днях своей молодости я теперь помнил не так хорошо, как о буднях семидесятилетнего мужчины. Согласно оставшимся в моей голове воспоминаниям я бегал каждое утро на протяжении прошлых тридцати лет. Регулярно посещал я и тренажерный зал, где не только таскал тяжести, но и по тридцать минут в день колотил боксёрскую грушу.

Штангу и гантели я в новой жизни заменил спортплощадкой: облюбовал там турник и брусья. Посещал её рано утром, пока не так сильно жарило солнце, и рядом с турниками не бродили зеваки. Ну а боксёрскую грушу я заменил обычным деревом… только не грушей, а яблоней: дерева с более толстым стволом я в родительском саду не нашёл.

Около яблони меня сегодня и обнаружили Кирилл и Артур.

* * *

Напуганные моими действиями птицы ещё в начале тренировки сбежали из сада. Уже четверть часа тишину в саду нарушали только звуки ударом. Поэтому я услышал, как около забора хрустнула ветка — сместился в сторону, бросил взгляд в сторону замерших на почтенном расстоянии от меня и от яблони парней. Молотил древесный ствол, следил за дыханием, с упорством перфекциониста отсчитывал положенное для утренней тренировки количество ударов.

Парни молчали, почти не шевелились, наблюдали за избиением дерева. Прохоров, как обычно, сутулился.

Я крикнул брату, что скоро освобожусь.

Кир кивнул, с интересом посматривал на мелькание моих обёрнутых тканью кулаков.

Я видел, как парни сонно потирали глаза, зевали. Будто покинули кровати они не по своей воле. Я посматривал на них — решил, что проснулись Кирилл и Артур сегодня по сигналу будильника, а не потому что выспались. Бодрыми, как после утренней зарядки, Артур и Кир не выглядели. Поэтому я сделал вывод, что парни встали с утра пораньше именно для разговора со мной. Стук моих кулаков отпугивал птиц. Я монотонно подсчитывал удары по древесной коре.

Закончил упражнение — опустил руки, расслабил подуставшие мышцы.

И лишь теперь обменялся с парнями приветствиями. Снял с кулаков обмотки — парни уставились на мои покрасневшие костяшки.

— Не больно? — спросил Артур.

Я переспросил:

— Мне? Или дереву?

Прохоров хмыкнул, погладил пальцем свое жидкие чёрные усы.

— Серёга, тут такое дело… — сказал Кирилл. — В общем, мы спросить у тебя хотим. Насчёт тех девчонок, с которыми ты познакомил нас вчера.

Прохоров кашлянул.

— Ну, чтобы между тобой и нами не возникло недопонимание… — сказал Кир.

— Насчёт Лены Котовой и Наташи Тороповой, — уточнил Прохоров.

Мой брат кивнул.

— Ну, да, — сказал он. — Насчёт них. В общем, мы в кино их пригласили. На дневной сеанс. В «Красный Октябрь»…

— На «Ивана Васильевича», — пояснил Артур.

Кир прервался на полуслове, бросил недовольный взгляд на приятеля.

— Ясно, — сказал я. — Молодцы. Сильный поступок. Они согласились?

Прохоров ухмыльнулся.

— Конечно, согласились…

— Артурчик пообещал, что после кино мы все вместе посидим в стекляшке, поедим мороженое и попробуем молочные коктейли, — сообщил Кир.

Он толкнул своего приятеля в плечо.

— А от меня вы чего хотите? — спросил я. — Совета? Или благословления?

Кирилл пожал плечами.

— Спросить у тебя хотели, — сказал он. — Серёга, ты не обидишься, если девчонки с нами в кино пойдут? А то вчера…

— Мы не хотим с тобой ссориться, — пояснил Артур. — Вдруг ты… ну… на одну из них глаз положил.

Я вскинул руки, ответил:

— Всё нормально, парни. Ведите тех девчонок хоть в кино, хоть в ресторан или музей. Мне малолетки неинтересны.

Добавил:

— Предпочитаю женщин своего возраста. Можно даже немного постарше. Так что не вижу никаких проблем.

Кир и Артур улыбнулись.

— Значит, никаких обид? — уточнил мой брат.

Я покачал головой, повесил на ветку яблони протёртые до дыр тряпки, что заменяли мне боксёрские перчатки.

— Никаких обид, малой, — сказал я. — На руку и сердце ваших комсомолок не претендую. И прочие части их тел мне тоже не нужны.

Артур хмыкнул, взглянул на своего приятеля.

Но Кир не улыбнулся, а лишь кивнул головой и сказал:

— Сергей, мы тут… ещё хотели тебя кое о чём спросить.

Я кивнул, махнул рукой.

— Спрашивай.

Кирилл пристально посмотрел мне в лицо.

— Лена Котова нам сказала, что в прошлую субботу ты её спас, — сообщил он. — Говорила, что ты схватил её на руки и вынес из дома за минуту до того, как в него врезался самолёт…

— Наташка думает: ты заранее знал, что тот мужик пойдёт на таран, — заявил Артур. — Она уговаривала Ленку рассказать о тебе милиции. Считает, что ты этот… как его… соучастник.

Я вздохнул.

— Парни, вы ведь взрослые люди, — сказал я. — И не какие-то там глупые девицы. Зачем вы повторяете глупости?

Покачал головой.

— Почему… глупости? — спросил Кир. — Мы с Артурчиком в прошлый вторник ездили к тому дому. И видели дырень, что осталась в стене после той аварии. Девчонки не соврали насчёт самолёта…

— Они вам не соврали об авиакатастрофе, — сказал я. — А в остальном… нафантазировали невесть что, и вешают вам лапшу на уши. Какие-то спасатели в форме ВДВ, что носят девиц на руках… Вам самим-то не смешно?

Артур улыбнулся.

Кирилл дёрнул плечом.

— Так это сделал не ты, Серёга? — спросил он.

Я развёл руками и ответил:

— Ну, пораскиньте же мозгами, парни. Ведь вы же взрослые умные люди. Мой поезд прибыл из Москвы на здешний вокзал в то самое утро. Теоретически, я приехал бы вовремя к тому дому на Лесной улице до авиакатастрофы. Мог и о запланированном таране дома узнать заранее, если бы тот лётчик сообщил мне о своих планах в письме или в открытке. Мог бы? Наверное, мог бы — теоретически.

Кивнул и усмехнулся.

— Но как бы я догадался о том, что Котова в тот день находилась дома? — спросил я. — И что её нужно спасать? Вы об этом подумали? Кто написал бы мне о таком в Москву или в военную часть? Разве только она сама. Другого варианта я не вижу. Но тогда выходит, что Котова сознательно дожидалась аварии? И ждала, что её от этой авиакатастрофы спасут? Вам самим-то такой поворот не кажется маразмом?

Прохоров и Кирилл переглянулись.

— Вот вы сами и ответили на этот вопрос, — сказал я.

Добавил:

— Послушайте мой совет, парни. На будущее. Не воспринимайте на веру всё, что говорят вам женщины. Иначе и оглянуться не успеете, как обзаведётесь комплексом вины и чувством собственной неполноценности. Поверьте, у комсомолок очень бурная фантазия. Иногда они и сами не понимают, что случилось в реальности, а что происходило лишь в их мечтах. А мечтать они любят.

* * *

До прихода родителей я просидел за учебниками — почти весь вторник посвятил изучению физики.

* * *

А в среду в мой двор снова вошла Лена Котова — на этот раз она явилась ко мне одна, без подруги.

* * *

Сегодня, четвёртого июля, я вспоминал закон Паскаля. Процесс воскрешения воспоминаний о некогда уже изученной теме давался мне нелегко. Организм сопротивлялся этому процессу, поскольку в своей работе я в прошлой жизни использовал иные законы. Мозг отчаянно возмущался, когда я совал в него бесполезную с его точки зрения информацию. Он не желал тратить энергию на вещи, никак не связанные с процессами самосохранения и размножения. Ведь я, в отличие от прочих наивных советских абитуриентов, не сомневался: девяносто процентов той информации, что получу в институте, мне в работе и в жизни никогда не пригодится. Поэтому я не обманывал себя «пользой» от получения тех или иных знаний. Но и не закрыл учебник.

Процесс усвоения знаний упростился, когда я убедил себя: зима всё же будет. Напомнил себе, что все эти законы и теоремы в итоге приведут меня в студенческое общежитие. Где девять месяцев в году есть горячее водоснабжение. Где холодная вода течёт из крана круглосуточно, а не только после того, как ты в вёдрах принесёшь её из уличной колонки и зальёшь в умывальник. И где зимой к туалету ходят по тёплому коридору, а не по тёмному заснеженному саду. Мысли о том, что «зима близко» превратили процесс изучения закона Паскаля в борьбу за выживание — сразу же ослабло сопротивление со стороны моего организма, не желавшего понапрасну тратить драгоценную энергию. Мозг теперь едва ли не с жадностью впитывал информацию.

Я перевернул очередную страницу учебника и услышал, как скрипнули ступени на крыльце, как томно застонали половицы в прихожей.

Шуршание книжных станиц заглушил женский голос:

— Сергей! Чернов! Ты в доме?

Я поднял голову, потёр глаза.

Пробормотал:

— Нет меня. Ушёл. И не вернусь.

Но моя рука уже отодвинула в сторону учебник физики, словно только и ждала повод проделать подобное действо.

— Проходи в дом! — крикнул я. — Обувь сними!

Глава 5

Я откинулся на спинку стула, почесал голую грудь. Только сейчас я заметил кружившую под потолком большую чёрную муху. Решил, что обязательно спроецирую на неё закон Паскаля — чуть позже. Зевнул. Сообразил, что сижу в гостиной без штанов — в новых семейных трусах, пошитых на местной швейной фабрике (мама в субботу купила мне в «Универмаге» целый ворох нового белья). Отыскал взглядом старые отцовские штаны, в которых ходил по двору, и тельняшку. Но даже не дёрнулся в их сторону. Махнул рукой. Обнаружил, что снова испачкал пальцы чернилами: за проведённые в армии годы я подрастерял навыки в обращении с шариковой ручкой. Взглянул на перешагнувшую через порог гостиной Лену Котову.

— Здравствуй, Сергей, — сказала девчонка.

Она улыбнулась, уставилась на меня своими большими глазищами.

— Привет, — ответил я. — Заблудилась?

Отметил, что Котова пришла в уже знакомом мне сарафане — в том самом, который я видел на ней в институте. Тут же прикинул: девица либо не любила разнообразить наряды, либо прочая её одежда пострадала при встрече с самолётом. Снова подумал о том, что Котова слишком худая, хотя и не тощая (на её плечах, и на ногах я рассмотрел чётко очерченную мускулатуру спортсменки). Решил, что ещё пять-семь килограмм полезной массы её телу не помешали бы (сгладили бы подростковую угловатость). Заметил, что взгляд Лены скользнул по моим плечам и груди. Но он тут же сбежал с моего тела — переместился на столешницу: с преувеличенным интересом изучал разложенные там учебники и тетради.

— Готовишься к вступительным экзаменам? — спросила Котова.

Говорила она громким, звонким голосом; чётко проговаривала слова.

— Готовлюсь, — сказал я.

Уловил в воздухе ещё не полностью раскрывшийся аромат духов «Иоланта» — благодаря «общению» с Варварой Сергеевной я хорошо изучил поведение этих духов. Сообразил, что Котова подушилась примерно два часа назад: духи уже растеряли начальные ноты, но «ноты сердца» пока не сменились конечными. Я выделил запахи мускатного шалфея, жасмина и розы. Они пока не сменились цветочным мускусом. Напомнили мне о прошлой ночи, которую я провёл с Варей Павловой. Я усмехнулся, снова мазнул взглядом по худощавой фигуре Котовой. Отметил в уме, что Лена Котова симпатичная. Но понял: в моих глазах она не выглядела женщиной. Мой семидесятилетний разум считал её едва ли ни ребёнком.

«Котовой всего лишь семнадцать лет, — подумал я. — Другие девицы в институте будут примерно того же возраста. Да ещё и комсомолки. Все-таки мне повезло, что у меня есть Варвара Сергеевна».

Муха промчалась над каштановыми кудрями Котовой — Лена дёрнула головой, словно отшатнулась.

— Тебя каким ветром занесло сюда, комсомолка? — спросил я. — Только не говори, что случайно проходила мимо моего дома. Мимо него проходят только по пути на Верхнее кладбище. Оно в километре отсюда, за пустырями.

Лена потрясла головой; её глаза задорно блеснули.

— Нет, — сказала Котова. — Я тут не случайно. Мы с Наташей к мальчишкам приехали: к твоему брату и его приятелю. Мы с родителями сейчас у деда живём — после того случая с самолётом. Но я там долго не выдерживаю: сбегаю к подруге.

Котова улыбнулась.

— Вот, уговорила Наташку проведать наших будущих сокурсников, — сказала она. — Вполне вероятно, что мы с вами окажемся в одной группе. Если, конечно, сдадим экзамены. Ведь мы все подали документы на экономический факультет.

Лена смотрела мне в глаза — я тоже не отводил взгляда от её лица, будто отыскивал на том отличия от памятного фотопортрета.

— Мальчишки угостили нас чаем с пирожками, — сообщила Котова. — Теперь играют на гитаре. И я вот подумала: это неправильно, что мы не пригласили тебя. Это не по-товарищески. Мы там веселимся. А ты тут… один.

Она повела плечом — бретелька сарафана соскользнула с ключицы и задержалась рядом с плечевым суставом.

Я прислушался, но не услышал ни дребезжание струн, ни голос Артура.

Притихла и муха: она сейчас ползала по потолку над головой Лены.

— Сергей, ты ведь будешь учиться вместе с нами, — сказала девица. — А мы о тебе пока ничего толком и не знаем. Только то, что ты служил в армии. И даже твой брат о тебе почти ничего не говорит. Вот я и подумала: почему бы нам с тобой не познакомиться?

Я скрестил на груди руки.

Лена поправила лямку сарафана и снова улыбнулась — открыто, без тени смущения.

Муха замерла на потолке, будто тоже дожидалась моего ответа.

— Ты знаешь, как меня зовут, — сказал я. — Знаешь, что я служил в ВДВ. В курсе, что я нацелился на профессию экономиста. Парни наверняка рассказали, сколько мне лет, в какой школе я учился и каким спортом занимался до армии. Я прав?

Котова кивнула — её улыбка не погасла.

— А меня зовут Лена, — сказала она. — Лена Котова. Мы с Наташей Тороповой дружим ещё со времён детского сада. Вместе учились в восьмой школе: в одном классе. И вместе собрались в МехМашИн: на экономический факультет.

Лена замолчала, взглянула поверх моей головы, будто вспоминала, подробности своей биографии.

Чёрная муха не заинтересовалась её рассказом, поползла по своим делам к окну.

— Замечательно, Лена Котова, — сказал я. — Исчерпывающая информация. Ты замечательный рассказчик. Я узнал о тебе всё, что хотел. И даже больше.

Придвинул к себе учебник, сообщил:

— Теперь мы с тобой знаем друг о друге почти всё. Я могу вернуться к физике?

Котова посмотрела мне в глаза. Рассмеялась: звонко, весело — будто услышала шутливую миниатюру в моём исполнении. Покачала головой.

Её каштановые кудри блеснули, когда в окно гостиной заглянуло солнце.

— Нет, — заявила она. — Я узнала о тебе не всё. Я не узнала, почему ты не рассказал Артуру и Кириллу, что спас меня.

Я постучал пальцем по учебнику.

— Сергей, зачем ты их обманул? — спросила Лена. — Ведь это же ты унёс меня из квартиры! Перед самой авиакатастрофой. Признайся в этом хоть сейчас!

Она смотрела на меня: пристально, не моргала.

Солнечный свет придавал коже на её плечах золотистый оттенок.

— Признаться в чём? — спросил я.

Развёл руками, показал собеседнице пустые ладони.

Котова тряхнула блестящими кудрями.

— Ты думаешь, я не запомнила твоё лицо? — сказала она. — Я ещё тогда, на пороге квартиры, подумала, что у тебя красивые глаза. В военной форме ты выглядел сильным, мужественным. И звезда на твоём синем берете ярко сверкала…

— На голубом.

— Что?

Котова чуть склонила голову — взглянула на моё лицо под иным углом.

— Десантники носят голубые береты, — сказал я.

Муха снова поползла в мою сторону, словно заинтересовалась темой ВДВ.

— Вот видишь, Лена, — сказал я, — ты не запомнила даже цвет берета. А говоришь, что рассмотрела лицо того парня.

Усмехнулся и добавил:

— Ты видела-то его, небось, всего пару секунд. И половину этого времени разглядывала звезду на его берете.

Я облокотился о столешницу — стол жалобно простонал.

Муха замерла.

— Если ты вообще видела того десантника, — сказал я. — А не нарисовала его образ в своём воображении.

Увидел, как Котова нахмурила брови.

Сказал:

— Высокий парень, с красивыми глазами и в парадной форме ВДВ — идеальный образ спасителя юных девиц. Не находишь? Вот его ты и представила, когда сильно испугалась.

Пожал плечами.

Над переносицей девчонки заметил тонкую вертикальную морщинку.

— Последствия пережитого стресса, — сказал я. — Это нормально. Обычный посттравматический синдром. Пройдёт.

Снова откинулся на спинку стула.

— Как писал Максим Горький, а был ли мальчик? — сказал я. — Подумай, Лена, а был ли тот десантник? Тот, который на досуге ворует из квартир пугливых девиц.

Муха возмущённо зажужжала, метнулась к окну.

Солнце снова спряталось за облаками.

Котова подпёрла кулаками бока (будто спародировала свою подругу) и улыбнулась — весело, не обиженно.

— А сейчас я тебя тоже выдумала? — спросила Лена. — Ты на это намекаешь? Я правильно тебя поняла?

Морщинка над её переносицей разгладилась.

— Говоришь, что я сошла с ума? Убеждаешь: я вломилась в пустой чужой дом, и сейчас разговариваю сама с собой? А твои трусы с цветочками — это моя девичья фантазия?

Котова дёрнула плечами. Стремительно подошла к столу — склонилась над столешницей и толкнула меня кулаком в грудь.

Запах «Иоланты» усилился.

Лена выпрямилась, запрокинула голову и звонко рассмеялась.

— Надо же, ты настоящий, — сказала она. — Не воображаемый.

Поаплодировала — почти беззвучно.

— Браво, Сергей, — сказала Котова. — Ты убедительно говорил. Я даже усомнилась в собственных воспоминаниях. На пару секунд.

Она провела рукой по ресницам, словно утёрла слёзы. Прижала ладони к груди: на этот раз, к своей.

— Моё девичье сердце дрогнуло от жалости к самой себе, — сообщила Лена. — Я почти поверила в то, что сперва придумала красавца военного, а потом в своём воображении раздела его до трусов. Представляешь, Сергей?

Котова улыбнулась — её глаза задорно сверкнули.

— Ладно, хоть мой воображаемый спаситель не остался в одном берете, — сказала она. — Такого зрелища моё девичье сердечко точно бы не выдержало. Оно бы выпрыгнуло из груди прямо в руки спасителя… Воображаемого, разумеется.

Девчонка на шаг попятилась.

Улыбка на её лице сменила эмоциональный оттенок: утратила ироничность.

— Знаешь, Сергей, — сказала Котова, — мы с ребятами вчера гадали, что и почему произошло в тот день, когда разбился самолёт. Но ни к какому правдоподобному выводу не пришли. Ведь ты действительно не знал, что я останусь тогда дома.

Я накрыл ладонью учебник, смотрел Котовой в глаза.

Лена покачала головой.

— Я и сама этого не знала, — сказала она. — В пятницу я думала, что поеду с родителями к деду. Но вечером сказала папе, что займусь подготовкой к экзаменам. Решила: уговорю Наташку в субботу пойти в парк…

Котова поправила лямку сарафана.

— … Позвонила Тороповой. Договорились, что в полдень встретимся около парикмахерской…

Лена не улыбалась — задумчиво смотрела поверх моей головы.

— … А потом пришёл ты. И самолёт…

Я заметил: девчонка сжала кулаки, спрятала внутри них большие пальцы.

Котова опустила на меня взгляд.

— Сергей, — сказала она, — я надеюсь: когда-нибудь ты расскажешь, что в действительности тогда произошло. Почему ты ко мне пришёл. Как ты узнал… обо всём. И по какой причине теперь молчишь. Ладно?

Я не пошевелился.

В окно гостиной снова заглянуло появившееся из-за облаков солнце.

— Как бы там ни было… — произнесла Котова. — Спасибо, Сергей, что спас меня тогда.

Лена выпрямила спину, расправила плечи.

Я смотрел в её глаза, вдыхал аромат «Иоланты».

— Если бы я тогда осталась в квартире… о таком и подумать страшно. Там обрушился потолок, случился пожар. Пожарный сказал: мне повезло, что я вовремя вышла во двор. Двигатель самолёта упал прямо на мой письменный стол.

Котова покачала головой. Улыбнулась.

Муха устала слушать — вновь закружила вокруг люстры под потолком.

— Я придумала себе хорошего спасителя, — сказала Лена. — Мама всегда говорила, что у меня замечательная фантазия. А ведь она тоже не поверила, что меня в то утро из квартиры на руках вынес парень в военной форме.

«Не на руках, а на плече», — подумал я.

Кивнул и сказал:

— Твоя мама мудрая женщина.

Усмехнулся.

— Папа тоже об этом часто говорит, — заявила Котова. — А ещё он меня учил, чтобы я не отрывалась от коллектива. Так что брось пока свои учебники, Сергей. Выбирайся из-за стола. Вливайся в наш коллектив. Ребята нас ждут.

Улыбка на лице Лены стала шире и ярче.

Котова расправила складки на сарафане. Стояла передо мной с прямой спиной и улыбалась — будто привыкший к выступлениям на сцене артист.

— Сергей, ты ведь не прячешься от меня, правда? — сказала она. — Больше ни слова сегодня не скажу о том случае с самолётом. Или ты всегда стесняешься девчонок? Вылезай из своей ракушки, десантник. Ни я, ни Наташка тебя не укусим. Обещаю!

Лена призывно махнула рукой.

Муха сошла с окололюстровой орбиты и улетела в прихожую.

Я снова отодвинул от себя учебник физики.

— Котова, твой папа тоже мудрый человек, как и мама, — сказал я. — Он правильно тебе говорил: не отрывайся от коллектива. Потому что он знает: вместе с коллективом отрываться всегда лучше и веселее. И в этом я с ним полностью согласен.

Я почесал грудь и попросил:

— Любезная комсомолка, подай мне, пожалуйста, мои штаны и тельняшку.

* * *

Солнце уже перевалило за зенит. Оно разогнало облака — припекало мне голову и намекало: я зря не прихватил отцовскую кепку. Ветви деревьев и кусты малины не шевелились, будто я видел их не вживую, а на фотографии. Доски забора показались мне горячими, будто их только-только вынули из костра. Скрип соседской калитки спугнул с ветвей шелковицы шустрого воробья — тот громко обчирикал меня и умчался в направлении сада моих родителей.

Я посторонился, галантно пропустил вперёд свою спутницу. Та поблагодарила меня улыбкой, блеснула глазами. В соседском дворе меня и Лену Котову встретили любопытные взгляды наших будущих сокурсников, запах табачного дыма (на столе рядом с Артуром дымилась сигарета) и бодрая песня «Вершина» из кинофильма «Вертикаль». Исполнял её Прохоров — он безжалостно терзал струны гитары, подражал хриплому голосу Владимира Высоцкого.

— … Кто здесь не бывал, кто не рисковал…

Наташа Торопова будто нехотя махнула мне рукой. Она не улыбнулась. Смотрела на меня пристально, неприветливо. Без смущения оглядела меня с головы до ног. Задержала взгляд на моих пальцах, торчавших из видавших виды сандалий. Сощурила глаза. Я подмигнул ей — но и этим действием не спровоцировал Наташу на улыбку. Отметил, что Торопова сменила наряд: сегодня она явилась в посёлок в бежевом платье с короткими рукавами и в белых босоножках.

Я подмигнул своему брату (который расположился около стола плечо к плечу с Тороповой). Остановился в тени от летней кухни. Лена Котова уселась рядом с подругой на лавку (в шаге от Прохорова). Табачный дым змеился, уползал вверх: к деревянному навесу. Рядом с Кириллом я сигарету не увидел. Артур повернул лицо к Котовой (сейчас он выглядел суровым и бесстрашным альпинистом), активно молотил кончиками пальцев по струнам.

— … Нет алых роз и траурных лент…

Хрипы в голосе Прохорова то и дело сменялись звонкими нотами. Память подсказала мне: те песни, которые сочинял Артур в будущем, совершенно не походили своей манерой исполнения на песни Высоцкого. Человек, не знакомый с оригинальной версией «Вершины», не догадался бы по стараниям Артура, какому именно певцу тот сейчас подражал. Я хмыкнул, скрестил на груди руки. Посмотрел поверх плеча Прохорова на густой высокий ярко-зелёный куст пиона.

Я вспомнил: убитый директор фабрики (в прошлой моей жизни) оставил своему сыну по наследству дорогую мебель в трёхкомнатной квартире, хрусталь, ковры, светло-голубой автомобиль ГАЗ-21 «Волга» и чуть больше четырёх тысяч рублей на сберкнижке. Артур после папиных похорон отыскал у себя дома несколько хитро устроенных тайников — пустых. А ещё мы с ним часто гадали, что именно воры выкопали за день до смерти Ильи Владимировича Прохорова вот на этом самом месте: под кустом пиона.

— … Но нет, никто не гибнет зря!.. — пел Артур.

Я слушал голос Прохорова и дребезжание гитарных струн.

Посматривал на брата, на Котову и на Торопову.

Наблюдал, как Кирилл украдкой разглядывал колени девчонок.

Следил за тем, как взлетала от полуистлевшей сигареты серая струя дыма. И думал о том, как странно устроена человеческая память: моя, в частности. Ведь я прекрасно помнил, как выглядела на том портрете с надгробия Елена Котова. В моих воспоминаниях сохранились даты её рождения и смерти. Но я так и не отыскал в своей голове те числа, что видел на надгробии Ильи Владимировича Прохорова. Да и его лицо, что неоднократно видел на памятнике, тоже не вспомнил.

Теперь мне это обстоятельство казалось странным: я посещал могилу директора швейной фабрики не реже, чем могилу незнакомой мне тогда большеглазой девчонки. Портрет Ильи Владимировича я бесчисленное количество раз видел в квартире Артура. Вот только сейчас не поручился бы — то ли изображение нанесли на надгробие. Воскресил я и последовательность событий, что предшествовали похоронам Ильи Владимировича. Вычислил временной промежуток, в который они произошли.

— … Ты здесь на везение не уповай… — пел Артур Прохоров.

Артур похоронил своего отца в то самое лето, когда мы сдавали вступительные экзамены: летом тысяча девятьсот семьдесят третьего года, в конце июля.

Для нас тогда всё началось с ямы под кустом пиона…

«Нет, — поправил я сам себя. — Сначала отравили собаку…»

Глава 6

«Пёс был жив, когда мне подарили гитару, — подумал я. — А на первый экзамен Артур пошёл уже после похорон своего отца. Это я точно помню». Тело Ильи Владимировича Прохорова нашли на берегу около Павловской водокачки. Почти неделю его не выдавали родственникам. На похоронах Ильи Владимировича я побывал за три-четыре дня до первого экзамена (который состоялся второго августа). А это значило, что Артур узнал о смерти отца примерно за неделю до конца июля. В милиции ему сказали, что директора швейной фабрики пытали и задушили верёвкой.

Прохоров не сомневался, что его папу убили из-за денег. По той же причине, считал он, Илью Владимировича и пытали: выпытывали местонахождения тайников с ценностями. Артур так решил не в последнюю очередь из-за смерти бабушкиной собаки. И из-за той ямы, которую на следующее утро после отравления пса он обнаружил во дворе бабушкиного дома под кустом пиона. Уже тогда он заподозрил неладное — позвонил отцу, а вечером и съездил домой сам. Но папу в квартире не нашёл. А на фабрике ему сказали: Илья Владимирович два дня не появлялся на работе.

Помню, как мы с Артуром размышляли на тему этого убийства. Прохоров тогда утверждал: о тайниках в квартире и о кладе под пионом воры узнали от его отца. «Папу потому и пытали, — говорил он. — Фиг бы они нашли все те папины заначки… если бы отец им о тех тайниках не рассказал». Что именно неизвестные воры вырыли под пионом, Артур не знал (или не поделился этой информацией со мной и с Кириллом). Но мы с ним пришли к выводу, что Илью Владимировича задушили уже после того, как похитители распотрошили все схроны: и те, что находились в квартире, и тот, что был под пионом.

Теперь я тоже склонялся к мысли: директора швейной фабрики похитили до того, как отравили пса, жившего во дворе Артуровой бабушки. Потому что к тому времени похитители уже знали от Ильи Владимировича о кладе под кустом. Но я сомневался, что похитители убили Прохорова-старшего раньше, чем заполучили все его ценности. Поэтому решил: похитили Илью Владимировича до того дня, когда умер пёс. Получалось: похищение, убийство и обнаружение трупа директора фабрики случились в промежутке между днём смерти пса и началом последней недели июля.

Собака умерла не случайно, мы с Прохоровым в этом не сомневались.

И даже предполагали, кто именно её отравил…

* * *

— … Другим — у которых вершина ещё впереди, — пропел Артур.

Он накрыл струны ладонью — я услышал, как за его спиной, в собачьем вольере рядом с сараями, звякнула цепь (представил: пёс сейчас выбрался из будки, где прятался от выдаваемых за пение хрипов). Артур взглянул на Котову, будто в поисках похвалы. Лена улыбнулась ему, похлопала в ладоши. Появился ветер — он пошелестел листьями пиона, словно тоже поаплодировал музыканту. Котова махнула рукой — отогнала от своего лица табачный дым.

— Молодец, Артурчик, — сказала Наташа Торопова. — Хорошо спел.

Она привстала, дотянулась до пепельницы и затушила истлевшую почти до фильтра сигарету. Кирилл воспользовался моментом — заглянул в декольте блондинки. Это его действие заметил не только я, но и Котова — она иронично усмехнулась. Прохоров проводил взглядом улетевший к летней кухне дымок, вздохнул. Вслух он не возмутился действиями Наташи, хотя и нахмурил брови. Артур посмотрел в мою сторону, поприветствовал меня взмахом руки.

— Привет, Сергей, — сказал он. — Молодец, что пришёл.

Я пожал ему руку.

— С трудом уговорила его отвлечься от учёбы, — сообщила Лена.

Она горделиво улыбнулась.

Её глаза задорно блеснули.

— Могла бы и не уговаривать, — сказала Торопова. — Невелика важность.

Наташа взглянула на меня из-под бровей.

— Ему ведь нравятся девчонки постарше, — сказала она. — С такими, как мы, ему неинтересно!

Я услышал, как Прохоров хмыкнул. Он опустил взгляд на гитару.

На корпусе музыкального инструмента я рассмотрел знакомую переводную картинку (портрет голубоглазой темноволосой девицы) — улыбнулся ей, будто приятелю.

— Разве не понятно, — сказала Котова, — Сергей пошутил. Мальчишки неправильно поняли его слова.

Она снова стряхнула с ключицы бретельку сарафана — Кирилл уставился на её плечо.

— Почему это, неправильно? — спросил мой брат.

Он посмотрел сперва на Прохорова, а затем на меня — будто в поисках поддержки.

Я скрестил на груди руки.

Артур погладил рукой струны.

— Серёга сам вчера сказал, что скоро женится, — сообщил Кирилл. — Он уже посватается к Варьке Павловой. Та намного старше нас. И у неё двое детей.

Он взглянул на меня и спросил:

— Серёга, разве не так?

Прохоров подёргал нижнюю струну, прислушался к её звучанию.

Взгляды девчонок скрестились на моём лице.

Торопова хмыкнула.

Котова спросила:

— Сергей, это правда?

Лена посмотрела мне в глаза: внимательно, выжидающе.

Ветер пошевелил её волосы.

Я пожал плечами, сказал:

— Пока не женюсь.

Развёл руками.

Котова улыбнулась.

Наташа взглянула на меня.

— Что значит: пока? — поинтересовалась она.

Подпёрла кулаком бок, сощурила глаза.

— Чернов, отвечай! — потребовала Торопова.

Сидевший рядом с ней Кирилл отшатнулся.

Я сказал:

— Варвара Сергеевна ещё не согласилась на моё предложение.

И добавил:

— Так что женитьбы не будет… пока.

Улыбнулся и заметил, как Котова взмахнула ресницами.

Лена не встретилась взглядом с моими глазами — она наклонила голову, расправляла руками складки на подоле своего сарафана.

— Совет вам да любовь, — сказала Торопова.

Она ухмыльнулась, положила руку на плечо подруги.

Котова не отреагировала на её жест — она задумчиво разглядывала свои колени.

Эти же колени с интересом рассматривал и Кирилл.

Артур улыбнулся и сыграл короткое вступление.

Он посмотрел на меня и запел:

— Ваше благородие, госпожа разлука, мне с тобою холодно вот такая штука…

Песню тут же подхватила Торопова.

— … Письмецо в конверте погоди, не рви… — пропела Наташа. — Не везёт мне в смерти, повезёт в любви!..

* * *

Поначалу я наблюдал за общением молодёжи со стороны. В моей прошлой жизни я не дотянул до того момента, когда Артур Прохоров заполучил старческую деменцию. Помнил Прохорова разумным взрослым человеком (пусть и с индивидуальными «причудами»). А вот теперь мне казалось, что у Кира и у Артура в присутствии девиц всё же развилась эта болезнь. Потому что я не смеялся над их шутками и поражался наивностью их рассуждений. Парни не обсуждали войну во Вьетнаме, не говорили на политические темы и даже не касались событий в спорте. Они всерьёз спорили на тему того, когда в Советском Союзе построят коммунизм. Перечисляли надуманные причины, по которым они не поехали на строительство БАМа. Говорили о причёсках и нарядах хиппи. Парни немного успокоили меня, лишь когда разговорились с девчонками о творчестве «Ливерпульской четвёрки».

Именно на теме «Битлз» я и подключился к разговору комсомольцев. В своё время я тоже переболел битломанией. Поэтому обрушил на вчерашних школьников целый водопад из информации о знаменитой британской группе. Рассказал им о забавном случае, когда битлов прогнали со сцены в отеле. Пересказал слова Пола Маккартни о том, что ни один из музыкантов «The Beatles» не владел нотной грамотой. Сообщил, что первая звукозаписывающая компания, куда обратились битлы, отказалась с ними работать, потому что её владельцы решили: «участникам группы не хватает таланта». Удивил известием: «The Beatles» перестали давать концерты в том числе и потому, что их фанатки слишком сильно визжали, и музыку не было из-за этого слышно. Назвал враньём слухи о том, что «ливерпульская четвёрка» тайно приезжала в СССР.

Послушал, как Прохоров играл мелодии битлов на акустической шестиструнной гитаре. Мысленно сравнил нынешние умения Артура с теми, которыми Прохоров удивлял меня в будущем — они мне снова напомнили о нынешнем возрасте Артура. Я печально вздохнул. Подумал: «Уж лучше бы он снова подражал пению Высоцкого, чем исполнял музыку битлов». Терпеливо дождался окончания очередной трудноузнаваемой музыкальной композиции. Забрал у Прохорова музыкальный инструмент, уселся на лавку около Котовой. Лена сдвинулась в сторону — едва не забралась на колени к моему брату. Я размял пальцы, потрогал струны. Сказал, что до музыки «The Beatles» я пока не дорос; но признался, что в армии «тоже кое-чему научился». Не уточнил, что в армии я получил лишь азы искусства игры на гитаре — прочим музыкальным премудростям меня учил Артур Прохоров.

— Лишь недавно учились мы в классе десятом, — пропел я, — и часы проверяли по школьным звонкам…

* * *

Вслед за песнями об армии я выдал парням и девчонкам серию баек о буднях советских военнослужащих. В своё время я развлекал себя подобными историями. Намеренно искал их в интернете. Читал забавные рассказы из жизни российских и советских солдат и офицеров, пока скучал в поезде или в самолёте. Сейчас я вспомнил лишь самые яркие и смешные: те, что в прошлом (в будущем) произвели на меня сильное впечатление. И пересказывал их свои слушателям.

Комсомольцы с искренним интересом слушали наполовину вымышленные истории. Они смеялись над бородатыми анекдотами. То и дело требовали: «Расскажи ещё». Спрашивали: «С тобой такое тоже случалось?» Поражали меня своей наивностью и доверчивостью. Напомнил себе, что они «почти дети». И что нынешняя молодёжь не имела доступа к неисчерпаемой информации из интернета. Уже к вечеру я подустал от болтовни. Почувствовал себя едва ли не сказочной Шахерезадой.

* * *

Провожать девчонок отправились Кирилл и Артур — я помахал комсомолкам рукой и пошёл домой.

* * *

На следующий день Кирилл похвастался, что в пятницу снова пойдёт в кино: с Прохоровым, с Котовой и с Тороповой. Меня брат в кино не позвал. Да я бы и не пошёл. Потому что не испытывал интерес к нынешним фильмам. А о комсомолках если и вспоминал, то не как о женщинах. Дважды в неделю я наведывался к Варваре Сергеевне (чаще не получалось из-за её ночных дежурств).

В воскресенье брат снова не позвал меня с собой в кино. И выгуливали они с Артуром во вторник девиц по Октябрьскому парку тоже без меня. Хотя купаться на речку я с Кириллом ходил. А в среду порыбачил вместе с ним и с Прохоровым на Михайловском ставке. Но львиную долю своего времени я тратил на учёбу: освежал в голове уже полученные однажды (пятьдесят лет назад) знания.

В субботу четырнадцатого июля я снова отправился к Варваре Сергеевне Павловой.

Не с пустыми руками — состряпал для Вариных мальчишек торт «Муравейник». Вместо любимого арахиса я добавил в «Муравейник» обжаренный грецкий орех. Он придал торту вполне приятный вид, запах и привкус. Уложил своё творение на деревянную доску, украсил блюдо завитушками из растопленного шоколада и карамельными бабочками (одну бабочку утащил заглянувший на кухню Кирилл).

Поставил «Муравейник» в холодильник — соорудил для него из газеты «Советский спорт» противопыльный колпак.

* * *

Начало этой недели побаловало пасмурной погодой: три дня тучи прятали за собой солнце и спрыскивали землю мелким дождём. Дышалось в эти дни легко; в воздухе, будто весной, появились ароматы свежей зелени. Мама и папа радовались прохладе. Но я предсказал родителям, что продлится она недолго. И не ошибся. В четверг днём небо очистилось. Солнечные лучи быстро высушили траву и землю. Уже в пятницу придорожные травы увяли, их верхушки вновь пожелтели. А в субботу земля опять покрылась сеткой трещин — вечером я перешагивал их, когда с тортом в руках шёл в направлении Вариного дома.

Сегодня Варвара Сергеевна вернулась с ночной смены — я не беспокоил её до заката. Знал, что и её сыновья в такие дни до обеда не шумели, проводили время во дворе. В прошлые выходные к дому Павловых не являлись нежданные гости. Поселковые мужики будто почувствовали, что я готовился к встрече с ними. В прошлую субботу и в воскресенье я намеренно приходил к Павловым ещё засветло. Чем радовал Вариных детей. Вместе с ними я починил двери сарая, натаскал в бочки воду из уличной колонки, смазал петли калитки. А потом я до наступления темноты пересказывал мальчишкам сюжет книги «Волшебник Изумрудного города».

Солнце ещё не нырнуло за горизонт, но уже спряталось за крыши домов и кроны деревьев. Я шагал по центру дороги; кивал сидевшим на лавках около заборов пенсионерам, махал рукой собравшимся на вечерние посиделки детишкам. Этим летом я ещё ни разу не явился в субботу на «главную площадь». Хотя Кирилл и зазывал меня туда. Но я отнекивался учёбой и походами к Варваре Сергеевне: мои друзья детства разъехались из посёлка, а общение со школьниками меня не привлекало. Вот и сегодня я прошёл мимо места сборища поселковой молодёжи — лишь обменялся приветствиями с уже рассевшимися там смутно знакомыми подростками.

Проходил мимо свежевыкрашенного синего забора — меня окликнули.

Сперва я не обратил внимания на скрипучий мужской голос.

Но потом вновь услышал:

— Стой, стервец! Стой, кому говорю⁈

Я оглянулся в поисках «стервеца». Почему-то вообразил, что ловят воришку. Удивился, когда сообразил: три хмурых мужика догоняли именно меня. Остановился, придержал рукой скрывавший торт газетный колпак. Взглянул на двух незнакомых широкоплечих мужчин — молодых: на вид, не старше тридцати лет. Память подсказала, что я уже встречал эту парочку — вот только не уточнила, при каких обстоятельствах я пересекался с этими крепышами. А вот немолодого коротыша с лысой макушкой я узнал. Пусть он сегодня и был не при галстуке. Я тут же улыбнулся: сообразил, что «вечер перестал быть томным». Взвесил в руке торт.

— Стой, стервец! — повторил мужчина.

— Здравствуй, Степан Кондратьевич, — сказал я. — Ты сегодня не при галстуке? И даже без шампанского…

Степан Кондратьевич нахмурил брови, указал на меня пальцем и заявил:

— Это он, племяши! Тот самый бандит, что у меня шампанское отобрал!

Крепыши взглянули на меня — опустили взгляд на колпак из газеты.

— Дядька Степан, — сказал правый крепыш. — Так это же Чёрный! Старший сын дяди Лёни Чернова.

— Ну, так и что?

Обладатель лысой макушки насупился.

— Он же чемпион, — сказал левый крепыш. — По боксу. Перед армией республику брал.

Крепыши снова взглянули на моё лицо.

Посмотрел мне в глаза и Степан Кондратьевич.

— Нет, мужики, — сказал я. — Враньё. На республику я не поехал: заболел. А вот в области побеждал. Среди юношей. Но то ещё до армии было: три года назад.

— Ну, так и что⁈ — повторил Степан Кондратьевич.

Он посмотрел на крепышей, сказал:

— Так вас же двое! Справитесь!

Добавил:

— Шампанское ведь, старвец, у меня забрал!

Крепыши переглянулись, шмыгнули носами.

— Вечер добрый, мужики, — сказал я. — Пока ещё… добрый. Пока у меня руки заняты.

Я показал мужчинам накрытый газетой торт.

— Но если они освободятся, то я вашему дядьке челюсть-то набок сверну. За враньё. Обещаю.

Крепыши набычились.

— Ты… это… шампанское-то верни, Чёрный, — сказал правый. — Не дело это… стариков грабить.

— Тем более своих, поселковых, — поддакнул левый.

Степан Кондратьевич встрепенулся.

— Это кто тут старик⁈ — поинтересовался он.

Крепыши ему не ответили — они выжидающе смотрели на меня.

Порыв ветра приподнял дорожную пыль и смешал её со спиртным запахом, который источали встретившие меня мужчины.

— Уже вернул, мужики, — сообщил я. — В коляску мотоцикла положил. В мотошлем. Ещё в тот день, когда ваш дядька ту бутылку по пьяни в чужом дворе обронил.

— Было такое, дядька Степан? — спросил левый крепыш.

— Вспоминай, Степан Кондратьевич, — посоветовал я. — Напряги память…

* * *

Со Степаном Кондратьевичем и его племянниками мы сегодня расстались мирно.

Не в последнюю очередь из-за того, что мои руки были заняты тортом.

* * *

Вариным сыновьям «Муравейник» понравился.

Но ещё больше их восхитили карамельные бабочки. Я невольно порадовался, что одну из бабочек слопал мой брат Кирилл. Потому что бабочек стало четыре — мальчишки без проблем поделили их между собой ещё до того, как попробовали торт.

* * *

Варин старший сын, когда мы завершили вечернее чаепитие, спросил:

— Дядя Серёжа, а ты на гитаре умеешь играть?

Я заметил, как Варвара Сергеевна недовольно поджала губы.

Но проигнорировал её намёк.

— Умею.

— Ух, ты! — воскликнули мальчишки.

— А песни про солдат знаешь? — спросил младший.

Я кивнул.

— Конечно.

Парни улыбнулись, взглянули на Варвару Сергеевну.

Я заметил, как Варя вздохнула.

— Мама, а можно мы папину гитару достанем? — спросил старший.

— Пожалуйста, мама! — воскликнул младший.

— Дядя Серёжа нам на ней сыграет! Как папа!

Павлова дёрнула плечом.

— Ура! — хором воскликнули мальчишки.

Они наперегонки умчались в комнату.

Варвара Сергеевна сказала:

— Старую гитару сегодня нашли. На чердаке. Я и забыла про неё…

Варя отвела в сторону взгляд — всегда так делала, когда обманывала.

А я подумал: «Вот и моя гитара нашлась».

Глава 7

Шестиструнную гитару принёс младший из Павловых. Он протянул её мне, улыбнулся. Будто случайно мальчик задел мизинцем струну — та противно задребезжала. Дети улыбнулись.

Я приглушил струну. Заметил на ладах музыкального инструмента пыль. А ещё увидел на потёртом корпусе гитары сделанную синими чернилами надпись: «Серёжа + Варя = Любовь».

Варвара Сергеевна тоже на неё взглянула. И снова помрачнела. Именно благодаря этой надписи я и запомнил, что у Вариного покойного мужа было такое же имя, как и у меня — за пятьдесят лет этот факт не выветрился из моей памяти.

Не меньше четверти часа я настраивал гитару. Мальчишки с интересом наблюдали за моими действиями, облизывали карамельных бабочек. Следила за моими руками и Варя — задумчиво, невнимательно.

Идеального звучания от инструмента я не добился. Но порадовался результату своей работы. Снова признал, что провалявшаяся несколько лет на пыльном чердаке гитара прекрасно сохранилась.

Я провёл пальцем по струнам — прислушался к их звучанию. Убедился, что гитара Павловых далеко не худшего качества. Даже подумал, что она ничем не уступала той, на которой музицировал сейчас Артур Прохоров.

— Дядя Серёжа, про солдат! — напомнили мальчишки.

Я встретился взглядом с глазами Варвары Сергеевны. Вдохнул аромат «Иоланты» (Варины сыновья давно уже выдали мне тайну: их мама пользовалась духами только перед моим приходом).

Вспомнил: в прошлый раз я исполнил для мальчишек песню «Отслужили мы три года». Но теперь… Я сыграл проигрыш — и лишь после этого сообразил, какую песню спою.

— Зачем ты это сделала, надела платье белое…

Варя вздрогнула. Она отвела от моего лица взгляд, посмотрела на тёмный прямоугольник окна, за которым уже вступила в свои права ночь. Мне почудилось, что она меня не слышала — мысленно была сейчас далеко от меня и от этой комнаты.

— … Что дома ждут, что дома пишут…

Варя не написала мне ни одного письма. Всё, что я узнавал о ней во время службы, мне сообщал Кирилл. А вот я отправлял Павловой письма едва ли не каждый месяц, часто вспоминал о ней… пока служил в армии.

— … И девочки, которые их обещали ждать…

Я наведывался к Варваре Сергеевне по нескольку раз в месяц, когда учился на первом курсе. Приезжал к ней и в первое полугодие второго курса. Пока мне не увлёкся своей одногруппницей Ларисой Шировой…

— … Сбивая чёрным сапогом…

В последний раз (в той, в прошлой жизни) я видел Варвару Сергеевну в торговом центре, что появился в две тысячи первом году на месте городского рынка. Ей тогда уже исполнилось шестьдесят лет, но мне почудилось: она почти не изменилась.

— … Тебя я жду, тебя я слышу…

* * *

Утром Варя проводил меня до двери — как обычно. Махнула мне рукой. Закуталась в халат.

Я снова отметил, что мы с ней никогда не целовались на прощанье: ни в прошлой жизни, ни теперь.

Павлова вздохнула, улыбнулась. И вдруг она будто о чём-то вспомнила. Схватила меня за плечо.

— Подожди, Серёжа, — шепнула Варвара Сергеевна. — Стой здесь. Не уходи… пожалуйста.

Варя мазнула взглядом по моему лицу и скрылась в доме — бесшумно, словно привидение.

Я застыл на верхней ступени веранда. Смотрел на яркую полосу, что появилась на небе. Слушал голоса пробудившихся птиц.

Варвара Сергеевна вернулась с гитарой в руках — протянула её мне.

— Возьми, Серёжа, — сказала она. — Это тебе. Подарок. От меня. И от мальчишек.

Я посмотрел на надпись «Серёжа + Варя = Любовь». Покачал головой.

— Слишком дорогой подарок, Варенька. Не возьму. Если хочешь, научу твоих пацанов на ней играть…

— Нет! — сказала Павлова.

С кустов сирени вспорхнули птицы, испуганные громкими звуками Вариного голоса.

Варвара Сергеевна перешагнула порог, прикрыла дверь на веранду. И снова протянула мне гитару.

— Забери её, Сергей. Пожалуйста.

Павлова теперь говорила едва слышно — как всегда по утрам: когда спали её сыновья.

Мне почудилось, что её плечи поникли.

— Видеть её не хочу, — сказала Варя. — Не вспоминала о ней. До вчерашнего дня. Унеси её.

— Ладно.

Я принял из рук Варвары Сергеевны подарок. Прижал струны к грифу ладонью.

Варвара Сергеевна улыбнулась — невесело.

— Выбросить её мальчишки не позволят, — сообщила она. — Скажу им: это наш подарок тебе на…

— … На день ВДВ, — подсказал я. — Он через пару недель: второго августа.

Павлова кивнула. Мне показалось, что она повеселела.

Я шагнул к ней и поцеловал её… в щёку: именно щёку Варвара Сергеевна подставила для поцелуя.

— Спасибо, Варя, — сказал я. — Но подарок слишком дорогой. Деньги за гитару я отдам со стипендии.

— Только попробуй! — ответила Павлова. — Я и так задолжала тебе за все эти торты…

* * *

Я вернулся от Варвары Сергеевны и сразу же отправился на пробежку вокруг посёлка. Проделал утренние процедуры в привычной последовательности: бег, брусья и турники, отработка ударов на стволе яблони. Из родительского сада я вышел, когда солнце уже полностью выбралось из-за крыши дома Прохоровых. Сполоснулся под холодной водой. С посиневшими от холода губами вышел из душа — увидел слонявшегося по двору сонного брата. Кир лениво поприветствовал меня и поинтересовался, что за гитара стояла сейчас у нас в гостиной около серванта. Я ответил: мне её подарили.

— Варька Павлова, что ли? — спросил Кир.

— Не Варька, а Варвара Сергеевна, — сказал я. — Павлова почти вдвое старше тебя. Прояви уважение.

— Так она и тебя старше, — сказал Кирилл, — почти вдвое.

Он ухмыльнулся и добавил:

— Вот, значит, зачем ты по ночам у неё пропадаешь! Проявляешь уважение.

Кир раздражённо шаркнул ногой.

— Малой, какая муха тебя с утра укусила? — спросил я.

Посмотрел на хмурое лицо брата.

— Серёга, скажи, как ты это делаешь? — попросил Кир.

— Что именно?

Кирилл раздражённо взмахнул рукой.

— На Варьку… на Варвару Сергеевну почти все мужики посёлка заглядываются, — сказал он. — И холостые в том числе. Она никого к себе не подпускала. А ты приехал… и ночуешь у неё чаще, чем у себя дома.

Кир покачал головой.

— Мужики к ней с подарками бегали, — сказал он. — Павлова никого из них на порог не пустила. А тебе гитару подарила. Да ещё и с памятной надписью: дурацкой, конечно… Но всё равно, как так-то?

Я улыбнулся, повесил на верёвку во дворе мокрое полотенце. Услышал, как в летней кухне загрохотала посудой мама. Уловил в воздухе запах жарившихся блинов — мой желудок поприветствовал его громким урчанием.

На ум пришло сразу несколько мудрых изречений на тему того, как угодить женщинам…

— Серёга, скажи, а Ленка Котова красивая? — спросил Кир.

Он закусил губу — мой брат всегда так делал, когда нервничал.

Я закрыл рот, проглотил так и не озвученные цитаты и афоризмы; потёр гладко выбритый подбородок.

— Нет, лучше скажи, она тебе нравится? — потребовал Кирилл.

И повторил:

— Тебе.

Я заметил, что у Кирилла потемнели скулы.

— Мне нравится Варвара Сергеевна, — объявил я. — А в сторону ваших комсомолок я дышу ровно. Как и в сторону прочих малолеток. Я тебе об этом говорил. Забыл, что ли?

Кир дёрнул плечом.

— Да мало ли!.. что ты тогда говорил. Она вон… тоже о тебе постоянно говорит. Только о тебе меня постоянно и расспрашивает.

Кирилл покачал головой, ударил кулаком по мокрому полотенцу — то закачалось на бельевой верёвке.

— Серёга, вот почему всегда так происходит? — спросил Кир. — Девушки, бокс, школа… Девчонки гуляют со мной и говорят о тебе. В школе все только и твердили, что я во всём похож на брата. И тренер…

Он вздохнул.

— … Тренер тоже постоянно мне на тебя тыкал. Всё твердил, чтобы я брал с тебя пример. Говорил, что ты в мои годы уже «о-го-го!», а я даже городские сорики «профукал». Я ведь с бокса в прошлом году из-за этого и ушёл. Надоело…

Я пожал плечами. Придержал рукой полотенце.

— Вот и докажи, братишка, что ты лучше меня, — сказал я. — С первого раза поступи в институт. Не надейся на авось, как это сделал после школы твой старший брат. Помнишь ведь: я с первого раза в институт не прошёл. И отправился топтать плац.

Кирилл ухмыльнулся.

— Так ты же на Москву тогда замахнулся, — сказал он. — Не сравнивай тот универ с нашим МехМашИном. Зато ты в Москве тогда неплохо погулял. Я до сих пор не забыл твои рассказы.

— Что было, то было.

Я улыбнулся, пригладил ладонью мокрые волосы на своей голове.

— Так что стряслось-то, малой? — спросил я. — С девчонками не ладится? Или с Артуром поссорился? А может, ты мандражируешь перед экзаменами? Боишься, что, как и я тогда, оплошаешь на вступительных?

Кирилл хмыкнул.

— Чего там бояться-то? — сказал он. — Ночью меня разбуди, и я тебе школьную программу по физике и по математике наизусть перескажу. У меня по этим предметам пятёрки в аттестате, а не… как у некоторых.

Кир снова вздохнул.

— Неплохая идея, — сказал я.

— Что?

— Разбужу тебя сегодня под утро — объяснишь мне законы Ньютона.

— Да ну тебя!.. Только попробуй. Я к утру только засыпаю.

— Значит, с бабами проблемы, — сказал я.

Кирилл повёл плечами.

— Да не то, чтобы проблемы… — произнёс он. — Ленка сказала, что до экзаменов мы с ней больше не увидимся. А Артур с Наташкой завтра в кино пойдут. Меня тоже звали. Но я… ну, ты сам понимаешь. Отказался.

— Разве тебе не Наташа Торопова нравится? — спросил я.

Кир тряхнул головой.

— Нет, — сказал он. — Ленка Котова красивее. Это Артур на Наташку запал. Да и она ему глазки строит.

— Как интересно, — пробормотал я.

— Что тебе интересно, Серый?

— Жизнь интересно складывается, — ответил я.

Несильно ударил брата по плечу.

Кирилл насупился.

— Расслабься, малой, — сказал я. — Никуда от тебя эта Ленка не денется. Если она не дура, конечно. Поступите в институт. Будет она у тебя едва ли не каждый день перед глазами мелькать. И ты у неё.

Я помахал перед своим лицом рукой и заявил:

— За пять лет ты не то что Котовой — египетскому сфинксу голову задуришь. Если захочешь, разумеется. И если не подыщешь на место своей подружки кандидатуру поинтереснее. Так что расслабься, Кир, и готовься к экзаменам.

* * *

После обеда я взял в летней кухне старый табурет — вынес его со двора и установил на обочине дороги: под кроной шелковицы, в десятке метров от калитки Прохоровых. Уселся на него, забросил ногу на ногу. Громко зевнул — спугнул с ветвей стаю воробьёв. Опёрся спиной о древесный ствол и раскрыл учебник физики за девятый класс.

Не прошло и получаса, как ко мне подошла мама. Она заверила меня, что папа сегодня днём больше не включит телевизор: она отправила мужа работать на огород. Сказала, что обеспечит мне в доме тишину и покой для учёбы. Но я объяснил: не привык с утра до вечера торчать в казарме — заявил, что в доме мне не хватало воздуха и солнечных лучей.

— Свежий воздух и синее небо, — сказал я, — что ещё нужно советскому десантнику?

И тут же добавил:

— Ну, кроме сытного обеда, Родины и улыбки матери, разумеется.

Под шелковицей я просидел до вечера. Стряхивал падавших на страницы книги гусениц, глотал пыль, когда по дороге проезжали автомобили. Слушал лай пса, что доносился со двора Прохоровых. Обменивался приветствиями с проходившими мимо меня людьми. Захлопнул учебник, когда край солнца коснулся крыши дома.

Занёс ненавистный табурет в родительский двор.

А в понедельник после полудня снова установил его под шелковицей.

В понедельник и вторник я пообщался под шелковицей с поселковыми школьниками — детишки расспрашивали меня об армии и о прыжках с парашютом. С подачи Кирилла я устроил во вторник небольшой концерт: в очередной раз спел «Синеву» и песню из кинофильма «В зоне особого внимания», повторил для собравшихся под шелковицей старшеклассниц песню погранцов, сыграл «С неба привет».

В среду я просидел под деревом почти четыре часа. Слушал пение Артура Прохорова — тот в компании с моим младшим братом устроил в своём дворе очередные посиделки. Читал учебник физики. Ветви шелковицы прятали меня от прямых солнечных лучей, но не спасали от жары. Я то и дело смахивал со лба капли пота. Но не покинул свой пост…

…До того, как услышал хриплый мужской голос:

— Эй, хозяева! Есть кто-нибудь в доме?

Звуки гитары стихли.

Во дворе Прохоровых задребезжали звенья цепи, и залаял пёс.

* * *

Я поднял голову, посмотрел на мужчину, замершего около калитки Прохоровых. Тот вцепился руками в доски забора, заглядывал во двор моих соседей. Невысокий, щуплый, темноволосый — гость Прохоровых напомнил мне о том дне из прошлой жизни, когда я в компании Артура и Кирилла восседал за столом около соседской летней кухни и дуэтом с Прохоровым горланил песни. Сегодня на гитаре играл только Артур. Ему изредка подпевал мой младший брат.

Я не спускал глаз с застывшего около забора мужчины. Лишь мельком увидел его лицо. Прикинул, что гостю Прохоровых от тридцати до сорока лет. Отметил: мужик нарядился в видавшую виды рубашку с неуместными в жару длинными рукавами и в мешковатые светло-серые брюки. Я задел взглядом торчавшие из коричневых босоножек на ногах мужчины чёрные носки. Взглянул на загорелые руки мужика — рассмотрел на них неприкрытые манжетами рубашки синие рисунки татуировок.

— Хозяева!.. — снова крикнул мужик.

Он приоткрыл калитку и шагнул во двор. Собачий лай усилился. Я закрыл учебник: почти беззвучно. Не без труда оторвал свой зад от табуретки, размял ноги. Увидел, что навстречу гостю вышли Артур и Кирилл. Они смотрели на мужика сверху вниз — тот оказался почти на полголовы ниже моего брата. На лицах комсомольцев я не увидел настороженности — лишь удивление и вежливый интерес. Парни затеяли с гостем беседу. Говорили негромко — я не расслышал их слова.

Но я хорошо помнил, о чём говорил этот самый низкорослый гость в моей прошлой жизни. Он попросил тогда, чтобы его пропустили к телефону. Сообщил, что у поворота к Верхнему кладбищу случилась авария: разбился мотоциклист. Мужчина заявил, что его направили к этому дому: сказали, что отсюда он вызовет скорую помощь. В прошлый раз к телефону его пропустили. Провели его в дом и теперь — Артур вручил моему брату гитару и повёл гостя к крыльцу дома.

Я бросил учебник на табурет и зашагал к соседям. Отметил, что не волнуюсь — напротив, чувствую радостное возбуждение: как перед дембелем. Следил за низкорослым мужиком до того момента, когда тот скрылся в прихожей Прохоровых. Вспомнил, что бабушки Артура не было в доме и в прошлый раз (сегодня она отправилась на огород). Прикрыл за собой калитку, улыбнулся своему младшему брату. Тот смотрел на меня с тревогой, крепко сжимал в руке гриф гитары.

— Серёга, около кладбища какой-то парень разбился, — сообщил он мне. — Мотоциклист.

— Да, — сказал я. — Мне уже рассказали.

— Думаешь, это кто-то из поселковых? — спросил Кир.

Я покачал головой.

— Вряд ли. Мимо меня сегодня ни один мотоциклист не проехал.

Мы подошли к ступеням крыльца.

Из дома доносился хрипловатый голос.

Я взглянул за забор — увидел дорогу, шелковицу и свой табурет. Не заметил ни пенсионеров, что проживали в домах через дорогу от дома Прохоровых. Не разглядел и посторонних пешеходов. Отметил, что спрятаться около наших домов чужакам было бы сложно: около заборов не росли кусты. Разве что люди притаились бы в кроне шелковицы. Но в таком случае со своего наблюдательного пункта я непременно обнаружил бы их передвижения: не подошли бы они к моему табурету незамеченными.

Хриплый голос стих — в гостиной Прохоровых громыхнула о рычаги телефонная трубка. Я услышал, как в доме Артур задал гостю несколько вопросов и получил на них уклончивые ответы. В точности, как это происходило и в прошлый раз, который я вспоминал всё отчётливее: будто стряхнул с этих воспоминаний пыль забвения. Я поднялся на крыльцо — услышал скрип половых досок. Шагнул в прихожую и увидел в дверном проёме на другом её конце коренастую фигуру гостя. Посмотрел мужчине в глаза.

— Дозвонились? — спросил я.

Мужчина кивнул.

— Да, — сказал он. — Обещали, что скоро приедут.

Я почти не сомневался: гость не обманул. Он действительно совершил звонок в скорую. В той, в прошлой жизни, я видел в этот самый день, как промчался по улице мимо моего дома новенький РАФ-977ИМ с белой надписью «03» на красной дверце. Автомобиль медиков тогда поехал в направлении Верхнего кладбища — к тому месту, где, по словам гостя Прохоровых, истекал кровью молодой мотоциклист. Видел я и как неторопливо возвращался этот автомобиль обратно. Мы с парнями тогда гадали: выживет ли пострадавший парнишка.

— Вот и замечательно, — сказал я. — Вы молодец, товарищ. Сделали большое дело!

Протянул мужчине правую руку.

Гость очень правдоподобно смутился. Сделал два шага мне навстречу. Я улыбнулся — приветливо, радостно. И левым кулаком зарядил мужчине в неприкрытый чёлкой лоб. Удар вышел несильным, но точным. Мужчина запрокинул голову, взмахнул руками. Он не удивился: не успел. И не вскрикнул, не выругался. Потому что через секунду после первого удара я нанёс следующий — завершил «двоечку». Гость Прохоровых получил тычок в челюсть. Он тут же обмяк и закатил глаза. Повалился на скрипучие половицы прихожей.

Глава 8

Я склонился над распластавшимся на полу мужчиной — убедился, что правильно рассчитал силу удара: не сломал гостю Прохоровых шейные позвонки и не раздробил ему кости челюсти. Перевернул бесчувственное пока тело на живот. Вынул из кармана своих брюк два мотка капронового шнура (заготовил их ещё в воскресенье, до начала своего первого дежурства под шелковицей) — вспомнил полученные в прошлой жизни умения: связал мужчине руки и ноги. Кирилл и Артур Прохоров следили за моими манипуляциями, приоткрыв рты. Они заговорили, когда я снова перевернул мужика на спину, проверил его дыхание и сунул ему в приоткрытый рот большой носовой платок.

— Чёрный, ты что творишь⁈ — сказал Кир.

Я хмыкнул: нечасто брат озвучивал полученное мною ещё в школе прозвище — он называл меня так, только когда очень сильно на меня сердился… или когда болел за меня на соревнованиях. Я выпрямился, заправил в штаны тельняшку. Посмотрел на лица Кира и Артура. Отметил, что парни не на шутку взволнованы. Напомнил себе, что Прохорову и моему младшему брату всего лишь по семнадцать лет: они действительно были почти детьми, а не только выглядели молодо, как я. С осмотром карманов обездвиженного гостя повременил. Решил, что сделаю это не на виду у парней. Взглянул на часы — засёк время. На всё про всё отмерил себе тридцать минут.

Сам себе сообщил:

— Время пошло, Чёрный.

— Серёга, зачем ты его… так? — спросил Прохоров.

— Серый, ты с ума сошёл? — сказал Кир.

— Морда мне его не понравилась, — заявил я. — Неспроста этот тип забрался к Артуру в дом. Точно вам говорю. На руки его посмотрите. Тюремные татуировки. Не верю я в сбитого мотоциклиста. Наврал он нам. А вот зачем он это сделал — этого я вам не скажу. Пока.

Взглянул на Кирилла (мой брат нервно покусывал губы), перевёл взгляд на Артура (Прохоров приглаживал пальцем усы).

— Малой, бери его за ноги, — скомандовал я. — Артурчик, хватай этого мутного товарища под руки.

Парни переглянулись. Прохоров вскинул брови. Кирилл пожал плечами в ответ на вопросительный взгляд приятеля.

— А может, тогда… милицию вызовем? — спросил Артур.

Он ссутулился, будто ему на плечи поставили тяжёлую гирю.

— Не нужна нам никакая милиция, — заявил я. — Во всяком случае, пока. Сам проведу дознание. Разберусь.

Прикрикнул:

— Шевелимся, пацаны! Не спим! После будете ковырять в носу!

Указал ногой на мужика.

— Поднимайте этого полудохлого товарища с пола! Несите его к сараю, что около собачьего вольера!

Взмахнул руками.

— Шустрее, парни! — сказал я. — Шустрее!

Артур вздрогнул. Он пугливо стрельнул в меня глазами, мазнул пальцем по усам. Качнул недовольно головой и склонился над своим гостем. Неуверенно сунул руки ему под мышки. Приподнял плечи мужчины — голова пребывавшего в беспамятстве гостя безвольно покачнулась и уткнулась подбородком в грудь. Мой брат тоже принял решение. Он одарил меня недовольным взглядом, пробурчал нечто неразборчивое, но злое и схватил мужика за ноги. Из-под штанин гостя выглянули покрытые чёрными волосами ноги. Парни засопели — приподняли тело над полом. Снова посмотрели на меня: в ожидании новой команды.

— К сараю несите, — повторил я. — И не тупите, парни. Шевелитесь: клиент вот-вот оклемается. Я ведь и не ударил его толком.

— Чёрный, тебе там, в армии, мозги отбили, — пробормотал Кирилл. — Или ты о землю башкой ударился, когда прыгал с парашютом.

Артур ему не поддакнул. Но он явно согласился с утверждением приятеля: Прохоров качнул головой.

Я хлопнул в ладоши — вывел парней из задумчивости.

— Помчались, пацаны! Время поджимает!

Парни шаркнули ногами и сдвинулись с места. Вынесли мужчину из дома, позволили тому чиркнуть ягодицами по ступеням. Кирилл пятился, будто изображал лунную походку. Прохоров шагал на полусогнутых ногах, то и дело пинал коленями свою ношу. Я переступил порог, сощурился от яркого света. Бросил взгляд за забор: на безлюдную дорогу и на табурет, где оставил учебник. Не заметил на улице ни души. Стрельнул глазами в крону шелковицы и в окна домов на другой стороне дороги. Спустился следом за парнями по крыльцу, засучил рукава. Заметил взгляд Кирилла — указал брату рукой в направлении собачьего вольера, подражая жестом статуе Ленина.

Парни пронесли свою ношу мимо суетившегося около деревянной будки пса. Четвероногий сторож измерял шагами пространство вольера, позвякивал цепью. Я отметил, что от его жилища пахло явно не женскими духами. Пёс вертел головой, негромко и удивлённо тявкал, словно не находил правильный для нынешнего случая шаблон поведения. В его голосе я различил нотки удивления и обиды — не уловил в тявканье злобу и возмущение. Не отыскали подходящие шаблоны поведения и комсомольцы: парни хмурили брови, но молчали. Они настороженно поглядывали по сторонам, словно почувствовали себя соучастниками преступления.

Я обогнал Кирилла и Артура около входа в вольер. Дёрнул за ржавую щеколду, приоткрыл немного покосившуюся деревянную дверь — заглянул внутрь сарая. Сориентировался — зажёг свет. К болтавшейся под потолком лампочке метнулись крылатые насекомые, парочка самых торопливых летунов цокнули крыльями о стекло. Я шагнул в сарай, вдохнул запахи мышей, гнилых овощей и сырости, смахнул повисшую у меня на чёлке паутину. Сдвинул в сторону от входа пустые деревянные ящики. Убрал со своего пути две заряженные мышеловки, откатил к дальней стене скрипучую тачку. Посторонился, махнул рукой.

— Заносите клиента, — сказал я.

Указал на кучку гнилой ботвы.

— Вот сюда его кладите. На пол.

Артур отшатнулся от свисавшей с потолка паутины и брезгливо скривил губы.

Кир ногами расчистил пол.

— Бросайте его тут, — велел я. — Приплыли.

Комсомольцы аккуратно опустили свою ношу на землю. Отряхнул руки. Но не набросились на меня с расспросами (хотя я заметил в их глазах признаки такого намерения). Потому что отвлеклись: связанный мужчина пошевелился, сверкнул глазами и замычал. Он задёргался на полу, точно проколотая булавкой гусеница. Шумно задышал — силился сплюнуть платок. Замолотил пятками по подгнившей ботве. Комсомольцы пугливо отпрянули от него, будто от ядовитой змеи. Кирилл едва не свалился на тачку. Артур врезался спиной в ящики, повалил расставленные около стены лопаты. Гирлянды паутины над входом покачнулись.

— Всё, народ, — сказал я. — На выход.

Выпроводил из сарая косивших взгляды на рассерженного мужика комсомольцев. Обнял парней за плечи, провёл их мимо собачьего вольера (пёс наблюдал за нами молча, лишь дребезжал звеньями цепи). Я сказал комсомольцам, что «всё будет нормально». Пообещал, что «минут за двадцать во всём разберусь». Добавил в голос металл — напомнил Артуру и Кириллу, что «милиция нам пока не нужна». Заверил своего младшего брата: «прекрасно понимаю, что делаю». Порадовался, что сегодня не выходной: Кир не помчится за советом к родителям. Строго посмотрел Артуру в глаза — Прохоров нервно дёрнул плечом и опустил взгляд.

— Не делайте глупостей, парни, — сказал я. — Скоро вернусь.

Подтолкнул комсомольцев в спины по направлению к летней кухне. Сверился с часами. Вернулся в сарай, где на полу подобно живой рыбе на раскалённой сковороде дёргался связанный мужчина. Я прикрыл дверь и сходу прописал мужику «таблетку для памяти»: освежил ему восприятие реальности ударом по печени. Характер движений украшенного синими рисунками гостя изменился. Но не вышел за рамки предсказуемых. Я выждал, пока начальный эффект от «лекарства» слегка ослабнет — склонился над мужчиной, заглянул ему в глаза. С досадой отметил: моё лицо не произвело на мужика должного впечатления. Отмерил ему новую дозу «таблетки».

— Вот! — сказал я. — Теперь ты меня выслушаешь. Верю.

Похлопал мужчину по щеке.

Тот приподнял голову, таращил на меня глаза. Мычал и жевал платок.

— У меня к тебе два вопроса, любезнейший, — объявил я.

Показал гостю Прохоровых указательный палец.

Мужчина сфокусировал на нём свой взгляд.

— Первый вопрос, — сказал я. — Где сейчас находится Илья Владимирович Прохоров? Мне нужен адрес. Сколько твоих подельников рядом с ним? Назови точное число.

Мужик замычал — угрожающе. В вольере залаял пёс.

Я добавил к указательному пальцу средний.

Спросил:

— Кто приехал в наш посёлок вместе с тобой? И где они тебя ждут? Мне нужны не имена, а количество твоих подельников и описания их внешности. Ты понял меня, любезный?

Я выслушал невнятный, но вполне понятный ответ гостя.

Пожал плечами и сказал:

— Понял тебя. Будем работать.

Я снял тельняшку, повесил её на угол ящика. Дёрнул рукой с часами: уточнил время. Потёр подбородок, оглядел сарай в поисках подходящих для моей задумки инструментов…

* * *

«Осталось семь минут», — напомнил я сам себе. Вышел из сарая, зажмурился от яркого солнечного света. Сторожевой пёс при виде меня жалобно заскулил и спрятался в будку. Я увидел, как внутри тесной конуры пугливо блеснули собачьи глаза. Подставил лицо ветерку. Почувствовал аромат растворённого в воздухе табачного дыма — он вытеснил из моих ноздрей запашок человеческой мочи. Птичий пересвист заглушил всё ещё звучавшие в сарае стоны. Но платок делал своё дело: проклятия и жалобы за моей спиной звучали невнятно. Я бросил рванувшему мне навстречу брату свою тельняшку, прошёл к умывальнику мимо жадно дымившего сигаретой Прохорова.

Парни наблюдали за тем, как я мыл руки.

— Чёрный! — рыкнул Кирилл. — Что ты с ним сделал⁈

— Пообщался, — ответил я.

Артур нервно хмыкнул, едва не поперхнулся дымом.

— Мы слышали! — заявил Кир. — Клёво ты с ним общался!

Я дёрнул плечом и пояснил:

— Каждый человек требует к себе особенного подхода.

Стряхнул с рук капли воды.

— Что с ним? — спросил Кирилл. — Нам показалось: ты на куски его резал.

Он тельняшкой указал в направлении сарая.

— Вам показалось, — сказал я.

Вытер о полотенце руки, вынул из кармана небольшой газетный свёрток; метнул его Артуру.

Прохоров отшатнулся — свёрток ударился о землю.

— Спрячь это, — велел я.

Пальцем показал на свёрток и добавил:

— Вечером отдашь это милиционерам.

Парни взглянули на смятую газету.

— Что там? — спросил Кир.

Он издали рассматривал надписи на газете.

— Отравленное мясо, — сказал я. — Руками его не трогайте.

— Отравленное? — повторил Кир. — Чем?

Я пожал плечами и сообщил:

— Не уточнил, чем его напичкали. Тот тип принёс это для собаки.

Я кивнул на вольер. Надел тельняшку. Заправил её в штаны.

— Зачем… это? — произнёс Артур.

— Пёс сожрал бы мясо, — сказал я. — И к вечеру бы подох. А может, и раньше. Я не уточнил.

Прохоров дёрнул рукой — истлевший кончик сигареты обломился и упал на землю рядом со свёртком.

— Это не шутка, парни, — сказал я. — Сохраните эту гадость для милиции. Это же улика.

Кирилл кивнул, наклонился и поднял свёрток. Он взвесил его в руке.

Артур посмотрел на газету, перевёл взгляд на меня.

— А… зачем? — произнёс он. — Что это… за улика?

Он потёр усы.

— Правильный вопрос, — похвалил я. — Быстро соображаешь, Артурчик.

Опустил глаза на циферблат наручных часов.

— Ты когда в последний раз разговаривал с отцом, Артур? — спросил я. — Звонил ему сегодня или вчера вечером?

Прохоров покачал головой, махнул сигаретой.

— При чём здесь мой папа? — сказал он.

Полоса табачного дыма на секунду зависла в воздухе. И поплыла к двери летней кухни.

Я указал на сарай.

— Этот товарищ признался, — сказал я, — что он вместе с двумя своими корешами вчера вечером похитил твоего отца. Детали я не спросил…

— Папу⁈ — произнёс Артур. — Зачем? Ты шутишь?

Кирилл и Прохоров замерли, уставились на меня.

— Какие тут могут быть шутки? — сказал я.

Покачал головой.

— Тот мужик сказал, что они похитили твоего отца из-за денег, — ответил я. — Ночью они… проделали с твоим папой примерно то же самое, что только что я сделал с тем мужиком: поговорили с ним по душам.

Я вытер всё ещё влажные ладони о тельняшку на груди.

В вольере снова звякнула цепь. Но пёс не подал голос.

— Артур, сегодня утром похитители наведались к тебе домой, — заявил я. — И обшмонали там все тайники твоего отца.

Дёрнул плечом.

— Этот товарищ похвастался, что они отыскали в вашей квартире немало интересного. Но взяли там только деньги и драгоценности.

Развёл руками.

— Но самое любопытное, как он сказал, твой папа припрятал вот здесь, в этом дворе, — сообщил я.

Я снова показал на сарай и пояснил:

— Мужик сказал: сейчас он пришёл, чтобы отравить пса. А ночью вернулся бы сюда снова. И преспокойно пошуровал бы под тем кустом.

Ветер будто подыграл мне: пошевелил ветвями пиона — привлёк к нему внимание парней.

— А… что отец там спрятал? — спросил Артур.

Он затянулся табачным дымом.

— Этого не знаю, — произнёс я. — Мужик мне не сказал. А меня интересовали другие вопросы. Не меркантильные.

Я ухмыльнулся.

— Если хочешь, Артурчик, возьми лопату и поковыряйся в земле. Или позвони отцу: и домой, и на работу — удостоверься, что со вчерашнего вечера его никто не видел.

— В милицию нужно звонить! — заявил Кир. — Если Илью Владимировича похитили…

— Нет! — сказал я.

Кир прервался на полуслове.

Я посмотрел на лица парней.

— В милицию мы обязательно позвоним, — сказал я. — Но позже.

— Почему… позже? — спросил Прохоров.

Он сутулился, потирал пальцем усы, мял между пальцев сигаретный фильтр.

— Если преступники почуют неладное, они заметут следы, — сказал я.

— Как это? — спросил Кир.

— А вот так.

Я чиркнул указательным пальцем по своему горлу.

— Кого… вот так? — переспросил Артур.

— Твоего отца, кого же ещё, — сказал я.

Положил Прохорову на плечо руку. Посмотрел на лицо брата.

— Значит так, парни, — сказал я. — Милицию мы пока не побеспокоим. Ясно? Сперва мы обезопасим Илью Владимировича. Потом он сам разберётся, когда и кому звонить. Парни, вы поняли меня?

Комсомольцы кивнули: неуверенно. Переглянулись.

В сарае раздался грохот, в вольере заскулил пёс.

— Следите за тем мужиком, пацаны, — сказал я. — Заприте его в сарае. Не ведитесь на его уловки. Даже если подумаете, что он вот-вот подохнет — не подходите к нему близко и не развязывайте ему ни руки, ни ноги.

Я постучал Прохорова по плечу и произнёс:

— Артурчик, если тот мужик доберётся до телефона — твой отец умрёт. Если мы сейчас оплошаем, то ты останешься сиротой. Понимаешь? Это не шутки и не игра, пацаны. Всё очень серьёзно, поверьте мне.

Я заглянул своему брату в глаза.

— Малой, не подведи меня, — сказал я. — Присмотри за своим другом. Он немного тупит сейчас. Надеюсь на тебя, Кир. Ничего не бойся: я со всем разберусь. Артурчик, дай-ка мне закурить.

Прохоров вынул из кармана мятую пачку «Примы» — я выудил из неё сигарету.

— Серый, ты же не куришь! — встрепенулся Кир.

— Не курю, — сказал я. — Это для маскировки.

Сунул сигарету за ухо.

— Ждите меня тут, пацаны, — сказал я. — Помните: никаких звонков в милицию! Следите за тем мужиком. Загляните под куст пиона, если хотите — убедитесь, что я вас не разыгрываю.

Посмотрел на часы и мысленно отметил: «Время».

— Пожелайте мне удачи, пацаны, — сказал я. — Скоро вернусь.

Младший брат схватил меня за руку.

— Серый, куда ты собрался? — спросил он.

Кир посмотрел мне в глаза.

— А я разве вам не сказал? — удивился я.

Взглянул на лица парней и произнёс:

— Тот мужик явился в наш посёлок не в одиночку. У перекрёстка, за посадкой, сейчас тусуется его приятель.

Я постучал пальцем по своим часам и сообщил:

— Он уже сорок минут своего подельника там ждёт. Наверняка, волнуется.

Кирилл закусил губу, Артур вновь мазнул рукой по усам.

В вольере тявкнул пёс, и зазвенела цепь.

— Прогуляюсь к посадке, парни: навещу его, — сказал я. — Поздороваюсь с ним, как полагается…

Добавил:

— … Пока этот товарищ от нас не сбежал.

Глава 9

Я вышел за калитку и первым делом убедился: учебник физики по-прежнему лежал на табурете под шелковицей. «Библиотечная книга», — напомнил я себе. Переступил через толстую мохнатую гусеницу. Махнул рукой парням, провожавшим меня взволнованными взглядами. Отметил, что своим сегодняшним поведением смутил и шокировал комсомольцев. В очередной раз усомнился в том, что пожалевший незнакомого мужика Кир через пять с лишним лет зарежет сразу троих человек (в том числе и семилетнего ребёнка). Я решительно подтянул штаны, пригладил ладонью волосы (в очередной раз мысленно пообещал себе, что до первого сентября подстригусь).

Вспомнил вдруг (пятьдесят лет спустя!) любимую цитату своего командира взвода: «Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый». Я выпятил грудь и втянул живот — именно так мы реагировали на те слова командира. Изогнул губы в хорошо отрепетированной глуповатой улыбке. Походкой бывалого бойца (расставив локти) зашагал по центру дороги. Солнце светило мне в лицо — я сощурил глаза. Горделиво приподнял подбородок, вдыхал полной грудью дорожную пыль. Посматривал по сторонам. То и дело сплёвывал на местами выгоревшую траву сквозь стиснутые зубы. Изображал человека, у которого нет цели, а есть только путь.

В двадцати метрах от перекрёстка меня обогнал новенький РАФ-977ИМ с белой надписью «03» на красной дверце: тот самый, который поехал спасать мотоциклиста и в моей прошлой жизни. Я сместился к обочине — наблюдал за тем, как автомобиль лихо свернул в направлении Верхнего кладбища. Отметил, что мне с медиками не по пути. Потому что похитители директора швейной фабрики припарковали свой автомобиль не в стороне кладбища, а в противоположном направлении. Уже подходил к перекрёстку, когда краем глаза заметил тот самый голубой горбатый «Запорожец», о котором меня предупредил гость Прохоровых. Но я не повернул в его сторону голову.

Достал из-за уха сигарету, сунул её в рот. Демонстративно похлопал себя по карманам в поиске спичек. Скорчил недовольную гримасу. И лишь тогда огляделся по сторонам. Радостно оскалился, когда отыскал глазами прятавшийся около кустов и деревьев «Запорожец». Вытянул шею: присмотрелся. Заметил внутри автомобиля белобрысую голову водителя. Выдохнул: «Оба!» Расставил руки, будто в радостном порыве. Двумя пальцами вынул изо рта сигарету, смачно сплюнул на обочину дороги. Всё той же вальяжной походкой приблизился к «Запорожцу». Заглянул в салон — водитель нервно постукивал рукой по рулевому колесу, но не смотрел в мою сторону, будто не замечал меня.

— Здорово, землячок! — произнёс я. — Кого это ты туточки поджидаешь? Рожа у тебя незнакомая. К Варьке Павловой, что ль приехал? Новый хахаль ейный?

Белобрысый взглянул на меня.

— И ты будь здоров, земляк, — сказал он. — Приятеля к знакомым подвёз. Жду вот теперь, когда он с родичами полялякает. Измаялся уже на жаре. Задремал.

Я радостно оскалил зубы и заявил:

— Так если он к нашей Варьке побежал, то до вечера она его не отпустит! Огонь, а не баба! Это тебе любой мужик из нашего посёлка подтвердит! Её все знают!

Я подмигнул водителю — тот пожал плечами.

— Друг попросил подождать, — сказал он. — Вот я и подожду. Ещё немного.

— Не, ну если друг попросил…

Я развёл руками и добавил:

— Друг — это святое! Друзья — это… о-го-го! Это не какие-то там бабы!

Белобрысый кивнул, будто согласился с моими утверждениями.

Я увидел влажный блеск на его висках. Заметил, как мужчина стиснул зубы, и как нервно дёрнулось его левое веко. Мазнул взглядом по синим рисункам на руках водителя. Пошатнулся, будто неуверенно стоял на ногах.

Я взглянул на зажатую в моей руке сигарету, удивлённо вскинул брови и сказал:

— Землячок! Так я чего пришёл-то!

Помахал сигаретой.

Указал сигаретой на лицо мужчины, будто прицелился в него волшебной палочкой.

— Землячок! — сказал я. — Огоньком меня угости, будь другом! Кто-то спички у меня спёр! Какой-то гад…

Пожал плечами и сообщил:

— Наверное, я у Варьки их оставил.

Белобрысый постучал себя по карманам, мазнул взглядом по салону. Покачал головой.

— Прости, земляк, — сказал он. — Спичек у меня нет. Не курю.

Я развёл руками, чуть присел и выдохнул:

— Оба-на!

Наклонился, заглянул в салон через водительское окно.

— Земеля, да ты гонишь! — сказал я. — На машине и без спичек⁈ Так не бывает. За слона меня принял?

Положил руку на горячую крышу «Запорожца».

— Ты пошарь по карманам, зёма! — потребовал я. — Хорошенько пошарь! Зажимать для дембеля огонь — это ж западло!

Я заметил, как вздулись у водителя мышцы на лице под скулами.

Белобрысый упёрся взглядом в мою тельняшку, нахмурился.

— Нет у меня спичек, парень, — сказал он. — Говорю тебе: я не курю. Так что иди своей дорогой, земляк. Не задерживайся.

— Ха! Вот те раз! Приехали!

Я ударил ладонью по крыше автомобиля и заявил:

— Не зёма ты мне, мужик! Понял⁈

И снова саданул рукой по автомобилю — будто стукнул по металлическому тазу.

Водитель вздрогнул.

— Ты чмо, а не зёма! — заявил я. — Самое настоящее чмо! Понял⁈

Выронил из руки сигарету, смял тельняшку на своей груди, спросил:

— Ты десантуру не уважаешь, чмо⁈ Плюнуть в полосатую душу хотел⁈

Я склонился влево, с громким звуком смачно харкнул на ветровое стекло — струя слюны перечеркнула лобовуху наискосок, от неё вниз потекли похожие на пену капли.

— Вот так-то! — сказал я.

Белобрысый встрепенулся.

— Ты что творишь, пацан⁈ — сказал он.

— Не уважаешь десантуру, да⁈ — повторил я. — А если вот так⁈

Картинно замахнулся и будто молот опустил кулак на капот. «Запорожец» отозвался на издевательство глухим жалобным стоном. С ветвей ближайших деревьев вспорхнули стайки мелких птиц.

— Как тебе такое⁈ — сказал я. — Нравится, чмо⁈ Да⁈

Рукавом стёр с губ слюну.

Водитель среагировал на жалобы автомобиля цветастым матерным выражением. Он впился в мою переносицу взглядом. Блеснул золотой коронкой.

— … Рамсы попутал, балетный⁈ — завершил свою тираду мужчина. — Вали отсюда, чушкан!

На пустырь за моей спиной приземлилась стая ворон. Птицы громким карканьем будто спародировали возмущённый голос белобрысого водителя «Запорожца».

Я усмехнулся и выдохнул:

— Чё⁈

Сунул руку в салон и схватил мужика за воротник, потянул его вверх.

— Чё ты сказал, чмошник⁈ — спросил я.

Приподнять водителя не сумел — поэтому я толкнул белобрысого.

Тот едва не повалился на пассажирское сидение, вцепился в рулевое колесо.

Я попятился от «Запорожца» на слегка согнутых ногах. Будто случайно споткнулся о камень — пошатнулся, но устоял. Жестом поманил к себе сверкавшего глазами и золотым зубом водителя.

— Выбирайся из коробочки, чмо! — потребовал я. — Никто, кроме нас! Слышал о таком⁈ Сейчас я тебе это объясню!

Я заметил на земле свою сигарету — неуклюже поднял её, сдул с неё пыль и сунул сигарету за ухо. Засучил рукава, сквозь зубы сплюнул на переднее колесо автомобиля.

Сжал кулаки, потребовал:

— Выходи, чмо синюшное! Накажу тебя! Узнаешь, что такое советская десантура!

Белобрысый покачал головой. Он тихо выругался, стиснул зубы. Из-под бровей взглянул через грязное лобовое стекло в направлении поворота к посёлку. Со стороны Верхнего кладбища донеслось рычание мотоциклетного двигателя и громкие щелчки. Я повернул голову; вскоре увидел уже знакомый мне «ИЖ-56» с коляской и восседавшего на нём Степана Кондратьевича. Мужчина ехал неторопливо; без мотошлема и без очков. Почти не пылил. Степан Кондратьевич заметил меня. Но не махнул рукой и не просигналил. Коляска дребезжала, двигатель мотоцикла рычал и щёлкал, будто отмерял пройденное расстояние. Мотоциклист свернул в посёлок — рычание и щелчки стали тише.

Я снова взглянул на белобрысого; стукнул себя кулаком по груди и крикнул:

— Выходи, чмо! Я тебя щас на карантин отправлю! Или ты уже обоссался от страха⁈

Моё требование громким карканьем поддержали оккупировавшие пустырь вороны. Я взмахнул согнутой ногой: изобразил карикатурное карате. Топнул сандалией по дороге, поднял облако пыли.

Белобрысый шумно выдохнул. Произнёс красивую фразу, которая в переводе с матерного на литературный язык прозвучала бы как: «Сударь, вы сами меня вынудили вас жестоко наказать». Он распахнул дверцу.

«Кар!» — среагировали на появление водителя «Запорожца» вороны. Две крупные чёрные птицы уселись на большой камень, будто заняли места в зрительном зале. Пристально рассматривали меня и моего соперника.

«Согласен с вами, — мысленно ответил я птицам. — В машине он выглядел… поменьше». Расставил локти, перешагнул с ноги на ногу. Двумя руками подтянул почти до пупка штаны.

Белобрысый выпрямил спину, расправил плечи. Я отметил: ростом он мне заметно уступал, но был шире в плечах и на десяток килограмм тяжелее. «Это плохо», — подумал я.

Водитель сунул руку в карман брюк. Угрожающе ухмыльнулся. «Нож или кастет?» — прикинул я. Шагнул белобрысому навстречу. «Двоечка»: в лоб, в челюсть.

Мужчина взмахнул руками, ударился об автомобиль и повалился на землю. Рядом с ним о придорожные камни звякнул металлический кастет. «Это плохо, — снова подумал я. — Как же я тебя понесу?»

— Ничего, Сергей Леонидович, — пробормотал я. — В этой жизни тебе не только тощих девиц придётся на себе носить.

Я взял белобрысого за грудки, усадил его, прислонил спиной к «Запорожцу». Изо рта водителя потекла подкрашенная кровью слюна. Я брезгливо скривил губы, но всё же забросил мужчину себе на плечо.

— Да, уж. Это не Котова…

«Кар!» — обиженно прокричали вороны.

— Ну, а что вы хотели? — ответил я им. — Всё. Цирк уехал. У клоунов закончился рабочий день.

Подбросил свою ношу, чтобы та удобнее расположилась на моём плече; шагнул на дорогу и произнёс коронную фразу волка из старого советского мульфильма про козлят:

— Баста, карапузики, кончилися танцы.

* * *

Я занёс водителя «Запорожца» во двор Прохоровых. Белобрысый ещё не шевелился, помечал наш путь тонкими прерывистыми струйками красноватой слюны. Врезал я ему не в полную силу, но и не аккуратничал. Но всё же предполагал: его челюсть треснула в паре-тройке мест. Меня это обстоятельство не беспокоило: я не собирался с белобрысым вести беседы. Всё, что хотел, я уже узнал у его напарника: расспрашивал того тщательно, настойчиво. На проведение очной ставки для похитителей Ильи Владимировича у меня не осталось ни времени, ни желания.

Артур и Кирилл сидели за столом около летней кухни, когда я ударом ноги распахнул калитку. Комсомольцы вскочили со своих мест при моём появлении, рванули мне навстречу. Они рассматривали мою ношу, пугливо озирались по сторонам. Забросали меня вопросами, от которых я отмахнулся. Краем глаза я заметил глубокую яму под кустом пиона. Но не остановился рядом с ней — сразу проследовал к сараю. Уложил белобрысого на землю около вольера. Из будки выглянула собачья морда — пёс жалобно тявкнул и заскулил. Кирилл схватил меня за руку. Я обернулся, заглянул в глаза брата.

Успокоил его:

— Живой он.

Показал парням свои ладони, сказал:

— Я ж не зверь, пацаны. Несильно его приложил.

Толкнул белобрысого ногой.

— Но очнётся он не скоро. Вырубил я его своей «коронкой».

Поправил тельняшку; убедился, что не испачкал её.

Велел Артуру принести верёвку.

Спросил у младшего брата, о темноволосом пленнике.

— Уже не стонет, — сказал Кирилл. — Немного пошумел и затих. Мы не заходили к нему. Как ты и просил.

— Вот и молодцы.

Я приоткрыл дверь сарая. Вдохнул запахи мочи, мышей и гнили. Встретился взглядом с пленником. Мужчина смотрел на меня не грозно — испуганно: он не забыл о нашей беседе. Пленник взглянул на оставленные мной на ящике инструменты. Замычал. Я приободрил его улыбкой. Пинками откатил мужчину к дальней стене, освободил место на полу для второго тела. Прохоров принёс мне бельевой шнур. Я упаковал белобрысого качественно: связал ему руки и ноги, соединил их вместе. Убедился, что водитель «Запорожца» дышит — заткнул ему рот подвернувшейся мне под руку мешковиной.

Свет в сарае я погасил. Закрыл дверь на щеколду. Взглянул на выбравшегося из будки пса — тот поджал хвост. Часы подсказали, что я возился с похитителями директора швейной фабрики меньше часа. Прохоров и Кирилл внимательно наблюдали за мной. Я вернул Артуру испачканную дорожной пылью сигарету — Прохоров тут же прикурил её (будто по команде), выдохнул в собачий вольер струю дыма. Кир озадаченно поглядывал на красноватое пятно, что осталось на том месте, где я связывал белобрысого водителя. Я прошёл мимо парней, мазнул взглядом по яме под пионом, сполоснул в умывальнике руки.

— Что нашли под кустом? — спросил я.

Кирилл и Артур переглянулись.

Прохоров провёл пальцем по усам, снова затянулся дымом.

Мой младший брат сказал:

— Серый, там…

— Сам посмотри, — предложил Артур. — Мы занесли банки в кухню. Мало ли… Ещё увидит кто-то.

— Банки? — переспросил я.

Вытер о полотенце руки, посмотрел на лица парней.

Комсомольцы стояли навытяжку, будто солдаты на торжественном построении.

Ветер шевелил их волосы, помахивал листвой пиона.

— Некогда мне разглядывать ваши банки, — сказал я. — Что там? Деньги? Или золото?

— Деньги, — ответил Прохоров. — Много. Я… не знал, что у отца есть… столько.

— И жестянка с монетами, — сказал Кир. — С золотыми, царскими.

Я ухмыльнулся, покачал головой.

Подумал о том, что Артур почти угадал: тогда, в прошлой жизни. Вот только оказалось не «или, или» — Илья Владимирович прятал под пионом и золото, и деньги.

Я указал пальцем на парней и скомандовал:

— Яму под кустом засыпать. Быстро и качественно. Сейчас же! Вам ясно?

Комсомольцы кивнули — синхронно, словно предварительно потренировались.

— Во-вторых, — сказал я, — о своей находке не говорите никому.

Посмотрел на лица парней и уточнил:

— Вообще никому! Наказание за покупку и хранение золотых монет — вплоть до расстрела. Это не шутки, пацаны. Вам понятно?

— Да, — хором отозвались парни.

Позабывший о сигарете Прохоров нервно потирал усы.

Кирилл покусывал губы.

Парни стояли плечо к плечу, не сводили с меня глаз.

— Банки… и жестянку заверните в старые мешки и спрячьте в погребе, — сказал я. — У дальней стены. Забросайте картошкой. Илья Владимирович вечером сам с ними разберётся.

— Ладно.

Я указал в направлении сарая, из которого пока не доносилось ни звука.

— Следите за пленными, — напутствовал я парней. — До вечера они под вашим присмотром. Им не нужно ни есть, ни пить, ни писать. Потерпят. Главное, чтобы они просидели в сарае до моего возвращения. Уяснили?

— Да.

Я спросил:

— Артурчик, у тебя водка есть?

Прохоров заморгал, будто его мозг с трудом перестраивался на новую тему.

— Есть, — ответил он. — «Столичная». Три бутылки.

— Давай две, — сказал я.

И тут же произнёс:

— Нет! Стоп. Неси все три.

Махнул рукой.

Попросил:

— Заверни их в газеты и положи в сумку. Я скоро их у тебя заберу.

Я бросил взгляд на циферблат часов и направился к калитке.

— Серый, ты куда⁈ — спросил Кирилл.

— Сейчас вернусь, — ответил я. — Ждите меня здесь.

* * *

Дома я бросил на стол учебник физики и переоделся в свою парадную армейскую форму. Сменил сандалии на кеды. Заломил набок берет, застегнул белый ремень. Придирчиво осмотрел своё отражение в зеркале.

«Среднего роста, плечистый и крепкий, — мысленно продекламировал я, — ходит он в белой футболке и кепке…»

Достал из-под кровати свой старый чемодан, вытряхнул его содержимое на кровать. Защёлкнул замки, взвесил чемодан в руке. Даже пустой он весил немало, будто содержал чугунные вставки.

В парадной форме и с пустым чемоданом я вернулся во двор Прохоровых. Забрал у дымившего сигаретой Артура тряпичную сумку с бутылками. Вручил своему младшему брату трофейный кастет.

— Это на всякий случай, — сказал я.

Кирилл надел оружие на пальцы, сжал кулак.

«Кастет в руке боксёра — это страшное оружие», — подумал я.

— Серый, а ты куда? — повторил Кир.

Он закусил губу.

— На вечер у меня запланирован подвиг, — ответил я. — Прогуляюсь за Ильёй Владимировичем…

Прохоров встрепенулся, шагнул ко мне.

— Сергей, я с тобой! — сказал Артур.

Я покачал головой. Похлопал Прохорова по плечу.

— Нет, Артурчик. Сам справлюсь. Вы с малым стерегите пленных.

Посмотрел на серьёзные лица парней.

— Если до темноты не вернусь, звоните в милицию, — сказал я. — Но не раньше! Вы меня поняли, пацаны?

Комсомольцы кивнули.

В вольере тявкнул пёс.

— Вот и молодцы, парни, — сказал я.

Взял в правую руку и чемодан, и сумку. Обёрнутые газетами бутылки ударились друг о друга — отозвались на мои действия приглушённым стуком. Я решительно зашагал к забору.

— Чёрный, а зачем тебе водка? — крикнул мне вслед Кир.

Я обернулся, хмыкнул и ответил:

— Как это, зачем? Малый, запомни: без водки в нынешние времена — никуда…

Глава 10

Я шагал по центру дороги в парадной форме ВДВ Советской армии. С потёртым, будто потрёпанным жизнью, чемоданом в руке. Словно вновь возвращался со службы. Вот только теперь я топал не домой, а в обратную сторону: шёл в направлении дома Варвары Сергеевны Павловой. Любопытные детишки не спускали с меня глаз. Бдительные пенсионеры с орденскими планками на груди провожали меня взглядами и спрашивали, куда это я направился — я отвечал им уклончиво, нагнетал загадочность… и позвякивал завёрнутыми в газеты бутылками.

Солнце давно перевалило за зенит — придорожные деревья и кусты отбрасывали длинные тени. То здесь, то там звучали голоса: советские граждане возвращались домой с работы. Я вспомнил, что Варвара Сергеевна сегодня отсыпалась после ночной смены. Но не дошёл до дома Павловых. Я поравнялся со свежевыкрашенным в синий цвет деревянным забором — сбавил темп, а потом и вовсе свернул с проезжей части к облицованному кирпичом дому с покатой крышей. Распахнул калитку, прошёл мимо припаркованного во дворе мотоцикла и постучал в дверь веранды.

Долго я не ждал: на мой стук из дома выглянула невысокая темноволосая женщина. Она заслонила собой дверной проём, просканировала меня внимательным взглядом. «Заслонила — это очень меткое слово», — подумал я. Потому что встретившая меня женщина действительно походила на небольшого слона. Она буквально заполнила собой нижнюю часть дверного проёма: между её боками и дверной коробкой не протиснулся бы и муравей. Женщина рассмотрела мою обувь, чемодан, пряжку ремня, пуговицы и аксельбанты. Запрокинула голову — взглянула на кокарду.

— Чего ломишься в дом, солдатик? — спросила она.

Сжала губы, от чего те почти спрятались между щеками и подбородками. Упёрла строгий взгляд в ворот моей тельняшки, будто смотреть выше ей было неудобно. Плавными движениями вытерла ладони о фартук на своём животе. Промычала: «Ну⁈» Я попятился (спустился на ступеньку ниже), заявил хозяйке дома, что пришёл к Степану Кондратьевичу. Женщина шумно выдохнула (от чего покачнулись аксельбанты на моей форме) и повернулась ко мне боком. Свободное пространство между её телом и дверной коробкой не появилось. Она снова набрала в грудь воздух.

— Стё-о-оп! — крикнула женщина. — Сте-пан!

Из дома донёсся топот ног: словно большой пёс стремительно бежал на зов своего хозяина.

— Стёпа, тут к тебе мальчик пришёл, — сказала женщина.

Она вновь развернулась вокруг своей оси и, не прощаясь, зашагала по коридору. Подобно поршню вытеснила из прихожей всё (и всех), что оказалось у неё на пути. Сквозь марлевую штору я видел, как женщина протиснулась в дверной проём комнаты. Мне почудилось, что по дому промчался ветерок, точно в разных его частях выровнялось давление. Заметил, как на смену женщине в прихожую юркнул тощий плешивый мужичок. Он посмотрел на меня — грозно надул щёки. Но тут же бросил тревожный взгляд через плечо, откуда доносилось потрескивание деревянных половиц.

— Чего пришёл? — спросил Степан Кондратьевич.

Я поднял на уровень его груди сумку с газетными свёртками.

— Водку принёс, — сказал я. — «Столичная». Три бутылки по пол-литра.

Мужчина шикнул на меня, приложил к своим губам указательный палец. Он снова посмотрел в глубину дома, прислушался. Сглотнул. Жестом показал, чтобы я отошёл от ступеней. Я выполнил его просьбу. Степан Кондратьевич походкой опытного охотника двинулся мне навстречу. Доски пола под ним не скрипнули, не хрустнули. Мужчина переступил порог, затолкнул в веранду прозрачную штору. Прикрыл дверь. Взглянул на сумку с водкой, на чемодан. Поднял взгляд и тут же сощурил глаза, будто его ослепил блеск кокарды на моём берете. Подобно голубю, мужчина склонил на боку голову.

— Мириться, что ли, пришёл? — спросил он.

Я дёрнул плечом.

— Степан Кондратьевич, так мы с вами и не ссорились.

— А это тогда зачем? — спросил мужчина.

Он указал на сумку с водкой.

— Степан Кондратьевич, мотоцикл мне ваш нужен, — ответил я. — На пару часов. Друга из деревни заберу. Здесь недалеко. Деревенька Майская — знаете такую? Это по дороге к Первухино. Я туда и обратно. Глазом не успеете моргнуть.

Мужчина перестал щуриться, приосанился, подпёр кулаками бока. Посмотрел на меня снизу вверх, но будто глядел свысока. Возмущённо крякнул.

— Ишь ты, стервец, чего удумал! — сказал он. — Чижика моего умыкнуть решил⁈

Степан Кондратьевич грозно выпятил грудь и заявил:

— Не позволю!

— Не умыкнуть, а одолжить ненадолго: за плату, — сказал я.

Тряхнул сумкой — бутылки приглушённо цокнули.

— Соглашайся, Кондратьич. Три по пол-литра. Или расскажу твоей жене о шампанском.

Степан Кондратьевич резко и шумно выдохнул, будто его проткнули иглой. Бросил тревожный взгляд на дверь веранды.

Он посмотрел на мотоцикл — затем: на меня. Заскрежетал зубами.

— Да ты не переживай, Кондратьич, — сказал я. — Верну твоего Чижика целым и невредимым: ещё засветло. Даже не сомневайся! Ты ж батю моего знаешь! Когда Черновы кого-то обманывали?

Степан Кондратьевич тоскливо вздохнул.

Он мазнул глазами по мотоциклу — словно погладил любимую лошадку. Перевёл взгляд на сумку с водкой.

Махнул рукой.

— А ты ездить-то умеешь, паря? — спросил Степан Кондратьевич. — Это ж тебе не велосипед. Тут умения нужны. И права!

Я улыбнулся.

— Умею, дядька Степан. Я за время службы в армии на чём только не ездил. Даже на танке!

Передал мужчине сумку с водкой.

Тот взвесил сумку в руке и сказал:

— На танке — это серьёзно…

Почесал затылок.

— Батя твой человек умный, правильный, — сказал Степан Кондратьевич. — Ладно. Бери, чего уж там. До вечера! И помни: Чижик бережного отношения требует. Мотоцикл — техника нежная, чувствительная. Он верная рабочая лошадка, а не скакун. Нечего на нём носиться сломя голову…

Дверь веранды распахнулась — на верхнюю ступень шагнула темноволосая хозяйка дома. Искавшие лазейку в дом мухи пугливо разлетелись по двору. Женщина замерла, пошевелила густыми бровями. Вне дома ей ничто не помешало грозно расставить локти. Она посмотрела на лысину своего мужа — Степан Кондратьевич ссутулился, будто под тяжестью её взгляда. Снова прицелилась глазами в звезду на моем берете. С высоты веранды ей смотреть на кокарду стало проще: не пришлось запрокидывать голову. Женщина тряхнула подбородками, пристально посмотрела на мужа.

— Я не поняла! — сказала она. — Кому это ты своего скакуна отдаёшь? А ты у меня спросил⁈

— Так… это…

Степан Кондратьевич дёрнулся, как от удара в бок; звякнул бутылками.

— Так это ж Лёньки Чернова старший сынок! — объявил он. — Из армии недавно вернулся. Защитничек!

— Лёнькин?

Женщина вновь сместила прицел на меня.

— Тот, что шампанское у тебя в люльке забыл? — спросила она. — Который к Варьке Павловой сватался?

Степан Кондратьевич закивал.

— Точно! Он! Его шампанское! Я же говорил! А ты мне не верила!

Мужчина втянул голову в плечи.

— А мотоцикл ты ему для чего даёшь? — спросила женщина. — С Варькой он, что ль, куда намылился? В ЗАГС её повезёт?

— Мальца в больницу он повезёт! — сообщил Степан Кондратьевич. — Захворал пацан-то! К дохтуру его надобно! Прям щас! Нету времени ждать! Нешто мы звери? Нешто не поможем? Мальцу-то?

Женщина повернула лицо к мужу. Величаво протянула к супругу короткую, но явно тяжёлую руку.

— Дай, — скомандовала она.

Степан Кондратьевич снова вздрогнул, безропотно протянул жене сумку с водкой. При этом он сердито сверкнул в меня глазами, словно обвинил в нарушении мужской солидарности. Женщина сунула руку в сумку, извлекла на свет газетный свёрток. Резкими движениями развернула бумагу, взглянула на бутылочную этикетку. Кивнула: не мне, не мужу — будто сама себе. Спрятала поллитровку «Столичной» и взглядом-сканером просветила мой пустой чемодан. Сжавшиеся в красноватую точку губы провалились в углубление между щеками и подбородками.

Женщина развернулась на месте и ушла в дом. Не попрощавшись. Вместе с сумкой (и с водкой).

Марлевая шторка затрепыхалась в дверном проёме.

Степан Кондратьевич выдохнул, стёр ладонью с лысины капли пота.

— Ладно, Чернов, — сказал он. — Или как там тебя? Чёрный? Поди сюда. Бросай свой чемодан в люльку. Покажу тебе, как правильно обращаться с Чижиком.

* * *

Голубой берет я сунул в боковой прицеп мотоцикла (туда же поместил и пустой чемодан). Сменил армейский головной убор (гордость десантника) на новенький мотошлем, похожий на каску с кожаными накладками, закрывавшими затылок и уши.

Наблюдал за тем, как Степан Кондратьевич вручную выкатил мотоцикл из двора. Отметил: его взгляд при этом источал тоску и грусть, будто мужчина провожал любимого родственника в долгое и опасное путешествие.

Степан Кондратьевич остановил железного коня посреди дороги. Он трижды нажал на педаль, прежде чем двигатель мотоцикла затарахтел и монотонно застучал: «дын-дын-дын-дын». Мужчина погладил себя по лысой макушке.

— Ты… это, Чёрный, поосторожнее с Чижиком… в общем, — сказал он.

— Всё будет нормально, Кондратьич, — ответил я. — Сберегу твоего Чижика, как родного. Не переживай.

* * *

По улице посёлка я прокатился медленно: привыкал к новому средству передвижения. Купался в завистливых взглядах детей и подростков. В прошлый раз я ездил на мотоцикле лет двадцать назад (по моему внутреннему календарю). Но то был не «ИЖ-56», а японский «Suzuki Hayabusa», купленный для старшего сына Артура Прохорова. Тот японец лишь отдалённо походил на дребезжащего Чижика. Как сказал бы Степан Кондратьевич: то был породистый скакун, а не крестьянская лошадка. Но «ИЖ-56» меня сейчас вполне устраивал. Да и в глазах нынешней молодёжи он выглядел почти как тот «Suzuki Hayabusa»: зверь, а не машина — не чета самому доступному сейчас средству передвижения велосипеду.

Я правдиво описал Степану Кондратьевичу свой намеченный маршрут. Гость Прохоровых направил меня именно в деревню Майское, через которую я прошлой жизни проезжал много раз и помнил её, как не очень длинный ряд домишек на обочинах шоссе. От той деревни до Павловской водокачки (где в прошлый раз нашли тело директора швейной фабрики) было примерно тридцать километров. Но эти две точки соединялись приличной асфальтированной дорогой, по которой похитители тихо и спокойно провезли бы тело Прохорова в «Запорожце». Да и в Майское Илью Владимировича наверняка доставили без особого труда и риска: деревня хоть и маленькая, но автомобили мимо неё проезжали часто.

Во дворе Варвары Сергеевны я не увидел мальчишек. Свернул около Вариного забора — за пару секунд выехал на петлявшую между посёлком и пустырями дорогу. Сдерживал желание прибавить газу: уж очень легко «ИЖ-56» подскакивал на кочках, будто сделанный из бумаги. Но даже при маленькой скорости поездка по просёлочной дороге на мотоцикле бодрила, а не убаюкивала, как езда за рулём внедорожника по гладкому шоссе. Дребезжание металлических деталей моего скакуна распугивало птиц — те метались над пустырями, словно после выстрелов из ружья. Дорожные знаки подсказали о приближении перекрёстка. По асфальту Чижик побежал мягче, тише и уже не оставлял позади себя густой шлейф из пыли.

* * *

Около знака с надписью «Майское» я сбавил и без того невеликую скорость, свернул на обочину, остановил Чижика. На ближайшем доме прочёл адрес: «Улица Ленина д. 1». Взглядом стрельнул в направлении семнадцатого дома — того, на который мне указал разговорчивый гость Прохоровых. Из ближайшего двора выбежала собака: чистокровная дворняга. Она замерла в десятке шагов от меня, слушала грозное рычание Чижика. Подойти не решилась. Но и не убежала. Я стащил с головы мотошлем, бросил его рядом с чемоданом. Надел на голову берет, стряхнул пыль со щёгольских аксельбантов. Псина проявила благоразумие: на советского десантника не тявкнула — поджала хвост и вернулась в свой двор.

Мотоцикл зарычал ей вслед, тронулся с места. Я приосанился, будто ехал во главе колонны ВДВ на параде по Красной площади. От образа голливудского терминатора отказался — воспроизвёл облик классического отечественного героя (принял «вид лихой и придурковатый»). Лихо подрулил к высоким воротам дома номер семнадцать. Убедился, что мой источник информации хорошо усвоил «таблетку для памяти»: описал мне дом и придомовую территорию едва ли не до мельчайших деталей. Я спрыгнул на землю; не сразу, но распрямил ноги. На ощупь проверил залом на берете. Выпятил грудь и подбородок. Выдернул из бокового прицепа мотоцикла чемодан и походкой бывалого человека (локти в стороны) подошёл к калитке.

— Эй, хозяева! — прокричал я. — Есть кто дома⁈

Громыхнул о калитку чемоданом — окрашенные в зелёный цвет деревянные штакетины задрожали.

Не спровоцировал собачий лай — собачью будку во дворе не заметил, как и предсказывал мой «информатор».

— Хозяева, открывайте! — крикнул я. — К вам гость приехал!

В одном из окон дрогнула занавеска, будто её потревожил кот. Но из дома мне навстречу никто не вышел.

Я выждал минуту (чтобы меня и мою молодецкую улыбку хорошо рассмотрели) и возмутился:

— Хозяйка! Ты там спишь или померла⁈ Выходи скорее!..

Приподнял над забором чемодан: будто бы с трудом.

— … Я гостинцы от твоего сына из Краснодара привёз!

Гость Прохоровых отчитался мне, что похитившая директора швейной фабрики банда состояла из троих человек. О тайнике под пионом Илья Владимирович рассказал вчера. Но похитители первым делом «обшмонали» квартиру Прохоровых: проверили правдивость директорских признаний. Тайники в квартире они обнаружили в тех самых местах, где и говорил Илья Владимирович. Поэтому преступники и нацелились на схрон во дворе дома матери директора фабрики — тем более что там Прохоров хранил «самое интересное». Говорливый мужчина заверил меня, что убивать директора они не собирались — отпустили бы его и «рванули в Сочи». Двое бандитов уже дожидались своей участи в сарае. Третий бандит сторожил похищенного директора в деревне Майское.

Я встал на цыпочки — дотянулся рукой до запиравшей калитку щеколды. Толкнул дверцу — калитка возвестила о моём вторжении жалобным стоном. С деревьев сада вспорхнули напуганные птицы. Они промчались над моей головой, будто звено истребителей. Я пару секунд выждал: посматривал на дверь дома. Краем глаза видел, что шторка в окне не шевелилась. Громко озвучил любимое словосочетания нашего прапорщика (сцены армейской жизни, как оказалось, хорошо сохранились в моей памяти). Покачал головой и решительно вошёл во двор. Нарочно громыхнул чемоданом — сбил с калитки чешуйки краски. Одёрнул китель, поправил ремень и берет. Строевым шагом подошёл к крыльцу, резво взбежал по ступеням. Забарабанил в дверь кулаком.

— Эй, хозяйка! — закричал я. — Сын тебе шоколадных конфет передал! Шматок сала! И краснодарского мёда! Варвара Сергеевна! Открывай дверь, иначе я сам все подарки съем!

Дверь преспокойно выдержала мои удары. Я прикинул: она бы запросто устояла и перед напором дубового тарана. Но слабым звеном, как часто случалось в истории штурмов укреплений, оказались защитники крепости: слова о сале и о конфетах подействовали — за дверью раздались щелчки запоров и скрип половиц. Я предусмотрительно отпрянул — дверь лишь обдала меня ветерком, а не врезала меня по лбу. Вдохнул коктейль из запахов чеснока, укропа, спирта, табачного дыма и человеческого пота. Услышал бормотание радиоприёмника — по радио озвучивали «Общественные известия». Взглянул в сощуренные бледно карие глаза светловолосого мужчины, очень похожего на отдыхавшего сейчас в сарае Прохоровых водителя «Запорожца».

— Чего ломишься в мой дом, парень? — спросил блондин.

Я поставил на ступень крыльца чемодан и заявил:

— Варвару Сергеевну хочу! Где она? Дома? Позови.

Мужчина качнул головой.

— Здесь нет никакой Варвары Сергеевны, — ответил он. — Ты ошибся адресом, парень.

Я растянул на лице улыбку, спросил:

— Ты ухажёр ейный? Кирюха о тебе не рассказывал.

Медленно поднял руки — показал мужчине пустые ладони.

— Но ты не переживай, ухажёр, — сказал я. — Отдам Варваре Сергеевне Кирюхины гостинцы. Переночую у вас и уеду.

Демонстративно понюхал воздух.

— Чем это пахнет? — спросил я. — Варвара Сергеевна борщ варит? Клёвая тема! Пожрать бы с дороги!

Я крикнул:

— Варвара Сергеевна!

Поднялся по ступеням на тесное крыльцо — заглянул поверх плеча мужчины в дом.

Блондин преградил мне путь.

— Ты кто такой, парень? — спросил он.

Я ступил на верхнюю ступень (мои глаза оказались на одном уровне с глазами мужчины); заметил, как блондин сунул руку в невидимый с крыльца угол прихожей — сообразил, что он там искал…

«Двоечка» снова не подвела.

Мужчина, будто срубленное дерево, повалился на спину: громыхнул о деревянные половицы плечами и затылком. На грохот из комнат дома никто не выбежал. Радиоприёмник бодро рассказывал о подвигах советских колхозников.

Я повторил:

— Кто я такой?

Покачал головой.

— И снова мой супергеройский костюм не узнали, — сказал я.

Забрал со ступеней свой чемодан, вошёл в дом. Прикрыл дверь, задвинул металлический засов. В углу прихожей, куда потянулся рукой блондин, я увидел двуствольное ружьё «ТОЗ-БМ» — как и предсказывал мой «информатор».

Посмотрел на закатившего глаза мужчину и сообщил:

— Я Чёрный дембель! Неужели непонятно?

Глава 11

Я отодвинул носком кеда со своего пути ногу нокаутированного блондина (не планировал вести с этим мужиком беседы — поэтому хорошо приложился по его челюсти, хотя ударил и не в полную силу). Взял в левую руку ружьё (спустил его взведённые курки), а в правую чемодан. Скользнул взглядом по тёмной прихожей (свет сюда поступал только через небрежно зашторенное окно): увидел холодильник, застеленный грязной скатертью стол с узкой столешницей, набор мужской обуви, расставленные под столом пустые бутылки из-под водки и портвейна. Воскресил в памяти планировку дома, которую мне описал обработанный «таблетками» гость Прохоровых. Оставил чемодан на столе и направился к ближайшему дверному проёму.

Стволами ружья отодвинул скрывавшую дверной проём штору. Заглянул в светлую, но тесную комнатушку. В ней обнаружил минимум мебели: стол под окном, два стула и массивный платяной шкаф, украшенный резными узорами. В комнате царил относительный порядок: ни пустых бутылок, ни окурков — лишь на полу у стены я заметил клубки пыли. Порог комнаты я не переступил. Перешагнул через руку распластавшегося в прихожей блондина, вошёл в основную часть дома, откуда и доносилось бормотание радиоприёмника. Вдохнул усилившиеся запахи чеснока, укропа и табачного дыма. Оценил обстановку: не увидел здесь ни души — если не считать ползавших по потолку мух. Печка, большой стол в центре комнаты (бутылки, стаканы, сигареты, окурки, куски хлеба).

Первым делом отыскал взглядом на серванте источник звуков: небольшую коробочку с деревянными боковыми стенками и с надписью «Ленинград». И лишь во вторую очередь заметил деньги. Они лежали на столе около серванта: восемь стопок упакованных в пачки купюр, высотою примерно с гранённый стакан. Я увидел в стопках пачки полтинников, четвертаков, червонцев — сотенных банкнот не заметил, как не разглядел и мелочи. Рядом с деньгами нашёл две перетянутые жёлтой тесьмой пачки советских облигаций. Окинул взглядом сваленные рядом с деньгами горой ценные безделушки: золотые кольца, перстни с камнями, мужские и женские часы, запонки, булавки для галстука, золотые и серебряные цепочки, орден Красной Звезды, медаль «За отвагу»…

— Ну, прямо пещера Али-Бабы, — пробормотал я.

К сложенным на столе ценностям я не прикоснулся. Хотя и прикинул, что вместе с припрятанными под пионом ценностями все эти богатства превратили бы похитителей если и не в миллионеров, то в очень обеспеченных людей. В моей прошлой жизни похитивших директора швейной фабрики бандитов так и не поймали. Преступники преспокойно наслаждались награбленными у Прохорова богатствами где-нибудь на курортах в Сочи или в Крыму. Я поводил по сторонам стволами ружья, словно указкой. Пересчитал стоявшие на столе стаканы и тарелки — пришёл к выводу, что сервировали стол на троих человек. В кастрюли на печи я не заглянул. Хотя мой живот всё настойчивее напоминал о том, что приближалось время ужина.

С ружьём в руках я пересёк столовую (или гостиную) и поочерёдно заглянул в спальни. Жильцов я там не нашёл, а ценности не искал. Но прихватил с собой два набора мужских подтяжек для штанов (мой папа сейчас носил такие же, но синего цвета — не зелёные). С подтяжками я вернулся в прихожую. Аккуратно уложил на грязную скатерть заряженное патронами шестнадцатого калибра ружьё. Сдвинул на затылок берет. Опутал подтяжками всё ещё пребывавшего в забвении блондина. Спеленал мужчину по всем правилам: сделал из него «кренделёк» (соединил за спиной спутанные подтяжками руки и ноги). Без колебаний затолкал блондину в рот сложенный пополам домашний тапок (не вернулся в спальни за более подходящим кляпом: поленился).

Сдвинул пленника к холодильнику. Потеснил ногами мужчины расставленные под столом стеклянные ёмкости. Опытным взглядом оценил, что в прихожей похитителей скопилось бутылок рублей на пять, если не на все семь (после вылета из института я в прошлой жизни поработал приёмщиком стеклотары). Выпрямился, отряхнул ладони, внимательно осмотрел проделанную работу. Решил, что упаковал клиента правильно и со знанием дела; признал выбор подручных средств для «упаковки» грамотным и едва ли не оптимальным. Пальцем отодвинул штору, выглянул на улицу. Убедился, что солнце ещё ярко светило, а Чижик по-прежнему стоял напротив окна, где я его оставил: на обочине дороги около фонарного столба.

Я одёрнул китель, поправил ремень и произнёс:

— Ну, а теперь в нашей программе вторая часть марлезонского балета.

Вошёл в ту самую комнату, что выглядела самой нежилой в доме: где стоял стол и платяной шкаф. Откинул в сторону похожую на огромное полотенце тряпку, лежавшую посреди комнаты — разогнал по углам клубы пыли. Обнаружил в полу крышку люка — как и предсказывал мой «информатор». В доме моих родителей подобных дверок в подземелье не было. Вход в наш погреб находился на улице, около летней кухни. А наличие подвала строители нашего дома не предусмотрели. Поэтому без подсказки я спуск в подпол обнаружил бы не сразу (если бы вообще обнаружил: шарил бы в поисках пленника по сараям и по уличным погребам). Я без проблем сдвинул обнаруженную на люке щеколду (она не проржавела — блестела, как новая).

Открыл крышку и вдохнул хорошо узнаваемые ароматы заброшенного общественного туалета. Позволил запахам из подземелья смешаться с теми, что заполняли воздух в доме. Чесночный душок и табачный дым преобразили подвальное зловоние в стандартную атмосферу жилища бомжей (такой я её запомнил). Я снял берет, бросил его на стол у окна. Опустился на колени, уперся руками в края люка. Заглянул в тёмное подземелье. Увидел внизу декорированные гирляндами паутины ступени деревянной лестницы и серые кирпичные стены. Пол я не рассмотрел: до него не добирался проникавший в подвал через люк свет. Кнопку выключателя или рубильник я не обнаружил. Прислушался: уловил шорох — будто там, внизу, мешковиной провели по стене.

— Илья Владимирович, вы живой? — спросил я.

Ответили мне не стазу.

Но всё же ответили.

Пусть и нехотя.

— Живой, — раздался в темноте подземелья тихий мужской голос.

— Это прекрасно, — сказал я. — Вылезайте из своей подземной норы. Вас реабилитировали, поздравляю. Вас ждёт сегодня встреча с сыном, горячий душ и вкусный ужин. Или вы предпочитаете не душ, а ванну?

Секунд двадцать я слушал только жужжание мух и щебетание птиц за окном.

— Илья Владимирович, вы ещё там? — спросил я.

— Здесь, — ответил тихий голос.

Я снова встал на колени, отряхнул руки и спросил:

— А какого фига вы всё ещё там? Вбирайтесь из своей берлоги! Всё закончилось, вы свободны.

После вновь затянувшейся паузы мужской голос ответил:

— Я не могу. У меня связаны руки. За спиной.

Я выругался: громко, без стеснения. Посмотрел на украшавшую подземелье паутину. Брезгливо скривил губы.

— А освещение у вас там можно включить? — спросил я. — Или мне поискать фонарь?

На этот раз мне ответили сразу:

— Света нет, — услышал я.

— Хреново.

Я встал с колен и прогулялся мимо всё ещё неподвижного блондина в столовую — взял там со стола коробок со спичками. Вернулся в маленькую комнатушку и расстегнул парадный ремень. Снял свой украшенный аксельбантами китель и аккуратно повесил его на спинку стула рядом с лежавшим на столешнице беретом. Взглянул на яркую листву за окном, на белые барашки облаков, что гуляли по голубой глади неба. Вздохнул и вернулся к открытому люку. Снова всмотрелся в темноту — не увидел внизу ни пол, ни пленника. Вновь вдохнул непохожие на аромат рижской «Иоланты» запахи. Упёрся руками в края люка и спустился на три ступени — лишь тогда развернулся на сто восемьдесят градусов и вцепился в грязную лестницу.

Сказал:

— Илья Владимирович, спускаюсь к вам. Я играю на вашей стороне. Пришёл, чтобы помочь вам. Поэтому не сбрасывайте меня с лестницы и не бейте тяжёлыми предметами. Договорились?

* * *

Квест «Освобождение из подземелья директора швейной фабрики» осложнился тем обстоятельством, что руки у Прохорова были не только связаны, но и искалечены. Особенно пострадала при допросах левая кисть директора, которую теперь скрывали окровавленные марлевые обмотки. Спички не идеально, но всё же справились с ролью осветительного прибора. Вот только светили они слабо и недолго. Да и неудобно было ими подсвечивать. Узлы на верёвках я распутывал в темноте, на ощупь (пожалел, что не прихватил из столовой ещё и нож). Неприятные запахи и мягкие прикосновения паутины подстёгивали скорость моей работы. Илья Владимирович мне не мешал: не отвлекал вопросами, пусть и вздрагивал иногда от боли.

При помощи армейской смекалки, грубой силы и нецензурных выражений я всё же извлёк Прохорова из подполья. Взглянул на Илью Владимировича при дневном свете — удивился тому, как сильно он внешне походил на своего сына образца начала двухтысячных годов: те же залысины, та же чёрная с серебристым блеском щетина на щеках и подбородке, густые чёрные брови и карие глаза. Прохоров выпрямился — продемонстрировал мне Артурову сутулость и серьёзный, внимательный взгляд. Я взглянул на покрытую кровавыми пятнами рубашку бывшего пленника, на его штаны и босые ноги, на забинтованную руку. Покачал головой. Придвинул к Прохорову стул — Илья Владимирович охотно занял его. Прохоров прижал левую руку к груди, скривил губы от боли.

— Ну и видок у вас, дядя Илья, — пробормотал я. — В таком наряде вы на… директора фабрики точно не похожи.

— Согласен с тобой… — произнёс Прохоров. — Как тебя зовут?

Он чуть вытянул тонкую шею, всё ещё щурил от яркого света глаза.

— Вы не узнали меня? Я сосед вашей мамы! Сергей Чернов.

Прохоров внимательно посмотрел на моё лицо и вдруг стукнул себя правой ладонью по лбу.

— Точно, — сказал он. — То-то мне твоё лицо показалось знакомым. Сергей. Ты на Лёньку Чернова похож. Артур мне говорил, что ты вернулся из армии…

Илья Владимирович взглянул на мою тельняшку, усмехнулся.

— А я-то уж подумал, что для моих поисков задействовали армию, — заявил он.

Прохоров улыбнулся, расчертил кожу на своём лице тонкими морщинами — в точности, как это делал мой приятель Артур в двухтысячных.

— Не всю армию, дядя Илья, — сказал я. — Отправили только одного дембеля: меня.

Илья Владимирович встрепенулся, взглянул на дверной проём за моей спиной, выглянул в окно.

— А где… эти? — спросил он.

— Похитители? — уточнил я. — Сколько их было? Трое?

— Трое. Других я не видел.

— Тогда не переживайте, дядя Илья. Двое сейчас заперты в сарае вашей матери…

Прохоров дёрнулся.

Я вскинул руки и сказал:

— Спокойно, дядя Илья. Я их крепко связал, не волнуйтесь! Кир и Артур за ними присматривают.

Указал на дверной проём.

— А третий вон там, в прихожей лежит. Его я тоже спеленал. Нас он не побеспокоит.

Илья Владимирович кивнул, снова скривил губы.

— Что дальше? — спросил он. — Какой у тебя план?

— Понятия не имею, — ответил я.

Пожал плечами и добавил:

— На «дальше» плана у меня нет. Все пункты своего плана я уже выполнил: вы спасены, преступники обезврежены.

Развёл руками.

— Вот как-то так, — сказал я. — Во всём, что касается «дальше», рассчитывал на ваши подсказки. Вызовем милицию? Или…

— Или! — сказал Прохоров.

Он перестал щуриться, покачал головой; снова прижал к груди левую руку.

— Я обязательно позвоню в милицию, Сергей, — сказал он. — Обязательно. Но не в дежурную часть… Мне нужен телефон.

Илья Владимирович посмотрел мне в лицо, спросил:

— На чём ты сюда добрался, Сергей?

Я улыбнулся и ответил:

— На Чижике.

* * *

Прохоров попросил, чтобы я отвёз его в посёлок. Сказал, что «всё решит» по телефону из дома своей мамы. Я с Ильёй Владимировичем не спорил: дел для себя в этой истории с похищением больше не видел. Все необходимые для спасения Прохорова «двоечки» я раздал; «таблетки для памяти», кому положено, прописал. Из обязательных пунктов в моём плане остался только тот, что касался мотоцикла: Чижика верну Степану Кондратьевичу целым, невредимым и вовремя. Да и в моих советах директор швейной фабрики сейчас не нуждался. Сам разберётся: у него наверняка имелись полезные и влиятельные знакомства в высших эшелонах городской и областной власти (судя по его должности и финансовым накоплениям).

Ценные указания для Прохорова я оставил при себе. А вот блондина в прихожей не бросил — я бросил его в подполье. С перемещением превращённого в «крендель» человеческого тела в подземелье я провозился не меньше, чем с поднятием оттуда директора фабрики. Блондин не разозлил меня настолько, чтобы я попросту уронил его в люк. Я сохранил его тело для будущего следствия в относительной целостности (сломанная челюсть — не в счёт). Отыскал в доме моток бельевой верёвки и спустил похитителя в темноту подвала, будто ведро в колодец (заодно и почистил лестницу от паутины его одеждой). Мужчина в процессе спуска очнулся, но тапочек во рту помешал ему внятно донести до моих ушей фразы возмущёния и негодования.

Похитителя я оставил под охраной запертого на щеколду люка.

А вот на добытые преступниками ценности заявил свои права их бывший владелец. Илья Владимирович взглянул на стопки денег, на облигации, на ценные предметы. Покачал головой.

— Даже отцовские награды и обручальное кольцо моей покойной жены прихватили, — сказал он. — Ур-роды. Ну, ничего. Отольются кошке мышкины слёзки. Я уж об этом позабочусь.

Прохоров повертел головой, будто отыскивал что-то в гостиной. Посмотрел даже в направлении печи, где стояли кастрюли с так и не изученным мною содержимым (при виде них мой живот тихо выругался).

— Серёжа, не в службу, а в дружбу, — сказал Илья Владимирович, — разыщи здесь покрывало или наволочку. Упакуем туда моё барахло. Не бросать же его здесь: введём в соблазн милиционеров.

Он хмыкнул, указал на стопки банкнот, по которым ползали две серые мухи.

— Да и у меня возникнут некоторые трудности с объяснением происхождения денег, — сказал Прохоров. — Не то, чтобы меня страшили подобные трудности. Но почему бы их и не избежать?

Я кивнул и сообщил:

— Дядя Илья, у меня есть вариант получше, чем наволочка.

Принёс из прихожей свой чемодан. Щёлкнул его замками. Установил открытый чемодан на стуле около стола с ценностями.

— Взял его с собой для маскировки: изображал иногороднего гостя, — пояснил я. — Для переноски денег он тоже подойдёт. Не привлечёт к себе лишнее внимание, как покрывало или наволочка.

— Согласен с тобой, Сергей, — произнёс Прохоров. — Действуй.

Я перенёс две стопки денег в чемодан. А из третьей выдернул обёрнутую крест-накрест бумажной лентой пачку червонцев. Показал её директору фабрики.

Спросил:

— Дядя Илья, я оставлю это себе? На бензин, так сказать. Не возражаете?

Прохоров пожал плечами.

— Разумеется, Сергей, — сказал он. — Какие могут быть возражения? В настоящий момент это «уже» и «ещё» не мои деньги. С такими расставаться проще. Бери. Ты их заслужил.

— Спасибо.

Я кивнул и сунул первые заработанные мною в этой новой жизни деньги в карман (взятые у родителей денежные средства я заработком не считал). Под присмотром директора швейной фабрики переложил деньги, облигации и ценные вещи со стола в чемодан (они там не заняли и половину пространства). Повертел головой. Но ничего пригодного для мародёрства в комнате не заметил (початая бутылка водки и пачка сигарет «Прима» меня не заинтересовали). Поинтересовался у Прохорова: «Что-то ещё?» Тот ответил мне жестом отрицания. Я опустил крышку, закрыл замки. Поднял чемодан со стула и взвесил его в руке. Почувствовал себя в шкуре подпольного миллионера Корейко из фильма «Золотой телёнок». Приятное чувство — я улыбнулся.

* * *

Я снова сменил берет на мотошлем. Вручил самостоятельно забравшемуся в боковой прицеп директору фабрики чемодан — тот обнял его руками. Одёрнул китель, поправил ремень.

— Всё, едем? — уточнил я.

Илья Владимирович кивнул.

— Дядя Илья, так может заскочим сперва в травмпункт? — поинтересовался я. — Пусть обработают ваши раны. Дадут вам обезболивающее. А потом уже рванём к телефону?

Прохоров взглянул на окровавленную марлю, что покрывала его левую руку. Скривил губы.

— Нет уж, потерплю, — сказал он. — Но сбежать я этому гаду не позволю!

Директор фабрики хмыкнул.

— Кому не позволите сбежать? — спросил я. — О ком вы говорите?

Поставил ногу на педаль кикстартера.

— О том, кто заварил всю эту кашу с моим похищением и с пытками, — ответил Прохоров. — Или ты думаешь, Сергей, что эти уголовники сами додумались до подобной аферы? Они от меня и не скрывали имя заказчика.

Илья Владимирович покачал головой.

— Уверен: похищение и мои финансы не были его целью, — сказал он. — Ему нужна была моя смерть. Точно тебе говорю. Но, не только она… Это уже его подручные, к счастью для меня, позарились на деньги.

Прохоров махнул рукой.

— Едем, Серёжа, — сказал он. — Поспешим. У нас в запасе мало времени. Если оно там вообще есть. Надеюсь: мой дорогой друг пока не догадался, что его затея провалилась, и не пустился в бега.

Глава 12

В посёлок мы приехали, как я и предполагал раньше: засветло. Я подрулил к калитке, заглушил двигатель Чижика. Из двора Прохоровых выбежали комсомольцы. Артур бросился к отцу, обнял того — Илья Владимирович сперва скривил губы от боли, но затем улыбнулся и похлопал сына по плечу. Хмурый Кирилл мазнул любопытным взглядом по мотоциклу; но тут же недовольно зыркнул на меня. Он спрятал в карман кастет и отчитался, что пленники на месте: в сарае, под замком. Директор швейной фабрики отмахнулся, когда побледневший при виде окровавленных обмоток на его руке Артур предложил вызвать скорую помощь. Он относительно здоровой правой рукой подхватил чемодан и в сопровождении сына поспешил в дом, к телефону.

— Ему нужно в больницу, — дрожащим от волнения голосом произнёс Кирилл.

— Не поедет, — сказал я. — Пока не разгребёт всё это… дело.

— И когда он его разгребёт? — спросил Кир.

Мой младший брат посмотрел на дом Прохоровых.

Я пожал плечами, ответил:

— Предполагаю, что не скоро. Уж точно не в ближайшие часы.

Похлопал себя по карману, где лежала пачка червонцев.

— Сейчас найду ему скорую помощь, — сказал я. — Есть у меня одна такая помощь на примете.

Вручил младшему брату свой берет. Трижды нажал на педаль.

Неутомимый Чижик откликнулся на мои манипуляции с педалью: зарычал и затарахтел, готовый к очередному путешествию.

* * *

Я проехал мимо дома Степана Кондратьевича — дежуривший у своей калитки мужчина заметил моё появление, выскочил на дорогу и помахал руками: то ли поприветствовал меня и Чижика, то ли послал нам вслед проклятия. Около дома Павловых я услышал детские голоса. Остановил мотоцикл около Вариной калитки. Мальчишки заметили меня — выскочили на улицу, закружили вокруг рычащего Чижика, забросали меня вопросами… которые я оставил без ответов.

Я дал парням минуту на осмотр железного коня. Когда братья Павловы слегка успокоились, велел им кликнуть Варвару Сергеевну. Варя вышла на дорогу с полотенцем в руках (вытирала об него руки). Поприветствовала меня и Чижика (она назвала мотоцикл по имени: узнала его). Поинтересовалась, куда я собрался (жестом указала на мою тельняшку и на парадный китель). Я заметил на Вариной щеке следы муки или белой пудры. Уловил в воздухе запах блинов или оладий.

Сказал Варваре Сергеевне, что мне срочно нужна её профессиональная помощь. Описал примерный характер ранений Прохорова (переломы пальцев и, возможно, ожоги). Заявил, что в больницу Илья Владимирович поедет, но не сейчас. Обронил универсальное «нет времени объяснять». Отправил Павлову в дом за аптечкой и за «всем остальным, что понадобится». Варвара Сергеевна не заставила себя уговаривать. Потратила на сборы меньше пяти минут.

Павлова поставила в «люльку» накрытую крышкой большую плётёную корзину, ловко уселась позади меня на спину Чижика и скомандовала:

— Поехали.

— И кстати, — сказал я, — Илья Владимирович не женат и не пьёт спиртное.

Варя посмотрела мне в глаза.

Секунд пять мы молчали.

— Я поняла, Серёжа, — сказала Варвара Сергеевна.

По пути к дому Прохоровых мы повстречали разгневанного Степана Кондратьевича. Тот не преградил мотоциклу путь. Но погрозил нам вслед кулаком.

— Так и знал, что он бабу свою катает! — прокричал мужчина. — Верни моего Чижика, стервец!

* * *

Во дворе Прохоровых нас встретили Артур и Кирилл.

— Ну, что там? — спросил я и указал на дом.

— Разговаривает по телефону, — сказал Прохоров. — Ругается.

Он замолчал, вопросительно взглянул на Павлову.

— Варвара Сергеевна — медсестра, — пояснил я. — Она обработает раны твоего отца. Раз уж он отказался от поездки в больницу. Проследит, чтобы не случилось заражение крови… если оно ещё не случилось. Уверен, Варвара Сергеевна разберётся, что делать. И сообщит, не нужно ли уже бить тревогу. Отведи её в дом, к отцу.

Артур кивнул. Он взял из рук Павловой корзину. Повёл женщину к крыльцу.

Я проводил их взглядом. Посмотрел на своего братишку. Обнял его за плечи.

Сказал:

— Вот теперь можно и поужинать.

Мечтательно улыбнулся.

— Тебя-то родители уже покормили? — спросил я.

Кирилл покачал головой.

— Вместе поедим… — пообещал я.

И вдруг спохватился: взглянул на замершего около калитки Чижика.

Добавил:

— … Но только чуть позже: сперва верну мотоцикл его хозяину. Пока Степан Кондратьевич сам за ним не примчался и не взбаламутил своими криками всю округу.

* * *

От Степана Кондратьевича я вернулся к дому Прохоровых пешком. Ухмылялся: вспоминал, какими цветастыми тирадами встретил и проводил меня рассерженный владелец Чижика.

Увидел рядом с забором своих соседей припаркованные около шелковицы три желтые с синими горизонтальными полосками милицейские машины: ГАЗ-21 «Волга», «Москвич 412» и ГАЗ-69 с запасным колесом на боку.

«Как интересно», — промелькнула в моей голове мысль. Я вспомнил собственные заблуждения о том, что в брежневские времена автопарк новосоветской милиции испытывал острый дефицит транспортных средств.

«Какой тут дефицит? — подумал я. — Вон, аж три авто на один вызов пригнали». Остановился около соседской калитки — раздумывал, не пойти ли сразу же домой, чтобы всё же поужинать.

Меня заметили дежурившие во дворе Кирилл и Артур — парни помахали мне руками. Они сообщили, что меня разыскивал Илья Владимирович. Я заподозрил: Прохоров разыскивал меня не для того, чтобы накормить ужином…

…И не ошибся. Директор швейной фабрики взмахнул перебинтованной чистым бинтом левой рукой и представил меня двум молчаливым милиционерам. Он сказал, что я покажу им «тот самый дом» в деревне Майское.

Милиционеры внимательно осмотрели мой наряд. Задержали взгляды на пряжке ремня. Обступили меня с двух сторон и проводили к «Москвичу», где нас уже дожидался водитель.

* * *

По пути к Майскому милиционеры общались только между собой: на свои, профессиональные милицейские темы (обсуждали тему отпусков, отгулов и больничных). До приезда в деревню они меня ни о чём не спрашивали. Лишь изредка осуждающе посматривали на мои погоны и на щёгольские аксельбанты (я не оставил китель Кириллу вместе с беретом: не сообразил). При въезде в Майское они всё же обратились ко мне с вопросом. Я рукой указал служителям правопорядка на дом номер семнадцать по улице Ленина. Милиционеры припарковали «Москвич» под тем самым фонарём, где недавно отдыхал Чижик. И вдвоём (водитель остался около автомобиля) направились к воротам дома. Я по-хозяйски впустил их через калитку во двор.

В доме похитителей за часы моего отсутствия почти ничего не изменилось — разве что выветрился табачный дым, а запахи из подполья окончательно растворили в себе ароматы чеснока и лука. Запертый в подвале блондин отреагировал на моё появление радостным мычанием. Но он умолк, когда узнал мой голос. Я уступил привилегию вынуть пленника из подземелья милиционерам — лишь объяснил им, где оставил верёвку. Сам я отправился в гостиную, пока стражи правопорядка через люк «тянули репку». И всё же пошарил на печи: заглянул в кастрюли. Обнаружил там варёную картошку с маслом и с укропом. Опробовал это нехитрое блюдо и остался им доволен. Мой живот уже не стонал и не жаловался, когда пленника повели к автомобилю.

Я догнал стражей правопорядка и заявил им, что в деревне мне больше делать нечего. Потребовал, чтобы милиционеры вернули меня в посёлок. Со мной не спорили.

На улице почти стемнело, когда меня высадили из «Москвича» в самом начале Речной улицы.

* * *

Домой я пришёл и первым делом плотно поужинал. Потому что воспоминания о варёном картофеле (с маслом и с укропом) уже казались едва ли не вымыслом. Мой живот заявил, что тот мимолётный перекус «не считается».

На кухне меня и застал Артур.

Он сообщил, что я снова понадобился Илье Владимировичу.

«Нашли молодого, — мысленно проворчал я. — Бегай тут на каждый зов…»

* * *

Прохоров выпроводил из комнаты сына: заявил тему, что «уже надышался» его табачным дымом.

Артур с отцом не спорил — покорно удалился, на ходу извлёк из кармана пачку с сигаретами.

Илья Владимирович махнул мне забинтованной рукой, сказал, чтобы я присел напротив него за стол. Я скрипнул стулом, опёрся локтями о столешницу. Прохоров тут же осыпал меня словами благодарности за моё сегодняшнее геройство. Я выслушал его, не перебивал. Отметил, что отец Артура благодарил меня искренне; в его голосе чувствовалась усталость.

Под конец длинного монолога директор фабрики заявил:

— … Сергей, твой чемодан я оставлю у себя, если ты не возражаешь.

Он двумя пальцами выдернул из своего нагрудного кармана серо-зелёную пятидесятирублёвую банкноту, положил её передо мной.

— Вот, купишь себе новый, — сказал он.

Я не пошевелился, и не опустил взгляд на деньги — смотрел Илье Владимировичу в глаза.

— Дядя Илья, мой чемодан трофейный, — сказал я, — немецкий. Такой сейчас не купить. За полтинник.

Мы несколько секунд молчали, смотрели друг на друга. Я выжидал. Прохоров хмурил брови: не злился, а словно напрягал мозг, искал смысл в моих словах.

Он махнул рукой — стукнул себя ладонью по лбу.

— Сообразил, — сказал Илья Владимирович. — Прости, Сергей. Устал.

Он вынул из кармана ещё одну серо-голубую банкноту и положил её рядом с первой.

— Хорошо, дядя Илья, — тут же отреагировал я. — Куплю себе новый чемодан.

Сунул деньги в карман и сообщил:

— Дядя Илья, вы обещали, что расскажете, кто организовал ваше похищение.

Прохоров приподнял брови.

— Я обещал? — переспросил он.

Дёрнул плечом.

— Впрочем, может и обещал, — сказал Илья Владимирович. — У меня уже все мои сегодняшние обещания в голове смешались.

Он посмотрел мне в глаза и спросил:

— Ты веришь в дружбу, Сергей?

Я кивнул.

— Конечно.

— Вот и я в неё верил, — сказал Прохоров. — До вчерашнего дня. Пока не случилось вот это.

Он показал мне забинтованную руку.

— Вчера меня больше потряс не тот факт, что мне, директору крупнейшего в регионе предприятия лёгкой промышленности, ломали пальцы, — сказал Илья Владимирович. — А то, по чьему указанию это делали.

Прохоров взглянул на свою левую руку.

— Есть у меня… был у меня друг, — сказал он, — самый лучший и самый, как я считал, преданный. Мы с ним были не разлей вода ещё с институтских времён. К сессиям вместе готовились. За девчонками вместе приударяли…

Илья Владимирович улыбнулся, покачал головой.

— На распределении нас раскидало по разным городам. Я здесь остался. Он в Краснодар уехал. Но я сразу же позвал его к себе, как только стал директором фабрики «Новосоветский луч». На должность главного инженера его поставил.

Прохоров хмыкнул и сообщил:

— Вот только ему, как оказалось, этого было мало.

Я скрипнул стулом, спросил:

— Илья Владимирович, вы не о Лемешеве говорите? Об Александре Валентиновиче?

— Знаешь его? — спросил Прохоров.

Мне показалось, что он насторожился.

— Артур о нём как-то упоминал, — сказал я. — Но что именно ваш сын говорил, уже и не вспомню.

Директор фабрики покачал головой.

— Артуру я пока не сказал, — сообщил он. — Я и сам не сразу поверил…

— Так может, это и неправда? — спросил я. — Может, оболгали вашего друга те уголовники?

Прохоров вздохнул.

— Может быть, — сказал он. — Вот только в том доме, где ты меня нашёл, когда-то проживала Сашина мама. Мы с Лемешевым иногда наведывались туда. Рыбачили там на ставке…

Илия Владимирович пожал плечами.

— Да и зачем бы они мне врали? — спросил он. — Я же видел: в живых они меня не оставили бы. Не глупые ведь: понимали, что я подниму все свои связи и всю страну на уши поставлю, но отыщу их даже у черта за пазухой.

Прохоров покачал головой и заявил:

— Следствие разберётся. Мне пообещали, что моим делом займутся лучшие специалисты. Так и будет, Сергей. Дело, как ты понимаешь, нешуточное. И наказание преступникам будет показательным и жестоким…

Илия Владимирович постучал пальцем по столешнице.

— … Чтобы неповадно было! Иначе завтра на других директоров руку поднимут. А потом на кого? На первого секретаря? Да и Москва уже в курсе. Так что приговор преступникам вынесут строгий. Но справедливый.

Прохоров взглянул мне в глаза.

— Завтра или послезавтра тебя вызовут на беседу со следователем, Сергей, — сказал он. — Ни о чём не переживай. Ты сегодня поступил, как настоящий советский гражданин. Негативных последствий у твоих сегодняшних поступков не будет…

Илья Владимирович снова постучал по столу.

— … Если в беседе со следователем ты не скажешь ничего лишнего. Понимаешь? Поэтому давай-ка мы с тобой сейчас, заранее, вслух проговорим всё то, что ты после повторишь в кабинете следователя.

* * *

Никакого клада под кустом пиона не было — так мне объяснил Прохоров.

Илья Владимирович выдумал этот клад: он ввел в заблуждение своих похитителей.

По его просьбе я проговорил вслух подробный список ценностей, что забрали преступники из дома директора текстильной фабрики: облигации, кольца, ордена… и пятьсот сорок пять рублей наличными.

А ещё, как оказалось, я не применял к сегодняшнему гостю Прохоровых никаких противозаконных действий, которые можно было бы назвать «пытками».

Зато сам я стал жертвой его коварного и вероломного нападения.

* * *

Перед сном я обдумывал свой вечерний разговор с Ильёй Владимировичем.

Но размышлял не о том, что скажу на допросе у следователя.

Вспомнил похороны директора швейной фабрики, на которых побывал в прошлой жизни. И ту поддержку (в том числе и в организации похорон), которую оказал Артуру Прохорову дядя Саша Лемешев, друг и коллега по работе покойного (тогда) Ильи Владимировича. Александр Валентинович Лемешев (в той, в прошлой реальности) после трагической смерти Прохорова стал во главе швейной фабрики «Новосоветский луч». И не прекратил общение с сыном своего покойного друга и бывшего начальника. Я запомнил дядю Сашу, как весёлого и жизнерадостного человека. Артур говорил мне, что Лемешев заменил ему папу. А сам Артур стал крёстным отцом одной из внучек Александра Валентиновича.

«Ты веришь в дружбу, Сергей? — вспомнил я слова Прохорова. — Вот и я в неё верил…»

* * *

На следующий день меня всё же допросили под запись.

Беседу со мной вела улыбчивая женщина средних лет. Симпатичная. Она разговаривала со мной подчёркнуто вежливо, словно нашу беседу прослушивали или фиксировали на видеозапись. Не задавала коварные вопросы. Сама направляла беседу — я зачастую лишь поддакивал и соглашался с её утверждениями.

В новой жизни это был мой первый допрос. Но он принёс мне массу новых впечатлений. Я раньше и не догадывался, что допросы бывали такими: похожими на смесь дружеского разговора и заполнения статистической анкеты. Раз пять собеседница меня даже похвалила и трижды восхитилась моими «смелыми» поступками.

Вечером Артур позвал меня к телефону.

В трубке я услышал голос Ильи Владимировича: он сообщил мне, что «всё прошло нормально».

А ещё Прохоров сказал, что дядю Сашу Лемешева задержали, и он «во всём признался».

* * *

В пятницу я снова погрузился в учёбу.

Причём, занимался в доме, а не на виду у всего посёлка: под шелковицей. До начала вступительных экзаменов оставалось меньше двух недель. А у меня на столе лежали ещё три не изученных школьных учебника (точнее, изученных пятьдесят лет назад).

Поэтому я не пошёл с братом и Артуром на речку. И от похода вечером в кино и в кафе тоже отказался. Всё ещё удивлял родителей своим серьёзным и ответственным поведением. Заслужил от младшего брата прозвища «зубрила» и «старый заучка».

* * *

До субботы представители правоохранительных органов меня больше не беспокоили.

А в субботу я снова увидел около нашей калитки наряженного в милицейскую форму мужчину. Я с папой и мамой в это время обедал под навесом на улице около летней кухни. Кирилл ещё утром умчался вместе с приятелем на речку и к обеду не вернулся.

— Кажется, это снова ко мне, — сказал я родителям.

Выбрался из-за стола и поспешил навстречу гостю, поздоровался с ним.

— Здравствуйте, — звонким голосом произнёс милиционер.

Он поправил фуражку, спросил:

— Могу я увидеть Сергея Чернова?

Широко открытые тёмно-карие глаза милиционера показались мне знакомыми.

Я сказал:

— Сергей Чернов — это я. Повестку принесли?

Распахнул калитку и шагнул на улицу.

Страж закона и правопорядка вынул из кармана красные корочки. Открыл удостоверение. Показал мне свою украшенную печатью чёрно-белую фотографию.

— Лейтенант Котов Олег Иванович, — представился милиционер. — Я брат Лены Котовой. Сергей, мне нужно с тобой поговорить. Желательно наедине.

Глава 13

«Олег Котов. Вот почему его внешность показалась мне знакомой», — подумал я.

Разглядывал молодого милиционера и отмечал его несомненное внешнее сходство с Леной Котовой. Будь Котова мужчиной, она (помимо того, что обзавелась бы короткой причёской, кадыком и… прочими атрибутами мужской внешности) выглядела бы почти в точности, как и её старший брат. С той лишь разницей, что у Лены не было бы этой небольшой горбинки на носу, родинки на подбородке и слегка высокомерного взгляда человека, привыкшего смотреть на окружающих сверху вниз. На меня лейтенант посматривал снизу вверх: на пару сантиметром я всё же превзошел его в росте. Милиционер нахмурил брови, спрятал в карман удостоверение. И отступил на шаг назад, будто предложил мне следовать за ним.

— Отойдём? — спросил Котов.

Он указал на дорогу, где полуденное солнце почти не оставило островков тени.

— Может, лучше туда? — спросил я.

Ткнул пальцем в сторону шелковицы, что росла рядом с забором соседей.

Милиционер пожал плечами и снова прикоснулся к фуражке.

Я первый шагнул под крону шелковицы — Котов отстал он меня лишь на пару шагов.

— Слушаю тебя, Олег, — сказал я.

Лейтенант всё же снял фуражку и провёл рукой по своим коротко стриженым волосам.

— Чернов, я хочу знать, каковы твои намерения… относительно моей сестры, — заявил он.

— В смысле?

Я сощурился: глаза мне слепило отражавшееся в оконном стекле позади милиционера солнце.

— Я знаю, что между вами происходит! — сказал Котов.

Он обеими руками вцепился в фуражку и сообщил:

— У нас с сестрой нет друг от друга секретов.

Его пристальный взгляд мне вновь напомнил о Лене Котовой.

— Поздравляю, — сказал я.

Шагнул в сторону, чтобы лицо милиционера заслонило солнечные блики.

Голова лейтенанта будто осветилась ярким ореолом.

— А что между нами происходит? — спросил я. — И между кем это: между нами?

Котов пренебрежительно скривил губы.

— Не изображай дурака, Чернов, — сказал он. — Я всё знаю.

Я покачал головой.

— Прекрасно. Так может, поделишься со мной информацией?

Лейтенант хмыкнул. И едва ли не слово в слово пересказал мне историю, во многом повторявшую ту, которую до него уже озвучивала в моём присутствии Наташа Торопова. Он выдал мне Наташин вариант истории со спасением Котовой от встречи с самолётом. Дополнил его своими подозрениями и домыслами. В версии Олега Котова я (а не некий таинственный десантник) воспользовался информацией о готовящемся преступлении, чтобы… «задурить» своим «якобы» героическим поступком голову его юной младшей сестре. Милиционер усмотрел в моём поступке явный преступный умысел. И бомбанул меня номерами статей Уголовного кодекса, которые я своим подлым и хитрым злодейским поступком нарушил.

— Как интересно, — пробормотал я.

Потёр подбородок.

Подумал о том, что персонажу стихотворения Самуила Маршака (о парне со значком «ГТО» на груди) повезло больше, чем мне: его ни пожарные, ни фотографы, ни милиция так и не нашли.

— И что тебе от меня нужно? — спросил я.

Котов шагнул мне навстречу (я унюхал запах тройного одеколона) и грозно посмотрел мне в глаза.

— Это ты мне объясни, Чернов, чего хочешь от моей сестры! — сказал он.

Я пожал плечами. Покачал головой.

Ответил:

— Ничего не хочу. Совсем ничего.

— Не ври мне, Чернов! — сказал милиционер. — Я таких, как ты, насквозь вижу! Говори!

Он смял в руках фуражку.

Я поднял руки.

— Спокойно, товарищ начальник…

Всё же чихнул — не вытерпел аромата «тройного».

— Спокойно, товарищ Котов, — сказал я. — Без паники.

Потёр нос.

Не улыбнулся — сохранил серьёзное лицо. Вступил в баталию взглядов с родственником Лены Котовой. Подумал, что в отличие от сестры, Олег совершенно не походил на грека.

— Как на духу тебе признаюсь: ничего от твоей сестры не хочу, — заявил я.

Милиционер резко вдохнул…

Но я опередил его возражения, сказал:

— Вообще ничего! Даже того, чего все мужики от женщин хотят… я от неё не хочу.

Прижал руку к левой стороне груди и добавил:

— Клянусь честью комсомола!

И добавил:

— Так что нет проблем.

Котов взглянул на мою тельняшку, но комсомольского значка на ней не увидел. Быть может, поэтому он мне и не поверил.

Но он не схватил меня за грудки (как наверняка захотел) — вместо меня пострадала фуражка.

— Есть проблема! — заявил Котов. — Ты и есть проблема.

Милиционер указал на меня козырьком фуражки.

Я сказал:

— Ну, допустим, кто-то похожий на меня спас твою сестру…

— Это был ты! — заявил лейтенант. — Я опросил свидетелей — они тебя подробно описали.

— … Твоя сестра не пострадала, — сказал я. — Скоро поступит в институт. Мне ничего от неё не нужно.

Развёл руками и спросил:

— Олег, какие могут быть ко мне претензии?

Милиционер дёрнул головой — меня вновь ослепили солнечные блики на оконном стекле.

— Ты задурил моей сестре голову! — сказал Котов. — Вот какие к тебе претензии!

Он посмотрел мимо меня: на ствол шелковицы.

— Сегодня ночью она рыдала, — сообщил Олег. — Снова. И не призналась, почему.

Он взглянул мне в глаза.

— Но я-то знаю, из-за кого она уже не первый раз этим летом льёт слёзы.

Снова направил мне в грудь фуражку.

— Это из-за тебя!

Я покачал головой.

— Стоп, стоп, стоп.

Сказал:

— А говорил, что у вас нет друг от друга секретов. Я-то здесь при чём?

Котов хмыкнул.

Я заявил:

— Не видел твою сестру уже две с половиной недели.

Покачал головой.

— Олег, с какой стати ты решил, что она рыдала из-за меня? — спросил я.

И предположил:

— Быть может, она рыдала по моему младшему брату? Она ему, кстати, тоже очень понравилась…

— Нет, — сказа Котов.

Он стряхнул на землю с фуражки гусеницу.

— При чём тут твой брат? — спросил лейтенант.

Он усмехнулся и заявил:

— Ленка гуляла с ним, потому что он похож на тебя…

Я невольно огляделся — проверил, не услышал ли слова Котова Кирилл.

— … Но твой брат не ты, — сказал Олег. — Это Ленка сама мне так сказала.

Он надел фуражку, приосанился.

— Зачем же ты, Чернов, Ленке голову задурил, если тебе от неё ничего не нужно? — спросил Котов. — Не стыдно тебе?

Я заметил, как на его головной убор плавно опустился зелёный лист.

Милиционер не дождался, когда я отвечу.

— Держись от неё подальше, Чернов! — заявил он.

Олег затеял со мной борьбу взглядов.

«Я так и делал, — промелькнула в моей голове мысль. — Держался подальше».

— Договорились, — согласился я.

Снова поднял руки.

— Если обидишь Ленку, то очень сильно об этом пожалеешь! — сказал Олег. — Я обещал сестре, что никому не расскажу о том, что ты сделал. Но я нарушу обещание. Ради неё. И засажу тебя в тюрьму. Имей это в виду, Чернов!

От голоса милиционера у меня зазвенело в ушах.

— Поимею, — согласился я. — В виду.

Кивнул.

Котов метнул в меня грозный взгляд. Но оставил последнее слово за мной. Он выдохнул. И на прямых ногах, не попрощавшись, зашагал к дороге.

Я смотрел ему вслед.

«Вот уж точно говорят, — подумал я, — ни одно доброе дело не останется безнаказанным».

* * *

Мой младший брат сегодня вернулся домой раньше, чем обычно. Он вихрем ворвался в гостиную, самым наглым образом закрыл лежавший передо мной на столе учебник математики. Отобрал у меня шариковую ручку.

— Хватит зубрить, Серый! — сказал он. — Перед смертью не надышишься!

Кирилл ухмыльнулся.

— Отстань, малой.

Я отмахнулся от брата, будто от надоедливого насекомого.

Но насекомое не сбежало.

— Не отстану! — заявил Кир.

Он сдвинул мои учебники к краю стола.

Я потёр уставшие глаза.

Спросил:

— Что тебе от меня нужно?

— Сегодня вечером мы с тобой ужинаем не дома! — сообщил Кирилл.

Я вздохнул.

— Илья Владимирович звонил, — пояснил Кир. — Он пригласил нас в ресторан!

Я потёр уставшие глаза.

— В какой ещё ресторан, малой?

Взглянул на оставшийся в тетради нерешённым пример.

Кир расправил плечи и объявил:

— Сегодня мы ужинаем в «Московском»!

Он снова ухмыльнулся и добавил:

— Артур сказал, что его папа уже заказал там столик!

* * *

Я застегнул пуговицы на рубашке и взглянул на своё отражение в зеркале.

Покачал головой. Потому что невооружённым глазом видел: одежда мне катастрофически мала. И если при поездке в институт меня этот факт не смутил, то сегодня он меня озадачил.

Я хорошо помнил, что ресторан «Московский» в брежневские времена считался заведением для элиты нашего города. Даже днём в будние дни там непросто было отыскать свободное место (именно место — не столик). Вечером на двери «Московского» всегда маячила табличка с надписью «мест нет». И если в будний вечер входным билетом иногда служила переданная швейцару не слишком крупная купюра, то в пятничные и субботние вечера простые смертные в «Московском» не отдыхали: на это время ресторан превращался в закрытый клуб.

Мне о работе того «клуба» рассказывал Артур Прохоров, который раз в месяц обязательно наведывался в «Московский» в компании дяди Саши Лемешева (уже с первого курса института). Из-за чего Артурчику завидовали все наши сокурсники и сокурсницы. От Артура я и узнал, что коммунизм в СССР всё же построили… но не везде и не для всех. Потому что для меня в семидесятые годы рассказы Прохорова о том, что ели, что пили и как веселились в самом элитном ресторане Новосоветска, казались сказочными историями: такими же, как и тот самый «коммунизм».

Я снова взглянул на явно короткие штанины брюк. Вспомнил, как мне не нравилось, когда молодёжь в будущем расхаживала с голыми щиколотками — усмехнулся. Подвернул рукава на рубашке.

«Вопрос с одеждой обязательно решу, — подумал я. — До начала вступительных экзаменов».

* * *

Илья Владимирович заехал за нами точно в назначенное время — мы ждали его у обочины дороги, рядом с домом Прохоровых.

Ровно в пять часов вечера к нам величаво подкатил хорошо знакомый мне по прошлой жизни светло-голубой автомобиль ГАЗ-21 «Волга». Я увидел, что директор фабрики сидел на переднем пассажирском кресле справа от водителя. Заметил белое пятно: выглядывавшую из-под пиджака забинтованную руку Прохорова.

Кир, Артур и я забрались на заднее сидение. Мы проделали это суетливо, но почти беззвучно — лишь громыхнули дверью автомобиля. Хором поздоровались, вдохнули запах дорогого мужского парфюма.

«Говорит радиостанция 'Юность…» — вещал вполне соответствовавший ретро-стилю автомобильного салона «Волги» радиоприёмник. ГАЗ-21 плавно покатился. У поворота на Верхнее кладбище он развернулся и снова покатил по улице посёлка.

— Ну что, орлы, гульнём? — спросил смотревший на нас из зеркала заднего вида Илья Владимирович.

Сегодня он уже не походил ни на бомжа, ни на пациента стационара — выглядел преуспевающим советским человеком средних лет.

Артур и Кирилл переглянулись и улыбнулись, будто маленькие детишки перед поездкой в парк развлечений.

Я ответил (и за себя, и за парней):

— Гульнём, дядя Илья. Почему бы и не гульнуть?

Расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке — порадовался, что не надел галстук.

* * *

К «Московскому» мы подъехали ещё засветло. Выбрались из машины — Илья Владимирович попрощался со своим водителем «до вечера». ГАЗ-21 поехал в направлении центра города, уступил место автомобилю той же модели, но светло-серого цвета. Директор фабрики будто и не заметил табличку «мест нет». Здоровой рукой он решительно потянул за массивную деревянную ручку, распахнул дверь ресторана и уверенно перешагнул порог. Я пропустил вперёд взволнованных парней. В хвосте нашей процессии вошёл в «Московский», полной грудью вдохнул смесь из запахов общепита и ароматов женских духов.

Илья Владимирович жестом поздоровался с дежурившим у входа швейцаром — тот ответил директору фабрики улыбкой и повёл нашу компанию через заполненный посетителями зал. Я шагал за спиной Кирилла, рассматривал собравшийся в ресторане пока ещё относительно трезвый контингент. Замечал пошитые на заказ костюмы мужчин и блеск дорогих камней на золотых женских украшениях. Рассматривал не самые привлекательные (на мой избалованный вкус) блюда с салатами и закусками на столах, графины с водкой и коньяком, бокалы с вином, бутылки с минеральной водой и с лимонадом.

Звучавшая в зале музыка заглушала пока негромкие разговоры. Я огляделся. Заметил, что сцена пустовала. Хотя Артур рассказывал, что по выходным здесь выступали артисты: не только местные. Иногда, говорил он, к нам в Новосоветск наведывались на «подработку» и гости из Краснодара, бывали даже столичные певцы и музыканты. В этих словах Прохорова, помню, мы с сокурсниками усомнились: нам слабо верилось, что мелькавшие по телевизору лица снисходили до пения в «Московском». Хотя Артурчик с пеной у рта доказывал, что своими глазами видел на сцене в ресторане музыкантов известного ВИА: «тех самых».

По пути к столику Илья Владимирович то и дело пожимал руки мужчинам, раскланивался и любезничал с дамами, здоровался с персоналом ресторана. Я отметил, что среди собравшихся в зале людей он выглядел «своим». В отличие от шагавших следом за ним парней, на которых не обращали внимания ни гости ресторана, ни официанты: Илья и Артур будто брели в шапках невидимках. А вот на мою улыбку многие дамы реагировали (разных возрастов). Они без стеснения осматривали меня с ног до головы (будто оценщики). Как и их спутники, которые провожали меня хмурыми и (как мне показалось) завистливыми взглядами.

Важный швейцар подвёл нас к столику у стены с хорошим видом на сцену и на барную стойку. Взял из руки Прохорова красноватую купюру, поблагодарил директора фабрики едва заметным поклоном. Смахнул с белоснежной скатерти лишь ему заметную пылинку, махнул рукой официанту — будто запустил для нас «механизм ресторана». Илья Владимирович уселся лицом к сцене, усадил по правую руку от себя сына — Кирилл занял место рядом с приятелем. Швейцар снова улыбнулся: персонально директору швейной фабрики. Пожелал нам приятного аппетита и откланялся. Я не смотрел, куда он пошёл: не обернулся.

— Как вам здесь? — спросил Илья Владимирович.

Он махнул здоровой рукой, ухмыльнулся.

Лишь сейчас я сообразил, что его прижатая под пиджаком к груди левая рука не просто забинтована, а в гипсовой повязке.

— Клёво! — за всех ответил Артур.

Он оглядывался по сторонам — в его карих глазах отражался свет ламп и блеск хрустальных люстр. Вертел головой и мой младший брат. Я сообразил, что Кириллу «Московский» виделся сейчас едва ли не раем на земле. Родители лишь дважды водили нас с братом в рестораны. Но те заведения были попроще, чем украшенный зеркалами, красными ковровыми дорожками и хрусталём «Московский». А я восторг комсомольцев не разделял: бывал в местах и получше, чем этот ресторан. Из памяти ещё не выветрились воспоминания о будущем. Поэтому нынешняя советская роскошь не произвела на меня должного впечатления.

К нашему столику подошла официантка. Молодая: лет двадцати восьми. Наряженная в блузу из лёгкой ткани с яркими белыми манжетами и воротником. Манжеты и воротник придавали униформе работницы элитного общепита строгий и аккуратный вид. Хотя блуза плотно прилегала к телу и делала образ официантки женственным. Подол чёрной классической юбки не дотягивался до колен. Белый фартук удачно вписывался в композицию: не просто защищал одежду, а хорошо дополнял образ советской разносчицы. Официантка скользнула по нашим лицам взглядом — быстро сориентировалась «кто есть кто».

— Здравствуйте, Илья Владимирович! — сказала она. — Ждали вас в среду. Я держала для вас столик.

— Спасибо, Светочка, — произнёс Прохоров. — Запиши его в мой сегодняшний счёт.

Он пошевелил левой рукой.

— В среду у меня был трудный вечер, Светочка, — сказал Илья Владимирович. — Уж лучше бы я его провёл у вас.

Прохоров усмехнулся и потребовал:

— Принеси-ка, Света, нам по салатику. «Столичный» отлично сгодится. Грамм по четыреста шашлычка из барашка. Сыр, колбасу на тарелочке. По бутылке минеральной воды. Морса мне клюквенного кувшин принеси: того, что я пил в прошлый раз. И две бутылки хорошего красного вина для юношей: под мясо барашка оно прекрасно сгодится.

Артур и Кирилл переглянулись — будто мысленно обменялись комментариями к заказу.

— Что-нибудь ещё, Илья Владимирович? — спросил официантка.

Она ничего не записала. Сложила ухоженные руки на фартуке. Улыбалась.

— Обязательно будет «ещё», Светочка, — сказал Прохоров. — Обязательно! Но чуть позже. Когда распробуем шашлык.

— Сейчас всё принесу, Илья Владимирович! — пообещала официантка.

Она будто случайно взглянула на меня.

Я заглянул в её зелёные глаза. Отметил, что никогда раньше их не видел. Но вспомнил очень похожий насмешливый и слегка высокомерный взгляд. Отыскал в памяти и имя его владелицы: Женя Рукавичкина. Женя училась со мной на первом курсе в МехМашИне. Но «залетела»; и взяла в академку после летней сессии. Именно вместо Рукавичкиной в комнату к Наташе Тороповой поселили на втором курсе Ларису Широву, которая перевелась в наш институт из Ростова-на-Дону. У Рукавичкиной, сообразил я, в ресторане «Московский» работала старшая сестра Светлана — об этом мне в прошлой жизни говорил Артур.

«Это была сестра нашей Женьки Рукавичкиной, — сказал тогда Прохоров, — Светлана, кажется. Она там работает… работала. Официанткой. Её эти гады подстрелили второй. Выстрелили из обреза ей в живот. В упор! Дробью. Дядя Саша сказал, что у той официантки на пузе дырень была: больше пяти сантиметров в диаметре! Представляете?»

Глава 14

Официантка распрямила спину, горделиво приподняла подбородок, зашагала в направлении барной стойки и кухни. Она не торопилась. Будто уже передала наш заказ бармену и поварам при помощи мыслеречи. Кирилл и Артур внимательно наблюдали за тем, как покачивались при ходьбе её бёдра. Я тоже взглянул на это зрелище. Признал, что оно стоило нашего внимания. Хотя и думал сейчас вовсе не о ногах официантки. Я вспоминал рассказа Прохорова о нападении на ресторан «Московский», что произошло в ноябре тысяча девятьсот семьдесят третьего года. «Произойдёт, — поправил я сам себя. — В конце осени».

«Сначала застрелили мужика, — рассказывал Артурчик. — Тот работал водителем директора продовольственной базы. Ему пальнули в грудак. Прямо в сердце. А потом уже шмальнули в официантку…» О нападении на «Московский» тогда судачил весь институт. Но подробности нам сообщил только Прохоров. По словам Артура, «четверо придурков» позарились на субботнюю выручку ресторана. Вломились в «Московский» после полуночи, когда ресторан обычно уже не работал. И обнаружили в зале банкет в честь дня рождения супруги директора продовольственной базы. Подвыпившие посетители попытались разоружить грабителей…

В ту ночь в «Московском» застрелили посетителя и официантку (ту самую Светочку, которая только что приняла у Ильи Владимировича заказ). Артурчик хвастался, что ему повезло: они с дядей Сашей Лемешевым ушли в тот вечер из ресторана за три четверти часа до полуночи. Прохоров тогда выяснил многие подробности ночного происшествия. Вот только с тех времён они выветрились из моей памяти. Я точно помнил лишь о пятисантиметровой дыре в «пузе» Светочки, о погибшем водителе директора продовольственной базы, о причине ночного банкета и о том, что всех четверых налётчиков вычислили и задержали ещё до Нового года.

— … Серёга!

Кирилл толкнул меня в плечо — вывел из задумчивости.

Перед моими глазами снова предстал покрытый скатертью стол, хрустальные висюльки люстр и светильников, чуть раскрасневшееся от духоты лицо директора швейной фабрики.

— Сергей, я говорю, что если есть пожелания… салаты там, или соки, — повторил Илья Владимирович, — говорите, не стесняйтесь!

Он смотрел на меня, улыбался.

Я кивнул — просигналил Илье Владимировичу, что услышал его, а заодно и отогнал нахлынувшие вдруг воспоминания.

— Проголодались, орлы? — спросил директор фабрики.

Взглянул он при этом на Кирилла.

— Шашлык здесь чудный, можете мне поверить, юноши, — сказал Прохоров. — Повар жарит его просто мастерски. За такой шашлык никаких денег не жалко.

Он откинулся на спинку стула, посмотрел на сына.

— Когда ешь такой шашлык, то сразу понимаешь, зачем столько работаешь, — сказал Илья Владимирович, — и для чего ты долго и упорно учился в школе и в институте.

Артур и Кирилл отреагировали на слова Прохорова «понимающими» улыбками.

— Вы, юноши, большие молодцы, что продолжили учёбу, — сказал Прохоров. — И правильно выбрали будущую специальность. Стране нужны люди с экономическим образованием.

Он направил в потолок указательный палец.

— Такие люди нужны директорам средних и крупных предприятий нашей страны. Но ещё больше им нужны экономисты, которым они смогут доверять: проверенные кадры, так сказать.

Илья Владимирович поправил выглядывавшую из-под пиджака левую руку.

— Такие люди нужны и мне, — сказал он, — и многим моим хорошим знакомым, которые занимают высокие должности на предприятиях нашего города и области. Вы заслужили моё доверие, юноши.

Прохоров выдержал паузу и продолжил:

— Так что учитесь, орлы. Не болтайте о чужих секретах. И всё у вас в жизни сложится хорошо. Будет у вас и хорошая интересная работа, и деньги, и шашлык в ресторане «Московский»…

— А ещё нам в комнату нужен холодильник, — сказал я.

Мой брат и Прохоровы скрестили взгляды на моём лице.

Но они попридержали свои вопросы.

Пока вернувшаяся к нашему столу официантка расставляла на покрытой скатертью столешнице стаканы и бокалы, бутылки с вином и минеральной водой, раскладывала приборы, установила в центре столешницы кувшин с красноватым морсом. Официантка вновь мазнула по мне любопытным взглядом. Я не удержался, подмигнул ей — девица опустила глаза. Она улыбнулась директору швейной фабрики. И будто не заметила сидевших за столом Артура и Кирилла. Мы с комсомольцами вновь проводили глазами Светочкины бёдра. Но Илья Владимирович отвлёк нас от этого развлечения.

— Сергей, какой ещё холодильник? — спросил он. — Я тебя не понял.

Прохоров развёл… рукой — вторая рука лишь едва заметно дёрнулась.

Я пожал плечами.

— Дядя Илья, я планирую, что в общежитии мы с Артуром и Киром поселимся в одной комнате. И холодильник нам очень даже пригодится. Поверьте: холодильник не роскошь, а очень необходимая для студентов вещь…

— Папа хочет, чтобы я ездил на учёбу из дома, — сообщил Артур.

Он потёр пальцем усы.

Я замолчал. Удивлённо приподнял брови.

Произнёс:

— Серьёзно?

Вновь собрал на себе взгляды всех, кто сидел рядом со мной за столом.

— Илья Владимирович, ведь вы же умный взрослый человек, — сказал я. — Неужели вы забыли, что такое студенческое общежитие?

Развёл руками, заявил:

— Не может быть! Не верю. Общага — ведь именно там и проходит настоящая студенческая жизнь!

Директор фабрики мне не ответил: не успел. Потому что вернулась Светочка с салатами. Я заметил, как радостно встрепенулся при виде украшенных листиками петрушки салатов Кирилл. Мой брат разглядывал поданное ему блюдо, будто некую диковинку. Артур вяло отреагировал на появление перед ним «Столичного». Он лишь мазнул по нему мимолётным взглядом и снова поднял глаза на отца. Не впечатлил ресторанный салат и меня. Хотя мой живот со мной не согласился. Он томным урчанием заявил, чтобы я не выделывался, чтобы я ел, что дают и чтобы не строил из себя гурмана.

— Спасибо, Светочка, — поблагодарил официантку Прохоров.

Света вновь повернулась спиной к нашему столу и привлекла к себе взгляды комсомольцев.

— Я тоже учился в институте, Сергей, — заявил Илья Владимирович. — Я помню, что такое, как ты выразился, настоящая студенческая жизнь. Это, прежде всего, теснота. И шум, который мешает учёбе. А ещё это лишние соблазны…

— Те соблазны, которые никуда из жизни вашего сына не исчезнут, — сказал я. — Пока он их сам не победит. И лучше уж он с ними справится в студенческие годы. Чем пустится во все тяжкие, будучи молодым специалистом и загубит свою карьеру.

Я улыбнулся и добавил:

— А шум и теснота, дядя Илья — это лишь очередные трудности, которые укрепят характер мужчины. Стране… и всем остальным нужны серьёзные и ответственные специалисты. Которые за пять лет учёбы уже подустали от глупостей и остепенились.

Я плеснул в свой стакан воду, взял в руки вилку.

— Дядя Илья, но я вам гарантирую, что трудностей в студенческих буднях вашего сына станет меньше, если у него в комнате появится холодильник. Точно вам говорю. Не помешает холодильник и его верным, преданным друзьям…

Я затолкал в рот лист петрушки.

Продолжил:

— … Которые проконтролируют, чтобы Артур не переусердствовал с развлечениями и не забросил учёбу. И кстати, дядя Илья, вы не посоветуете мне хорошего портного? Хочу справить себе нормальный костюм до начала учёбы.

Прохоров дотянулся до кувшина, налил морс в бокал, будто вино.

Он сделал большой глоток. Несколько секунд они с Артуром смотрели друг другу в глаза.

— Я… подумаю насчёт холодильника, — ответил Илья Владимирович.

Говорил он будто бы мне, но смотрел при этом на своего сына.

Артур не опустил глаза — первым отвёл взгляд его отец: он повернулся ко мне.

— Конечно, Сергей, я подскажу тебе адрес портного, — сказал директор фабрики. — Пошив костюма из импортной ткани у хорошего специалиста обойдётся тебе в серьёзные деньги. Но я верю: ты найдёшь нужную сумму. Не сомневаюсь в этом.

Илья Владимирович взглянул поверх моего плеча.

— И кстати, где там наш шашлык? — спросил он. — Пора бы уже его принести…

* * *

Бараний шашлык в «Московском» мне понравился. Хотя моя порция весила бы далеко не четыреста грамм, если бы из мяса вычистили горсти маринованного лука. Но Илья Владимирович ещё дважды дозаказывал шашлык (я признал, что Прохоров не зря его нахваливал). Красное вино под ароматную баранину действительно «сгодилось», хотя и оказалось весьма посредственным. Илья Владимирович от вина отказался: заявил, что спиртное ему запретили врачи, а врачей он «привык слушаться». А вот комсомольцы вино нахваливали. Мой брат восторгался в ресторане всем: и пищей, и напитками, и обстановкой, и персоналом, и даже музыкой.

Музыка понравилась и Артуру Прохорову, хотя мастерством и харизмой появившиеся на сцене «Московского» немолодые музыканты до «Ливерпульской четвёрки» явно недотягивали. Кирилл и Артур отвлеклись на музыкантов — мы с Ильёй Владимировичем обсудили мой (будущий) новый костюм, поболтали о тенденциях развития предприятий лёгкой промышленности в СССР, деловито поговорили об оптимальной длине женских юбок. Я предсказал, что скоро в моду войдёт стиль «унисекс». Директор швейной фабрики пообещал, что замолвит за меня словечко в «Универмаге» на Советской (меня интересовали импортные туфли и рубашки).

Затронули мы с Ильёй Владимировичем вновь и вопрос обучения в институте. Я «на пальцах» объяснил Прохорову, что полуторачасовые поездки (рано утром, шесть дней в неделю!) на учёбу — не самый лучший вариант для «молодого растущего организма». Сказал, что даже наличие у Артура собственного автомобиля не сделает эту утреннюю езду терпимой (в прошлой жизни мы в квартире Прохорова встречали праздники, но жил Атрурчик в общежитии). Директор фабрики посчитал мои слова о «личном автомобиле» шуткой — я не рассказал ему, что в иной реальности его сын уже к первому курсу обзавёлся персональной «Волгой».

Проблему отцов и детей мы с Ильёй Владимировичем полноценно не обсудили. Как мне показалось, для подобного разговора нам не хватило наличия на столе коньяку. Но Прохоров сегодня изображал трезвенника. А я решил, что мне после двух «соточек» коньяка не понравится диалог с кристально трезвым собеседником. Поэтому я не налегал даже на красное вино. И отказался от коктейля, на которые директора фабрики раскрутила официантка Светочка: Прохоров заказал для Кирилла и Артура по бокалу «Шампань-коблер» — чуть лиловый напиток, со льдом и шампанскими пузырьками, с соломинкой и с «настоящей» вишней на дне.

Несколько раз за вечер к нашему столу подходили незнакомые мне мужчины — Илья Владимирович тут же вскакивал, обменивался с ними ничего не значившими любезностями, прогуливался в их компании к бару, который отделяла от зала ресторана небольшая танцплощадка. За нашим столиком тут же оживало веселье, пока директор швейной фабрики вёл беседы около барной стойки. Парни в эти минуты не сдерживали эмоции: они в голос смеялись (как и прочие гости ресторана), обменивались впечатлениями, обсуждали музыкальный репертуар, украдкой рассматривали танцоров (особенно девиц) и нахваливали коктейли.

Танцплощадка с появлением музыкантов не пустовала. На неё то и дело выходили компании уже не молодых (и относительно молодых) женщин. Они выплясывали популярные сейчас «быстрые танцы», демонстрировали окружающим свои причёски, украшения и наряды. Чуть позже к дамам на танцполе присоединились солидно одетые и солидно подвыпившие мужчины. По их сигналу музыка для «медленных танцев» зазвучала чаще. Посматривали на танцующие пары и Артур с Кириллом. Во время «быстрых танцев» парни энергично постукивали под столом ногами. Но с мест они так и не сдвинулись: коктейлей им для смелости не хватило.

Официантка рядом с нашим столом появлялась нечасто. На мой избалованный взгляд она явно пренебрегала исполнением своих служебных обязанностей: пустая посуда успевала соскучиться у нас на столах. Пепельница, в которую курил Артур, за вечер не сменилась ни разу. Но однажды Светочка нарисовалась около нас, когда Илья Владимирович развлекал очередного знакомца. Она буквально обожгла моё лицо взглядом; не глядя, сгрузила на поднос отставленную мной в сторону посуду. И будто бы случайно толкнула меня бедром. Я улыбнулся ей — заслужил ответную улыбку. Обручальное кольцо на руке у Светочки я не увидел.

* * *

Ровно за час до полуночи официантка принесла счёт.

Светочка напомнила Прохорову, что ресторан закрывается.

Со сцены к тому времени уже исчезли музыканты — музыка стихла. Голоса посетителей ресторана всё ещё перекрикивали друг друга. Веселье за столами пока продолжалось, но будто уже в прощальном порыве. У нас на столе оставались лишь стаканы с минеральной водой и с морсом, почти пустой кувшин и тарелка с маринованным луком (комсомольцы подчистили блюда с нарезками, доели мясо — на поедание лука их запала жадности не хватило).

Илья Владимирович бросил на ресторанный счёт лишь мимолётный взгляд. И тут же сунул в папку со счётом сторублёвую купюру. Поправил левую руку. Чуть подумал, будто провёл в уме подсчёты. И бросил поверх сотенной ещё червонец. Илья Владимирович кивнул — будто сам себя похвалил за щедрость. Подмигнул своему сыну, который (как и мой младший брат) явно изумился размерам той суммы, на которую мы сегодня «посидели» в «Московском».

— Ну, вот и всё, юноши, — сказал Прохоров, — пора по домам.

Он подозвал раскрасневшуюся официантку. Вручил женщине папку с деньгами.

Светочка не заглянула в неё. Но поблагодарила Прохорова; заявила, что в «Московском» его «всегда ждут».

— Заходите к нам чаще, Илья Владимирович! — сказала официантка.

Она замерла около нашего стола, вытянувшись по струнке.

— Постараюсь, Светочка, — ответил Прохоров. — Вот только разберусь с делами. И тут же снова приду в ваш ресторан, чтобы есть шашлык и любоваться вашей, Светочка, чудной улыбкой.

* * *

По дороге домой мы почти не разговаривали. Слушали радиоприёмник.

Парни смотрели в окна автомобиля на плохо освещённые улицы Новосоветска.

Я посматривал на своего брата: заметил, что Кирилл ни на чем не фокусировал взгляд, словно мысленно он всё ещё был в пропахшем дорогими духами и табачным дымом зале ресторана «Московский».

* * *

Мы вернулись домой — родители ещё не спали.

На мамин вопрос «как провели вечер» ответил Кир. Не меньше четверти часа он описывал все прелести ресторана. Перечислял блюда, которые попробовал. Рассказывал, какую музыку слушал. Глаза его при этом восторженно блестели, как у малыша при виде наряженной новогодней ёлки.

«Он ещё совсем ребёнок», — подумал я.

Покачал головой.

Вспомнил взгляд официантки Светочки. Вздохнул. Пожалел о том, что заночую сегодня дома, а не у Варвары Сергеевны.

* * *

В воскресенье после завтрака я снова погрузился в мир математических символов и логических размышлений.

После утреннего холодного душа у меня вновь усилилось желание постигать премудрости наук (чтобы жить в общежитии МехМашИна, где с осени появится горячее водоснабжение). Поэтому я засел в гостиной, обложился тетрадями и учебниками. Родители при виде моего занятия сбежали из дома: мама удалилась в летнюю кухню, а папе она нашла дела в огороде.

Кир появился из спальни ближе к полудню — задумчивый и будто бы не выспавшийся. Он потоптался у зеркала, привёл в порядок свою причёску. Прошёл мимо моего стола с полотенцем на плече. Я махнул ему рукой, бросил ему вдогонку дежурную шутку (Кирилл на неё никак не отреагировал, словно не услышал) и вернулся к дифференциальным уравнениям.

Но очень удивился, когда днём увидел младшего брата за обедненным столом.

* * *

— Малой, а ты почему дома? — спросил я, когда мы с братом отобедали и выбрались из-за стола.

— А где мне быть? — огрызнулся Кир.

— Где и обычно, — ответил я. — С Артурчиком.

Посмотрел на небо — не увидел там ни одного облака.

— Погода хорошая, — сказал я. — Вода на речке тёплая…

Взглянул на лицо брата.

— А вот настроение у тебя, малой, хреновое.

Спросил:

— Не с той ноги встал? Или уже поругался сегодня с Прохоровым?

Кирилл нервно дёрнул головой.

— Не ругался я с ним, — сказал он. — Артурчик гулять пошёл. В парк. С Наташей Тороповой.

— А тебя они с собой не взяли…

Кир махнул рукой.

— Я сам не пошёл. Зачем я им там нужен? Только мешать буду.

— А эта твоя… Котова? Её ты в парк приглашал?

Кирилл дёрнул плечом.

— Так она же ещё тогда сказала, что до вступительных экзаменов никуда со мной не пойдёт…

— Мало ли что она сказала, — произнёс я. — Ты её приглашал?

Мой младший брат покачал головой.

— Ну, тогда сиди дома, малой. Смотри папин телевизор.

Кирилл тоскливо вздохнул.

— Серый, — сказал он, — а как ты думаешь… Ленка могла бы в меня влюбиться?

Я усмехнулся.

— Ты задал неправильный вопрос, малой.

— Почему это?

— Могла или не могла — это гадание на кофейной гуще. И тот, и другой ответ будет верным. При определённых условиях.

— При каких ещё условиях?

— А вот теперь ты мыслишь в правильном направлении, малой, — сказал я. — Подумай ещё. И задай мне верный вопрос.

Кирилл посмотрел в направлении сада, где едва заметно покачивали ветвями деревья.

Я видел, как он покусывал губы.

— Серёга, что мне сделать, чтобы Лена в меня влюбилась? — сказал Кир.

— Вот это правильный вопрос. Молодец!

Я похлопал в ладоши.

Кирилл вздохнул.

— Как будто ты знаешь на него ответ… — тихо произнёс он.

— Конечно знаю, малой! — сказал я. — Фигня вопрос!.. Ну, или почти фигня.

Потёр друг о друга ладони и сказал:

— Я на тему взаимоотношения мужчин и женщин сотни статей прочёл… в армии. У нас там большая библиотека была. И симпатичная библиотекарша. Так что я и на собственном опыте кое-что понял. Уж можешь мне поверить, малой.

Я улыбнулся.

— И что ты понял? — спросил Кир.

Он нервно закусил губу.

Я засучил на тельняшке рукава и сказал:

— Это долгий разговор, малой.

Похлопал Кира по плечу.

— Но мы ведь с тобой сегодня никуда и не спешим, — сказал я. — Поэтому присаживайся поудобнее, братишка, и слушай меня внимательно…

Глава 15

В ветвях деревьев чирикали и посвистывали птицы. Из приоткрытого окна доносились звуки работавшего телевизора: папа всё же пробрался в дом и уселся около экрана. В летней кухне, где мама ликвидировала последствия семейного обеда, бубнил радиоприёмник. Мы с Кириллом расположились в саду: в тени от густой кроны яблони (той самой, что по утрам бывала боксёрской грушей). Я принёс туда табурет, на котором раньше дежурил около шелковицы. Уселся на него, вытянул обутые в старые сандалии ноги и веткой отгонял от них надоедливых мух и ос. Вдыхал сладковатый аромат цветов, который ветерок приносил с маминой клумбы. Рассматривал своего младшего брата, которому явно переполняла энергия: Кир переминался с ноги на ногу, покусывал губы.

— … Уясни, малой, что Лена Котова — не сказочная принцесса, не фея и не ангел, — говорил я. — Она обычный человек с самыми обычными, вполне приземлёнными желаниями. Она женщина. И хочет того же, чего хотят почти все женщины. Я говорю «почти», потому что бывают и исключения, как в любых правилах. Но твоя Котова к таким исключениям не относится: с психикой у неё всё относительно нормально, как я понял. Так что её желания просты и понятны.

— И какие у неё желания? — спросил Кирилл.

Он скрестил на груди руки, пошатывался: переносил центр тяжести то на правую, то на левую ногу.

Я развёл руками и ответил:

— Да, как у всех. Мы ведь животные, малой. Нами движут два основных инстинкта: инстинкт самосохранения и инстинкт размножения. Вот этим инстинктам и подчинены наши желания: и твои, и мои. И желания Котовой в том числе. Твоя Лена, как бы это ни звучало, всего лишь самка человека. Инстинкты управляют её поступками, нравится тебе такое или нет. Уясни это; и тогда поймёшь женскую логику. Поймёшь, чего хочет Котова и прочие женщины.

Я улыбнулся, отогнал зелёной веткой от своего колена осу.

Кирилл дёрнул плечом, хмыкнул.

— Пока я ничего не понял, — сказал он. — Чем мне твои эти инстинкты помогут?

— Всё очень просто, малой, — ответил я. — Учитывай наличие у людей этих инстинктов. Жить станет проще и интереснее.

— Например?

Я махнул веткой.

Кир чуть склонил на бок голову и прищурился, хотя солнце ему в глаза не светило.

— Учитывай инстинкты самосохранения и размножения, малой, — сказал я. — И подумай, как самки выбирают самцов. В том числе и человеческие. На какие критерии они обращают внимание в первую очередь, пусть и подсознательно? Чего они хотят от мужчины? Подумай, Кир. Не забывай об инстинктах — отбрось всю прочую ерунду и оставь только их. Что женщинам от нас нужно? Чтобы мы дали им защиту и защитили наше с ними общее потомство. Всё просто. Понимаешь?

Кирилл пожал плечами.

— Как-то это…

— Пошло? — сказал я. — Не вяжется с твоими романтическими представлениями о жизни и о женщинах?

— Наверное, — согласился Кир.

Он вздохнул.

— А разве они выбирают не самого красивого? — спросил Кирилл.

Я усмехнулся.

— Разумеется, малой. Внешняя привлекательность мужчины имеет значения. Но ведь этот фактор тоже укладывается в рамки инстинкта размножения. Потому что свои внешние данные мужчина передаст потомству. И тому в свою очередь будет проще продолжить род. Эта красота служит лишь одним из факторов, что влияют на выбор партнёра. А таких факторов женщина всегда учитывает множество. Она выбирает лучшего. А не того, у кого самые длинные ресницы. Понимаешь?

Кирилл сорвал с ветки зелёный лист. Разорвал его на клочки. Бросил на землю.

— Мне всю жизнь доказывали, что лучший — это ты, — сказал Кир.

Он взглянул мне в глаза и тут же опустил взгляд на мои сандалии.

— Лучший, — сказал я, — это понятие относительное. Один и тот же самец для разных самок выглядит по-разному.

Я на секунду задумался и предложил:

— Представь, к примеру, что наш Артурчик — это женщина, которая ищет себе походящего мужа.

Кирилл усмехнулся. Снова посмотрел мне в лицо.

— Представил, — сказал он. — С трудом.

— Представь теперь: его накормят мороженым в кафе. Произведёт ли этот поступок на Артура сильное впечатление?

Кир хмыкнул, покачал головой.

— Сомневаюсь. Он в этих кафе бывает чаще, чем дома.

— Вот, — сказал я. — А вспомни: на Наташу Торопову Артурчик таким образом впечатление произвёл?

— Ну, наверное, да, — сказал Кир.

Он тряхнул головой.

Я помахал веткой.

— Вот видишь, малой: многое зависит и от восприятия конкретного человека. Что именно его инстинкты посчитают важным, а что проигнорируют. Но поверь: даже Артурчик при прочих равных условиях предпочёл бы того, кто всё же наскрёб денег на мороженое, а не того, у кого в карманах лишь дыры. Вот только поход в кафе в его системе координат вряд ли перевесил бы наличие красивых ресниц. Конкретно для него ресницы стали бы более важным фактором в процессе выбора, чем кафе и халявное мороженое.

Кир наблюдал за тем, как я гонял веткой толстого шмеля.

— И что всё это значит? — спросил он. — Что мне делать?

Шмель всё же перестал обнюхивать мои ноги, улетел к клумбе с цветами.

— Ты должен учесть сразу несколько фактов, малой, — сказал я. — Во-первых, Котова рассматривает тебя через призму инстинктов: тех самых, о которых я тебе говорил. Но так она смотрит не только на тебя, а на всех мужчин. И на всех она посматривает под своим собственным углом, под которым некоторые достоинства мужчин выглядят предпочтительнее других. Она, как и все женщины, выбирает для себя самого лучшего самца. Но!..

Я выдержал двухсекундную паузу и продолжил:

— … Лучшего из доступных для неё. Понимаешь? Потому что не каждый человек способен покорить ту или иную гору. И не каждое женское «хочу» исполнится. Улавливаешь, о чём я говорю, малой?

— О себе? — сказал Кир.

Он снова скрестил руки.

— Да при чём здесь я, малой⁈ Ты наверняка видел, как девчонки влюбляются в певцов, спортсменов и прочих знаменитостей. Все эти фотографии и плакаты на стенах… И эта влюбчивость, кстати, тоже продиктована инстинктами: направлена на лучшего с точки зрения женщины самца. Вот только фанатки нечасто выходят замуж за объекты своих мечтаний. Чаще всего они опускаются в итоге с небес на землю и осматриваются по сторонам в поисках реальных кандидатур в женихи.

С ветки над моей головой вспорхнула птица и, хлопая крыльями, умчалась из сада.

— Но и здесь, на земле, малой, девчонок тоже поджидает сюрприз, — сказал я. — Потому что за обладание лучшими самцами соревнуются многие самки. И чем больше самец соответствует требованиям самок, тем больше внимания те ему оказывают. Не думай, Кир, что только мужчины добиваются внимания женщин. Зачастую женщины сами атакуют понравившихся им мужчин, чтобы опередить конкуренток. Потому что так им велят те самые основные инстинкты.

Кирилл ухмыльнулся.

— Наверное, я совсем плохой самец, — сказал он. — Потому что меня девчонки пока никогда не атаковали.

Я заметил, что Кир снова закусил губу.

— Какие твои годы, малой, — сказал я. — Для тебя вся эта жизненная карусель только началась. Тебе не были интересны девчонки из девятых и восьмых классов, которые наверняка кокетничали с тобой. А многие твои сверстницы считали тебя ребёнком и посматривали на парней постарше, которые больше в их глазах соответствовали понятиям «защитник» и «завидная пара». Женщины постарше тоже видели в тебе неоперившегося юнца. Да и тебе они казались старыми.

Ветка в моей руке хрустнула.

— Но очень скоро всё изменится, Кир. Уже на первых курсах института. Там ты окажешься в окружении подобных тебе молодых мужчин и рядом с уже созревшими для взрослой жизни девицами. Таких красавиц, как Котова, в МехМашИн поступит если и не множество, то вполне достаточное количество, чтобы у лучших самцов появился достойный выбор. Точно тебе говорю. Не сомневайся. Но хороший выбор будет не у всех — только у лучших, как ты сам понимаешь.

Я развёл руками.

— Хочешь сказать, хороший выбор будет у тебя? — спросил Кир.

— У меня будет отличный выбор, малой, — ответил я. — Даже не сомневайся. Мы с тобой от природы получили преимущество над многими соперниками: мы высокие, сильные и не уроды. Мы одним только своим внешним видом говорим женщинам о том, что мы хорошие защитники, и что наши дети получат хорошую наследственность. Прибавь сюда наши занятия спортом. Какой у тебя разряд по боксу? Второй? Это тоже одно из твоих преимуществ, Кир.

— У тебя первый, — сказал Кирилл.

Я пожал плечами.

— Малой, ты бы тоже его получил, если бы не бросил занятия боксом из-за слов дураков и завистников. За очень редким исключением, женщины не любят слабаков, Кир. Из-за тех самых инстинктов. Ты взрослый человек. Осознай это. И ты не нуждаешься в одобрении посторонних. Думай своей головой. Сам оценивай свои силы и поступки. Такое умение, кстати, женщины ценят. Как и умение мужчины быстро и уверенно принимать решения. Будь мужчиной.

— Таким, как ты? — спросил Кирилл.

Он ухмыльнулся, посмотрел мне в глаза.

— Малой, я не самый плохой ориентир, — сказал я. — Бери пример с меня, если у тебя нет других вариантов. Ложной скромностью я не страдаю. Оцениваю свои силы и возможности трезво. Работаю над их улучшением. Не довольствуюсь чужими объедками. Выбираю сам. И женщины это чувствуют. Им это нравится, малой. А мне нравится их внимание. Быть лучшим самцом — это хорошо. Попробуй. Стань одним из лучших. И тебе такое положение вещей непременно понравится.

— И что мне для этого нужно сделать?

— Работай над собой, малой, — сказал я. — Не расслабляйся.

Я принялся загибать на руке пальцы.

— Физическая сила и здоровье. Внешний вид. Ум, эрудиция и образование. Правильные связи и хорошее финансовое положение. Здоровая наглость, наконец…

Я помахал кулаком.

— Полезно всё, что добавляет тебе конкурентные преимущества перед другими самцами, — сказал я. — Верь в себя и в свои силы, малой. Никогда не опускай руки. Самосовершенствуйся. Ну, и тренируйся в соблазнении женщин, конечно. В этом деле, как и в боксе, важны не только физические данные, но ещё тактика, стратегия и постоянные тренировки. Не слушай глупых советов. Слушай только меня: брат тебе плохого не посоветует — это я точно тебе говорю.

Кир усмехнулся.

— Пока я от тебя конкретных толковых советов не услышал, — сказал он. — Пока ты только философствовал.

Я уронил на землю сломанную ветку. На колено мне тут же приземлилась оса. Щелчком пальца отправил её в стремительное путешествие по саду.

— Хочешь конкретики? — сказал я. — Пожалуйста. Она у меня есть.

Взмахнул руками. Посмотрел на своего брата. Отметил, что Кир сегодня не брился.

— Убери щетину с лица, — потребовал я. — И прогуляйся в парикмахерскую. Неухоженные мужики вызывают презрение у женщин. И Котовой в том числе: я в этом не сомневаюсь.

Кирилл провёл ладонью по своей щеке.

— Проведи ревизию своей одежды, — сказал я. — Убери старый хлам, то, что вышло из моды, и то, из чего вырос. В понедельник прогуляемся в «Универмаг», прикупим тебе шмотья.

— Зачем?

— Встречают по одёжке, Кир. Первое впечатление о человеке очень важно. Почти всегда. А второго августа на экзамене мы встретимся с нашими будущими сокурсниками. И с Котовой.

Кирилл закрыл рот — проглотил возражения.

— Что у тебя с игрой на гитаре? — спросил я.

— В каком смысле?

— Играть научился? Или только смотрел, как пел Артурчик?

— Ну… немного умею, — сказал Кирилл. — Знаю три песни. Но у Артура лучше получается…

— Три песни — это немного, — сказал я. — Но и это уже хорошо. В сентябре мы поедем в колхоз на уборку арбузов…

— На арбузы? Откуда ты знаешь?

Я махнул рукой.

— Инсайдерская информация. Но точная. Да и не в арбузах дело.

Посмотрел Киру в глаза.

— Мы целый месяц с утра и до вечера будем на глазах у девчонок, — сказал я. — Самое время пустить им пыль в глаза. Показать, кто тут самый главный трактор на делянке. Понимаешь? И Котова там будет.

Кирилл кивнул.

— На гитаре будут бренчать многие, — продолжил я. — Но ты сбренчишь такое, чего никто из студенток ещё не слышал. Затронешь струны их души, так сказать. Напишу тебе позже аккорды и слова нескольких песен. До сентября выучишь!

— Ладно.

— Больше месяца впереди, — сказал я. — Приведи себя в порядок, Кир. Отжимания от пола, подтягивания. Ты сутулишься уже, как Артурчик. Так скоро у тебя, малой, и пузо появится. И одышка, как у старикана. Котовой это не понравится.

Кир снова дёрнул головой.

— Постараюсь.

Я хмыкнул и продолжил:

— От прогулок в компании Артура и Наташи Тороповой больше не отказывайся.

— Почему? Я…

— Помолчи, малой. Послушай меня.

Я вскинул руку — Кир умолк.

— Ничем ты им сейчас не помешаешь, — сказал я. — Сомневаюсь, что у Наташи и Артурчика уже завертелся серьёзный роман. Ходят, небось, под ручку и беседуют о победе коммунизма на просторах Антарктиды…

Кирилл хмыкнул.

— … Или обсуждают постановления съезда партии… какой он там был по счёту, — продолжил я. — Свидание ты приятелю не испортишь, не переживай. А вот информацию о привычках и интересах Котовой у её подруги раздобудешь. Понимаешь меня?

— Понимаю, — сказал Кир.

— Вот и замечательно, малой. Знание — это сила. Запомни. Или запиши. Твоя задача выяснить, что нравится Котовой. Какую музыку она слушает; какие фильмы ей понравились; чем она занимается, когда не зубрит математику и не морочит тебе голову.

Кирилл пожал плечами.

— Постараюсь, — сказал он.

Я покачал головой.

— Не нужно стараться, малой. Просто сделай.

— Хорошо.

— Но главная твоя задача, Кир, — заявил я, — поступить в институт. Потому что тебе не понадобятся ни песни, ни информация о Котовой, если ты провалишь хоть один экзамен. Это ты понимаешь?

— Понимаю, — ответил Кирилл. — А если в МехМашИн не поступит Лена?

Он нахмурил брови.

«Сомневаюсь, что мне так повезёт», — подумал я.

— Она поступит, малой. Не переживай. Сконцентрируй внимание на своих задачах.

* * *

После беседы в саду мы с Кириллом пошли в дом.

Там я вручил брату гитару и скомандовал:

— Играй. Пой.

Кир неуверенно провёл пальцем по струнам.

— Что случилось, почему кричат? — запел он. — Почему мой тренер завопил? Да просто…

Я отметил, что играл мой брат неуверенно и неумело.

Но он старался. И пел неплохо. Когда не пародировал хриплый голос Высоцкого.

* * *

Перед ужином я набросал на листах бумаги слова и аккорды пяти песен.

Устроил перед Киром и родителями показательный концерт.

— Армия творит с человеком чудеса, — признал отец.

Он задумчиво посмотрел на своего младшего сына.

Я вручил брату страницы с песнями и сказал:

— Вызубри наизусть, малой. Проверю.

* * *

Вечером мы с Киром прогулялись к соседям (Артур ещё не вернулся с гулянки). Я позвонил Илье Владимировичу, напомнил Прохорову, что тот обещал «замолвить словечко» обо мне и об импортных полуботинках для меня в нашем «Универмаге». Директор швейной фабрики «Новосоветский луч» устало вздохнул.

Он перезвонил через четверть часа — всё это время мы с Кириллом дежурили около телефона. Илья Владимирович сообщил мне, что завтра меня в «Универмаге» встретят, «будто родного сына или проверку из Москвы». Всё, что требовалось от меня — это, чтобы я прихватил побольше денег и запомнил пароль: «Здравствуйте, я от Прохорова».

* * *

В понедельник я, как обычно, встал на рассвете. За минуту до того, как рядом с моим младшим братом зазвенел будильник. Кир приподнял голову, открыл глаза и недовольно зыркнул сперва на циферблат часов, а потом и на меня. Он пробормотал тихое ругательство. Свесил с кровати босые загорелые ноги.

На пробежку сегодня я отправился вместе со своим младшим братом. Кирилл повторил и мой комплекс упражнений на спортплощадке. А вот к яблоне он не пошёл. Однако я ещё не нанёс стволу дерева и половину положенных утренних ударов, когда в сад явился Кир. Он принёс две пары боксёрских перчаток.

— Артурчик купил, — пояснил мне происхождение перчаток младший брат. — Хотел, чтобы я научил его драться…

Я сменил грязные старые тряпки на приличный спортивный инвентарь. Исподлобья взглянул на младшего брата. Увидел, как Кирилл решительно сжал зубы и встал напротив меня в левостороннюю стойку. Сразу же заметил в его позе несколько недочётов. Но промолчал. Ударил перчаткой о перчатку и выставил вперёд левую руку.

В прошлой жизни мой брат (как и я) ни перед учёбой в институте, ни будучи уже студентом не делал зарядку и не устраивал по утрам пробежки. На втором курсе, вспомнил я, у него даже оформился небольшой животик. Я усмехнулся и подумал: «А ведь и от Лены Котовой тоже бывает польза…»

* * *

— Здравствуйте, — сказал я. — Мы от Прохорова.

Продавщица обувного отдела, поправила очки. Строго взглянула на меня и на Кирилла. И жестом украшенной золотыми кольцами руки отправила нас в подсобное помещение…

…Откуда мы через час вышли счастливыми обладателями двух пар югославских кожаных полуботинок, двух болгарских брюк, полосатого венгерского галстука и четырёх чехословацких рубашек.

* * *

Из «Универмага» мы вернулись домой — я снова засел за учёбу.

Кирилл почти полчаса повертелся около зеркала: примерял обновки. Затем и он взял с тумбочки учебник физики за девятый класс, уселся рядом со мной. Раскрыл учебник в начале первого параграфа и погрузился в чтение.

До первого вступительного экзамена оставалось ровно десять дней.

Глава 16

Последняя неделя июля промчалась стремительно. Запомнилась она мне двумя походами к Варваре Сергеевне и посещением портного, где я выбрал единственную приличную ткань из предложенных и ужаснулся от стоимости своего будущего костюма: сравнил её с заработной платой своих родителей. А ещё я выслушал рассказ младшего брата (в обществе которого на этой неделе проводил много времени) о его походе в кино в компании с Артуром и Наташей Тороповой. Кир выяснил, что Котова десять лет занималась танцами во Дворце пионеров, любила мороженое, ненавидела запах рыбы, обожала фильм «Девчата» и музыку «The Beatles». Я прочёл Кириллу серию лекций о правильном поведении в обществе женщин (и в обществе Котовой в частности).

На этой неделе меня запоздало посетила мысль о том, что если в группе экономистов-первокурсников на этот раз окажется Лена Котова, то туда не попадёт один из тех, кто был моим одногруппником в прошлой жизни. И этим кто-то могли оказаться и Артур Прохоров (что маловероятно с учётом связей его отца), и мой младший брат, и даже я. В группу наберут двадцать пять человек. Конкурс в этом году, как я помнил, будет больше трёх человек на место. Елена Котова, по словам Тороповой, окончила школу без троек. Наташа заявила Кириллу, что её подруга «щелкала, как семечки» задачи по физике и по математике. А это значило: один из тех, кто поступил на экономический факультет в прошлой реальности, в этой реальности пролетит мимо МехМашИна.

* * *

Первого августа я побывал на первой примерке у портного.

Заказал себе строгий костюм, с классическими брюками и с однобортным блейзером. От всех этих модных сейчас клёшей меня мутило не меньше, чем от голых щиколоток из будущего. Порадовался, что к первому сентября уж точно обзаведусь привычной по прошлой жизни спецодеждой взрослого серьёзного человека.

* * *

В прошлой жизни я всерьёз обдумывал вариант с походом на первый вступительный экзамен в парадной форме ВДВ — не в последнюю очередь из-за того, что экзамен назначили на второе августа. Но тогда я отказался от этой идеи. А сейчас я её даже не рассматривал. Вечером перед экзаменом я листал учебник математики и краем глаза наблюдал за тем, как Кирилл выбирал, какая из двух его новых рубашек лучше смотрелась с болгарскими брюками. Отметил, что брюки нам всучили в «Универмаге» модные: слегка расклешённые, что радовало моего брата. Но с полуботинками они смотрелись неплохо. Да и стоили почти четверть маминой зарплаты.

Происхождение денег на обновки я объяснил родителям щедростью директора швейной фабрики. Честно сообщил, что взял всю сумму на обновки у Ильи Владимировича. Папа поинтересовался, как и когда я рассчитаюсь Прохоровым. Но я уклончиво ответил, что разберусь; и отказался от папиных двадцати пяти рублей, которые он мне протянул тайком от мамы. В среду вечером я наблюдал за своим младшим братом: за тем, как тот с серьёзным видом перешнуровывал «по-современному» полуботинки и расправлял воротник на рубашке. Отметил, что в обновках Кирилл выглядел взрослым мужчиной — не ребёнком.

* * *

В прошлый раз я перед первым вступительным экзаменом сильно волновался, хотя и не выказывал тогда свои эмоции перед младшим братом. В новой жизни я утром второго августа тоже почувствовал волнение. Но волновался не только из-за предстоящего письменного экзамена по математике (из-за него волновался в меньшей степени). Прошлое второе августа тысяча девятьсот семьдесят третьего года я запомнил хорошо (из-за тех самых ярких эмоций). Поэтому уже рано утром представлял, как через полтора часа увижу в институте множество знакомых по прошлой жизни лиц.

После вылета из института я мало общался со своими бывшими сокурсниками (если не считать моей многолетней дружбы с Артурчиком Прохоровым). Но многих я помнил до сих пор. Как и связанные с ними забавные (и совсем не забавные) события. Год с хвостиком студенческой жизни отложился в моей памяти таким же самобытным пластом воспоминаний, как и служба в ВДВ. Вот только завершились те два отрезка моей жизни по-разному. С армейской службой я попрощался без сожаления. А вот из студенческого общежития съезжал с грустью и с затаённой обидой в душе.

Из МехМашИна я вылетел по собственной глупости — так я считал теперь.

И особенно сильно жалел об этом «вылете» в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, когда арестовали Кирилла.

* * *

— Ну что, малой, готов? — спросил я.

Кирилл снова взмахнул расческой, поправил волосы, согласно нынешней моде прикрывавшие уши.

— Готов, — ответил он.

Кир сунул расчёску в задний карман брюк.

— Волнуешься? — спросил я.

Поправил на плече лямку дедовской полевой сумки.

— Немного, — ответил Кирилл.

Он закусил губу.

— Не дрейфь, малой, — сказал я. — Всё будет нормально.

Похлопал брата по плечу.

Ещё вчера я вынашивал мысль о том, что закажу на утро такси. Но уже к обеду отказался от этой идеи («наши люди в булочную на такси не ездят»). Поэтому сегодня мы с братом (как и в прошлый раз) рано утром второго августа пешком зашагали по единственной улице посёлка. Нарядные и взволнованные. Щурили глаза от ярких лучей восходящего солнца. Прошли мимо дома Павловых, перебрались через деревянный мост. Направились к трамвайной остановке.

* * *

С Артуром Прохоровым мы встретились около пятачка, где днём продавали пиво из бочки. Я увидел Артурчика ещё через окно трамвая. И уже тогда понял: «что-то пошло не так». Потому что прекрасно помнил, каким «модным парнем» Прохоров явился на первый экзамен в моей прошлой жизни. Тогда он щеголял в новеньких голубых джинсах «Levi Strauss» и в синей джинсовой рубашке. Я и сейчас не забыл, с какой завистью на него посматривали советские абитуриенты (да и мы с Кириллом ему тогда тоже завидовали). Однако на этот раз Артурчик приехал в институт не в спецодежде американских рабочих, а в униформе советских начальников: в чёрных туфлях, в светло-сером костюме, в белой рубашке, с красным полосатым галстуком на шее и с комсомольским значком на левой стороне груди.

Артур поочерёдно пожал наши руки.

— Неплохо выглядишь, — сказал я. — Солидно.

Кир согласился со мной: кивнул.

Прохоров недовольно скривил губы; из чего я сделал вывод: выбор наряда для похода на экзамен сделал не он.

Около главного учебного корпуса Новосоветского механико-машиностроительного института мы встретили несколько говорливых компашек взволнованных абитуриентов. Лица этих парней и девчонок я не узнал — поэтому решил, что встретившиеся нам около МехМашИна юные товарищи сегодня либо сдавали экзамен не для поступления на факультет экономики и организации машиностроительной промышленности, либо по итогам экзаменов окажутся «в пролёте». В вестибюле главного корпуса мы немного задержались: Кир и Артур рассматривали настенную мозаику и расставленные около стен скульптуры советских инженеров. Прошли мимо колонн, миновали лестницу на второй этаж.

Я воспользовался послезнанием: минуя доску с указателями, повёл парней к аудитории, где пройдёт сегодняшний экзамен. В главном здании института я по-прежнему прекрасно ориентировался. Несмотря на то, что бродил по нему десятки лет назад. Смотрел на огромные окна с широкими подоконниками, заменявшими студентам во время перемен скамейки. Прислушивался к скрипу паркетного пола под ногами. Рассматривал массивные двери кабинетов и небрежно окрашенные в казённый зелёный цвет стены. Шум голосов известил, что мы двигались в правильном направлении. По пути нам всё чаще попадались замершие около стен и около окон абитуриенты, которые листали учебники и тетради (пытались «надышаться перед смертью»).

Встретил я и знакомых: своих бывших (будущих?) соседей по общежитию. Парни меня (естественно) не узнали, хотя и проводили нас любопытными взглядами. Около входа в аудиторию собралась большая толпа: человек семьдесят. На подоконниках я не увидел ни одного свободного места. Не протиснуться было и к стенам: там (на корточках) восседали нарядные абитуриенты. Здесь я обнаружил едва ли ни всех своих сокурсников (из прошлой жизни). В пяти шагах от двери аудитории стояли Наташа Торопова и Лена Котова (Артур и Кирилл сразу же устремились к ним). Справа от Котовой я увидел Женю Рукавичкину. Она беседовала с вечно улыбчивым Николаем Барсовым (я раньше не знал, что Барсик окучивал свою будущую жертву ещё до поездки в колхоз).

Я вспомнил почти все имена тех парней и девчонок, кто учился вместе со мной в группе «Организация и нормирование труда» (прочие экономисты называли нас «трудовиками»). А вот имена «лётчиков» и «машинистов» («Экономика и организация машиностроительной промышленности» и «Экономика и организация авиационной промышленности») отыскал в памяти далеко не все. Хотя некоторых будущих студентов из этих групп я вспомнил по фамилиям и по прозвищам. Вместе с Киром и Прохоровым я отметился у восседавшей в коридоре за столом женщины. Но к Котовой и к Тороповой не пошёл — под прицелом Лениных глаз прошёл к восседавшим на подоконнике девчонкам (мне понравились их румяные колени) и завязал с ними разговор.

«Кем будете? — спросил я. — Трудовиками или лётчиками?» Девчонки встретили меня улыбками, приосанились. Ни одну из этих девиц я не вспомнил. Поэтому бесстрашно флиртовал со вчерашними школьницами. Не испугался последствий: сомневался, что встречу этих комсомолок в институте после первого сентября. Намеренно стал спиной к Котовой. Но временами чувствовал между лопатками её пристальный взгляд. С братом я провёл серьёзную беседу ещё вчера: о нынешней ситуации. Объяснил ему, что день экзамена не время для ревности и флирта с девчонками. Втолковал Киру, что сегодня не имело значения, кому улыбался объект его влюблённости. Чётко объяснил брату правила поведения перед, во время и после экзамена. Отметил, что он моим указаниям пока следовал.

Двери аудитории распахнули по сигналу профессора Баранова (я хмыкнул: вспомнил, как засыпал меня Баран дополнительными вопросами на экзамене во время зимней сессии). Мелькнули коленки соскочивших с подоконников девчонок. Загрохотали каблуки, раздались нервные смешки и взволнованное бормотание абитуриентов. Кир выполнил мою просьбу: отделился от компании Торопова-Котова и вместе с Артуром направился в третий ряд — не потопал по ступеням в верхние ряды вслед за Наташей и Леной. Я попросил вчера брата, чтобы на экзамене он смотрел на доску, а не за затылок Котовой. Сам я вслед за парнями не пошёл — отправился на то же место, где сидел в прошлый раз (надеялся, что вспомню решения задач уже однажды решённого варианта).

Но на своём месте я с удивлением обнаружил Колю Барсова. Парень встретил меня приятной, вызывавшей доверие улыбкой и дружеским взглядом небесно-голубых глаз. Я посмотрел с высоты своего роста на его аккуратный пробор в прямых, скрывавших уши русых волосах — он будто перечеркнул мои планы на сегодняшний экзамен. Не вспомнил, где Барсик находился в аудитории в прошлый раз. Предположил, что он и тогда отирался около Рукавичкиной. Отыскал Женю Рукавичкину взглядом — по правую руку от неё обнаружил Лену Котову. «Не девчонка, а настоящая заноза!» — подумал я. Снова посмотрел на Николая Барсова. Вспомнил, что недолюбливал этого скользкого типа в своей прошлой жизни. Грозно нахмурил брови, постучал парня по плечу.

— Сдрыстни с моего места, Барсик, — потребовал я.

Коля взмахнул длинными ресницами, не убрал со своего лица улыбку.

— Я Барсов, а не Барсик, — сообщил он.

— Мне плевать, как тебя зовут, — сказал я. — Ты уселся на моё место.

Ровный пробор Барсика изменил своё положение — теперь он виделся мне не косой линией, а «минусом».

— Где здесь написано, что это место твоё? — спросил Николай.

— Если не встанешь, на счёт три, — сказал я, — возьму тебя за ухо. Сделаю тебе больно. Раз. Два…

Барсик снисходительно пожал плечами и взял со столешницы сумку.

— Да, пожалуйста, — сказал он. — Присаживайся. Мне не жалко.

— Спасибо, Барсик. Ты разумный человек.

Я уселся на освободившееся место. Не почувствовал угрызений совести. Вспомнил, что ещё со второго полугодия первого курса (в прошлой жизни) при виде Барсика испытывал лишь одно желание: ударить этого слащавого гадёныша по печени (или по почке). Подумал: если сегодня Котова заняла место Барсова около Рукавичкиной, то значит ли это, что в новой для меня реальности Барсик не «обрюхатит» Женю ещё на первом курсе? Артурчик рассказывал, что Рукавичкина и Барсов прожили в законном браке только три года (расписались они во втором полугодии первого курса). И уже на четвёртом курсе Евгения не испугалась общественного порицания — подала документы на развод. Потому что её блудливый муженёк не пропускал ни одной юбки, увивался едва ли ни за всеми женщинами без разбору.

Сидевший слева от меня паренёк посмотрел на меня настороженно, едва ли не испуганно. Я подмигнул ему, положил на столешницу перед собой дедовскую сумку. Не сказал соседу по парте, что явился он на экзамен напрасно (я наверняка запомнил бы его конопатую физиономию, если бы проучился вместе с ним хотя бы пару месяцев). Взглядом отыскал внизу, в первых рядах макушку своего младшего брата — тот, как и обещал мне, не оборачивался, настраивался на решение примеров и задач. Зато сидевший рядом с Киром Прохоров вовсю вертел головой: он будто изучал контингент, с которым соревновался за место на факультете «Экономика и организация машиностроительной промышленности». Он помахал мне рукой, толкнул в плечо Кира — тот… не обернулся.

За столами около доски расселась приёмная комиссия во главе с профессором Барановым. Я вспомнил не всех помощников профессора. Хотя точно видел их лица в прошлой жизни, во время учёбы в МехМашИне. Раскрасневшийся (наверняка, от духоты, а не от коньяка) Баранов толкнул перед абитуриентами короткую речь, которую продолжили его ассистенты и коллеги. Помощники профессора втолковали нам правила проведения экзамена. Немного попугали нас (на моего соседа по парте их угрозы подействовали: рыжий побледнел, его лоб покрылся испариной). И тут же «успокоили» притихшую аудиторию тем, что конкурс на экономический факультет в этом году меньше, чем в прошлом — наши шансы на поступление выше, чем были бы год назад.

Я снова прослушал уже известную мне информацию. Выделил из неё три основных момента. Во-первых, времени на решение заданий у меня предостаточно. В прошлый раз я отсидел в аудитории примерно половину отведённых на экзамен часов. Во-вторых, мне достался (как и в прошлый раз) второй вариант заданий. Всё же не напрасно я прогнал Барсика. В-третьих, свою оценку (и оценку младшего брата) я узнаю во вторник седьмого августа (списки с оценками абитуриентов вывесят в вестибюле главного корпуса института на информационном стенде). Я и сейчас помнил, с каким волнением в прошлой жизни отыскивал на приклеенных к стенду бумажках свою фамилию: двойка рядом с фамилией означала, что следующие экзамены автоматически отменялись.

— Ну-с, приступим, — заявил профессор Баранов.

Он и зевнул, прикрыл рот ладонью.

Его коллеги опустили исписанные мелом зеленоватые доски.

Я взглядом отыскал свой второй вариант и прочёл смутно знакомые фразы: «В реку впадает приток. На притоке на некотором расстоянии от устья расположен пункт „А“…»

* * *

На этот раз я покинул аудиторию, когда на преподавательский стол положили свои работы Кирилл и Артур.

С заданиями я справился ещё полчаса назад. Несколько раз их перепроверил. Проигнорировал жалобные взгляды рыжего соседа: парень явно не осознавал, что являлся моим конкурентом за вожделенное место в МехМашИне — в прошлый раз я никому задачки тоже не решал.

Кир и Артур дожидались меня около окна, любовались видом на соседнее крыло здания.

Парни увидели меня — рванули мне навстречу.

Кирилл нервно покусывал губы.

— Написал? — спросил он.

— Конечно, — ответил я. — Ерундовые задачки.

Мой младший брат вздохнул.

— А я четвёртое и пятое задания неправильно решил, — сказал он. — Мне так кажется. А может, и с третьим не справился. Там такой дурацкий пример был!..

Кирилл махнул рукой.

Он покачал головой и сообщил:

— Похоже, осенью я пойду в армию.

Глава 17

Котова и Торопова сдали свои работы по математике раньше нас. Я видел, как они спустились по ступеням с верхних рядов и положили на преподавательский стол свои работы. Кирилл и Артур сказали, что не застали их в коридоре около аудитории. Поэтому парни не просили, чтобы мы задержались: нам некого было ждать. Мы не спеша зашагали по пустым коридорам к выходу из главного корпуса МехМашИна. Мой младший брат пребывал в подавленном состоянии. А Артур злился из-за своего наряда: он снял и запихнул в карман галстук, пиджак Прохоров нёс в руках. А я вспоминал результаты вступительных экзаменов из моей прошлой жизни.

Тогда я получил пятёрку за письменный экзамен по математике. Устный экзамен по тому же предмету я сдал на «хорошо». Физику с трудом, но всё же вытянул на четвёрку. Артурчик заработал тогда три четвёрки. Кирилл отработал на тех экзаменах лучше нас: один балл мой брат потерял только на устной математике — два других экзамена он сдал на «отлично». Прохоров заработал в тот раз самый низкий средний бал — его я сейчас и взял за «проходной». В прошлой реальности средней оценки в четыре балла было достаточно для поступления. «Но теперь в уравнение добавилась новая переменная, — напомнил я сам себе, — Лена Котова».

Лену и Наташу мы не встретили и в вестибюле (там бродили рядом со статуями лишь два паренька, которые сдали свои работы на пару минут раньше меня). Меня этот факт порадовал: я не испытывал желание слушать девичий щебет. Но Кирилл и Артур озирались по сторонам — они явно искали взглядами не скульптуры советских инженеров. Парни переглянулись. Прохоров пожал плечами. Мой младший брат невесело усмехнулся. Я поправил на плече лямку сумки и двумя руками толкнул тяжёлую дверь, что отделала нас от яркого солнечного света и от пропитанного выхлопными газами уличного городского воздуха.

Я шагнул на уже нагретые солнцем ступени. Следом за мной из здания вышел Кир. Последним покинул главный корпус МехМашИна Прохоров. Парни зажмурились — убедились, что Торопова и Котова не дожидались их и на улице. Разочаровано выдохнули. У Кира снова поникли плечи, будто он вновь вспомнил о прошедшем экзамене. Прохоров потёр усы, махнул пиджаком — отогнал от себя большого шмеля. В атмосфере «провала и трагедии» мы зашагали к трамвайной остановке. Артурчик уже предупредил нас, что в посёлок не поедет. Хотя в прошлый раз во дворе его бабушки мы втроём «обмыли» первый экзамен.

— Жарко, — выдохнул Артур.

Ветер сменил направление — он донёс до нас ароматы хмеля и солода.

Мы дружно повернули головы. Взглянули на жёлтую бочку на колёсах, рядом с которой выстроилась очередь из абитуриентов Новосоветского механико-машиностроительного института и из случайных прохожих. Четверо счастливчиков уже держали в руках наполненные пенным напитком гранёные кружки. Они выглядели радостными — даже во мне пробудили зависть. Я заметил на бочке табличку: «Требуйте долива пива после отстоя». Разглядел и набитое на бочке через трафарет меню (рядом с хмурой женщиной в грязно-белом фартуке, наполнявшей кружки пивом для новых счастливчиков): «0.5 — 20 коп, 1.0 — 40 коп».

— Может, по пиву? — озвучил наши общие мысли Прохоров.

Он взглянул на меня.

Кир похлопал руками по пустым карманам своих брюк.

— Хорошо бы… — вздохнул он.

— Не возражаю, — сказал я.

И призывно махнул рукой.

Мы заняли очередь: стали в самом эпицентре дразнящих запахов. Парни завели между собой разговор на «отвлечённую» тему (но он явно не клеился). А я посматривал на советских граждан, поглощавших пенный напиток из наспех промытых тонкой струйкой воды кружек. И размышлял о том, что жить без интернета всё же спокойнее. О большинстве инфекционных заболеваний, что передавались воздушно-капельным путём, нынешние люди в большинстве своём и не слышали. И не представляли, что через общую посуду реально заполучить чесотку, герпес, гепатит А, ОРВИ, столбняк, газовую гангрену, бруцеллёз и прочие трудно произносимые болезни.

«Меньше знаешь, крепче спишь», — подумал я. Смахнул со лба капли пота. Наблюдал за тем, как продавщица отсчитывала сдачу очередному шагнувшему к ней измученному жарой и жаждой гражданину. Видел, как получивший в руки кружку с вожделенным напитком юный абитуриент ловко сдул на землю пивную пену — его приятели встретили этот жест восторженными криками. Мелкими шагами мы с парнями неторопливо, но неотвратимо приближались к стулу продавщицы и к заветному кранику. Наконец, и я протянул женщине трёшку, получил сдачу липкими монетами и три кружки с пахучим напитком.

Я ссыпал мелочь в сумку, не пересчитал её. Кир и Артур тут же забрали у меня свои долгожданные порции. К прочим заполучившим бокалы счастливчикам мы не присоединились — отошли от жёлтой пивной бочки в тень под густую крону каштана. Проигнорировали завистливые взгляды всё ещё томившихся в очереди под палящими солнечными лучами мужчин.

— За ВДВ! — объявил я. — С праздником, пацаны!

Отсалютовал парням бокалом.

— За ВДВ, — нестройным хором повторили Кирилл и Артур.

С нескрываемым удовольствием мы проглотили по три глотка горьковатой прохладной жидкости и по букету случайных неизвестных инфекций. Я не почувствовал в советском пиве вкусов димедрола и стирального порошка, о которых в прошлой жизни предупреждали интернетовские статьи. В насыщенном пивном вкусе затерялись и привкусы инфекций.

— Хорошо, — снова озвучил наши мысли Артурчик.

— Неплохо, — согласился я. — А главное: вовремя и к месту.

Мой младший брат не поддержал наши восторги — он тоскливо вздохнул.

— Серый, — произнёс Кирилл, — а что будет, если я за сегодняшний экзамен получу двойку?

Я пожал плечами и сказал:

— Ничего хорошего не будет, малой. Оценку, в теории, ты можешь и оспорить. Вот только вряд ли от этого будет толк.

Я тут же добавил:

— Но ты рано задумался об апелляции, Кир. Не паникуй раньше времени, брат. Дождёмся результатов экзамена.

И тихо произнёс:

— А там уже решим, что и как мы сделаем.

* * *

Домой мы приехали раньше родителей. Кирилл наспех пообедал, прихватил со стола учебник математики и заперся в спальне. На этот раз мы с ним не отмечали День ВДВ, как в той моей прошлой жизни. Я слышал, как Кирилл вечером отчитывался перед мамой — та его успокаивала, повторяла Киру мои слова о том, что он рано паникует.

Ни в пятницу, ни в выходные мой младший брат не ходил ни на речку, ни на «главную площадь». После пробежки вокруг посёлка и комплексов упражнений он брал книгу, свои школьные конспекты и закрывался в спальне. Не отвлекал его в эти дни от учёбы и Прохоров: Артур не наведался в посёлок к бабушке даже в выходные.

В понедельник Кир не вытерпел: сразу же после утренних процедур он с ещё влажными после душа волосами поехал в институт. Хотя я говорил ему, что результаты экзамена обнародуют только завтра. К полудню мой брат вернулся: хмурый, раздражённый. Буркнул мне в ответ, что «пока не повесили». От обеда Кирилл отказался. Он сгрёб в охапку учебники и уселся на кровати.

В ночь с понедельника на вторник мой брат почти не спал. Я просыпался — слышал, как он ворочался на кровати. Во время утреннего спарринга Кирилл выглядел вялым и неуклюжим. Он пропустил два простеньких удара — я прервал схватку и отправил его в душ. Ещё вчера мы определились со временем поездки в МехМашИн. Кир терпеливо дождался его, не поторапливал меня.

* * *

На условленном месте (около бочки) мы Прохорова не встретили, хотя и опоздали на четверть часа.

Кирилл указал на главный корпус института и сказал:

— Наверное, он уже там.

Я посмотрел на брата (тот нервно покусывал губы) и предложил:

— Давай проверим.

МехМашИн нас встретил громким рыданием абитуриенток. Мы свернули к главному зданию института и увидели: две тощие девицы сидели на ступенях около главного входа, оглашали окрестности жалобным воем, размазывали по щекам слёзы. Девчонок безуспешно утешали приятели и приятельницы. Но плачущие девицы не прислушивались к чужим увещеваниям: они трясли головами и некрасиво расставленными в стороны коленками, безостановочно подвывали и хлюпали носами. Мы прошагали мимо них по ступеням. Я отметил, что два конкурента выбыли из борьбы. Заметил, что у моего младшего брата влажно блеснули глаза. Я пропустил Кира вперёд и вслед за ним решительно вошёл в вестибюль здания — толстые двери отсекли нас от завываний несостоявшихся студенток.

— Повесили, — произнёс Кир.

Он указал на информационные стенды, рядом с которыми толпились абитуриенты. Парни и девчонки заглядывали друг другу через плечо, толкали в спины, оттесняли в стороны. Одни абитуриенты отходили от стендов, радостно улыбаясь. Другие озадаченно потирали носы и подбородки. К завываниям голосивших на улице девиц присоединила свой пока ещё тихий голос очередная потерявшая надежду на поступление в этом году симпатичная златовласая комсомолка. Заметил я и смахивавшего слёзы со щёк паренька — тот рыдал беззвучно, подёргивал острыми плечами. «То ли ещё будет, — подумал я, — когда двадцать первого числа вывесят списки зачисленных на обучение». Остановился за спинами абитуриентов, поверх их голов взглянул на листы с фамилиями и оценками.

Первой мне бросилась в глаза пятёрка Елены Котовой. Она будто сразу сообщила, что чуда не случится: эта большеглазая девица останется элементом хаоса, нарушавшим формулу известного мне будущего. Я снова заскользил взглядом по страницам и по строкам. Увидел пятёрку и напротив фамилии Артурчика. Подумал, что результат резонный: в этой реальности Прохоров не пережил накануне экзаменов известие о смерти отца и похороны. Я убедился, что оценка моих математических успехов осталась неизменной. В чём почти и не сомневался: подсознательно был уверен, что получу за первый экзамен «отлично». Повёл глазами вниз. Услышал, как справа от меня тихо выругался Кирилл. И тут же нашёл в списках оценку успехов моего младшего брата.

— Тройка, — устало выдохнул Кир.

Он покачал головой, печально вздохнул.

А мне на ум пришло странное ругательство: «Котова».

* * *

Артурчика мы не дождались.

В начале второго направились к трамвайной остановке.

— … Не дрейфь, малой, — в очередной раз повторил я. — Тройка положительная оценка. Шансы на поступление остались. И пока ещё неплохие. Два экзамена впереди. Выброси из головы всю ерунду. И думай только о физике и о математике…

Я размахивал руками, словно дирижировал оркестром.

Кирилл кивал головой, покусывал губы.

— … Я в тебя верю, брат, — говорил я. — Ты справишься!..

* * *

В среду восьмого августа мы обошлись без утреннего спарринга — ограничились пробежкой и занятиями на спортплощадке. После душа Кир наскоро перекусил и засел за учебники: сегодняшний экзамен начинался во второй половине дня. До похода в институт мы с братом пообедали. Кирилл мельком взглянул в зеркало на свой наряд и поторопил меня.

Плечо к плечу мы вновь зашагали по улице Речная в направлении деревянного моста и трамвайной остановки. Я придерживал рукой дедовскую сумку — Кир покусывал губы. Ветер подталкивал нас в спины. Солнце пряталось за облаками и не слепило нам глаза. Птицы насвистывали походный марш, создавали нам «рабочее» настроение.

* * *

Прохорова мы встретили около заасфальтированной площадки, где уже выстроилась большая очередь к жёлтой пивной бочке. Артур выбросил недокуренную сигарету и сходу извинился перед нами за то, что не подождал нас вчера. Оправдался Прохоров тем, что у него внезапно появились некие «дела». Мой младший брат кивнул в ответ на оправдания Артурчика, рассеяно взглянул на спины девиц, спешивших к зданию МехМашИна. Мы вдохнули растворённые в воздухе ароматы солода и хмеля, направились к институту. На ходу я перечислил парням все найденные в памяти привычки и предпочтения профессора Баранова (те, что касались его поведения на экзаменах). Объяснил парням: Баран ненавидел, когда студенты выдерживали паузы перед ответами, не любил он и дерзких студентов.

Артурчик слушал меня вполуха, рассматривал ноги топавших впереди нас девчонок. Но Кирилл ловил каждое моё слово — это я видел по его взгляду. Около ступеней главного здания института женских рыданий мы в этот раз не услышали: экзамен пока не начался. Хотя увидели большую группу своих конкурентов, что успокаивали себя торопливым вдыханием табачного дыма. Вслед за мной Кирилл и Артур прошли по вестибюлю, не задерживаясь рядом с информационными стендами. Я уверенно повёл их к нужному нам сегодня кабинету: ориентировался на свои воспоминания, а не на голоса бродивших по коридорам абитуриентов. Номер аудитории, где будет экзамен, я не вспомнил. Но путь к ней прекрасно представлял, словно лишь вчера там отвечал на вопросы профессора Баранова.

Вскоре я убедился, что память меня снова не подвела. Всё чаще нам встречались сидящие на подоконниках хмурые молодые мужчины и румяные от волнения девицы. Опять я увидел своих бывших, а может и будущих соседей по общежитию. На этот раз мы обменялись с парнями приветствиями, будто почувствовали родство душ после прошлого экзамена. Я не заметил, чтобы абитуриентов стало значительно меньше, в сравнении с прошлым разом. Отыскал взглядом рыжего парня, рядом с которым писал математику. Заметил девчонок с красивыми коленками, которых развлекал на прошлой неделе. Встретил Колю Барсова и Женю Рукавичкину — они вновь активно общались. Увидел Лену Котову и Наташу Торопову. Они помахали нам руками. Артурчик поспешил к ним.

Но мы с Киром лишь кивнули девчонкам (младший брат следовал моим наставлениям). Отметились у сидевшей за столом молодой женщины. И отошли за поворот, откуда Кир не мог посматривать на глаза Котовой.

— Настраивайся на экзамен, малой, — сказал я. — И не кусай губы. Всё будет хорошо. Но только если ты успокоишься и поведёшь себя в присутствии Баранова правильно.

Похлопал брата по плечу.

— Математику ты знаешь, — сказал я. — Важно, Кир, чтобы ты убедил в этом не только меня, но и профессора.

* * *

На экзамен я пошёл раньше Кира и раньше Прохорова, как и в прошлой жизни. Но до меня на рандеву с приёмной комиссией уже побывала Котова. Артур сообщил нам, что Лена получила за свои ответы «отлично». «Кому-то из моих бывших сокурсников место в институте не достанется, — подумал я. — Теперь уже точно. Сомневаюсь, что Котова провалится на физике». Я перешагнул через порог кабинета, едва ли не строевым шагом подошёл к преподавательскому столу.

— Здравия желаю! — громко поздоровался я.

Профессор Баранов вскинул брови.

— Служили в армии, молодой человек? — спросил он.

— Так точно, — ответил я. — ВДВ.

Баранов заглянул в список.

— Как ваша фамилия? — спросил он.

— Чернов. Сергей.

Профессор сделал напротив моей фамилии пометку карандашом.

— Служба в рядах советских вооружённых сил уже добавила к вашим будущим ответам полбалла, молодой человек, — сообщил Баранов.

«Знаю, — мысленно ответил я. — На это и рассчитывал».

— Ну-с, тяните билет, товарищ десантник, — сказал профессор.

Он смахнул носовым платком со лба влагу.

Я взял со стола лист бумаги, перевернул его и усмехнулся.

— Что-то не так, юноша? — спросил Баранов.

— Мой любимый номер, — ответил я. — Тринадцатый.

В прошлой жизни мне достался этот же билет.

— Хороший номер, — согласился со мной профессор. — Проходите, присаживайтесь, Чернов. Готовьтесь.

* * *

В кабинете, где проходил экзамен, я пробыл меньше часа. Вышел оттуда, даже не вспотев. Навстречу мне ринулись абитуриенты — впереди других ко мне рванули: Прохоров и Котова.

— Сколько? — спросил Артур.

Я дёрнул плечом и ответил:

— Отлично.

— Молодец!

Кирилл ко мне не подошёл.

Потому что в это время мой младший брат уже готовился к ответам на вопросы из двадцать третьего билета.

Глава 18

Моё появление из аудитории взбаламутило группу абитуриентов, дожидавшихся своей очереди сдать экзамен — около окна с видом на соседний учебный корпус появилось свободное место, которое я тут же занял. Прохоров ко мне не присоседился, потому что отправился на встречу с профессором Барановым. В прошлый раз Артур тоже вошёл в аудиторию позже меня и Кира. И пробыл он там почти полтора часа. На этот раз я сразу засёк время. Уселся на подоконник, потеснив сутулого краснощёкого очкарика (от него пахло потом, табачный дымом и страхом). Скрестил на груди руки. Но в размышления не погрузился. Потому что рядом со мной, будто двое из ларца, нарисовались две нарядные абитуриентки: Лена Котова и Наташа Торопова.

Большущие глаза Котовой приковали к себе моё внимание. Я пару секунд рассматривал в них чётко очерченный на фоне яркого окна силуэт своей головы. Заметил, как зрачки девчонки сузились, словно поймали меня в фокус. Моргнул, насилу опустил взгляд: посмотрел на подбородок Котовой, на её шею с выстроившимися в ровный ряд родинками, на неглубокое декольте в посыпанном белыми горошинами голубом платье. Поднял глаза — взглянул на замершую справа от подруги Наташу Торопову. Та посматривала на меня строго, настороженно. Словно видела во мне угрозу для себя и для Котовой. Мне почудилось, что её уложенные в модную причёску светло-русые волосы искрились от пробегавших по ним электрических разрядов.

— Хорошо выглядишь, Сергей, — сказала Котова. — Рубашка тебе к лицу. Даже больше, чем тельняшка.

Лена выдержала паузу, словно дожидалась ответный комплемент. Я промолчал — лишь устало вздохнул. Сидевший рядом со мной паренёк попался в ловушку Лениных глаз: он замер, пристально смотрел Котовой в лицо.

— Почему ты прячешься от нас сегодня? — спросила Елена. — Сергей, ты обиделся на нас? Или мы тебя пугаем?

Я заметил, как Торопова ухмыльнулась.

— Не бойся, Чернов, — сказала Котова. — Мы с Наташей не кусаемся.

Она взмахнула ресницами. Мой сосед по подоконнику вздрогнул, тряхнул головой, поправил очки. Я подумал, что ряд из четырёх родинок на шее большеглазой девчонки не такой уж и ровный: нижняя родинка явно выбивалась из строя.

— Ага, не кусаемся, — сказала Торопова. — Только сегодня.

Она ухмыльнулась, сощурила глаза.

— Наташка и Артур вчера нашли молодёжное кафе, — сказала Котова. — Здесь, неподалёку от института.

Она указала рукой на моего соседа-очкарика. Тот нервно поёрзал по подоконнику, словно не поверил утверждению девиц о том, что они не кусались. Я снова заглянул в глаза Котовой.

— Наташе там понравилось, — заявила Лена. — Она сказала: там красиво. Там продают вкусное мороженое.

Торопова кивнула — в подтверждение слов подруги.

— Берите с клубничным сиропом, — посоветовала она. — С малиновым тоже вкусное. Но с клубничным лучше.

Котова улыбнулась, погладила родинки на своей шее. Она смотрела мне в глаза, будто с вызовом. Мой сосед по подоконнику смущённо опустил взгляд, двумя руками вцепился в потрёпанную толстую тетрадь с конспектами.

— Сергей, хочешь… зайдём туда? — сказала Котова. — Прямо сейчас. Ты и я. Здесь недалеко…

Я покачал головой.

— Не хочу.

Заметил, как очкарик повернул голову и посмотрел на меня, будто на сумасшедшего. Парень снова поёрзал по подоконнику — отодвинулся от меня. Котова дважды махнула ресницами, она уже не улыбалась.

— Я в это кафе уже сотню раз заходил, — сообщил я. — Оно называется «Весна».

Посмотрел на Торопову.

— В следующий раз обязательно закажите там мороженое с шоколадной крошкой, — посоветовал я. — Не пожалеете.

Наташа бросила тревожный взгляд на подругу и нахмурилась, словно ненавидела шоколад. Котова чуть склонила голову — ряд родинок на её загорелой шее изогнулся. Я заметил, как она сжала в руке край своей сумочки.

— Почему? — спросила Лена.

Я усмехнулся.

— Потому что мороженное с шоколадной крошкой вкуснее, чем с сиропами, — сказал я.

Котова тряхнула каштановыми кудрями. Она внимательно рассматривала моё лицо. На её переносице снова проявилась уже знакомая мне тонкая неглубокая морщина.

— Почему ты не пойдёшь в кафе? — уточнила Лена.

Я покачал головой, сказал:

— С ума сошла?

Пожал плечами. Вдохнул аромат духов «Иоланта». Он напомнил мне о том, что я уже неделю не ночевал у Варвары Сергеевны — поэтому заглядывался теперь даже на прелести сопливых абитуриенток.

— Какое кафе? — сказал я. — У меня время расписано поминутно: на сегодняшний день и на все дни до следующего экзамена.

Постучал пальцем по выпуклому стеклу наручных часов.

— Идите домой, девчонки, — посоветовал я. — Зубрите физику. Вам это тоже не помешает. И не морочьте мне голову своими глупостями.

* * *

Кирилл вышел из аудитории — в коридоре ещё витал запах рижских духов Котовой. Хотя Лена и Наташа уже четверть часа, как ушли. Брат отыскал меня взглядом, улыбнулся.

Со стороны взволнованных абитуриентов на него посыпались вопросы:

— Ну, что? Как там? Сколько?

Кирилл посмотрел мне в глаза, и показал правую ладонь с растопыренными пальцами.

— Отлично! — сообщил он.

Я выдохнул. Шагнул брату навстречу, осыпал его искренними поздравлениями. И подумал: «Его средний балл уже четвёрка. Теперь важно, чтобы Кир не опростоволосился на физике».

* * *

В четверг я снова беседовал со следователем, что вёл дело о похищении директора швейной фабрики (тот уточнил несколько деталей, на которых до этого следствие не заостряло внимание). Около его (точнее, около её) кабинета я встретился с Ильёй Владимировичем Прохоровым. Пообщался с ним: Прохоров выделил на разговор со мной пять минут из своего «плотного графика».

Илья Владимирович заявил, что потребовал для своих обидчиков «самое строгое наказание». Посетовал, что травмированные пальцы на левой руке ему «мешают полноценно жить и работать». Он поинтересовался здоровьем моих родителей; узнал, как продвигается пошив костюма; поздравил меня с «успехами на экзаменах» (сказал, что Артур его «держит в курсе»).

А ещё он сообщил, что заключил со своим сыном пари. Сказал: признает за Артурчиком право на выбор места проживания во время учёбы в институте. Но только если тот сдаст все экзамены на пятёрки. Пока Артур получил только два из трёх «отлично». И готовился к третьему экзамену. Илья Владимирович признался, что не ожидал от своего отпрыска подобных успехов.

* * *

Полученная за устный экзамен по математике пятёрка заметно взбодрила моего младшего брата. Тот снова улыбался, демонстрировал ямочки на щеках. И с удвоенной энергией взялся за повторение физики. Мама и папа твердили ему, что за четыре дня он многое не выучит, а лишь устанет. Но я с ними не согласился. Потому что прекрасно помнил: студенты обычно так и поступали. Они доставали учебники и конспекты за два-три дня до экзамена — этого времени обычно хватало, чтобы заполнить царивший в головах студентов-разгильдяев вакуум хотя бы обрывочными знаниями по предмету.

Кирилл неплохо ориентировался в физике. Не зря же в прошлый раз на вступительном экзамене он получил по этому предмету «отлично». Но я решил: будет неплохо, если Кир освежит в памяти полученную в школе информацию.

— Повторение — мать учения, — процитировал я брату чью-то заумную фразу. — Учись, Кир. В твоём случае уж лучше перебдеть, чем недобдеть. Я так считаю.

* * *

Однако сам я своим советом в полной мере не воспользовался. В пятницу, после утреннего спарринга с Кириллом, я метнулся на городской рынок за свежим творогом и сливками. К пугавшим мою маму рыночным ценникам особенно не присматривался — больше ориентировался на качество товара. Вдоволь надегустировался молочной продукции. Хотя к моему появлению ряды продавцов уже поредели: рыночная торговля начиналась на рассвете. Я выпил прямо около прилавка пол-литра свежей ряженки, закусил её румяной коркой каравая, пропахшего свежим дымком из дровяной печи. Затарился не только творогом: от жадности нахапал гору разных вкусностей — на обратном пути едва уберёг их в заполненном людьми салоне трамвая.

Дома я не мелочился: испёк стазу два творожных чизкейка. Украсил торты шоколадной глазурью: сыновья Варвары Сергеевны обожали вкус шоколада. Возня около плиты поняла мне настроение. Я не поленился и не пожадничал: растопил дорогущую по нынешним временам плитку шоколада («Дорожный» — цена: один рубль и восемьдесят копеек). Соорудил из треугольного пакета из-под молока воронку, заполнил её шоколадом. При помощи пакета нарисовал на клеёнке шесть шоколадных бабочек. Остудил их и рассадил на шоколадной глазури тортов. Маму за ужином это нехитрое украшение впечатлило. Она долго с детским восхищением во взгляде рассматривала доставшуюся ей на куске чизкейка бабочку. Восторгалась моей находчивостью и моим кулинарным талантом.

Бабочки, да и сам торт понравились и Павловым. Парни вечером честно поделили шоколадных бабочек. Каждый из мальчишек взял себе по одной, а третью они отдали маме. Но та не приняла подношение — оторвала шоколадному насекомому крылья и раздала их своим сыновьям. За один присест парни чизкейк не осилили. Они похвастались мне надутыми от переедания животами — Варя спрятала остатки творожного торта «на утро». Мальчишки убежали в свою комнату. Но вскоре вернулись с небольшими картонными коробками в руках — похвастались передо мной «ценными» новинками в своих коллекциях конфетных фантиков. Они радостно сообщили мне, что в среду к ним в гости приходил «дядя Илья» Прохоров и принёс «целую кучу» «вкуснющих» конфет.

* * *

В воскресенье, накануне экзамена, в посёлок наведался Артур Прохоров. Он привёз от отца гостинцы для моих родителей: две палки копчёной колбасы, изготовленной на нашем новосоветском колбасном заводе (мы его продукцию на городских прилавках встречали очень редко). Чем моих папу и маму немало удивил: директор швейной фабрики раньше не баловал соседей презентами. Артурчик продемонстрировал нам бутылку «Столичной» — водку он припрятал в доме у бабушки «на завтра». Пристал ко мне с вопросом о том, как будем сдавать физику. Он интересовался, что рассказывали об этом экзамене мои «знакомые студенты», которые перед «устной математикой» помогли нам «грамотными» подсказками о привычках и пристрастиях профессора Баранова.

К своему стыду, я не вспомнил фамилию профессора, принимавшего у меня в прошлой жизни вступительный экзамен по физике. Извлёк из памяти лишь прозвище, которое тот получил от студентов: Хоттабыч. Преподаватель во время занятий говорил тихо (будто бормотал заклинания) и часто поглаживал свою жидкую чёрную с проседью бороду. Я вспомнил многое о том интересном товарище… но так и не припомнил его фамилию, имя и отчество. Зато подробно описал брату и Прохорову разработанную «под Хоттабыча» манеру сдачи экзаменов и зачётов. Выдал свои откровения за «инсайдерскую информацию» от тех самых «знакомых студентов» (я вскользь упомянул, что два моих бывших одноклассника перешли на четвёртый курс МехМашИна).

Вечером Прохоров уехал домой. А я усадил младшего брата за стол в гостиной и устроил для него «эмоциональную накачку». Убеждал Кира, чтобы тот не зацикливался на безусловной важности завтрашнего экзамена. Просил, чтобы завтра он сосредоточил внимание именно на физике; и чтобы сегодня ночью Кир хорошо выспался — не рылся в конспектах. В очередной раз я перечислил и объяснил брату, как быстро успокоить нервы (без применения препаратов). Настаивал, чтобы он вновь испробовал мои способы перед сном и во время экзамена (в особенности: дыхательную гимнастику). Мои наставления выслушали и родители. Мама вновь заявила, что армия сделала из меня «настоящего мужчину». А папа вслух усомнился в утверждениях Кирилла о том, что в ВДВ я числился поваром.

* * *

В понедельник, когда мы с Киром вышли из салона трамвая, Прохоров уже стоял в условленном месте. Он выглядел взволнованным, сутулился, судорожно затягивался табачным дымом. Он напомнил мне себя же, но шестидесятилетнего: с возрастом Артурчик стал нервным и раздражительным, ещё и приобрёл несвойственные ему в молодости замашки прожженного циника. На этот раз Артур не сразу расстался с сигаретой — он курил её и по пути к зданию МехМашИна. У ступеней к главному входу в институт мы встретили большую компанию так же нервно куривших абитуриентов. Кирилл напомнил приятелю, что у того нет причин для волнения: Артур уже «почти поступил». Прохоров с невесёлой ухмылкой на лице рассказал нам о своём договоре с отцом.

— Если оплошаю сегодня, — произнёс Артурчик, — то из дома он меня фиг отпустит!

Мы посочувствовали ему, пожелали ему удачи. Я отметил, что переживал сегодня за брата, за Артура… но только не за себя. Понимал, что физику не провалю — хоть на тройку, но сдам. А среднюю оценку выше четырёх баллов я рассматривал, как проходную. В пятёрке я сегодня не нуждался. Оценка «хорошо» практически гарантировала мне зачисление в институт. А вот Кирилл и его приятель сегодня целили только на высший балл. Только он гарантировал Киру статус студента МехМашИна, а Прохорову — проживание отдельно от родителя. Четвёрка по физике в прошлой жизни тоже обеспечила бы моему брату зачисление на первый курс. Однако теперь (с появлением Котовой в списке наших конкурентов) я уже не был уверен, что проходной балл останется прежним.

Артур уже выяснил, что Лена Котова будет «трудовиком»: она нацелилась на учёбу в группе «Организация и нормирование труда» («ОиНТ»), где в прошлой жизни числился и я, и мой брат, и Прохоров, и её подруга Наташа Торопова. Кирилла это известие порадовало. А вот меня — не очень. Потому что решение Котовой гарантированно лишало места в группе «ОиНТ-73» одного из тех людей, кто числился «трудовиком» в реальности, которую я помнил. За успехами Тороповой я не следил. Да не помнил, как сдала Наташа экзамены в прошлый раз. Но предчувствовал, что её средний балл в этой реальности скорее вырос (как у Артура), а не уменьшился (как у Кирилла) — потому что на этот раз она не переживала из-за гибели подруги.

Сегодня мы приехали в институт пораньше: надеялись, что в таком случае сдадим экзамен одними из первых. Потому что Хоттабыч обычно завышал оценки, когда пребывал в хорошем настроении. А настроение профессора напрямую зависело от его самочувствия. Усталость портила преподавателю самочувствие — поэтому, как я помнил, сдававшие в последних рядах студенты недосчитались в прошлый раз баллов. К кабинету мы шли по пустым коридорам. Топали ногами, слушали скрип паркета. Обнаружили: вблизи входа в аудиторию, где пройдёт экзамен, уже собралась компания абитуриентов из трёх десятков человек. Котову и Торопову мы среди них не увидели. Зарегистрировались. И потеснили на подоконнике двух розовощёких девчонок.

Я рассказал с десяток «правдивых» армейских историй собравшимся вокруг нас парням и девчонкам (отвлекал Кирилла и Артура от волнительных мыслей) — до того, как явились Котова и Торопова. Лена нас словно и не заметила — она лишь горделиво вздёрнула нос, отходя от стола регистрации. Прохоров и Наташа обменялись приветствиями: на расстоянии. Я рассказал финал очередной байки — собравшаяся рядом с нашим подоконником толпа отреагировала на мои слова дружным хохотом. Но Кирилл и Артур не смеялись: они посматривали на замерших около стены девчонок: на Лену и Наташу. Я заметил недовольный взгляд женщины, регистрировавшей вновь прибывших. Сообщил своим слушателям, что «концерт окончен». Сказал, что до начала экзамена осталось «несколько минут».

* * *

Мои расчеты оправдались: наши фамилии оказались среди четвёртой пятёрки, вызванной в аудиторию для сдачи экзамена. В кабинет я вошёл вместе с Кириллом и Артуром. Каким-то чудом с нами в компанию затесалась и Наташа Торопова. На этот раз я выудил не тот билет, что попался мне в прошлой жизни. Но не расстроился. Потому что прекрасно помнил все затронутые в доставшихся мне вопросах темы. Не заметил я растерянности и на лице Кирилла — мой младший брат уже шевелил губами, словно проговаривал ответы. А Прохоров при виде номера своего вопроса так и вовсе: просиял, как отполированный к празднику самовар. Будто он уже представлял, где именно поставит свою койку в комнате общежития.

Задачу я расписал в два счёта. Неторопливо набросал на три страницы подробный конспект ответов на вопросы. Но к столу, рядом с которым поглаживал бороду профессор, я не спешил. Пропустил вперёд сперва Артура, который оттараторил свой билет чётко и без запинок. Хоттабыч лишь выдохнул: «Ух, молодец!» Он воздержался от дополнительных вопросов. И выпроводил Прохорова из аудитории с вердиктом «отлично». Кирилл решительно занял освободившееся перед преподавателем место. Говорил чётко и уверенно, как я ему вчера и велел. Пару раз правое веко преподавателя дёрнулось, будто слух Хотаббыча царапнули неточности в ответах. Но профессор не прервал моего брата — он спокойно наглаживал бороду, рассматривал решение задачи.

— Нет, так-то вы молодец, Чернов… — едва слышно пробормотал преподаватель. — Ладно. Вы свободны.

Он придвинул к себе ведомость, сделал в ней пометку. Мой младший брат вытянул шею, заглянул в записи профессора. И тут же улыбнулся. Кир распрямил спину, резво вскочил со стула и ринулся к выходу. Но около двери он притормозил. Кирилл обернулся, отыскал меня взглядом. И продемонстрировал мне свою ладонь с пятью оттопыренными пальцами. Я кивнул брату, показал ему поднятый вверх большой палец. Мысленно отметил, что у Кира теперь тот же средний балл, что был у меня в прошлой жизни. Мне этих оценок в тот раз хватило. Велика вероятность, что их будет достаточно для поступления в институт и Киру. Я выдохнул, подхватил со столешницы исписанные моим размашистым почерком страницы, поспешил к преподавательскому столу.

* * *

Шагнул в коридор, прикрыл дверь.

— Ну, что? — спросил Кирилл.

— Сколько получил? — сказал Прохоров.

Я заметил взволнованный взгляд стоявшей за спинами парней Котовой.

— Расслабьтесь, пацаны, — ответил я. — Профессор сказал, что я отличный парень. Он так и начиркал в ведомости: «отлично».

Ко мне потянулись сразу несколько рук для поздравительных рукопожатий.

Первым делом я пожал руку своему брату.

* * *

Кирилл и Артур предложили, чтобы мы задержались около кабинета, где проводили экзамен. Парни ждали, когда «отстреляется» Наташа Торопова — она уселась к столу перед Хоттабычем после меня. Я лишь пожал плечами и отошёл к окну. Щуплые абитуриенты потеснились, уступили мне место рядом с подоконником. А троица низкорослых, похожих друг на друга девчонок тут же набросилась на меня с вопросами — их голоса дрожали от волнения и испуга. Я не отказал девицам в ответах. С трудом припомнил лицо лишь одной из них (она в моей прошлой жизни училась в группе «лётчиков»).

Появление Тороповой мы ждали почти тридцать минут.

Наташа вышла из кабинета на прямых ногах, с блестящими от слёз глазами. Артурчик и Лена Котова наперегонки кинулись к ней с расспросами. Следом за Прохоровым подошёл к Наташе и Кир.

А через пять минут Артурчик мне сообщил:

— Тройку схлопотала. Не повезло. Как думаешь, Серёга, Наташка поступит?

— Что у неё по другим экзаменам? — спросил я.

— «Отлично» за письменную математику и «хорошо» за устную, — ответил Прохоров.

«Ровно четвёрка средний балл, — подумал я. — Меньше, чем у Кирилла. Это замечательно».

Пожал плечами и сказал:

— Скорее всего, пройдёт. Но точно мы узнаем это в следующий вторник. Когда обнародуют списки зачисленных на первый курс.

«Интересно, — подумал я, — если Торопова сейчас не поступит в МехМашИн, спасёт ли это её от гибели в тысяча девятьсот семьдесят пятом году?»

Глава 19

После экзамена по физике мы возвращались домой в приподнятом настроении. Почти как тогда, в прошлой жизни. Наташа Торопова осталась в институте в окружении утешавших её девчонок. Прохоров (как и мы) о её неудаче позабыл уже в вестибюле главного корпуса МехМашИна. Артурчик после экзамена поспешил к таксофону, позвонил отцу. Сообщил родителю об очередной пятёрке. Из кабинки телефона-автомата он вышел будто повзрослевшим. Заявил, что вернётся в отцовскую квартиру, когда захочет. Сказал: сейчас он поедет с нами в посёлок… пить водку. Мы с Киром поддержали его решение. И вскоре уже шагали втроём (плечо к плечу) по освещённой редкими фонарями Речной улице — в точности, как и в той реальности, что существовала теперь лишь в моих воспоминаниях.

Мы приняли поздравления от родителей. Наспех поужинали — Прохоров поучаствовал в нашем застолье. «Дёрнули» с папой по «соточке» за будущих экономистов. После второй «соточки» («за взрослых сыновей») мама напомнила отцу, что ему завтра на работу — папа разочарованно вздохнул, но перевернул свою рюмку донышком вверх. Прохоров по-хозяйски разлил остатки водки в три рюмки и убрал пустую бутылку под стол. Продолжили мы гулянку во дворе его бабушки. Припрятанная Артуром бутылка «Столичной» опустела неожиданно быстро. Артурчик заявил, что у бабушки наверняка «есть ещё». Он ушёл в дом и вскоре вернулся с бутылкой «Московской особой» и с гитарой. Я отобрал у Прохорова музыкальный инструмент. Засучил рукава тельняшки.

Ночную тишину разорвало дребезжание струн.

— Когда мы выйдем за ворота с дипломатами в руках, — запел я. — И встречать нас будут мамы со слезами на глазах…

Поначалу парни молча слушали.

А я терзал струны и голосил на луну.

Но вскоре мне уже подпевали два звонких мужских голоса:

— … Домой, домой, домой, часто снится дом родной. Домой, домой, домой, пусть послужит молодой…

* * *

Во вторник на утренний кросс я отправился ещё… не совсем трезвый. Брата пожалел, не сбросил его утром с кровати — позволил Киру встретить похмелье в постели. Тем более что Кирилл моих попыток разбудить его и не заметил бы: я едва ли не на руках занёс младшего брата в спальню за пару часов до рассвета. Сообразил, пока бежал, что сегодня мой пот содержал необычайно высокий процент спирта — даже насекомые облетали меня по широкой дуге. Только на спортплощадке я заметил, что бегал не в кедах, а в старых сандалиях. Тут же убедился, что прочие атрибуты спортивной формы всё же прихватил — не рванул вокруг посёлка в одних лишь трусах.

С турника не свалился, брусья не погнул. Домой вернулся трусцой. Отправился в сад к яблоне. Обернул кисти рук тряпками — вымещал раздражение на стволе дерева.

«Пить…»

Удар.

«…Вредно…»

Удар.

«…Пить…»

Удар.

«…Вредно…»

Окончательно пришёл в себя я только после холодного душа.

* * *

В среду днём я сложил в сумки учебники и вернул их в библиотеку — попрощался с учёбой до зимней сессии.

* * *

Кирилл мне признался, что после вторника (когда мы сдали физику) время для него словно остановилось. Хотя он на этой неделе и не скучал. Кир учил песни (просиживал с гитарой в руках по два-три часа в день). Занимался спортом по утрам. Плескался в реке (я учил его и Артурчика плавать брассом). В субботу вместе со мной и с папой Кир ходил на Гадючий ставок на рыбалку (Прохоров остался в посёлке: он боялся «ползучих гадов»). В воскресенье они с Артурчиком отправились в кино: вдвоём (Торопова и Котова их продинамили, а я в этот день занимался на кухне, делал медовики для родителей и для мальчишек Варвары Сергеевны).

В понедельник двадцатого августа мой брат с самого утра нервничал — вечером он уже места себе не находил от волнения, хотя мы с Артуром ему доказывали: у него нормальный средний балл за экзамены, нет причины для волнения. Во время спарринга во вторник Кирилл пропускал простенькие удары. Словно мысленно он был не рядом со мной, а около информационных стендов в вестибюле МехМашИна. Но я не поддался на его призыв: не рванул в институт на рассвете. Потому что помнил, что мы и в прошлый раз почти два часа после полудня дожидались, когда обнародуют информацию. Вот ровно в полдень я сегодня и согласился с братом: пора.

* * *

Так много людей я в этой новой реальности в вестибюле главного корпуса МехМашИна ещё не видел. Хотя помнил: в прошлый раз людей здесь было не меньше. Вот только тогда мы сюда приехали раньше. Ещё до того, как в вестибюле прозвучали первые в тот день жалобные всхлипы и первые радостные возгласы. Сегодня (ещё до нашего появления) толпившиеся у входа в институт юноши и девушки разделились на два лагеря: в одном звучали рыдания и ругательства. Из другого доносились бодрые голоса, уже обсуждавшие подготовку к началу первого учебного полугодия. Следом за бледными от волнения девицами мы прошли по узкому коридору, разделявшему два лагеря, к информационным стендам. Я ещё от входа рассмотрел на стендах страницы со списками.

— Меня нет, — услышал я голос того самого рыжего паренька, рядом с которым сидел на первом экзамене.

Парень судорожно сглотнул, потёр глаза и снова придвинулся к стендам: заново просматривал списки с фамилиями. Я потеснил от стендов плечом своих бывших соседей по общежитию — парни улыбались и легко простили мне мою наглость (особенно когда взглянули на моё хмурое лицо, запрокинув головы). Кирилл отодвинул парней ещё дальше, стал справа от меня. Артурчик протиснулся слева, занял место между моим плечом и рыжим парнем (который уже хлюпал носом, но всё ещё водил пальцем по строкам списков). На первой же странице, куда посмотрел, я обнаружил фамилию Котовой. Там же я нашёл Прохорова, Торопову и Черновых (Сергея и Кирилла). Выдохнул, заметил улыбку на лице брата. Пробежался взглядом по списку уже неторопливо.

«Елена Котова в наличии, — подумал я. — А вот чьё она место сейчас заняла, пока не понятно».

Я вспоминал фамилии своих одногруппников из прошлой жизни и тут же отыскивал их в списках. Без особого восторга нашёл (чуть ниже строки со своей фамилией) информацию о зачислении на первый курс Николая Барсова. Отметил, что «Барсик и здесь пролез». Убедился, что поступила Света Миккоева, которая в прошлый раз жила в комнате с Тороповой и на втором курсе «гуляла» с Артурчиком. Увидел фамилию нашего будущего старосты, отыскал комсорга. Подумал: «Неужели все?» Мой взгляд снова задержался на упоминании о том, что я и теперь буду видеть в институте Барсика. Я покачал головой. И тут же вновь мазнул глазами по строчкам списка. Женю Рукавичкину я на страницах списков не нашёл. Просмотрел строки с фамилиями трижды — Жениной фамилии не увидел.

«Может, это и к лучшему, — подумал я. — Лена Котова уберегла Рукавичкину от семейной жизни с Барсиком».

Из института мы выходили, придерживаясь той стороны, где собрались обсуждавшие свою будущую студенческую жизнь (отыскавшие себя в списках) счастливчики. Держались подальше от насупленных парней с блестящими от слёз обиды глазами и от девиц с покрасневшими от рыданий лицами, будто опасались, что подхватим от них вирус неудачи. Я двумя руками толкнул тяжёлую дверь, шагнул из заполненного чужими эмоциями помещения на свежий воздух… пропахший табачным дымом. Увидел, что и около ступеней разделение среди бывших абитуриентов на почти студентов и на неудачников сохранилось: справа от меня слышались рыдания, а слева звучали радостные голоса. Мы отошли в направлении тех, что не хлюпали носами.

— Что теперь? — спросил Кир. — Заселяемся в общежитие? Как думаете, нас поселят в одной комнате?

— Поселят, — сказал Артур. — Договоримся. Если что, отца к этому делу подключу. Он разберётся.

Я покачал головой.

— Поселят, малой, но не так быстро. В августе заселяют в общагу только иногородних студентов. Наша очередь придёт позже: после поездки в колхоз.

Кирилла не расстроили мои слова, хотя он и проронил:

— Жаль.

Прохоров сунул в рот сигарету, закурил.

— Предлагаю отметить наше зачисление в стекляшке, — сказал он. — Наташка и Ленка тоже прошли. Дождёмся их, и пойдём трескать мороженое. Я угощаю!

— Согласен! — откликнулся Кирилл.

Он уже не кусал губы — улыбался.

Я поднял руки и заявил:

— Без меня, парни. Компания ваших подружек меня не привлекает. Я возвращаюсь домой.

Прежде чем Кирилл мне возразил, я добавил:

— Вечером меня ждёт ужин у Варвары Сергеевны.

* * *

Утром я вернулся от Павловых — меня уже дожидался взъерошенный не выспавшийся Кирилл. Вчера вечером мы с ним не встретились: я ушел на ужин к Варе до того, как мой младший брат вернулся с гулянки. Бежали мы молча, слушали чириканье пробудившихся птиц и шорохи своих шагов. Хотя я видел, что Кирилл не только не выспался, но и чем-то недоволен. Только на спортплощадке, в перерывах между подходами к брусьям и к турнику, я выслушал рассказ брата о его вчерашнем походе в кафе. Слышал в голосе Кирилла нотки досады и удивления (но не злости), когда мой брат описывал своё общение в «стекляшке» с Леной Котовой.

Кир описывал мне вчерашние выходки Котовой и признавал: девчонка словно издевалась над ним. Хотя он признал: Лена не сделала ничего, что походило бы на грубость и на неуважительное поведение. Она ранила Кира словами метко и будто невзначай. Подытожил мой брат своё повествование выводом: Лена вчера ему за что-то мстила. А я узнал в выходках Котовой стандартное поведение обиженной женщины. Сообразил, что мстила Елена Котова вовсе не Кириллу. Вспомнил, что сказал об отношении Лены к моему младшему брату Олег Котов: «…Потому что он похож на тебя…» Решил, что вот за эту самую схожесть Кир вчера и пострадал.

«Это тебе, Сергей Леонидович, прилетела ответка за ту выходку на экзамене по математике, — подумал я. — Юная сердцеедка не привыкла к отказам…»

Я спрыгнул с турника, вытер о тельняшку ладони и сказал:

— Привыкнет.

— Кто привыкнет? — спросил Кирилл. — К чему?

Он закусил губу.

Я ответил:

— Привыкай, говорю, малой. Временами женщины такие…

Покрутил пальцем у виска и добавил:

— … Непредсказуемые.

* * *

В пятницу в посёлок вновь приехал Артур Прохоров. Артурчик сообщил нам, что его отец пригласил нас (меня и Кирилла) на ужин в «Московский» — завтра вечером, в субботу. Прохоров сказал: Илья Владимирович обещал, что снова накормит нас шашлыком и даже посулил, что закажет бутылку армянского коньяка — в честь нашего зачисления в институт. Мой младший брат счастливой улыбкой поприветствовал скорую встречу с шашлыком. А я заинтересовался коньяком: именно этот напиток я предпочитал на закате прошлой жизни. Вспомнил, что Артурчик и в прошлый раз отметил зачисление в МехМашИн в ресторане «Московский»: в эту же субботу. Вот только тогда он в «Московском» был не с нами и не с отцом — с дядей Сашей Лемешевым.

Артур привёз с собой две бутылки «Столичной» — вечером мы присоединились на «главной площади» к компании молодёжи. Орали песни под гитару. Но струны терзали только я и Артурчик. Кирилл не забыл мои слова о том, что «конкуренцию за внимание женщин никто не отменял» — он приберёг полученные от меня песни на другой случай. Потому что я объяснил младшему брату: Артурчик запросто сопрёт у него новый репертуар и сам похвастается этими бесспорными шлягерами перед девицами. «В любви и на войне все способы хороши», — сказал я брату фразу, которую много раз в прошлой жизни слышал от Артура Прохорова. Заявил: «А бить из-за „каких-то песен“ друга по печени — это не по-товарищески». И тут же добавил: «Хотя, иногда очень хочется».

* * *

Костюм я забрал у портного ещё в четверг двадцать третьего августа.

Не ожидал, что он мне так скоро пригодится.

В субботу днём, за два часа до похода в ресторан, я влез в обновку и посмотрел на своё отражение. Поправил полосатый венгерский галстук, стряхнул с плеча пылинку. Отметил, что рекомендованный директором швейной фабрики портной не оплошал и полностью отработал полученные от меня немалые по нынешним временам деньги: «костюмчик сидел».

Я прицелился в зеркало указательным пальцем. Ухмыльнулся. Признал, что я «вполне себе Джеймс Бонд».

Мой младший брат пару минут понаблюдал за тем, как я вертелся в новом костюме около маминого трюмо. И тоже вынул из шкафа свой наряд, купленный ему родителями для похода на выпускной вечер (и для учёбы в институте): пиджак и тёмно-синий блестящий галстук. Вскоре он тоже стоял перед зеркалом (по правую руку от меня) — нарядный и счастливый.

* * *

Машину Прохорова мы с Киром встретили, стоя на обочине дороги около шелковицы. Светло-голубой ГАЗ-21 «Волга» подъехал к нам точно в оговоренное время. За рулём автомобиля я увидел того же водителя, что возил нас к «Московскому» в прошлый раз. Рядом с ним на пассажирском кресле сидел Илья Владимирович. На заднем сидении машины в одиночку восседал Артурчик, наряженный в те самые голубые джинсы «Levi Strauss» и в синюю джинсовую рубашку, в которых он сдавал вступительные экзамены в моей прошлой жизни. Директор швейной фабрики рассмотрел меня и Кира с ног до головы, одобрительно кивнул и обернулся.

— Вот как одеваются настоящие мужчины, сын, — произнёс он. — Бери пример со своих друзей. Брюки со стрелками, начищенные туфли, пиджак и галстук. Только в таком виде мужчины появляются в общественных местах.

Илья Владимирович покачал головой.

— А что ты надел? — сказал он. — Какое-то заграничное тряпьё. Даже стрелки на штанах не отутюжил! А ещё взрослым себя считаешь. Позорище. Ты бы в ресторан ещё шорты нацепил. Как в пивнушку или в эту вашу стекляшку.

Первым в машину забрался Кирилл. Он потеснил нервно потиравшего усы Артурчика, пожал приятелю руку. Артур рассматривал нас исподлобья, будто мы уже испортили ему вечер. Я уселся за спиной директора швейной фабрики — громко поприветствовал и Прохоровых, и водителя. Артур неразборчиво буркнул мне в ответ. Сидевший за рулём мужчина кивнул. Илья Владимирович встретил меня ворохом комплиментов в адрес моего нового костюма. Он заявил, что двубортный пиджак смотрелся бы на мне лучше — «чётче» подчеркнул бы мою фигуру. Выразил сожаления, что такие костюмы вышли из моды ещё в годы его юности.

* * *

На этот раз в «Московском» нас встретила «живая» музыка: квартет музыкантов оккупировал сцену ещё до нашего появления. Под ритмичную мелодию мы вслед за швейцаром проследовали к тому же столу, где ужинали и в прошлый раз. Прохоров по пути пожимал руки знакомым мужчинам и отпускал комплименты их спутницам, которые сегодня улыбались и мне, и Артуру Прохорову. Вот только улыбки нам дамочки дарили разные. Мне они улыбались хищно, будто голодные тигрицы при виде молодого оленя. А на Артурчика женщины посматривали насмешливо: модные сейчас за стенами этого ресторана рубашка и штаны из джинсовой ткани (на фоне строгих мужских костюмов и украшенных драгоценностями женских вечерних платьев) в «Московском» смотрелись странно и нелепо.

Швейцар вновь получил от директора швейной фабрики красноватую купюру, спрятал её в кулаке и сообщил, что «премного благодарен». Он просигналил официантам и откланялся. Мы не успели расположиться за столиком, как рядом с нами уже возникла улыбчивая официантка Светочка. При виде её улыбки я невольно вспомнил, что сестра этой официантки (Женя Руковичкина) в этом году не прошла по конкурсу в МехМашИн — по моей вине в том числе. Но Светочка не набросилась на меня с обвинениями. Она рассказала Илье Владимировичу, как рада его сегодняшнему визиту. Приняла у Прохорова заказ, куда тот добавил «бутылочку хорошего армянского коньячку». И лишь тогда одарила меня персональной улыбкой: вовсе не дежурной — обворожительной, игривой.

Светочкина улыбка произвела на меня приятное впечатление — я невольно замечтался и не проводил официантку взглядом, как это сделали Кирилл и Артурчик. Я запоздало сообразил, что пропустил интересное зрелище. Но не обернулся. Потому что Илья Владимирович облокотился о столешницу, посмотрел на наши лица и улыбнулся. Он постучал костяшками пальцев по столу — привлёк себе внимание Кирилла и Артура. Парни переглянулись, будто мысленно прокомментировали друг другу Светочкины прелести. Взглянули на директора швейной фабрики. Прохоров подмигнул сыну, вдохнул полной грудью, будто перед долгой торжественной речью. Но вдруг застыл. Илья Владимирович нахмурился, пристально посмотрел мне за спину.

Я ощутил лёгкие прикосновения к своим плечам. Заметил опустившиеся мне на пиджак руки (с унизанными золотыми кольцами тонкими длинными пальцами и с накрашенными в ярко-красный цвет ногтями). Вдохнул незнакомый, но приятный аромат духов. Почувствовал на своей шее тепло чужого дыхания.

Заметил, как приоткрыл от удивления рот мой младший брат.

Услышал тихий женский голос (от звуков которого по моей коже побежали мурашки):

— Пригласи меня потанцевать, красавчик.

Сообразил, что ещё минуту назад звучавшая в зале ритмичная мелодия сменилась песней для медленного танца.

Глава 20

«Там где клён шумит над речной волной, — пели лохматые музыканты на сцене ресторана „Московский“, — говорили мы о любви с тобой…» Женские руки погладили пиджак на моих плечах. Я повернул голову и уткнулся носом в прядь волос: блестящую, медово-русого цвета. Сквозь неё увидел броский макияж на лице незнакомки и блеск серо-голубых глаз.

— Рада видеть вас, Илья Владимирович, — произнесла женщина.

Говорила она, склонившись к моей голове — я вдыхал цветочный (с оттенком ванили) запах её духов, смешавшийся в воздухе со спиртным душком. Ощущал, как лёгкий ветерок её дыхания при каждом звуке щекотал мне кожу. Женщина помахала красными ноготками директору швейной фабрики — Прохоров выдохнул и кивнул… но промолчал, плотно сжал губы.

— Я украду на один танец вашего спутника, — сказала незнакомка.

Она провела рукой по моему затылку, по шее. Я вынул свой нос из её волос, взглянул на замершего с приоткрытым ртом Кирилла. Подмигнул ему — мой младший брат подобрал челюсть. «…А любовь, как сон, — пели на сцене, — а любовь, как сон…» Женщина снова потормошила мои плечи, поднесла напомаженные губы к моему уху.

— Ну же, красавчик, очнись! — шепнула она. — Женщина хочет танцевать.

— Конечно, мадам, — ответил я. — Всегда готов.

Встал — музыка заглушила скрежет ножек моего стула по паркетному полу. Женщина схватила меня за локоть; левой рукой отбросила со своего лба прядь волос, взглянула на меня снизу вверх (её чётко очерченные подкрашенные брови замерли на пару сантиметров ниже моего подбородка). «Ей около тридцати лет, — подумал я. — Фигуристая, холёная».

— Поторопись, красавчик.

Незнакомка дёрнула меня за руку и потянула в направлении танцплощадки, где уже переваливались с ноги на ногу несколько танцевальных пар. «…Сердцу очень жаль, — пели хором артисты, — что случилось так…» Они заметили нас и словно взбодрились: улыбнулись, добавили в свои голоса эмоций. Мы сошли с ковровой дорожки на паркет — остановились.

— А ты высокий, — сказала незнакомка.

Она сблизилась со мной — цокнула по полу каблуками туфель. Забросила руки мне на плечи и впилась взглядом в мои глаза, будто через них заглядывала в мои мысли. Я прижал правую ладонь к выпиравшей из-под вечернего платья женской лопатке. В левую взял руку своей партнёрши (брал пример с танцевавшей рядом с нами немолодой пары).

— Я к вашим услугам, мадам.

Женщина улыбнулась, хитро сощурила глаза (почти не увидел на её лице морщин — лишь заметил ямочки на щеках).

— Я запомню это, красавчик, — сказала она.

«…Четверым ветрам, — пели со сцены, — грусть печаль раздам…» Мы медленно шагали по сцене в такт музыке, смотрели друг на друга. Я думал о том, что в прошлый раз танцевал «медляк» лет двадцать назад — не вспомнил, где это случилось и когда именно. Незнакомка рассматривала моё лицо, словно снимала с него мерки для скульптурного портрета.

— Ну и как тебя зовут, красавчик? — спросила она.

— Сергей Леонидович. Сергей.

Женщина улыбнулась, будто услышала шутку. Прикоснулась тёплым пальцем к моей шее, чиркнула грудью по моему пиджаку. Я прикинул: если опущу руки, то дотянусь до её ягодиц. Усмехнулся. Потому что вспомнил: танцую не на молодёжной дискотеке, а на виду у немолодых городских начальников. Возможно, и на виду у супруга моей партнёрши.

— Моё имя Марго, — сообщила женщина.

Она запрокинула голову, будто целила губами в мочку моего уха.

И повторила мои слова:

— Сергей Леонидович. Серёжа.

Я снова почувствовал, как по моей спине промчалась стая мурашек. Отметил, что моя партнёрша слегка пьяна. И что она намеренно пускала в ход свои женские чары: прижималась ко мне грудью, гипнотизировала взглядом, дразнила томными нотками в голосе. Хмыкнул: сообразил вдруг, что и я, и Марго сейчас видели себя соблазнителями «малолетки».

— Раньше я тебя здесь не видела, Серёжа, — сказала Марго.

Её руки будто случайно соскользнули с моих плеч — погладили меня по груди. Я порадовался, что пошёл на танцплощадку до того, как нам на стол принесли коньяк. Потому что после двух-трёх порций коньяка наверняка поддался бы на призывы партнёрши — показал бы гостям «Московского», как танцевал с дамами во времена перестройки и в девяностых.

— Где Прохоров тебя прятал от меня?

Я погладил свою партнёршу по спине — Марго по-кошачьи зажмурила глаза. «…Ты любви моей не смогла сберечь…» — пели наблюдавшие за моей рукой музыканты. Я удержал свой порыв в рамках приличий: не опустил руку ниже женской талии. И поднял её к лопаткам своей партнёрши ещё до того, как повернулся лицом к залу.

— Я вас здесь тоже раньше не видел, мадам.

— Не называй меня так, Сергей Леонидович! — сказала Марго. — Разве я мадам? Он этого слова пахнет старухами и нафталином.

Партнёрша сдвинула руки к моим плечам. Чуть отстранилась от меня, точно в наказание за «мадам». В грудь мне будто дохнуло холодом. Я не повёлся на женскую уловку. Порадовался, что пока не пил коньяк. Сохранил образовавшееся между нашими телами пространство. И даже чуть расслабил руку, в которой сжимал пальцы Марго.

— Я тебя здесь тоже не видел, красавица, — сказал я.

— Вот это уже лучше, — заявила Марго. — И правдиво. Потому что я действительно красавица.

Её пальцы снова подобрались к моей шее, а запакованная в бюстгальтер грудь дотянулась до пиджака.

— Если ты меня здесь не видел, Серёжа, значит: был невнимателен, — едва слышно произнесла Марго. — Потому что я в этом ресторане частая гостья. Особенно нынешним летом.

Поверх головы партнёрши я увидел стол, где рядом с Прохоровыми и рядом с моим младшим братом официантка Светочка расставляла посуду и напитки, раскладывала приборы. Встретился взглядом с глазами Ильи Владимировича (директор швейной фабрики пристально следил за моим танцем). Опустил взгляд на серо-голубые глаза Марго.

— От тебя приятно пахнет, — сказал я. — Не нафталином. Как называются твои духи?

Марго улыбнулась, махнула накрашенными чёрной тушью ресницами.

— Это французские, — сказала она. — «Диорелла» от «Диор». Если эти названия о чём-то скажут тебе… Серёжа.

Мне почудилась насмешка в глазах партнёрши. Отметил, что женщина насмехалась надо мной не без причины. Потому что название аромата («Диорелла») не пробудило во мне никаких воспоминаний (хотя с ароматами от «Dior» я прошлой жизни сталкивался не однажды: дарил их многим женщинам) и напомнило лишь слово «диарея».

Я кивнул и сообщил:

— Неплохие духи. Отличное сердце композиции. Превосходная добавка к запаху вина.

Партнёрша отпрянула от меня, будто в порыве негодования. Но тут же выдохнула и звонко рассмеялась — её смех хорошо вписался в мелодию песни. «…Поросло травой место наших встреч», — сообщили певцы. Марго несильно ударила меня кулаком по ключице. Запрокинула голову, нахмурила брови в притворном возмущении.

— Я не так уж много вина выпила! — заявила она. — Только два бокала!.. Ладно: три.

Я остановился — придержал свою партнёршу, которая словно и не заметила: музыка стихла. Музыканты устроили совещание (дожидались, когда наряженные в строгие костюмы мужчины проводят к столам своих сверкающих золотом и драгоценными камнями партнёрш). Марго несильно толкнула меня в грудь, попятилась и стрельнула взглядом в направлении Прохорова.

— Я не прощаюсь с тобой, Сергей Леонидович, — сказала она.

Усмехнулась, заглянула мне в глаза и добавила:

— Это был не последний наш танец сегодня. Скоро увидимся, Серёжа.

* * *

Я не провожал Марго: она резко развернулась и застучала каблуками по красному ковру; не оглядывалась. Я понаблюдал, как она дефилировала между столами (стоял в одиночестве на танцплощадке). Признал, что смотреть на её ноги не менее приятно, чем на Светочкины. Женщина сохранила стройную фигуру; и умело подчеркнула её, выбрав удачный фасон платья. Отметил, что не только я провожал Марго взглядом — за ней наблюдали многие из собравшихся в зале ресторана мужчин. А некоторые дамы посматривали не на своих приоткрывших рты мужчин — рассматривали меня. За моей спиной снова зазвучала музыка. Она будто подтолкнула меня в направлении стола, где меня дожидался младший брат и Прохоровы.

Пока я шёл через зал, чувствовал на себе изучающие, любопытные, нескромные и раздражённые взгляды гостей «Московского». Расправил плечи, выпятил грудь. Рука невольно потянулась к голове: к голубому берету… который остался в доме родителей. Я поправил узел галстука. Заметил, что Илья Владимирович сменил своё местоположение за столом: он отодвинулся от сына и переместился ближе к моему стулу. «Почему в семнадцать лет парню ночью не до сна…» — запели музыканты. Я невольно взглянул на Кирилла (тот о чём-то спорил с Артурчиком). Заметил на столе бокалы и графин с похожей цветом на чай жидкостью. А ещё увидел бутылки с минеральной водой и стеклянный кувшин с клюквенным морсом.

Я вернулся на своё место, чиркнул ножками стула по полу.

— Сергей, ты знаком с Марго? — спросил Илья Владимирович.

Он наклонился в мою сторону.

Я покачал головой и ответил:

— Только что познакомился. Интересная женщина.

Директор швейной фабрики огляделся по сторонам.

— Сергей, тебе не нужно общаться с этой женщиной, — сказал он.

Прохоров говорил тихо, будто доверял мне государственную тайну.

— Это небезопасно, — сказал он. — В первую очередь, для тебя…

«…Просто раз и навсегда наступает в жизни час…» — пением и музыкой заглушали голос Прохорова музыканты. На танцплощадке уже трясли причёсками, плечами, боками и бёдрами нарядные женщины. Они сверкали камнями на кольцах, на серьгах, на браслетах и на ожерельях — будто подражали блеску хрустальных люстр и светильников. Илья Владимирович стрельнул взглядом в направлении соседнего столика, где устроили посиделки похожие друг на друга толщиной щёк немолодые мужчины. Посмотрел он и на моего брата, и на своего сына — те притихли, прислушивались к его словам. Проверил, не приближалась ли к нам официантка. Сделал пару глотков из бокала (цвет напитка выдал, что Прохоров пил не коньяк, а морс).

— … Отец Маргариты Лаврентьевны, — говорил Илья Владимирович. — Лаврентий Семёнович Ольшанский, второй секретарь горкома. Поэтому она, как ты сам понимаешь, девчонка избалованная…

Прохоров покачал головой.

— … Ей позволено многое, — сказал он. — И она это прекрасно знает. Но только проблема даже не в ней, и не в её отце. А в её муже, Наиле Руслановиче Рамазанове. Ты слышал о таком?

Я пожал плечами.

— Не доводилось.

— Он директор Колхозного рынка, — сообщил Илья Владимирович. — Занял это место не без помощи тестя, как ты понимаешь. Ради Маргариты Лаврентьевны лет десять назад он развёлся с первой женой…

Прохоров постучал пальцем по столешнице.

— … И с тех пор ревнует новую жену к каждому встречному. Девчонка любит веселье. И красивых мужчин. Наиль это знает. Но дома её запереть не может: из-за влиятельного тестя.

Илья Владимирович посмотрел мне в глаза.

— Поговаривают, — сказал он, — уже насколько ухажёров Марго очутились в больнице: кто с поломанными рёбрами, кто с пробитой головой. У Рамазанова на рынке вертятся разные криминальные элементы…

Прохоров выдержал паузу, не спускал с меня глаз.

— … И он находит с ними не только общий язык, но и взаимную выгоду. Так что мужиков, которые интересовались Марго, временами избивают грабители. Понимаешь меня, Сергей? Это многие знают.

Директор швейной фабрики развёл руками (левой он двигал неуверенно).

— Поэтому в зале и нет очереди из мужчин, желающих танцевать с Марго, — сказал он. — И уж тем более, никто не провожает её домой, когда Наиль в командировке. Ты… понимаешь, о чём я говорю, Сергей?

— Разумеется, дядя Илья, — ответил я. — Всё понял. Не волнуйтесь. Спасибо за предупреждение.

Прохоров откинулся на спинку стула.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Надеюсь, ты не наделаешь глупостей.

Посмотрел мне за спину и сообщил:

— А вот и наши салаты…

«…Почему в семнадцать лет парню ночью не до сна…» — мысленно подпевал я музыкантам.

* * *

— … Вы молодцы, парни, — говорил Илья Владимирович. — Успешная сдача экзаменов для поступления на первый курс института — это ваш первый серьёзный шаг к успешному будущему…

Я слушал речь Прохорова и крохотными глотками дегустировал коньяк. Заключил, что он не лучший из тех, которые я пробовал. Но и не плохой. И уж точно Светочка принесла нам в графине не подкрашенную карамелью или чаем водку, которую мне под видом коньяка или бренди наливали и новосоветские, и питерские, и московские бармены в девяностых годах.

— … Не смотрите на тех своих приятелей, кто уже сейчас работает на предприятиях и получает зарплату, — вещал Прохоров. — Их будущее уже предопределено, они почти упёрлись в свой потолок…

Я наблюдал, с каким удовольствием Кирилл и Артур поглощали простенькие, на мой взгляд, салаты — будто ели настоящие произведения поварского искусства. Сам же я не обнаружил в блюдах поваров из «Московского» ничего примечательного. Разве что бараний шашлык они готовили превосходно — с этим утверждением Прохорова я согласился.

— … Потерпите, парни. Учитесь. Диплом о высшем образовании станет вашим пропуском в те сферы, где неглупые люди… а вас я считаю умными… зарабатывают по-настоящему хорошие деньги…

Музыка стихла — голоса собравшихся в ресторане гостей сразу же показались мне излишне громкими. Я обернулся, взглянул на музыкантов. Увидел, что те общались с Маргаритой Леонтьевной Рамазановой. Марго жестикулировала, помахивала перед лицами артистов эстрады десятирублёвой банкнотой. Лидер коллектива кивнул — десятка перекочевала к нему в карман.

Я снова взглянул на Илью Владимировича (поверх бокала с коньяком).

— … У вас, парни, есть реальная возможность попасть в высшие эшелоны нашей социалистической жизни. Благодаря моим связям, вашей сообразительности и тому диплому, что вы получите через пять с половиной лет обучения…

Прохоров не договорил. Он смотрел мне за спину. Не донёс до рта бокал с морсом. Я сообразил, что привлекло его внимание, когда услышал плавную, будто убаюкивающую музыку. «Слова любви Вы говорили мне в городе каменном, — запели со сцены. — А фонари глазами жёлтыми нас вели сквозь туман…» На плечи мне легли уже знакомые женские руки.

— Пригласи меня потанцевать, Сергей Леонидович, — сказала Марго.

* * *

За сегодняшний вечер я пять раз выходил на танцевальную площадку. И каждый раз это случалось с подачи светловолосой и голубоглазой Маргариты Леонтьевны. Я не видел, чтобы Марго танцевала с другими мужчинами. Хотя и заметил, как она перед очередным нашим танцем общалась в повышенных тонах с нетрезвым пузатым товарищем, ухватившим её за руку. Товарища успокоили соседи по столу и подоспевший швейцар. Рамазанова поморщила губы, потёрла пунцовые полосы на запястье. Жестом скомандовала музыкантам начать оплаченную композицию сначала и устремилась к столу директора швейной фабрики.

С каждым выходом на сцену я становился всё более умелым танцором. Коньяк заметно усилил моё чувство ритма; добавил моему телу пластичности, а моей улыбке — обаяния. Маргарита Леонтьевна нахваливала мои успехи. Осыпала меня комплиментами: умело «ездила» мне по ушам. Восторгалась моим физическим состоянием: ощупывала мою мускулатуру (снизошла даже до ягодичных мышц). Смеялась над моими шутками (я намеренно подбирал наиболее «солдафонские», но они её не отпугнули). Я не обманывал себя: Марго приятно скрашивала мой вечер. Мне даже нравилось топтание рядом с ней «в танце» по паркету площадки.

В финале шестого танца Маргарита Леонтьевна запрокинула голову, поднесла губы к мочке моего уха и сказал:

— Я устала, Серёжа. Едва держусь на ногах. Сергей Леонидович, ты не проводишь меня домой?

Глава 21

«…Повтори сегодня снова этот путь вдвоём…», — пели музыканты. Я покачивался в танце, прижимал ладонь к спине своей партнёрши, бережно сжимал в руке тёплые женские пальцы. Смотрел в серо-голубые глаза Марго, подёрнутые дымкой то ли усталости, то ли алкогольного опьянения. Вдыхал аромат французских духов от «Dior». Справа и слева от меня танцевали нарядные гости ресторана «Московский». На своей спине я чувствовал пристальный взгляд директора швейной фабрики, сидевшего за столиком в компании двух комсомольцев. Позади Маргариты Леонтьевны на возвышении тесной сцены прилежно отрабатывали полученный от Марго червонец музыканты. «…Свет в твоём окне, — пели они, — подари ты мне, подари…»

— … Ты шикарная, Марго, роскошная, — говорил я. — Ты очень красивая женщина…

— Я знаю.

Маргарита Леонтьевна улыбалась.

Блеск висевшей над танцплощадкой хрустальной люстры отражался в её глазах. А ещё в них я видел силуэт своей головы. Но только силуэт: моё лицо походило в этих двух крохотных отражениях на чёрную маску.

— … Я в восторге даже от твоих духов с дурацким названием «Диорелла»…

Марго в притворном гневе нахмурила брови.

— Никакое оно не дурацкое! Оно французское!

«…Говори до поздней ночи, говори со мной…» — заглушали мои комплименты слова песни.

Коньяк уже почти выветрился из моей головы: пол-литра на троих — это не серьезно. Я смотрел на лицо своей партнёрши — поймал себя на том, что думал сейчас вовсе не о ней. Мне мерещилось, что я уловил в воздухе аромат рижской «Иоланты».

— … Уверен, что любой мужчина, — сказал я, — что находится в этом зале, откликнулся бы на твоё приглашение…

Мне почудилось, что женская спина под моей ладонью напряглась.

— … Но я не пойду с тобой, Марго. Хотя и очень хочу. Попроси швейцара — он вызовет тебе такси.

Движения моей партнёрши не изменились. Лишь прояснился её взгляд: он стал бодрым, ещё мгновение назад заволакивавшая его дымка развеялась. Маргарита Леонтьевна не сводила глаз с моего лица.

— Почему? — спросила она.

Я не услышал в её голосе ни нот обиды, ни гнева, ни удивления. «…Говори, о чём захочешь, — призывали музыканты, — в тишине ночной…» Ощутил, как расслабились зажатые в моей левой руке женские пальцы.

— Я не сплю с замужними женщинами, Марго.

Маргарита Леонтьевна дёрнула бровями. Усмехнулась. Взглянула мне за спину.

— Прохоров разболтал, — сказала она. — Мерзавец.

Я не уловил вопросительного тона в её словах — поэтому промолчал. Лишь пожалел о том, что налегал на коньяк: в дом Павловых мне сегодня дорога закрыта. Вздохнул — аромат «Иоланты» не почувствовал.

Марго усмехнулась.

— Не бойся, красавчик, сказала она. Мой муж уехал из города. Вернётся только завтра вечером.

Я ответил на её усмешку отрепетированной сегодня перед зеркалом «бондовской» улыбкой.

— Не путай мужскую солидарность со страхом, женщина, — сказал я.

Маргарита Леонтьевна хмыкнула. Но попридержала язвительные слова. «…В тишине ночной говори со мной, говори…» — снова попросили певцы.

Марго опустила взгляд на мои губы.

— Не спит он… — сказала она. — Со мной бы ты не уснул, Сергей Леонидович.

Марго вздохнула.

— Не сомневаюсь в этом, Маргарита Леонтьевна, — ответил я. — Ни капельки в этом не сомневаюсь.

* * *

После шестого танца мы с Марго расстались — на танцплощадке.

Я не видел, как и когда она ушла из ресторана.

Мы покинули «Московский» после того, как официантка Светочка принесла нам счёт и сообщила: ресторан закрывается.

* * *

По пути в посёлок Илья Владимирович вновь толкнул нам речь о пользе и необходимости высшего образования. А ещё он пообещал, что в сентябре (когда мы будем в колхозе) лично займётся вопросом нашего заселения в общежитие. Заявил: обеспечит нашей будущей комнате ремонт, если понадобится.

Я тут же вспомнил, как Артурчику в моей прошлой жизни примерно то же самое обещал дядя Саша Лемешев. Мы заселились тогда в комнату с новенькими обоями на стенах, со свежеокрашенными окнами и с вполне приличной (пусть и не роскошной) мебелью. Лемешев своё обещание выполнил…

ГАЗ-21 остановился у обочины дороги, рядом с домом моих родителей.

— … И кстати, — добавил директор швейной фабрики, — я подумаю насчёт холодильника. Хотя не понимаю, зачем он вам. У вас в общежитии есть прекрасная столовая!

* * *

К Варваре Сергеевне я наведался в воскресенье вечером, двадцать шестого августа — убедился, что запах рижской «Иоланты» ничем не хуже, чем аромат духов от «Dior».

* * *

Последнюю неделю августа тысяча девятьсот семьдесят третьего года я провёл почти так же, как и в прошлой жизни. Словно позабыл о том, что на самом деле мне не двадцать, а семьдесят лет. Устраивали вместе с младшим братом и с Артуром Прохоровым заплывы через реку и набеги на колхозные поля. Горланили по вечерам песни на «главной площади». Играли против поселковых подростков в футбол на пустыре. Прогулялись в кинотеатр на мелодраму «Гроссмейстер» (где играл пока не сбежавший за границу Виктор Корчной).

А ещё я за две бутылки водки снова арендовал на два вечера у Степана Кондратьевича Чижика. Обучил Кирилла и Артура езде на мотоцикле. Прохоров научился не съезжать в кювет и вовремя останавливать железного коня: до встречи с деревьями и чужими заборами. Успехи моего младшего брата оказались более впечатляющими. За два вечера он не стал мотогонщиком. Но усвоил уверенный средний уровень управления транспортным средством — хоть сейчас сдавай на права.

Вечером тридцать первого августа я наблюдал, как готовился к завтрашнему походу в институт мой младший брат. Кирилл тщательно подбирал и утюжил свою одежду, складывал канцелярские принадлежности в доставшийся ему три года назад по наследству от меня коричневый портфель с двумя застёжками (я в эту среду купил себе в «универмаге» похожий, но чёрный). Мой портфель (ещё с биркой) пока стоял в шкафу: завтра брошу в него тетрадь и шариковую ручку (я помнил: другая канцелярия в первый день занятий в институте мне не понадобится). Мой костюм висел в шкафу в полной боевой готовности.

Утром первого сентября мы с братом ограничились пробежкой и работой на спортплощадке. От ставшего уже привычным спарринга мы отказались. Позавтракали вместе с родителями. Нарядились в костюмы и полуботинки. С портфелями в руках (будто большие и важные начальники) мы зашагали через посёлок к трамвайной остановке. Младший брат меня поторапливал. Но я заявил Кириллу, что мы пока никуда не опаздываем: в этот же день в моей прошлой жизни мы отправились в институт на четверть часа позже.

* * *

Летом я нечасто смотрел телевизор и редко прислушивался к воркованию радиоприёмника. Баннеры с советской символикой, что встречались по пути к институту и к магазинам быстро примелькались — мой глаз не замечал их уже после второго-третьего просмотра. Но первого сентября я снова прочувствовал, что очутился именно в Советском Союзе. Потому что сегодня, пока мы с Кириллом ехали в трамвае, я с интересом рассматривал шагавших по тротуарам школьников. Они резко выделялись из потока спешивших по улицам Новосоветска людей не только ранцами и зажатыми в руках букетами цветов, но и яркими алыми пятнами пионерских галстуков.

Видел я на форме школяров помладше значки в форме пятиконечной звезды с изображением юного Владимира Ульянова. Сам я нацепил на пиджак значок с профилем уже немолодого Ленина и с аббревиатурой ВЛКСМ. Но я признал: атмосферу СССР в первую очередь создавали именно пионерские галстуки. Я даже вспомнил, пока рассматривал пионеров, как в детстве сам завязывал на галстуке хитрый узел (промаялся с этой проблемой весь вечер). Стоявший рядом со мной в салоне трамвая Кирилл тоже активно вертел головой. Но его интересовали не пионеры с ранцами за спиной — мой младший брат разглядывал загорелые ноги комсомолок.

В окно трамвая я увидел вереницу спешивших к главному корпусу МехМашИна студентов. На большинстве молодых мужчин и женщин увидел схожие наряды: белые рубашки, светлые блузы. Немногие парни щеголяли в пиджаках. Я прекрасно представлял, что мы с братом тоже снимем пиджаки, как только пока ещё по-летнему жгучее солнце поднимется к зениту (облаков на небе я не заметил). Но я ещё вчера объяснил Киру, как важно произвести правильное первое впечатление. Говорил: нужно, чтобы сокурсники (и в первую очередь сокурсницы) увидели в нём не изображающего взрослого человека мальчишку, а молодого солидного мужчину.

Артур Прохоров дожидался нас на том самом месте, где днём стояла пивная бочка. Он курил, поглядывал на проходивших мимо него девиц, то и дело поправлял ворот пиджака и блестящий узел галстука. Как и в прошлый раз, у Артурчика в руках я увидел новенький чёрный кожаный дипломат с блестящими кодовыми замками, купленный в «Берёзке» (с ним Прохоров выглядел не начальником, а иностранным шпионом). Артур поспешил нам навстречу — мы обменялись рукопожатиями. Прохоров с недовольством пробубнил о том, что устал нас ждать: до нашего появления он выкурил три сигареты. И сообщил, что Торопова и Котова «уже там».

Ещё вчера я (сам для себя) предсказал, что появление Лены Котовой, безусловно, внесёт некоторые изменения в сегодняшний день. Но спрогнозировал, что перемены коснутся в основном поведения Кира и Артура. Парни уже по пути к институту подтвердили мои догадки: они завели разговор не о вчерашнем футбольном матче между ЦСКА и московским «Динамо» — обсуждали девчонок. Быть может, прикинул я, поведёт себя иначе и Коля Барсов, лишившийся намеченной жертвы для своих чар. Но на расписание и ход сегодняшних институтских мероприятий смена Жени Рукавичкиной на Лену Котову, в теории, никак не влияла.

Подтверждение чему я увидел, едва только свернули к главному корпусу МехМашИна. Худой черноволосый очкарик доцент (я не вспомнил его имя) с табличкой в руке («ОиНТ-73») переминался с ноги на ногу на том самом месте, где я его впервые увидел и в прошлой жизни. Вокруг доцента уже собралась большая группа первокурсников (примерно пятнадцать человек) — в том числе Котова и Торопова. Наташа Торопова улыбнулась Артурчику. Лена посмотрела на меня, но при этом будто не заметила моего брата. Я и Кир поприветствовали девчонок, а затем и прочих своих сокурсников. Котова едва заметно кивнула в ответ. Мы с Кириллом пожали руки парням.

Артурчик и Кир остановились рядом с Котовой и Тороповой. Прохоров рассказывал Наташе, что произошло в его жизни со дня их предыдущей встречи. Мой брат стоял в шаге от Лены Котовой, но та на его присутствие никак не реагировала. Не смотрела она и в мою сторону: с преувеличенным интересом слушала болтовню Артурчика, будто давно не слышала ничего столь же увлекательного. Я хмыкнул и пробежался взглядом по лицам своих бывших, а теперь уже настоящих одногруппников. Видел их в прошлом месяце на вступительных экзаменах. Но тогда они меня мало интересовали — теперь же я взглянул на них внимательно.

И сразу же отметил: все эти парни и девчонки почти не изменились, но стали совершенно другими. Потому что я смотрел на них теперь с высоты прожитых в прошлой жизни лет. И видел в них не взрослых мужчин и женщин, какими посчитал их при первом знакомстве. Теперь я знакомился с неопытными парнями и девчонками, почти с детьми. Крепкие рукопожатия парней считал не «проверкой на вшивость», а ребячеством. Кокетливые взгляды девчонок меня не привлекали — смешили. Радовало, что и в прошлый, и в этот раз почти все одногруппники видели во мне взрослого «дяденьку». Пусть и не догадывались, что нас разделяли не три прожитых года, а больше пятидесяти трёх лет.

Я снова познакомился и со своим бывшим соседом по общежитию Васей Ковальчуком, пока мы дожидались неподалёку от ступеней института опаздывавших студентов. Вспомнил, что Василий вместе с двумя приятелями приехали из Старого Оскола. Но только он стал «трудовиком» — его друзья тоже успешно сдали экзамены, но предпочли группу «машинистов». Вася улыбался, рассказывая мне о тяготах жизни в чужом городе. Волнистые пряди его (прикрывавших уши) светло-русых волос перекатывались из стороны в сторону, повинуясь прихотям ветра (они выглядели, будто после химической завивки). Парень то и дело шмыгал носом.

У Василия я выяснил, что в мою бывшую комнату пока никто не заселился. Узнал, что горячую воду в общежитии уже «дали». А занимавшая большую часть первого этажа «мужского» корпуса общежития столовая уже функционировала (ещё с начала августа). Ковальчук в красках описал мне её и похвастался, что натырил там «домой» (в комнату общежития) стаканов, вилок и ложек. Я тут же вспомнил, что за «хозяйственность» и прижимистость (иногда походившую на банальную жадность) Артурчик Прохоров за глаза называл нашего соседа «кулацким отродьем» и часто просил меня «раскулачить» соседа на те или иные вещи (в основном, на продукты).

Васины рассказы прервала перекличка. Черноволосый доцент убедился, что группа «ОиНТ-73» собралась в полном составе. Последней влилась в компанию «трудовиков» наша бывшая, а возможно и будущая комсорг Инга Рауде (голубоглазая блондинка, говорившая с лёгким прибалтийским акцентом). Парни тут же оценивающе осмотрели её стройную фигуру. Златовласая и пышнотелая Света Миккоева презрительно хмыкнула. Я вспомнил, что Миккоева приехала из деревни, что находилась неподалёку от Новосоветска. Но вот название той деревеньки в памяти не воскресил. Как не вспомнил и то, где проживала до института Инга Рауде.

Доцент выразительно покашлял — снова привлёк к себе наше внимание. Объявил, что сейчас у нас по расписанию ленинский урок — я тут же вспомнил, что в прошлой жизни у нашей группы его вела симпатичная девица-старшекурсница (из «трудовиков» третьего курса). А после этого урока, сказал доцент, он нас ненадолго задержит для выяснения организационных вопросов — выберем старосту и комсорга, сам себе мысленно пояснил я, и обсудим поездку в колхоз. Вслед за доцентом (избегая по-детски идти парами) группа «ОиНТ-73» плохо организованной толпой вошла в вестибюль института — голоса моих одногруппников там, будто по команде, стихли.

Ленинский урок у нас и теперь провела старшекурсница. Вот только на этот раз она мне симпатичной не показалась. Поэтому я усомнился — та ли это была девчонка, что и в прошлый раз. Внешность той девицы я в памяти не отыскал. И припомнил, что в прошлой жизни после дембеля для меня едва ли не все женщины (старше шестнадцати и младше тридцати пяти) выглядели писаными красавицами. Третьекурсница вдохновенно разъяснила нам руководящую роль Коммунистической партии и Ленинского комсомола в жизни советского общества в целом (и жизни советских студентов в частности). Ответила на наши вопросы о МехМашИне.

В первую очередь первокурсники поинтересовались процессом сдачи сессий. Выяснили, какие экзамены считались сложными, а какие «проходными». Записали в тетради фамилии «самых злых» преподавателей (в этом вопросе с мнением старшекурсницы я не согласился, но в спор не вступил). Парни расспросили о работавших при институте спортивных секциях (секции бокса, как я помнил, в МехМашИне не было). Девчонки прощупали обстановку на предмет «танцевальных вечеров», «выступлений вокально-инструментальных и танцевальных ансамблей» и прочих «концертов» (за два с половиной года учёбы я ни на одном таком мероприятии не побывал).

А после звонка нас снова перехватил черноволосый доцент. Он повёл нашу группу в тесную аудиторию, походившую на школьный класс, где пахло мелом и хлоркой. Рассадил нас попарно за тесные парты (Кир и Артурчик уселись вместе, а я очутился за одним столом с кудрявым Василием Ковальчуком — за спинами у Коли Барсова и у Инги Рауде). Поинтересовался, как понравилось нам первое занятие в институте и выслушал бодрые отзывы студентов. Доцент вынул из кармана очки, надел их и снова вооружился списком. Он провёл повторную перекличку, а я при этом воскресил в памяти подзабытые имена и фамилии одногруппников.

— Первое, что мы с вами сделаем, — заявил доцент, — это выберем старосту группы и комсорга. Вы сами их выберете. Но в целях экономии времени я предложу вам для голосования имена и фамилии студентов, которых в деканате посчитали наиболее подходящими кандидатами на эти должности.

Он поправил очки, пробежался взглядом по лицам студентов, сидевших за первыми партами.

— Выслушайте, так сказать, рекомендации преподавателей, — сказал доцент.

Студенты, кого он осчастливил вниманием, закивали.

Я зевнул, прикрыл рот рукой.

— Начнём со старосты, — сказал доцент. — Он будет формальным главой вашей группы, выполнять некоторые административные функции и послужит промежуточным звеном между вами и администрацией института. На эту роль нужен серьёзный и ответственный человек. В деканате предложили на эту роль…

Он заглянул в список и сообщил:

— Чернова Сергея Леонидовича.

Глава 22

— Сергей Леонидович, где вы? — сказал доцент. — Покажитесь нам.

Я не без труда выбрался из-за парты, не приспособленной для людей моего роста. Расправил плечи. Взметнувшаяся к берету рука вовремя замерла на полпути и поправила узел галстука (сообразил, что нарядился в костюм, а не в парадную военную форму). Первокурсники дружно повернули лица в мою сторону. Запрокинули головы. Заскрипели столы и стулья. Заглянуло в аудиторию и солнце (я увидел за окном его яркий диск над крышей соседнего крыла здания). Оно будто тоже заинтересовалось, с какой стати в этой новой для меня реальности на роль старосты группы «ОиНТ-73» выдвинули не золотого медалиста Андрея Межуева, а вчерашнего десантника Сергея Леонидовича Чернова.

Черноволосый доцент смерил меня взглядом.

— Достойный кандидат… как мне кажется, — сказал он.

Первокурсники дружно закивали — кивал и Межуев, не подозревавший о том, что его сейчас лишали должности старосты группы.

— Серёга самый старый из нас, — подал голос Артурчик. — Вот и будет старостой.

— Поддерживаю! — заявил мой младший брат.

Я посмотрел вниз: на застывшие примерно на уровне… чуть ниже моей поясницы лица Инги Рауде и Коли Барсова. Барсик и Рауде улыбались. В искренности улыбки будущего комсорга я не сомневался. А вот Барсов улыбался всем и всегда — даже когда прятал фигу за пазухой. Я обернулся, взглянул на Кирилла. Кир сиял от гордости, будто это его выдвинули на самую неблагодарную (с моей точки зрения) должность. Я подмигнул ему. Усмехнулся. И будто невзначай задел взглядом лицо Котовой. Мне померещилась в её улыбке издёвка. Я заглянул Лене в глаза и отметил, что злюсь именно на неё. Словно это именно Котова выдвинула мою кандидатуру на роль «бегунка» между студентами и преподавателями.

— Давайте голосовать, — сказал доцент. — Кто за то, чтобы Сергей Чернов…

Я вскинул руки и произнёс:

— Стоп! Стоп! Стоп!

Доцент замолчал, поднял на меня глаза.

— Что случилось, Чернов? — спросил он.

Лица студентов повернулись в его сторону.

— Из меня получится отвратительный староста, — заявил я. — По не зависящим от меня причинам.

Взгляды первокурсников вновь сфокусировались на мне.

— Сергей Леонидович, — сказал доцент, — позвольте своим товарищам решить, подходите вы на роль старосты, или…

— Не подхожу, — сказал я.

Снова пробежался взглядом по головам притихших студентов.

— Подумываю над возобновлением спортивной карьеры, — заявил я. — Товарищи, прошу понять и простить.

Развёл руками.

— Сомневаюсь, что совмещу обязанности старосты с тренировками. Без ущерба для того или другого.

Покачал головой.

Солнце будто услышало меня: спряталось за выступ на крыше — в кабинете словно приглушили свет.

— С тренировками? — переспросил доцент. — С какими тренировками?

Он растеряно взглянул на свои записи.

— Это же Чёрный! — крикнули с задних рядов. — Боксёр. Чемпион!

— Почему Чёрный? — спросил женский голос.

— Потому что как даст в челюсть, так вокруг тебя сразу всё почернеет!

Первокурсники рассмеялись — я различил смех Артурчика, Кирилла… и Котовой. Хохотнул рядом со мной Вася Ковальчук. Я тоже усмехнулся, но не обернулся — смотрел на доцента.

Доцент спросил:

— Сергей Леонидович, это правда? Вы спортсмен?

Я улыбнулся и сообщил:

— Первый разряд по боксу. Выигрывал областные соревнования. До армии.

Доцент поправил очки и пробормотал:

— Это меняет дело… наверное.

Я посмотрел на Ингу Рауде и на Барсика; обернулся — улыбнулся Кириллу.

— Друзья, благодарю вас за поддержку, — сказал я. — Но прошу вас: проявите сознательность. Нашей группе на роль старосты нужен ответственный, порядочный и разумный человек, который располагает ещё и временем для её выполнения.

Отыскал взглядом Андрея Межуева.

— Предлагаю избрать старостой Андрея Межуева, — сказал я. — Он подходит для этого по всем параметрам. Ответственный, самостоятельный, серьёзный, отзывчивый. К тому же, он окончил школу с золотой медалью.

Студенты поёрзали на местах — они высматривали в кабинете «того самого» Межуева. Андрей горделиво приосанился, поправил узел полосатого галстука. Поблагодарил меня громким «спасибо» — обозначил для одногруппников своё местонахождения. Я ещё по прошлой жизни помнил, что Межуев обожал повышенное внимание к своей персоне. На его покрытых золотистым пушком щеках запылал румянец. Посмотрело на Андрея и солнце — пшеничного цвета волосы кандидата в старосты заблестели, словно над ними зажёгся нимб. «А ничего такой, симпатичный», — раздался в тишине женский шёпот. Я не понял, кто это сказал: говорили за моей спиной, где собралась большая часть женского коллектива группы «ОиНТ-73».

— Золотой медалист? — переспросил доцент. — Межуев…

Он сделал паузу, посмотрел в список (чиркнул там карандашом, будто поставил галочку) и продолжил:

— … Андрей Васильевич, встаньте, пожалуйста. Мы посмотрим на вас.

Межуев едва ли не взлетел со своего места. И замер, будто стойкий оловянный солдатик. Взгляды студентов оставили меня в покое. Они сместились к новому кандидату в старосты. Рассматривал Андрея и я — отметил, что тот выглядел младше и пониже, чем в моих воспоминаниях. С Межуевым я в прошлой жизни не дружил и не ссорился, пока учился в институте. Андрей исчез из моего поля зрения сразу же, как только я «вылетел» с учёбы. Кир и Артурчик редко говорили о нём при мне. Я судьбой этого паренька не интересовался. Особенно после того, как на втором курсе едва ли не все сокурсники Кирилла поверили в его виновность (так мне говорил Артурчик Прохоров) — все эти люди тут же стали для меня презренными предателями.

— Что ж, — сказал доцент, — для выполнения роли старосты действительно потребуется немало времени, свободного от прочих обязанностей. При выборе Сергея Леонидовича мы не учли его будущую загруженность на поприще спорта.

Он кашлянул, снял очки и протёр их линзы носовым платком — будто выгадывал себе время на размышление.

— Кандидатура Андрея Васильевича Межуева мне видится достойной доверия, — сказал доцент. — Но выбор в любом случае за вами, товарищи. Предлагаю проголосовать.

Он взглянул на студентов и произнёс:

— Кто за то, чтобы старостой группы «ОиНТ-73» стал Андрей Васильевич Межуев? Поднимите руки те, кто согласен с выдвинутой на голосование кандидатурой.

* * *

Андрея Межуева, как и в прошлый раз, избрали старостой единогласно.

* * *

С выбором комсорга неожиданностей не случилось: на эту роль в деканате выдвинули Ингу Рауде. «Трудовики» первого курса поддержали её кандидатуру большинством голосов. Не проголосовала за Ингу только Света Миккоева — Света «воздержалась». Но Миккоева недолюбливала Рауде и в моей прошлой жизни: без объяснения причин.

* * *

После избрания старосты и комсорга игра в демократию завершилась. Доцент с кислой миной на лице поздравил нас с первым учебным днём и рассказал о нашем ближайшем будущем. А будущее наше находилось в сотне километров от Новосоветска: в колхозе имени Ленина, где на баштане созрели арбузы. Доцент с печальным вздохом пообещал, что разделит с нами трудовые будни («Как самый молодой на кафедре», — мысленно добавил за него я). Он проинформировал: сбором арбузов мы займёмся до конца сентября. Объявил сбор для погрузки в автобус на утро понедельника (третьего сентября). Перечислил нам необходимые каждому студенту для жизни и работы «в полях» вещи: я мысленно тут же дополнил его список.

Первокурсники встретили его слова радостным гулом: они предвкушали весёлые приключения. Радовались все «трудовики» (даже Инга Рауде, которой в этом году в колхозе точно будет не до смеха); все, кроме меня. Я повторил печальный вздох доцента, потому что не видел ничего радостного в месячном проживании вдали от цивилизации. Я мечтал о горячем водоснабжении, что ждало меня в общежитии. А не о ледяной колодезной воде и дыре в полу вместо уже почти подзабытого унитаза. Рассматривал довольные лица студентов — отметил, что ликовали даже те, кто проживал сейчас в комфортных условиях. Вспомнил надпись на плакате, что висел в вестибюле главного корпуса института: «Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!»

* * *

Черноволосый доцент попрощался с нами до понедельника.

Ко мне тут же подошёл Андрей Межуев и поблагодарил меня «за поддержку». Он спросил, как я узнал о его золотой медали. Я туманно намекнул парню на свои связи в деканате — позволил ему думать, что преподаватели потому и проталкивали на роль старосты не золотого медалиста, а бывшего десантника.

* * *

По дороге домой младший брат спросил, действительно ли я возвращаюсь на бокс. Я ответил ему, что «подумываю над возвращением» — это не значит «вернусь». И заверил Кирилла, что действительно думаю о продолжении спортивной карьеры часто. Но с конкретными планами на этот счёт пока не определился.

Выдвижение на роль старосты меня сегодня озадачило. Поначалу я и в этих переменах мысленно обвинил Лену Котову. Но после сообразил, что «напросился» в старосты сам: тем, как сдал в этот раз экзамены и своей уверенной, «недетской» манерой общения с преподавателями.

* * *

Вечером я отправился к Варваре Сергеевне — удачно совпало, что сегодня у неё был отсыпной после ночной смены.

А уже в воскресенье днём я взялся за сборы вещей для месячного проживания в одиноком бараке посреди степи, вдали от цивилизации.

Ещё на прошлой неделе я воспользовался связями Ильи Владимировича Прохорова и прикупил в «Универмаге» два шестидесятилитровых абалаковских рюкзака. Они выглядели неудобными в сравнении с рюкзаками из будущего: вес ноши давил на плечи, стропы с трудом продевались в пряжки, а брезентовая ткань наверняка промокнет под дождём и станет тяжёлой. Да и объёма в рюкзаке явно недоставало для моих потребностей. Но после осмотра ассортимента современных магазинов я убедился, что альтернативы этому рюкзаку пока попросту не было. Да и самого рюкзака в продаже не было. О нём я узнал от Артурчика — тут же обратился за помощью в получении дефицита к директору швейной фабрики.

— Свитер-то тебе зачем? — спросил Кирилл. — Только лишняя тяжесть.

Мой младший брат наблюдал, как и что я складывал на кровать для последующей упаковки в рюкзак.

— Во второй половине сентября лишним он тебе не покажется, — заверил я. — Особенно рано утром и поздно вечером.

Усмехнулся и добавил:

— На твоём месте, малой, я взял бы два свитера.

— Это ещё зачем? — спросил Кир.

— Да потому что твоя Котова наверняка не возьмёт с собой ни одного, — сказал я, — как и большинство наших будущих соседей по бараку. Так что ты не замёрзнешь, когда по доброте душевной один свой свитер отдашь ей.

Кирилл на пару секунд задумался и кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Ты тоже возьмёшь два?

Я покачал головой и сообщил:

— Мне второй не понадобится. Потому что первый я никому не отдам.

Кирилл удивлённо вскинул брови, но промолчал.

Снова он заговорил, когда заметил у меня в руках боксёрские перчатки.

— А это тебе зачем? — спросил Кир. — Чтобы руки не мёрзли?

Он усмехнулся.

— Это нужно не только мне, но и тебе, — ответил я. — Или ты решил, что в колхозе у нас не будет утренних спаррингов?

Кирилл пожал плечами.

— Месяц мы без них проживём, — сказал он. — Не потащим же мы с собой эти громадины?

Я улыбнулся и сообщил:

— Даже не надейся, малой. Потащим. К тому же учти: очень может быть, что драться мы с тобой будем на глазах у девчонок.

Мой младший брат озадаченно хмыкнул. Он задумчиво понаблюдал за тем, как я заталкивал боксёрские перчатки в рюкзак. И положил вторую пару перчаток рядом со своим рюкзаком.

* * *

В понедельник утром я не надел резиновые сапоги, как планировал накануне (чтобы не нести их в руках). Потому что на небе не увидел ни облачка — природа будто насмехалась надо мной. Я сунул сапоги в тряпичную сумку, подвесил её к рюкзаку. Кирилл поступил таким же образом. Утром мы с ним плелись через посёлок загруженные вещами, будто запланировали покорение Эвереста. Мой младший брат вдобавок к украшенному множеством подвесок рюкзаку ещё и нёс мою гитару. Я вручил ему музыкальный инструмент со словами: «Тебе нужно, ты и неси». Кирилл не спорил — он шагал по посёлку с гитарой, словно кроманьонец с копьём. И посматривал на циферблат наручных часов: переживал, что в сентябре арбузы соберут без нас.

Но я на подобное счастье не рассчитывал: помнил, что в прошлый раз мы почти час ждали опаздывавших — черноволосый доцент не подал сигнал к отправлению, пока не поставил галочки напротив всех фамилий в списке студентов группы «ОиНТ-73». Поэтому я утром не спешил. И не поддался на уговоры младшего брата, как тогда. Мы подошли к дежурившему около института автобусу точно в назначенное время — увидели сидевших на сумках «трудовиков» первокурсников, нарядами похожих на погорельцев. Я хмыкнул, сообразив, что в прошлой жизни не обратил внимания на внешний вид своих одногруппников. Тогда мне не показались нелепыми все эти старые рубахи, потёртые штаны, обувь со сбитыми носами и выгоревшие на солнце панамы.

Пришёл к выводу: это родители втолковали своим отпрыскам, что те ехали не в увеселительное путешествие. Иначе вряд ли семнадцатилетние девицы вырядились бы, словно огородные пугала. А парни не предстали бы перед дамами в костюмах деревенских рыбаков. Но резиновые сапоги я увидел лишь на Ковальчуке (тот и в прошлый раз пожалел «хорошую обувь» и парился весь месяц в резине). Но и в сандаликах никто не пришёл. Я заметил на девчонках и на парнях туфли, полуботинки — многие явились в кедах (я сразу же представил, какой хороший массаж стоп обеспечат этим счастливчикам колхозные поля и дороги). Доцент щеголял в потёртых кожаных полуботинках и в спортивном костюме, подчёркивавшем его тощие ноги и выпирающий живот.

Студенты дожидались начала поездки на свежем воздухе — в пропахший бензином автобус пока никто не стремился. Некоторые уже жевали заготовленные в дорогу продукты. Артурчик курил. Дымили сигаретами и папиросами почти половина парней из нашей группы. Девицы прилюдно табаком не дышали. Однако я точно помнил, что та же Света Миккоева часто источала ароматы табачного дыма (хотя с сигаретой в руке я её видел лишь во время празднования Нового года). Я взглянул на расставленную на земле ручную кладь. Заметил лишь одну гитару помимо той, что держал в руках мой младший брат и той, что стояла около вещей Прохорова. Вспомнил, что Межуев и в прошлый раз взял с собой музыкальный инструмент. Вот только он лишился нижней струны ещё до приезда в колхоз.

Запасные струны Андрей с собой тогда не взял. Я же вчера (наученный его горьким опытом) сунул пакет со струнами в свой рюкзак. Сделал это тайком от Кирилла. Потому что знал: мой брат наверняка пожалел бы конкурента и поделился со старостой струной из наших запасов. Я же плодить конкуренцию среди доморощенных артистов не собирался. Считал, что двух гитар (моей и той, что была у Артурчика) нам в колхозе будет достаточно. Кирилл, в отличие от приятеля, гитару не прислонил рядом с рюкзаком — держал её в руках, будто великую драгоценность. Этот факт заметил не только я. На музыкальный инструмент взглянули и мои одногруппники. Парни ухмыльнулись, а девчонки стрельнули в меня взглядами и зашушукались. Я не сразу сообразил, что их так взволновало.

— Как банально, — сказала мне Наташа Торопова.

Она и Котова стояли в трёх шагах от меня и от Кирилла, рассматривали мою гитару — я тоже на неё взглянул. Не сразу, но сообразил, что растревожило женский муравейник. Внимание девчонок привлекла надпись «Серёжа + Варя = Любовь». Котова надпись на гитаре никак не прокомментировала, хотя нахмурила брови и плотно сжала губы. Мне почудилось, что глаза Лены влажно блеснули. Но я их не рассматривал: отвлёкся на шагавшую к автобусу Ингу Рауде. Потому что надеялся: на этот раз Инга не придёт — останется дома. В прошлый раз в колхозе мы из-за неё серьёзно поволновались. У Рауде в первой половине сентября случилось воспаление аппендикса. Мы распознали его не стазу. Девчонка чудом выжила. Вернулась она к учёбе лишь в конце октября.

— Как фамилия? — спросил доцент.

— Рауде, — ответила Инга.

Доцент поставил в списке пометку и объявил:

— Все в сборе! Внимание! Товарищи, заходим в автобус!

Глава 23

В автобусе я снова уселся рядом с Васей Ковальчуком. Я в прошлой жизни тоже часто сидел рядом с ним: и на занятиях, и при поездках в транспорте. Потому что мы оба оказывались «третьими лишними». Мой младший брат обычно усаживался рядом со своим приятелем Артурчиком — они и теперь сидели вместе (позади Тороповой и Котовой). А Вася был лишним в силу того, что его друзья из Старого Оскола учились в группе «машинистов». С Ковальчуком мы часто оказывались соседями (даже в общежитии). Но в прошлом мы друзьями так и не стали — лишь приятелями. Я пропустил Васю к окну, а сам расселся ближе к проходу и почти перегородил его выставленным в сторону локтем (снова убедился, что салоны общественного транспорта не приспособлены для комфортного размещения людей моего роста и комплекции).

Суетливый доцент в очередной раз пересчитал нас по головам и для подстраховки опять устроил перекличку. Поинтересовался: «Все на месте?». Будто надеялся, что переложит с себя ответственность, если вдруг привезёт к колхозникам нашу группу не в полном составе. Уже вжившийся в роль старосты Андрей Межуев заверил нашего сопровождающего, что «опоздавших нет». Он тоже пробежался по нашим лицам серьёзным начальственным взглядом. Черноволосый доцент вздохнул, отложил на пару секунд принятие решения: протёр носовым платком линзы очков. Водитель автобуса будто и не замечал своих пассажиров. Он протирал приборную панель грязной тряпкой; преспокойно курил, стряхивал с папиросы пепел в открытое окно. Запах бензина смешался в салоне автобуса с ароматами парфюмов и с запахом табачного дыма.

Доцент окликнул водителя и неуверенно скомандовал:

— Можно ехать. Пожалуй.

Двигатель автобуса грозно зарычал.

Артурчик тут же решительно ударил по струнам и запел:

— Мы едем, едем, едем в далёкие края, хорошие соседи, счастливые друзья…

* * *

Солнце ещё пряталось за выстроившимися в ряд вдоль дороги пятиэтажками. Но на улице было светло, хотя уличные фонари уже погасли. За окном автобуса проплывали невзрачные фасады домов, зелёные кроны тополей, каштанов и акаций. Я рассматривал выгоревшие полотнища баннеров с советскими лозунгами и символикой СССР и КПСС. Смотрел на лица немногочисленных пешеходов, что с утра пораньше спешили по своим делам.

Заметил троих школьников в пионерских галстуках и с ранцами за спиной, которые шагали в направлении автобусной остановки (мы свернули с проспекта «Правды» — трамвайные пути остались на центральных улицах города). Увидел зевающую мамочку, что катила громоздкую коляску с большими колёсами в направлении седьмой поликлиники. Наш автобус обогнал усатого велосипедиста, который неактивно крутил педали и поглядывал по сторонам.

Заметил я в стекле и отражения пассажиров автобуса. Отметил, что мы с Васей Ковальчуком в прошлый раз ехали на этом же месте. А вот Прохоров с Кириллом сменили своё местоположение: раньше они сидели на местах, что заняли теперь Коля Барсов и Света Миккоева (Миккоеву Барсик не развлекал, как тогда Женю Рукавичкину — водил взглядом по макушкам голов девчонок, будто подбирал новую жертву). Место Миккоевой теперь заняла Лена Котова.

«Не так уж много изменений», — подумал я.

Артурчик исполнил очередную песню и прервался для беседы с усевшейся к нему в пол-оборота Тороповой. Котова к моему брату не повернулась — Кирилл тоже Лену будто не замечал: действовал строго в соответствии с составленным мной планом. Я ещё дома объяснил младшему брату, как именно ему вести себя в присутствии Котовой. Приводил доказательства в пользу своих доводов, объяснял Киру работоспособность разработанной мною стратеги.

Но Кирилл меня тогда почти не слушал.

— Серый, да я понял тебя, прекрасно понял, — сказал он в ответ на мои доводы. — Так и сделаю, не переживай. Я тебе верю. Ты же мой старший брат.

Я отметил, что пока Кирилл из образа не выбился. Он изредка обменивался с Артурчиком шутками (демонстрировал окружающим своё хорошее настроение). Временами задумчиво посматривал в окно (отыгрывал роль романтика). На гитаре Кир не играл: я объяснил ему, что в автобусе он лишь понапрасну растратит эффект новизны от своих песен. «А главное, — объяснил я брату, — не рассматривай девчонок. Пусть они на тебя посматривают, а не наоборот. Они тебя заметят, брат, даже не сомневайся в этом».

Андрей Межуев подхватил эстафетную палочку музыканта, пока гитара Прохорова молчала. На гитаре он играл на уровне начинающего любителя. Но аккорды не путал. И не слишком фальшивил, когда пел. Его голос мне не нравился. Но девчонки поворачивали головы и с интересом рассматривали нового певца. Я посмотрел на младшего брата и отправил ему мысленный посыл о том, что и его звёздный час не за горами. «Тем более что…» — подумал я. Струна на гитаре Межуева с жалобным стоном лопнула.

«Тем более что долго Андрюха не поиграет, — завершил я свою мысль. — Всё будет, как и в прошлый раз. Лопнувшая струна. Много арбузов. И воспаление аппендикса у Инги Рауде».

* * *

Под музыку (состоявшую из поскрипываний деталей кузова автобуса, дребезжания металла, шуршания колёс, бренчания струн) и под пение Артура Прохорова мы выехали из города. Сделали это неподалёку от посёлка, где жили мои родители. Автобус шустро катил по относительно ровному асфальтированному шоссе. Но вскоре оно превратилось (неподалёку от деревни Майское) в посыпанную мелким щебнем дорогу, на которой чем дальше от города, тем чётче просматривались две оставленные колёсами машин колеи.

Наш водитель сбросил скорость.

Голос гитары стал громче — жалобы старенького автобуса чуть стихли. А вскоре дорога исчезла. Остались только две колеи, отдалённо напоминавшие трамвайные рельсы. Они не петляли — выглядели прямыми, словно жизненный путь честного человека. И разделяли, будто межа, поросшие сорняками колхозные поля.

* * *

Финальную точку нашего путешествия я заметил раньше своих сокурсников. Но не потому что выделялся среди студентов первокурсников превосходным зрением: я попросту хорошо представлял, что именно высматривал среди бескрайних полей и редкий полос лесопосадок. Зевал, потирал глаза. Рассмотрел через запылённое лобовое стекло автобуса длинную, похожую на большой барак постройку. Она примостилась на пригорке, метрах в двухстах от основной колеи (у меня язык не повернулся бы назвать эту колею дорогой). Похожее на домик Нуф-Нуфа строение на первый взгляд выглядело заброшенным и нежилым. Но я присмотрелся и заметил, что нас там уже ждали: из печной трубы валил дымок — как и в прошлый раз, две женщины колхозницы варили для городских студентов обед (жидкие щи, картошку с кусками свинины и компот).

Автобус свернул к строению. Дорога к нему вела весьма условная. Она мало чем отличалась от обступивших её с двух сторон полей. Наш транспорт неторопливо попрыгал по холмам, растряс наши и без того растревоженные, но уже почти пустые желудки. Он подрулил к прикрытому хлипкой деревянной крышей колодцу и замер — в десятке шагов от гостеприимно распахнутой двери нашего будущего жилища. Студенты «трудовики» примолкли, настороженно посматривали в окна. Будто размышляли: была это остановка «пописать и размять ноги», о которой староста уже дважды просил доцента. Или же мы свернули за новыми пассажирами. Первокурсники не покидали свои места: ждали пояснений от начальства… которое пребывало в задумчивости и протирало очки. Я первым покинул примявшееся подо мной сидение и проследовал к выходу.

Водитель распахнул двери, закурил и спрыгнул с подножки на землю. Он ни слова не сказал доценту и студентам, будто и не замечал их присутствие. Я последовал его примеру: прошёлся, сутулясь, по узкому заставленному вещами проходу между сидениями. Задевал по пути локти и ноги. Выбрался через пассажирскую дверь на потрескавшуюся от долгой засухи и жары землю. Замер в шаге от притихшего автобуса, распрямил спину и расправил плечи. Подставил лицо тёплому ветерку. Вдохнул полной грудью воздух, пропитанный пылью и ароматами уже нагретых солнцем трав. Услышал позади себя жалобный стон гитар — это выбрались из душного салона автобуса мой младший брат и Артур Прохоров. Парни оглядывались по сторонам, будто соображали, где именно очутились. Проявлений радости и счастья я на их лицах не увидел. Посторонился.

— Вот мы и приехали, парни, — сказал я. — Выгружайте наши вещи.

* * *

Доцент выстроил нас около автобуса, толкнул нам совсем не пламенную речь. Он поставил студентов перед фактом: ближайший месяц они проведут посреди бескрайних полей в отдалении от обжитой человечеством части страны. Первокурсники рассеяно выслушали руководителя — обалдевши, оглядывались по сторонам: всматривались в маячившую у самого горизонта лесополосу. Я окрестности не разглядывал — сразу направился в «летний дом», как называли эту постройку колхозники. Я вошёл, словно к себе домой. Обнаружил, что помнил в этом строении едва ли не каждый закуток. Хотя был здесь (по моему внутреннему календарю) пятьдесят лет назад.

Первым делом я заглянул на кухню (отделённую деревянной перегородкой от остальной части дома), где хозяйничали румяные женщины. Поздоровался с колхозницами, обменялся с ними шутками, наградил их комплиментами. Деловито снял пробу с приготовленных блюд. Выдал поварихам добавку комплиментов… в обмен на внеочередную порцию приправленной маслом картошки. Заморил червячка — взглянул на будущее с оптимизмом. Вспомнил, что едой колхозники нас обеспечат (в прошлый раз продукты нам привозили каждое утро). Арбузы я намеренно в этом году пока даже не пробовал: понимал, что скоро «напробуюсь» их до тошноты.

Вместе с Кириллом, Артуром Прохоровым и приставшим к их компании Васей Ковальчуком я прошёл в основную часть дома (когда прочие студенты только-только обнаружили душное помещение кухни). Там я безошибочно выбрал самые удобные спальные места: подальше от окон, около которых во второй половине сентября придётся ночью мёрзнуть. И подальше от стены, где в дождливое время капала с крыши вода. Указал парням на две двухъярусные кровати — мы тут же «застолбили» на них места гитарами и рюкзаками. Артурчик скривил губы, взглянул на грязные окна и на паутину под потолком. Вася отогнал от своего лица большую чёрную муху.

— Ничего, пацаны, — сказал я. — Не пропадём. Жить здесь можно. Вот увидите.

* * *

После сытного (и вкусного) обеда мы впервые в этом сезоне пошли на колхозный баштан. Инструктором вместе с нами отправился усатый водитель дребезжащего, будто жестянка с болтами, автомобиля ГАЗ-69, приехавший за выполнившими свою работу поварихами. Мужчина вкратце (но в красочных и смачных выражениях) объяснил студентам уже известные мне по прошлым поездкам в колхоз хитрости сбора арбузов. Он в общих чертах обрисовал нам тактику и стратегию битвы за урожай. На собственном примере показал технику извлечения арбузов из зарослей сорных трав. Наметил первую кучу для складирования зрелых плодов, которую обязался забрать вечером (не уточнил, что погрузим её в грузовик тоже мы).

Мужчина с видом человека, выполнившего долг перед Родиной, поплёлся к брошенной около «летнего дома» машине. Черноволосый доцент с кислым лицом произнёс перед неровным строем первокурсников короткую речь о том, что страна и партия доверили нам важное дело: обеспечить советский народ вкусным и полезным продуктом. Он пожонглировал перед нами красивыми фразами, в духе истинного строителя коммунизма. Протёр запылившиеся стёкла очков и со скучающим видом заявил, что в конце месяца нам вручат за работу денежное вознаграждение. Он вздохнул, вручил бразды правления группой «ОиНТ-73» Андрею Межуеву и поспешил к бараку — следом за водителем зелёного ГАЗ-69 (чтобы «уладить организационные моменты»).

С позволения старосты я обратился к «трудовикам» с небольшим дополнением к прочим инструкциям.

— Мальчики и девочки, — сказал я. — В ближайшие три-четыре часа арбузы не жрём. Отложите это занятие на вторую половину трудовой смены. В особенности это касается наших прекрасных девчонок.

Студенты недовольно загудели.

На мои слова первой откликнулась Наташа Торопова.

— А почему это касается именно нас? — спросила она. — Чем мы хуже парней?

— Вы не хуже, — ответил я. — Вы другие.

Указал рукой на горизонт и спросил:

— Что вы там видите?

Студенты взглянули вдаль.

— Деревья? — сказала Торопова.

— Это ближайший туалет, — пояснил я. — До него от нас больше двух километров. И это только в одну сторону. Парням в этом плане немного проще.

Посмотрел на Кирилла и Артура.

— Но и им не советую переедать арбузов, — сказал я. — Потому что у мужчин тоже бывают случаи, когда им недостаточно… просто отвернуться.

* * *

Вечером мы общими усилиями погрузили собранные за половину дня арбузы в грузовик. Я вместе с Кириллом и с Васей Ковальчуком (он выглядел не слишком уставшим) поехал на машине с собранным урожаем на железнодорожную станцию, где выгрузили урожай в товарный вагон. Все прочие «трудовики» поплелись к «летнему дому» пешком. Мы вернулись со станции уже в темноте; наскоро поужинали (староста приберёг для нас «полуторные» порции, как для самых работящих). И обнаружили, что часть измученных непривычной работой «трудовиков» уже спали — остальные тоже приняли горизонтальное положение и тихо, будто нехотя, переговаривались.

Я подобную реакцию студентов на первую рабочую смену ожидал: сам в прошлый раз едва дополз до койки. Мы с братом смыли с себя «трудовой пот» и пыль колодезной водой — будто приняли утренний душ дома. Немного взбодрились. Но я отменил наметившиеся посиделки: скомандовал Кириллу отбой. Брат, пусть и нехотя, но послушал меня. Он обменялся с уже клевавшим носом Артурчиком парочкой шуток и полез на верхний ярус кровати (надо мной). Я тоже растянулся на пахнувшем плесенью матрасе. Прислушался — за деревянной перегородкой тихо бубнили женские голоса. Я прикрыл глаза и мысленно поздравил себя с окончанием первого, пусть и неполного рабочего дня.

«До встречи с горячим водоснабжением осталось меньше месяца», — подумал я, засыпая.

* * *

Проснулся ещё до рассвета.

Оделся и толкнул в бок мирно сопевшего носом в потолок младшего брата.

— Вставай, малой, — шепнул я.

Кирилл похлопал глазами. Не сразу, не сообразил, где находится. Зевнул.

— Что случилось? — спросил он.

Я ухмыльнулся.

— Утро, малой. Пора на пробежку.

* * *

Я вывел брата к той самой колее, которую колхозники по ошибке называли дорогой.

Кирилл в очередной раз зевнул и спросил:

— Куда побежим?

— Туда, — ответил я.

Указал на яркую полоску, что алела на горизонте.

— В пяти километрах отсюда деревня, — сообщил я. — Поздороваемся с местными жителями и вернёмся обратно.

Кирилл вскинул брови.

— Чёрный, ты с ума сошёл? — спросил он.

— Не плачь, малой. Не забывай: ты крутой парень. Так пусть же это все увидят.

— Какой я? — переспросил Кирилл.

— Лихой, — сказал я.

— Лихой, — повторил Кир.

Он усмехнулся, развёл руками и спросил:

— Кто меня сейчас увидит-то? Все нормальные люди ещё спят.

* * *

На околице деревни мы отыскали удобный пустырь, где выполнили новый комплекс упражнений (без использования турника и брусьев). Похожий на бомжа тщедушный старичок провёл мимо нас белую безрогую козу. Он посмотрел, как я отжимался от земли с сидевшим у меня на плечах Кириллом — покачал головой, но пальцем у виска не повертел.

* * *

Тренировочный боксёрский поединок мы с братом устроили около колодца. За ним наблюдали проснувшиеся для работы на кухне назначенные вчера старостой дежурные: Николай Барсов и Лена Котова.

Застали окончание нашего поединка и другие студенты, ходившие утром к двум одиноким деревянным кабинкам (на дверях которых красовались сделанные мелом надписи «туалет»).

Сегодняшний спарринг не походил на те, что мы с братом проводили дома. Я не учил Кирилла ничему новому, не указывал на бреши в его обороне. Несколько раз нарочно подставился — дважды оказался на земле, на что собравшиеся вокруг нас зрители отреагировали кто испуганным вскриком, а кто радостным воплем.

А после боя мы с Киром опрокинули друг на друга по ведру колодезной воды.

* * *

Второй рабочий день прошёл быстро и весело: студенты уже не стремились к покорению рекордов — берегли силы и энергию, дышали свежим деревенским воздухом и дегустировали арбузы.

А вечером они не повалились на койки без чувств, а собрались дружным коллективом в «мужской» части дома и устроили посиделки… на которых я не заметил сегодняшних дежурных: Лену Котову и Колю Барсова.

Под пение Артурчика я прогулялся на кухню. Увидел там, как Котова намывала в деревянном тазу посуду, а лишь изображавший работу Барсик с видом змия-искусителя ворковал у Лены за спиной.

Барсов с интересом изучал со спины фигуру Котовой.

«А ведь где-то здесь, в колхозе он и „уломал“ тогда Женю Рукавичкину, — вспомнил я. — Барсик переключился на Котову?»

Лена и Николай услышали мои шаги, обернулись. Я положил руку на плечо Барсову.

— Уважаемый Николай, — сказал я. — Вы-то мне и нужны. У меня есть к вам очень важное дело. И весьма срочное.

Я указал на дверь и добавил:

— Давайте-ка мы с вами прогуляемся к колодцу, уважаемый. Там и поговорим.

Глава 24

Я подошёл к прятавшемуся в полумраке колодцу, засучил рукава тельняшки. Поманил к себе Колю Барсова (тот неохотно, но всё же покинул вслед за мной душную кухню). Я огляделся. Отметил, что небо уже избавилось от следов заката. А окружённая крошками звёзд бледная луна не испепеляла землю, как это делало днём солнце. Лунного света хватило, чтобы я увидел: рядом с домом не бродили курильщики. Да и в пахучих кабинках (туалетах типа «сортир») никто не прятался. Из дома доносились звуки голосов и дребезжание гитарных струн (неутомимый Артурчик вновь перепевал ранний репертуар Владимира Высоцкого). В почти высушенной солнцем сорной траве трещали взбодрившиеся и осмелевшие к ночи насекомые.

— Подойди ко мне, Коля, — сказал я.

Барсов приблизился — бесшумно, будто ступал по земле мягкими кошачьими лапами. Он замер в трёх шагах от меня, заслонил собой окна кухни, где в одиночку разбиралась с последствиями ужина Лена Котова. Николай молчал. Я не видел его лицо: оно пряталось под маской из ночного мрака. Чувствовал в Колиной позе настороженность — будто Барсик готовился в любой момент отпрыгнуть от опасности, к которой он явно причислял и меня. Коля кашлянул и поинтересовался, что мне от него понадобилось. Говорил он уже не с тем уверенным и нагловатым тоном, с каким вешал лапшу на уши Лене Котовой. За короткими, словно рублеными фразами он прятал нотки испуга: Николай интуитивно не верил в мою показную доброту.

— Барсик, ты любишь пиво? — спросил я.

Барсов дёрнул плечом — его глаза блеснули.

В доме замолчала гитара — «трудовики» снова искупали Артурчика в овациях.

— Люблю, — неуверенно ответил Коля.

Он кивнул.

Я скользнул вперёд и вполсилы ударил его под двенадцатое ребро. Кошачья реакция спасовала перед скоростью боксёра-перворазрядника.

Барсик выдохнул писклявое: «О-о!» Согнулся вбок — запоздало прикрыл локтем пострадавшие рёбра.

— Удар по почке заменяет бокал пива, — сообщил я. — Так говорили в армии.

Я взял двумя пальцами вновь притихшего парня за подбородок — приподнял Николаю голову и заглянул ему в глаза. Парень не отпрянул и не осыпал меня ругательствами. Он вздрогнул.

— Согласен с тобой, Барсик, — сказал я. — Ощущения не те, что и после настоящего пива. Зато бесплатно.

— За что? — спросил Николай.

Барсов справился с последствиями от «распития спиртного», выпрямился. Лунный свет отразился на его влажных щеках. Николай вздохнул — позади него, в доме, снова забренчали гитарные струны.

— Это аванс, Барсик, — сказал я. — Первая бесплатная кружка в рекламных целях. Чтобы ты помнил о вреде спиртных напитков.

Похлопал Николая по плечу.

— И чтобы ты запомнил, Барсик: Лена Котова нравится моему младшему брату. Как женщина, она для тебя не существует.

Коля Барсов встрепенулся, словно его возмутили мои слова. Он запрокинул голову, посмотрел мне в лицо. Но не возразил мне, потому что увидел около своего носа мой кулак (не сильно уступавший размерами его голове).

— Чувствуешь запах пива, Барсик? — спросил я. — Волью в тебя кружку пенного всякий раз, когда замечу твою рожу рядом с Котовой.

Николай нахмурился — я заметил это даже в темноте.

— Это нечестно, — заявил он.

Я усмехнулся и сказал:

— Согласен с тобой, Коля. Открою тебе секрет: жизнь несправедливая штука. Так что привыкай к этому уже сейчас, Барсик.

Опёрся о плечо парня. Барсов изогнулся, будто молодая осина под напором урагана. Я почувствовал запах его одеколона — относительно свежий: Николай явно пользовался парфюмом и сегодня.

— Котова для тебя запретный плод, Коля, — сообщил я. — Но не тот, который сладок. А тот, который смертельно ядовитый.

Спросил:

— Ты меня понял, Николай?

Барсов кивнул.

— Чёрный, ты мог мне об этом просто сказать, — произнёс он. — Я понятливый. Да и не больно-то эта тощая Котова мне нужна.

Он повёл плечом.

Я взъерошил парню волосы на голове, будто погладил котёнка. Заметил, что Николай недовольно засопел. Но Барсов не возмутился моими действиями — он стойко стерпел их: проявил благоразумие.

— Рад, что ты меня услышал, Николай, — сказал я. — Ты молодец. Я не сомневался, что мы поймём друг друга.

Похлопал Барсова по плечу и произнёс:

— Но ты всё же запомни мой совет, Коля: не налегай на пиво — береги почки.

* * *

Я оставил Барсова около колодца, чтобы тот подышал свежим воздухом и полюбовался луной. Вернулся в дом. Не отреагировал на вопросительный взгляд Котовой — прошёл в «мужскую» часть барака без задержек. И будто окунулся в иную атмосферу: ароматы душистых степных трав сменились на растворённую в воздухе просторной комнаты смесь из запахов пыли, человеческого пота и табачного дыма. Я заметил лежавшего на моей койке Кирилла — не пошёл к нему, а замер неподалёку от входа (в трёх шагах от Инги Рауде, которая сидела рядом с Андреем Межуевым). Рассматривал столпившихся в комнате студентов: притихшие первокурсники внимательно слушали, как Артурчик снова исполнял уже поднадоевшую мне «Песню о друге» Владимира Высоцкого.

Прохоров сидел на кровати, покачивал босой ногой. Он терзал рукой струны, старательно добавлял в свой тонкий голос хрипы «под Высоцкого». В прошлый раз его концерты тоже нравились одногруппникам. Но только первые две недели, пока студентам не поднадоел репертуар. Я заметил, что справа от Артура замерла Наташа Торопова. Она не сводила глаз с лица Прохорова. Едва заметно улыбалась — горделиво, будто радовалась успехам Артурчика. Мой младший брат наблюдал за концертом приятеля. Он заметил меня и вопросительно вскинул брови. Я покачал головой — Кирилл печально вздохнул, но согласился с моим решением: кивнул. Тем временем Артур завершил песню — самодовольно усмехнулся в ответ на жидкие, но громкие аплодисменты первокурсников.

— Давай ещё, — прервала затянувшуюся паузу в концерте Торопова.

Артурчик подмигнул ей, провёл пальцем по струнам.

Он посмотрел на черноволосого доцента, что уже снял очки и тихо посапывал на своей койке в самом углу комнаты.

— В тишину городов и в потоки машин, — прохрипел Прохоров, — возвращаемся мы — просто некуда деться!..

* * *

— … Всё теперь одному, только кажется мне, — пропел Прохоров, — это я не вернулся из боя.

Он замолчал, мазнул взглядом по лицам слушателей. Кашлянул, убрал руки со струн. Наташа Торопова тут же подала ему металлическую кружку с водой — Артурчик сделал большой глоток, вытер ладонью усы.

— Молодец, — присовокупил похвалу к аплодисментам студентов Барсик, усевшийся на кровать между старостой и комсоргом.

Я отметил, что похлопала Артуру и стоявшая в паре шагов позади меня Котова. Лена и Барсик завершили своё дежурство по кухне, когда Прохоров уже пел «Он не вернулся из боя». На меня Котова старательно не смотрела.

— Кирилл, — громко сказал я. — А спой нам «Песню кавалергарда». Пожалуйста. Пусть Артурчик передохнёт.

— Что за кавалергард? — тут же спросил Артур.

Кир кивнул. Я отметил, что брат внял моему совету: он отрабатывал полученные от меня музыкальные композиции тайком от своего приятеля. Поэтому Прохоров и удивился моей просьбе искренне.

Взгляды первокурсником скрестились на лице моего брата.

Я почувствовал, как тяжело сейчас было Кириллу: он сдерживал себя, не кусал губы.

— Кавалергарды, — сказал я, — это тяжёлая гвардейская кавалерия. Была такая ещё при царе.

— Гусары? — уточнил Вася Ковальчук.

Я наблюдал за тем, как мой брат (будто нехотя) взял гитару: мою, с надписью «Серёжа + Варя = Любовь». Он пробежался пальцем по струнам — проверил настройку. Кир прислонил спину к подушке, забросил на койку ноги; сыграл короткое вступление.

— Кавалергарда век недолог, — пропел Кирилл, — и потому так сладок он…

Его тихий звонкий голос после хрипов Прохорова мне почудился глотком свежего воздуха. И не только мне: я заметил, как улыбнулись Инга Рауде и Света Миккоева, увидел завистливый блеск в глазах у Андрея Межуева и у Коли Барсова.

— … Труба трубит, откинут полог, — пел мой брат, — и где-то слышен сабель звон…

Ещё дома я объяснил Киру, как он должен исполнить эту песню. Заставил его потренировать у зеркала небрежную позу «лихого рубаки на отдыхе». Сейчас она у моего брата вполне получилась: об этом мне сообщили устремлённые на Кира взгляды девиц.

Девчонки не просто слушали песню — они ещё и с нескрываемым интересом рассматривали певца: его лицо, фигуру. Я отметил, что на Артурчика с подобным интересом смотрела разве что Наташа Торопова.

Кирилла же девицы из группы «ОиНТ-73» сейчас будто впервые заметили. Они разглядывали моего брата внимательно: не как сокурсника, а как мужчину. Это я понял, когда девчонки сменили позы (словно тоже предъявили «товар лицом»).

— … Не обещайте деве юной, — пел Кирилл, — любови вечной на земле…

Я увидел: Кир всё же задел взглядом лицо Лены Котовой. Хотя я сегодня на колхозном поле объяснил ему, что это будет его ошибкой. Задержал дыхание… и выдохнул только секунду спустя, когда мой младший брат всё же отвёл глаза от Лениного лица.

Отметил, что Котова никак не отреагировала на интерес Кира — не улыбнулась ему и даже бровью не повела. Обнаружил, что она приблизилась ко мне: замерла на расстоянии вытянутой руки от меня. Мне померещилось: я уловил в воздухе слабый запах «Иоланты».

Я принюхался — запах рижских духов если и был, то он бесследно затерялся в прочих ароматах. Котова посмотрела мне в глаза, скрестила на груди руки. Я отвернулся; подумал, что горжусь своим братом: Кир удержал на лице улыбку, его голос не дрогнул.

— … Течёт шампанское рекою, и взор туманится слегка…

* * *

На следующий день (когда мы добежали утром до деревни) Кирилл сказал:

— Ей не понравилось, как я пел.

— Москва не сразу строилась, малой, — ответил я. — Продолжай в том же духе. И всё у тебя получится.

А вечером я подошёл к Андрею Межуеву — попросил его, чтобы в следующий раз он назначил Котову на дежурство по кухне вместе с моим младшим братом.

Староста почесал затылок и сказал:

— Чёрный, тут такое дело…

Андрей вздохнул.

— Котова тоже подходила ко мне сегодня, — сообщил он. — И тоже говорила о дежурстве.

Межуев повёл плечом и продолжил:

— В общем… она хотела подежурить вместе с тобой.

Староста посмотрел мне в лицо.

— А вот этого, Андрюха, не делай, — сказал я.

Указал на Андрея пальцем и заявил:

— Прокляну!

* * *

За нашими утренними боксёрскими поединками с каждым днём наблюдало всё больше народу. Поначалу наши спарринги видели лишь случайные зрители. Однако вскоре появились и такие, кто нарочно вставал пораньше, чтобы увидеть, как мы с Киром друг друга мутузим. Смотрели на наши схватки и девчонки: не только те, что несли «кухонные» дежурства. Уже на пятый день нашей жизни в колхозе некоторые студентки просыпались специально для того, чтобы полюбоваться на наши голые торсы.

Артурчик рассказал, что слышал во время работ на баштане, как парни спорили: я или Кирилл «сильнее». Большая часть студентов (со слов Прохорова) назвали сильнейшим меня. Но были и те, кто голосовал за Кира. Я заметил, что брата этот факт приободрил. Кирилл уже не считал наши утренние спарринги клоунадой. Он признал правоту моих слов о том, что «реклама — полезная штука». Я всё чаще замечал, как та или иная девица развлекала моего брата разговором (и кокетливо стреляла в него глазками).

Среди добровольных собеседниц Кира побывала даже Инга Рауде, которая в моей прошлой жизни особым кокетством не выделялась: пожалуй, тогда лишь она не строила мне глазки. Бросала на Кира задумчивые взгляды и Наташа Торопова. Из-за чего у Артура и у Кирилла на поле случился «серьёзный разговор». Мой младший брат заверил друга, что не смотрит в сторону Наташи. Его слова мне напомнили о том, как в прошлый раз Кира и Торопову студенты группы «ОиНТ-73» называли «идеальной парой».

Концерты в «мужской» части дома случались каждый вечер (не считая самого первого, когда не рассчитавшие свои силы первокурсники предпочли концертам здоровый сон). Кирилл пел на них ежедневно. Но новые песни он представлял на суд публики лишь раз в три дня. Так ему посоветовал я: убедил брата, чтобы он не выкладывал на стол сразу все козырные карты. И каждая новая музыкальная композиция в его исполнении имела у слушателей всё более ощутимый успех — на фоне поднадоевшего всем репертуара Артурчика.

* * *

Десятого сентября погода резко изменилась. И поначалу студенты порадовались появившимся тучам, что скрыли нас от палящих солнечных лучей. Однако эта радость продлилась недолго — лишь до темноты. Концерт к тому времени уже закончился. Мой брат и Прохоров вновь собрали урожаи оваций. Андрей Межуев в десятый раз исполнил обе песни из своего небогатого репертуара — ему тоже похлопали, но сдержано. Вася Коваленко уже захрапел (мощно, раскатисто). Когда на крышу «летнего дома» обрушились с неба тяжёлые дождевые капли. Случилось это резко и внезапно — в «мужскую» часть дома вбежали мигом пробудившиеся испуганные девчонки. Они замерли в проходах между двухъярусными кроватями парней и смотрели на будто бы дрожащий потолок. Прислушивались к шуму стихии и парни. Но улыбался лишь я: радовался тому, что завтра нас ждал выходной.

Ливень продолжался почти сутки. На улице текли бурные потоки воды, по которым мы добирались до колодца и к туалету. Внезапно пригодились резиновые сапоги… и свитера. Студенты, как я и предсказывал, не прихватили с собой тёплые вещи. Поэтому они завистливо посматривали на Торопову и Котову, которые кутались не в одеяла, а в тёплые свитера моего младшего брата. Со своим свитером я расстался не сразу. Понаблюдал за тем, как тряслись плечи Инги Рауде (она отчего-то мёрзла больше других) и нехотя нарядил комсорга в связанную моей мамой тёплую фуфайку без застёжек, что надевалась через голову. От расстройства я взял в руки гитару и тоскливым голосом затянул: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» Но замёрзшие студенты встретили моё творчество недовольным шипением. От чего я усмехнулся и сжалился над своими закутанными в одеяла сокурсниками.

— Вот и лето прошло, словно и не бывало, — спел я. — На пригреве тепло. Только этого мало…

* * *

Мы с Кириллом не бегали к деревне три утра подряд, потому что дорога к ней стала непроходимой. Продукты нам в эти дни привозили на тракторе — как и в моей прошлой жизни. На тракторе с прицепом увозили на железнодорожную станцию и собранный нами облепленный чернозёмом урожай: дождик лишь слегка моросил, поэтому черноволосый доцент (проводивший дни напролёт за написанием отчётов о наших трудовых буднях) всё же выпроваживал нас на превратившееся в грязевое болото поле. Ни меня, ни Кирилла староста пока дежурными по кухне не назначал. Будто боялся, что не угодит Котовой. Я вспомнил, что Андрей меня и в прошлый раз берёг: я взял на себя роль кухарки самым последним из «трудовиков» — тогда я дежурил вместе отправившимся на «второй круг» Васей Ковальчуком (не имевшим ничего против того, чтобы лишний раз очутиться около продуктов).

На этот раз я дежурил вместе со своим младшим братом в воскресенье шестнадцатого сентября. Доцент ещё неделю назад сообщил нам, что выходных дней у нас в колхозе не будет (хотя ливень опроверг это его утверждение). Межуев проявил твёрдость: не поддался ни на мои уговоры, ни на увещевания Лены Котовой (пристальные взгляды которой я почти две недели вполне успешно игнорировал). Староста поначалу будто позабыл обо мне и о Кире. Но «возмущённый трудовой народ» указал ему на этот недочёт. Мы с Кириллом приступили к приготовлению ужина во второе рабочее воскресенье (вместо утреннего спарринга). Мы не пошли вместе со всеми на баштан, а чистили картофель. С приготовлением обеда мы тоже справились — сокурсники нахваливали приготовленные нами блюда (даже привередливый Вася Ковальчук). А за два часа до ужина на кухню внезапно ввалились Торопова и Котова — они привели Ингу Рауде.

— Руки бы вам оторвать! — с порога заявила Наташа.

Она придерживала бледную Ингу за локоть.

Из «мужской» комнаты поспешно вышел черноволосый доцент.

Он поправил очки, посмотрел на посеревшее лицо Рауде и спросил:

— Что с ней случилось?

— Не знаю, чем эти гады её накормили… — сказала Торопова, указала на меня и на Кирилла. — Они отравили девчонку! У Инги рвота. И живот разболелся.

Я вытер о полотенце руки. Бросил взгляд сперва на блестящие от слёз лицо Рауде. Потом взглянул на своего младшего брата.

И подумал: «Готовься, малой. Вот и пришёл твой звёздный час».

Конец первой части

Content

Чёрный дембель. Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24