Чёрный дембель. Часть 2

Глава 1

На улице, за припорошенным пылью стеклом кухонного окна, покачивались сорные травы. За дождливые дни они вернули себе насыщенный зелёный цвет и окрепли, пропитавшись влагой. Я посмотрел на бурьян, то и дело наклонявшийся к стене летнего дома — отметил: к вечеру усилился ветер. Взглянул на затянутое облачным покрывалом небо. Подумал, что к ночи снова пойдёт дождь: облака потемнели, превратились в дождевые тучи. Но пока на кухонное стекло сегодня не упала ни одна капля. Дождь словно терпеливо выжидал, когда с баштана вернутся на отдых студенты первокурсники Новосоветского механико-машиностроительного института.

В печи потрескивали угли: Кирилл не так давно подбросил в топку дрова. В большой кастрюле, установленной на варочной части печи, уже шумела закипавшая вода. Покачивалась грязная штора, заменявшая дверь между кухней и основным, разделённым надвое «спальным» помещением барака. В двух шагах от шторы замер черноволосый доцент. Он поправлял дужки очков, растеряно смотрел на вернувшихся с поля комсомолок. Чуть согнувшаяся в пояснице Инга Рауде прижимала к животу ладонь, жалобно кривила губы. Наташа Торопова и Лена Котова придерживали сокурсницу за плечи. Они будто не верили, что Инга самостоятельно устоит на ногах.

Торопова стояла ко мне ближе других девчонок. Сверкала исподлобья глазами. Посматривала на меня и Котова. Но не так грозно, как её воинственная подруга. Из-под повязанной на голову Лены косынки выглядывали пряди каштановых волос. А в большущих глазах Котовой отражались яркие прямоугольники — кухонное окно. Я заметил: Инге Рауде сейчас было явно не до меня. Вытер руки о полотенце, бросил его на чуть покосившийся табурет. Снова мазнул взглядом по лицу младшего брата. Кирилл замер около печки. Он будто позабыл, зачем взял в руки большую блестящую поварёшку — вертел её в руке, словно флажок на первомайской демонстрации.

Я подошёл к комсоргу, посмотрел на неё и сообщил:

— Плохо выглядишь, Инга. Давно у тебя болит живот?

Рауде запрокинула голову — встретилась взглядом с моими глазами. Я пожалел, что оставил полотенце на табурете: оно сгодилось бы в качестве носового платка. По чумазым щёкам комсорга прокладывали себе дорогу слёзы.

— Со вчерашнего дня, — сообщила Рауде. — Но вчера было не так больно. И к ночи боль почти прошла. А сегодня… опять.

Инга говорила едва слышно, словно из последних сил; чуть растягивала звуки. Слёзы добрались до подбородка девицы, сорвались с него и устремились к полу, будто первые капли дождя. Рауде шмыгнула носом.

— Всё нормально с ней было вчера! — заявила Торопова. — Пока в обед вы не накормили её своей бурдой!

Наташа сощурилась, указала на меня пальцем. Указывал на меня и её заострённый кончик носа. Круглые щёки девицы припорошило пылью, словно веснушками; в светлых волосах застряла сухая травинка (она походила на ржавую заколку).

— Это из-за вашего дурацкого супа! — заявила Наташа. — Ингу на поле два раза стошнило! Руки бы вам оторвать!

В поиске поддержки Торопова оглянулась на подругу. Но Котова её обвинения не поддержала. Лена смотрела то на меня, то на доцента; изредка взмахивала длинными ресницами. Кирилла она словно не замечала.

Доцент оставил в покое очки.

— Я посмотрю в аптечке, — пробормотал он. — Кажется, там был аспирин.

Я проводил нашего руководителя взглядом и пробормотал:

— Аспирин — это хорошо…

Вспомнил, что в прошлый раз Ингу Рауде так и лечили: аспирином и солёной водой (промывали девчонке кишечник, лечили отравление несвежими продуктами). Инга в тот раз промаялась с болями почти сутки. Пока в понедельник вечером её не отправили в третью городскую больницу Новосоветска (на грузовике: после выгрузки собранных в понедельник арбузов в железнодорожный вагон). К тому времени у Рауде уже началось воспаление брюшины. Инга рассказывала нам, когда вернулась на учёбу в конце октября, что выжила лишь чудом. Потому что перитонит у неё перед операцией уже перешёл в гнойную форму. Я шагнул навстречу девчонкам.

Спросил у Инги:

— Живот у тебя в каком месте болит? Покажи нам рукой.

Рауде вздохнула, опустила взгляд на свою прижатую к животу ладонь.

— Вот здесь, — сказала она. — А вчера болело выше, под рёбрами. Но не так сильно.

— Конечно! — пробубнила Торопова. — С такими поварами!.. что угодно заболит.

Я прикоснулся ко лбу Рауде. Тут же, для сравнения, прижал кончики пальцев и к голове Котовой (Лена вздрогнула, но не отшатнулась). Покачал головой, отступил назад и указал на Ингу.

— Ногу подними, — скомандовал я. — Правую. Не сгибай её в колене.

Торопова вновь нахмурилась. Подпёрла свой левый бок кулаком (будто готовилась к спору). Но Инга выполнила моё распоряжение. Хотя и продержала ногу навесу недолго. Она громко ойкнула и вновь схватилась за живот.

— Больно! — пожаловалась Рауде.

Я кивнул и заявил:

— Всё понятно.

— Что тебе понятно? — спросила Котова.

Она говорила спокойно, смотрела мне в лицо: без тени вызова или иронии во взгляде.

— У Инги воспалился аппендикс, — ответил я. — Разве не явсно? Обычное дело.

Пожал плечами.

— Что⁈ — хором отозвались на мои слова комсомолки.

Присоединил свой голос к девичьим голосам и мой младший брат.

— Непонятно говорю? — уточнил я. — Какое слово вы не поняли?

Посмотрел на слёзы, что снова покатились по щекам Рауде (они скользили по уже проложенным на девичьем лице извилистым руслам).

— Тут и гадать нечего, — сказал я. — Стандартные признаки. Аппендикс о себе напомнил. Не отравление это.

Посмотрел на Котову.

— Уложите её на кровать, — велел я. — Проведём ещё один тест. Для верности. Хотя мне и так всё ясно.

Повернулся к брату, попросил:

— А ты, Кирилл, принеси им градусник. Хотя я и так вижу, что у Инги поднялась температура. Лоб горячий.

Снова взглянул на девчонок.

— Чего застыли, красавицы⁈ — сказал я. — В спальню идите! Уложите Ингу на кровать. Измерьте ей температуру.

Добавил, но уже тише:

— Руки помою и приду к вам.

— Мамочки… — жалобно пролепетала Рауде.

Торопова едва не задохнулась от возмущения после моих слов. Наташа гневно сверкнула глазами. Сжала кулаки, будто приготовилась к бою. Но я повернулся к ней спиной, подхватил с табурета полотенце. Выуживал из памяти всё, что помнил о диагностике симптомов аппендицита — для достоверной игры в «доктора». Снял со стоявшей на печи кастрюли крышку, бросил её на стол. Девчонки выполнили моё распоряжение: пошли в спальню. Ушёл из кухни и мой младший брат. Я вспомнил, что в прошлой жизни Инга Рауде пусть и не преспокойно, но дотерпела до вечера понедельника. Поэтому направился к умывальнику без суеты и спешки.

* * *

— Температура тридцать восемь и две, — сообщила Котова.

Она продемонстрировала мне градусник.

Я кивнул и произнёс:

— Ясно. Примерно такую я и предполагал.

Уселся на край кровати, размял пальцы. От моих рук пахло мылом. Этот запах немного заглушил витавшие в спальне ароматы пота и пыли. Я засучил рукава тельняшки, велел настороженно следившей за моими действиями Рауде расслабить мышцы живота. Успокоил Ингу обещанием, что «всё будет хорошо».

Не оголил девчонке живот — провёл кончиками пальцев поверх ткани рубашки. Сделал лёгкое скользящее движение сверху вниз по животу девицы: по направлению к правой подвздошной области. Комсорг предсказуемо издала жалобное «ой». По реакции пациентки я убедился в том, что боль усилилась в конечной точке движения моих пальцев.

Убедил в этом и сторонних наблюдателей (доцента, Кирилла, Торопову и Котову), которые собрались рядом с кроватью, где лежала истекавшая слезами Рауде.

— Вопросов больше не имею, — сказал я.

Поднял руки, посмотрел на черноволосого доцента и заявил:

— Аппендицит. Без сомнений.

— Мамочки… — снова пролепетала комсорг.

Инга не спускала с меня глаз. Никого, кроме меня она словно и не замечала. Слёзы скатывались по её вискам, падали на подушку. Губы девчонки едва заметно шевелились, но звуков я не слышал. Краем глаза заметил своего младшего брата — тот покусывал губы. Торопова хмурилась. Черноволосый доцент в очередной раз полировал платком стёкла своих очков.

— Что теперь делать? — спросила Лена Котова. — Её надо… к врачу.

— Да нормально всё будет! — заявил я. — Не переживайте.

Я улыбнулся и сообщил:

— Отправим её в больницу. Там её прооперируют…

Рауде вздрогнула, заскулила.

Я накрыл ладонью её руку и сказал:

— Перестань, Инга. Ерундовая операция! Сейчас аппендиксы вырезают, как семечки щёлкают!

Усмехнулся.

— Зато не будешь таскать арбузы. Все наши тебе обзавидуются! Полежишь немного в больнице, и уже через недельку будешь дома.

Легонько похлопал Ингу по руке и добавил:

— Получишь на память об этой поездке крохотный шрам на боку. Только и всего. Так что успокойся, подруга: ничего страшного не произошло.

Я посмотрел на нашего нерешительного руководителя.

— Скоро придёт машина, — сказал доцент. — Я попрошу, чтобы Рауде отвезли в больницу.

Он говорил неуверенно, будто сомневался в правдивости собственного обещания.

Я заглянул Инге в глаза и произнёс:

— Вот видишь, подруга? Скоро всё закончится. Часа через три ты будешь в больнице. А утром уже забудешь обо всех этих неприятностях.

Усмехнулся и сообщил:

— Придётся лишь поголодать: не знаю, разрешат ли тебе есть сразу после операции.

Я встал, поправил тельняшку и повернулся к брату. Махнул рукой.

— Пошли, Кир.

Взглянул на Котову.

— Лена, ты тоже иди с нами, — сказал я. — Ты мне понадобишься.

Котова насторожилась.

— Зачем? — спросила она.

— Поможешь нам на кухне, — ответил я. — Скоро голодный народ с полей подтянется. А у нас ужин ещё не готов. Опаздываем.

Указал на Торопову.

— Наташа за Ингой присмотрит. Хотя за ней и присматривать-то не нужно. Разве только: развлечь беседой, чтобы Инга не скучала.

Котова неуверенно повела плечом.

— Ладно, — сказала она.

Стрельнула взглядом в лицо Рауде.

Мой тон подействовал: глаза у Инги всё ещё влажно блестели, но вода из них уже не лилась. Комсорг поглаживала свой живот (в том самом месте, где недавно завершили скольжение мои пальцы). Хлюпала носом.

Я снова махнул рукой — привлёк внимание своего брата и Котовой; поторопил их:

— Лена, Кир, за мной. Времени почти нет. За работу!

* * *

— Кирилл, — тихо сказал я. — Бросай все эти поварёшки и беги в деревню. У тебя есть примерно два часа на то, чтобы вернуться сюда с машиной. Слышишь меня, брат? Очень надеюсь, что ты уложишься в это время.

Кирилл взглянул на дверь.

— В деревню? — опешил мой брат. — Зачем?

Он растеряно заморгал. Удивлённо повела бровями и Котова. Я поправил грязную штору, отделявшую пространство спален от кухни. Подошёл к своему брату, посмотрел ему в лицо.

— Инге срочно нужно в больницу, — сообщил я. — Срочно! Понимаешь?

Говорил я негромко, чтобы меня не услышали в женской части спальни, где рядом с кроватью Рауде остались доцент и непонятно чем рассерженная Наташа Торопова.

— Так… скоро же приедет машина… — произнесла Котова. — За арбузами.

Она показала на стену, чуть левее окна — в том направлении, в каком мы по утрам топали на баштан. Кирилл кивнул — согласился с утверждением Лены. Я усмехнулся.

— Какая машина? — сказал я. — Вы в своём уме?

Покачал головой.

— Сегодня воскресенье! — сообщил я. — Неужели вы забыли?

Тихо добавил:

— Сегодня вкалываем только мы. У прочих советских людей сейчас законный выходной: они отдыхают и пьют водку.

Щёлкнул пальцем по коже под челюстью.

— Машина появится тут только завтра утром, — сказал я, — как и неделю назад. Помните?

Я выдержал паузу.

Кирилл вскинул руку, схватился за голову. Лена прикрыла свой рот ладонью, смотрела на меня в упор огромными глазищами. Я развёл руками, взглянул сперва на брата, затем на Котову.

— Сообразили? — произнёс я. — Сегодня машина не приедет. Если мы сами об этом не позаботимся.

Показал на штору, что едва заметно покачивалась в дверном проёме от сквозняка.

Котова и Кир взглянули в её сторону.

— У Инги поднялась температура, — сообщил я. — К ночи температура станет ещё выше. Под сорок градусов. А боль уже сейчас сместилась в правую подвздошную часть живота. Вы понимаете, что всё это значит?

Комсомольцы покачали головами.

— Что? — спросил Кир.

Похожий вопрос я прочёл и в глазах Котовой.

— Вся эта слабость и недомогание связаны с интоксикацией организма, — сказал я. — По той же причине у Инги и рвота. Боль сместилась в конечную точку. А это значит, что воспаление длится третий, а может и чётвёртый день.

Я снова замолчал.

— И… что? — Лена вслух повторила вопрос моего брата.

Я пожал плечами и заявил:

— Пока ничего. Но вероятность перитонита всё выше. С каждой минутой. Воспаление брюшины уже прогрессирует. Вы сами это видели. И вот-вот перейдёт в гнойную форму.

Я развёл руками.

— При отсутствии лечения… в таком случае всегда наступает летальный исход. Гарантированно. Со стопроцентной вероятностью.

Пожал плечами.

Кирилл и Котова переглянулись — я увидел такое в их исполнении впервые. Мне показалось, что они даже приблизились друг к другу. Точно готовились совместными усилиями предотвратить обещанные мною опасности.

— Нет, — сказал я, — сегодня никаких осложнений не случится.

Поднял руки, показал пустые ладони.

Сообщил:

— Температура пока не зашкаливает.

И тут же добавил:

— А вот насчёт утра я уже не уверен. Медлить нельзя: Инге нужно в больницу. Не завтра — сегодня, лучше прямо сейчас!

Я посмотрел на Кирилла.

— Делай, как хочешь, Кир. Хоть морды бей, хоть на коленях перед водилой стой. Но через два часа чтобы Рауде уже ехала в больницу. Не позже!

Вздохнул.

— Угробим девчонку — всю жизнь будем локти кусать… рядом с её могилой. Ты понял меня, брат?

Теперь я заметил влагу и в глазах Котовой.

Лена не сводила с меня глаз. Словно гадала, сказал ли я правду. Я лишь скользнул по её лицу взглядом (убедился, что мои слова произвели нужный мне эффект) и вновь посмотрел на своего младшего брата.

Кирилл кивнул. Он уже не жевал губы. Выглядел решительно.

«Настоящий герой, — подумал я. — Значка ГТО на груди только нет. Справится и без значка».

— Сделаю, — сказал Кирилл. — Понял.

Он сжал кулаки и ринулся к двери. Не раздумывая, без лишних вопросов. Мой брат будто бросился грудью на амбразуру вражеского дота — со стороны его действия выглядели решительными… и вполне геройскими.

— Кирилл, подожди! — крикнула ему вслед Котова.

Кир замер. Словно упёрся грудью в невидимую стену. Обернулся.

— Я пойду с тобой! — заявила Котова.

Она схватила моего брата за руку.

— Кирилл, подожди немного, — сказала Лена. — Я переобуюсь в кеды.

Мой брат и теперь обошёлся без лишних вопросов. Он лишь кивнул. Котова рванула в спальню, к своим вещам.

А я подумал: «Не профукай такую возможность, малой! Когда ещё ты станешь настоящим героем… в глазах Лены Котовой?»

Но брату я такие слова не сказал. Поймал себя на мысли о том, что Кирилл справится: сделает всё правильно.

* * *

Торопова вышла из спальни, когда я в полном одиночестве чистил картошку.

С печки доносилось шипение воды. Об оконное стекло билась оса — она безуспешно прорывалась к кланявшимся под напором ветра зарослям бурьяна, что рос за окном. По кухне уже ползли вполне аппетитные запахи жареного мяса (свиное сало приглушённо шкварчало на большой сковородке).

Наташа остановилась посреди кухни, поводила взглядом по сторонам, взглянула и на меня. Её брови будто сами по себе сблизились друг с другом. А я в очередной раз заметил, что Торопова в этой жизни реагировала на моё присутствие не с тем равнодушием, с каким посматривала на меня в прошлом.

Девчонка подпёрла кулаками бока, нацелила на меня кончик носа.

— А Ленка где? — спросила она.

Торопова сощурила глаза, словно уже выразила недоверие к моему пока ещё не произнесённому ответу.

Я не обманул её ожидания.

— Котова пошла на прогулку, — сказал я. — Вместе с моим братом.

— С Кириллом? — переспросила Торопова. — Чё врёшь-то, Чернов?

Она скривила губы.

Я пожал плечами. Сполоснул в воде и порезал на куски очередную картофелину. Взял из мешка нечищеную.

— Думай, что хочешь.

— А ты тут… чего? — сказала Наташа.

Она чуть склонила на бок голову.

— Жрать готовлю, — ответил я.

Указал на мешок с картошкой и предложил:

— Присоединяйся.

Торопова дёрнула плечом.

— Вот ещё, — сказала она.

Наташа выглянула на улицу; повертела головой, сканируя взглядом местность.

Она обернулась, и спросила:

— Правда, что ли? Гуляют? Вместе? Врёшь небось, Чернов?

Не почувствовал былую уверенность в её словах.

Я пожал плечами и с показной обидой в голосе сказал:

— Разве я когда-нибудь обманывал? Думай, как хочешь. Некогда мне тебя убеждать: работы много.

* * *

Я отметил, что прошло больше часа с того момента, когда мой брат в сопровождении Котовой отправился в деревню. Я не сомневался, что Кир и Лена доберутся до места назначения не прогулочным шагом — рванут к деревне бегом, как это мы с братом делали по утрам. Потому и недоумевал по поводу того, что Кирилл и Котова отсутствовали так долго.

В прошлой жизни Инга Рауде не поехала в больницу и в понедельник утром. Почти сутки её пичкали аспирином и промывали ей желудок подсоленной водой — лечили от пищевого отравления. Только к вечеру понедельника наш бестолковый руководитель подстраховался: отправил девчонку в колхозной машине к доктору.

Поэтому я сейчас не переживал, что Кир и Котова опоздают. Прикинул, что сам найду транспорт, если уж мои посыльные оплошают. Нисколько не сомневался: моей просьбе в деревне не откажут. Потому что в прошлой жизни я хорошо убеждал людей, даже самых упрямых и непонятливых. Не растерял я те знания и навыки и теперь — не сомневался: применю их, если придётся.

Торопова мне в помощи на кухне отказала — я Наташу и не уговаривал. Доцент тоже «сыграл в дурачка»: лишь похвалил меня за старания, но к поварёшке не прикоснулся — поохал и пошёл «к больной». Я взглянул ему вслед и пообещал себе, что обзаведусь помощниками, но чуть позже: для мытья посуды. С приготовлением ужина справился в одиночку.

Студенты первокурсники уже вернулись с баштана, сидели за столами, громко переговаривались и с удовольствием поглощали приготовленный мною ужин. И лишь тогда из-за окна послышалось рычание двигателя. Я поднял голову, прислушался. На фоне гула двигателя я различил знакомые щелчки. Хмыкнул от удивления и поспешил на улицу.

Глава 2

Я шагнул за порог летнего дома и тут же ощутил, как мне на голову упала тяжёлая дождевая капля. Невольно взглянул вверх, на затянутое тучами небо. И тут же зажмурился: капля едва не угодила мне в глаз. Я смахнул с лица влагу, ощутил удар по плечу. Капли пока валились с неба нечасто. Но ударяли по телу чувствительно (даже сквозь ткань тельняшки), словно маленькие водяные бомбы. С крыши взлетела стая воробьёв. Птицы устремились в направлении баштана, отчаянно хлопая крыльями и истерично чирикая. О мою грудь ударился шмель. Я запоздало отмахнулся от него. Тыльной стороной ладони (будто теннисной ракеткой) отправил насекомое в заросли росшей под стеной дома сорной травы. И лишь теперь взглянул в направлении дороги.

Коснулся взглядом каменистой вершины холма (она казалась горой посреди леса: выглядывала из зарослей амброзии). Увидел за ней две едва ли не прижатые друг к другу головы — те двигались, словно подгоняемые ветром. Я узнал кепку и профиль своего младшего брата, опознал прикрытую цветным платком голову Лены Котовой. Девчонка буквально дышала Кириллу в затылок, будто Кир нёс её на спине в качестве рюкзака. На секунду головы исчезли: словно нырнули в бурьян. Но тут же появились позади зарослей и устремились вверх. Я увидел плечи Кирилла и Лены. Заметил, что девица прижималась к спине моего брата — обхватила руками его туловище. Кир и Котова быстро приближались к летнему дому, покачивались, как на качелях. Или словно скакали на лошади.

Комсомольцы выехали на холм — я разглядел их железного скакуна (тот подпрыгивал, грозно рычал и тарахтел). Я невольно улыбнулся, когда в памяти всплыло уже слегка подзабытое имя «Чижик». Сообразил, что Кир и Лена ехали на мотоцикле с боковым прицепом: на ИЖ-56, произведённом на Ижевском машиностроительном заводе. Пустая люлька мотоцикла подпрыгивала, дребезжала. То левое, то правое плечо Кирилла проседали вниз. Вслед за моим братом кланялась в стороны и Котова: она повторяла движения Кира. Ещё издали я сообразил, что вижу под комсомольцами вовсе не Чижика, а его родственника. Потому что скакуны отличались мастью. Чижик был серо-голубого цвета. А железный конь, что нёс сейчас моего брата и Котову, выглядел то ли бежевым, то ли грязно-белым.

— Как интересно, — пробормотал я.

— Опупеть, — произнёс у меня за спиной женский голос.

Я обернулся — увидел в двух шагах от себя Торопову. Наташа замерла у самого порога дома, скрестила на груди руки. Она плотно сжимала губы, внимательно следила за приближением восседавших на мотоцикле студентов.

— Мотоцикл-то они где взяли? — спросила Торопова.

Наташа не взглянула на меня — она говорила будто сама с собой. Крупная дождевая капля ударила её по острому кончику носа и мелкими брызгами разлетелась по сторонам. Торопова провела ладонью по своему лицу.

— Иди к Инге, — сказал я. — Пусть собирает вещи…

— А ты мной не командуй, Чернов! — воскликнула Наташа.

Она встрепенулась, будто я толкнул её в бок. Тряхнула чёлкой, подпёрла кулаками бока; надула щёки и сощурилась. Торопова смотрела на меня, запрокинув голову — её глаза блестели на свету, как стекляшки.

Наташа нахмурилась… и спросила:

— Какие вещи? Зачем?

— В больницу поедет, — пояснил я. — На операцию. Скажи, чтобы брала только самое необходимое. Найди ей компактную сумку под вещи. Объясни, что её резиновые сапоги и прочую ерунду мы сами отсюда заберём. Не тащить же весь этот хлам в больницу.

Капля вновь разбилась об острый нос Тороповой (тот будто притягивал к себе дождинки). Наташа тряхнула головой, посмотрела на приближавшихся к дому мотоциклистов. Издала протяжное «а-а-а!», взглянула на меня.

— Я поняла, — сообщила она. — Так сразу бы и сказали.

Она рванула на себя дверь, смахнула в сторону штору и прыжком перемахнула через порог. Тарахтящий мотоцикл проехал мимо туалетов, свернул к колодцу. Его потряхивало на ухабах — Котова и Кир покачивались и кланялись. Из туалета выскочил Вася Ковальчук. Он поправлял штаны, сжимал в руке обрывок газеты. Я заметил на клочке бумаги название газеты: «Труд». Вася, как и я, следил за мотоциклом. Он, не глядя, аккуратно сложил остатки газеты и сунул их в карман. Капля щёлкнула меня по макушке — в голове этот щелчок отозвался гулом: похожим на тот, что издавал сейчас замерший около колодца родственник Чижика. Кирилл заглушил двигатель. Лена грациозно взмахнула ногой и соскочила на траву. Кир опёрся о землю ногой — взглянул на меня.

— Ух, ты! — воскликнул Ковальчук. — Где вы такой мотик взяли⁈

Он рванул к мотоциклу, но не добежал до него пару метров — обошёл железного коня по дуге, будто опасного дикого зверя. Вася рассматривал ИЖ-56. А я смотрел на младшего брата. Мне почудилось, что Кирилл взволнован и будто бы чем-то расстроен. Он покусывал губу; но смотрел на меня открыто и словно с вызовом, как замерший перед расстрельной командой бесстрашный революционер. Я почувствовал, как моё сердце пропустило удар. Неожиданно вспомнил, как выглядел мой брат тогда, на суде: сломленным, с потухшим взглядом и с поникшими плечами. Я невольно сжал кулаки — хрустнули суставы. Голова спешившей ко мне Котовой на секунду заслонила от меня лицо Кира. Девчонка слегка покачивалась, будто на палубе корабля.

— Мы успели? — спросила Лена.

Она остановилась.

Я заметил, как капля чиркнула по её лицу, оставила на щеке девчонки влажный след. Котова прикосновение дождинки словно и не почувствовала. Она не вздрогнула и даже не взмахнула ресницами — смотрела мне в глаза, дожидалась моего ответа.

— Успели, — сказал я. — Инга уже собирает вещи.

Я указал на Чижикового родственника и спросил:

— Ничего получше не нашли?

Покачал головой.

Лена вздохнула, пожала плечами. Она резко приблизила к моей голове лицо — будто для поцелуя. Я заглянул в глазища девчонки и прочёл бурлившие в её взгляде эмоции: смесь из испуга, растерянности и восторга.

Котова шумно вдохнула и шепнула мне на ухо:

— Серёжа, нам и этот мотоцикл не давали.

Она выдержала двухсекундную паузу и сообщила:

— Мы с Кириллом его угнали!

* * *

Шумная ватага первокурсников окружила мотоцикл. Студенты рассматривали ИЖ-56, будто невиданное раньше чудо инженерной мысли. Они заглядывали в фары мотоцикла, трогали рулевые ручки, поглаживали сидения, нажимали на рычаги. Я то и дело слышал их восторженные восклицания: «Парни, взгляните на это! Вот это да! Клёво!» Не видел бы причину всех этих восторгов — решил бы, что около летнего дома приземлился корабль пришельцев. Слышал в голосах «трудовиков» нотки восхищения и зависти. Не отставали от парней и девчонки. Они тоже разглядывали мотоцикл, перешептывались. И посматривали на моего младшего брата: с нескрываемым интересом, будто тот в одночасье превратился в популярного артиста или в знаменитого спортсмена.

Я отвёл Кирилла в сторону — тот послушно последовал за мной: шел с прямой спиной, кусал губы. От моего младшего брата пахло бензином. Я посмотрел Кириллу в глаза — тот не отвёл взгляда, но затаил дыхание.

— Рассказывай, — велел я.

Кир дёрнул плечом.

— Что рассказывать? — спросил он.

Указал на мотоцикл и сообщил:

— Вот, нашёл… его.

— Молодец, — сказал я.

Вздохнул и спросил:

— А машины не было?

Кирилл заскрежетал зубами. По его вискам скользнули капли (то ли дождинки, то ли пот). Они пробежались по уже начерченным на запылённой коже руслам. Кир нервно тряхнул руками.

— Да пьяные они там все! — заявил он. — Выходной у них! Отдыхают. А я… на машине не умею.

Кир виновато дёрнул плечом, указал на мотоцикл и сообщил:

— Увидел вот его… и вот.

Я усмехнулся. Наблюдал, как кружили рядом с Иж-56 взрослые на вид люди. Слышал, как студенты громко спорили о скоростных характеристиках мотоцикла. Замечал кокетливые взгляды девчонок… обращённые сейчас не на меня.

— А скорую помощь почему не вызвали? — спросил я. — Не нашли трезвых водителей, так отыскали бы телефон. На почте. Или в сельсовете.

Увидел, как Кир растерянно заморгал.

Я сказал:

— Понимаю, что выходной сегодня. Но объяснили бы людям нашу ситуацию. Пьяные или трезвые… но к телефону-то они бы вас наверняка пропустили.

Кирилл вскинул руку, прижал её к голове (к левому виску, где только-только выглянула из-под волос очередная капля). Он смотрел на меня, не дышал. Будто мои слова вогнали его в ступор.

— Вот я дура-а-ак, — выдохнул Кир.

Он покачал головой.

— Серый… — сказал он. — Я о скорой помощи даже не вспомнил. А ведь… ты прав: так можно было. Я и мимо сельсовета проходил. Вот же я дура-а-ак! И мужику тому по морде дал…

Кир закусил губу.

— Какому мужику? — спросил я.

Кирилл махнул рукой.

— Да ну его, — сказал мой брат, — этого гада. Мотоцикл он зажал!..

Кирилл развёл руками и заявил:

— Я ведь по-хорошему хотел! Разрешения у него спросил!

Он нахмурился.

— А он меня «ворюгой» обозвал, — сообщил Кир. — При Ленке! Представляешь?

Кирилл усмехнулся и добавил:

— Её он, кстати, назвал «соплюшкой». Ни за что.

Я отметил, что капли с неба падали всё чаще. Они постукивали по траве и по моим плечам. Над домом промчалась стая ворон — птицы ненадолго заглушили своим встревоженным карканьем голоса студентов.

— Ты молодец, малой, — сказал я. — Поступил, как настоящий мужчина. Горжусь тобой.

Похлопал младшего брата по плечу.

Заметил, что студенты один за другим направились под крышу. Первыми к дому зашагали девчонки. А вслед за ними поспешили и парни: рядом с мотоциклом задержались только Ковальчук и Межуев.

— С тем мужиком мы разберёмся, — пообещал я. — Чуть позже. Не думай о нём сейчас.

Махнул рукой и спросил:

— Скажи мне, лучше, малой: ты до третьей больницы Ингу довезёшь?

— Я⁈

Кирилл удивлённо приподнял брови. Я только сейчас заметил, что у него выгорела за время работы на баштане чёлка. Она стала совсем светлая, будто седая.

— Ну, а кто? — спросил я. — Артурчику я такое дело не доверю. Даже не проси.

Кирилл улыбнулся.

Мне почудилось, что он представил своего приятеля сидящим на мотоцикле. Я вспомнил, как в прошлом месяце Чижик уводил Артура Прохорова в придорожные кусты. Посмотрел брату в глаза.

— Серый, я думал… ты поедешь, — сказал Кирилл.

— Почему я?

Мой брат дёрнул плечом.

Я отметил, что сейчас он снова больше походил на неуверенного в себе подростка, а не на взрослого мужчину. Я больше не видел упрямства и уверенности в его взгляде.

— Ну… не знаю, — промямлил Кир.

— Сюда же ты доехал, — сказал я. — Доедешь и до города. Или не справишься?

Кирилл вновь закусил губу. Он посмотрел на споривших около мотоцикла Васю и Андрея. По его вискам скользнули блестящие капли.

Я заметил спешившую к нам Лену Котову — увидел её и Кир.

— Так справишься, или нет, малой? — повторил я.

Кирилл смотрел не на меня — на Лену. Распрямил спину, расправил плечи.

— Справлюсь, — твёрдо сказал он.

Тряхнул чёлкой.

— Ну, вот и замечательно, — сказал я.

Почувствовал, как о мою голову вновь разбилась большая капля.

Провёл рукой по уже влажным волосам и произнёс:

— Поедешь медленно. Не гони. Особенно здесь, по бездорожью.

Указал на заросли бурьяна, по которым всё чаще барабанил дождь.

— Не растряси девчонку, — попросил я. — Плюс минус полчаса в пути особого значения не имеют.

Ткнул в небо указательным пальцем.

— Главное: доберись до больницы без приключений, малой. Не геройствуй. Действуй спокойно и уверенно.

Я спросил:

— Ты меня понял, Кир?

Кирилл кивнул.

— Ну, вот и молодец, — сказал я. — Знаю, что ты не подведёшь.

К нам подошла Котова.

Она сообщила, что Инга к поездке готова.

* * *

Я не сразу усадил комсорга в боковой прицеп мотоцикла.

Потому что ждал, когда собёрётся в путь наш начальник.

Доцент поначалу отнекивался от поездки в город. Он заявлял, что не бросит группу: несёт за неё ответственность. Но я побеседовал с ним наедине — на пальцах объяснил ему, на что именно распространялась его ответственность. Сообщил нашему руководителю, что непосредственно он отвечает за жизнь и здоровье студентов. Сказал: под угрозой сейчас жизнь Рауде. Намекнул, что родители девчонки его «живьём в землю зароют», если он «из кожи вон» не выпрыгнет, чтобы спасти их ребёнка. Пресёк его попытку делегировать заботу об Инге другим студентам. И объяснил начальнику, почему сам не поеду с Рауде в больницу: отправлюсь в деревню и улажу проблему с мотоциклом.

Известие о том, что его подопечные угнали в деревне мотоцикл, едва не спровоцировало у доцента сердечный приступ. Поначалу он изобразил гнев. Но я пояснил, что крики его не спасут: пойдёт «прицепом», если на моего брата заведут уголовное дело. Я разжевал доценту нюансы его нынешнего положения — довёл руководителя едва ли не до заикания. Преподаватель дрожащей рукой натирал линзы очков и слушал возможные «расклады» — я не жалел красок. В итоге он согласился, что лучше меня проблему с мотоциклом не решит. И уже с иной точки зрения взглянул на сопровождение больной девочки до третьей городской больницы. Я удержался, не похлопал раскисшего доцента по плечу — выдержал субординацию.

Комсомолки шумной толпой хлопотали на кухне вокруг Инги Рауде (пока наш начальник рылся в своих вещах). А я проинструктировал своего брата. Объяснил Кириллу, что его задача — не привлечь к себе ненужное внимание в пути и довезти пассажиров в целости. Объяснил ему оптимальный маршрут до больницы. Настоял, чтобы брат не прислушивался к требованиям нашего руководителя практики, а чётко следовал моим указаниям. Потребовал, чтобы Кирилл после больницы задержался в посёлке у родителей: до утра (вместе с доцентом). Попросил, чтобы брат хорошо выспался (до открытия магазинов). Дал ему денег на покупку двух бутылок водки — пояснил, что она понадобится для оплаты аренды мотоцикла.

— Думаешь, двух бутылок хватит? — спросил Кир. — Тот мужик на это согласится?

— Малой, да куда ж он денется? — ответил я. — Или ты не веришь в мой талант переговорщика?

Я не вспомнил, начался ли в моей прошлой жизни в это воскресенье ливень. Но капли падали с неба всё чаще, когда я усадил Ингу в люльку мотоцикла. Проверил уровень бензина в баке — прикинул расстояние до города. Вручил брату две мятые купюры (на бензин и на водку). Вновь напомнил ему о том, чтобы он ни в коем случае не спешил: повезёт «хрупкий и ценный» груз. Взбодрил бледного от волнения доцента, который в свитере и в мятых штанах не походил на солидного преподавателя («солидно» выглядел лишь его надутый живот). Андрей Межуев пообещал начальнику, что проследит за дисциплиной в группе. При этом он взглянул на меня в поиске поддержки — я кивнул головой: пообещал старосте свою помощь.

Кирилл завёл мотоцикл с четвёртой попытки. Сделал он это уверенно, с видом опытного водителя. Я заранее проинструктировал брата, чтобы он не афишировал перед студентами свой реальный водительский стаж (не в последнюю очередь именно поэтому я и велел Кириллу «не лететь»: из-за его неопытности). Видел, как к Киру подошла Лена Котова и о чём-то шепнула моему брату на ухо — тот кивнул и прошептал ответ. Выглядел их разговор, будто общение заговорщиков. Я заметил, как ухмыльнулся Артурчик Прохоров, и как нахмурила брови Наташа Торопова. Ингу, Кирилла и черноволосого доцента мы провожали всей группой. Не убоялись холодных капель дождя даже девчонки. Двигатель мотоцикла взревел — железный конь сдвинулся с места.

Мы наблюдали, как мотоцикл под управлением Кирилла добрался до разделявшей поля колеи.

И лишь тогда студенты один за другим зашагали к дому.

Я заметил, что к дому повернула и Котова — окликнул её.

— Лена, а ты куда направилась? — спросил я. — Наши с тобой дела ещё не закончились.

Котова остановилась.

— Какие дела? — спросила она.

Я ответил:

— Очень важные. Какие же ещё. Мы с тобой сейчас прогуляемся в деревню.

Глава 3

На улице пока не стемнело. Хотя я и не видел, где именно сейчас застыло солнце: его скрывали мрачные тучи. Не появились у горизонта и краски заката — их тоже закрыли серые облака. Тревожно чирикали метавшиеся над полями птицы, будто запоздало подыскивали пристанище на ночь. Стрекотания насекомых я не слышал. В пропитанном влагой воздухе улавливал запахи пыли и прелой травы. Ливень пока не начался. Тяжелые капли по-прежнему ударялись о верхушки трав, о землю (поднимали фонтанчики пыли), о мою голову и плечи. Но кран в небе пока не заработал на полную мощность — лишь слегка «протекал». Он будто выжидал, пока Кирилл, Инга и доцент доедут до третьей городской больницы Новосоветска. И ждал, когда мы с Котовой доберёмся до деревни.

У меня состоялась беседа с Андреем Межуевым — после того, как мой младший брат увёз Рауде и нашего руководителя. Я растолковал старосте, куда и зачем собрался, и почему прихватил с собой Лену Котову. Слушали мой рассказ и студенты: не все, но я не сомневался, что рассказ об угоне Кириллом мотоцикла сейчас активно обсуждался в обеих спальнях барака. Межуев признал, что без похода в деревню не обойтись. И даже предложил свою помощь (не разъяснил только, чем именно мог бы помочь). Но я заверил старосту (и прочих студентов), что обязательно достучусь до сознания владельца мотоцикла. Заметил, что парни восприняли моё слово «достучусь» буквально — они уважительно взглянули на мои кулаки, переглянулись и обменялись ухмылками.

На колею, что заменяла в этой местности дорогу, мы с Котовой вышли прогулочным шагом. Потому что Лена мне рассказывала о том, как они с Кириллом сегодня наведались в деревню. Со слов Котовой, мой брат действовал решительно и уверенно. В первом же доме, куда они с Леной наведались, мой брат выяснил адрес поселкового и колхозного начальства. Вот только положительного результата это не принесло. Начальники и ответственные посылали студентов один к другому, но вопрос с машиной остался нерешённым. И ни один из деревенских руководителей не подсказал, чтобы первокурсники позвонили в скорую помощь! Котова рассказала, как разозлился Кирилл. Поведала, какими обвинениями мой младший брат сыпал в адрес должностных лиц.

— … А потом мы увидели этот мотоцикл… — сказала Лена.

По словам Котовой, мотоцикл стоял на обочине дороги, около дома, в самом центре деревни. ИЖ-56 будто нарочно подготовили для поездки в больницу: заправили полный бак и развернули в направлении Новосоветска. Лена сказала, что при виде мотоцикла мой младший брат остановился и потёр глаза: Кирилл не сразу поверил, что ему «улыбнулась удача». Котова пересказала, как они с Киром действовали после своей неожиданной находки. Мой брат поспешил на поиски хозяина мотоцикла — нашёл его в том самом доме, рядом с которым скучал родственник Чижика. Кирилл описал мужчине сложившуюся ситуацию. Поведал ему о воспалении аппендикса у нашего комсорга. И о равнодушии деревенского и колхозного начальства.

— … А этот гад не согласился ехать!.. — сказала Лена.

Я слушал, как именно мой младший брат и Котова уговаривали владельца мотоцикла отвезти больную Ингу в больницу. Лена заверила, что они с Киром опробовали все доводы. Взывали к ответственности и к совести мужчины, пытались разжалобить его и даже запугивали владельца мотоцикла милицией. Котова сообщила, что мужчина «остался глух» к их словам. Он даже рассмеялся, когда Лена назвала его «кулаком» и «бездушным империалистом»! Она доказывала, что у Кирилла «попросту не осталось иного выхода» — мой брат заявил, что сам сядет за руль и доставит нашего комсорга к врачам. Лена описала, как Кир «в сердцах махнул рукой» и повёл её к мотоциклу. Котова сообщила, что мой брат поступил, как «настоящий товарищ» и как «мужчина».

— … А это гад на него напал! — сказала Котова. — Набросился на Кирилла со спины! Как трус! Как подлец!..

Но хозяин мотоцикла не «оттащил» моего младшего брата от своего движимого имущества.

Кир высвободился и «случайно» угодил мужику кулаком в глаз.

— … А что ему оставалось делать⁈ — спросила Лена. — А если бы Инга умерла?

Котова покачала головой, сжала кулаки.

Я невольно усмехнулся, при виде её настроя.

— Пусть только попробует на нас пожаловаться! — сказала комсомолка.

Она нахмурила брови и пообещала:

— Я тоже на него пожалуюсь! Я… я… Брежневу письмо напишу!

Холодная капля залетела мне за ворот тельняшки — я поёжился, запрокинул голову и взглянул на небо. И тут же получил каплей по носу. Смахнул с лица влагу и посмотрел на Котову.

— Письмо Брежневу, — сказал я, — это сильно. Но этот способ мы оставим на крайний случай. Если ваш мужик окажется совсем непробиваемым.

Лена кивнула, махнула ресницами.

— А пока мы сами с ним побеседуем, — сказал я. — В спокойной обстановке. Без спешки. Глядишь, и не побеспокоим в этом случае дорого Леонида Ильича.

* * *

Две трети пути до деревни мы с Леной всё же преодолели бегом. Я не задавал быстрый темп, но и не бежал трусцой — Котова поспевала за мной. В деревню мы вбежали ещё не в темноте: в сумерках. Уже намокли под дождём, хотя тот пока и не превратился в ливень. Около первых домов я перешёл на быстрый шаг. Лена перешла на трусцу. Она тяжело дышала, то и дело смахивала со своего лба коктейль из пота и дождевых капель. Но не жаловалась и не растеряла решительный настрой. Она расстегнула верхнюю пуговку на блузе, словно та затрудняла дыхание, сняла с головы платок и повязала его на шею (подобно пионерскому галстуку).

Деревня встретила нас жёлтыми огоньками окон, запахом печного дыма и звуками собачьего лая. Дождь осадил на дорогу пыль. Капли барабанили по листве деревьев, что росли вдоль главной улицы деревни. Я лишь сейчас отметил, что по пути к деревне мы не встретили ни людей, ни транспорт — будто в этой части Советского Союза жизнь в воскресные вечера полностью замирала. Я и теперь, шагая по деревне, не слышал человеческих голосов: не горланили песни деревенские артисты, не кричали дети и подростки. Лишь там, ближе к центральным домам улицы, подавали голоса собаки: да и те лаяли неактивно, без злобы и будто с ленцой.

Влажные холодные пальцы Котовой вцепились в мой локоть. Я взглянул на серьёзное лицо своей спутницы, заметил в её взгляде лёгкую дымку то ли настороженности, то ли испуга. Лена озиралась по сторонам — её широко открытые глаза то и дело поблёскивали. Я тоже посматривал за заборы, шарил взглядом в полумраке около домов. Заметил, как вспыхнул в окне свет. Затем в одном из дворов я всё же увидел людей. Они негромко переговаривались (до нас долетали лишь обрывки фраз), не обратили на меня и на Лену внимания. Но их появление будто разрядило обстановку — я тут же ощутил, как на моём локте ослабили хватку пальцы Котовой.

Мы подходили к центру деревни, когда там зажёгся фонарь. Фонарные столбы нам уже встречались по пути. Но они походили на мёртвые деревья. Я обернулся и заметил освещённый островок дороги лишь метрах в сорока позади нас: не на всех фонарных столбах появились яркие пятна света. Лена дёрнула меня за локоть и указала рукой на щербатый забор, что начинался рядом с работающим фонарём. Она сказала, что там они с Кириллом и обнаружили мотоцикл. Я взглянул на дом за забором с покосившимися воротами — увидел в нём сразу два освещённых желтоватым светом окна. Людей во дворе дома не разглядел. Не заметил там и собачью будку.

Тьма на улице деревни сгущалась с каждой минутой. Деревья в садах уже превратились в единую тёмную массу. В облаке света вокруг фонаря мелькали росчерки падавших на землю дождевых капель. Я отметил, что обратно мы с Котовой потопаем в полной темноте: дорогу нам не подсветят даже луна и звёзды. «В такой темнухе не побегаешь, — подумал я. — Будем плестись по местным колдобинам до самого утра». Подвёл Котову к воротам, за которыми начиналось домовладение хозяев мотоцикла. Прислушался. Навстречу к нам никто не выскочил: ни жильцы дома, ни домашние животные. Лена шёпотом сообщила, что не видела здесь собак и днём.

Я указал Котовой на врытую ножками в землю скамью, до которой едва добирался свет уличного фонаря. Невольно представил, как днём там восседали деревенские пенсионеры: мужчины швыряли в ближайшие кусты окурки, а женщины заплёвывали землю под своими ногами шелухой от семян подсолнечника. Но тут же напомнил себе, что видел такие сцены лишь в снятых в девяностые годы российских фильмах. А вот в посёлке, где проживали мои родители, ничего похожего пока не замечал. Я сказал Котовой, что пойду к хозяевам мотоцикла без неё. Велел, чтобы Лена ждала меня на улице, около скамьи. Пообещал, что не оставлю её в одиночестве надолго.

* * *

На пару секунд я задержался около калитки (нарочно громко скрипнул несмазанными петлями) — на случай, если во дворе всё же обитала злая собака. Стоял, смахивал с лица дождевые капли. Прислушивался, всматривался в полумрак. Не различил цоканья по камням когтей или позвякивания металлической цепи — услышал только, как дождь отстукивал дробь по листве прижимавшихся к забору кустов малины. Навстречу мне не выскочил ни разгневанный сторожевой пёс, ни его хозяин. Я не заметил даже блеск кошачьих глаз, что наблюдали бы за мной из кустов. Поэтому я вошёл во двор без спросу: пересёк его и взобрался по ступеням на тесное, не прикрытое навесом деревянное крыльцо. Доски подо мной скрипнули — будто сработала сигнализация.

Я решительно постучал в дверь и тут же отступил назад — продемонстрировал себя тому, кто выглянет из окна рядом с дверью. Нацепил на лицо максимально добродушную улыбку, поправил ворот промокшей тельняшки. Внимательно следил за тюлевой шторой на окне: ждал, когда на её фоне появится лицо потревоженного мною хозяина дома. Увидел, как в прихожей вспыхнул свет — невольно зажмурил глаза. Услышал скрип половиц. Терпеливо удерживал на лице глуповатую гримасу и немного присел (чтобы выглядел ниже, чем в реальности). И тут же отшатнулся — едва избежал столкновения с резко распахнувшейся дверью (та пронеслась в сантиметре от моей головы). Запрокинул голову (!) и посмотрел в маленькие чёрные глазки шагнувшего за порог мужчины.

«Друг мой Коля, ты ли это?» — едва не спросил я. Потому что появившийся из дома человек ростом, телосложением и лицом очень походил на знакомого мне в прошлой жизни боксёра-супертяжеловеса, ставшего впоследствии депутатом Государственной Думы Российской Федерации (на него даже я посматривал вот так же: снизу вверх). Мужчина мазнул рукой по стене. Над крыльцом вспыхнул свет и показал мне кокетливую родинку над губой хозяина дома и свежий синяк под его правым глазом. Мужчина подобно моему (родившемуся всего пару недель назад) знакомцу из будущего выпятил нижнюю челюсть, сдвинул брови и окинул меня строгим взглядом. Он шумно вдохнул и заговорил тихим, на удивление приятным голосом. «Обознался, — подумал я. — Не Коля».

— Что тебе здесь надо, полосатый? — спросил неКоля.

Я посмотрел не в глаза мужчины — уставился на посиневший кровоподтёк на его правой скуле (оставленный не иначе как кулаком моего младшего брата).

Произнёс:

— Здравствуйте. Я представитель студенческого отряда Новосоветского механико-машиностроительного института…

— Студент⁈ — взревел неКоля.

Он протянул ко мне руки, похожие на медвежьи лапы. Смял на моей груди тельняшку. Без видимых сверхусилий хозяин дома оторвал меня от земли. Поднял меня вверх. Дохнул мне в лицо перегаром.

Я почувствовал, что мои ноги не касались ступеней. Мои глаза оказались на одном уровне с тёмными блестящими глазками деревенского гиганта. Я рассмотрел синяк — прикинул траекторию, по какой прилетел мужику в глаз кулак моего брата.

— Где мой мотоцикл, студент⁈ — прорычал неКоля. — Отвечай!

Он то ли брызнул мне в глаза слюной, то ли до меня долетели разбившиеся о его нос дождинки. Влага смыла с моего лица улыбку. Испортил мне настроение и громкий треск рвущейся ткани — тельняшка не выдержала грубого обращения.

Моя рука будто зажила своей жизнью. Она дважды (с секундным интервалом) ударила мужика сбоку под рёбра (пока я обдумывал заданный мне вопрос). Оба раза она приложилась кулаком точно по печени неКоли — сил на удар не пожалела.

Деревенский гигант вздрогнул и выпустил мою тельняшку. Я приземлился на край ступени, но устоял на ногах. НеКоля выпучил глаза и поклонился мне едва ли не в пояс. Он приоткрыл рот, застонал. Капля дождя вновь разбилась о его переносицу.

— С твоим мотоциклом всё в полном порядке, уважаемый, — сообщил я. — Не переживай. Верну тебе его завтра утром. Сейчас на нём повезли в город больную девочку. Считай, что ты спас ей жизнь.

Я похлопал мужика по плечу — тот приподнял голову, но поясницу не разогнул.

— Ты кто такой? — спросил неКоля.

Я не услышал в его голосе нотки испуга — различил в нём только удивление.

«Чёрный дембель, слышал о таком?» — подумал я.

Но сказал:

— Я друг той девчонки, которую сегодня спасли благодаря твоему мотоциклу. Пришёл поблагодарить тебя. За помощь.

Мужчина всё же разогнул спину. Он снова смотрел на меня с высоты своего более чем двухметрового роста. Ступени крыльца, на которых он стоял, делали его настоящим великаном.

— Завтра утром, — сказал он, — чтобы мой мотоцикл стоял здесь.

НеКоля указал на ворота.

— И чтобы без единой царапины!

— Договорились, — ответил я.

Хозяин дома покачал головой.

— Это ещё не всё, — сказал он.

Показал мне три пальца.

— Принесёшь три бутылки водки, — заявил он. — Одну за то, что взял мой мотоцикл. Вторую за бензин. И третью на лечение.

Он прикоснулся пальцем к своему синяку.

Я покачал головой и ответил:

— Две бутылки.

И тут же пояснил:

— Мне привезут из города только две. Отдам их тебе: обе. Обещаю.

НеКоля усмехнулся.

— Отдашь, — сказал он. — А третью купишь в нашем «Сельмаге»…

Указал рукой в направлении Котовой.

— … Когда вернёшь мне мотоцикл. И мы в расчёте.

Я кивнул и сказал:

— Ладно, договорились.

— М-да.

Капля воды ударила его по лбу. Другая дождинка намочила мужчине гематому под глазом.

Мужик поправил лямку майки на своём плече.

— Жду тебя завтра, студент, — сказал он. — Но только не утром, а в обед. Ровно в полдень.

НеКоля нахмурил брови.

— Я домой с работы обедать приду. И только попробуй не явись!..

Он показал мне кулак и добавил:

— … Пожалеешь!

«А Кир молодец, — подумал я. — Такого слона успокоил одним ударом!»

* * *

Эту же мысль мне озвучила и Котова (когда я спросил, почему она не предупредила о том, что в доме меня ждал настоящий снежный человек).

— Не такой уж он и страшный! — сказала Лена.

Девчонка пожала плечами.

— Кирюша ему всего разок ка-а-ак врезал!.. В глаз!..

Она махнула кулаком.

— … Тот здоровяк сразу и отстал от нас. Только стоял, хлопал глазищами. И башкой вертел, как дурачок.

Котова улыбнулась — будто снова увидела, как Кир успокоил разгневанного хозяина мотоцикла.

Я хмыкнул и мысленно повторил: «Кирюша…»

— А у тебя тельняшка порвана, — вернул меня в реальность голос Котовой.

Лена указала пальцем на моё плечо.

— Он что, побил тебя? — спросила она.

Покачала головой и пояснила:

— Я в темноте плохо вижу. Слышала только, как вы разговаривали…

* * *

К летнему дому мы с Котовой шагали прогулочным шагом (в темноте).

Явились туда ближе к полуночи.

А по дороге Лена расспрашивала меня о моём младшем брате.

* * *

Утром я на баштан не пошёл. Остался в доме вместе с дежурными. Дожидался, когда вернутся из города доцент и Кирилл. Рычание двигателя я услышал за час до назначенной встречи с неКолей. Вышел из кухни, наблюдал, как проплывали над верхушками сорняков головы Кирилла и нашего черноволосого начальника. Почувствовал, как отлегло от сердца. Со вчерашнего дня я сам себе не признавался, что переживал за Кира: уж очень неопытным водителем был мой брат. Мотоцикл подкатил к колодцу, замер — Кирилл заглушил двигатель. Я посмотрел на его лицо — и тут же поспешил к брату.

— Что случилось? — спросил я. — С Ингой проблемы?

Доцент и Кирилл слезли с мотоцикла. Оба выглядели уставшими. Преподаватель горделиво выпячивал грудь, а мой младший брат нервно покусывал губы.

Кирилл вздохнул.

Черноволосый доцент самодовольно улыбнулся.

— С Рауде всё нормально, — сообщил он. — Как я и предполагал: у девчонки воспалился аппендикс. Её уже прооперировали. Мы были сегодня утром в больнице. Нас заверили, что операция прошла хорошо.

Кирилл кивнул — подтвердил слова начальника.

Я снова заглянул в глаза своего младшего брата — тот тут же отвёл взгляд в сторону.

— Малой, что случилось? — повторил я.

Положил Кириллу руку на плечо.

Тот тихо ответил:

— Ничего.

Кир дёрнул плечом, но не сбросил мою руку; и не встретился взглядом с моими глазами.

— Ты не умеешь врать малой, — сказал я. — Выкладывай!

Кирилл взглянул на меня исподлобья и произнёс:

— Тут такое дело, Серый… В общем… Мама просила тебе пока не говорить…

Глава 4

Ливень вчера так и не начался. Но тяжёлые капли барабанили по крыше летнего дома всю ночь. Под утро я проснулся от тишины: потому что небо выплакалось — увидел, как из-за поредевших туч в окно «мужской» спальни заглядывала луна. К утру небо почти очистилось от облаков. Я отправился на пробежку — маяком мне служила яркая полоса рассвета. Ведущая к деревне колея за ночь так и не превратилась в грязевое болото. Я прекрасно пробежался по ней. На обратном пути увидел на небе солнце. Прикинул, что за пару часов оно хорошо подсушит землю. Порадовался, что Кир не поедет из Новосоветска в колхоз по лужам и по грязи.

Я сразу отметил, когда Кирилл подруливал к колодцу, что ИЖ-56 не выглядел чистым. Но мотоцикл скорее запылился, а не покрылся слоем грязи. Без труда угадывался его цвет. Да и штанины его седоков сохранились к финалу поездки в относительно пристойном виде. Я заметил, что Кир переоделся — это прямо говорило о том, что он побывал дома. Мой младший брат даже побрился утром: не забыл мои наставления. Кир не ответил на мой вопрос. Он замолчал, скосил взгляд на доцента. Наш черноволосый начальник на плохо гнущихся ногах зашагал к дому, где на кухне позвякивали посудой дежурные. Я проводил его взглядом и снова повернулся к брату.

— Рассказывай, малой, — потребовал я. — Что-то случилось с родителями?

Копался в памяти — отыскивал сведения об этом сентябре, но в «прошлом» тысяча девятьсот семьдесят третьем году. Вспоминал, не болела ли «тогда» мама. Соображал, как пережил ту мою поездку в колхоз отец. Конкретных сведений не отыскал — это значило, что всё было «как всегда»: в тот раз с родителями не произошло ничего запоминающегося. Проблем с учёбой я тоже не ждал: она, по сути, ещё не началась. Милицию о нынешней поездке я предупредил заранее (да и рассказал им уже всё, что знал: и даже то, что они мне сами подсказали). Землетрясений, цунами и смерчей в Новосоветске не случалось. А Котова находилась здесь, в колхозе.

— С родителями всё нормально, — ответил Кирилл. — Не в этом дело.

Он кусал губы, посматривал на меня едва ли ни с жалостью.

— А в чём тогда дело? — спросил я.

Толкнул брата кулаком в плечо — тот дёрнул руками, будто безвольная кукла.

— Колись уже, малой, — сказал я. — Не набивай себе цену. Рассказывай. Не тяни.

Кир печально вздохнул.

— В общем… — повторил он. — Серый, только маме не говори, что я проболтался!

Кирилл нахмурил брови.

— Не дрейфь, малой, не скажу, — пообещал я.

Снова толкнул брата кулаком.

— Ну⁈

Кирилл обречённо махнул рукой и сообщил:

— Тут такое дело, Серый… В общем, Варвара Сергеевна Павлова выходит замуж. Не за тебя.

Он посмотрел мне в глаза, словно дожидался моей реакции.

Но я пока и сам не понял, как отреагирую на такое известие.

Потому что не ждал его так скоро. Надеялся, что Илья Владимирович затянет ухаживания. И после месячной жизни в колхозе я в октябре всё же проведу пару ночей у Павловой.

«А Прохоров шустрый, — подумал я. — Или это Варвара Сергеевна проявила решительность и женскую смекалку?»

— Замуж? — переспросил я. — За кого?

Зевнул.

Мой младший брат дёрнул плечами.

— Говорят… за дядю Илью Прохорова, — сказал Кир. — Он ей предложение сделал. Недавно. А она согласилась. Об этом её пацаны соседям проболтались. Ну а там… уже весь посёлок знает.

Он закусил губу.

Я приподнял брови и пробормотал:

— Как интересно.

Потёр подбородок.

— Не расстраивайся, Серый! — сказал Кирилл. — Может, это и хорошо? Ведь старая она для тебя. А ты всем нашим девчонкам нравишься. Даже Ленке Котовой. Найдёшь себе… другую. Какую захочешь.

Он неуверенно улыбнулся — наши взгляды встретились. Вот так же он посмотрел на меня тогда, на заседании суда, перед вынесением приговора. Виновато, словно у меня просил прощение.

Я покачал головой и произнёс:

— Ладно. С Павловой всё понятно.

Заглянул в прицеп мотоцикла.

— Мне не ясно другое, — сказал я. — Малой, ты водку-то купил?

* * *

В деревню мы поехали без долгой задержки. Лишь сообщили о цели своего путешествия черноволосому начальнику. Тот выслушал меня с серьёзной миной на лице, протёр очки. Доцент ответил, что мотоцикл «деревенскому товарищу непременно нужно вернуть». Но заявил, что с нами не поедет (хотя мы его и не приглашали), потому что у него «накопилось много дел». Будто в доказательство своих слов он сунул нос в стоявшие на печи в кухне кастрюли, осмотрел привезённые нам сегодня утром продукты и с серьёзным видом уселся рядом с тумбой в спальне «писать отчёты». Кирилл вложил мне в руку сдачу с тех денег, что получил от меня вчера — пару мелких бумажных купюр и горсть мелочи. Я на всякий случай вернулся в «мужскую» и прихватил с собой ещё три рубля.

Вошёл в кухню — заметил, как отпрянули друг от друга дежурные: Николай Барсов и Света Миккоева. Посмотрел на довольное лицо Барсика и на покрасневшую от смущения Миккоеву. Увидел, что у Светы слегка опухли губы. Вспомнил, что Барсик и Миккоева вместе дежурили по дому уже не в первый раз — в третий. Они сами вызывались на дежурства, потому что у Барсова на баштане «болела спина», а у Светы обнаружилась «аллергия на полевые работы». Кашеварить первокурсники не стремились — предпочитали проводить время на свежем воздухе. Поэтому просьбы Коли и Светы никого не возмутили. «Похоже, на этот раз Лариска Широва заселится в общежитие не на место Жени Рукавичкиной, — подумал я. — А вместо Светы Миккоевой. Меняется всё. Но только не Барсик».

* * *

Я не отобрал у брата управление железным конём. Но и не забрался в боковой прицеп: испугался, что не помещусь в нём. Весь путь до деревни я просидел за спиной у Кира. Лишь пару минут следил за манерой езды своего младшего брата. Но попридержал советы: решил, что Кирилл в них не нуждался. Не смотрел на дорогу — рассматривал колхозные поля. Вспоминал, как в девяностых годах все эти земли поначалу оказались заброшенными. А затем арендовавшие их по дешёвке предприниматели засеяли едва ли не все поля в нашей области подсолнечником — тот за счёт своего мощного корня истощил почву, что привело к деградации земель. Сейчас полей с подсолнечником я не увидел. Хотя его сажали и в нынешние времена (но не в безумном количестве и не на одних и тех же полях).

В деревню мы въехали за полчаса до оговоренного с неКолей срока. Не притормозили сразу около дома деревенского великана — прокатились до «Сельмага», рядом с которым заметили пару припаркованных велосипедов. Я в очередной раз отметил, что в семидесятые годы даже в деревне стены домов и магазинов пусть и выглядели невзрачно и убого (словно после урагана), но избежали внимания непризнанных художников. Я не видел на них ни граффити, ни «Вася + Фрося = Любовь», ни даже знаменитое слово из трёх букв (которое, согласно утверждениям Википедии, в советские годы красовалось на каждом заборе). Художники и писатели сейчас избегали общественного внимания, работали тайком: расписывали своими гениальными творениями только стены в подъездах.

В «Сельмаге» нас встретил запах свежего хлеба — он заглушил все прочие ароматы. Я перешагнул порог магазина и первым делом заметил на стене бледно-красный вымпел с надписью «За высокие показатели в социалистическом соревновании». После ознакомления с наградой я посмотрел на круглолицую продавщицу, которая металлический ковшом из мешка насыпала в стеклянную банку рис. И лишь в третью очередь обратил внимание на полки магазина… не ломившиеся под тяжестью товаров: и полки в «Сельмаге» оказались добротными, и товара на них стояло не так уж много. Я посмотрел на стопки пачек папирос «Беломорканал», на пирамиду из кусков хозяйственного мыла, на разложенные на полках буханки хлеба. Дождался своей очереди и попросил бутылку водки.

Продавщица просканировала меня и Кирилла суровым взглядом и сказала:

— Три шестьдесят две.

Она наклонилась и достала из-под прилавка зеленоватую бутылку. Щёки её при этом движении всколыхнулись, подобно желе. Продавщица сверкнула золотым зубом и кольцом с крупным блестящим фианитом. Поставила бутылку на столешницу, но не выпустила её из руки. Пошатнулась стрелка на массивных механических весах, что придавали прилавку вид баррикады. Женщина смотрела на меня в упор, не моргала. Я первый отвёл взгляд — посмотрел на этикетку предложенного мне товара. «Водка», — значилось на этикетке фисташкового цвета. Крупные буквы на названии будто плясали, изображали горы. Я присмотрелся, но пояснений, что за водку мне предложили, на этикетке не нашёл — просто водка под названием «ВоДкА».

— А поприличнее что-нибудь у вас есть? — спросил я.

— У нас всё приличное, — заявила продавщица.

И повторила:

— Три шестьдесят две.

— «Столичная» или «Московская особая» у вас есть? — спросил я.

Женщина смотрела мне в глаза, не мигая и плотно сжимая губы. Она будто заподозрила неуважение с моей стороны. Затем продавщица убрала зелёную бутылку с прилавка и водрузила на её место другую, где на этикетке рядом с надписью водка значилось и другое слово: «Русская». Обе надписи на этикетке дублировались латинскими буквами, что придавало ей солидности.

— Четыре двенадцать, — сказала продавщица.

Мне почудилось в её словах мстительное злорадство.

Я кивнул. Послушно отсчитал четыре рубля и двенадцать копеек (без сдачи). Положил их рядом с женщиной на потёртую столешницу.

* * *

НеКолю мы дома не застали: на двери его дома увидели большой навесной замок. До полудня оставалось ещё десять минут. Это время мы с Кириллом провели на лавке, где прошедшей ночью меня дожидалась Котова. Мой младший брат рассказывал, как доехал вчера до третьей городской больницы. Признался, что именно он объяснял врачам причину обращения за помощью — доцент, как обычно, невразумительно мямлил. Кирилл сказал, что успокаивал Ингу — та испуганно сжимала в больнице его пальцы, словно они придавали ей сил и усмиряли боль. Сообщил, что эту ночь провёл в доме родителей. Там же заночевал и наш черноволосый руководитель (он уснул на моей кровати после того, как за ужином пропустил вместе с моим папой по две «соточки»).

Поговорили мы и о Варваре Сергеевне. Я почувствовал, что Кирилл обиделся на Павлову; будто не он ещё недавно доказывал: «Варька Павлова» мне не пара. Я пояснил братишке, что Илья Владимирович и Варвара Сергеевна не заслужили тех слов, какими Кирилл их за глаза награждал. Описал брату, как жила семья Павловой раньше и как (возможно) заживёт теперь. Разъяснил, что Варя сделала правильный выбор: под опекой директора швейной фабрики и ей, и её мальчишкам заживётся лучше, чем сейчас. Заявил: если Прохоров ей понравился как мужчина, то у них в семье и вовсе намечалась идиллия. Потому что Варя замечательная женщина. Она осчастливит любого мужчину: в этом я не сомневался. Да и Илья Владимирович выглядел неглупым и вменяемым человеком.

Кирилл с моими доводами не согласился — он отмёл их, как несущественные. Он доказывал: Прохоров и Павлова поступили по отношению ко мне подло. Говорил, что они обязаны были поначалу объяснить причину своих поступков мне, выслушать мои доводы. И лишь после этого («по-честному!») объявить о скорой свадьбе. Я заметил, что Кирилл говорил искренне. Будто Варвара Сергеевна была моей женой, а не «Варькой Павловой», от походов к которой и Кир, и родители пытались меня отвадить. Об этом я и сказал брату. Но тот махнул рукой и заявил, что переживает за меня. Сказал: видит, как я расстроился из-за предательства Варвары Сергеевны. Я прислушался к своим ощущениям и мысленно не согласился с выводом брата.

Я не расстроился, а радовался тому, что мой план сработал. Теперь я со спокойной душой перееду в общежитие. Уверенный в том, что к Павловым не ломится очередной Степан Кондратьевич.

* * *

НеКоля появился не с той стороны, в какой мы его высматривали. Он вышел у нас из-за спины. Мужчина, не поздоровавшись, направился к мотоциклу. Я снова подивился тому, как сильно он фигурой походил на моего знаменитого приятеля. Со спины деревенский здоровяк так и вообще смотрелся точной копией Николая. Скопировал он у будущего спортсмена-депутата и походку. Я наблюдал за тем, как неКоля обошёл вокруг своего железного коня, пальцем потрогал топливный бак и седло мотоцикла. Мужчина взглянул на колёса. Сунул нос и в боковой прицеп. Он обнаружил там сумку с водкой. Вынул из неё бутылку «Московской особой» (две бутылки привёз из города Кирилл), потом взглянул на этикетку «Русской». Щёлкнул языком.

Постучал ногтем по стеклянной таре, взглянул в нашу сторону.

— Молодцы студенты, — сказал он. — Порадовали.

Кивнул и пояснил:

— Думал, вы мне три пузыря «Коленвала» припрёте.

Я усмехнулся. Потому что вспомнил, как в студенческие годы называл ту водку, на этикетке которой плясали буквы: «Коленвал». Мы с парнями ещё называли её «отравой» и «бензином». И потребляли только в «трудные времена»: когда заканчивалась стипендия, а Артурчик не подбрасывал нам денег на «нормальный» алкоголь. Будто наяву я почувствовал неприятный привкус той водки. Воскресил воспоминания о головной боли, которая всякий раз приветствовала меня на утро после застолья с участием «Коленвала». Даже припомнил с полдюжины анекдотов, где фигурировал «Коленвал» и цифры три, шесть и два. Сообразил, почему пожалел на ту бутылку «три шестьдесят две». И удивился, почему сразу не опознал те пляшущие буквы в названии и зеленоватую этикетку.

— Что ж мы… совсем дураки, что ли? — пробормотал Кирилл. — «Коленвал» — это отрава.

Я заметил, как мой брат взглянул на гематому под глазом неКоли и тут же виновато отвёл взгляд в сторону (словно заинтересовался нарядом шагавшей по дороге женщины).

Хозяин мотоцикла аккуратно уложил бутылки в сумку, вернул её в прицеп. Он подошёл к нам — на ходу вытер правую ладонь о рубаху на животе. Остановился, склонил над нами голову.

Протянул мне руку и сообщил:

— Николай. Уваров.

«Всё же, Коля, — подумал я. — Забавное совпадение».

Пожал хозяину мотоцикла руку (она оказалась побольше моей) и ответил:

— Сергей. Чернов.

Поздоровался Николай и с моим братом.

— Не злись на меня, Кирилл, за вчерашнее, — сказал он. — Неудачный день выбрала ваша студентка для поездки в больницу. Поэтому так… и вышло. М-да.

Мужчина потрогал синяк под глазом, покачал головой. Он оглянулся на своего железного коня — будто убедился, что тот не сбежал вновь. И снова посмотрел на Кира.

— Мотоцикл мне вчера позарез нужен был, — сообщил Николай. — Я потому и приготовил его: собрался повечеру жену навестить. Около Майского, на кладбище.

Он указал рукой в том направлении, где в летнем доме обитали сейчас студенты первокурсники из Новосоветского механико-машиностроительного института.

— Ровно восемь лет вчера исполнилось, как они с дочкой умерли, — сказал Николай. — Думал: съезжу к ним, расскажу, как живу без них. Мы с женой часто сидели вечером во дворе, на закате. М-да.

Он махнул рукой — порыв ветра взъерошил мне волосы. С кроны ближайшего к нам дерева вспорхнула стая воробьёв. Птицы с громким испуганным щебетом умчались к «Сельмагу». Мы с Кириллом проводили их взглядом. Николай на воробьёв даже не взглянул — он невидящим взглядом водил по кустам у меня за спиной. Я увидел, что Кирилл рассматривал мотоцикл. Понял: мой брат только что узнал причину своего вчерашнего везения. Слова Николая пояснили ему, почему ИЖ-56 стоял вчера около забора на улице с полным баком бензина. Я заметил, что мой младший брат закусил губу — он уже подрастерял ту воинственность, с которой ехал в деревню на встречу с «жадным» и «бессердечным» владельцем мотоцикла.

— А Серого невеста бросила, — сказал вдруг Кирилл. — За другого замуж выходит. Дура.

Он тоже вздохнул.

— Какого, Серого? — спросил Николай.

Показал на меня и уточнил:

— Его, что ли?

Мой младший брат кивнул.

— Да, — сообщил он. — Я час назад ему об этом рассказал. Переживает.

Кирилл дёрнул плечом.

Николай Уваров опустил на меня глаза.

— Об этом нужно поговорить, — заявил он.

Оглянулся на прицеп мотоцикла.

— Три бутылки не хватит, — сказа он. — Но у меня в погребе ещё две лежат! Да и «Сельмаг» ещё работает.

Я снова встретился взглядом с его глазами.

И неожиданно даже для себя махнул рукой.

— А давай, — сказал я. — Поговорим. Не возражаю.

Глава 5

Младшего брата я отправил обратно в студенческий лагерь. Чтобы он передал нашему черноволосому начальнику: со мной всё в полном порядке, отрабатываю аренду мотоцикла, к утру непременно вернусь. Кирилл не оспорил моё распоряжение, не изъявил желание поучаствовать в «разговоре». Потому что я рассказал ему о тех вопросах, которыми меня вчера забрасывала Лена Котова (сделал это, ещё когда мы с Киром ждали на лавке хозяина мотоцикла). Объяснил брату, что отношение к нему со стороны одногруппников изменилось после вчерашней поездки в больницу (причём, изменилось в лучшую сторону). Подсказал Кириллу, как не растерять заработанные вчера очки харизмы. И подбросил младшему брату несколько дельных советов, касавшихся его поведения в присутствии Лены Котовой (они касались и «желательной» манеры общения с другими комсомолками).

Местом для «разговора» мы с Колей Уваровым выбрали массивный стол на толстых резных ножках, что стоял у стены в летней кухне. Николай распахнул занавешенные полупрозрачными шторами окна и двери. Кухня заполнилась солнечным светом и звуками пения прятавшихся в саду около дома птиц. Но уличные запахи в кухню не пробрались. Здесь их полностью заглушил аромат сушёного укропа, пышными вениками свисавшего с натянутой вдоль стены верёвки. Под потолком металась испуганная муха. Она будто лишь сейчас заметила подсохшие тела своих соплеменниц, прилипших к горчичного цвета лентам, что украшали потолок кухни, подобно праздничному серпантину. Я на правах гостя сразу уселся за стол (на добротный, крепкий табурет: лицом к входной двери). Коля заверил меня, что «щас всё будет» и отправился в погреб, где обитали закуска и холодная водка.

Вернулся он с большой миской солёных огурцов (в похожей миске мама стирала мелкие вещи) и с двумя бутылками водки «Русская» (похожими на ту бутылку, что я приобрёл в деревенском «Сельмаге»). При виде выпивки и закуски я засучил рукава тельняшки (не той, которую вчера порвал Уваров — та всё ещё висела рядом с моей койкой в мужской спальне: дожидалась стирки и ремонта). Но Коля обронил «погодь» и, будто волшебник, меньше чем за пять минут украсил столешницу деревянной плошкой с квашеной капустой, грудой варёной картошки («в мундире»), большими луковицами, украшенными пёрышками сырыми куриными яйцами. Нарезал толстыми кусками хлеб и настрогал ломтями сало (с тонкими мясными прослойками, натёртое чесноком, присыпанное чёрным перцем и крупными кристаллами соли). Водрузил в центр стола кастрюлю с компотом и… две бутылки «Боржоми».

Николай вытер ладони о майку на животе, окинул столешницу взглядом.

Сказал:

— Ну, вот. Нормально. Теперь можно и поговорить.

Он откупорил бутылку и щедро плеснул водку в граненые стаканы.

* * *

Уже после первой бутылки я отметил, что Николай Уваров на удивление интересный собеседник. Он не лез в душу ко мне, а свою держал нараспашку. Коля поведал мне, что приехал к нам в область из посёлка под Новосибирском. После службы во флоте он заглянул в гости к сослуживцу: в эту самую деревню. Встретил здесь свою будущую жену и понял, что в Сибирь не вернётся. С тех пор (почти шестнадцать лет) он трудился в колхозной кузнице. И половину этого времени чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. До того, как умерла его жена: женщина скончалась во время родов. Не выжила тогда и новорождённая дочь, которой Николай уже посмертно придумал имя — лишь для того, чтобы оно появилось на надгробии. Жизнь в деревне Уварову с тех пор разонравилась.

— … Ну, а куда ж я теперь от них уеду? — сказал Николай.

Он откупорил вторую бутылку «Русской», плеснул водку в наши стаканы.

— Выпьем, — сказал Уваров. — Не чёкаясь.

«Русская» меня не впечатлила (пока в моём хит-параде советской водки лидировала «Посольская», которую предпочитал мой отец). Но под хрустящий солёный огурец, сало и вареную картошку она «пошла» легко и задорно. Угомонившаяся было муха то и дело пугливо шарахалась от стола, напуганная звоном стаканов. Пение птиц в саду стало превосходным фоном для застольных бесед, заменило нам ворчание радиоприёмника. Я слушал неглупые рассуждения «о жизни» Коли Уварова, касавшиеся простых житейских истин и нехитрых желаний обычного человека. Охотно и с пока ещё чётко отмеренной искренностью отвечал на прямые, не содержавшие в себе подвоха вопросы. Чувствовал, как расслаблялись мои нервы, уже не первый месяц пребывавшие в постоянном напряжении.

— … Всё будет нормально, Серёга, — сказал Уваров. — М-да.

Он поднял стакан и заявил:

— Выпьем. За твоё будущее. Всё будет хорошо.

Я отметил: он ни слова не сказал мне о том, что Варвара Сергеевна мне не пара, что она старая для меня, и что я обзаведусь в будущем собственными детьми. Хотя именно об этом мне твердил Кирилл, похожие слова (без сомнения) услышу от родителей. Историю своих взаимоотношений я пересказал Уварову без купюр. Поведал, как до армии сделал Варе Павловой предложение, как писал ей во время службы в Советской армии письма, как наведывался к ней по вечерам вплоть до сентябрьской поездки на уборку урожая. Не упомянул лишь о том, что минуло больше пятидесяти лет (по моим ощущениям) с того дня, когда я предложил Варваре Сергеевне стать моей женой. Умолчал и о том, что в этот раз я после дембеля предложение не продублировал, как сделал это в той, в прошлой жизни.

— Какие твои годы, студент, — сказал Коля.

Он отсалютовал мне стаканом.

— Тебе ведь не тридцать восемь, как мне, — сказал Уваров. — У тебя ещё все впереди.

Я усмехнулся. Потому что тридцать восемь лет мне исполнилось в тот год, когда официально развалился Советский Союз. Тогда мы с Артуром Прохоровым удачно вступили в новое время: совсем не по-стариковски развернули бурную деятельность. Потому что ни Артурчик, ни я не держались за прошлое — с надеждой смотрели в будущее (в собственное). Я себя тогда старым не считал. Как не чувствовал я себя стариком и в семидесятилетнем возрасте. Но об этом я Коле не рассказал. «Следил за базаром», как говорили приятели, коллеги и конкуренты, окружавшие меня в девяностых годах. Я продолжил размышления на тему женщин: рассказал пока не выглядевшему пьяным Уварову, с какой голубоглазой красоткой не так давно танцевал в ресторане «Московский».

— Серёга, ты как будто мою жену-покойницу описал, — сказал Коля.

Он одним большим глотком допил из стакана водку и привлёк моё внимание взмахом руки.

— Обожди немного, студент, — сказал Николай. — В погреб спущусь. За твоими бутылками.

* * *

Я не заскучал в одиночестве: не успел. Потому что в дверном проёме вновь появилась человеческая фигура — заметно ниже и уже в плечах, чем хозяин дома. Она заслонила собой солнечный свет меньше чем через минуту после того, как отправился в погреб за добавкой Уваров. Я поднял взгляд на шагнувшего в летнюю кухню человека — взглянул на его погоны и на кокарду милицейской фуражки, которую мужчина держал в руке. Милиционер перешагнул порог и тоже меня разглядел. А ещё он увидел заставленный закусками стол и две пустые бутылки на полу. На этикетках бутылок он задержал взгляд — не заметил, как за его спиной вновь потемнел дверной проём. Обернулся он, когда на плечо ему легла рука Уварова.

Николай поприветствовал милиционера радостным возгласом. И уже через минуту сообщил мне, что гость в милицейской форме — тот самый армейский приятель, что завлёк его в эту деревню. Милиционер был сжат в крепких дружеских объятиях и усажен за стол. В его руке, будто по волшебству, появился стакан. Прошла ещё секунда — и в гранёную тару милиционера полилась «Московская особая». Коля плеснул слегка остывшую водку и в наши стаканы. Под слабые возражения участкового милиционера он провозгласил тост: «За дружбу». Армейский друг вздохнул и чокнулся своим стаканом со стаканом приятеля, а затем и с моим. Мы дружно выпили, как и потребовал Николай: «до дна». Мы с Николаем закусили квашеной капустой — милиционер занюхал огурцом.

И лишь тогда гость поведал нам о цели своего визита. Поводом для встречи с Николаем (как и в моём случае) стал мотоцикл. Милиционер сообщил, что сегодня утром ему «доложили» о вчерашнем угоне. Уваров тут же выяснил, что источником этих сведений стала его соседка. Та выглянула вчера из дома «на крики». Увидела, как Коля схлопотал от моего брата в глаз. И как Кирилл и Лена укатили на мотоцикле под звуки ругани Уварова. О чём она сегодня оперативно и с превеликим удовольствием доложила «куда следует». Бывший сослуживец Николая отреагировал на полученную от бдительной гражданки информацию относительно оперативно (когда заправил свой мотоцикл). И примчался помочь Коле: своему другу и советскому гражданину.

Мы выпили «до дна» «за советскую милицию». Первая бутылка «Московской особой» опустела неожиданно быстро. Это заметил и Николай: он взглянул на опустевшую тару внимательно, словно заподозрил обман. Покачал головой и спрятал ненужную теперь стекляшку под стол. И уже через пару секунд возмущённо пересказывал приятелю-милиционеру историю вчерашних хождений по колхозным и поселковым инстанциям, пережитую моим младшим братом. Он хмурил брови, жестикулировал и не жалел ругательных эпитетов для описания поступков начальников. Мы с участковым проявили хорошую реакцию: всякий раз мы вовремя поднимали со столешницы свои вновь наполненные стаканы, когда об неё ударялся тяжёлый кулак возмущённого Николая.

Милиционер слушал приятеля — хмурил брови и кивал. Спросил у меня, почему Кирилл и Лена вчера не вызвали скорую помощь. Меня не смутила его сообразительность. Я пояснил участковому, что поставил перед Киром чёткую задачу: раздобыть транспорт. С которой мой младший брат справился «на отлично». В приукрашенном красочными определениями рассказе я поведал слушателям, как «простой советский семнадцатилетний паренёк» вез через «половину области» свою «стонущую от боли» сокурсницу в больницу. Упомянул слова врачей о том, что девчонку к ним доставили едва ли не «в последнюю минуту». Не уточнил, что эти слова произнесли врачи в моей прошлой жизни, когда увидели Ингу Рауде не в воскресенье, а в понедельник вечером. Мы выпили «за советскую медицину».

Вторая бутылка «Московской особой» показала своё дно столь же стремительно, как и первая. Случилось это печальное событие после тоста «за хорошие дороги». Наши взгляды скрестились на этикетке «Русской». Участковый махнул рукой и скомандовал: «Наливай, Колян». «Чтобы не последняя», — провозгласил новый тост Уваров. Наши стаканы встретились над кастрюлей с компотом. Я и милиционер проследили за тем, чтобы Николай вытряхнул из бутылки в стаканы всю водку, до последней капли. Пустая бутылка под столом присоединилась к четырём другим. В кухне ненадолго воцарилась тишина. Будто прозвучал сигнал к окончанию праздника. «За встречу,- произнёс Николай. — Чтобы была не последней». Он отсалютовал нам стаканом. Мы выпили. Закусили.

— Ладно, — сказал участковый.

Он встал из-за стола.

— Никуда не уходите, мужики, — велел милиционер. — Я скоро вернусь.

* * *

Вернулся он через полчаса.

Принёс три бутылки «Коленвала».

* * *

Участковый первым «вышел из разговора»: он закрыл глаза под рассказ Николая о службе во флоте, положил голову на столешницу — между пустым стаканом и тарелкой с недоеденной картошкой. Мы с Колей выпили «за Краснознамённый Черноморский флот ВМФ СССР» — заметили, что наш собутыльник тост не поддержал. Не растормошили его. В ответ на наши доводы участковый только постанывал и пускал слюну. Не разбудили его ни похлопывание по щекам, ни спрыскивание водой (компот Уваров для этого дела забраковал). Милиционер громко всхрапнул и по-детски улыбнулся. Николай покачал головой, развёл руками. Он без видимых усилий, поднял друга со стула и отнёс его в угол кухни, уложил там на кушетку.

Третью бутылку «Каленвала» мы распечатали, вновь оказавшись за столом вдвоём.

Николай окинул меня взглядом и сказал:

— Серёга, а тельняшка на тебе неправильная. Не наша, не морская.

Он покачал головой.

— Ясен пень, Колян, — ответил я. — Никто, кроме нас! Слышал такое? За ВДВ!

Мы подняли стаканы и выпили за новый тост. Затем завязали спор на извечную «мужскую» тему: какой род войск Советской армии «круче». Уваров мне доказывал, что флот — опора безопасности нашей страны (а Черноморский флот важнейшая его составляющая). Я же призвал на помощь пока не уснувший разум и втолковывал своему явно заблуждавшемуся оппоненту, что будущее за воздушно-десантными войсками. Мы с пеной у рта спорили, пока не закончилась водка. Бутылка «Коленвала» заняла своё место в ряду под столом — мы печально вздохнули. Мысли о том, что «разговор» подошёл к логичному завершению, испортили нам настроение. Желание продолжить спор исчезло. Я провозгласил тост «за понимание».

Уваров закусил финальную порцию водки огурцом и сказал:

— Зато моряки лучше плавают.

Я встрепенулся и спросил:

— Колян, ты думаешь, что десантура не умеет плавать?..

* * *

Под споры о плавании мы с Уваровым доели сало и картошку — запивали еду компотом. К консенсусу не пришли: Николай не поверил моим заверениям о том, что десантники лучшие во всем. Девиз «Никто, кроме нас!» не произвёл на него впечатление. Я счёл его реакцию форменным безобразием. Заявил, что запросто продемонстрирую свои навыки. Плавать я научился, ещё будучи пионером. Три года совмещал посещение бассейна с боями на ринге. Пока не сообразил, что бил кулаками с большим успехом, чем изображал рыбу. Об этом я Николаю не сказал.

Туманно намекнул Уварову, что занятия в бассейне (не во Дворце спорта, разумеется) входили в обязательную программу подготовки бойцов ВДВ. Заявил, что продемонстрирую свои навыки плавания «хоть прямо сейчас». После третьей бутылки «Каленвала» Николай счёл моё предложение разумным. Он сказал, что рядом с деревней есть ставок — всего «в миле на норд-вест». Коля заявил, что отвезёт меня туда «прямо сейчас». Он ухмыльнулся и сообщил: поплывёт через ставок вместе со мной — наперегонки. Пообещал, что утрёт нос и «сухопутным», и даже «воздушным».

Мы вышли во двор и обнаружили, что мотоциклу Уварова преградил путь из двора «Урал» М-63 с боковым прицепом, на котором прикатил к приятелю участковый милиционер. Мы пару минут прикидывали, как прокатить мимо него ИЖ-56. Версию на тему того, чтобы попросту сдвинуть «Урал» в сторону мы не рассматривали. Пришли к выводу, что родственника Чижика со двора не выведем. И тогда Николаю в голову пришла удачная мысль. Он заявил: его приятель не расстроится, если до ставка мы прокатимся на милицейском «Урале». Я признал эту идею здравой.

Уваров вернулся во двор — выудил из люльки своего мотоцикла шлем. Я тем временем присмотрелся к прицепу «Урала». Решил, что эта «люлька» меня выдержит. И даже залез в неё. Но тут же услышал от Николая, что «так не пойдёт». Коля объяснил мне, что с этого года шлем при езде положен и пассажирам мотоциклов. Сказал, что не нарушит правила — я признал его слова разумными. Но в мотоцикле участкового я шлем не обнаружил. О чём и сообщил Уварову. Коля почесал затылок — его взгляд засиял. Николай умчался в свой двор. И вскоре вернулся с милицейской фуражкой в руках.

Он надел её мне на голову и объявил:

— Вот теперь всё нормально.

До ставка мы домчались «с ветерком». Хотя и дважды останавливались: я возвращался и подбирал с обочины дороги слетавшую с моей головы фуражку. Водоём, куда меня привёз Николай, оказался больше бассейна из Дворца культуры. Но он не превышал размерами пруд, что находился около Павловской водокачки. Уваров подкатил мотоцикл к поросшему камышом берегу и заглушил двигатель. Я выбрался из «люльки» размял ноги. Окинул взглядом ставок — прикинул расстояние до противоположного берега: метров тридцать или сорок, если глазомер меня сейчас не обманывал.

Проблемы с «глазомером» заметил и Николай — после того, как решительно сбросил с себя одежду. Он объявил, что выпили мы «прилично» — «лезть» «подвыпивши» в воду не безопасно. Я тоже побросал свои вещички в боковой прицеп «Урала» и согласился с Колей. Сообщил ему, что третья бутылка «Коленвала» была лишней. Мы снова взглянули на воду. Уваров заявил, что без «подстраховки» «в таком состоянии» туда не полезет. Он решительно натянул на голову мотошлем, застегнул под подбородком ремешок. Я признал его решение мудрым — надел милицейскую фуражку.

* * *

Заплыв к противоположному берегу я проиграл.

Потому что трижды вылавливал фуражку из пруда.

К мотоциклу мы вернулись пешком: по берегу пруда. На обратном пути решили, что отметим победу Уварова. Купили в «Сельмаге» ещё две бутылки «Коленвала».

* * *

Утром меня разбудил собиравшийся на работу Николай.

Мы с ним единодушно решили, что «больше никогда в жизни» не выпьем ни капли «Коленвала»: уж очень сильно после этой водки тошнило, штормило и давило на мозг.

Рассол из бочки с квашеной капустой немного поправил мне здоровье — на площадку, где дожидался меня младший брат, я пришёл почти уверенной походкой, не стонал.

Кирилл увидел меня, рванул мне навстречу.

Он улыбнулся и сообщил:

— Серый, ты не поверишь!..

Глава 6

Звёзды на небе уже погасли. Но солнце пока не выкатилось из-за тёмной полосы лесопосадки, что выделялась на фоне разукрасившей горизонт алой полосы. Денёк обещал быть тёплым и солнечным. Всё это я отметил, ещё когда шагал на встречу со своим младшим братом. Рассуждения о природе тогда отодвинули на задний план мысли о запланированных на утро физических упражнениях, которые вызывали недовольство и панику у моего травмированного «Коленвалом» организма. Сейчас я смотрел на бодрого и радостного Кирилла и чувствовал себя больным человеком и старой развалиной. Боль в висках и в уже очищенном после утреннего пробуждения желудке требовали покоя и уединения, а не физической нагрузки и долгих бесед. Я стоял на краю утоптанной площадки, где мы с Киром разминались по утрам, слушал рассказ младшего брата — выделял в нём главные моменты.

Главной (и самой важной с точки зрения моего брата) новостью вчерашнего дня стало поведение Лены Котовой. Я тут же пометил в уме, что неожиданным (но долгожданным) оно было только для Кира. После вчерашней беседы с Котовой я на нечто-то подобное в исполнении Лены и надеялся. Уж очень много она позавчера вечером (по пути к летнему дому) говорила о Кирилле: расспрашивала меня о брате, восхваляла его «геройские» действия во время операции по поиску транспорта для спасения больного комсорга. Я предполагал, что интерес девчонки перерастёт в конкретные действия. Поэтому рассказ Кирилла о том, что вчера он в компании Котовой любовался закатом и считал звёзды, меня не удивил. Я лишь уточнил, придерживался ли Кир вчера моих чётких и мудрых советов. Убедился, что он не натворил непозволительных глупостей при общении тет-а-тет с Леной.

По-стариковски (как сейчас себя и ощущал) пожурил младшего брата за допущенные им вчера небольшие оплошности в деле охмурения Котовой. Описал брату примерный план действий на сегодня (говорил неторопливо: оттягивал тот момент, когда перейду от болтовни к физическим упражнениям). Разъяснил Кириллу, каким сейчас его представляла Лена. Убедил брата, что он именно такой и есть (когда не маялся дурью и не тратил энергию на бессмысленное самокопание). Провёл мотивационный тренинг на тему «что делать». Пояснил, чего именно сейчас хотела от Кирилла Котова. Чётко и по пунктам пересказал, на какие желания девчонки и каким образом Кир должен будет отреагировать. Рассказал брату, какие хотелки Лены ему следовало отправить в игнор. Похвалил Кирилла за хорошо проделанную работу. Потребовал, чтобы он не останавливался на достигнутом успехе и не почивал на лаврах.

* * *

О «Коленвале» я брату не рассказал. Поэтому моё сегодняшнее подавленное (точнее, раздавленное) состояние он связывал с привезённым вчера из Новосоветска известием о «предательстве» Варвары Сергеевны. Кирилл неумело успокаивал меня, чем провоцировал усиление головной боли. Пробежка, горячий чай и аспирин избавили меня от тошноты, заглушили головную боль и улучшили моё настроение. Но тогда навалилась сонливость. Днём я ходил по баштану, подобно зомби — это заметили окружающие. Кирилл всё же проболтался о «причине» моего плохого настроения.

Ещё до обеда ко мне подошёл Артурчик. Он сообщил, что понятия не имел о планах своего отца (относительно женитьбы на Павловой). Прохоров сказал, что тоже разозлился на Илью Владимировича. Заявил: мачеха ему не нужна, он не допустит проведения этой свадьбы. Я едва сдержался: не отвесил ему подзатыльник. При нынешнем настроении и физическом состоянии я не подбирал слова — моя лекция на тему Артурчиковых желаний получилась резкой и красочной. Объяснил Прохорову, что свадьба Ильи Владимировича и Варвары Сергеевны — это их личное дело, как взрослых и свободных людей.

Я чавкал очередным разбитым о камень арбузом и песочил Артурчика. Заявил ему, что он ведёт себя по-детски. Обвинил Прохорова в том, что он желал и «рыбку съесть», и… всё остальное. Окруживших нас с Артуром комсомольцев не очень пронял смысл моих речей. Но их впечатлил способ подачи материала. Я заметил, как покраснели уши у комсомолок (у Наташи Тороповой и у Лены Котовой), подслушавших мою беседу с Артуром. Впечатлили мои образные выражения и Кирилла. Мой брат пожал плечами в ответ на взгляд Котовой и шёпотом напомнил девчонке, что я «отслужил в армии». И добавил: «Переживает».

* * *

Моё сознание прояснилось после обеда не в последнюю очередь благодаря сваренному дежурившим сегодня Васей Ковальчуком горячему супу. Во второй половине дня я львиным рыком отогнал от себя всех, кто лез ко мне «со словами поддержки» (в основном это были девчонки). Вкалывал на баштане в гордом одиночестве. Наблюдал за тем, как нарезала круги вокруг моего младшего брата Котова. Вертелись около Кирилла и другие девчонки. Я ещё утром пояснил Киру, что внимание со стороны соперниц поднимало его ценность в глазах Лены. Поэтому он не распугивал комсомолок — разговаривал с ними вежливо и приветливо.

Что явно не понравилось Котовой, которая поначалу изображала безразличие к кокетливому поведению конкуренток. Но в итоге Лена всё же не сдержала недовольства. При поддержке Наташи Тороповой она едкими замечаниями и грозным взглядом очистила пространство вокруг Кира от прочих девиц. Она почти не вспоминала при этом обо мне: сегодня я не ловил на себе её взгляды. Вечером Кирилл и Лена вместе ушли из «мужской» спальни «подышать воздухом». Случилось это после очередного концерта, на котором мой брат представил на суд публики последнюю (пятую) из заготовленных дома песен, а Артурчик вновь изображал Высоцкого.

* * *

Ещё до болезни комсорга я заметил: нынешняя поездка группы «ОиНТ-73» в колхоз лишь в общих чертах походила на ту, что мне запомнилась в прошлой жизни. Первые изменения случились ещё при объявлении результатов вступительных экзаменов: в группу «трудовиков» не попала Женя Рукавичкина. В теории, замена Рукавичкиной на Котову не вносила в сценарий поездки значимых изменений. Но эту теорию опроверг мой брат, который в прошлый раз безуспешно ухаживал за Ингой Рауде. Тогда он махнул рукой на охмурение девиц после того, как комсорга увезли в больницу (я так запомнил). Кир не переключился тогда на другую кандидатку. Он развлекался тем, что изображал группу поддержки Артура Прохорова на вечерних концертах в «мужской» спальне.

Теперь же группой поддержки выглядел Артурчик — особенно после случая с угоном мотоцикла. Девицы сейчас в первую очередь заглядывались не на Прохорова, а на моего брата Кирилла. Что бросалось в глаза мне, но прочими студентами воспринималось, как должное. Интересы девиц на этот раз сменились не только по причине преображения Кирилла из «тени брата» в «героя». Но и потому что я себя загнал в ту самую тень: не терзал гитару по вечерам, не ухлёстывал, как в прошлой жизни, за одногруппницами и всячески отпугивал от себя девчонок. Хотя в прошлый раз я наслаждался вниманием со стороны представительниц противоположного пола, пусть и не выделял для себя ни одну из сокурсниц (мои мысли тогда вертелись лишь вокруг одной женщины: вокруг Вари Павловой).

Отметил, наблюдая за купавшимся во внимании комсомолок Кириллом, что сам я тоже стал катализатором нынешних изменений. Потому что теперь почти не влиял на проходившие в группе студентов-первокурсников процессы. В прошлой жизни я с уверенностью бывалого человека раздавал молодёжи указания и активно вмешивался в принятие всех решений, кто бы их тогда не принимал: староста или наш начальник доцент. На этот раз меня интересовал лишь младший брат. Чем занимались прочие студенты группы «ОиНТ-73» мне было «глубоко фиолетово». Я подумал, что между двумя поездками в колхоз не заметил бы сейчас особой разницы только Николай Барсов. Я сомневался, что Барсик видел принципиальные различия между Миккоевой и Рукавичкиной.

* * *

Две последние рабочие недели для меня прошли спокойно, без неожиданностей. По утрам мы с Киром бегали к деревне и устраивали около колодца тренировочные боксёрские поединки. Днём складировали на баштане в кучи арбузы (первокурсники ели их всё реже). Я ещё трижды ездил на железнодорожную станцию для погрузки собранного студентами урожая в вагон поезда. Один раз оказался дежурным (в напарники мне достался Вася Ковальчук, хотя обычно староста назначал разнополых дежурных). Каждый вечер я слушал пение Артурчика — Кирилл брал в руки гитару нечасто (как я ему и советовал). После концертов парочки уходили на улицу «встречать закат». А я заваливался на койку, строил в голове планы на ближайшее будущее.

В субботу днём (двадцать девятого сентября) в летний домик наведалась бухгалтерша колхоза. Хмурая деловитая женщина выдала нам заработную плату. Каждого (отработавшего почти месяц на баштане) студента руководство колхоза щедро одарило восемнадцатью рублями. Что вызвало бурное ликование у первокурсников. Но оставило равнодушным меня. Я не впал в уныние, потому что готовился к подобному повороту. Помнил полученную в прошлой жизни сумму вознаграждения. И сомневался, что её изменит появление Лены Котовой или случившиеся в моём поведении изменения. Восемнадцать потёртых рублёвых купюр, что мне вручила колхозница, полностью возместили мне затраты на выпитую в компании Коли Уварова водку.

С летним домиком мы попрощались в понедельник первого октября. Автобус за нами приехал рано утром. Накрапывал дождь — в салоне автобуса мы грелись, а не изнывали от жары. Я снова очутился рядом с Васей Ковальчуком. А вот Артурчик и Котова поменялись местами. Обратно в Новосоветск Прохоров ехал рядом с Наташей Тороповой. Кириллу компанию составила Лена Котова. Барсик купался во влюбленных взглядах прижимавшейся к его плечу Светы Миккоевой. Черноволосый доцент пересчитал нас по головам, расставил «галочки» в списке и выслушал отчёт уже полностью вошедшего в роль старосты нашей группы Андрея Межуева. Доцент с привычной нерешительностью дал отмашку на старт водителю.

Прохоров провёл пальцем по струнам гитары.

— В суету городов и в потоки машин, — запел Артурчик (под рёв двигателя и под скрежет металлических деталей автобуса), — возвращаемся мы — просто некуда деться!..

* * *

Главной темой для разговоров на обратном пути стало обсуждение жизни в студенческом общежитии: для многих местных первокурсников (жителей Новосоветска) эта жизнь маячила в ближайшем будущем. А для иногородних (таких, как Вася Ковальчук) общага ещё до поездки в колхоз стала реальностью.

Девчонки в салоне автобуса говорили об общежитии с тревогой в голосе. Парни напротив: отзывались о ней едва ли не с восторгом. Только четверо сообщили, что в «общагу» не пойдут: те, кто проживал неподалёку от института. Девчонки им позавидовали (хотя и не все сделали это искренне) — парни посочувствовали.

* * *

Из автобуса мы выбрались около главного корпуса Новосоветского механико-машиностроительного института. Разгрузили свои вещи, обменялись прощальными речами. За месяц проживания в летнем доме первокурсники если и не сдружились, то уж точно теперь не воспринимали своих одногруппников, как совершенно чужих и незнакомых людей. Да и я воскресил в памяти привычки и характеры студентов, с которыми однажды (пятьдесят лет назад) учился в институте больше двух лет.

К трамвайным остановкам мы отправились не в полном составе. Примерно половина группы «ОиНТ-73» направилась к общежитиям (мужской и женские корпуса располагались в десяти минутах неспешной ходьбы от главного корпуса МехМашИна, по соседству друг с другом). Но и оставшаяся часть разделилась: разбрелись на две остановки. Артурчик в этот раз не поехал в посёлок — отправился к отцу. До своей остановки мы доехали в сопровождении Тороповой и Котовой.

* * *

Вечером, за ужином, я снова выслушал о «предательстве» Варвары Сергеевны: на этот раз от родителей. Особенно возмущалась мама, которая месяц назад буквально из кожи вон лезла в поисках способов «отвадить» от меня «эту Варьку». Отец поддержал мамино возмущение, но без особого рвения — лишь в знак солидарности с мнением жены (при детях он с женой редко спорил). Его больше волновала вчерашняя победа московского «Спартака» над минским «Динамо» и тот матч, что состоится послезавтра (отложенная игра двадцать первого тура между московскими динамовцами и спартаковцами).

Я с родителями не спорил. А в чём-то даже и соглашался. Вспоминал, как заночевал в этот день у Вари — в прошлой жизни. Не встревал в мамины рассуждения и Кирилл. Младший брат, как мне показалось, утратил хорошее настроение сразу же, как только трамвай увёз Котову от нашей остановки. Поэтому за нашим столом в этот вечер в основном звучал женский голос — мужские голоса ему отвечали односложно, не возражали. Итогом маминых рассуждений стал вывод: «Варька Павлова» всю жизнь будет локти кусать из-за того, что предпочла «нашему Серёженьке» этого «старого Ильюху Прохорова».

Илья Владимирович приехал в посёлок на закате — на своей «Волге». Об этом мне сообщил Кирилл, который заметил подъехавший к воротам соседей светло-голубой автомобиль. Кир передал мне новость и тут же умчался к Артурчику, с которым он не виделся уже полдня (брат прихватил с собой мою гитару). Новость о появлении вблизи нашего дома директора швейной фабрики дошла и до маминых ушей. Мама тут же заявила, что и на порог «этого негодяя» к нам не пустит. Папа в ответ на её слова усмехнулся, но промолчал — уткнулся носом в газету «Советский спорт»: в очередной раз смаковал рассказ о победе столичного «Спартака».

Прохорова мы в дом не впускали: он вошёл без спросу. Решительно постучал в дверь, переступил порог и громко позвал хозяев. Мама и отец переглянулись. Мама сняла фартук, швырнула его на диван и устремилась в прихожую. Папа закрыл газету, подошёл к телевизору и убавил звук. Всё это я видел сквозь дверной проём своей спальни — накрыл струны гитары рукой, прислушался. И вскоре услышал торопливые мамины шаги — мама вошла в комнату с небольшой головкой сыра (примерно килограммовой) и с бутылкой ликёра «Шартрез» в руках. Она продемонстрировала свою ношу мужу, улыбнулась.

— Серёженька! — крикнула мама. — Тебя Илья Владимирович спрашивает.

* * *

Прохоров дожидался меня во дворе — серьёзный, настроенный решительно (это я понял по его непривычно суровому взгляду и по крепкому рукопожатию).

— Сергей, нам нужно поговорить, — сказал Илия Владимирович.

Я пожал плечами.

— Не вопрос, дядя Илья. Поговорим.

Указал рукой на лавку, что стояла под навесом около летней кухни. Прохоров кивнул, прошёл в указанном направлении. Но не сел — остался на ногах.

Я уселся — теперь уже Илья Владимирович смотрел на меня сверху вниз.

— Сергей, — сказал Прохоров. — Знаю, что тебе уже сообщили о моих отношениях с Варварой Сергеевной Павловой. Сразу тебе говорю: двадцать седьмого октября у нас с Варенькой состоится свадьба.

Он посмотрел мне в глаза.

— Прости, но тебя на нашу свадьбу я не приглашаю, — сказал Илья Владимирович. — Мы… я люблю Варю. Со мной она и её… наши мальчишки будут счастливы: я сделаю для этого всё возможное.

Директор швейной фабрики тряхнул головой.

— У меня к тебе просьба, Сергей, — заявил он.

— Слушаю вас, Илья Владимирович.

Прохоров не отводил взгляда от моего лица.

— Не приходи к ней больше, — сказал Илья Владимирович. — Очень тебя прошу.

Я пожал плечами.

— Не приду, дядя Илья. Обещаю.

И тут же добавил:

— У меня тоже есть к вам просьба.

На навес (над моей головой) с дерева упала подгнившая груша — скатилась и ударилась о землю.

Ни я, ни Прохоров не взглянули на неё.

— Холодильник уже стоит в вашей комнате в общежитии, если ты об этом, — сказал Прохоров.

Я улыбнулся, покачал головой.

— Холодильник — это здорово. Спасибо вам, дядя Илья. Но речь сейчас не о нём.

Прохоров кивнул.

— Слушаю тебя, Сергей.

— Дядя Илья, что вы знаете о Светочке? — спросил я. — Об официантке из ресторана «Московский». Она замужем? Есть ли у неё… жених? Где она живёт?

Илья Владимирович удивлённо вскинул брови.

— Зачем тебе всё это, Сергей? — спросил он.

Я развёл руками.

— Вы увели у меня женщину, дядя Илья. Я теперь свободный человек. Как оказалось.

Мой взгляд встретился с глазами Прохорова.

Директор швейной фабрики ударил себя ладонью по лбу.

— Прости, Сергей, — сказал он. — Сразу не сообразил.

Прохоров задумался. Но вскоре пожал плечами.

— Не замужем… кажется, — сказал он. — Да я о ней… собственно… толком ничего и не знаю…

Илья Владимирович махнул рукой.

И тут же заявил:

— Но я всё разузнаю, Сергей. Не сомневайся. Обещаю.

На землю упала ещё одна груша — за моей спиной.

Я отметил этот факт, но не обернулся.

Не взглянул на грушу и Илья Владимирович.

— Договорились, — сказал я.

Протянул руку, скрепил договор с Прохоровым рукопожатием.

Глава 7

Второго октября я и Кирилл отправились в институт из посёлка. Вышли из дома рано утром. Нарядные, будто женихи на свадьбе. Мой младший брат шагал к трамвайной остановке бодро. Кир радостно предвкушал скорую встречу с Котовой и начало «полноценной» «студенческой» учёбы. Он забрасывал меня вопросами, начинавшимися со слов «как думаешь, Серый…» Я охотно общался с братом; так же, как и Кир, пребывал в хорошем настроении. Хотя плохо понимал причины своего «счастья»: жажду знаний я не испытывал и не соскучился по сокурсникам. Но всё же полной грудью вдыхал заполненный осенними запахами воздух, шагал по улицам бодро и не задумывался над вопросом «а зачем мне всё это надо» — радовался хорошей погоде, восходу солнца и тому факту, что мой младший брат живой и здоровый шёл рядом со мной.

Ещё вчера мы с Кириллом поставили себе чёткую цель: ночь со вторника на среду проведём не в родительском доме, а в комнате общежития. Лишь улыбнулись в ответ на мамины слова о том, что «дома лучше». Прохоровы пробыли вчера в посёлке допоздна, но на ночь у нашей соседки они не остались. Артурчик поддержал идею скорейшего перехода к общажной жизни. Рассказал нам, что его отец «выбил» для нас приличную комнату на четвёртом этаже (в прошлый раз комнату нам «выбивал» дядя Саша Лемешев: на том же этаже и, как я заподозрил, ту же самую). Прохоров сказал, что уже собрал вещи для переезда. Признался, что за месяц жизни в колхозе привык к «воздуху свободы». Заявил: теперь «спит и видит», когда вырвется из-под отцовской опеки. Артурчик добавил: «Свалю из дома до того, как там… станет слишком шумно».

Сегодня Артур дожидался нас около главного корпуса МехМашИна, наряженный в модные штаны и рубашку из джинсовой ткани (многие студенты с завистью посматривали на его одежду). Прохоров курил около ступеней в компании трёх парней из нашей группы, изредка потирал пальцем усы и поглядывал на проходивших мимо него девчонок. При виде нас он эффектным щелчком отправил окурок в урну. Поднялся вслед за нами по ступеням. Он на ходу известил Кирилла о том, что «Ленка и Наташка уже там». Мой младший брат кивнул ему в ответ и улыбнулся. Кир похвалил наряд своего приятеля — услышал ответ Артурчика: «Настоящая фирма́, а не хухры-мухры!». Я усмехнулся: вспомнил, что Прохоров и в прошлой жизни (ещё во время сдачи вступительных экзаменов) повторял эту фразу о «хухры-мухры». Решительно распахнул дверь.

И тут же уловил растворённый в воздухе аромат свежей выпечки. Невольно сбавил скорость — пошарил взглядом между расставленными около стены скульптурами. Но торговавших пирожками старшекурсников там не увидел. Сообразил, что лоток с пирожками и булочками появлялся в вестибюле института на большой перемене. «Беляш стоил девятнадцать копеек, — вспомнил я. — Пирожок с ливером четыре копейки». Стоимость булочек в памяти не нашёл: нечасто покупал их в институте. Я подвёл Кирилла и Артура к информационным стендам, но ничего интересного и важного мы там не обнаружили. Поэтому сразу направились к кафедре нашего факультета, где вывешивали расписание для трёх групп («лётчиков», «машинистов» и «трудовиков»). Я шёл впереди: будто ледокол прокладывал путь в заполненных шумными студентами коридорах.

Около кафедры мы застали большую группу студентов: в основном, первокурсников (из всех трёх групп). Поздоровались с Васей Ковальчуком — тот представил нам своих земляков, с которыми нам предстояло жить на одном этаже (в соседней комнате, как я подозревал). Артурчик прихвастнул перед парнями, что мы тоже сегодня «переберёмся» в общагу. Он назвал Василию номер нашей комнаты: четыреста тринадцатый (я лишь сейчас сообразил, что он знал его ещё вчера). Уроженцы Старого Оскола отреагировали на сообщение Прохорова улыбками и сказали, что мы с ними соседи. А я отметил, что замена «дяди Саши» на «дядю Илью» не повлияла на мой новый адрес. Мы попрощались с парнями до вечера — Василий переметнулся в нашу компанию. Я окинул взглядом расписание и выяснил, что первую лекцию (как и тогда) у нас проведёт профессор Баранов.

— Высшая математика, — недовольно пробормотал Артурчик.

Мы вновь пошли по коридору мимо огромных окон, рядом с которыми на подоконниках сидели студенты. Посматривали на ноги девчонок, рассматривали надписи на дверях аудиторий. Ковальчук отвечал на вопросы Кирилла о жизни в общежитии. Моего брата интересовали проблемы быта. А вот Артурчик выяснял, до какого времени пускали парней в женский корпус — на этот конкретный вопрос Василий ответил уклончиво и невнятно. Мимо нас по коридору промчался хмурый Андрей Межуев. Староста поздоровался с нами и поспешил по своим «начальственным» делам. Повстречали мы и Колю Басова, который (сидя на подоконнике) елейным голоском вешал лапшу на уши Светы Миккоевой. Прохорову и Котову мы увидели среди большой группы «трудовиком», заполонившей пространство около потрёпанной и небрежно окрашенной двери в аудиторию.

Лена и Наташа увлечённо спорили с одногруппницами, подкрепляли свои слова выразительными жестами. Особенно усердствовала в споре Торопова: со стороны казалось, что она выступала с обвинительной речью. Не безмолвствовала и Котова. Елена вставляла в монолог подруги короткие реплики, то и дело встряхивала каштановыми кудрями. Лена и Наташа прервали беседу, когда заметили нас. Улыбнулись. Кирилл и Артурчик помахали девчонкам руками, ускорили шаг. И вдруг остановились. Потому что наперерез им метнулась хрупкая девичья фигура. Она выбивала каблуками частую дробь по паркету. Перед моими глазами мелькнули яркие голубые глаза и блестящие светлые волосы. Я увидел, как к моему младшему брату не подошла — подбежала сиявшая от счастья Инга Рауде. Комсорг бросилась Киру на грудь, обняла его за шею, расцеловала окаменевшего от неожиданности Кира в щёки.

Она посмотрела моему брату в глаза и громко, чуть растягивая звуки, спросила:

— Кирилл, а это правда, что ты ради меня угнал мотоцикл?

Я заметил, как ринулись к моему брату Котова и Торопова. Они нахмурили брови, плечами растолкали своих недавних собеседниц. Я наблюдал за их приближением к Киру. Отметил, что Инга выпустила Кирилла из объятий: она сделала это за секунду до появления рядом с моим братом возмущённых её поведением девчонок. Рауде взяла Кира под руку — нисколько не смутилась тем, что в его другой локоть вцепились пальцы Котовой. Инга словно не заметила, что её поведение привлекло к ней внимание всех собравшихся около входа в аудиторию «трудовиков». Рауде шумно вздохнула, посмотрела в сверкавшие от возмущения глаза Котовой и улыбнулась: открыто, обезоруживающе. Кончиками пальцев она погладила Кирилла по плечу, скользнула сияющим от счастья взглядом по лицам одногруппников. Инга певучим голосом во всеуслышание объявила, что мой младший брат спас ей жизнь.

Вместе с притихшими студентами группы «ОиНТ-73» я выслушал похожую на приключенческий роман историю о том, как Кир спасал Ингу Рауде. Комсорг рассказала нам её сама. Кир не добавил к её повествованию ни слова. Он лишь горделиво выпячивал грудь (не забыл мои наставления) и улыбался: не радостно — скорее, из вежливости (мы с ним не один день отрабатывали эту усмешку). Рауде поведала нам, как Кир довёз её на мотоцикле до больницы и на руках отнёс в приёмное отделение (брат мне об этом не говорил). Инга призналась, что рыдала от боли и от страха. Описала, как у неё дрожали губы и тряслись руки. Передала нам слова врачей о том, что «ещё бы чуть-чуть — и всё». При этих словах она пустила слезу — та будто смыла агрессию из глаз Котовой и Тороповой. Студенты вздыхали, восторгались поведением Кирилла. А я отметил: моё имя в рассказе Рауде не промелькнуло ни разу.

Инга и Лена под руки ввели моего брата в аудиторию, когда староста распахнул двери. Они и уселись в третьем ряду вместе: Рауде и Котова заняли места по правую и по полевую сторону от Кира. Торопова и Артурчик примостились рядом с ними. Но я к их компании не присоединился — пробежался по аудитории взглядом. Зажмурился от яркого света восходящего солнца: оно заглядывало в огромные, не зашторенные окна. Не почувствовал ни радости, ни грусти при виде просторного предназначенного для чтения лекций помещения. Обернулся на шум — в дверном проёме появились представители «лётчиков» и «машинистов». Сообразил: как и в моей прошлой жизни, им снова написали неверное расписание — лишь в последние минуты первокурсникам сообщили, что у них тоже будет лекция по высшей математике. Я усмехнулся, покачал головой и потопал по ступеням к верхним рядам, откуда мне махал рукой Вася Ковальчук.

* * *

На лекции по высшей математике я едва ли не впервые с тех пор, как вернулся в свою молодость, в полной мене ощутил дежавю. Потому что ни появление Котовой, ни моё изменившееся поведение не повлияли на профессора Баранова. Я слушал лекцию, смотрел на преподавателя и понимал: узнаю каждый его жест, каждую фразу. Первая лекция в институте (ленинский урок я за таковую не считал) проходила строго по уже известному мне сценарию. Я предугадывал направление, в котором в тот или иной момент шагнёт преподаватель, вспоминал шутки профессора и их очерёдность (сегодня Баран явился к нам с коньячным выхлопом и в хорошем настроении). В восторг меня это явление не привело — пару раз по моей спине пробегала волна холода.

Студенты скрипели шариковыми ручками: прилежно вели конспект лекции. Выводил корявый текст на страницах и сидевший справа от меня Вася. Я часто поглядывал на него, будто его кучерявые волосы убеждали: я не сошёл с ума и не вижу ночной кошмар. В прошлой жизни на месте Ковальчука сидел Кирилл. Я не нашёл в памяти, где находился на той лекции Василий. Не вспомнил, какое место в аудитории тогда занимала Наташа Торопова: в первые дни и месяцы я её почти не замечал. А вот рыжие круглолицые девчонки из группы «лётчиков» сидели вот так же: едва ли не нос к носу с профессором. Наш староста тоже тогда восседал в центральном ряду в окружении сформировавшейся вокруг него ещё в колхозе свиты. А за окном вот точно так же покачивали ветвями деревья.

Я невольно отыскал взглядом в первых рядах затылок Котовой — Лена внимательно слушала рассказы вдохновлённого хорошей погодой и коньяком профессора. Представил, что не поехал бы в день своего возвращения к её дому. Сообразил: тогда бы по известному сценарию пошли и многие другие уже пережитые мной однажды события. Навстречу бы мне в посёлке шли те же люди, что и тогда. Мама и папа повторили бы при встрече со мной уже произнесённые ими же (но в другой реальности) фразы. Представил, что воспринял бы своих родственников и знакомых вот так же, как сейчас Баранова: запрограммированными на выполнение конкретных функций машинами. Мысленно поблагодарил Котову за то, что с её появлением я переживал подобные «повторы» нечасто.

Следующие лекции походили на первую. Преподаватели выглядели для меня отрабатывавшими заложенную в них программу роботами. Я не предполагал, что эти занятия настолько хорошо мне запомнились. Должно быть, первый учебный день в прошлый раз произвёл на меня сильное впечатление — поэтому я и вспомнил его сейчас (через пятьдесят лет). Впечатлил он меня и сегодня. На большой перемене комсомолки оставили моего брата в покое: Инга убежала по «комсомольским» делам, а Котова с подругой ушли «по женским». Я почувствовал (на нервной почве) зверский голод. Но не воспользовался советом Васи: не посетил институтскую столовую (где продавали вкусную манную кашу «всего» по тринадцать копеек за порцию). Я повёл брата и Артурчика в вестибюль к лотку с пирожками.

Нюх меня не обманул. Лоток со свежей выпечкой оказался на привычном месте: у стены, между статуями советских героев-инженеров. Очередь около лотка выстроилась немаленькая, но продвигалась шустро. Потому что «шустрил» торговавший изделиями институтских поваров невысокий широкоплечий рыжий парнишка. Я взглянул на его посыпанный веснушками курносый нос — будто по волшебству всплыло в памяти имя этого студента: Вова Красильников, «машинист» с четвёртого курса. Я вспомнил, что Красильников часто выполнял «комсомольское задание» по сбыту мучных изделий. С особенной охотой он продавал беляши по девятнадцать копеек за штуку. Копейка для сдачи у него не находилась никогда. На это обстоятельство мне в прошлом указал Артурчик.

Но я Красильникова сегодня не обогатил. Вручил ему без сдачи рубль и девяносто копеек за десяток беляшей. Повёл брата и Прохорова на улицу: на «наше» место, которое мы облюбовали для посиделок с пирожками в моей прошлой жизни. На лавке под кроной каштана сидели две наши сокурсницы: рыжие девчонки из группы «лётчиков». Девчонки не обрадовались нашему соседству. Они поначалу фыркнули и отвернулись. Но я не постеснялся: потеснил их к краю скамьи. Девицы одарили меня гневными взглядами, освободили посадочные места для Кира и Артура, направились к входу в главный корпус института. Я вручил брату и Артурчику по беляшу; взглянул, как обиженные девицы виляли бёдрами. Затолкал сразу половину беляша в рот и одобрительно хмыкнул.

— Знаете, пацаны, — сказал я, — всё же жизнь замечательная штука. А беляши делают её ещё лучше.

* * *

После занятий Артурчик в компании Васи Ковалёва и Инги Рауде направились к общежитию (Прохоров сказал, что вещи ему по окончании рабочего дня привезёт в общагу отец). Мы с Кириллом отправились домой за приготовленными ещё вчера свёртками и сумками. Снова ехали в трамвае до своей остановки вместе с Котовой и Тороповой. Девчонки нам поведали, что переедут в общежитие в воскресенье. Кирилл сообщил девицам, что у нас уже заказано такси (с вызовом машины нам вчера помог Илья Владимирович: оказалось, что в нынешнее время это не такое и простое дело). Кир похвастался комсомолкам, что грядущую ночь мы проведём уже не дома, в своей общежитской комнате.

По пути к посёлку я заглянул в «Универсам» и купил там триста грамм конфет «Раковые шейки» — для бабы Любы.

* * *

Из такси мы выгрузились на углу общежития.

И уже через пять минут (загруженные вещами, как верблюды торгового каравана) предстали пред светлыми очами вахтёрши.

Я угадал: сегодня дежурила маленькая (не выше полутора метров) голубоглазая женщина с уложенными на затылке в замысловатый узел седыми волосами. Такой я ей и запомнил: строгой, с сеточкой мелких морщин у глаз и с тёплым серым платком на плечах. Вахтёрша осмотрела меня и Кирилла с ног до головы, всплеснула руками.

— Ох, мамочки! — сказала она (с едва заметной иронией в голосе). — Бедные ваши родители. Это сколько ж они на вас харчей извели?

Я улыбнулся и произнёс:

— Здравствуйте, Любовь Фёдоровна.

— Кто такие? — спросила вахтёрша. — Чего надо?

Мы предъявили пропуска — их нам ещё вчера вручил Прохоров.

Вахтёрша надела очки, внимательно изучила наши документы.

— Четыреста тринадцатая, — сказала она. — Это та, где холодильник?

Она запрокинула голову, посмотрела мне в глаза.

— Так точно, — ответил я.

Достал из сумки бумажный кулёк с конфетами, положил его перед женщиной.

— Это вам, Любовь Фёдоровна.

Женщина заглянула в кулёк, вынула из него конфету.

— «Раковые шейки», — сказала она. — Мои любимые. Узнали уже.

Баба Люба заглянула в мой пропуск.

— В разведке служил, Сергей Чернов?

Я вытянулся по швам и отрапортовал:

— Воздушно-десантные войска!

Любовь Фёдоровна сощурила глаза, усмехнулась и произнесла:

— О, как. Десантник. Ну, проходи, десантник.

Она указала на меня рукой и добавила:

— Но только смотри у меня!..

Женщина погрозила мне пальцем.

— Никаких девок в общежитии после одиннадцати! — сказала она.

Поправила очки.

Я ответил:

— Так точно, баба Люба… Любовь Фёдоровна!

Вахтёрша махнула рукой.

— Да ладно уж: баба Люба, так баба Люба, — сказала она. — Проходите, Черновы.

Она вернула нам пропуска.

Произнесла:

— И помните, Черновы: чуть что… уши вам откручу!

Показала мне и Кириллу маленький, но очень грозный кулак.

* * *

В свою комнату мы буквально ввалились — горой свалили на полу вещи.

— Серёга, — произнёс слегка ошалевший от количества наших шмоток Артурчик, — мой батя велел, чтобы ты ему сегодня позвонил. На домашний. Просил, чтобы я тебе передал: он выполнил своё обещание.

— Какое обещание? — спросил Кир.

Я махнул рукой.

— Сейчас это не важно. Потом расскажу…

Мысленно добавил: «…Наверное».

Сказал брату:

— Раскладывай вещи, малой. И мои тоже. А я спущусь вниз, позвоню Илье Владимировичу.

Глава 8

Кирилл и Артур остались в комнате — я вышел в коридор и неторопливо побрёл в направлении лестницы. Пока поднимался с вещами, почти не смотрел по сторонам. Теперь исправил это упущение. Скользил взглядом по выкрашенным в грязно-зелёный цвет стенам, по развешанным на них гирляндам проводов, по хлипким на вид дверям комнат, по паркетному полу. Вдыхал запах табачного дыма (вспомнил, что тот из коридоров общаги редко выветривался). Слушал голоса людей и бормотание радиоприёмников. Несколько раз мне навстречу попались наряженные в «домашнюю» одежду студенты (старые футболки, майки, потёртые штаны с вытянутыми коленками) — они меня словно не замечали: спешили по своим делам. В прошлый раз (при первом знакомстве) советское общежитие коридорного типа показалось мне странным и неприятным местом. Но теперь я чувствовал себя тут иначе: будто вернулся домой.

По моим ощущениям прошло почти пятьдесят лет с тех пор, когда я в прошлый раз спускался по широкой лестнице в общежитии. Но сейчас обнаружил, что каждая щербинка на ступенях, каждая вырезанная ножом надпись на деревянных поручнях перил выглядели для меня знакомыми. Не забыл я и тот бодрый мотив, что тихо мычала баба Люба, когда (с обязательным тёплым платком на плечах) поливала из длинноносой металлической лейки фикусы на окне в вестибюле общежития. Сейчас я застал вахтёршу за тем же занятием. И в очередной раз задался вопросом, какую песню она мысленно напевала. Бабу Любу, несмотря на её скромные габариты, побаивались почти все обитавшие в общежитии студенты. За глаза ей обзывали и ведьмой, и старой каргой. Но студенты чётко знали: в её дежурство дверь общежития закрывалось точно в полночь — на это обстоятельство не влияли никакие уговоры или угрозы.

В прошлый раз я с бабой Любой едва ли ни враждовал. Взглянул на неё иными глазами лишь в мае тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, когда в День Победы заметил на её груди планки с орденскими и медальными лентами. Такого большого набора лент я не видел даже у своего прошедшего через войну деда, которого считал настоящим героем. С того дня я не позволял себе в отношении бабы Любы ни дурацких шуточек, ни глупых высказываний. И даже пару раз врезал по шее неуважительно высказавшимся в её адрес студентам. О войне Любовь Фёдоровна со мной не говорила — лишь махала рукой в ответ на мои вопросы и твердила, что мне «о таком» знать не следовало. Зато она мне призналась в своей тайной любви к карамелькам «Раковые шейки». Немного рассказала мне и о своей семье: о сыне и о дочери, которые вместе со своими детьми сейчас проживали в Ленинграде.

Поблажек баба Люба мне не делала даже после нашего перемирия: правила внутреннего распорядка общежития она соблюдала неукоснительно (не помогали даже «Раковые шейки»). Не раз и не два после полуночи я забирался в общежитие через окна комнат первого этажа. На третьем курсе Любовь Фёдоровна неподдельно расстроилась, когда меня выперли и из института, и из общежития. Тогда я почти два часа просидел в её каморке — мы пили чай и разговаривали о жизни. Баба Люба не жалела меня. Она в лицо мне говорила, что поступил я глупо и недальновидно. Приводила в пример случаи из собственной жизни: когда она тоже пострадала из-за своего характера. Тот разговор я часто вспоминал на протяжении своей жизни. Как и бабу Любу, которую в марте тысяча девятьсот семьдесят пятого года насмерть сбила машина скорой помощи (на проезжей части, в сотне метрах от общежития).

— Любовь Фёдоровна, — сказал я. — Не подскажите мне, где находится ближайший таксофон?

Баба Люба взмахнула лейкой, хитро сощурила глаза.

— Позвонить надо, разведчик? — спросила она.

Я кивнул.

— Надо, Любовь Фёдоровна.

— Баба Люба. Договорились же.

— Баба Люба, — повторил я.

Вахтёрша покачала головой.

— Ладно уж, — сказала она. — Иди звони, десантник. Телефон у меня в каморке.

Женщина указала на приоткрытую дверь.

— Спасибо, баба Люба!

— Иди уж… пока не передумала.

* * *

Илья Владимирович снял трубку после первого же гудка, будто дежурил около телефонного аппарата в ожидании моего звонка. Я не объяснял ему, кто я такой: он узнал меня после первых же моих слов. Прохоров приветливо поздоровался со мной и тут же вывалил на меня ворох информации. Начал он с анкетных данных официантки из «Московского». Я узнал, что фамилия Светочки сейчас не Рукавичкина, а Ельцова. Ей в этом году исполнилось двадцать пять лет. Она сразу после окончания школы вышла замуж, но через два года развелась. Илья Владимирович уведомил меня, что бывший муж Ельцовой в настоящее время строил БАМ. А Светочка сейчас проживала одна на съёмной квартире в Красном переулке (в пяти минутах ходьбы от ресторана «Московский»).

Сообщил мне Прохоров и информацию о личной жизни официантки. С его слов, Светочка временами «принимала» в своей квартире женатого мужчину. Имя любовника Ельцовой он не назвал, но уточнил: тот работает на хорошей должности в областном Отделе народного образования. Илья Владимирович сказал, что Светочка хороший человек. Заявил, что одобряет мой выбор — «как мужчина». И даже предложил мне способ «пообщаться» с официанткой: уже в эту субботу в ресторане «Московский». Пообещал, что договорится о месте около «прилавка с напитками» для меня. Предупредил: это удовольствие обойдётся мне в пятнадцать рублей (только за вход) — «красненькая» купюра для швейцара и «синенькая» для «буфетчика». Говорил он серьёзно, без иронии.

Я прикинул своё нынешнее финансовое состояние. Решил, что подобные траты мне доступны… пока. Заявил директору швейной фабрики, что воспользуюсь его предложением.

— Сергей, у меня тоже есть к тебе небольшая просьба, — произнёс Прохоров.

«Снова просьба?» — подумал я, но промолчал.

— Мальчишки хотят, чтобы я купил им торт под названием «Шоколадное молоко», — сообщил директор швейной фабрики. — Если я правильно запомнил название. Варенька говорит, ты угощал их таким в посёлке.

— «Птичье молоко»? — уточнил я.

Илья Владимирович ответил не сразу — он выдержал двухсекундную паузу.

— Да, наверное, — сказал Прохоров. — «Птичье молоко». Не подскажешь, что за торт такой? И где ты его покупал?

Я объяснил Илье Владимировичу, что торт «Птичье молоко» в магазинах не продаётся. Признался, что изготовил его сам.

Директор швейной фабрики тут же попросил, чтобы я «испёк» торт и для него.

Я сказал:

— Никаких проблем, дядя Илья. Сделаю. Торт вам обойдётся всего в двадцать пять рублей.

Мне почудилось, что связь прервалась: на долгие пять секунд в трубке воцарилась тишина.

Громкое тиканье настенных часов подсказало, что я не оглох.

— Двадцать пять рублей за торт? — переспросил Прохоров.

Я подумал: «А ты что хотел? Это не пятнадцать рубликов только за то, чтобы тебя пустили в ресторан».

— Эта цена торта только для вас, дядя Илья. По-знакомству, так сказать. С любого другого заказчика я бы взял за торт сорок рублей, не меньше.

Пояснил:

— На «Птичье молоко» одного только шоколада понадобится три плитки. А каждая плитка, между прочим, стоит один рубль и восемьдесят копеек.

Добавил:

— К тому же, «Птичье молоко» — эксклюзивный товар. Его не предложит и не изготовит ни один другой кондитер не только в Новосоветске, но и в СССР.

Пару секунд я слушал только тиканье часов.

Прохоров кашлянул.

— Всё равно, Сергей… двадцать пять рублей за один торт? Не многовато ли?

Я вздохнул и предложил:

— Дядя Илья, купите парням масленый торт в «Универсаме». Я видел там торты и за пять рублей, и за трёшку. Симпатичные. И выглядят съедобными.

Улыбнулся.

Илья Владимирович кашлянул.

— Нет уж, — сказал он. — Мальчишки попросили именно… это «Птичье молоко». Так уж и быть: четвертак, так четвертак.

Он спросил:

— Сергей, сделаешь для меня такой торт? Когда? За оплату не переживай: не обману.

Я пообещал Прохорову, что изготовлю торт в воскресенье.

* * *

Поднялся на четвёртый этаж, но сразу в свою комнату не пошёл — прогулялся на кухню. Кухня на нашем этаже была одна. Она располагалась в конце коридора. Небольшое плохо освещённое помещение: по ширине примерно, как две жилые комнаты. Как и ожидал, я увидел там три газовые плиты, две раковины, стол с раскоряченными ножками и посыпанный табачным пеплом широкий подоконник (где красовалась стеклянная банка, наполовину заполненная окурками). Все эти достопримечательности студенческого быта я окинул взглядом с порога. Заметил на плите старенький чайник, под которым плясали языки пламени. Но хозяев чайника не застал: на кухне не было ни души, хотя в воздухе ещё кружили клубы табачного дыма.

Я подошёл к ближайшей плите, стоявшей на четырёх высоких ножках. Прочёл название: «Газоаппарат». Осмотрел грязные конфорки (вспомнил, как мы отмывали их во время субботников). Заглянул в недра духовки. Обнаружил там почти идеальную чистоту. Удивлённо хмыкнул, покачал головой. Но тут же сообразил, что за два с лишним года прошлой студенческой жизни я ни разу не пользовался в общежитии духовкой (и уж точно мне тогда и в голову не приходило, что можно испечь в духовке коржи для торта). Я подумал, что в те времена вообще редко сам готовил: питался в студенческой столовой, которая располагалась на первом этаже общежития. А на этой кухне я в основном кипятил в чайнике воду, да иногда жарил на сковороде картошку.

По пути к комнате я прикинул, что именно мне понадобится для работы над тортом. Сообразил, что все мои приспособления для выпечки остались в доме родителей — я не привёз их сегодня в общежитие. Пометил в уме, что завтра же после уроков наведаюсь в посёлок. А в пятницу закуплю продукты (мысленно составил список того, что именно потребуется для приготовления торта). Едва перешагнул порог комнаты, как сразу же подошёл к гудящему холодильнику «ЗиЛ Москва» (тот стоял между столом и полкой для обуви). Отметил, что он не новый, но в приличном состоянии. Приоткрыл дверцу — сразу же подумал о том, что завтрашняя поездка к родителям отменилась. Понял: изготовленный в форме из-под сита торт в холодильник не поместится.

Я потёр подбородок и пробормотал:

— Ладно, придумаю что-нибудь.

Закрыл дверь холодильника и только теперь осмотрел комнату. Сразу отметил, что на стенах сменился цвет обоев. Знакомые мне по прежней жизни зеленоватые ромбы сменились на бежевые завитушки. Однако люстра на потолке так и не появилась — лампочка в патроне свисала на обёрнутом изоляцией проводе. Не обновилась и мебель. Хотя она (как и тогда) выглядела относительно новой. Три стандартные кровати вдоль стен, два стола, тумбочка, шкаф и полка для обуви (она казалась эдакой вишенкой на торте). Кир и Артурчик уже облюбовали себе спальные места. Прохоров расположился под окном (в прошлый раз это место застолбил я). Мою (ближайшую к входной двери) кровать от койки Кирилла отделяла тумбочка со слегка покосившейся дверкой.

На этот раз я Артурчика не побеспокоил. Прекрасно помнил, что место под окном лишь сейчас выглядело привлекательным. Зимой его привлекательность исчезнет, потому что широкий подоконник окна в холодные месяцы прекрасно подменял холодильник. Я прошёлся по скрипучему полу, заглянул в шкаф. Убедился, что Кирилл с должной аккуратностью повесил мой костюм. Заметил на письменном столе пачку с сигаретами — пояснил Прохорову, что курение в комнате запрещаю. От возражений Артурчика я отмахнулся. Ответил ему, что если в комнатах курят «все», то пусть он к этим «всем» в комнаты на перекуры и бегает. Разобрал сложенные Кириллом на моей кровати стопки одежды и объявил младшему брату, что иду в душевую — пока там не собралась «вся общага».

О горячем душе я мечтал едва ли ни с той минуты, когда в июне выгрузился из вагона на железнодорожной станции. Именно о горячем: чтобы кожу он распарил до красноты, а в воздухе душевой клубился густой пар. Не в последнюю очередь ради этой процедуры я и зубрил летом точные науки. Уже тогда обещал себе: сразу же, как окажусь в общежитии, пойду в душевую. Огромная ванна и джакузи в нынешних советских реалиях казались мне несбыточными мечтами. Я уже привычно гнал из головы подобные воспоминания (как и мысли о супермаркетах, об интернете и о «нормальном» автомобиле): сосредоточился на желаниях поскромнее. Спускался теперь по ступеням на первый этаж и щурил от блаженства глаза в предвкушении того момента, когда шагну под обжигавшие тело струи.

Кирилл и Артур отправились в душевую вместе со мной. Я изредка поглядывал на них, шагая по ступеням: рассматривал парней, будто собственное отражение. Потому что на нас были примерно схожие наряды: белые футболки, заправленные в растянутые на коленях синие трикотажные штаны, и комнатные тапки со стоптанными задниками. Я ухмыльнулся, покачал головой. Представил, как прошёлся бы в таком наряде по двору в году эдак две тысячи двадцатом. Наверняка бы уже на следующий день обнаружил в интернете снятый на смартфон видеоролик (с этим своим походом) — заработал бы комичным видом десятки тысяч лайков и комментариев. На первом этаже в окошке вахтёрки я заметил лицо бабы Любы: женщина проводила нас строгим, внимательным взглядом.

На входе в раздевалку перед душевой в мою грудь врезалась украшенная ореолом из рыжих волос голова.

Я опустил взгляд — увидел прикрывшего ладонью конопатый нос Вову Красильникова.

— Смотри куда идёшь, пацан! — возмутился четверокурсник.

Я проигнорировал его крик — плечом сдвинул Красильникова в сторону.

И уже через минуту почувствовал прикосновения к коже горячей воды.

* * *

Стоял в темноте под тёплыми водными струями (в душевой снова не горел свет — он проникал сюда лишь через дверной проём из раздевалки). Прислушивался, закрыв глаза, к болтовне Кирилла и Артура. Расписывал в уме планы на остаток недели.

Думал о том, что ещё недавно, будучи семидесятилетним «мудрецом», я даже не предполагал: однажды мне для счастья будет достаточно всего лишь горячего водоснабжения.

Я глуповато улыбался, подставлял воде то правое, то левое плечо. Изредка массажировал водными струями кожу лица. Топтался босыми ногами по кафельным плиткам пола и гнал из головы воспоминания о грибках и прочих кожных инфекциях (убеждал себя: в Советском Союзе подобных буржуйских болезней не существует).

— Серый, у нас проблемы, — услышал я голос младшего брата.

Открыл глаза — обнаружил, что потерял счёт времени и не заметил, как остался в душевой в одиночестве. В соседних кабинках не текла вода. Кирилл заглядывал в душевую из раздевалки.

— Что случилось? — спросил я.

Смыл с руки мыльную пену, вытряхнул из уха воду. Увидел: Кир развёл руками и нервно усмехнулся. Услышал, как в раздевалке громко ругался Артурчик — ему никто не отвечал, словно Прохоров разговаривал сам с собой.

— Нашу одежду украли, — сообщил Кир.

Я перекрыл воду — в душевой воцарилась тишина, от которой у меня в ушах появился звон. Смахнул рукой стекавшие на лицо с волос капли. Вышел вслед за младшим братом в раздевалку, шлёпая босыми ногами по полу.

Заметил, что тела́ Кирилла и Прохорова блестели от влаги и уже покрылись от прохлады гусиной кожей. Почувствовал, как пальцы моих ног погладил ветерок сквозняка.

Кроме нас троих в душевой никого не было.

— Вот, смотри, — сказал Кир.

Он указал на вешалку, под которой красовались расставленные в ряд три пары тапок. А вот трёх наборов нашей одежды и полотенец я на крючках не увидел. Повертел головой: пошарил взглядом по углам.

— Нету здесь наших вещичек! — сказал Артурчик. — Мы уже тут везде заглянули.

Он снова выругался.

— Что будем делать? — спроси Кирилл.

Я усмехнулся и произнёс:

— Как интересно.

Глава 9

Капли воды стекали по моей коже и падали на покрытый кафельной плиткой пол раздевалки. Я рассматривал блестящий крючок, на который недавно собственноручно повесил полотенце. В висках у меня громко пульсировала кровь, будто минуту назад я не стоял под горячими водными струями, а бежал марафон. Кирилл и Артур молчали, словно дожидались, когда я приму за них решение. Я сощурил глаза. Вспомнил, что в прошлой жизни за время студенческого бытия я ни разу не становился объектом шуток Вовы Красильникова. Вова тогда не проявлял суицидальных наклонностей: не шутил над Чёрным. Хотя вот такие выходки были как раз в стиле Красильникова. Я не раз слышал рассказы о том, как первокурсники по его милости добирались до своих комнат из душевой «с голой жопой».

— Ладно, — пробормотал я.

Кир и Артурчик переглянулись и расступились в стороны: освободили мне путь к выходу. Я шумно вдохнул-выдохнул (пульсация в висках не утихла). Надел свои тапки со стоптанными задниками и потёртыми носами. Дверь распахнулась прежде, чем я к ней шагнул. Я увидел, как в раздевалку вошел невысокий длинноволосый толстячок. Отметил, что сначала толстяк взглянул не на моё лицо, а на иную часть моего тела. Парень перестал улыбаться. Поднял взгляд, посмотрел мне в глаза — как кролик на удава. Я сообразил, что лицо этого паренька уже видел: лет пятьдесят назад. Но имя студента не вспомнил — да и не попытался найти его в памяти. Я ухмыльнулся — парень побледнел. Он не попятился, но и не прошёл в раздевалку — замер у порога, сжимал в руках мыльницу и полотенце.

— Мне нужна твоя одежда, — произнёс я.

«…И ключи от мотоцикла», — промелькнула в голове фраза из фильма «Терминатор» с Арнольдом Шварценеггером в роли робота убийцы.

Толстяк выронил мыльницу. Та ударилась о кафельную плитку, развалилась на две части и выронила на пол небольшой обмылок. Парень вздрогнул, вцепился рукой в штаны, словно почувствовал: те поползли вниз.

— З-зачем? — спросил он.

Толстяк взглянул на Кирилла и на Артура. Потом вновь посмотрел на нижнюю часть моего тела. И лишь в последнюю очередь взглянул мне в глаза. Я приподнял руку — парень покачал головой.

— Н-не дам, — сказал толстяк.

Его голос дал петуха. Парень вдруг развернулся и рванул к выходу. Кир и Артур ринулись было за ним, но притормозили у порога. Толстяк побежал по коридору в направлении вахты. Он не оглядывался, шустро переставлял ноги. Я усмехнулся — проводил жертву несостоявшегося ограбления взглядом. Подумал о том, что не влез бы в штаны толстяка. «Пригодилась бы его рубашка…» Я опустил глаза — увидел, что на полу раздевалки остались мыльница и полотенце. Мыльницу я перешагнул. Полотенце поднял. Юбка из полотенца не получилась: не хватило длины. Поэтому я сложил его в четыре слоя, прижал к паху. Сказал парням, чтобы ждали в раздевалке. Шагнул в коридор и направился будто бы по следам сбежавшего толстяка.

Около вахтёрской меня встретила баба Люба; она близоруко щурила глаза.

Женщина при виде меня не улыбнулась — покачала головой и спросила:

— Опять Красильников безобразничает?

Я кивнул.

— Похоже на то.

— Пожалуюсь на него коменданту! — пообещала Любовь Фёдоровна.

Она покачала головой.

— А я ещё удивилась, чего это он о тебе спросил… — сказала баба Люба.

И тут же погрозила мне пальцем.

— Ты там смотри, десантник, — сказала она, — не сильно его… того!

Я кивнул и пообещал:

— Постараюсь, баба Люба. Не переживайте.

Повернулся к женщине неприкрытой полотенцем тыльной стороной своего тела и зашагал по ступенькам. На втором этаже меня никто не встретил — я лишь различил мелькнувшую в конце коридора (около кухни) человеческую фигуру. Но услышал, что этажом выше в коридоре собралась шумная толпа. Причину сборища определил по запаху: в воздухе явно увеличилась концентрации табачного дыма. Сообразил, что студенты высыпали из комнат на перекур — его часто устраивали рядом с перилами, где в углу обычно стояла корзина для мусора (и для окурков). Я не сбавил скорость хода. Распрямил спину, плотно прижал к паху полотенце. Прошагал по ступеням — звуки голосов на третьем этаже смолкли: курившие рядом с перилами студенты меня заметили.

Я вскинул руку — жестом поздоровался с притихшей молодёжью. Заметил, что на моё приветствие не откликнулись ни парни (что держали в руках дымившиеся сигареты), ни две девчонки старшекурсницы, составлявшие парням компанию. Мазнул взглядом по лицам молодых людей — не узнал никого из собравшихся около лестницы курильщиков. По нарядам определил, что почти все студенты пришлые: не обитатели общаги. Увидел: комсомольцы при виде меня нахмурились, а комсомолки растеряно улыбнулись. Я прошёлся мимо них, расправив плечи. Почувствовал на ягодицах жжение от пристальных женских взглядов и уколы между лопаток от взглядов мужчин. Свернул на лестницу — беседы на третьем этаже возобновились. Я услышал недовольные возгласы и приглушённый смех.

На потолке четвёртого этажа мигала лампа — будто при виде меня у неё начался нервный тик. Я чётко вспомнил, что комната Красильникова находилась рядом с кухней. Её номер в памяти не отыскал, да и не попытался это сделать. Я мотнул головой — стряхнул повисшую на кончике носа каплю. Почувствовал дуновение гулявшего по коридору ветерка. По пути к кухне едва не столкнулся с выглянувшим из своей комнаты Васей Ковальчуком. Василий при виде меня замер, приоткрыл от удивления рот. Я прошёл мимо него, прошагал и мимо своей комнаты: ключ от замка остался в кармане похищенных Красильниковым штанов. Я смахнул с бровей влагу (капли воды всё ещё вытекали из мокрых волос на голове). В трёх шагах от кухни притормозил — увидел: дверь в комнату Красильникова приоткрыта.

Вложил в кулак значительную часть накопившейся за время похода от душевой энергии. От удара дверь в комнату студентов четвёртого курса содрогнулась и распахнулась. Я шагнул в заполненную ароматами табачного дыма и свежего пива комнатушку. Взглянул на повернувшиеся в мою сторону лица парней. Узнал всех троих. Но по имени и фамилии вспомнил лишь рыжего Вову Красильникова и Пашку Мраморова (своего бывшего одноклассника) — невысокого, черноволосого и темноглазого (с заметной примесью восточных кровей). С третьим студентом я в прошлой жизни тоже общался. Вот только имя его в памяти не сохранил. Лишь вспомнил, что он увлекался шахматами и играл на скрипке (о чём редко рассказывал, потому что стеснялся этого факта).

Я прошёл на центр комнаты, поиграл грудными мышцами. Отметил: парни сидели на стульях около стола, молчали. Они часто моргали, будто силились стереть моё изображение. Я увидел тонкую струйку дыма — это в пепельнице рядом с моим бывшим одноклассником дымилась сигарета. Мазнул взглядом по расставленным на столешнице кружкам и по эмалированному пятилитровому бидону, что стоял в центре стола. В таком бидоне мои родители покупали молоко и растительное масло. А парни из комнаты Красильникова приносили в нём пиво из бочки, что стояла неподалёку от МехМашИна. Я бросил на стол перед парнями отобранное у толстяка полотенце. Не опрокинул кружки. Над пепельницей взметнулось облако пепла. Сжал кулаки.

Посмотрел Красильникову в глаза.

— Ну что, Вован? — спросил я. — Ты сам через окно выйдешь? Или тебе помочь?

Поначалу подумал, что студенты меня не услышали.

Но потом увидел, как Мраморов обернулся и взглянул на приятелей.

— Вова, — сказал он, — так это ты одежду Чёрного спрятал?

Паша хмыкнул и поинтересовался:

— Вова, ты с дуба рухнул? Или белены объелся?

Пашка посмотрел на меня.

— Здорово, Чёрный, — сказал он. — Ты это… не злись.

Он кивнул на Красильникова и сообщил:

— Вова у нас придурковатый маленько. С головой не дружит.

Паша покачал головой.

— Ты прости его, Чёрный. Не бей. Пожалей убогого.

Красильников скрипнул стулом.

— А чё такова-то? — спросил он.

Показал на меня рукой.

— Вы его знаете?

Шахматист пожал плечами, а Мраморов кивнул.

— Пацаны, я рассказывал вам о нём, — произнёс Паша. — Это мой одноклассник. Чёрный. Чемпион области по боксу.

Мраморов ухмыльнулся.

— Вова, Чёрный тебе сейчас врежет кулаком по кумполу, — сказал он. — И тебе после этого точно справку из дурки дадут. Давно заслуженную, между прочим.

Я развёл руками, спросил:

— Вова, почему сидишь⁈ Мне подойти, что ли⁈ Хочешь сразу лечь⁈

Шагнул к столу.

Мраморов вскочил, поднял руки (показал мне ладони) и заслонил собой Вову Красильникова.

— Спокойно, Серёга, — сказал он. — Сейчас всё решим! Не волнуйся!

Паша взглянул на своего рыжего приятеля.

— Одежда Серёгина где? — спросил Мраморов.

Вова скривил губы — указал на дверь.

— Там, — ответил он. — А чё такова-то?

Он пожал плечами и добавил:

— Я ж не знал. Баба Люба сказала, что он первокурсник. Пошутила, что ли?

— Баба Люба никогда не шутит, — ответил Мраморов. — Серёга в армии служил. Вот, вернулся.

Он посмотрел на меня.

— Вернулся, — подтвердил я. — Теперь я не просто Чёрный. Теперь я Чёрный дембель, вашу мать!

Решительно сдвинул Пашу в сторону, подошёл к Красильникову.

Тот втянул голову в плечи, отгородился от меня руками.

— Почему сидим, Вова? — спросил я. — Чего ждём?

И громко скомандовал:

— Встать! Смирно!

Красильников изобразил распрямившуюся пружину: вскочил на ноги, опрокинул стул.

Я показал ему на приоткрытую дверь.

— Рядовой Красильников, за моей одеждой шаго-ом марш!

Красильников дёрнулся, зажмурил глаза, боком протиснулся между мной и столешницей.

Строевой шаг у него не получился. Да и сложно было бы маршировать, передвигаясь приставными шагами.

Я бросил ему полотенце — оно повисло у Вовы на плече.

— Пацанам в душевую отнеси, — велел я. — Одежду им верни. И это…

Я щёлкнул пальцем и попросил:

— Брату моему скажи, что Чёрный запретил тебя бить. Не то отмудохает тебя. Он парень резкий.

Красильников покинул комнату.

Я уселся на его место, понюхал содержимое его кружки. Отметил, что не ошибся: парни баловались не квасом. Сделал маленький глоток пива — одобрительно кивнул.

— Нормалёк.

Отсалютовал парням кружкой и спросил:

— Ну, что, мужики? Выпьем за моё новоселье?

Сообщил:

— Теперь я живу рядом с вами. Привыкайте, парни.

* * *

Красильников принёс мою одежду.

Примерно полчаса мы с четверокурсниками беседовали «за жизнь».

Потом назначенный посыльным Вова метнулся в четыреста тринадцатую комнату за гитарой.

И вскоре мы хором горланили:

— … Сбивая чёрным сапогом с травы прозрачную росу!..

А уже ночью, укладываясь спать, я подумал: «Пиво, гитара, горячая вода. Словно никуда из общаги и не уходил…»

* * *

В среду за внимание моего брата в институте снова соперничали Лена Котова и Инга Рауде. Я держался от этих игрищ подальше, посматривал на них с верхних рядов аудиторий. Сделал вывод, что девицы за спиной у Кирилла уже обсудили «правила игры». Потому что комсомолки не вступали в прямую конфронтацию друг с другом. И совместными усилиями отпугивали от моего брата прочих девиц, которые вынужденно наблюдали за их суетой со стороны. Три или четыре девицы на протяжении дня предприняли штурм и моей крепости. Но я быстро спровадил их прочь, показав себя сокурсницам наглецом и грубияном.

В конце учебного дня я отметил, что по возвращении из колхоза в группе «ОиНТ-73» образовались две дружные компашки. В первую вошли мой младший брат, Артурчик, Торопова, Котова и Рауде. Временами к ним вынужденно присоединялись и мы с Васей Ковальчуком. Вторая компания собралась вокруг старосты — примерно в том же количестве, что и группировка Кирилла. Два эти отряда между собой не ссорились и не враждовали. Они пока будто бы и не замечали существование друг друга: жили словно в параллельных мирах. В точности, как те отряды, которые в прошлый раз собрали я и Андрей Межуев.

* * *

После занятий я в среду в общежитие не пошёл — прогулялся по магазинам в поисках форм для выпечки коржей брауни. Форму будущего торта диктовала небольшая площадь полок холодильника (точнее, их ширина). Поэтому я немало побегал по городу. Побывал в двух «Универмагах» и в трёх промтоварных магазинах. Едва не отчаялся. Но нужные мне предметы я всё же обнаружил: рядом с городским рынком, в магазине «1000 мелочей». Я прикупил там странную ребристую «форму для выпечки» (увидел такую впервые), две формы для выпечки кексов (разных размеров) и фанерную коробку со съёмным дном, внутри которой и намеревался собрать из коржей и суфле торт «Птичье молоко».

Продукты для торта я купил в пятницу — в субботу лишь приобрёл три шоколадки (спрятал их в морозильную камеру).

* * *

В субботу вечером Кир и Артурчик наблюдали за тем, как я прихорашивался около зеркала: причёсывался, расправлял складки на пиджаке, «правильно» укладывал воротник рубашки. Кирилл в шутку предположил, что я иду в ЗАГС. Я туманно намекнул брату, что «пока не в ЗАГС»; пояснил: пойду на встречу с женщиной.

О том, что иду в ресторан я ни Киру, ни Артурчику не сообщил — не говорил об этом сыну и Илья Владимирович.

До «Московского» я ни на трамвае, ни на автобусе не поехал — испугался за сохранность своего костюма. Поймал такси. Подкатил к входу в ресторан на «Волге».

На двери «Московского» красовалась табличка «мест нет». Я мазнул по ней взглядом и решительно потянул на себя деревянную ручку. Вдохнул запах табачного дыма, коктейля из ароматов женских духов и запашок общепита.

— Куда⁈ — воскликнул швейцар.

Он ринулся мне навстречу, но я остановил его взглядом.

Процедил сквозь зубы:

— Я от Ильи Владимировича Прохорова. У меня заказано.

Двумя пальцами небрежно выдернул из нагрудного кармана десятирублёвую банкноту. Махнул ею в воздухе, смял и сжал её в кулаке. Швейцар нехотя улыбнулся и указал рукой в зал.

— Прошу вас, — сказа он. — Проходите.

* * *

Сегодня я нарочно явился в «Московский» на полтора часа позже, чем в те разы, когда нас привозил сюда директор швейной фабрики. Потому что у меня в запасе осталось меньше трети тех червонцев, пачку которых я нагло умыкнул у Прохорова в Майском. Разбрасываться ними в ресторане я не собирался: шёл сюда с иной целью. Следом за швейцаром прошёл к барной стойке (которую Прохоров обозвал в разговоре со мной витриной). Швейцар любезно отодвинул для меня высокий стул — обменялся выразительным взглядом с барменом. Я пожал ему руку (красноватая бумажка перекочевала к новому владельцу). Выслушал стандартный набор благодарностей. Швейцар ушёл. Я встретился взглядом с усатым барменом — припечатал ладонью к столешнице банкноту достоинством в пять советских рублей (она исчезла со стойки сразу же, как только я убрал с неё руку: будто по волшебству).

— Сто пятьдесят армянского коньяка и блюдце с лимоном, — скомандовал я.

Облокотился о стойку, мазнул взглядом по заполненному шумными людьми ресторану. Отметил, что узнал лица многих сегодняшних гостей: видел их во время своих прошлых визитов в «Московский». Поймал на себе несколько любопытных женских взглядов. Глазами пошарил по залу в поисках официантки Светочки. Не увидел её. Зато заметил на сцене незнакомую группу музыкантов: квартет мужчин и молоденькую солистку. Девица покачивала бёдрами и напевала: «…Мимо плывут столетья, спят подо льдом моря, трутся об ось медведи, вертится земля…» Голос певички показался мне грубоватым, будто прокуренным. Хотя девица пела волне профессионально: я не различил фальши. Бармен молча поставил передо мной бокал с коньяком, придвинул ко мне блюдце с дольками лимона. Я поблагодарил его наклоном головы, но моя благодарность осталась не замеченной.

Шагов за спиной я не услышал. Но почувствовал, как на плечи мне легли женские руки. Вдохнул знакомый аромат духов.

Вспомнил их название: «Diorella» от «Dior».

Услышал:

— Здравствуй, Сергей Леонидович. Угости женщину шампанским.

Глава 10

«…Вслед за весенним ливнем раньше придёт рассвет…» — пела со сцены молоденькая солистка ансамбля. Её голос казался грубым и будто колючим в сравнении с тем голоском, что прозвучал у меня за спиной. Усатый бармен переместился к дальней от меня части стойки, словно сухой лист, отброшенный резким порывом ветра. Он не смотрел в мою сторону — деловито сортировал на полке под столешницей посуду. Женские пальцы пробежались по моим плечам, острый ноготь царапнул мою шею. Я почувствовал рядом с правой щекой тепло чужого дыхания. К ароматам жасмина и жимолости добавился ещё не превратившийся в перегар запах шампанского. По моей спине пробежали мурашки. Кожа на затылке съёжилась, но не от холода — от удовольствия.

— Я ждала тебя, Сергей Леонидович, — едва слышно сказала Марго. — Каждую субботу. Знала, что ты вернёшься.

Я повернул голову, уткнулся носом в мягкие локоны медово-русых волос. Вдохнул запах помады (он походил на аромат розовых лепестков). Увидел блеск голубых глаз: ярких, без прежнего серого оттенка.

— Здравствуйте, Маргарита Лаврентьевна, — сказал я.

Сообразил вдруг, что во рту у меня возникла засуха. Мой язык едва ворочался. Слова прозвучали нечётко, словно я был сильно пьян. Я взял со стойки бокал, сделал большой глоток. Не обратил внимания на вкус коньяка. Пил его, будто воду.

— Фи, как официально… Серёжа, — сказала Марго.

Она согрела дыханием мочку моего правого уха. Краем глаза я заметил, что голова Марго снова исчезла у меня за спиной. Почувствовал, как коньяк успокоительным теплом опустился от горла к желудку.

— Но я тебе это прощаю, — заявила Маргарита Лаврентьевна.

Марго вынырнула слева от меня и будто вспорхнула на высокий стул. Я заметил, как в её серьгах и в кольцах блеснули сапфиры. Мазнул взглядом по её платью нежно-кремового цвета, посмотрел на открытые женские плечи. Маргарита Лаврентьевна забросила ногу на ногу — обнажила часть бедра, направила на меня гладкую, чуть подрумяненную загаром коленку. Уже добравшееся до желудка тепло коньяка спустилось ещё ниже: к паху. Я погладил пальцем стекло бокала. «…Ла-ла-ла-ла-ла ла-ла, вертится быстрей земля…» — доносился со сцены грубоватый голос певицы. Я ощутил, что от громкой музыки, растворённого в воздухе запаха табачного дыма и от тех ароматов, которые принесла Марго, у меня закружилась голова.

— Ну же, Серёжа! Я попросила шампанское.

Маргарита Лаврентьевна постучала по столешнице окрашенными под цвет платья ноготками. Она чуть запрокинула голову. Продемонстрировала мне шею, круглое декольте и тонкую золотую цепочку с овальным сапфиром в подвеске.

— Бармен!

Усатый бармен моментально откликнулся на мой зов. Он будто телепортировался. Секунду назад мужчина подчёркнуто внимательно рассматривал на свет бокалы — и вот он уже стоял напротив меня: по другую сторону барной стойки.

— Бокал шампанского для дамы…

Я взглянул на Марго и уточнил:

— Какое ты пьёшь?

Маргарита Лаврентьевна улыбнулась, словно посчитала мои слова шуткой. Не ждал уточнений и бармен. Я засмотрелся в обрамлённые густыми подкрашенными ресницами голубые глаза — не заметил, как перед Марго возник фужер с пузырящимся напитком.

— За нашу новую встречу, Серёжа, — сказала Маргарита.

В паузе между музыкальными композициями её слова прозвучали громко. И будто спугнули бармена: тот снова переместился к противоположному от нас концу стойки. Марго отсалютовала мне шампанским — я поднял бокал с коньяком. На этот раз я не спутал бренди с водой. Пару секунд подержал напиток во рту, прислушался к ощущениям. Позволил тому скользнуть в пищевод. И тут же беспощадно уничтожил вкусовые оттенки коньяка: закусил его ломтиком лимона. Марго лишь пригубила фужер — на его краю остался след от красной помады. Она не сводила взгляда с моих глаз, будто ждала от меня то ли комплиментов, то ли признаний в любви. А я уже чувствовал, как моё тело буквально кричало: «Не тушуйся, Серёга! Действуй!»

На сцене зазвучала смутно знакомая мне мелодия, из-за столов один за другим степенно поднимались гости.

«Медляк», — промелькнула в голове мысль.

Марго встрепенулась, поставила фужер — расплескали на стойку с полдюжины капель шампанского.

— Моя любимая песня! — сказала она.

Соскочила со стула, цокнула по полу каблуками. Одёрнула задравшийся подол платья (я успел: мазнул взглядом по её загорелым бёдрам). Марго схватила меня за руку — я почувствовал тепло её пальцев.

— Вставай, Серёжа! — потребовала Маргарита Лаврентьевна. — Пригласи меня на танец.

* * *

«Ромашки спрятались, поникли лютики…» — хрипловатым голосом затянула певица.

Мы с Марго ступили на танцпол — опередили прочие пары, которые спешили к сцене со всего зала. Как и в прошлый раз, я прижал ладонь к спине своей партнёрши. Но сейчас Маргарита не вложила в мою левую руку свои пальцы — она обхватила руками мою шею и снова поймала мои глаза в плен своего пристального взгляда.

Я вдохнул аромат её волос и духов. Почувствовал, как прокатилась по моему телу волна тепла: сверху вниз. На этот раз она не имела отношения к коньяку. Ногти партнёрши игриво царапнули мне кожу. Они запустили в прогулку по моей спине стайку мурашек. Марго будто считала мою реакцию на близость её тела — прижалась ко мне, улыбнулась.

— Какие у тебя сильные руки, Серёжа, — произнесла Марго. — Обними меня.

Она запрокинула голову, выгнула спину. Я не удержался — опустил свои ладони на её талию. Мои руки наглаживали, изучали женское тело. Скользили то вверх к лопаткам, то упирались в ягодицы. Марго прикрыла веками глаза, будто обомлела от моих прикосновений. Я заметил, как шевелились её губы. Они повторяли слова певички: «…Зачем вы, девочки, красивых любите…»

Больше десятка пар собрались на танцевальной площадке. Они оттеснили нас к сцене, отгородили своими телами от сидевших в зале гостей. Марго согнула руки в локтях. Её грудь уже не тёрлась о мой пиджак — она плотно к нему прижалась. Низ живота женщины то и дело касался моих брюк — Маргарита Лаврентьевна шаловливо улыбнулась: почувствовала мою реакцию на эти прикосновения.

«…Казаться гордою хватило сил…» — повторяла слова песни Марго.

Она открыла глаза — я заметил: их затянуло мечтательной поволокой. Снова удивился тому, что в прошлый раз увидел в них серый оттенок. Отметил, что сапфиры в украшениях Маргариты Лаврентьевны не только ярко блестели, но и хорошо гармонировали с её глазами. Как и тени на веках, как и платье, как и туфли. Убрал со лба Марго локон выглядевших сейчас золотистыми волос.

Я смотрел на тонкую жилку, что дрожала на шее Маргариты Лаврентьевны. Вдыхал ароматы жасмина и жимолости, так не похожие на запах рижской «Иоланты». Чувствовал, как снова пересохло во рту, как по моему телу под рубашкой скользнула капля пота. Невольно стрельнул глазом в направлении стола, где в прошлый раз сидел Прохоров — его загораживали сейчас танцующие пары.

«…Одни страдания от той любви…» — протянула певичка.

Марго приблизила губы к моему уху и шепнула:

— Давай уйдём отсюда, Серёжа. Прямо сейчас.

Я покачал головой.

— Почему? — спросила Маргарита Лаврентьевна. — Я же чувствую, что нравлюсь тебе.

Она провела ноготками по моей шее — по позвоночнику пробежался приятный холодок.

— Я тебе уже говорил, Марго. Не сплю с замужними женщинами. Точка.

Моя партнёрша вдруг отстранилась — её руки переместились на мои плечи.

Маргарита помахала ресницами.

Мне почудилось: она растерялась.

— Мне казалось… ты знаешь, Серёжа, — сказала Марго.

Она вздохнула и спросила:

— Разве Прохоров тебе не сказал?

Мы не остановились — покачивались в такт мелодии, не сводили друг с друга глаз. Я сместил ладони на лопатки Маргариты Лаврентьевны. Слушал музыку, вдыхал аромат духов.

— О чём он мне не сказал? — поинтересовался я.

Марго вздохнула (прядь волос накрыла её правую бровь).

— У меня больше нет мужа, Серёжа, — сообщила она. — Я уже одиннадцать дней, как вдова. Я совсем одна.

Она склонила голову. Но не прижалась лбом к моей груди. Она будто рассматривала мой воротник.

Мне почудилось, что её лопатки вздрогнули под моими ладонями.

Марго снова подняла лицо — я увидел в её глазах влажный блеск.

— Я не знал. Соболезную.

Погладил Маргариту Лаврентьевну по спине.

Марго мотнула головой.

— Я не любила его, Серёжа, — сказала она. — Но всё же… это нелегко.

И добавила после короткой паузы:

— Мне плохо дома… одной.

Марго заглянула мне в глаза и попросила:

— Проводи меня домой, Сергей Леонидович. Сейчас.

Дёрнула плечом.

— Нет настроения… для веселья, — сообщила она.

Маргарита качнула головой.

Слёзы скользнули по её щекам, оставили там подкрашенные чёрной тушью извилистые полосы.

— Я ведь потому и пришла сегодня сюда, Серёжа, — сказала Марго. — Надеялась, что встречу тебя.

Она взяла меня за руку, прижала мою ладонь к своей груди.

— Сердце подсказало, что ты придёшь.

Марго махнула ресницами.

— Оно не ошиблось, Серёжа. Оно ещё никогда не ошибалось.

«…Одни страдания от той любви…» — повторила певичка.

Она замолчала. Опустили руки музыканты — стихла и музыка.

Голоса гостей ресторана вновь казались слишком громкими. Солидно одетые немолодые кавалеры повели своих расфуфыренных партнёрш к столам. В воздухе надо мной пролетело серое облако табачного дыма — это прямо на сцене закурил вспотевший и запыхавшийся за время танца немолодой мужчина.

Я заметил, что певица тоже чиркнула блестящей металлической зажигалкой, прикурила сигарету и жадно вдохнула табачный дым. Она устроила совещание с коллегами. Мимо барной стойки прошла с подносом в руках официантка Светочка (на меня она не взглянула). Всё это я увидел краем глаза. Пока смотрел на лицо Марго.

— Пожалуйста, Серёжа, — сказала Маргарита Лаврентьевна.

— Ладно, — сказал я. — Провожу.

* * *

Я чувствовал себя глупо, меньше чем через час, покидая ресторан «Московский» (за вход в который отстегнул пятнадцать рублей). Но сам себе напомнил, что приходил туда с вполне конкретной целью — найти себе женщину (желательно, не на одну ночь). И этой цели я добился. Пусть и не совсем так, как рассчитывал. Я покидал ресторан не в компании Светочки, а в обществе Маргариты Лаврентьевны. Ни сколько об этом не жалел. Потому что голова ещё кружилась от запаха духов «Diorella» от «Dior». А ладони пока не забыли, как наглаживали через тонкую ткань платья женское тело. «Светочке сегодня просто не повезло», — подумал я. Попрощался со швейцаром, шагнул за порог ресторана, вдохнул полной грудью свежий вечерний воздух.

С Маргаритой Лаврентьевной я договорился, что дождусь её около поворота в Красный переулок. Она намекнула мне, что постеснялась уйти вместе со мной на глазах у гостей ресторана, ещё помнивших её покойного мужа. Мы уговорились, что я уйду первым. А Марго отыщет меня в условленном месте через четверть часа. Я застегнул верхнюю пуговицу пиджака, поправил воротник рубашки. За то время, что я провёл в «Московском» сумерки в городе сменились ночью. На улице рядом с рестораном уже светили фонари. Горел фонарь и у поворота к Красному переулку. Я подошёл к нему неспешно. Остановился, сунул руки в карманы брюк. Смотрел на прятавшиеся в тени фасады домов. А перед мысленным взором видел глаза и губы Марго.

Вспомнил, что в последний раз я заночевал у Варвары Сергеевны в ночь с первого на второе сентября. С тех пор прошло пять недель — это заметно сказывалось на моём самочувствии и на том, как я реагировал на женщин. При мысли о Марго у меня сейчас едва ли не вскипала кровь в венах. Похожую реакцию у меня вызывали вчера мысли о свидании с официанткой Светочкой. Да что там Светочка и Марго! Я обнаружил сегодня на занятиях в институте, что засматривался даже на первокурсниц. А это уже ни в какие ворота не лезло. Потому что я помнил о судьбе Коли Барсова в той, в моей прошлой жизни. Тогда Барсику на комсомольском собрании едва не пришили «аморальное поведение» — его спасло от наказания только обещание жениться на Руковичкиной.

«Волга» с шашечками притормозила прямо у моих ног.

Дверь приоткрылась — я увидел в салоне автомобиля Маргариту Лаврентьевну.

Марго махнула рукой.

— Садись в машину, Серёжа, — сказала она.

Я выполнил её просьбу.

— Не замёрз? — спросила Марго.

Она взяла меня под руку и прижалась тёплым бедром к моей ноге.

* * *

Из машины мы вышли во дворе нового девятиэтажного дома на улице Ватутина (я вспомнил, что его ещё строили, когда я уходил в армию). Мы вошли в ещё попахивавший цементом подъезд. На слегка вибрирующем лифте поднялись на четвёртый этаж. Маргарита Лаврентьевна подвела меня к двери, обитой гладкой красной кожей. Приоткрыла дверь, пошарила рукой по стене в прихожей — зажгла там свет. Она пропустила меня вперёд. Я шагнул в квартиру и вдохнул знакомый аромат духов, смешавшийся в воздухе с едва уловимым запахом кофе. Окинул взглядом оклеенные обоями стены (похожие обои я в прошлой жизни видел в квартире Прохоровых: с рисунком в виде кирпичиков). Посмотрел на хрустальный плафон люстры. Едва не споткнулся о мужские ботинки.

Марго будто прочла удивление на моём лице — пожала плечами.

— Всё не могу убрать его вещи, — сказала она. — Рука не поднимается. Как-нибудь потом…

Маргарита закрыла дверь: на замок и на цепочку. Сняла туфли и аккуратно поставила их на полку под мужским плащом. Я взглянул на мужскую одежду, что занимала половину пространства на вешалке, окинул взглядом набор мужских шляп. Сбросил полуботинки — примостил их около туфель покойного директора Колхозного рынка. Сунул ноги в поданные мне хозяйкой квартиры тапки: почти новые, с ещё не смятыми задниками. Хотя не понял, для чего мне обувь: повсюду, куда дотягивался мой взгляд, на полу лежали ковры. Я повесил в прихожей на деревянные плечики свой пиджак. Взглянул на себя в большое ростовое зеркало, поправил причёску. Воспользовался приглашением Марго: прошёл в гостиную — там снова вспомнил о своих визитах в квартиру Артурчика.

Я на первых курсах не однажды бывал в квартире Прохоровых: в той, что тогда досталась Артуру в наследство от отца. Тогда я не подозревал, что директор швейной фабрики и директор Колхозного рынка тащили к себе в дом одни и те же дефициты. Такие, как вот этот югославский гарнитур, который сейчас украшал комнату в квартире Маргариты Лаврентьевны. Вспомнил: эти стенка, диван, два кресла и журнальный столик, привезённые из «ближнего» зарубежья, сейчас стоили три тысячи советских рублей (если Артурчик меня тогда не обманул). Я пробежался взглядом по хрустальной посуде, что стояла за стеклом на полках. Взглянул на ровные ряды книг, выглядевших новыми, нечитанными (собрания сочинений Майн Рида, Джека Лондона, Фенимора Купера, Стивенсона, Алексея Толстого).

В комнату вошла Марго — я отметил: она сменила вечернее платье на короткий цветастый халат.

— Серёжа, ты не голоден? — спросила Маргарита. — Сделаю тебе бутерброды, если хочешь.

Я покачал головой; но не уточнил, что дома перед походом в ресторан плотно поужинал.

Марго спросила:

— Может, выпьешь чай? Кофе? Шампанское? Водку? Есть французский коньяк…

Я удивлённо хмыкнул и заявил:

— От чашки кофе с коньяком не откажусь.

Вслед за хозяйкой квартиры я вышел из гостиной. До кухни не дошёл — заглянул в ванную. Сунул там руки под струи горячей воды, улыбнулся своему отражению в зеркале. Пробежался взглядом по украшенным разноцветными кафельными плитками стенам.

Заметил на полках знакомые флаконы болгарских шампуней: «Бреза», «Коприва», «Роза», «Орех», «Кестен» — ассортимент, будто на витрине магазина. Я посмотрел на новенькую ванну. Почувствовал, зуд по всему телу, словно не мылся неделю или месяц.

«С женщиной не спал пять недель, — подумал я. — А в ванне не лежал четыре месяца. Когда ещё появится такая возможность?» Пока не принял решение, но уже расстегнул пуговицы на рубашке. Мой взгляд метался между шампунями с ароматом розы и крапивы.

Маргарита Лаврентьевна заглянула в ванную комнату, когда я уже лежал в ванне и нежился в объятия пахнувшей розовыми лепестками пены. Марго удивлённо помахала ресницами, усмехнулась. Но не вышла из комнаты — с интересом осмотрела моё скрюченное тело.

— Кофе готов, Серёжа, — сообщила она.

Маргарита Лаврентьевна всё же улыбнулась.

— Неси сюда, — велел я.

Махнул украшенной пахучей пеной рукой и пафосно сообщил:

— Горячая ванна, кофе с коньяком и красивая женщина — вот и всё, что нужно мужчине для счастья.

* * *

Из квартиры Маргариты Лаврентьевны я ушёл рано утром: на улице было темно.

Не разбудил Марго. Перед уходом прикрыл её нагое тело одеялом.

Я осторожно захлопнул дверь и поспешил в общежитие.

Помнил, что сегодня вечером Илья Владимирович приедет за тортом «Птичье молоко».

Глава 11

В комнате общежития я обнаружил только спящего на кровати около окна Артурчика. Прохоров тихо похрапывал, улыбался. Он никак не отреагировал на моё появление.

Кирилла я в комнате не нашёл. Не увидел я и одежду, в которой мой младший брат занимался физическими упражнениями по утрам. Поэтому я тоже переоделся и поспешил на пробежку.

Дежурившая на вахте баба Люба подтвердила, что Кирилл пошёл утром бегать: за четверть часа до моего возвращения. Брата я встретил около пятнадцатой школы, на спортплощадке.

Боксёрские перчатки ни я, ни Кир с собой сегодня не прихватили. Отзанимались по сокращённой программе: без спарринга. Мой брат выглядел задумчивым.

Разговорились мы с Киром, когда возвращались в общежитие. Брат поинтересовался, где я провёл эту ночь. Я честно ответил ему, что заночевал у женщины. Но её имя брату не назвал.

— Та самая невеста, о которой ты говорил родителям? — спросил Кирилл.

Я хмыкнул, покачал головой и ответил:

— Нет, не она. На этой я точно не женюсь. Даже не рассматриваю такой вариант.

— Ты её не любишь? — спросил Кир.

Он внимательно смотрел на меня.

Я вспомнил, как смотрел ночью в голубые глаза Марго; покачал головой.

— Нет. Не люблю.

И тут же добавил:

— Но она красивая. И страстная. Всю спину мне ночью расцарапала, как кошка.

Я усмехнулся, заметил завистливый взгляд брата.

Кирилл закусил губу, опустил глаза.

— Серый, а как ты понял, что не любишь её? — спросил он.

Ветер взлохматил Киру волосы, сделал моему младшему брату причёску «а-ля одуванчик».

Я пожал плечами и произнёс:

— Ты ещё спроси у меня, что такое любовь…

Положил руку Киру на плечо.

— Просто знаю это, малой, — сказал я. — Просто знаю.

* * *

Тортом я занялся сразу же по возвращении в общежитие. А параллельно с выпечкой коржей брауни почаёвничал вместе с младшим братом и с разбуженным, но не проснувшимся Артурчиком. Заходившие на кухню утром студенты с удивлением посматривали на меня и на дверцу духовки. И каждый приставал ко мне с вопросом «чем это пахнет». Потому что запах от коржей брауни шёл недурственный. Он провоцировал урчание голодных студенческих животов. Я заметил: обитатели общежития посматривали на источавшую соблазнительные ароматы газовую плиту, словно коты на мышь. Поэтому дежурил около плиты неотлучно. И даже чай мы с Киром и с Артуром пили здесь же: около окна, на чуть покачивавшемся кухонном столике.

На кухне я готовил и суфле «Птичье молоко» — делал это под пристальными любопытными взглядами Вовы Красильникова и Паши Мраморова. Парни уселись на подоконник, курили, задумчиво наблюдали за тем, как я взбивал венчиком яичные белки. Коржи к тому времени уже остыли и дожидались своей участи на письменном столе в моей комнате. Поначалу парни подшучивали надо мной. Но потом не на шутку заинтересовались процессом. Позабыли о дымящихся сигаретах — заворожено наблюдали за тем, как я проверял «высоту пиков». Смотрели, как я добавлял в смесь лимонную кислоту. Парни затаили дыхание, когда же я перевернул миску с белками вверх дном. И восторженно выдохнули, когда убедились: белковая масса осталась в миске.

— Где это ты так научился, Чёрный? — спросил Пашка.

— Армия, — сказал я, — это хорошая школа жизни. Сами в этом убедитесь, мужики, после института.

Сбором торта я занялся тоже на кухне. Туда вновь прибежали Мраморов и Красильников. Они словно пришли поглазеть на кулинарное шоу. Парни расспрашивали, зачем мне деревянная рамка (крышку и дно коробки я убрал). Наблюдали за тем, как я укладывал в рамку корж и заливал его суфле. Спрашивали, с какой целью я носил торт в холодильник перед тем, как заливал второй слой суфле. С видом строгих экзаменаторов выслушивали мои ответы. Заглядывали, вытянув шеи, внутрь деревянной формы. И даже советовали мне, как оптимизировать процесс производства, будто приготовили уже не один торт. Я в очередной раз отнёс торт в холодильник (чтобы суфле застыло). Пообещал Паше и Вове, что «стукну» им в дверь, когда продолжу работу.

Использовал паузу в работе — спустился вместе с задумчивым сегодня Кириллом и не выспавшимся Артурчиком в столовую (та занимала большую часть этажа «мужского» корпуса общежития). Там к нам подсели девчонки: улыбчивая Инга Рауде и две её соседки по комнате из группы «лётчиков». При виде комсорга мой младший брат вынырнул из заторможенного состояния: изображал «бодрость и уверенность», как я ему раньше и советовал. Он удачно шутил, и вполне искренне смеялся над шутками девчонок. Я отметил, что не только Инга, но и её подруги не сводили с моего брата глаз. Посматривали девицы и на меня. Но они натыкались на мою маску скуки и безразличия. А вот наряженного в «джинсу» Прохорова девицы не пожирали взглядом, как это случалось в моей прошлой жизни.

Кирилл и Артур задержались на улице, рядом с входом в столовую: болтали с Рауде и её подругами. А я поспешил домой: пришло время для работы с шоколадом. Вообразившие себя сегодня моими ассистентами Мраморов и Красильников наблюдали за тем, как я растопил на водяной бане плитку шоколада «Дорожный» — я заметил в их взглядах осуждение. Смотрели, как я рисовал густым жидким шоколадом на белой клеёнке детали объёмного пазла. В прошлой жизни я сам этот пазл придумал, когда делал торт для старшего сына Артурчика, который участвовал в соревнованиях по танковому биатлону. Паша и Вова терзали меня расспросами, когда я уложил шоколадные рисунки на мелко покрошённый лёд (морозил его внутри пакетов из-под молока и дробил кухонным топориком).

— Сейчас всё поймёте, мужики, — сказал я. — Потерпите пятнадцать минут.

Части пазла я склеивал между собой тёплым шоколадом. Порадовался, что не замахнулся на сложные конструкции. Потому что мои руки пока не привыкли к ювелирной работе. Я вспомнил, как подшучивал надо мной по этому поводу Артурчик. Он говорил, что я гожусь лишь на то, чтобы ломать — строить не моё призвание. Я и увлёкся украшательством тортов не в последнюю очередь для того, чтобы утереть нос Прохорову. Но запомнил его слова. И то, как трудно было поначалу манипулировать мелкими хрупкими деталями. Поэтому я и не замахнулся на шедевр — задумал скромное, но эффектное украшение для торта. Заранее был уверен: сыновьям Варвары Сергеевны оно понравится. Я собрал из шоколадных деталей два маленьких танка: каждый размером чуть больнее куриного яйца.

— Очуметь, — произнёс Красильников.

Он уронил недокуренную сигарету в банку, склонился над крохотным шоколадным танком — я в это время принялся за сборку второго изделия.

— Это чё, тридцатьчетверка? — спросил Вова.

— Ну, типа того, — ответил я.

— И чё, её кто-то сожрёт? — поинтересовался Красильников.

— Обязательно съедят, — сказал я. — Вместе с тортом.

Вова вздохнул и произнёс:

— Жалко…

Я пришёл в комнату за тортом — Кирилл и Артур уже наряжались, поочерёдно разглядывали себя в зеркале. Мой брат надел костюм и галстук. Прохоров снова влез в штаны и рубашку из джинсовой ткани. Парни причёсывались, выискивали не сбритые волоски на щеках и на подбородках. Поливали себя одеколоном «Шипр». Я сообразил, что сегодня в женский корпус заселялись Котова и Торопова. Наташа ещё вчера сообщила: её отец в воскресенье утром перевезёт вещи девчонок на служебном автомобиле. Девчонки приглашали нас в гости: вечером, когда слегка «обживутся». Я вспомнил, как мы наведывались в комнату к Тороповой в той, в прошлой реальности. Котова тогда в той комнате не жила. Я хмыкнул и поспешил с тортом на кухню, где на плите уже остывала шоколадная глазурь.

Мраморов и Красильников появились из своей комнаты, едва услышали мои шаги. Они ринулись следом за мной на кухню: боялись, что пропустят окончание моей сегодняшней кулинарной программы. Парней четверть часа назад повергло в шок количество «испорченного» мной для приготовления торта шоколада: когда они недоверчиво смотрели, как я растапливал на водяной бане одну плитку «Дорожного» за другой. Они и теперь поглядывали на меня с осуждением. С нетерпением дожидались результата моей деятельности. А результатом моего труда стал симпатичный торт прямоугольной формы, политый тёмной и пока ещё липкой глазурью. Я установил на него фигурки танков до того, как глазурь застыла. Две шоколадные тридцатьчетвёрки замерли друг напротив друга с повёрнутыми башнями — будто устроили дуэль.

— Очуметь, — в очередной раз заявил Красильников. — И это чё, можно есть?

— Через пару часов глазурь затвердеет, — сообщил я. — И торт готов.

Пашка и Вова посмотрели мне в лицо.

— И чё, мы тоже попробуем?

Я развёл руками.

— Простите, мужики. Но я уже говорил: торт сделан на заказ. Вечером его заберут.

Мраморов и Красильников вздохнули.

— А я бы сейчас слопал один танчик, — сказал Паша.

— А бы слопал второй, — поддержал приятеля Вова.

Я развёл руками.

— Не в этот раз, мужики. Этот торт даже я не попробую.

* * *

Я принёс торт в комнату. Установил его в центре письменного стола, чтобы остыла глазурь — затвердеет она позже: в холодильнике. Отметил, что парни ушли и даже не заглянули перед уходом ко мне на кухню. Меня Кир и Артур с собой не позвали. Но я ещё вчера им говорил, что к Тороповой и Котовой не пойду. Я увидел: на кровати Кирилла остался смятый фантик от шоколадной конфеты (Прохоров прикупил сладости в качестве гостинцев для девчонок). Заметил, что на тумбочке стоял одеколон «Шипр» — его запах у меня в прошлом стойко ассоциировался с «советскими» временами. Я громко чихнул — выразил своё отношение к аромату «Шипра». Приоткрыл форточку, впустил в комнату свежий осенний воздух. Взял со шкафа гитару и с чувством выполненного долга завалился на кровать.

Зевнул и вспомнил, что поспал сегодня ночью чуть больше двух часов. Порадовался, что в нынешнем возрасте мог позволить себе подобный недосып. Представил, как сейчас чувствовал бы себя сейчас, будучи семидесятилетним. Пришёл к выводу, что ощущал бы усталость и разбитость даже в том случае, если бы продрых всю ночь. Я провёл пальцем по струнам, сыграл простенькую мелодию. Вспомнил в красочных подробностях прошедшую ночь. Признал, что столь страстных женщин, как Марго, у меня не было и в прошлой жизни (во всяком случае, сейчас мне так казалось). Сообразил, что даже не спросил у Маргариты Лаврентьевны номер её домашнего телефона. Хмыкнул, покачал головой. Решил, что наведаюсь к Марго в конце следующей недели: домой, без предупреждения.

* * *

Я сам не заметил, как уснул.

Я вырубился, лёжа на кровати с гитарой в руках. Но уже после того, как убрал в холодильник «Птичье молоко» и поставил в уме галочку напротив воображаемой строки с надписью «торт готов». Я помнил, как сыграл простенькую мелодию, напомнившую мне о Марго и о прошедшей ночи. Прикрыл глаза и будто расслабился при мысли о том, что выполнил обещание.

* * *

Разбудил меня голос Артурчика.

— Серый, ты спишь? — спросил он.

Я поморгал — прогнал с глаз мутную пелену. Обнаружил, что по-прежнему лежу на кровати (в «домашней» одежде). Гитару в своих руках не обнаружил — та чудесным образом переместилась к шкафу. Заметил, что небо за окном уже не выглядело ярким, словно наступили сумерки. Скользнул взглядом по комнате — своего младшего брата не увидел. Перевёл взгляд на лицо Артура.

— А Кир где? — спросил я.

Прохоров пожал плечами.

— Я сам хотел это у тебя узнать, — сказал он.

— У меня?

Я уселся, протёр глаза.

Взглянул на часы — до визита Ильи Владимировича осталось чуть меньше часа.

Запрокину голову, посмотрел на Артурчика.

— Вы же с ним вместе ушли, — сказал я.

Прохоров помотал головой.

— Кир к девкам не пошёл, — сообщил он. — Сказал, что у него какие-то дела.

— Какие дела?

Я громко зевнул, прикрыв рот ладонью.

Прохоров развёл руками.

— Понятия не имею. Он сегодня с самого утра был слегка того…

Артур покрутил пальцем у виска.

— Я подумал: может, дома у вас что-то случилось… — сказал он.

Прохоров замолчал, посмотрел мне в глаза.

Я покачал головой и снова зевнул

Артурчик вздохнул, потёр усы.

— Ты это… Серёга, скажи ему… когда вернётся, — попросил он, — что мы с девчонками его ждём.

* * *

Илья Владимирович не опоздал. Мне даже почудилось: он намеренно выждал в коридоре пару минут и постучал в мою комнату точно в оговоренное время. Я распахнул дверь. Увидел, что директор швейной фабрики явился в общежитие в пошитом на заказ сером костюме и при галстуке. Он топнул каблуками до блеска начищенных полуботинок — переступил порог. Я отметил, что Прохоров выглядел бодрым и весёлым. Почувствовал: Илья Владимирович источал приятный запах одеколона, просто кричавший о его иностранном происхождении. Прохоров поприветствовал меня вслух, пожал мне руку. Окинул взглядом комнату — задержал взгляд на кровати своего сына: будто проверил, правильно ли Артурчик её заправил.

Об Артуре он меня не спросил. Прошёлся от стены до стены (точнее, от кровати до кровати). Осмотрел на полке стройную шеренгу потёртых учебников и словарей (Артурчик привёз их из дома). Выглянул в окно, где покачивали ветвями прятавшиеся в полумраке деревья. Увидел мою гитару — тут же поискал глазами гитару Артура, но не нашёл её: Артурчик унёс её сегодня в «женский» корпус (наверняка снова пел там «под Высоцкого»). Прохоров поинтересовался, как мы «здесь» живём. Я заверил Илью Владимировича, что живём мы «дружно и просто прекрасно». Вынул из холодильника торт, поставил его на стол, снял с него сооружённый из газеты колпак. Заметил, как на затвердевшей шоколадной глазури блеснула капля воды.

— Тридцатьчетверки? — спросил директор швейной фабрики.

Он указал рукой на шоколадные танки, улыбнулся — совсем по-мальчишески.

Я вздохнул: смирился с тем, что танки Т-14 «Армата» на этот раз у меня не получились.

— Они самые, — сказал я. — Танковая дуэль.

Прохоров наклонился, будто рассматривал мелкие детали на шоколадных фигурках.

— А почему дерутся между собой? — спросил он. — Почему не с фашистами?

Он протянул к торту руку. Но тут же отдёрнул её. Обернулся.

— Сделал два одинаковых танка, — сказал я. — Что бы мальчишки не спорили, кому есть фашиста.

Илья Владимирович распрямил спину, хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ты прав, Сергей. Как-то я не подумал об этом.

Он покачал головой.

Я увидел, как он вынул из кармана двадцати пяти рублёвую банкноту и положил её на стол рядом с тортом.

— Признаюсь, не ожидал, что увижу такое, — сказал Илья Владимирович.

Он указал на торт.

— Уверен, мальчики обрадуются, — сказал Прохоров.

Он улыбнулся и признался:

— Я бы и сам таким танкам на торте порадовался.

* * *

Прохоров уже направился к двери, когда я спросил:

— Дядя Илья, не знаете, от чего умер Наиль Русланович Рамазанов, директор Колхозного рынка?

Илья Владимирович замер, обернулся, нахмурился.

— Рамазанов умер? — переспросил он. — Когда?

Прохоров чуть склонил на бок голову. В правой руке он держал фанерку с тортом — левой придерживал колпак из газеты. Илья Владимирович смотрел мне в лицо.

— Мне сказали: дней десять тому назад, — сообщил я.

Увидел, как директор швейной фабрики пошевелил бровями.

— Сергей, тебя обманули, — заявил Прохоров.

Он усмехнулся и добавил:

— Я видел Рамазанова сегодня утром. Вот как тебя сейчас.

Илья Владимирович выпустил из руки газету и жестом показал, на каком расстоянии от него находился директор Колхозного рынка.

— Встретил его на железнодорожном вокзале. Мне поездом передали из Москвы…

Прохоров выдержал паузу, словно подыскивал в уме правильные слова.

— … Лекарства: дефицитные, импортные. Около вагона я нос к носу столкнулся с Наилем.

Илья Владимирович снова махнул рукой.

— Выглядел он вполне живым, — сказал Прохоров. — Даже поздоровался со мной. Как ни странно.

Он хмыкнул.

«Вы уверены?» — едва не спросил я.

Но промолчал.

Потому что понял: Илья Владимирович «уверен».

* * *

Артурчик вернулся в общежитие за полчаса до полуночи.

Один; принёс свою гитару.

Прохоров сказал мне, что Кирилл на новоселье к Котовой и Тороповой сегодня так и не пришёл.

* * *

Кирилл вошёл в комнату ровно в полночь. Выглядел он серьёзным и, как мне показалось, слегка испуганным. Он стрельнул взглядом в лежавшего под окном Артурчика, подошёл к моей кровати.

— Сергей, мне надо с тобой поговорить, — сказал он.

Глава 12

Мы с Кириллом вошли на кухню. Не застали там других студентов. Но я заметил, что в воздухе под потолком ещё кружил табачный дымок: он не спеша проплывал в направлении приоткрытой форточки. Я распахнул обе створки кухонного окна, посмотрел на тёмное небо (не заметил на нём луну и звёзды). Вдохнул наполнившийся к полуночи прохладой уличный воздух. Увидел за деревьями яркие пятна фонарей; их было немного рядом с общежитием: я заметил только три. Услышал шум прятавшейся за пятиэтажками проезжей части; его заглушали стены домов и шелест листвы. Я поправил ворот тельняшки, повернулся к улице спиной, опёрся о подоконник. Посмотрел на серьёзное лицо своего младшего брата.

— Я тебя слушаю, Кирилл.

Кир распахнул пиджак, ослабил узел галстука (словно тот его душил), расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Он замер в трёх шагах от меня. Не смотрел мне в глаза, покусывал губы.

— Серый, я сделал, как ты меня учил, — сообщил он. — Принял решение.

Кирилл всё же поднял на меня глаза. Я видел, что он волнуется, будто перед ответом на экзамене. Заметил у него под губой небольшое (размером с рисовое зерно) красное пятно, похожее на каплю крови.

— Я решил, что прекращу это, — сказал Кир. — Потому что это неправильно. И нечестно.

Он вздохнул, покачал головой. Брат пристально смотрел мне в лицо — я разглядывал пятно на его лице. Ветер пробрался в кухню через окно, подтолкнул меня в спину — по моему позвоночнику пробежал холодок.

— У тебя след от помады под губой, — сказал я.

Ткнул себя в лицо пальцем. Отметил, что Кирилл смутился. Мой младший брат поспешно потёр пальцем красное пятно — не стёр его, а лишь превратил его в кляксу на подбородке.

— Я сделал выбор, — заявил он. — Буду с Ингой. Не с Ленкой.

Кирилл закусил губу. Смотрел на меня словно с вызовом. Нервно теребил пуговицу на пиджаке. Лампа светила у него за спиной. На глаза Кира падала тень — они выглядели сейчас не голубыми, а серыми.

— Мы с Ингой сегодня ходили в кино, — сообщил он. — Целовались.

Мой младший брат вновь потёр след от помады на подбородке.

— Поздравляю, — сказал я. — Рад за тебя. И за Ингу.

Кир дёрнул головой.

— Серый, ты разбираешься в таких делах… — сказал он. — Посоветуй. Что мне сказать Ленке?

Кирилл вздохнул, снова потеребил узел галстука.

Я развёл руками.

— Если ты уверен в своём решении…

— Уверен, — заявил Кир.

— … Тогда скажи ей правду.

— Какую правду?

Кирилл прикоснулся к подбородку. Смотрел на меня исподлобья. Мне показалось: сейчас он не выглядел взрослым мужчиной — Кир походил на неуверенного в себе подростка.

— Ту правду, о которой только что говорил мне, — произнёс я. — Без рассказа о поцелуях, разумеется.

Мой младший брат нахмурился.

— Не понял.

Он наклонил голову.

— Что тут непонятного, малой? — спросил я. — Ты ведь сам мне только что рассказал о своём решении.

Я пожал плечами.

— Вот и скажи о нём Котовой. Любая правда лучше, чем враньё.

Я поёрзал на подоконнике.

— Ты думаешь? — спросил Кир.

Я усмехнулся.

— Малой, ты поставь себя на её место. Вообрази, что Котова несколько дней металась между мной и тобой. И сделала, наконец, выбор.

Кир усмехнулся — невесело.

— Подумай, чего бы ты в таком случае хотел? — спросил я. — Провести ещё несколько дней в догадках и в неопределённости?

Я развёл руками.

Повторил:

— Если ты уверен, что тебе нужна не она, а Рауде…

— Я уверен, брат.

— Тогда не тяни кота за яйца, — сказал я. — Прежде всего, не изводи самого себя. Поступи, как мужчина…

Кирилл кивнул.

— Я понял тебя, — сказал он.

Посмотрел мимо меня: за окно.

— Ты прав, брат, — сказал Кирилл. — Ладно. Сегодня уже поздно. Поговорю с ней завтра.

* * *

Ночью я несколько раз просыпался. Видел, как ворочался на кровати Кирилл. Слышал, как он несколько раз вставал: Кир то выходил в коридор (ходил в туалет?), то подходил к чайнику с кипячёной питьевой водой.

Утром мой младший брат выглядел хмурым и не выспавшимся. Он почти не говорил, не откликался на шутки Артура. Я примерно представлял, о чём он сейчас размышлял. Но не успокаивал его. И не лез к нему с советами.

Я понимал, что утро — не лучшее время для признаний и серьёзных разговоров. Но не остановил брата, когда тот ещё до начала первой лекции подошёл к Котовой и отозвал её «в сторонку». Только покачал головой.

На лекцию по высшей математике мой младший брат явился один. Хмурый, печальный. Он подошёл к Инге Рауде, о чём-то ей тихо сообщил. Инга кивнула, взволнованно посмотрела на вход в аудиторию. Я не заметил на лице комсорга признаков торжества.

Рауде собрала свои вещи. Под удивлённые реплики Наташи и Артурчика она (вслед за моим братом) покинула привычное место, поднялась по ступеням. Кирилл и Инга разместились в седьмом ряду: примерно в пяти метрах от Прохорова и Тороповой.

Котова на первую лекцию не пришла. Во время занятия я посматривал на своего младшего брата. Видел, как тот бросал взгляды на входную дверь и покусывал губы. Заметил, как пару раз комсорг успокаивала Кира: накрывала ладонью его левую руку.

Я слушал лекцию профессора Баранова. Подумал о том, как отреагировала на слова моего брата Котова. Невольно вспомнил о Первомайской Джульетте: о женщине, которая во время первомайской демонстрации бросилась с Калининского моста в реку.

«Ещё не бросилась, — подумал я. — Это случится в следующем году… наверное». Первомайской Джульеттой утонувшую тогда в реке дамочку окрестил Артурчик. Потому что девчонки из нашей группы твердили: та женщина покончила с собой из-за несчастной любви.

Я посматривал на часы, дожидался окончания занятия. С удивлением отметил, что нервничаю. Поискал причину этому волнению: пришёл к выводу, что после того случая с самолётом я чувствовал свою ответственность за судьбу Котовой.

Для Тороповой и Прохорова звонок прозвучал, словно сигнал к старту. Я увидел, как они первыми рванули к выходу из аудитории. Рауде и Кирилл проводили их взглядами. Я отметил: мой младший брат нервно покусывал губы.

Поиски Котовой я доверил Наташе и Артуру. Не утешал я и Кирилла — тот покинул кабинет в компании Инги Рауде. Но вздохнул с облегчением, когда всё же увидел понурую и молчаливую Котову: сидящей на подоконнике около кабинета физики.

На большой перемене я ел беляши в обществе Васи Ковальчука. Кир пошёл в столовую (вместе с комсоргом). Артурчик жевал булочки в институте, сидя на подоконнике (он подслушивал, как Наташа Торопова с видом строгой училки поучала свою печальную подругу).

Занятия сегодня длились непривычно долго. Я почти не слушал лекции: посматривал в окно, строил планы на ближайшее будущее. После занятий Кир и Артурчик поочерёдно известили меня о том, что не пойдут вместе со мной в общежитие.

Я не поинтересовался планами Прохорова и моего младшего брата (примерно их представлял). Лишь сообщил парням, что «буду в общаге». А уже на улице, около входа в МехМашИн меня догнал Коля Барсов.

— Чёрный, — сказал он, — твой брат больше не претендует на Котову?

Я посмотрел на слащавую улыбку, что застыла на лице Барсика. Вынырнул из собственных размышлений. Отметил, что при виде Николая Барсова у меня по-прежнему чесались кулаки: будто эта реакция давно стала рефлексом.

— С какой целью интересуешься? — спросил я.

Застегнул верхнюю пуговицу пиджака, перебросил портфель из правой руки в левую. Барсик отшатнулся, но его улыбка при этом не пострадала: оставалась приветливой и… раздражающей. Я потёр подбородок.

— Эээ… ну, так… если она ему не нужна… — сказал Коля. — Я возьму её себе?

Я не остановился — неторопливо шагал вниз по ступеням. Жмурил глаза от яркого света. Сообразил, что Барсик — прекрасная кандидатура на роль «крайнего». В прошлой жизни я непременно выплеснул бы на него отрицательную энергию.

Разжал кулак. С сожалением подумал о том, что быть старым и мудрым не всегда приятно. Окинул Барсова взглядом. Отметил, что вырубил бы Барсика первым же ударом. Усмехнулся — Николай вновь отпрянул, но не отстал.

— Как ты себе это представляешь? — спросил я.

Колина улыбка всё же изменилась: повеселела.

— Легко! — ответил Барсов. — Можешь мне поверить.

Улыбнулся и я, спросил:

— А как же Света Миккоева?

Коля повёл плечом.

— Ну, ты сравнил! — сказал он. — Котова получше Светки будет. В тыщу раз.

Мне почудилось, что Николай облизнулся — я не сразу сообразил, что это лишь скользнула по его лицу тень. Почувствовал: в лицо мне подул ветерок. Он принёс запахи пыли и выхлопных газов, уловил я в нём и аромат бочкового пива.

— Барсик, ты пива хочешь? — спросил я.

Барсов дёрнулся, прижал руку к рёбрам — напротив левой почки. Его улыбка утратила весёлость, но не исчезла. Коля покачал головой, увеличил дистанцию между нами. Но не остановился. Заискивающе заглянул мне в глаза.

— Чего сразу пиво-то? — спросил он. — Так бы и сказал, что сам на Котову глаз положил.

Он кивнул и добавил:

— Чёрный, я тебя услышал. Нет, так нет. Я понятливый.

Барсик развёл руками — махнул портфелем. Проходившая мимо него старшекурсница пугливо отшатнулась. Я проводил девчонку взглядом: полюбовался на её стройную фигуру.

Но быстро потерял к девице интерес.

Потому что увидел Марго.

* * *

Маргарита Лаврентьевна стояла в шаге от скамейки, где мы с Ковальчуком на большой перемене ели беляши. Смотрела на меня, улыбалась. Голубые глаза Марго сверкали так же ярко, как и сапфиры в её серьгах. Ветер словно обходил голову Маргариты Лаврентьевны стороной: не лохматил выглядевшие сейчас золотистыми волосы. Я скользнул взглядом по фигуре женщины. Отметил, что Марго нарядилась не столь броско и вызывающе, как для похода в «Московский». Но всё же её одежда сильно отличалась от нарядов студенток МехМашИна. В своём приталенном голубом платье и на высоких каблуках Маргарита Лаврентьевна выглядела словно иностранка: эдакая симпатичная молодая француженка, явившаяся в Новосоветск с Елисейских полей.

Марго выждала, пока я подойду к ней, и лишь тогда сказала:

— Здравствуй, Сергей Леонидович.

Она взглянула вправо от меня. Я скосил взгляд — заметил, что вместе со мной к Маргарите Лаврентьевне подошёл Коля Барсов. Барсик рассматривал женщину с нескрываемым восторгом, приоткрыв рот. Но Марго лишь задела его взглядом: не поприветствовала моего любопытного одногруппника. Она вновь посмотрела мне в лицо. Я сообразил, что впервые видел её при солнечном свете. Отметил, что Маргарита Лаврентьевна сейчас не выглядела старше, чем при искусственном освещении. Хотя косметики на её лице сейчас было не так много, как тогда в «Московском». Внешность женщины от этого не стала менее эффектной — это подтверждало и неподдельное восхищение, с которым рассматривал Марго «разбиравшийся» в женской красоте Николай Барсов.

— Здравствуй, Марго, — сказал я.

Так и просился на язык вопрос «как ты меня нашла», но я отмахнулся от него.

— Хорошо выглядишь, Серёжа.

Я кивнул и ответил:

— Знаю.

Маргарита Лаврентьевна усмехнулась — её глаза игриво блеснули. Она погладила рукой сумочку — продемонстрировала мне свой маникюр. Чуть запрокинула голову — разбросала по плечам золотистые локоны, показала гладкую кожу на шее.

— Мы с тобой толком не попрощались… тогда, — сказала она. — И не договорились о новой встрече…

— Новой встречи не будет, — перебил я. — И не переживай: твоего мужа я не побеспокою.

Увидел, как изогнулись тонкие, чётко очерченные подкрашенные брови. Отметил, что движение бровей не увеличило количество мимических морщин на лице Марго. Маргарита Лаврентьевна махнула ресницами.

Она сказала:

— Прохоров? Опять этот старый зануда проболтался?

Марго покачала головой — её глаза смеялись. Я не заметил во взгляде Маргариты Лаврентьевны ни раскаяния, ни досады. Она улыбалась, демонстрировала ямочки на щеках.

Я хмыкнул.

— Но ведь ты, надеюсь, не обиделся на меня, Серёжа? — спросила Марго.

Она пожала плечами и заявила:

— В любви все средства хороши. Слышал такое выражение? Ты мне нравишься, Сергей Леонидович. Действительно, нравишься. А теперь ещё больше, чем раньше. После того, что между нами было.

Маргарита Лаврентьевна повела рукой.

— Люблю больших, сильных, умных и умелых мужчин, — сказала Марго. — Такие в наши времена стали редкостью. Да и они… вообразили себя рыцарями и блюстителями нравственности.

Она вздохнула.

— Жаль, Серёжа. Очень жаль.

Её глаза смеялись.

Но я читал в них веселье — не насмешку.

Ветер снова пощекотал мне ноздри едва уловимым запахом пива (я тут же увидел перед мысленным взором стоявшую за поворотом дороги жёлтую бочку на колёсах). А ещё он подразнил меня ароматом жасмина и жимолости (я узнал ноты сердца духов «Diorella» от «Dior»). Солнце спряталось за облако — волосы Маргариты Лаврентьевны вновь приобрели медово-русый цвет. Сверкание сапфиров и женских глаз померкло. Марго провела рукой по животу, разгладила складку на платье. Я невольно вспомнил, как наглаживал и целовал её гладкую кожу. Маргарита Лаврентьевна будто прочла мои мысли: улыбнулась. Но улыбка её быстро померкла. Потому что Марго заглянула мне в глаза. Она покачала головой, вздохнула.

— Проводишь меня до автомобиля, Серёжа? — спросила Маргарита Лаврентьевна.

Я покачал головой, ответил:

— Прости, Марго. Мне в другую сторону.

— Ты уверен, Серёжа?

— Абсолютно.

— Я вас провожу! — сказал Коля Барсов.

Марго переместила на него взгляд, осмотрела Барсика с ног до головы. Николай распрямил спину, выпятил грудь. Продемонстрировал женщине свою лучшую улыбку — Маргарита Лаврентьевна ухмыльнулась.

— Проводи, мальчик, — сказала она. — Не возражаю.

Я смотрел, как Барсик и Марго прошли мимо скамеек и разбитых около МехМашИна клумб. Отметил, что со стороны они выглядели представителями разных миров. Порадовался тому, что парочка свернула не в сторону общежития.

* * *

По пути к общаге я всё же порадовал себя: выпил кружку прохладного пива.

* * *

Я проходил мимо вахты — меня окликнула баба Люба. Она мне сказала: звонил Илья Владимирович Прохоров. Протянула мне обрывок газеты, на котором красивым почерком записала номер рабочего телефона директора швейной фабрики. Объяснила: Прохоров просил, чтобы я связался с ним. И что бы я сделал это сразу же, как только явлюсь в общежитие.

Я поблагодарил женщину. И за сообщение. И за то, что разрешила мне воспользоваться служебным телефоном.

Прохоров меня узнал (вероятно, его мало кто кроме меня величал «дядей Ильёй» — разве что Варины сыновья). Он передал мне восторженные отзывы детей Варвары Сергеевны о торте с шоколадными танками. Сообщил, что торт и ему понравился. Спросил, изготовлю ли я ещё один торт «Птичье молоко» к четвергу. Уточнил: «Но чтобы непременно с танками!»

Мне послышались в его голосе мальчишеские нотки — я выдержал паузу, озадаченно потёр подбородок.

— И да, Сергей, — сказал Илья Владимирович. — Полностью с тобой согласен: торт «Птичье молоко» стоит тех денег, что ты за него просишь. Вкусный и, как ты его назвал, эксклюзивный. Хороший вариант дружеского подарка для нужного человека. Людей из моего круга общения сложно чем-либо удивить. Особенно: всего лишь за сорок рублей.

Прохоров замолчал. Я слышал в динамике звуки его дыхания. Улыбнулся смотревшей на меня бабе Любе.

— Понял вас, дядя Илья, — сказал я. — Приезжайте в четверг в то же время. Торт будет готов.

* * *

Я вошёл в комнату — убедился, что ни Кирилл, ни Артурчик ещё не вернулись из института (не увидел на кроватях сумки с тетрадями). Решил, что повременю с походом в столовую: в это время там было не протолкнуться.

Переоделся, достал со шкафа гитару и завалился на кровать: уже вошло в привычку, что я размышлял под неспешный перебор гитарных струн. А поводов для размышлений у меня накопилось предостаточно.

Я вспомнил, как соблазнительно смотрелись при солнечном свете колени Маргариты Лаврентьевны. Поймал себя на том, что при мысли о Марго наигрывал мелодию и в полголоса напевал песню группы «Браво» «Я — то, что надо».

Добрался до припева.

И замолчал. Накрыл струны ладонью — приглушил звуки струн.

Потому что услышал решительный стук в дверь.

— Открыто! — крикнул я.

Дверь тут же приоткрылась — в комнату вошла Лена Котова, выбила дробь каблуками по паркету. Я отметил, что Елена явилась ко мне в том же наряде, в котором сидела сегодня на лекциях. С наполненной тетрадями сумкой в руке.

— Привет, — сказала Котова.

— Привет, — ответил я.

Привстал, одёрнул тельняшку и объявил:

— Кирилла нет. Пока. Он ещё не вернулся из института.

Заметил, что между тёмных бровей у девчонки появилась глубокая вертикальная морщина.

Котова кивнула — тряхнула каштановыми кудрями.

— Знаю, — ответила она. — Кир сейчас в нашем корпусе. В комнате у Инги Рауде.

Она посмотрела мне в лицо своими большущими тёмными глазищами.

— Я пришла не к Кириллу, — сообщила Котова. — Я пришла к тебе, Сергей.

Лена прикрыла за собой дверь.

Сквозняк донёс до моих ноздрей аромат рижской «Иоланты».

Глава 13

Я видел, сидя на кровати, как за окном комнаты покачивали ветками тополя. Листва на деревьях всё ещё выглядела по-летнему зелёной, несмотря на то, что уже пошла вторая неделя октября. Если и встречались на ветвях жёлтые листья, то я их не заметил.

Но я и не разглядывал сейчас деревья — смотрел на застывшую в двух шагах от входной двери Лену Котову. Девчонка стояла, вытянувшись по струнке. Смотрела на меня из-под длинных чёрных ресниц, двумя руками сжимала сумку из бежевого кожзама.

Я вновь отметил, что у Елены совсем не славянская внешность. Невольно вспомнил о Кипре и о своём неудачном полёте в самолёте «Боинг 737–800». Погладил рукой струны гитары (всё ещё прижимал музыкальный инструмент к животу).

— Как интересно, — пробормотал я.

Встретился взглядом с глазищами Котовой и спросил:

— Ну, и что тебе от меня нужно?

— Спросить у тебя хочу, — заявила Лена.

Мне почудилось, что морщинка над её переносицей стала длиннее и глубже.

— Спрашивай, — разрешил я.

Провёл пальцем по струнам — те зазвенели, но я тут же приглушил звук.

Котова приблизилась ко мне ещё на шаг — я вновь уловил запах духов «Иоланта».

— Почему он выбрал Ингу Рауде, почему не меня? — спросила Лена.

Она тряхнула кудрями и тут же добавила:

— Уверена: Кирилл говорил тебе об этом. Сергей, что со мной не так? Чем я хуже Инги?

Она дёрнула плечами.

Я отложил в сторону гитару. Подумал о том, что Котова говорила на удивление спокойно: без истеричных и слезливых ноток в голосе. Потёр подбородок.

— Ты влюблена в моего брата? — спросил я.

Елена дёрнулась, растеряно заморгала.

Но тут же усмехнулась.

— Нет, — сказала она. — Почему ты так решил?

И тут же сообщила:

— Кирилл хороший. Он смелый, сильный, симпатичный. Но…

— Но ты его не любишь, — сказал я.

Опёрся спиной о стену, прижался к её холодной поверхности затылком.

— Нет, — повторила Котова. — Не люблю.

Она покачала головой.

— Тогда зачем он тебе? — спросил я.

Девчонка повела плечом.

— Не знаю, — сказала она. — С ним интересно. Я думала… мы с ним друзья. Он…

— Ты всё ещё влюблена в меня?

Я подумал, что её глаза походили не на сапфир, а на коричнево-чёрный гагат.

— Что⁈ — воскликнула Котова.

В её взгляде будто промелькнули молнии.

Лена чуть склонила голову.

— Я спросил: ты гуляла с моим братом, потому что влюблена в меня?

Котова усмехнулась: не весело — скорее, растеряно.

Заявила:

— Не влюблена я в тебя, Чернов. С чего ты это взял? Не говори глупости.

Глаза девчонки вновь блеснули, приобрели янтарный оттенок.

— Ты целовалась с моим братом? — уже без иронии спросил я.

Котова дёрнула головой.

Сверкнула взглядом.

Возмущённо фыркнула.

— Вот ещё! — сказала она. — Это Кирилл тебе такое сказал⁈

Лена махнула рукой, словно отмела мой вопрос в сторону.

— Не было такого. Не верь ему.

Котова нахмурила брови.

— Сергей, как ты мог обо мне такое подумать? — сказала она.

Я усмехнулся.

— Вот ты и ответила на свой вопрос.

Вновь заметил на лице Котовой морщинку между бровями.

— На какой вопрос? — переспросила Лена.

И тут же приподняла брови.

— Они целовались? Уже⁈

Котова застыла, пристально посмотрела мне в лицо.

Я не увидел влажный блеск в её глазах. Заметил лишь, что у Лены покраснели мочки ушей. Почувствовал во взгляде девицы удивление, досаду и обиду.

Елена шагнула к письменному столу, опустилась на стул. Тот тихо скрипнул: будто обиделся, что девчонка уселась на него без спросу. Мне почудилось, что в широко открытых карих глазах (будто картинки на экране телевизора) сменяли друг друга отражения мелькавших в голове Котовой мыслей.

Приоткрытая створка форточки шевельнулась под напором ветра. За окном вновь качнули ветвями деревья — в комнате пошевелились каштановые пряди волос на голове Лены. Вздрогнули оконные стёкла.

Я взял в руки гитару.

— Главное, чтобы костюмчик сидел непринуждённо легко и вальяжно, — пропел я, рассматривая задумчивое лицо Котовой. — Всё остальное, поверьте, не важно. Нет и не будет серьёзнее дел…

Вновь уловил аромат рижской «Иоланты». Невольно порадовался, что позапрошлую ночь провёл у Марго. Вспомнил, как накрыл вчера рано утром одеялом красивое нагое женское тело — перед тем, как покинул квартиру Маргариты Лаврентьевны.

Будто наяву услышал вопрос: «Ты уверен, Серёжа?» Снова на него ответил (на этот раз мысленно): «Абсолютно».

Вздохнул, провёл рукой по струнам — те застонали. Их стон будто вывел Котову из задумчивости. Девчонка вновь отыскала взглядом моё лицо. Но она не обрушила на меня вопросы. Слушала моё пение.

Я зажмурил глаза (именно так в моей прошлой жизни исполнял эту песню Артурчик). Слегка покачивал головой, улыбался.

Пел.

Мой живот подпевал: тихо урчал, жаловался на голод.

— … Главное, чтобы костюмчик сидел. Главное, чтобы костюмчик сидел.

Я отыграл финал композиции.

Гитара замолчала.

За окном шумела листва.

— Знаешь, Сергей, а ведь мне Кирилл… действительно… просто нравится, — сказала Котова.

Она улыбнулась. Посмотрела мне в глаза.

— Я не влюблена в него, — сказала Лена. — И не была влюблена. Теперь я это точно знаю.

Покачала головой.

— Иначе бы я сейчас разрыдалась, — сказала она. — После твоих слов о поцелуях. Подумала… так и будет…

Котова прикоснулась к своим глазам, взглянула на свои пальцы.

— Но слёз нет. Совсем нет. Обиделась, конечно…

Лена усмехнулась.

— А ещё подумала: неужели она целуется лучше, чем я?

Котова махнула рукой — отбросила со лба каштановый локон.

Я пожал плечами.

— Вот этого тебе не скажу. Не целовался. Ни с ней, ни с тобой.

Лена хмыкнула, кивнула.

— Я это понимаю, Сергей.

Она опустила взгляд.

Пару секунд мы молчали.

— Сергей, ты скучаешь по ней? — спросила Котова.

— По кому? — сказал я.

Лена указала на гитару — я опустил взгляд и прочёл: «Серёжа + Варя = Любовь».

Прислушался к своим ощущениям. Пожал плечами.

— Немного, — ответил я.

Котова махнула сумкой, встала со стула.

— Пойду домой, — сказала она. — Я ещё домашку по вышке не сделала. Займу письменный стол, пока Света и Наташа гуляют со своими кавалерами.

Я вновь увидел, как блеснули её глаза.

Вспомнил, как подолгу смотрел на них там, на Верхнем кладбище.

— Спасибо, что поговорил со мной, Сергей, — сказала Котова.

Она улыбнулась.

— Пожалуйста, — ответил я. — Обращайся.

* * *

Во вторник утром я шёл в институт вместе с Кириллом и Артуром.

Но уже перед первой лекцией мы разделились. Мой младший брат примостился на подоконник рядом с комсоргом. Артурчик рванул к Наташе Тороповой. Лену Котову я в коридоре около входа в аудиторию не заметил.

Я увидел её, когда уселся на привычное место рядом с Васей Ковальчуком. Котова отыскала меня взглядом, улыбнулась. Направилась к ступеням. Прошла мимо ряда, где сидели Торопова и Прохоров.

Прошагала она и мимо седьмого ряда, с которого за ней наблюдали Кирилл и Инга. Поставила сумку на столешницу рядом со мной. Жестом поприветствовала замолчавшего при её появлении Ковальчука.

— Привет, мальчишки, — сказала Лена.

Уселась справа от меня.

Сказала:

— Ну что, будем учиться?

* * *

На большой перемене Котова не пошла в столовую вместе с Тороповой и Артурчиком.

— Третий лишний, — сказала она в ответ на мой вопросительный взгляд (говорить я не мог: жевал беляш).

Лена уселась на лавку рядом со мной и Васей Ковальчуком, отбросила со лба прядь волос.

Она подмигнула Василию — тот едва не подавился пирожком с ливером.

Котова улыбнулась и вынула из бумажного пакета песочный коржик.

* * *

В среду Котова снова будто приклеилась ко мне в институте. Я не видел, беседовала ли она с Васей Ковальчуком. Но Василий на практических занятиях уступил ей место: перебрался за ту парту, где раньше сидели Артур и Кирилл. Мой младший брат теперь восседал бок о бок с Ингой Рауде. Артурчик развлекал Торопову.

На большой перемене Василий снова исчез: он ушёл в столовую вместе с земляками. Будто запомнил вчерашние слова Котовой о том, что «третий лишний». Лена бегство Ковальчука словно и не заметила: она преспокойно уселась рядом со мной на скамейке, взяла из моих рук коржик и стеклянную бутылку с лимонадом.

— Сергей, а как ты понял, что любишь эту свою Варю? — спросила она.

Я покачал головой, затолкал в рот остатки беляша.

Заметил, что Котова всё ещё ждала мой ответ — пробубнил с набитым ртом:

— Никак. Я её не любил.

Ветер пошелестел листьями каштана над нашими головами. В небе над институтом пролетела птичья стая: птицы выстроились клином, будто самолёты на параде. Я отобрал у Котовой бутылку, сделал большой глоток газированного напитка. Заметил, что Лена задумалась. Котова указала на меня коржиком.

— Но ты же с ней…

Она не договорила.

— Ага, — сказал я. — Я с ней спал.

Протянул Лене бутылку — Котова этого будто и не заметила.

— А она… почему тогда она…

Я пожал плечами, поставил бутылку на лавку.

— Не грузись, Котова. Мир сложнее, чем тебе кажется.

Взял с расстеленной на скамье бумаги очередной беляш.

Сказал:

— Хочу, что б ты знала, Котова. Я в женщин не влюбляюсь. Никогда.

Впился зубами в румяный бок беляша — заметил, что Лена ждала продолжение моего признания.

Я прожевал и сообщил:

— Моя личная жизнь уже спланирована. Без всякой там любви. Я женюсь по расчету.

Котова скривила губы, помахала коржиком.

— Как-то это…

— Не по-комсомольски, — сказал я. — Знаю. Но такова жизнь.

Развёл руками.

Лена смочила лимонадом горло, спросила:

— И кто же эта счастливица? Она знает о твоих намерениях?

— Узнает, — сказал я. — Когда придёт время.

* * *

После занятий Котова не пошла в общежитие вместе с Тороповой и Прохоровым. Она увязалась за мной. Удивилась, когда поняла: я направился не в столовую, а в магазин.

— Зачем тебе продукты? — спросила Лена.

— Торт сегодня испеку, — ответил я.

Котова взмахнула ресницами.

— Торт? — переспросила она. — Зачем?

— Илье Владимировичу Прохорову пообещал.

Лена улыбнулась.

— Торт для Вари! — воскликнула она.

Всплеснула руками.

— Значит, ты, и правда, по ней скучаешь. Ты всё ещё её любишь.

Я покачал головой и произнёс:

— Не выдумывай то, чего нет.

Котова толкнула меня в плечо, сощурила глаза.

— Это нормально, Сергей, не стесняйся свих чувств, — сказала она. — Я не расскажу об этом Артуру.

Лена провела пальцем по своим губам, словно закрыла их на застёжку-молнию.

И пообещала:

— Вообще никому не расскажу. Честное комсомольское. Могила!

* * *

Вечером запах брауни привлёк внимание Паши Мраморова и Вовы Красильникова. Парни явились на кухню, пожали мне руку. Взглянули на посыпанный мукой стол, уселись на подоконник, закурили. Поинтересовались, будут ли сегодня «танчики». Я расстроил их сообщением о том, что покрою торт глазурью завтра. И завтра же сделаю для торта украшения из шоколада. Объяснил парням, что сегодня для украшательств не хватит времени.

Лена Котова вошла на кухню, когда я уже вынул из духовки шоколадный корж и под присмотром Паши и Вовы взбивал яичные белки. Парни при виде Лены встрепенулись. Они пригладили причёски, заправили в штаны майки. Котова сыпала вопросами «что это» и «зачем». Вместо меня ей охотно отвечали Мраморов и Красильников. Они повторили девчонке всё то, что я на прошлой неделе рассказывал им о приготовлении «Птичьего молока».

— Это всё ерунда, — сказал Вова. — Ты ещё танчики не видела!

— Но танчики будут только завтра, — сообщил Паша.

— Какие танчики? — спросила Котова.

Я не слышал объяснения парней: пошёл в комнату за остывшим брауни. Застал там Кирилла — мой младший брат сидел за столом, решал математику. Кир сообщил мне, что приходила Котова. Он уже не избегал встреч с Леной. Но Кир и Котова по-прежнему не смотрели друг другу в глаза. Я известил брата, что Лена меня отыскала. Увидел Красильникова и Мраморова, когда возвращался на кухню. Парни ринулись мне навстречу.

— Это… Чёрный, я просто пошутил, — сказал Вова.

— Не злись, Серёга, — сказал Паша. — Это была просто шутка.

— О чём вы говорите?

Парни хором извинились и прошмыгнули в свою комнату. Громко щёлкнул замок. Я секунду постоял рядом с запертой дверью, вернулся на кухню. Увидел, что Котова рассматривала форму для торта. Заметил дымок, что поднимался из стеклянной банки с окурками: Красильников и Мраморов не затушили сигареты. Лена вертела в руках деревянную рамку и улыбалась, будто рамка напомнила ей о приятных и весёлых событиях.

— Что тут у вас случилось? — спросил я.

— Ничего, — ответила Котова. — Мальчишки позвали меня на свидание.

— И что?

— Я же говорю: ничего такого… — повторила Лена.

Она пожала плечами.

Её глаза смеялись.

— Я согласилась, — сообщила Котова.

Сощурила глаза и призналась:

— Сказала мальчишкам: ты ломаешь носы всем, кто со мной заигрывает.

Котова улыбнулась.

Подняла рамку, посмотрела на меня сквозь неё.

— Когда я такое делал?

Лена махнула рукой.

— Сергей, я же пошутила, — сказала она. — Неужели непонятно?

Тряхнула головой.

— Но было весело. Ты бы видел их лица!

* * *

В четверг вечером я завершил работу над тортом — занялся им после ужина, когда пришла Котова. Красильников и Мраморов (сегодня они нарядились в рубашки и брюки) заверили Лену, что нынешние «танчики» у меня получились даже лучше, чем в прошлый раз. И больше размером. Я лишь пожал плечами в ответ на утверждение парней. Хотя и не сомневался, что изготовил шоколадные фигурки чётко по сохранённому в памяти шаблону.

Сегодня отметил, что оба четверокурсника не приближались в моём присутствии к Котовой. А Лена будто дразнила их — то и дело заглядывала парням в глаза, улыбалась. Лицо рыжего Красильникова время от времени покрывалось розовыми пятнами. Прятал от девчонки глаза и Мраморов. Но парни не сбежали в свою комнату — досмотрели мою работу над тортом до финала: когда два танка замерли друг напротив друга на шоколадном поле.

Илья Владимирович Прохоров пришёл, как и в прошлый раз: точно в назначенный час. Улыбнулся при виде «тридцатьчетвёрок». Внимательно осмотрел торт, будто искал трещины на его шоколадной скорлупе. Кивнул. Поблагодарил меня. Оставил на столе сорок рублей. При виде оплаты за торт (изображавшая сидящее на стуле привидение) Котова изумлённо вскинула брови. Я проводил директора швейной фабрики до выхода.

Попрощался с Прохоровым, прикрыл дверь.

— Это что такое? — спросила Лена.

Она указала на четыре банкноты, что лежали на столе.

— Деньги, — сказал я.

— За торт? — произнесла Котова.

— За работу.

— А я думала…

— Ты ошиблась.

Котова пару секунд молчала — смотрела на деньги.

— А ты странный, Чернов, — сказала она. — Я всё ещё тебя не понимаю.

И вдруг заявила:

— Завтра на большой перемене за лимонад и за мои коржики платишь ты.

* * *

В четверг Котова провела в моей комнате весь вечер. Рассказывала о своём детстве, о своих родителях. С моего разрешения прилегла на мою кровать, поджала ноги.

Я слушал её вполуха. Просматривал конспекты лекций по высшей математике: готовился к завтрашней встрече с профессором Барановым. Лена ушла, когда вернулись Кирилл и Артурчик.

В пятницу Котова явилась снова. Она по-хозяйски расположилась на моей кровати. Расспрашивала меня о школе, об армии и о том, как я познакомился с Варварой Сергеевной.

И в четверг, и в пятницу, я обращал на Лену внимания не больше, чем на говорливый радиоприёмник. Ночью, засыпая, чувствовал впитавшийся в наволочку моей подушки запах рижской «Иоланты».

* * *

В субботу, после занятий в институте, я посмотрел на лицо шагавшей рядом со мной Котовой и понял, что пора…

Погода сегодня была чудной: припекало солнце, на небе ни облачка. Я отметил: ночь будет тёплой, лунной, романтичной. Котовой я объявил, что «сегодня занят». Заглянул в «Универсам» — купил продукты.

Пришёл в общежитие, переоделся и рванул на кухню. Уже через четверть часа в духовке запекался шоколадный бисквит. А спустя час, ещё тёплый бисквит я превратил в липкую крошку — слепил из неё тушку ежа.

— Это что за колобок такой? — спросил Вова Красильников.

Он занял своё место в зрительном зале (на подоконнике).

— А Ленка сегодня не придёт? — поинтересовался Мраморов.

Паша бросил истлевшую до фильтра сигарету в банку.

— Не придёт, — сказал я.

Парни вздохнули и хором сказали:

— Жаль.

Уже в восемь часов вечера бисквитный ёж обзавёлся иглами из заварного крема, глазами и носом. А ещё через три часа я принял душ и побрился. Нарядился в костюм, соорудил на голове незамысловатую причёску.

Мой младший брат взглянул на часы.

— Серый, куда это ты собрался на ночь глядя? — спросил он.

Кир отложил в сторону книгу. Вчера он принёс от Рауде роман «Королева Марго» Александра Дюма (направленный, по словам автора предисловия, «против буржуазной действительности»).

— На охоту, — ответил я.

Поправил узел галстука, стряхнул с воротника белую ворсинку. Отрепетировал приветливую улыбку. Потёр пальцем позолоченную булавку для галстука (позаимствовал её у Артурчика).

— С тортом? — сказал Кир.

Я усмехнулся.

— Это не торт, малой. Это приманка.

Накрыл «Ёжика» колпаком из газеты.

— Вернёшься когда? — спросил Кирилл.

Я подмигнул ему и заявил:

— Раньше завтрашнего утра меня не ждите.

Глава 14

До Красного переулка я доехал на такси: не сунулся с тортом в общественный транспорт. Расплатился с водителем — проводил автомобиль взглядом. Заметил, как тот притормозил около двери ресторана «Московский». Минуты не прошло, как в него погрузились новые пассажиры. Я взглянул на циферблат наручных часов. Стрелки подсказали, что «Московский» закрылся двадцать минут назад — из него выходили задержавшиеся в зале гости. Я вдохнул посвежевший к вечеру воздух. Резко выдохнул: выбросил из лёгких запашок одеколона «Шипр», которым пропах салон такси. Порадовался, что не повёлся на уговоры брата: не брызнул на себя перед уходом из комнаты этот «запах советского прошлого».

Я замер под фонарём, где ровно неделю назад поджидал Маргариту Лаврентьевну. Заметил, как в окне дома напротив резко захлопнули форточку и задёрнули штору. Сдвинул на полсантиметра вниз блестящий желтоватый зажим для галстука (подозревал, что Артурчик позаимствовал его из отцовских вещей). Наполовину обрезанный лунный диск замер на небе почти над входом в «Московский» — он будто подсвечивал мне цель. Я запрокинул голову, насчитал около луны с десяток звёзд: крупных, похожих на бриллиантовую крошку. Поправил чуть дрожавший на ветру газетный купол над тортом. Ветер забирался и за воротник моей рубашки. Я поёжился; пожалел, что не набросил на плечи плащ.

В тень я не прятался — стоял в шаге от фонарного столбы, почти в самом центре островка из света. Видел, как в окнах домов изредка вздрагивали шторы — это бдительные советские граждане посматривали на меня из окон. Но наряды милиции меня не беспокоили. Я радовался, что телефоны в нынешние времена редкость, а о мобильной связи простые горожане пока и не мечтали. Иначе о подозрительном гражданине с «бомбой в руке» они давно доложили бы «куда следует». Я переложил дощечку с тортом на правую ладонь — взглянул на циферблат наручных часов. Отметил, что через двадцать минут баба Люба закроет вход в общежитие — я точно не вернусь вовремя в общагу, даже если воспользуюсь услугами такси.

Заметил, что луна сместилась в сторону, будто тоже двигалась вслед за часовой стрелкой по воображаемому небесному циферблату. Из ресторана «Московский» изредка выходили люди. В мою сторону ни один из них не пошёл — они усаживались в такси или в собственный транспорт, припаркованный под окнами дома. Мимо меня за час прошла лишь одна женщина. Работница ресторана. Но появилась она не из главного входа в «Московский» — вышла со двора дома. Я взглянул ей вслед, хмыкнул. Сместился вглубь переулка: прошёл под окнами полсотни метров к следующему фонарю. Звуки моих шагов эхом отражались от стен и разлетались по улице. Вздрагивали шторы на окнах, громыхали форточки.

Светочку Ельцову я узнал по походке. Старшая сестра не поступившей в этом году в МехМашИн Жени Рукавичкиной шагала плавно, покачивала бёдрами. Шла неторопливо, но уверенно. Не озиралась по сторонам, хотя погружённый в полумрак Красный переулок сейчас походил на декорации к фильму о Джеке Потрошителе. Я замер рядом с фонарём. Свет слепил мне глаза, освещал моё лицо. Я нарочно показывал себя Светочке: убеждал, что не прячусь во мраке. Щурился, рассматривал приближавшуюся ко мне со стороны ресторана невысокую женскую фигуру. Отметил, что Светочка меня заметила. Но она не замедлила шаг, а лишь переложила из руки в руку сумку. Звонкий цокот каблуков будто отсчитывал секунды до нашей встречи.

Я не двигался с места, удерживал на уровне груди доску с тортом.

Светочка остановилась — без испуга, но с любопытством посмотрела мне в глаза.

— Здравствуй, Света, — сказал я. — Хорошо выглядишь.

Показал женщине свою хорошо отрепетированную доброжелательную улыбку.

— Здравствуйте, Сергей, — ответила Ельцова. — Кого-то ждёте?

Она замерла в двух шагах от меня. Выпрямила спину. Рассматривала моё лицо, запрокинув голову. В свете фонаря её волосы казались тёмно-русыми (хотя в ресторане выглядели гораздо светлее), а глаза походили на куски малахита (без того салатового оттенка, что мне привиделся, когда Светочка обслуживала наш столик). Мой взгляд медленно скользнул по румяным щекам Ельцовой, по полным напомаженным губам, по тонкой шее, по ямке между ключицами. Опустился к глубокому декольте платья. Я отметил, что Светочка обладала несомненными достоинствами: третьего, а то и четвёртого размера. Почувствовал, как в моей груди ускорило ритм сокращений сердце. Оно направило бурлящую кровь к моему «индикатору одобрения женской красоты».

— Жду тебя, Света, — ответил я.

— Меня?

Ельцова вскинула густые ухоженные брови — изобразила почти искреннее удивление.

— Зачем? — спросила она.

— Принёс тебе торт, — сказал я.

Показал Светочке свою ношу: снял с торта бумажный колпак.

— Ой! Что это? Ёжик?

Светочка прижала ладонь к груди.

— Он самый, — сказал я.

Ельцова улыбнулась и заявила:

— Какой хороший!

— Сегодня ночью тебя ждёт много удивительных открытий, — пообещал я.

Сказал это вслух — озвучил свои мысли.

— Сегодня ночью? — переспросила Светочка.

Она снова повела красивыми бровями. Но не попятилась, словно мой взгляд удерживал её на месте.

— Света, составь мне компанию, — предложил я. — Выпьем по чашке чая. С тортом.

Я почувствовал, что на этот раз Ельцова действительно удивилась. Но она не растерялась — усмехнулась.

— Чай? Сейчас? Ночью?

Светочка стояла точно под фонарём — кожа на её лице блестела, будто глянец.

Я пожал плечами, сказал:

— Сегодня прекрасная ночь. А будет ещё лучше. Обещаю.

Вновь сопроводил свои слова улыбкой. Протянул Свете руку.

— Давай сумку. Я её понесу.

Ельцова послушно выполнила моё распоряжение (мне почудилось: я уловил в ночном воздухе аромат копчёной рыбы).

— Осторожно, там… деликатесы всякие, — сказала Светочка.

И тут же спросила:

— Сергей, а куда мы пойдём?

— К тебе домой, конечно же, — ответил я.

Подставил Ельцовой локоть — та вцепилась в него крепко, будто в спасательный круг.

Светочка завороженно смотрела мне в лицо: на мою улыбку.

— Показывай дорогу, — велел я.

Покачнул тортом. Света кивнула.

На мгновение фонарь над нашими головами засветил ярче, словно в него ударила небольшая молния.

* * *

Тюлевая гардина на окне чуть покачивалась. Сквозь неё в комнату проникал тусклый уличный свет. Я рассматривал застывшие напротив окна Светочкиной квартиры ветви каштана. С кровати не видел ни основание ствола дерева, ни верхушку каштана — лишь его густую тёмную крону, что находилась на уровне второго этажа (мне чудилось, что сквозь листву я разглядел небо и крохотные пятна звёзд). Я зевнул. Приподнялся, взял с тумбочки часы, застегнул на запястье кожаный ремешок. Сел, свесил с кровати ноги. Рядом со мной пошевелилась Ельцова. Она открыла глаза, отыскала взглядом моё лицо. Я не понял, увидела ли она в темноте мою улыбку. Светочка протянула руку — щёлкнула выключателем на торшере. Спальню заполнил желтоватый свет.

— Серёжа, ты куда? — спросила Ельцова.

Она натянула одеяло: прикрыла грудь. Поправила причёску.

Я отметил, что на её губах не осталось следов помады, а вокруг зелёных глаз женщины появились тёмные разводы. Обессиленная Светочка задремала радом со мной, не смыв косметику. Её платье я увидел на кресле рядом с моими штанами. Вспомнил, что сам его туда бросил, как и «новое польское» нижнее бельё Ельцовой.

Сказал:

— Ухожу.

— Уже? — спросила Света. — Так рано?

— Пора на пробежку, — сообщил я.

Встал, почувствовал на ягодицах женский взгляд. Не обернулся — натянул подобранные с пола трусы. Невольно усмехнулся: мои семейники производства местной швейной фабрики не походили на модные боксеры от «Calvin Klein». Поднял с кресла брюки. Убедился, что те не помялись: стрелки всё ещё выглядели чёткими.

Света следила за тем, как я надевал брюки. И будто соображала: пошутил я или сказал правду.

Она стрельнула взглядом за окно.

— Но… ещё ночь, — сказала Ельцова. — Завтра… сегодня же воскресенье!

— Уже начнётся рассвет, когда приеду в общагу, — сказал я. — Самое время для пробежки на свежем воздухе.

Ельцова покачала головой.

— Пробежка? — произнесла Света. — Ты сумасшедший.

Я пожал плечами, провёл рукой по кубикам пресса на своём животе — стряхнул с них женский взгляд (тот переместился на мою грудь, погладил мои плечи). Подумал о том, что с такой жадностью и восхищением на моё тело не смотрели ни Варвара Сергеевна, ни Марго. Светочка моих прошлых любовниц в этом плане превзошла. «Как и размером груди», — промелькнула в голове мысль.

Ельцова её словно услышала. Она отбросила одеяло, села. Выпрямила спину, но чуть отклонилась назад (удерживала равновесие). Я разглядывал её тело — невольно сравнивал фигуру Светы с фигурами Вари и Марго. Пришёл к выводу, что в конкурсе сравнений, без сомнения, победила Маргарита Лаврентьевна. Но Светочка и Варвара Сергеевна делили почётное второе место.

— Серёжа, ты… придёшь ещё? — спросила Ельцова.

Я надел рубашку, поочерёдно застегнул пуговицы на рукавах.

Спросил:

— Помнишь, о чём мы говорили?

Ельцова кивнула.

— Помню, — сказала она. — Ты на мне не женишься.

Светочка дёрнула плечами — я полюбовался последствиями этого движения.

— Я уже была замужем, Серёжа, — сказала Ельцова. — И больше туда не стремлюсь.

Она усмехнулась и сообщила:

— Там плохо кормят.

Стряхнула прилипшее к её плечу крохотное пёрышко. Снова подняла на меня глаза.

— Тогда увидимся в субботу, — сказал я. — Встречу тебя после работы.

Ельцова печально вздохнула.

— Как долго… — сказала она. — Я буду ждать, Серёжа.

Я улыбнулся, заправил рубашку в брюки. Надел пиджак. Не отказал себе в удовольствии: напоследок снова полюбовался шикарной грудью Светочки.

Взглянул и на украшенный тонкими складками кожи живот Ельцовой: туда, где в моей прошлой жизни появилась «дырень» «больше пяти сантиметров в диаметре».

* * *

Небо посветлело. А местами и окрасилось в яркие цвета зари. Красная полоса рассвета отражалась в окнах домов. Фонари ещё работали. Но их свет уже выглядел бледным. Всё больше пробудившихся птиц вплетали свои голоса в какофонию уличных звуков. На прятавшейся за пятиэтажками проезжей части громыхали трамваи и автомобили. Гулко звучали мои шаги (других пешеходов по пути от трамвайной остановки до общаги я не встретил). Шелестела листва: под утро усилился ветер. Я то и дело зевал, прикрывал рот рукой. Подходил к входу в общежитие: размышлял, не смотрел по сторонам.

— Сергей!

Я повернул голову — увидел, что ко мне спешила хрупкая девичья фигура. Невольно моргнул, но девчонка не исчезла. Она вышла из-под крон каштанов. Блеснули… каштанового цвета волосы. Котова. Лена шагала бесшумно — мягкие подошвы её кед почти не издавали при ходьбе звуки. Я с удивлением заметил, что девица наряжена не в платье, а в трикотажные штаны с уже слегка растянутыми коленками и в белую футболку, под которой угадывался громоздкий бюстгальтер. Котова куталась в синюю спортивную кофту (в ней она приходила на занятия физкультурой в институте). Выглядела сонной, но улыбалась.

— Привет, — сказал я. — Что ты тут делаешь?

Котова махнула ресницами.

Я уловил запах её духов. Зевнул.

— Жду тебя, — сказала Лена. — И Кирилла. Побегу вместе с вами.

«Как интересно», — подумал я.

Котова остановилась.

Я опустил взгляд — посмотрела на её штаны, на кеды. Снова взглянул в большущие тёмные глаза.

— Серьёзно? Что это на тебя нашло?

Котова пожала плечами.

— Ничего, — сказала она. — Займусь физкультурой. Вместе с вами.

Лена шагнула ко мне — я невольно напрягся (похожим образом со мной сблизилась час назад Светочка: поцеловала меня, прощаясь до субботы). Котова подняла руку, ногтем поскребла воротник моей рубашки.

Я отстранил от себя её руку и спросил:

— Ты серьёзно? Побежишь?

Лена кивнула. Она смотрела мне в глаза, улыбалась.

На лицо девчонки будто бы легла тень: мне почудилось, что улыбка Котовой приобрела грустный оттенок.

Я пожал плечами, сказал:

— Ладно. Жди. Скоро вернусь.

* * *

Проходил мимо вахты — меня окликнула баба Люба.

— Погоди, Чернов, — сказала она.

Я замер напротив окошка, за которым блеснули стёкла очков.

Поздоровался:

— Здравствуйте, Любовь Фёдоровна.

— Погоди, Чернов, — повторила вахтёрша.

Она торопливо вышла из своей комнатушки: маленькая, щуплая, в очках с громоздкой пятнистой оправой. Привычным движением поправила тёплый платок на плечах. Запрокинула голову, нахмурила брови.

— Опять по бабам шлялся? — сказала баба Люба.

Я улыбнулся, развёл руками, спросил:

— Откуда такие подозрения?

Любовь Фёдоровна фыркнула.

— Молодо-зелено, — сказала она. — Воротник у тебя в помаде, вот откуда!

Покачала головой и добавила:

— Балбес.

Я скосил взгляд — рассмотрел красноватое пятно в том самом месте, которое минуту назад скребла ногтем Котова. Не нашёл в памяти тот момент, когда Светочка пометила мою рубашку.

— Девица к тебе недавно приходила, — сказала вахтёрша. — Эта… глазастенькая. Лена Котова, кажется.

Любовь Фёдоровна посмотрела мне в глаза. Я увидел её зрачки — словно заглянул в дуло винтовки. Кашлянул.

— Знаю. Только что её встретил. На улице.

Вахтёрша сняла очки, но не отвела взгляда от моего лица.

— Хорошая девка, — сказала она. — Вежливая. Красивая. Приятная.

Любовь Фёдоровна сощурилась — будто прицелилась. «Снайпершей на войне была, — подумал я. — Стопудово!»

— Смотри, Чёрный: узнаю, что обидел её!.. — сказала баба Люба.

Мне почудилось, что в её голосе лязгнул металл. Женщина показала мне кулак, потрясла им около моего носа.

— Да ладно вам, баба Люба, — сказал я. — Как вам такое на ум пришло?

Пожал плечами.

Улыбнулся.

И всё же отступил на шаг: разорвал дистанцию, словно в бою на ринге. Сообразил: на пару секунд я позабыл о том, что мне не двадцать, а семьдесят лет. Шутливо поднял руки — будто защищался.

— Малолеток не трогаю. Честное комсомольское, Любовь Фёдоровна. Я же не злодей!

Пару секунд вахтёрша смотрела мне в глаза. Всё это время я чувствовал себя так, будто находился под прицелом (подобные ощущения у меня часто бывали в пока ещё не наступивших девяностых годах).

— Ну, ну, — сказала баба Люба. — Ладно…

Она покачала головой.

И добавила уже без угрозы:

— Бабник.

* * *

Кириллу о появлении Котовой я не сказал.

Мы вышли из общежития — и сразу же увидели Лену.

Мой младший брат и Котова замерли лицом к лицу. Оба стояли, приосанившись и горделиво приподняв подбородки. Молчали: не поздоровались. Я смотрел на их профили и видел, как напряглись жилки на их шеях. Кир закусил губу, сжимал в руке ручки сумки с боксёрскими перчатками. Лена вцепилась в край своей кофты. Оба выглядели серьёзными.

Я сообразил, что Кир и Лена с понедельника почти не смотрели друг другу в глаза. Котова на этой неделе часто заглядывала к нам в комнату, но при появлении Кирилла она тут же уходила: будто чего-то стыдилась. Похожим образом вёл себя в её присутствии и мой младший брат: Кирилл стыдливо прятал от Котовой взгляд… до этой минуты.

Я кашлянул — напомнил о себе.

Котова тряхнула кудрями.

Кир нахмурился.

— Дружба? — спросила Лена.

Она протянула моему брату руку.

Тот посмотрел на девичьи пальцы.

Пожал их: неуверенно и не сразу.

— Ладно, — ответил Кирилл.

Котова улыбнулась, взглянула на меня.

— Куда побежим? — спросила она.

— До пятнадцатой школы…

…После бессонной ночи я добрался до спортплощадки, истекая потом.

По вискам Котовой тоже стекали большие блестящие капли, девчонка шумно дышала.

Кирилл посматривал на нас с усмешкой.

— Слабаки, — сказал он.

Я пригрозил ему боксёрскими перчатками.

И пообещал:

— Ты о своих словах пожалеешь, малой.

Смахнул со лба влагу и добавил:

— Хотя… скорее всего не сегодня.

* * *

В понедельник утром Котова снова побежала вместе с нами.

И во вторник.

* * *

Во вторник, шестнадцатого октября, во время большой перемены в коридоре главного корпуса института я встретил Венчика.

Ждал эту встречу уже третью неделю.

Но она всё равно стала для меня неожиданной.

Я почувствовал, как неистово заколотилось в груди сердце. Скрипнул зубами. Сжал кулаки и преградил Венчику дорогу.

Глава 15

Темноволосый, кареглазый широкоплечий парень в аккуратном сером костюме, с кожаным коричневым портфелем в руке шёл мне навстречу со стороны кафедры факультета экономики и организации машиностроительной промышленности.

Я отыскал в памяти его имя: Вениамин Сельчик. Но сам я в воспоминаниях обычно называл его Венчиком: так окрестили Вениамина сокурсники, когда он ещё являлся студентом института. Так же за глаза называли его и прочие студенты.

Я остановился посреди широкого коридора, смотрел на Сельчика в упор. Отметил, что главный комсорг МехМашИна выглядел интеллигентным и стильным мужчиной. Внешне он походил то ли на важного начальника, то ли на киноактёра.

Портила впечатление лишь его сутулость: Венчик вытягивал вперёд шею, словно внимательно рассматривал паркет у себя под ногами. «А ещё он заикался», — подумал я. Но не вспомнил, заикался ли «тогда» Венчик до знакомства с моими кулаками.

Рядом со мной замерла Котова. Она не увидела причину моей остановки — Лена взглянула мне в лицо, удивлённо вскинула брови. Но я не ответил на её безмолвный вопрос: слушал, как в моей груди гулко ударялось о рёбра сердце.

Венчик заметил меня — поднял взгляд, посмотрел мне в глаза. Его улыбка вызвала у меня брезгливость и воспоминания о том, как я трижды опускал кулак на эти бледно-розовые губы. Я будто наяву увидел, как разлетались по сторонам кровавые брызги — тогда.

Котова дёрнула меня за руку. Она разглядывала моё лицо. Я вдруг почувствовал запах её духов: чётко выделил его из букета витавших в коридоре ароматов. Распрямил пальцы; не дёрнулся, когда Венчик обошёл меня по дуге и зашёл мне за спину.

— Сергей, что случилось? — спросила Котова.

Я не обернулся, не взглянул Сельчику вслед. Мазнул взглядом по лицам шагавших мне навстречу старшекурсниц. Девчонки посмотрели на меня с нескрываемым интересом — стоявшую рядом со мной Котову они словно не заметили.

— Так… кое-что вспомнил, — произнёс я.

Глубоко вдохнул и неторопливо выдохнул. Отметил: моё сердце чуть замедлило ритм сокращений. Но оно не успокоилось — как и я. Чувствовал, что меня ещё потряхивало от злости и возмущения. Хотя в этой новой жизни я увидел Венчика впервые.

— О чём ты вспомнил? — сказала Лена.

Она не выпустила мой локоть. Котова будто видела: в своём воображении я рванул вслед за Сельчиком, ударом в затылок повалил того на пол и точно так же, как и в прошлой жизни, превратил его лицо в кровавую маску. Лена нахмурилась.

— У папы нашего Артурчика в следующую субботу свадьба, — сказал я. — Надо бы найти подарок.

— Подарок? — переспросила Котова. — Ты же говорил: тебя на свадьбу не пригласили.

Я вдохнул аромат рижской «Иоланты»: едва уловимый, сменивший средние ноты на базовые. В этот раз он не стимулировал работу моего воображения — напротив, успокаивал. Я потёр гладковыбритый подбородок, пожал плечами.

Ответил:

— Ну и что? Я туда и не пойду. Но подарок всё равно нужен.

Увидел, как разгладилась морщинка между бровей Котовой.

Махнул рукой — в кармане моего портфеля звякнули монеты.

— Ладно, — сказал я. — Время ещё есть. Что-нибудь придумаю.

Дёрнул головой и произнёс:

— Идём. Сейчас уже вышка начнётся.

Под руку с Леной я зашагал по коридору.

Не обернулся.

* * *

— Ну-с, приступим, — сказал профессор Баранов.

Он бросил на стол журнал нашей группы.

Баранов пробежался взглядом по лицам студентов первого курса факультета экономики и организации машиностроительной промышленности; взял в руку мел, подошёл к доске. В аудитории раздался шелест открываемых тетрадей. Я смотрел, как профессор выводил на тёмно-зелёной поверхности цифры и символы. Прилежно конспектировал лекцию. Но не задумывался над смыслом этих записей.

— Сегодня мы рассмотрим…

Я прислушивался к поскрипываниям шариковых ручек; слышал, как царапал доску зажатый в руке преподавателя мел; чувствовал, как спокойно и монотонно стучало в груди сердце. Краем глаза я видел, как едва заметно покачивались каштановые локоны на голове сидевшей справа от меня Котовой. Но не смотрел ни на Лену, ни по сторонам — водил взглядом по странице тетради.

Мои мысли сейчас были за пределами аудитории: и даже за пределами настоящего времени.

— … Вспомните те задания, — говорил Баранов, — которые мы с вами разбирали на прошлом занятии…

Я вспоминал. Но не прошлую лекцию по высшей математике. Я вновь прокручивал в голове события из своей прошлой жизни.

Вновь и вновь с удовольствием вспоминал о том, как опускал кулак на лицо Венчика. Помнил, какие чувства переполняли меня тогда. Снова удивился, что не убил Сельчика. Голова комсорга оказалась на удивление прочной: не раскололась на мелкие черепки под напором моей ярости. Веник отделался лишь множественными переломами лицевых костей и выбитыми зубами.

— Не спи, — прошептала Котова.

Она толкнула меня локтем.

Я заморгал. Сообразил, что уже больше минуты не конспектировал лекцию — пристально смотрел на затылок нашего старосты. Но увидел я голову Андрея Межуева лишь теперь, когда шёпот Лены отогнал от моего мысленного взора образ окровавленного лица Венчика. Отметил, что на доске, будто по волшебству, появились неровные строки — профессор без остановки выводил новые.

— … Обратите внимание, — вещал преподаватель, — мы пока не занимаемся упрощением выражения. Сейчас вы поймёте, почему…

Я следил за профессором — вновь поймал себя на мысли, что будто бы смотрел повтор уже однажды просмотренного фильма.

Вдруг представил, что в этой жизни повторится и моя стычка с Венчиком: с Вениамином Сельчиком. Тогда я встретил комсорга неподалёку от института: в десятке шагов от пивной бочки. Не заговорил с ним — первым же ударом уронил его на землю. Нанёс ему три удара (уже лежащему на земле) — так сказали свидетели. Сам я удары не считал: любовался кровавыми брызгами.

«Как он вообще тогда выжил?» — снова подумал я.

«Получается: ты не полный псих, Чёрный», — говорил мне Артур Прохоров.

Кирилл и Артурчик предположили, что я всё же сдерживал силу ударов. К такому же выводу в итоге пришло и следствие. Не без «посторонней» помощи. Хотя я тогда и сейчас точно помнил лишь о том, что мой взор при стычке с Венчиком застилала пелена ярости. И до сих пор не забыл те чавкающие звуки, которыми откликалось на мои удары окровавленное лицо бесчувственного комсорга.

«Постороннюю» помощь следствию в тот раз обеспечил дядя Саша Лемешев. Она помогла: несмотря на то, что моя фамилия к тому времени не раз светилась в милицейских сводках. В прошлый раз по возвращении из армии я вёл себя не так тихо, спокойно и законопослушно, как теперь. В молодости я отличался «горячим» нравом и резким ударом. Часто их демонстрировал.

Но о моих прошлых приводах в милицию тогда «забыли». Для этого Артурчик пожертвовал отцовским автомобилем: у моих родителей не нашлось средств для «смазки» машины правосудия. Лишь благодаря помощи Артурчика и дяди Саши я за избиение комсорга получил условный срок, а не отправился на лесоповал. Но «условка» не спасла меня от отчисления из института и от исключения из комсомола.

Взамен той «Волги» я в тысяча девятьсот девяносто восьмом году подарил Артурчику новенький четырёхглазый мерин. Но о своём нападении на Венчика я не жалел никогда находился под следствием, ни сейчас. Хотя и отдавал себе отчёт: теперь бы я наказал Сельчика иначе. И даже имел на этот счёт кое-какие идеи. А воспоминания о разбитом лице комсорга меня по-прежнему радовали.

«Угомонись, Чёрный, — мысленно сказал я сам себе. — Теперь ты его и пальцем не тронешь. Забыл о своей цели? Продержись в институте два года. Пока не разберёшься в этой истории с Кириллом и с убийством семьи Тороповой. Веди себя прилично. Никаких драк. Никаких приводов в милицию. Ты уже не двадцатилетний юнец, Сергей Леонидович. И у тебя есть чёткий план».

* * *

В субботу я снова погостил у Светочки.

Ельцова на этот раз подготовилась к моему приходу: выставила на стол бутылку с армянским коньяком.

А под утро едва ли не со слезами на глазах она сообщила:

— В следующую субботу задержусь на работе. Банкет у нас будет.

Светочка вздохнула — я поверил, что она уже с нетерпением ждёт нашу следующую встречу.

Света прижалась щекой к моему плечу.

— Серёжа, да ты и сам, наверное, об этом знаешь, — сказала Ельцова. — Двадцать седьмого числа твой Прохоров женится.

— Илья Владимирович будет праздновать в «Московском»? — спросил я.

Света приподняла голову, посмотрела мне в глаза.

— Ты не знал? — спросила она.

Я покачал головой.

— Меня на свадьбу не пригласили. Значит… мы с тобой через неделю не увидимся.

Светочка снова вздохнула (едва ли не со стоном), погладила меня ладонью по груди.

— Как часто у вас бывают такие банкеты? — спросил я.

Почувствовал, что обрадовался.

В следующую субботу я не планировал встречу с Ельцовой: у меня на тот день были иные планы.

Но Светочке я о них не сообщил.

— Один-два раза в месяц, — сказала Ельцова. — Обычно по пятницам или…

Она сделала секундную паузу и едва слышно продолжила:

— … Или по субботам.

Мне почудилось, что Светочка затаила дыхание, словно ждала наказание за свои слова.

— Предупреждай меня и в следующие разы заблаговременно, — потребовал я.

— Конечно, Серёжа!.. Обычно начальница нам сообщает о таких подработках заранее.

— Заранее — это какой срок? — уточнил я.

— Неделя. А иногда и десять дней.

* * *

Вопрос со свадебным подарком я решил в понедельник двадцать второго октября. В этот день вечером в общежитие наведался Илья Владимирович Прохоров. Он вошёл в комнату и застал там уже ставшую для меня привычной картину: на моей кровати (поверх покрывала) лежала наряженная в белую футболку и трикотажные штаны Лена Котова. Девчонка читала библиотечную книгу (роман «Отверженные» Виктора Гюго), хмурила брови. От волнения покусывала ноготь на большом пальце правой руки. При виде директора швейной фабрики Котова встрепенулась и покраснела, будто тот застал её без одежды и в моих объятиях. Она поспешно закрыла книгу; села, скрестила ноги; скромно сложила на животе руки.

— Я вам помешал? — спросил Илья Владимирович.

После этих слов у Лены покраснели не только скулы, но и уши.

— Мы уже кончили, — сказал я.

Прохоров кашлянул — будто подавился. Постучал себя по груди ладонью.

Котова взмахнула ресницами.

Я уточнил:

— Готовились к лабораторке по физике.

Показал рукой на стол, где всё ещё лежали конспекты и учебник.

Прохоров кивнул.

— Молодцы, — сипло сказал он. — Не то, что мой балбес.

— Артурчик тоже готовится! — сообщила Лена. — В моей комнате. С Наташей. Мне сбегать за ним?

Она резво соскочила на пол.

Илья Владимирович остановил её.

— Не надо, — сказал он. — Я не к сыну пришёл. Пусть… хм… занимается.

Прохоров попросил, чтобы я изготовил к субботе три торта. Поинтересовался, смогу ли я их украсить… не танками. Я поинтересовался, какие именно торты ему нужны. Намекнул, что «Птичье молоко» — не лучший вариант для свадебного стола. Сказал, что оптимальным вариантом вижу пропитанные заварным кремом на основе сгущённого молока бисквитные коржи: шоколадные или ванильные. Украшенные не «тридцатьчетвёрками», а цветочными композициями из сливочного крема. Карандашом набросал на тетрадных страницах приблизительный внешний вид кондитерских изделий. Уточнил, что покрою их глазурью. Предложил на выбор пять вариантов украшений. Прохоров смотрел на бумагу, задумчиво потирал лоб.

Илья Владимирович пожал плечами.

— Слушай, Сергей, — сказал он. — Реши сам, что лучше. Я в этом ничего не понимаю.

Он ткнул пальцем в бумагу.

— Но вот этот и этот варианты мне нравятся.

— Не вопрос, дядя Илья.

Я пометил рисунки «плюсиками».

— «Райский сад» и «Клумба императора», — прокомментировал я выбор директора швейной фабрики. — Третьим вариантом советую вот такой: «Розы под снегом».

Показал на карандашный набросок.

Заверил:

— Смотрится эффектно. На гостей произведёт сильное впечатление. Гарантирую.

Прохоров кивнул.

— Ну… давай, — сказал он.

Я поставил третий «плюс».

Разложил выбранные листы на столешнице в ряд — уже прикидывал в уме план предстоящей работы.

Услышал:

— Какой аванс тебе нужен, Сергей?

Я покачал головой и сказал:

— За эти торты я денег не возьму.

Пояснил:

— Это будет подарок от меня и моей семьи. Свадебный. Для вас и для Варвары Сергеевны.

— Послушай, Сергей…

Я поднял руки, развернул их ладонями к Прохорову.

Илья Владимирович замолчал.

— Я так решил, дядя Илья.

Директор швейной фабрики кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Но если что-то понадобится… Сергей, мой рабочий телефон ты знаешь.

Мы договорились, что Илья Владимирович заберёт торты в пятницу вечером.

Директор швейной фабрики ушёл.

Котова слезла с кровати, прошла к столу и посмотрела на мои рисунки.

— Ты действительно всё это сделаешь? — спросила она. — Из крема?

— Разумеется, — ответил я. — В этом нет ничего сложного.

* * *

Ещё при разговоре с Прохоровым я понимал, что три торта не поместятся в холодильник. Даже несмотря на то, что я изготовлю бисквиты в прямоугольной форме для выпечки. К тому же, я планировал, что в те же сроки изготовлю и четвёртый торт («Птичье молоко»), который тоже займёт едва ли ни всю полку в нашем рычащем древнем агрегате под названием «ЗиЛ Москва». Но все эти сомнения я Прохорову не пересказал.

Лишь заверил Илью Владимировича, что справлюсь в срок. Пометил у себя в памяти финальную временную точку выполнения заказа: пятница, двадцать шестое октября. Спокойно прикинул этапы и сроки предстоящей работы. Пришёл к выводу, что задачу перед собой поставил не только выполнимую, но и не архисложную. Понял, что решалась она просто: при помощи чёткого понимания процесса работы и грамотного планирования.

В среду после занятий в институте я отправился прямиком в магазин «Тысяча мелочей» — Лена Котова поехала туда вместе со мной. В магазине я прикупил три алюминиевых колпачка. Из которых уже в общежитии при помощи молотка и плоскогубцев изготовил похожие на плоские отвёртки кулинарные насадки. Напоил Котову молоком из треугольного пакета — пакет мне понадобился для работы: решил, что заменю им кондитерский мешок.

И в четверг приступил к выпечке бисквитов — под присмотром Паши и Вовы. Мраморов и Красильников явились на кухню при появлении запаха выпечки и заняли свои места в зрительском зале: на подоконнике. Парни курили и сыпали советами, будто бывалые кондитеры. Котова безропотно взяла на себя обязанности посудомойки. Приходившие на кухню студенты МехМашИна с удивлением наблюдали за тем, как я орудовал сразу в трёх духовках.

Работу над выпечкой коржей я завершил, когда за окном кухни уже стемнело. Промежуточным финалом моей работы стали шесть бисквитов семисантиметровой толщины (три «тёмных» шоколадных, три «светлых» ванильных) и шоколадный брауни для торта «Птичье молоко». Всю эту выпечку я разложил в своей комнате на столах: чтобы остыла. И приступил ко второй стадии работы: приготовил порцию сливочного крема.

— Что это будет? — спросил Красильников.

Он наблюдал за тем, как я тремя разноцветными слоями укладывал в «кондитерский мешок» подкрашенный крем.

— Это будут детали для украшения тортов, — пояснил я. — Сегодня их приготовлю и поочерёдно заморожу. А завтра разложу на тортах: соберу, как конструктор.

— Получатся те самые сады, клумбы и розы? — сказала Лена.

— Обязательно получатся, — заверил я. — Даже не сомневайся в этом.

Положил на блюдце квадрат из обёрточной бумаги, соорудил на нём сердцевину будущего цветка.

— А это что такое? — спросил Вова.

Он позабыл о дымящейся сигарете, вытягивал шею — не слезал с подоконника.

— Цветок получится, — догадался Паша.

— Роза, — уточнила Котова.

— Правильно, — сказал я. — Начнём с розы.

После десятиминутной разминки мои руки будто вспомнил былые навыки (полученные в прошлой жизни) — лепестки ложились один на другой: ровно и аккуратно. Я невольно вспомнил слова Артурчика Прохорова — не того усатого юнца, что развлекал сейчас Наташу Торопову, а моего вечно кашлявшего делового партнёра и давнего друга. «Бросай свою дурацкую работу, Чёрный, — говорил Артур. — Передай дела молодым. Торты на заказ: вот твоё истинное призвание».

Глава 16

Лена ушла в «женский» корпус общежития за двадцать минут до полуночи. К тому времени она отнесла в морозильную камеру холодильника больше двух десятков разноцветных цветочных бутонов: роз, лилий и орхидей. Мраморов и Красильников развлекали меня вопросами и рассказами, пока на клеёнку не легла последняя деталь живших пока лишь в моём воображении цветочных композиций. В прошлой жизни я придумывал их сам. Сам себе доказывал, что я не только разрушитель, но и творец.

— Всё, мужики, — сказал я, положив на клеёнку чуть изогнутый зелёный листок из крема. — Пора спать. Следующая часть марлезонского балета будет завтра.…

… В пятницу я прогулял лекцию по физике — выиграл таким образом почти час на работу с тортами. Сварил крем и разрезал на три пластины-коржа каждый бисквит (разделил пополам и шоколадный брауни) — сделал это к тому времени, когда явилась Котова. Под присмотром Лены я соорудил основы для свадебных тортов. А пока они пропитывались, приготовил суфле «Птичье молоко». Мраморов и Красильников ввалились на кухню, когда я уже залил бисквиты глазурью и уложил в деревянную форму брауни и суфле.

— Мы всё пропустили! — возмутился Вова.

Котова посмотрела на парней, улыбнулась.

— Скоро начнётся самое интересное, — сообщила она. — Сергей приступит к украшению тортов.

Обещанные Леной действия я проделал в своей комнате, когда вернулся из столовой. Глазурь на бисквитных тортах к тому времени остыла и схватилась (пусть пока и не затвердела). Под присмотром Котовой и двух четверокурсников я не спеша работал над цветочно-кремовой мозаикой. Укладывал на чётко распределённые места цветочные бутоны и зелёные листья. Соблюдал углы наклонов деталей, выстраивал композиции согласно хранившимся в памяти образцам.…

… Работу над свадебными тортами я окончил за полчаса до оговоренного с Ильёй Владимировичем Прохоровым срока. О том, что задумка удалась, мне подсказали восторженные взгляды Пашки, Вовы и Лены. Да и сам я признал, что сработал весьма неплохо; а главное — действовал чётко в соответствии с планом. Убрал в холодильник «Птичье молоко» (пока не вынул его из деревянной формы). Притихшие Мраморов, Красильников и Котова рассматривали стоявшие на столе торты.

— Блин… — пробормотал Вова.

Он кивнул на стол и спросил:

— И это всё… съедят?

Паша Мраморов нахмурился.

Котова вздохнула, покачала головой.

— Жа-алко, — произнесла она. — Такая красотища.…

… Илья Владимирович при виде тортов секунд на тридцать остолбенел. Он переводил взгляд с «Райского сада» на «Клумбу императора», рассматривал «Розы под снегом». Едва дышал. И будто не слушал мой рассказ о том, в каком торте я использовал только шоколадные слои, в каком смешал два вида бисквита, а где использовал лишь ванильные коржи. Прохоров таращил глаза — следившая за его реакцией Котова горделиво улыбалась: чувствовала свою причастность к созданию стоявших на столе шедевров.

— Не ожидал, — признался директор швейной фабрики.

Он взглянул на меня. И тут же вновь посмотрел на торты, будто проверил, не привиделись ли они ему. Покачал головой.

— Такого… я не ожидал, — сказал Прохоров.

Спросил:

— Ты уверен, Сергей, что вся эта красота — подарок?

Я кивнул.

— Разумеется, дядя Илья.

Почувствовал, как к моему плечу прижалось тёплое плечо стоявшей рядом со мной Котовой.

— Это, конечно, не танки, — сказал я. — Но думаю, что Варваре Сергеевне и вашим гостям торты понравятся.

Илья Владимирович хмыкнул.

— Даже не сомневаюсь в этом, Сергей, — сказал он. — Даже не сомневаюсь.…

… Кирилл и Артурчик в общагу пока не вернулись. Поэтому я и Лена (с тортами в руках) проводили директора швейной фабрики до машины. Прохоров не решился спрятать цветочно-кремовые композиции под колпаками из газет. Мы несли торты по лестничным пролётам общежития — шагавшие нам навстречу студенты замирали с приоткрытыми ртами при виде наших нош. Я видел, как Котова улыбалась и горделиво задирала нос. Напомнил Лене, чтобы смотрела под ноги.…

… Светло-голубой автомобиль ГАЗ-21 «Волга» тронулся с места.

Мы с Котовой наблюдали за тем, как автомобиль Прохорова неторопливо и будто нехотя свернул в направлении проспекта.

Лена вдруг встрепенулась, дёрнула меня за руку.

— Ой! — воскликнула она. — Илья Владимирович «Птичье молоко» забыл!

Я покачал головой и сообщил:

— Торт «Птичье молоко» не для Прохорова. То отдельный заказ. К тому же, он пока не готов. Пусть постоит в холодильнике. Поработаю с ним позже, когда суфле застынет…

… Под присмотром Котовой я сварил на кухне инвертный сироп — заменитель кондитерской глюкозы. Смешал его с растопленной плиткой шоколада (использовал всё тот же «проверенный» шоколад «Дорожный»). Полученную смесь завернул в клеёнку. Пояснил любопытной Котовой, что сделал шоколадное тесто. Сказал, что позже поэкспериментирую с ним (когда оно остынет). Признался, что на этот раз украшу «Птичье молоко» не танками.

— Что ты придумал? — поинтересовалась Котова.

Она посмотрела на завёрнутое в клеёнку шоколадное тесто.

— Завтра увидишь, — пообещал я.

Тыльной стороной ладони потёр кончик носа, вымыл под краном руки.

— Опять в субботу пойдёшь… к ней? — спросила Лена.

Я обернулся, посмотрел на лицо Котовой.

Лена не отвела взгляда — смотрела на меня (как мне показалось) спокойно, без вызова и затаённой обиды.

Я не переспросил, кого она подразумевала под выражением «к ней».

Заверил:

— Нет. Завтра к ней не пойду. Вечером и ночью я совершенно свободен.…

… Кирилл и Артур принесли с собой в комнату суету и запах пива. Они выслушали рассказ Котовой о тортах. Заявили, что посмотрят на них завтра. Только сейчас я узнал, что Артурчик поедет на свадьбу не один — он «прихватит» с собой моего младшего брата. Завтра, сразу после занятий в институте, парни поедут домой к отцу Артура. Прохоров виновато пожал плечами и сказал, что говорил отцу и обо мне. Но Илья Владимирович категорично отверг мою кандидатуру.

— Ну… прости, Чёрный, — сказал он. — Тебе там завтра не рады. Сам знаешь, почему.

— Ничего страшного, — ответил я. — Прекрасно понимаю мотивы твоего отца. Никаких обид.…

… За четверть часа до полуночи Котова ушла. А я отправился на кухню. Мраморов и Красильников на этот раз не составили мне компанию. Я приоткрыл окно — в кухню проник ветерок, поволок на улицу круживший под потолком табачный дым. Я засучил рукава тельняшки. Раскатал на столе в тонкий блин шоколадное тесто. Рюмкой вырезал из него одинаковые кружочки, разложил их на клеёнке. Поочерёдно брал шоколадные кругляши в руки и придавал им вид лепестков розы.

* * *

Кирилл и Артур уехали из общежития в субботу утром. На такси. Артурчик пообещал, что его отец обеспечит им на этот день освобождение от занятий — «в честь свадьбы».

На большой перемене я ел беляши на лавке под каштаном в гордом одиночестве. Пустовало место справа от меня и на лекциях: Котова сегодня развлекала «брошенную» Артуром Прохоровым подругу.

Не сопровождала меня Лена и по пути к общежитию. Я видел, как она в компании Наташи Тороповой свернула к «Универсаму». Подходил к двери своей комнаты, когда из кухни выглянули Мраморов и Красильников.

— Ну что, парни, — сказал я. — «Птичье молоко» пробовать будем?

Вова и Паша остановились, будто уткнулись в невидимое препятствие. Переглянулись. Вновь посмотрели на меня — с подозрением, словно почувствовали в моих словах подвох.

— Чёрный, ты серьёзно? — спросил Мраморов. — Предлагаешь нам торт?

— Чё, прямо сейчас? — сказал Красильников.

Я пожал плечами и заявил:

— Устроим чаепитие. Как только придёт Котова.

* * *

Лену мы ждали недолго.

Сидели в моей комнате. Я наигрывал на гитаре пока ещё не написанные песни из репертуара вокально-инструментального ансамбля «Голубые береты» (созданного в этом году в 357-м гвардейском парашютно-десантном полку). Парни посматривали на холодильник.

Цокот каблуков Котовой первым услышал Красильников. Вова метнулся к двери, выглянул в коридор. И тут же обернулся.

— Идёт! — сообщил он. — Готовьтесь, пацаны!

Вова и Паша поправили воротники рубашек, расправили плечи.

Я отложил гитару, подошёл к холодильнику и достал из него торт. Вова и Паша уставились на шоколадную розу, что украшала «Птичье молоко». Приоткрыли рты.

— Хрена себе! — воскликнул Мраморов. — Как настоящая.

Потёр переносицу.

— Я думал… будут танчики, — сказал Вова.

Он озадаченно почесал рыжую шевелюру на своём затылке.

— Что там у вас? — спросила Котова.

Она шагнула через порог — привлекла к себе наши взгляды.

— Какая клёвая! — сказал Красильников.

Я не понял, говорил он о шоколадной розе (которая украшала торт) или о Лене Котовой.

Потому что Котова пришла сегодня не в будничном «общажном» наряде. Она явилась в коротком голубом платье, в чёрных туфлях и с косметикой на лице. Я вдохнул аромат рижской «Иоланты».

— Какая красивая роза! — сказала Лена. — Невероятно!

Она прижала ладонь к груди, покачала головой.

Мраморов и Красильников расступились.

Я протянул Котовой торт.

Сказал:

— Это тебе, Лена. С днём рождения!

Солнечный луч заглянул в комнату, осветил торт — на шоколадном лепестке розы блеснула капля влаги.

— С днём рождения! — подхватили мои слова Вова и Паша.

От крика парней у меня зазвенело в ушах.

Котова взмахнула длинными подкрашенными ресницами. Посмотрела мне в лицо. Я отметил, что сейчас она как никогда походила на своё изображение на «той самой» фотографии.

— Мальчики, как вы узнали? — спросила Лена.

«Прочитал на надгробии», — мысленно ответил я.

Усмехнулся.

Котова спросила:

— Наташка проболталась? Я угадала?

Она всплеснула руками.

— Вот же засранка! — сказала Лена. — Ведь просила её не говорить никому!

Она поджала губы.

Я покачал головой.

— Нам она ничего не сказала.

Смотрел Котовой в глаза.

— Как же тогда… — сказала Лена.

Но не договорила, будто у неё не хватило на это воздуха в лёгких.

Я дёрнул плечом.

— Да какая разница. Узнали. С днём рождения, Лена.

Рассматривал лицо Котовой, вдыхал запах её духов. Лена не закрыла дверь — сквозняк шевелил каштановые пряди на её голове. Котова не сходила с места; и уже не смотрела на торт.

— Так мы торт есть будем? — вклинился в разговор Красильников.

Мраморов шикнул на приятеля, жестом велел ему умолкнуть. Вова неохотно, но повиновался. Парни повертели головами — смотрели то на меня, то на Лену. Ухмылялись.

Котова улыбалась. Не сводила взгляда с моих глаз.

По её щекам скользили слёзы.

— Кхм… я извиняюсь, — вновь подал голос Вова. — Так что там насчёт чая?

Лена тряхнула головой.

Слёз на своём лице она будто не заметила.

— Конечно, будем, — сказала она.

Взглянула на торт и добавила:

— Только не здесь. Мы с Наташей уже на стол накрыли: у себя в комнате. Мальчики, я за вами пришла.

Котова указала рукой на стену.

— Мы салат сделали, — сообщила она. — У нас там даже бутылка вина есть.

* * *

Торт в «женское» общежитие нёс Вова Красильников.

Я по его просьбе прихватил с собой гитару.

* * *

Котова привела нас в ту самую комнату, куда я неоднократно наведывался в прошлой жизни. Вот только на этот раз обстановка в этом тесном женском жилище выглядела иначе. Будто всё в ней переделали под Котову. Сменили своё местоположение даже кровати и стол! Хотя раньше я предполагал: неофициальным лидером в этой комнате, как и в прошлый раз, будет Наташа Торопова.

Наташа встретила нас… меня неприветливо. Она скользнула по моему лицу недовольным взглядом и тут же удивлённо вскинула брови при виде шагнувших вслед за мной через порог Вовы и Паши. А потом она заметила в руках у Красильникова торт. И в момент позабыла о том, что отыгрывала стерву. Всплеснула руками и широко распахнула глаза, будто ребёнок при виде подарков под ёлкой.

Вова Красильников подмигнул Тороповой и сказал:

— Привет, красавица! Наливай нам чай!

* * *

Торт резал я.

Потому что ни у кого, кроме меня, не хватило духу покромсать на куски шоколадную розу.

Вова, Паша, Лена и Наташа смотрели на меня с осуждением, пока я орудовал ножом — словно я резал не торт, а картину знаменитого художника.

Пробу с «Птичьего молока» снимали под песню «Колыбельная медведицы» (в исполнении Аиды Ведищевой), что звучала из радиоприёмника.

Я наблюдал за тем, как комсомольцы с серьёзными лицами поглощали торт и внимательно прислушивались к своим вкусовым ощущениям.

Молчание нарушил Красильников.

— Чёрный, — сказал он, — мне на днюху подаришь такой же. Но только с танчиками!

* * *

Быстрее, чем торт, закончилось только вино.

Хотя Лена и припрятала один кусок с шоколадным листиком — «для Светы Миккоевой».

Торопова печально взглянула на деревянную доску, где остались лишь следы шоколадной глазури, вздохнула. Посмотрела на меня и заявила, что я не такой уж плохой парень, каким казался ей раньше. Сидевшая за столом справа от меня Котова будто невзначай прикоснулась к моей руке локтем.

— Ребята, вы молодцы, что принесли гитару, — сказала Наташа. — Ленчик, спой нам эту…

Она пощёлкала пальцем и добавила:

— … Песню про оленя, мою любимую.

Подбиравшие с тарелок последние крошки торта четверокурсники встрепенулись.

— Про оленя — это «увези меня в оленью страну»? — спросил Вова.

Я заметил, как Котова улыбнулась.

— Спой… Ленчик, — поддержал Торопову Пашка.

Лена скосила на меня взгляд.

Я кивнул и сказал:

— С удовольствием послушаем. Не знал, что ты играешь на гитаре.

Торопова ухмыльнулась

— Лена поёт получше некоторых! — заявила она. — И танцует! Ясно вам? Чтоб вы знали, она в театральный институт хотела поступить. И поступила бы!.. Если бы родители её не отговорили.

Она покачала головой и сказала, будто кого-то передразнивала:

— Тебе нормальная профессия нужна…

Торопова фыркнула, расправила белый воротник блузки.

— Зря ты своего папашу послушала, Ленка, — сказала она. — Ещё пожалеешь о своём решении. Из тебя получилась бы прекрасная актриса. Настоящая звезда! Точно тебе говорю!

Наташа вздохнула. Лена лишь улыбнулась ей в ответ — печально.

Вова принёс гитару. Вручил её Котовой.

Тонкие длинные девичьи пальцы пробежались по струнам — проверили настройку инструмента.

Котова посмотрела мне в лицо, взяла первый аккорд. Я отметил, что её руки перебирали струны уверенно, профессионально. Лена выпрямила спину, чуть запрокинула голову; вдохнула.

— Осенью, в дождливый серый день, — пропела она, — проскакал по городу олень…

Я почувствовал, как от звуков её голоса по моим рукам пробежали мурашки. Волоски на моих предплечьях вздыбились (под тканью рубахи). Но всё же я не скрыл своё изумлениё — улыбнулся.

— … Он летел над гулкой мостовой… — подхватила песню Торопова.

Наташино пение походило на скрип несмазанных дверных петель. Пусть Торопова и пела едва слышно. Я вспомнил, что и в прошлой жизни вздрагивал, когда Наташа кому-либо подпевала.

— … Вернись лесной олень, по моему хотению!..

Я затаил дыхание. Магию Лениного голоса не разрушили даже старания Наташи. Витавший в воздухе аромат «Иоланты» будто усилился; а тёмно-карие глазища Котовой не отпускали мой взгляд.

— … Где сосны рвутся в небо, где быль живёт и небыль…

Вова Красильников выронил из руки вилку. Я вздрогнул и всё же высвободился из плена. Откинулся на спинку стула. Котова опустила глаза — будто спрятала от меня промелькнувшее в её взгляде разочарование.

— … Умчит меня туда лесной олень!..

Лена вдруг замолчала, приглушила струны.

Я увидел, что она смотрела мимо меня.

Туда же посмотрела Наташа Торопова.

А затем мне за спину взглянули Мраморов и Красильников.

Я обернулся и увидел на пороге комнаты Свету Миккоеву. Девица тяжело дышала, словно пробежала марафон. Её одежда казалась растрепанной, а причёска — взъерошенной. На губах Светы пузырилась слюна, на верхней губе застыла зеленоватая влажная полоса. По пухлым щекам Миккоевой змеились ручьи слёз. Света окинула невидящим комнату взглядом. Прижала к груди руки со скрюченными пальцами. И завыла: жалобно, громко и тоскливо, словно раненный звереныш.

Глава 17

«На руках кровь», — заметил я, когда пробежался взглядом по лицу и одежде Светы Миккоевой. Отметил, что девчонка уверенно стояла на ногах и завывала явно не из последних сил. На вой Миккоевой первой среагировала Наташа Торопова. Она вскочила со стула и рванула к Светлане. Брякнули струны. Котова сунула мне в руки гитару и тоже устремилась к воющей подруге. Лена опрокинула стул — грохот его падения утонул в прерывистых булькающих звуках, что вырывались из груди застывшей рядом с входной дверью Миккоевой.

— Светка, что с тобой? — спросила Торопова.

Она схватила Миккоеву за плечи, смотрела на её опухшее, мокрое от слёз лицо. «Истерика у неё», — мысленно ответил я Наташе. Облокотился о столешницу, наблюдал за тем, как подруги тщательно осматривали и ощупывали Светлану. Смотрел на то, как ни на миг не умолкавшая Миккоева надувала на губах пузыри из слюны, скользила по комнате жалобным и слегка безумным взглядом. Сжимал в руке гитарный гриф. Слушал невнятные фразы, которыми сыпала Светлана. Выделил из них главное словосочетание: «Коля Басов».

«Барсик отличился», — подумал я.

Я недолго разглядывал Миккоеву: сопли, слюна и слёзы смешались на лице Светы в не самую привлекательную маску. Мой взгляд нашёл для себя другую цель. Он сместился на спину Лены Котовой. Мазнул по выпиравшим из-под ткани платья острым девичьим лопаткам, скользнул вдоль позвоночника вниз. В рассказе Миккоевой (изобиловавшем бесчисленными «он», «они», «там») я выделил новые детали: «ударил», «упал», «шрам на щеке», «скорая помощь», «больница», «приёмный покой», «операционная».

— Как интересно, — пробормотал я.

Сунул руку в карман брюк — достал оттуда сложенную пополам купюру. Убедился, что правильно помнил её номинал (три рубля). Развернулся и протянул банкноту Вове Красильникову. Тот взял у меня деньги и тут же поинтересовался «чё это». На вопрос я не ответил. Но велел, чтобы Красильников «взял ноги в руки» и «метнулся» в магазин за «чекушкой». Вова не спорил. Он снова взглянул в сторону двери, где выла и стонала Миккоева, кивнул. Вова резво вскочил, ловко протиснулся мимо девчонок к дверному проёму.

— Я щас… — обронил Красильников.

Лена и Наташа отвели подругу к кровати. Усадили Свету под окном, наглаживали её по голове, вытирали платком влагу с её лица. Мы с Пашей лишь следили за действиями девчонок, не вмешивались. Слушали вопросы, которыми осыпали подругу Котова и Торопова — девицы ловко направляли сбивчивый рассказ Миккоевой в правильное («понятное») русло. Ни я, ни Мраморов им не помогали — мы молчали, пили остывший чай. Но всё же выяснили к тому моменту, когда вернулся Красильников, что именно так расстроило Свету.

— Фигня какая-то… — выдохнул Пашка.

Со слов Миккоевой получалось, что на неё и на Колю Барсова на улице набросился неизвестный черноволосый мужчина («здоровенный, с большущим горбатым носом и с белым шрамом на правой щеке»). Случилось это, когда Света и Барсик возвращались из института в общежитие: неподалёку от пивной бочки (примерно на том же месте, где я в прошлой жизни избил Венчика). По словам Светланы, невысокий широкоплечий мужчина напал на них «без причины» и без объяснений. Он оттолкнул Миккоеву…

Света показала ссадину на своём локте.

— … Вот, смотрите, — сказала она. — Он меня так швырнул!.. Я проехалась по асфальту… Больно!..

…И нанёс Барсову удар по лицу зажатой в кулаке «железкой» (как я понял, неизвестный мужик бил Барсика кастетом). Николай не сопротивлялся и не убежал — после первого же удара повалился на землю. Носатый мужик склонился над ним. Он ударил лежавшего на тротуаре Николая пять или шесть раз по голове. Потом он бил Барсика ногами в живот, в грудь и в пах. Всё это происходило на глазах у множества людей. Но никто не бросился Коле на помощь. Как никто не помешал и мне: тогда, в случае с Вениамином Сельчиком.

— … Коля… Коля… — всхлипывала Миккоева. — Он был весь в крови!.. Он не шевелился…

Черноволосый мужчина, по словам Светы, «злобно» плюнул на неподвижного Николая, преспокойно вернулся в припаркованную у тротуара светлую машину и уехал. И только тогда к Свете и к Барсику подошли люди. Кто-то вызвал скорую помощь. Миккоева рассказала, что Барсик до приезда медиков лежал на асфальте без сознания, но дышал. Описала лужу крови, что скопилась около головы Николая. Света рассказывала; а я вспоминал ту кровавую маску, в которую мои удары превратили лицо Вернчика — «тогда».

Миккоева сказала, что в машине скорой помощи она доехала с Николаем до больницы. Но дальше приёмного покоя её не пустили. Она лишь слышала слова врачей о «тяжёлом состоянии» и об «операционной». Врач, что осмотрел Николая, Светлане ничего не объяснил. Медики записали со слов Миккоевой данные Николая Барсова: Света продиктовала им адрес общежития, потому что Колиного домашнего адреса она не знала. А затем строгая «врачиха» попросила Миккоеву, чтобы та «не мешала» и «не шумела».

Света не помнила, как дошла от больницы до общежития.

Слёзы всё ещё текли по её щекам. Губы девицы дрожали, тряслись руки. Рассказ прерывался всхлипами.

Я налил в чашку тёплую водку из «чекушки» — поднёс её к лицу Миккоевой.

Скомандовал:

— Пей! До дна! Быстро!

От звуков моего голоса задребезжали оконные стёкла.

Света вскинула на меня глаза — вздрогнула и тут же пригубила чашку. Она захлёбывалась, кашляла. Но выполнила моё распоряжение.

Я протянул бутылку Котовой.

Сказал:

— Влей в неё всё. Поможет. Успокоится.

Лена кивнула.

Торопова забрала у притихшей Светы пустую чашку.

Я посмотрел на Пашу и Вову, махнул рукой.

— Сваливаем, мужики, — сказал я. — Нам пора. Девчонки без нас разберутся.

Вечером ко мне в комнату зашла Котова (уже не в платье — в халате), сообщила, что Миккоева успокоилась и уснула.

* * *

В воскресенье утром мы с Леной бегали вдвоём. Котова сообщила, что в понедельник она вместе с Миккоевой и Тороповой пойдёт в милицию. А днём она рассказала, что Миккоева звонила в больницу. Там Свете сказали, что Барсова вчера прооперировали. Николай жив, но всё ещё в тяжёлом состоянии; посетителей к нему не пускали.

Кирилл и Артурчик вернулись в общежитие только вечером. Я не расспрашивал, как они погуляли на свадьбе у Ильи Владимировича и у Варвары Сергеевны (хотя понял, что в ресторане моему младшему брату понравилось). Парни лишь упомянули, что «всё прошло нормально» (будто считали: разговоры о свадьбе меня расстраивали).

Зато они в красках поведали о том, как отреагировали гости Прохоровых на мои торты. Пересказали мне с десяток хвалебных отзывов. Сказали, что пропитанные кремом бисквиты им тоже понравились («особенно шоколадный»). С усмешкой рассказали о том, что Илья Владимирович едва ли не заставил работников ресторана «осквернить» ножом мои творения.

* * *

В понедельник в институте главной темой для разговоров у студентов группы «ОиНТ-73» стало избиение Коли Барсова. Андрей Межуев на большой перемене воспользовался телефоном в секретариате: позвонил в больницу. Староста выяснил, что Барсика перевели в хирургию. В ответ на вопрос Миккоевой (о том, «что с Колей») он покачал головой и уклончиво ответил, что «сам ничего не понял».

— Завтра после института к нему наведаемся, — заявил Межуев. — И всё разузнаем.

В милицию после занятий вместе со Светой, Леной и Наташей пошёл и Артурчик. Он мне и поведал вечером, что рассказ Миккоевой не заинтересовал советских стражей правопорядка. Милиционеры направили Свету к «какому-то сонному мужику в погонах». Тот не запротоколировали её показания. Лишь неохотно записал в ежедневник адрес Светы и пообещал, что свяжется с ней «как только…»

Во вторник делегация во главе со старостой и с комсоргом посетила больницу. Я к ним не присоединился: не захотел. В одиночестве пошёл в общагу.

А вечером Котова со слезами на глазах мне рассказывала о том, что Коля Барсов в этом году не продолжит учёбу. Лена перечисляла мне повреждения, которые получил Барсик. Я смотрел, как она роняла себе на грудь слёзы. Пришёл к выводу, что Коля Барсов всё же везучий парень. При таком количестве повреждений черепа его мозг не превратился в лепёшку. Уцелели и оба глаза.

Артурчик и Кирилл всерьёз рассуждали о том, что когда «вычислят» того «мужика со шрамом», то они ему!..

Я слушал их — покачивал головой, усмехался.

* * *

Первого ноября резко похолодало — это обстоятельство стало неожиданным даже для меня, потому что сведения об этом похолодании не сохранились в моей памяти. В ночь со среды на четверг прошёл дождь — он до рассвета колотил по оконному стеклу в нашей комнате. Утром, когда мы с Кириллом и с Леной бежали к школе, лёд я на лужах не увидел. Но капли на нас с деревьев падали будто ледяные. А из моего рта валил пар, словно я отправился на пробежку с прикуренной сигаретой в зубах.

Я вспомнил, как в ноябре тысяча девятьсот семьдесят третьего года вместе с сокурсниками ходил на демонстрацию в честь Дня Великой Октябрьской социалистической революции. Тогда я шёл в составе колонны в куртке, но без шапки. Вместе с Кириллом мы тогда несли транспарант с надписью «Да здравствует марксизм-ленинизм!» Дождь в тот день пошёл только к вечеру — мы смотрели на капли, что падали с неба, из окна общежития; пили пиво и жевали купленную в «Универсаме» копчёную скумбрию.

О демонстрации я вспомнил не случайно: в четверг староста и комсорг оповестили нас о том, что явка на демонстрацию седьмого ноября обязательна. В аудитории прозвучали печальные стоны. «Пойду, только если дождя не будет», — сказал сидевший справа от меня Вася Ковальчук. По его тону я понял: Вася очень надеялся на дождь. «Всё будет, как тогда…» — подумал я. Память тут же подсказала, что в прошлый раз впереди меня шагали Николай Барсов и Женя Рукавичкина — они радостно махали яркими красными флажками.

* * *

До конца недели Свету Миккоеву в милицию так и не вызвали.

* * *

В субботу я снова наведался в Красный переулок. Светочка Ельцова закатила настоящий пир в честь нашей очередной встречи. Будто считала: я посещал её квартиру ради коньяка и деликатесов, которые она приносила из ресторана. Я не развеивал заблуждения Светочки, с превеликим удовольствием налегал на коньяк и на еду. Не испытал по этому поводу ни малейших угрызений совести. Потому что в спальне прилежно потратил все полученные за поздним ужином калории. Отработал «субботнюю смену» с пылом и энергичностью двадцатилетнего юнца. Продемонстрировал опыт семидесятилетнего бабника. Не обращал внимания на стук в стену — это задавали новый ритм моим стараниям потревоженные стонами и криками Светочки жильцы соседних квартир.

Сегодня ночью я почти не тратил время на сон и отдых. Смирился с тем, что снова побегу утренний кросс не выспавшийся и нетрезвый. Прерывал постельный марафон лишь на десятиминутные паузы — когда Светочка впадала в предобморочное состояние. Во время этих перерывов я лежал на кровати, посматривал на тёмную крону дерева за окном и пил кофе с коньяком, пока Ельцова в очередной раз приходила в сознание. Лишь однажды я оставил в кровати вновь разгорячённую партнёршу — прогулялся в прихожую, где в дверь ломилась делегация из жильцов соседней квартиры. Штаны я не надел. Выглянул из квартиры в костюме Адама. Увидел на лестничной клетке дамочку с бигуди на голове и толстого мужика, чья лысина блестела на уровне моего подбородка.

Мужик при виде меня попятился, будто решил: в него целились из ружья.

Молчала и его спутница, будто мышь, увидевшая удава.

— Что вам нужно, граждане? — спросил я. — У вас соль закончилась или спички?

Смахнул с груди каплю влаги, почесал пах.

Лысый мужик всё же поднял в лицо, посмотрел мне в глаза.

— Мы тут… это… — сказал он.

Его голос дал петуха.

Я покачал головой и заявил:

— Не, мужик. Уводи её домой. Тут я тебе не помощник.

Ткнул большим пальцем себе за спину и сообщил:

— Я со своей подругой едва справляюсь. Куда мне ещё одна? Даже не надейся.

Я захлопнул дверь перед лицами румяных соседей и поспешил в спальню. Остановился на пороге комнаты. Посмотрел на Светочку, поиграл грудными мышцами. Отметил, что обнажённая Ельцова выглядела несравненно лучше, чем та несвежая дамочка с бигуди на голове. Улыбнулся. Провёл по телу Светочки взглядом. В свете торшера женская кожа влажно блестела. Как блестели и жадно пожиравшие меня глаза Ельцовой. Светочка наглаживала меня глазами, будто прошли сутки с того времени, когда она жалобно стонала и молила о пощаде. Я подошёл к кровати, взял с тумбочки чашку и смочил горло холодным кофе. С высоты своего роста осмотрел поле битвы — Светочка нетерпеливо протянула ко мне руки.

Я хмыкнул, покачал головой и сказал:

— Ну что ж, продолжим…

* * *

Мы лежали на кровати.

Светлана прижималась щекой к моему плечу. Но изредка она всё же приподнимала голову и посматривала за окно: проверяла, не появились ли на небе краски рассвета.

Я рассматривал плясавшие на потолке тени. Чувствовал, как поглаживал моё тело проникавший в комнату через приоткрытую форточку ветерок. Слушал болтовню Светочки.

— … Платье у невесты было так себе, — говорила Ельцова. — Не скажу, что выглядело оно бедненько. Нет. Длинное такое платье, в пол. Цветочные узоры, оборки, перчатки, длиннющая фата. Видно, что недешёвое. Но от директора швейной фабрики я ждала большего: чего-нибудь эдакого, заграничного.

Она повертела рукой, посопела.

— В прошлом году у нас в ресторане отмечали свадьбу внучки первого секретаря горкома. Вот там был размах! Ты бы видел! У девчонки одних только жемчужин на платьишке было с полсотни! Везде кружавчики с серебром. А ткань блестящая — сразу видно, что импортная: небось, американская или немецкая.

Светочка вздохнула — с нескрываемой завистью.

— Но твой Илья Владимирович тоже отличился, — сказала она. — Он у нас только три торта заказал. Наша начальница ему говорила: трёх не хватит на такое количество гостей. Прохоров её послушал. И ещё три привёз. Наши повара как увидели их, так сразу в осадок и выпали. Чуть ли не в бинокль их на столе разглядывали!

Ельцова покачала головой, улыбнулась.

— Шеф на кухне спорил с начальницей, из чего были на тех тортах украшения. Говорил, что все те листики и цветочки пластмассовые. Я потом, будто случайно ткнула пальцем в розочку. Мягкая. Кремовая! Я палец уже на кухне лизнул — крем вкусный, не масленый. Я и торт попробовала, когда тарелки убирала…

Она дёрнула плечом.

— … Правда, всего лишь малюсенький кусочек, — сказала Светочка. — Шоколадный бисквит. Как будто сгущённым молоком пропитанный. Но разве ж таких крошек хватит, чтобы понять вкус? Они все торты Прохорова сожрали! Представляешь, Серёжа? Будто сладкого никогда не видели. А к нашим тортам едва прикоснулись.

Ельцова приподняла голову, посмотрела мне в лицо.

— Не знаешь, где Илья Владимирович те торты купил? — спросила она.

— Спрошу у него, — ответил я, — при встрече.

Светочка мазнула по моей шее волосами, обняла меня рукой, вновь прижалась ко мне щекой.

— Я сладкое не очень люблю, — заявила она. — Но одну такую розочку бы съела. Целиком. Или… тот, другой цветок…

— Орхидею, — подсказал я.

Ельцова вновь встрепенулась.

— Серёжа, так ты его видел?

Я улыбнулся и сообщил:

— Мой младший брат его видел. И даже попробовал.

— Правда? — спросила Светочка. — И как? Вкусный?

Она навалилась на меня тяжёлой грудью (я почувствовал её сердцебиение), заглянула мне в глаза.

— Говорил, что тот цветок из взбитых сливок. Сладкий. Но ничего особенного.

Света снова вздохнула, повторила мои слова:

— Ничего особенного…

Усмехнулась, дёрнула головой.

— Ага, — сказала она. — Так я и поверила. Ничего особенного. То-то их в субботу так быстро смолотили.

Светочка замолчала.

Я чувствовал, как билось моё сердце. Ощущал, как колотилось сердце Светочки: заметно чаще, чем моё.

Зевнул.

— Серёжа, я ещё вечером хотела тебе сказать… — произнесла Ельцова.

Прижалась ко мне, словно испугалась, что я вот-вот убегу.

— … В следующую субботу мы не увидимся, — сообщила она.

Я повернул голову.

Спросил:

— Почему? Снова банкет?

Светочка кивнула.

— Да. Банкет. И опять в субботу.

Её голос звучал жалобно, едва ли ни слезливо.

— Кто на этот раз женится? — спросил я.

Ельцова пощекотала мою шею волосами.

Я увидел, как Света поморщила нос.

— Не свадьба, — сказала она. — День рождения. У жёнушки директора Центральной продовольственной базы.

Моё сердце забилось в том же ритме, что и сердце Светочки.

Почувствовал, как исчезли вдруг усталость и сонливость.

— Как интересно, — сказал я. — Десятого ноября, говоришь?

Глава 18

В воскресенье утром я вновь бежал к пятнадцатой школе вместе с Кириллом и Леной Котовой. Дождь закончился ещё вчера вечером. Но тяжёлые тучи всё ещё нависали над городом. Пар изо рта сегодня не шёл, не припекало и солнце. Из крон деревьев доносились тревожное птичье чириканье. В лужах под ногами мелькала пожелтевшая и опавшая с деревьев листва.

После вчерашнего разговора с Ельцовой я сменил планы на воскресенье. Изначально планировал, что съезжу в посёлок, проведаю сегодня родителей. Но передумал. Днём Артурчик и Кирилл ушли к своим подружкам в женский корпус. А ко мне вновь явилась Котова. Вот тогда я и попросил Лену, чтобы она организовал мне сегодня разговор со своим старшим братом.

Котова меня порадовала: не набросилась с расспросами, как на её месте поступили бы другие девчонки. Она кивнула головой и лишь уточнила, где и в какое время мы встретимся с Олегом. Затем мы с ней прогулялись до таксофона (не побеспокоили бабу Любу). Лена позвонила на вахту общежития, где проживал её старший брат. Нам повезло: лейтенант Котов отсыпался после ночного дежурства.

Встречу Олегу я назначил в молодёжном кафе «Солнышко» около медицинского училища. Оно располагалось неподалёку от общежития, где проживал пока холостой Котов — я смутно припомнил, что бывал в том кафе пару раз в прошлой жизни. До кафе мы с Леной добрались на трамвае (уже во второй половине дня). Пока мы ехали, вновь пошёл дождь: мелкий, моросящий.

Олега Котова мы заметили, когда шагали от трамвайной остановки. Котов ждал нас на улице: прятался от дождя под жёлто-зелёной кроной тополя, неподалёку от входа в «Солнышко». Выглядел он не выспавшимся, серьёзным и слегка раздражённым. Олег хмурил брови, следил за нашим приближением. Прятал подбородок за коричневым вельветовым воротником короткой демисезонной куртки.

Я протянул Котову руку — тот пожал её, буркнул: «Привет». Но сестре он улыбнулся. Я снова отметил, что Олег и Лена внешне походили друг на друга. Будь они одного пола, Олега от Лены отличала бы только горбинка на носу, да родинка на подбородке. Я жестом пригласил Котовых в кафе. Первый поднялся по ступеням и приоткрыл дверь — пропустил Лену в пропахшее общепитом помещение.

Сообщил Котовым, что «угощаю». Мы купили по молочному коктейлю, Лена взяла мороженое с клубничным сиропом. А мы с Олегом подошли к выбору еды серьёзно: взяли по две сосиски в тесте, и по четыре пончика (аппетитных на вид, хотя я смутно припомнил о том, что в советские времена пончики жарили едва ли не на машинном масле — так утверждали авторы статей в интернете).

Мы уселись за не протёртый квадратный стол. Котов наклонился, надул щёки и резко выдохнул — сдул со столешницы на пол крошки. Лена покачала головой — брат ответил ей озорной усмешкой. Мы расставили на теперь уже относительно чистом столе стаканы и тарелки. Сняли пробу с коктейлей. «Вкуснотища!» — заявила Лена и ковырнула ложкой мороженое.

Олег перевёл взгляд с румяных пончиков на меня, чуть склонил набок голову.

— Чего ты от меня хочешь, Чернов? — спросил он.

Мне показалось, что в моём присутствии Олег чувствовал себя неуютно, словно его смущал мой рост, вес и репутация боксёра-чемпиона, о которой ему наверняка уже напела сестра.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я.

Котов махнул ресницами — такими же длинными и густыми, как и у его сестры. Сквозняк донёс до меня запах его одеколона. «Не „Шипр“, — отметил я, — но что-то из той же бочки».

— Что у тебя случилось? — поинтересовался Олег.

Его рука потянулась к выпечке, но замерла на полпути. Котов постучал по столешнице пальцем. Он словно гадал: за какую услугу я платил ему сосисками в тесте и пончиками.

— Ты ресторан «Московский» знаешь? — спросил я.

Олег кивнул.

— Конечно.

Он бросил виноватый взгляд на сестру. И всё же не удержался: сцапал с тарелки горячий пончик. Посмотрел на меня — настороженно, точно готовился защитить свою добычу.

— Через неделю, в ночь с субботы на воскресенье, его ограбят, — сообщил я.

* * *

Я озвучил Олегу Котову заранее заготовленную речь. Относительно правдивую. Сообщил ему о том, что у меня есть знакомый, свернувший в молодости на «кривую дорожку» (свой прошлый жизненный путь я не считал «прямым»: уважаемым бизнесменом я стал далеко не сразу). Признался Олегу, что тот «знакомый» узнал о готовившемся нападении на ресторан «Московский» и предупредил меня — по старой дружбе.

Поведал лейтенанту милиции, что налётчиков будет четверо — вооружены они будут ножами и обрезом двуствольного охотничьего ружья. Сказал Котову: преступники рассчитывали, что застанут ночью в ресторане лишь уставший персонал — не гостей. Сообщил: я вчера узнал, что в субботу десятого ноября в «Московском» состоится банкет по случаю дня рождения жены директора Центральной продовольственной базы.

— Они ворвутся в зал, — сказал я, — а там будет полно пьяного народу.

Посмотрел Олегу в глаза, продолжил:

— И каждый второй из субботних гостей «Московского» — большой начальник.

Снова выдержал паузу.

— Как гости ресторана отреагируют на нападение? — сказал я. — И как поведут себя налётчики?

Пожал плечами и предположил:

— Выстрел дробью в толпу натворит много бед.

Котов прожевал пончик. Он пристально смотрел мне в глаза, будто считывал мои эмоции, а то и читал мои мысли. Похожие глаза следили за мной и с другой стороны стола. Лена замерла с ложкой в руке. За время моего рассказа она не прикоснулась ни к мороженому, ни к коктейлю. Котовы меня не перебивали. Но если Лена слушала меня едва ли не испуганно. То её старший брат — поглядывал на меня недоверчиво.

— Скажи своёму другу, — произнёс Олег, — пусть напишет заявление в милицию. Там разберутся.

Я покачал головой.

— Не вариант. Он в милицию не пойдёт. Стучать на своих он не будет.

Котов ухмыльнулся.

— Но тебе же он… настучал.

Олег взял с тарелки сосиску в тесте.

Я взмахнул пончиком и повторил:

— Он меня предупредил. По старой дружбе. Это другое.

Олег снова хмыкнул. Он откинулся на спинку скрипучего стула, указал на меня упакованной в румяную булку сосиской. Я видел: Котов уже не скрывал недоверие.

— Зачем он тебя предупредил? — сказал Олег. — Почему тебя? Какой в этом смысл? Ты же не работаешь в «Московском».

Я кивнул.

— Не работаю.

Посмотрел на пончик в своей руке — показал собеседнику, что раздумывал над ответом. Стрельнул взглядом в Лену Котову (та прислушивалась к нашему разговору).

Вздохнул и нехотя сообщил:

— Я сплю с официанткой из этого ресторана. Мой друг об этом знает. Потому он и связался со мной: предупредил, чтобы моя любовница в субботу не вышла на работу.

Справа от меня звякнула упавшая на столешницу ложка. Краем глаза я заметил, как пошатнулась Лена. Но я не повернулся к Котовой — пристально смотрел на её брата. А вот Олег взглянул на свою сестру. Его взгляд походил на восклицание: «А я же тебе говорил!» Я увидел на лице Котова улыбку — мои слова Олега явно порадовали. Я съел пончик, пока брат и сестра обменивались взглядами. Признал его вполне съедобным и даже вкусным.

Котов вновь обо мне вспомнил.

— Тогда ты, Чернов, напиши заявление, — предложил он. — Изложи там всё то, что только что рассказал нам…

— Не вариант, — сказал я.

Покачал головой.

— Почему? — спросил Олег.

Он развёл руками — уронил на пол кусок булки, но не заметил этого. За его спиной на оконном стекле то и дело появлялись оставленные дождевыми каплями мокрые полосы.

— Мне не поверят, — сказал я. — Если не сообщу, как получил информацию о подготовке ограбления. А у моего приятеля возникнут большие проблемы, если я сошлюсь на его слова.

Я смотрел на Котова. Видел, как за его спиной дождь заштриховывал окна. Не поворачивал лицо к Лене, хотя и чувствовал на себе её пристальный взгляд.

— Чего ты от меня хочешь, Чернов? — снова спросил Олег.

— Мне нужна твоя помощь, — повторил я. — Ты милиционер, Котов. Офицер. Как я понял со слов Лены, ты из патрульно-постовой службы. Имеешь доступ к оружию.

Олег сощурил глаза.

— И что с того? — спросил он.

Котов сделал глоток коктейля. Он не моргал, смотрел на меня.

— В субботу я буду в «Московском», — сообщил я. — Хочу, чтобы ты, Олег, пошёл туда вместе со мной. С оружием. Не в качестве милиционера или телохранителя. А под видом моего друга.

* * *

Котов не согласился на моё предложение.

Но он и не отказал.

Олег сказал, что подумает и известит меня о своём решении до пятницы.

* * *

На обратном пути мы с Леной почти не разговаривали. Думали: каждый о своём. Котова заговорила со мной, когда мы уже шли от трамвайной остановки к общежитиям.

— Сергей, а если мой брат откажется, — сказала она, — ты всё равно туда пойдёшь?

Я кивнул.

— Разумеется.

— Один?

— Надеюсь, что нет.

— С Кириллом? — спросила Котова.

— Наверное.

Лена помолчала, словно обдумывала мои слова. Она прошла по луже, будто не заметила её. На носке её ботинка желтел тополиный лист. Лена топнула ногой — стряхнула его. Снова посмотрела мне в лицо.

— Та официантка из «Московского», — сказала Котова, — это и есть твоя невеста?

Я ступал по усыпанному мокрой листвой тротуару, прятал руки в карманах плаща. Отметил, что на обратном пути Лена не держала меня под руку. Хотя она и шагала со мной плечо к плечу.

— Нет, — сказал я. — На ней я не женюсь. И она об этом знает.

Котова взмахнула ресницами.

— Но ведь ты говорил, что она… твоя любовница.

Последнее слово Лена произнесла едва слышно. Не глядя на меня. Звуки её слов почти утонули в шуршании наших шагов, в птичьем щебете и в шелесте древесной листвы.

— Любовница, — подтвердил я. — Но моей женой она никогда не станет.

Котова смотрела себе под ноги. Дождь закончился. Но ветер то и дело покачивал украшенные осенней листвой ветви деревьев, стряхивал нам на головы большие холодные капли.

По пути мы не раз встречали знакомых студентов. Я кивал девчонкам, пожимал руки парням — Котова никого не замечала. Лена вновь заговорила, когда мы дошли до поворота к корпусам общежитий.

— Сергей, ты её любишь? — спросила она. — Эту… свою официантку.

Я покачал головой и ответил:

— Нет, не люблю. Я не влюбляюсь в женщин, и уже говорил тебе об этом. Забыла?

Лена дёрнула плечом.

— Помню, — сказала она. — Но ведь ты говорил, что вы с ней…

Котова замолчала — я заметил, как покраснели её скулы, словно от мороза.

— Да, мы с ней спим, — сказал я. — Но к любви это обстоятельство никакого отношения не имеет.

Лена вздохнула — будто очень устала.

Вскоре она свернула к «женскому» корпусу общежития, а я зашагал к «мужской» общаге.

* * *

Вечером Котова в мою комнату не явилась.

* * *

Но в понедельник утром Лена вновь отправилась вместе со мной и с моим младшим братом на пробежку. На большой перемене она снова сидела вместе со мной на лавке под каштаном — ела купленные мной коржики. Шла вместе со мной к общежитию. А вечером Котова вновь завалилась на мою кровать. Рассказывала о том, что Торопова и Артурчик сегодня поскандалили и тут же помирились; сообщила, что Света Миккоева после занятий в институте побежала в больницу к Барсику.

* * *

Олег Котов не затянул с ответом.

Во вторник в институте Лена мне сказала, что её брат «согласен».

* * *

Седьмого ноября я вновь прошёлся по украшенному красными флагами и баннерами проспекту Мира в составе колонны кафедры факультета экономики и организации машиностроительной промышленности. Первокурсники шагали в хвосте колонны, которая замыкала шествие студентов Новосоветского механико-машиностроительного института. Как и в прошлой жизни, я вместе со своим младшим братом нёс транспарант с надписью «Да здравствует марксизм-ленинизм!» Вот только теперь во время шествия я видел перед собой не затылок Коли Барсова, а коричневые локоны Лены Котовой.

Вечером события прошлой жизни повторились лишь отчасти. Я снова пил пиво (на этот раз разливное, а не бутылочное). Но не вместе с младшим братом и с Артурчиком, как «тогда». Кирилл и Прохоров ушли праздновать День Великой Октябрьской социалистической революции к своим подружкам (Торопова и Рауде соблюдали «вооружённый нейтралитет»). А я провёл вечер в компании с Котовой, с Мраморовым, с Красильниковым и с их сожителем шахматистом. Мы сидели за столом в комнате четверокурсников, пили пиво (наливали его в кружки из эмалированного бидончика), ели сушёную воблу, пели под гитару и травили ретро-анекдоты.

Восьмое ноября тоже был выходным днём. В этот день мы с Кириллом всё же съездили в посёлок, проведали родителей. Киру эта поездка была в тягость. Но он всё же согласился со мной, что «показать себя предкам» необходимо. К тому же, он не беспочвенно надеялся, что разживётся у отца деньгами. Встречи с Ингой быстро истощали его финансы, источником которых служила лишь стипендия (уже вторую неделю Кирилл питался в столовой за мой счёт). Поэтому он безропотно проследовал вслед за мной на трамвайную остановку сразу же после завтрака. И до вечера изображал перед родителями любящего и послушного сына.

В общагу мы с Киром вернулись затемно. Артурчик нас уже ждал в комнате. А в холодильнике мы обнаружили бутылки с пивом. Прохоров тоже сегодня ездил домой. Но сбежал из «этого дурдома» сразу же, как только получил от родителя деньги «на жизнь». От меня и от Кира Артур не скрывал, что недолюбливал новую жену своего отца и не питал особо тёплых чувств к сводным братьям. Но признался: отец от него этой любви и не требовал — напоминал ему, что он взрослый и самостоятельный. Вечером парни не пошли к своим подружкам. Потому что я рассказал им ту же историю, которую в воскресенье озвучил Олегу Котову.

* * *

Я стоял посреди комнаты; говорил негромко, но чётко и уверенно. Смотрел то на серьёзное лицо своего младшего брата (Кирилл не сводил с меня глаз, покусывал нижнюю губу), то рассматривал Артурчика (Прохоров потирал пальцем усы, разминал в руке не прикуренную сигарету). Котову я о своём возвращении из посёлка не известил: она меня об этом не просила. Да я и не хотел, чтобы Лена во второй раз слушала мой рассказ о грядущем нападении на ресторан «Московский» и о моём загадочном всезнающем друге (под которым я подразумевал самого себя). Потому что допускал: два варианта моего рассказа могли не совпасть в деталях (всё же я не читал их по бумажке).

— … Никто не гарантирует, что меня не обманули, — говорил я. — И что никакое ограбление не случится.

Выдержал паузу.

Кирилл и Артур переглянулись.

Я усмехнулся и сообщил:

— На такой вариант событий я очень надеюсь. Вот только я в него не верю.

— Чёрный, так может, бате моему об этом расскажем? — предложил Артурчик. — Он со всем разберётся.

Прохоров взмахнул сигаретой, будто волшебной палочкой.

Кирилл кивнул — поддержал предложение приятеля.

— И твой отец, и милиция потребуют от меня хоть каких-то доказательств, — сказал я. — И это правильно, это логично.

Развёл руками.

— Вот только у меня никаких доказательств нет. И имя приятеля, от которого получил информацию, я им не назову.

— Почему не назовёшь? — спросил Кир.

Он пошевелился, скрипнул стулом.

— В таком случае я подвергну его жизнь опасности. Да и не факт, что он не откажется от своих слов. Заявит, что знать ничего не знает о подготовке ограбления. В милиции нам не поверят. Но непременно сделают виноватыми, если налёт на «Московский» всё же состоится. Переведут на нас стрелки: объявят соучастниками преступления.

Кирилл спросил:

— И что мы сделаем?

Он снова закусил губу.

— Мы можем просто забыть об этом предупреждении, — сказал я. — Будто его и не было. Светочку, разумеется, я в субботу на работу не пущу: придумаю повод, чтобы она осталась дома. А в ресторан вечером ворвутся вооружённые бандиты. Или не ворвутся — кто его знает. Но нас с вами ведь это не касается, не так ли?

Артурчик кивнул.

Кир покачал головой.

— Так нельзя, — сказал он.

Мой младший брат нахмурился, распрямил спину.

Я улыбнулся.

Прохоров покосился на Кирилла, вздохнул.

— Есть и другой вариант, — сообщил я. — Мы воспользуемся полученной информацией и предотвратим ограбление. Явимся в ресторан, дождёмся появления преступников и дадим им отпор. Нас они врасплох не застанут. Не скажу вам, что будет просто. Но и ничего невыполнимого я в этом плане не вижу. К тому же, с нами будет вооружённый Котов. Справимся.

Артурчик сощурился.

— А как мы попадём в «Московский»? — спросил он. — Сомневаюсь, что нас туда вот так просто пустят.

Я поднял руки и сообщил:

— А вот это не проблема, парни. В ресторан мы попадём, не сомневайтесь. Есть у меня на этот случай план.

За спиной Кирилла и Артура от порыва ветра задрожало оконное стекло.

Но парни не обернулись — они пристально смотрели мне в лицо.

— Что ты придумал, Серый? — спросил Кирилл. — Рассказывай.

Глава 19

На окне покачивалась тюлевая занавеска. Краем глаза я заметил, что в оконном стекле отражалась светившая под потолком комнаты лампочка (мы так и не купили для неё плафон), заметил там и яркое пятно настольной лапы. Кирилл и Артур уселись рядом с письменным столом. Вытягивали шеи, следили за тем, как я чертил на тетрадном листе план ресторана «Московский» (тот самый, который в ночь с субботы на воскресенье нарисовала для меня официантка Светочка). Я уверенно вычерчивал схему залов и подсобных помещений; расставлял на плане значки — тут же буднично пояснял их значение Киру и Артурчику. При этом испытывал дежавю: я будто вновь вернулся в девяностые и инструктировал своих вышколенных бойцов перед очередной стрелкой с конкурентами.

— … В первую очередь нас интересуют вот эти две двери, — говорил я. — Они ведут в узкий коридор, где находятся входы в складские помещения. В одном конце коридора вход в кухню — вот здесь. В другом конце… вот тут… выход во двор.

Я постучал карандашом по листу бумаги и заявил:

— Уверен: налётчики проникнут в «Московский» через этот вход. Потому что два других закрываются изнутри на засов. А отсюда персонал выходит после закрытия ресторана. Его днём и вечером часто вообще не запирают.

Я поднял голову, посмотрел на парней.

— Светочка сказала, что столы в субботу поставят так же, как это было на свадьбе Ильи Владимировича, — сообщил я. — Получается: рядом с этой дверью, которая ближе к сцене, посадят именинницу и самых важных гостей.

Ткнул в свой план заточенным концом карандаша.

— Но эта дверь ближе к кухне. И дальше от вот этого входа. Не думаю, что налётчики пойдут к ней: не вижу в этом смысла. Я бы воспользовался другой дверью: вот этой, что рядом со столами для подарков.

— Почему? — спросил Кирилл.

«Потому что они застрелят водителя, — подумал я. — Того не посадят рядом с именинницей. А разместят где-нибудь в дальнем конце стола, раз уж вообще пригласили в зал».

— Малой, так это же логично. Нафиг им тащиться к дальней двери? Наверняка они понимают, что выручка хранится не на кухне. Светочка сказала: деньги запирают в сейф. Вот в этом помещении.

Я ткнул пальцем в обведённый кружком крестик на схеме.

— Но даже если им это неизвестно, — продолжил я. — Они за деньгами пойдут не к поварам. А к бармену и официанткам. Вот сюда. В главный зал. И там уже развяжут языки персоналу.

— В каком смысле… развяжут? — спросил Кир.

Я покачал головой и сказал:

— Малой, ты представляешь, что почувствует человек, когда на него направят ствол обреза? Или когда к его горлу прижмут лезвие ножа? Я уж не говорю о том, когда кому-либо пустят кровь.

Хмыкнул.

— Глядя в дуло, даже здоровенные мужики писаются в штаны, — сказал я. — Точно тебе говорю. Я многое повидал, малой… в армии. Да, уж. Правильно отец сказал: армия — это хорошая школа жизни.

Кирилл нахмурился.

Артурчик потёр усы.

— Официантки охотно ответят на любые вопросы и даже сами проводят бандитов к директорше, — сказал я. — Директорша откроет сейф. А вот как поведут себя пьяные гости, этого я вам не скажу.

Развёл руками.

— Вполне возможно, что кто-либо из них бросится грудью на ствол обреза. По пьяни все мы чувствуем себя героями. Да и не каждый поверит, что в него выстрелят: не в кино, не на войне — в обычной жизни.

Я бросил на столешницу карандаш и заявил:

— Вот в этом, парни, я и вижу нашу задачу. Мы пойдём туда не спасать деньги ресторана. Мне наплевать на деньги, тем более на чужие. Наша с вами цель: спасти людей. Понимаете?

Кирилл кивнул.

— И… как мы это сделаем? — спросил Артурчик.

Он нахмурил брови. Я усмехнулся: вспомнил, что Прохоров и в прошлой жизни не любил участие в «силовых акциях» — доверял эти дела мне. Перевёл взгляд на своего младшего брата.

— Смотри сюда, малой.

Я придвинул к Кириллу листок с планом помещений ресторана.

Сказал:

— Рядом с этой дверью поставят столы для подарков. Как это было на свадьбе у Ильи Владимировича. Я изображу статую, стану слева от вот этого входа. Когда откроется дверь, меня увидят не сразу.

Брат посмотрел мне в глаза.

— Моя задача, — сказал я, — обезвредить налётчика с обрезом. Он представляет главную опасность. Наша миссия существенно упростится, если… когда я вычеркну его из игры. С этим я разберусь.

Махнул рукой.

— Ты, малой, и Котов станете за этими столами. Вот тут. Не отсвечивайте раньше времени. Мужик с обрезом — моя головная боль. Ваша цель иная. Видишь вот это пространство?

Я провёл по бумаге пальцем.

— Как только я вступлю в дело, сместитесь сюда. Перекроете налётчикам путь к столам. Чтобы ни один гадёныш мимо вас не прошмыгнул! У них будут лишь ножи. Сомневаюсь, что они при виде ствола в руке Котова пойдут в атаку. Вдвоём вы справитесь…

— Вдвоём? — переспросил Артур. — Почему вдвоём? А как же я?

Прохоров приподнял брови.

Я улыбнулся и сообщил:

— У тебя, Артурчик, будет иная задача. Которая тебе вполне по плечу: я в этом нисколько не сомневаюсь. Ты будешь тянуть время. Чтобы нас с парнями не выставили из зала ресторана до появления бандитов.

Артур хохотнул: неуверенно, будто нервно.

— И как я это сделаю? — спросил он. — Анекдоты буду травить? Или станцую на столе?

Прохоров взмахнул сигаретой, просыпал на столешницу крошки табака.

— Это неплохие варианты, — сказал я. — Особенно танец на столе: я о таком даже не подумал. Но всё же предлагаю другой, не такой экстравагантный. Артурчик, ты будешь толкать тосты.

— Тосты?

Артур растерянно заморгал, откинулся на спинку стула — та обиженно застонала.

— Ну да, — сказал я. — Тосты. Красивые, яркие, интересные и весёлые. Но главное: очень и очень длинные. Я даже не сомневаюсь, Артурчик, что ты проделаешь это зажигательно и умело.

Подумал: «Сотни раз видел, как ты толкал речи на праздниках».

— Но… я не знаю никаких тостов… особенно длинных, — сказал Прохоров.

В поисках поддержки он взглянул на Кира, но мой брат этого словно не заметил: он не сводил с меня глаз.

— Не переживай, Артурчик, — сказал я. — Тостами тебя обеспечу.

Мысленно добавил: «Теми, что слышал в будущем от тебя».

Продолжил:

— Тебе они понравятся. Выучишь их к субботе.

— Но я…

— Надо, Артурчик.

Прохоров вздохнул, опустил глаза, постучал сигаретным фильтром по столу.

— Ладно, — сказал он. — Попробую.

— Вот и молодец, — похвалил я.

Снова взглянул на собственноручно нарисованную схему — прикинул, о каких деталях своего плана не рассказал парням. Вся эта затея с субботним походом в ресторан казалась мне сейчас простой и понятной. В прошлой жизни я много раз планировал схожие мероприятия. После развала Советского Союза такие приключения лет на десять стали частью обычной предпринимательской деятельности. Тогда они мне не казались странными или пугающими. «Добро должно быть с кулаками, Чёрный», — говорил мне Прохоров, когда я залечивал очередную полученную «на работе» рану. В те годы Артурчик спокойно орудовал нашими финансами, сидя за столом в офисе — лишь потому, что прочими делами занимался я, Сергей Леонидович Чернов, которого коллеги и конкуренты называли Чёрным.

— Повторяю ещё раз, парни, — сказал я. — Заходим в ресторан, занимаем свои места. Кир и Котов перекрывают путь к банкетным столам. Я жду в засаде. Артурчик развлекает гостей байками. Налётчики явятся после полуночи. Я нейтрализую мужика с обрезом и подниму шум. Очень надеюсь, что Кирилл и Олег в дело не вступят, и троица с ножами просто сбежит…

Кирилл встрепенулся.

Во взгляде брата я прочёл недоумение.

— Как это, сбежит? — спросил Кир. — Мы же…

Я хлопнул ладонью по столешнице.

Мой младший брат замолчал.

— Сбежит, — повторил я.

Выдержал паузу.

Пристально смотрел Кириллу в глаза.

— Наша задача нарушить планы налётчиков, — сказал я. — Задерживать нам никого не нужно. Это не наше дело. Пусть их ищет милиция. Мы не народная дружина. И уж точно не группа захвата. Передадим властям мужика с обрезом. Он не убежит после встречи с моим кулаком. В идеале, Котов даже не засветит оружие. И никто, кроме того мужика с обрезом, не пострадает.

Потёр челюсть, спросил:

— Я всё доходчиво объяснил?

Мой брат покачал головой.

— Нет, — сказал он.

Я вздохнул.

— Малой, какие из моих слов ты не понял?

Кирилл дёрнул плечом.

— Ты так и не сказал, как мы попадём в ресторан, — произнёс он.

Порыв ветра тряхнул оконные стёкла.

— Малой, так это же проще пареной репы! — сказал я. — Мы явимся туда не с пустыми руками, а с подарками для именинницы. С подарками от Ильи Владимировича Прохорова.

Я усмехнулся, одёрнул рукава тельняшки.

Артурчик оторвал взгляд от сигареты, поднял на меня глаза.

— А папа об этом знает? — спросил он.

Я покачал головой и ответил:

— Пока не знает. Но я поставлю его в известность. Обязательно.

Тут же добавил:

— Не волнуйся, Артурчик.

И мысленно уточнил: «В воскресенье вечером. Если дозвонюсь. Не раньше».

Пояснил парням, что мы преподнесём имениннице в подарок от директора швейной фабрики три торта: таких же, что были на свадьбе у Прохорова.

— Зачем три? — спросил Артурчик.

— Потому что вслед за тобой в зал пройдут три человека, — ответил я. — У каждого в руках будет торт. Лишь ты изобразишь барина: явишься в ресторан с пустыми руками и с умным видом.

* * *

Изготовлением тортов я занялся в пятницу после занятий в институте. Снова оккупировал кухню на четвёртом этаже. Рассовал по духовкам бисквиты — их запах привлёк на кухню Красильникова и Мраморова. Парни заняли привычные места в зрительном зале (уселись на подоконник). Курили, задавали вопросы, сыпали рацпредложениями. Чуть позже пришла Котова. Вова и Паша при виде неё втянули животы и расправили плечи. Я лепил цветы из разноцветного сливочного крема (при помощи пакета из-под молока и приплюснутой алюминиевой насадки). Слушал рассказы Лены о том, как она вместе с Миккоевой и Тороповой проведывала сегодня в больнице избитого Барсика. Узнал, что Света Миккоева вновь безрезультатно посетила отделение милиции: там её рассказы об избиении Коли Барсова вновь проигнорировали.

Над изготовлением цветов я провозился до полуночи. Потратил бы на это дело больше времени, если бы две недели назад уже не отработал этот процесс. Поэтому я и выбрал для украшения подарков те же композиции, над которыми в этой жизни уже поработал: «Райский сад», «Клумба императора» и «Розы под снегом». Детали украшения сложил в холодильник. Рано утром, после пробежки я сварил крем и смазал им порезанный на коржи бисквит. В холодильнике для трёх тортов места не было. Поэтому я поставил их перед походом в институт на подоконник, рядом с настежь открытой форточкой. Прикинул, что до вечера коржи хорошо пропитаются. Снова пропустил сегодня последнюю лекцию (опять прогулял высшую математику). По пути к общежитию заглянул в «Культтовары»: прикупил там большие листы белого картона.

Из картона я изготовил три коробки для тортов: подобные тем, которые в прошлой жизни приобретал в магазине. С первой провозился долго — испортил при этом два листа материала (похвалил себя за то, что прикупил картона с запасом). Первую упаковку собрал перед появлением в моей комнате Котовой. Та явилась уже переодетая после учёбы в трикотажные штаны и в тёплый халат; явно взволнованная: ещё в институте я выяснил, что Лена переживала из-за нашего сегодняшнего похода в «Московский». Котова окинула взглядом моё картонное творение; без подсказки сообразила, что и для чего я сделал. И тут же метнулась в магазин за цветными атласными лентами — для финальной части упаковки подарков. Украшение тортов я завершил уже затемно. А за час до приезда такси завязал на коробках с подарками пышные банты.

* * *

Договорились с Олегом Котовым, что ровно в полночь встретимся с ним около входа в «Московский». За час до полуночи мы с Киром и с Артуром нарядились в деловые костюмы (я убедил Артурчика, что джинсовые штаны и рубашка не лучший вариант наряда для похода в ресторан). Парни побрызгали на себя «Шипром» — я от использования одеколона отказался. Видел, что Кирилл нервно покусывал губы, а Атрурчик тёр пальцем верхнюю губу (словно проверял, не отклеились ли усы). Из радиоприёмника доносился тихий голос Людмилы Зыкиной (я не различал слов, но мелодия песни звучала знакомо). Кир и Прохоров поочерёдно подходили к зеркалу, поправляли воротники и узлы галстуков. Бледная от волнения Котова сидела на моей кровати, следила за нашими сборами, помалкивала.

Я заметил, как мой младший брат сунул руку в ящик стола и вынул оттуда металлический кастет — тот самый, который я затрофеил во время спасения директора швейной фабрики.

— Малой, железка-то тебе зачем? — спросил я.

Кирилл дёрнул плечом.

— Пригодится, — ответил он.

Я покачал головой и заявил:

— Малой, не суйся с этой штуковиной против ножа. Я знаю, что ты ловкий и быстрый. Но ты не знаешь, каков твой будущий противник. Лучше возьми стул. Так ты удержишь своего оппонента на расстоянии. И дотянешься до него раньше, чем он до тебя.

Кир кивнул, но всё же сунул кастет в карман брюк.

— Малой, ты услышал меня? — спросил я.

— Услышал, — сказал Кирилл.

Кастет он из кармана не выложил. Стрельнул в меня недовольным взглядом, поправил манжеты рубашки. Я вновь отметил, что мой наряженный в деловой костюм младший брат выглядел солидным взрослым молодым мужчиной — не подростком. Кирилл зашнуровал до блеска начищенные полуботинки, не удержался: вновь взглянул на себя в зеркало. Прохоров постукивал пальцем по карману, где лежала пачка с сигаретами; смотрел на исписанный моим почерком тетрадный лист. Я заметил, как Артурчик в очередной раз пробежался взглядом по шпаргалке с многочисленными тостами (я перенёс их из своей памяти на бумагу вчера в институте, во время лекций). Сегодня Артур не улыбался, читая их. Он хмурил брови и с серьёзным выражением на лице шевелил губами, словно зачитывал молитвы.

— Ну что, парни, готовы? — спросил я.

— Готовы.

— Да.

Я указал на стол и произнёс:

— Тогда разбирайте торты. И выдвигаемся. Через десять минут приедет такси.

Мы взяли в руки украшенные яркими бантами коробки.

Я посмотрел в голубые глаза брата. Взглянул на карие глаза Артурчика. Заметил волнение в глазах Лены.

Кивнул на дверь и сообщил:

— Пора, парни. Выдвигаемся.

— Удачи вам, мальчики, — сказала Котова.

* * *

В такси мы почти не разговаривали. Я сидел на переднем сидении, придерживал руками коробку с тортом. Не оглядывался на парней и не рассматривал усатого седовласого водителя (лишь краем глаза замечал, как на его лице поблёскивали стёкла очков). Не волновался — чувствовал привычную собранность, словно ехал на будничное мероприятие. И в то же время испытывал азарт и едва ли не радость от того, что снова был «при деле»: мне исполнилось чуть больше пятидесяти лет, когда я участвовал в «силовой акции» в прошлый раз — с тех пор я в «той» жизни окончательно превратился в подобного Артурчику офисного работника. Я молчал. Видел в отражении на стекле свою улыбку; посматривал за окно на мелькавшие там окна домов. Вдыхал смесь из бензиновых паров и из запаха «Шипра».

До «Московского» мы добрались на десять минут раньше, чем запланировали. Поэтому я велел, чтобы водитель проехал дальше: к тому фонарю, рядом с которым я в прошлом месяце ждал Марго. Хотя долговязая фигура Олега Котова уже дежурила в пяти шагах от двери ресторана. Я расплатился по счётчику: вручил водителю мятую купюру, оставил ему «на чай» положенную мне на сдачу мелочь. Распахнул дверь, вдохнул полной грудью свежий ночной воздух — тот покачался мне наполненным восхитительными ароматами. Котов заметил нас, поспешил нам навстречу. Я услышал, как стучали по асфальту его каблуки. Мазнул взглядом по лицам парней. Кирилл и Артур выглядели серьёзными, взволнованными. Я отметил: в плащах и в строгих костюмах мы походили на отряд киношных американских гангстеров.

Вот только в руках мы держали не автоматы Томпсона, а белые картонные коробки с цветными бантами. Мы замерли под фонарём: дожидались полуночи. Я полагал, что раньше этого срока налётчики не появятся. Мы выстроились в шеренгу, прикрывали от ветра коробки с тортами. Подошёл Котов. Наряженный в короткую куртку с коричневым вельветовым воротником Олег внешним видом не вписался в нашу гангстерскую компанию. Хотя он тоже выглядел бледным и настороженным. Котов пожал нам руки. И тут же получил от Артурчика коробку и инструкцию на тему того, как с ней обращаться. Олег задумчиво взвесил в руках торт, будто прикидывал ценность подарка. Прохоров закурил, выдохнул в темноту дрожащую струю дыма. Свет уличного фонаря мигнул, будто подал нам сигнал.

Я посмотрел на Котова, спросил:

— Пистолет прихватил?

— Какой пистолет? — спросил Олег.

Он махнул длинными ресницами — так же, как это делала его сестра.

— В смысле… какой? — сказал я. — Мы ведь договорились, что ты возьмёшь с собой оружие.

Звуки моего голоса в ночной тишине прозвучали громко, эхом умчались в Красный переулок.

Рука Прохорова замерла, не донесла до лица Артурчика дымившуюся сигарету.

Кирилл склонил голову, посмотрел на Олега исподлобья (я отметил, что мой младший брат и старший брат Лены были примерно одного роста).

Котов кивнул.

— Я взял, — сказал он. — Как и обещал. Вот.

Олег сунул руку под куртку и достал оттуда чёрную резиновую палку Пр-73.

Я потёр подбородок, задумчиво посмотрел на новенькую милицейскую дубинку.

Пробормотал:

— Как интересно.

Глава 20

Ровно в полночь я постучал в дверь ресторана. Громко, решительно. Приблизил лицо к окошку в двери (стекло напротив моих губ тут же запотело). Присмотрелся. Услышал звучавшую в «Московском» музыку, увидел приглушённый свет в зале. Не меньше минуты вглядывался в полумрак, пока не заметил за стеклом движение. Поспешно отошёл в сторону, чтобы шагавший к двери знакомый швейцар увидел на улице не меня, а зачёсанные на бок жидковатые волосы Артурчика, его тонкие чёрные усы и карие глаза. Работник ресторана бросил на Артура суровый взгляд и пальцем указал на табличку с надписью «закрыто». Губы работника ресторана не шевелились, будто швейцар не надеялся, что докричится до нас… или же он попросту не захотел повысить голос. Его рука не потянулась к торчавшему из замка ключу.

Примерно такое поведение швейцара я парням и предсказал. Поэтому Артурчик не растерялся. Он горделиво вскинул гладко выбритый подбородок (с моей подсказки Прохоров отыгрывал роль барина… или сына директора швейной фабрики). Артур решительно ударил по стеклу кулаком и громко скомандовал: «Открывай! Чего возишься⁈» Швейцар, без сомнения, услышал его слова. И тон Артурчика на него подействовал. Потому что привратник замер и снова уставился на Артура: уже без прежней холодной надменности во взгляде — скорее, внимательно и заискивающе. Прохоров тут же сместился в сторону — взгляд прятавшегося за стеклом работника ресторана упал на коробки с бантами, словно кричавшими о том, что в них упакованы подарки. Я не сомневался, что коробки с тортами послужат нам пропуском.

Швейцар провернул ключ — дважды щёлкнул дверной замок, дверь бесшумно приоткрылась. Артурчик поставил ногу на порог. Громко объявил, что прибыл на торжество в честь дня рождения жены директора Центральной продовольственной базы. Сказал, что доставил подарки от Ильи Владимировича Прохорова, директора швейной фабрики. Я заметил, как в глазах швейцара промелькнула растерянность. Представил, как работник ресторана сейчас мысленно отыскивал имя Прохорова в списке приглашённых на торжество гостей. Из ресторана доносилась музыка (я узнал композицию из кинофильма «Белый рояль»). Невидимая с улицы певица исполняла композицию «Первая весна» (её голос походил на голос Аиды Ведищевой). Услышал я и голоса собравшихся в «Московском» на вечерний банкет гостей.

Артур сплюнул сквозь зубы на асфальт (как я и советовал). Недовольным тоном сообщил подвисшему в раздумье швейцару, что «на улице прохладно». Переступил порог, обернулся и махнул рукой — велел нам занести в ресторан подарки. Мы с парнями изобразили отряд солдат: выполнили распоряжение «командира» несмотря на возмущённый возглас швейцара. Взглянули на привратника сверху вниз, будто цапли на квакающую в болоте лягушку. Прохоров указал нам в направлении сцены — мы послушно зашагали туда, где звучала музыка и смеялись гости ресторана. Я шёл во главе шеренги, топал каблуками по расстеленным на полу ковровым дорожкам. Зал «Московского» встретил нас растворённой в воздухе зала смесью состоявшей из запаха табачного дыма, ароматов дорогих женских духов и душка советского общепита.

Первыми нас увидели работавшие на сцене музыканты — артисты мазнули взглядами по нашим лицам и уставились на коробки с подарками. Музыка при этом не стихла. А худощавая певичка голосила: «…Знай, пришла она, первая весна, лучшая весна, что зовут любовью…» Увидели нас и обслуживавшие банкет официантки. Я заметил тень удивления в глазах Светочки, наряженной в рабочую униформу (блуза, чёрная юбка, белый фартук). Такое же удивление мелькнуло и в глазах усатого бармена. Но удивление тут же сменялось пониманием, едва только работники ресторана обращали внимание на коробки в наших руках. Яркие пышные банты из атласных лент хорошо выделялись на фоне белого картона и буквально кричали о том, что мы явились в ресторан «Московский» с подарками.

Именно подарки в наших руках первым делом разглядели и сидевшие за столами гости. Они при виде нас умолкали, привлекали к нам внимание своих соседей по столу. Я остановился в четырёх шагах от ближайшего из расставленных буквой «П» столов, за спиной у наряженного в тёмно-серый пиджак мужчины. Справа от меня тут же стал Кирилл. Олег Котов замер слева от меня. Мы держали коробки с тортами на уровне груди. Не шевелились — изображали вышколенную прислугу. «…Знай, пришла она…» — повторяла со сцены молодая худощавая певица. К нам вальяжной походкой подошёл Артурчик и громко поздоровался с собравшимися на банкет гостями ресторана. Он собрал на себе любопытные взгляды. Не растерялся, бодро затараторил составленную мною вчера поздравительную речь для именинницы.

В большей части зала уже погасили свет. Лишь в хрустальной лампе над банкетными столами светились лампы. Да ещё горели светильники над сценой и над барной стойкой. Позвякивали о тарелки приборы из нержавейки. Блестели расставленные на белых скатертях вазы, кувшины, стаканы и рюмки. Сверкали драгоценные камни в женских украшениях, в мужских запонках и в массивных перстнях. В окружении тёмных солидных мужских пиджаков пестрели нарядные женские платья. Под потолком кружили серые клубы табачного дыма — это облако исправно пополнялось взлетавшими от столов дрожащими струйками и медленно растворявшимися в воздухе дымными кольцами. Гомон голосов прекратился. Лишь вещала со сцены певица: «…Что зовут любовью…» Её перекрикивал звонкий голос Артура Прохорова.

Я не сомневался в способностях Артурчика длинными речами пудрить людям мозги (видел такое не однажды). Потому я не следил за тем, чтобы Прохоров не сбился. Пробежался взглядом по лицам собравшихся за столами людей. Прикинул, что отмечать день рождения жены директора Центральной продовольственной базы явились примерно четыре десятка человек. Большая часть сидевших за столами людей были примерно одного возраста: от сорока до пятидесяти лет. Представителей старшего поколения заметил только пятерых. Детей и подростков не увидел. Отметил, что именинница — русоволосая женщина не старше тридцати пяти лет: круглолицая, с румяными от духоты и от выпитого спиртного щеками. Её подкрашенное косметикой лицо мне показалось знакомым. Хотя я точно видел его впервые.

Но оно мне напомнило о Маргарите Лаврентьевне… которую я увидел здесь же за столом. Марго единственная, кто сейчас смотрел не на Артура Прохорова, а рассматривала меня. Она улыбнулась, встретившись взглядом с моими глазами. Медово-русые локоны её волос блеснули. Во взгляде Маргариты Лаврентьевны мне почудились удивление и интерес. Марго положила на тарелку приборы. Сощурила глаза. Она не прислушивалась к пафосной и высокопарной речи Артурчика. А будто бы прикидывала свои планы на вечер, в которые поспешно вплетала моё внезапное появление. Я посмотрел на глубокое декольте её голубого платья, открывавшее моему взору тонкую шею, острые ключицы и прикрытую ожерельем с сапфирами верхнюю часть груди. И будто бы уловил аромат духов «Diorella» от «Dior».

Марго приподняла над столом правую руку, растопырила пальцы и показала мне свои окрашенные в цвет морской волны ногти. Мне тут же вспомнились рассказы Лены Котовой о том, каким образом советские женщины увеличивали цветовую палитру выпускавшихся сейчас в Советском Союзе лаков для ногтей. Маргарита Лаврентьевна демонстративно поправила на безымянном пальце золотое обручальное кольцо. Повернулась к сидевшему рядом с ней черноволосому широкоплечему мужчине лет сорока-сорока пяти. Поднесла напомаженные губы к его уху, что-то шепнула. И тут же стрельнула в меня лукавым взглядом. Мужчина скривил губы, кивнул. Я взглянул на его лицо — в моей памяти зазвучали слова Светы Миккоевой: «…Здоровенный, с большущим горбатым носом и с белым шрамом на правой щеке».

На правой щеке сидевшего рядом с Марго мужика белел похожий на полумесяц шрам. А нос мужчины напоминал орлиный клюв. Я тут же вспомнил слова Ильи Владимировича Прохорова о муже Марго: о директоре Колхозного рынка Наиле Руслановиче Рамазанове. «Поговаривают, — говорил отец Артурчика, — уже несколько ухажёров Марго очутились в больнице: кто с поломанными рёбрами, кто с пробитой головой…» Я живо представил, как расположившийся за столом справа от Марго мужчина месил надетым на пальцы кастетом лицо Коли Барсова. Нарисованная воображением сцена выглядела вполне достоверной. А нападение на Барсика уже не казалось беспричинным. Как и не удивляло теперь бездействие милиционеров. Я снова посмотрел на Марго — та мне игриво подмигнула.

Тем временем именинница выбралась из-за стола и шагнула к Артурчику. Её сопровождал невысокий грузный мужчина в очках, украшенный широким галстуком вишнёвого цвета и блестевшей при свете люстры лысиной (я предположил, что это был тот самый директор продовольственной базы, муж виновницы сегодняшнего торжества). Не умолкавший Артур один за другим развязал на коробках с подарками банты. Он продемонстрировал имениннице и её гостям торты, чем вызвал у явно уже подвыпившей именинницы восторженные повизгивания. Виновница торжества испачкала щёки Артурчика помадой. Её лысоватый спутник энергично пожал Прохорову руку и толкнул короткую ответную речь (поблагодарил за подарки и высказал сожаление, что «Илья Владимирович не явился лично»).

Сидевший во главе стола невзрачный мужичок с крупным бриллиантом на зажиме для галстука (один из тех гостей, чей возраст явно перешагнул полувековой рубеж) властным жестом подозвал к себе низкорослую худощавую директоршу ресторана (я узнал её по сделанному Светочкой описанию). Он о чём-то сказал «хозяйке» «Московского». Та кивнула и едва ли не сделала гостю в ответ реверанс. Отошла от стола и подозвала к себе Светочку. Её глаза холодно сверкнули, тонкие серо-розовые губы женщины едва заметно пошевелились. Светочка выслушала наставления начальницы (не стирая со своего лица приветливую улыбку). Цокая каблуками, прошагала по залу — передала своим напарницам распоряжение «хозяйки», вновь занявшей наблюдательный пост около барной стойки.

Официантки дружно устремились к нам — будто крохотные феи к цветам. Замелькали белые фартуки рядом со мной, около с интересом посматривавшего по сторонам Кирилла и возле явно ощущавшего себя не в своей тарелке Олега Котова. Работницы ресторана забрали у нас торты, вынули их из коробок и разместили на столах. Я увидел, как подобно бриллиантам блеснули на сливочно-кремовых цветах крохотные капли влаги. Услышал прокатившиеся по столам восторженные возгласы. О нашей троице все тут же позабыли. Гости перешёптывались, рассматривали «подарки Прохорова». Я признал, что среди невзрачных салатов и мясных нарезок мои торты смотрелись ярко, великолепно. Узоры «Райский сад», «Клумба императора» и «Розы под снегом» выглядели частичками иного, волшебного мира.

Именинница схватила Артурчика за руку и подвела к столу. Невзрачный мужичок, что недавно беседовал с директоршей «Московского» поманил Прохорова пальцем, пошевелил губами — я не расслышал его слова. По столам словно прокатилась волна: все гости чуть смесились в стороны от того места, рядом с которым остановился Артур. Застучали переставляемые с места на место тарелки и стаканы. Шаркнули о ковровые дорожки ножки стульев. Лысоватый спутник именинницы принёс стул, поставил его на освободившееся место около стола и усадил на него Артура. Артурчику тут же вручили наполненную до краёв хрустальную рюмку. Прохоров улыбнулся и громогласно объявил: «Тост!» Умолкла музыка, певичка опустила микрофон. Гости повернулись к Артуру лицами, привлечённые звукам его голоса.

— Этой прекрасной женщине в день рождения хочу пожелать многого, — произнёс Артурчик. — Но первым делом я окуну именинницу в омут её детских воспоминаний…

«…Пожелаю ей быть такой же доброй, как Золушка…» — мысленно проговаривал я вслед за Прохоровым.

Толкнул локтями Кирилла и Олега — указал парням на дверь, рядом с которой согласно своему плану наметил засаду.

— … Такой же умной, как Василиса Премудрая… — говорил Артур.

Я уже вычислил сидевших за праздничными столами водителей. На вертевшийся у меня в голове образ «водитель большого начальника» подходили трое мужчин. Они сидели в одном месте (ближе других к «той самой» двери). Не пили спиртное и посматривали на прочих гостей завистливыми грустными взглядами. Я не гадал, кто из этой троицы трезвенников тот самый счастливчик, который в моей прошлой жизни схлопотал заряд дроби в сердце. Хотя и предполагал: тогда не повезло высокому худому сутулому мужчине с косматыми чёрными бровями и с седыми висками, что сидел спиной к столам с подарками. Именно ему было удобно вскочить со своего места за столом и ринуться навстречу налётчикам… если те пойдут в зал ресторана тем самым путём, который в своём воображении пометил для них я.

Я указал Олегу на место около заваленного свёртками и коробками стола.

Кирилл направился, было, следом за Котовым.

Но я придержал его за руку.

— Не забудь, малой: никакого кастета! — тихо произнёс я. — Как только они явятся…

Повертел головой.

— … Хватай один из тех стульев.

Я указал на придвинутые к стене стулья.

— Да понял я, понял, — ответил Кирилл. — Не переживай, Серый.

Он зыркнул на меня исподлобья и поспешил к Котову, уже дежурившему слева от служебного входа в зал ресторана. Я отметил, что Олег нервно разминал пальцы, то и дело прикасался к выпиравшей из-под куртки рукояти резиновой палки. Он едва заметно улыбнулся занявшему в шаге от него пост Кириллу. Мой брат сжал кулаки, закусил губу. Он смотрел на всё ещё толкавшего тост Артурчика, но краем глаза при этом посматривал на выкрашенную в белый цвет дверь, рядом с которой расположился я. Мой взгляд отыскал на стене круглый циферблат часов. Я отметил, что большая стрелка на часах уже приблизилась к цифре два, а маленькая смотрела в потолок. «…Быть такой же отзывчивой, как Белоснежка…» — мысленно повторил я слова Артурчика. Почувствовал, что моё сердце билось в груди ровно и спокойно.

— … Все эти качества сказочных героинь у нашей уважаемой именинницы, бесспорно, есть, — сказал Прохоров. — Поэтому я предлагаю выпить за то, чтобы она всегда оставалась сама собой!

Гости ресторана откликнулись на слова Артурчика одобрительным гулом.

Зазвенели рюмки и бокалы.

— До дна! — громко скомандовал сидевший около виновницы торжества невзрачный мужичок с бриллиантом на зажиме для галстука.

Я отметил, что гости его послушались: рюмки и бокалы опускались на белую скатерть пустые. Опустошил свою рюмку и Артур. Он занюхал водку солёным огурцом, затолкал его в рот, потёр усы. Сверкнул в мою сторону слегка ошалелым взглядом. Но глазел он на меня недолго: его внимание привлекла к себе явно польщённая льстивым тостом Прохорова именинница. Она, к слову, вино не допила: не позволил тот самый «невзрачный» мужчина (он погрозил имениннице пальцем). Виновница торжества виновато улыбнулась, поставила бокал с красным вином на стол. Мило улыбнулась (её улыбка походила на улыбку Маргариты Лаврентьевны) и обратилась к Артурчику с вопросом — я его не услышал. Артур растеряно взглянул на вновь наполненную до краёв рюмку. Тихо заговорил, добавляя к словам жесты.

Я убедился, что Прохоров влился в коллектив; скосил глаза на металлическую дверную ручку — та не шевелилась. Прикинул, что на месте налётчиков явился бы именно сейчас — в крайнем случае, в течение ближайших десяти минут. Потому что официантки обычно покидали «Московский» в первые полчаса после полуночи. Директор, по словам Светочки, уходила домой во втором часу ночи. Я улыбнулся прошагавшей мимо меня официантке, подмигнул ей правым глазом (Ельцова ответила мне усталой, но милой улыбкой). Вздохнул и вновь посмотрел на столы — поискал взглядом Марго. Заметил, что место рядом с носатым черноволосым мужчиной пустовало. Обладатель шрама на щеке закусывал водку маринованными грибами, прислушивался к разговору сидевших во главе стола мужчин.

Я пробежался взглядом по залу ресторана. Взглянул на сцену, увидел там Маргариту Лаврентьевну. Заметил, как та сунула певичке в руку купюру — певица кивнула и подала знак своим коллегам. Марго поправила поясок на платье, повернула голову и посмотрела мне в глаза, будто почувствовала мой взгляд. Мне показалось, что глаза Маргариты Лаврентьевны при тусклом свете ламп обрели тот же цвет, что и сапфиры на её ожерелье. Она улыбнулась, чуть склонила на бок голову, хитро прищурилась. Я услышал, как брякнули струны гитары. Певичка придвинула к себе микрофон. Марго впилась в мои губы взглядом и плавно двинулась по залу. Мне почудилось, что она плыла над полом, словно привидение. Я не удивился, когда Маргарита Лаврентьевна прошла мимо стола и направилась ко мне.

— Слова любви Вы говорили мне, — запела певица, — в городе каменном…

Марго остановилась в шаге от меня — я почувствовал запах её французских духов.

— Здравствуй, Серёжа, — сказала Маргарита Лаврентьевна. — Давно не видела тебя. Хорошо выглядишь.

— Привет, Марго, — произнёс я. — У тебя шикарное платье.

Заметил: на меня и на спину Марго пристально смотрел черноволосый носатый мужчина со шрамом на щеке, хмурил брови.

Свет люстры над банкетными столами мигнул, на миг погрузил зал ресторана в полумрак.

Маргарита Лаврентьевна прикоснулась к моей руке — я почувствовал тепло её пальцев.

— Пригласи меня танцевать, Сергей Леонидович, — сказала Марго. — Пожалуйста.

Она всё ещё смотрела на мои губы.

А я не удержался, повернул голову и взглянул на ручку двери.

Глава 21

«…Любить я раньше не умела так, — доносился со сцены голос певички, — огненно, пламенно…» Большая стрелка на настенных часах уже приближалась к цифре «три» — я отметил это, когда метнул взгляд в сторону Кирилла и Олега, застывших около столов с подарками для именинницы. Одна из ламп в люстре, висевшей над сдвинутыми буквой «П» столами, угрожала вот-вот погаснуть: её свет вздрагивал, будто пламя свечи на ветру. На танцплощадку вышли четыре пары — они неактивно двигались под музыку, будто боялись растрясти наполненные деликатесами животы. Я снова посмотрел на лицо Маргариты Лаврентьевны. Заметил при этом, что черноволосый носатый мужчина всё ещё сверлил меня взглядом; не спускала глаз с меня и притаившаяся около барной стойки официантка Светочка.

— Ну же, Серёжа! — сказала Марго. — Решайся поскорее. Скоро песня закончится.

Она снова дёрнула меня за руку. «…В душе моей неосторожно Вы, — доносилось со сцены, — разбудили вулкан…» Маргарита Лаврентьевна чуть склонила на бок голову. Её глаза игриво блеснули. Отчётливый запах духов «Diorella» от «Dior» кружил мне голову.

«…Хватит улыбаться, — прозвучал в моей голове голос родившегося два года назад в Одессе певца Стаса Костюшкина. — Нормально с ориентацией…»

— Женщина, я не танцую, — произнёс я.

Хмыкнул, скрестил на груди руки.

И добавил:

— Мужа своего пригласи.

Я кивнул: указал на банкетные столы, где хмурил брови мужик со шрамом на щеке. Напомаженные губы Маргариты Лаврентьевны дрогнули. Мне почудилось, что радужки её глаз посветлели, будто выгорели на солнце.

— Мой муж не танцует, — сказала Маргарита Лаврентьевна.

И тут же уточнила:

— Со мной не танцует.

— Сочувствую, — сказал я. — Но ничем не помогу.

Пожал плечами и вновь скосил взгляд на дверную ручку. Представил вдруг, как сейчас в зал ворвутся вооружённые налётчики. Отметил: они появятся в шаге от Маргариты Лаврентьевны.

Я посмотрел на прикрытый тонкой тканью платья плоский живот Марго. Будто наяву увидел на нём «дырень» диаметром пять сантиметров. Почувствовал, что моё сердце забилось чаще.

Нахмурился.

— Оставь меня в покое, женщина, — сказал я. — Уходи!

Понял: мой голос прозвучал громко, грубо и раздражённо. Заметил в потускневшем вдруг взгляде Марго грусть. Маргарита Лаврентьевна покачала головой (её медово-русые волосы словно заискрились).

— Зря ты так… Серёжа, — сказала она.

Я посмотрел на её плечи. Невольно вспомнил, как накрыл их одеялом, когда под утро уходил из квартиры Маргариты Лаврентьевны. Вспомнил похожую на крохотную звезду родинку на правом плече Марго.

«…Помоги мне! — пела певица. — Помоги мне!..» Маргарита Лаврентьевна закусила губу: в точности, как это делал мой брат, когда волновался. Она провела по своему плечу рукой, словно стряхнула с него мой взгляд.

— Удачи тебе, Сергей Леонидович, — сказала Марго.

Я на мгновение вновь встретился взглядом с её серо-голубыми глазами. Сапфиры на ожерелье и на серьгах Маргариты Лаврентьевны тускло блеснули в свете ламп. Марго повернулась ко мне спиной: будто по команде «кругом». Покачивая бёдрами зашагала в направлении сцены. Неторопливо, плавно. Я посмотрел на её затылок, скользнул взглядом вниз, вдоль её позвоночника. «…Видишь гибнет, — слышал я голос певички, — сердце гибнет…» Волевым усилием отвёл глаза. Взглянул на Кирилла и Олега, проверил их готовность к встрече с бандитами. Мой младший брат и Котов кивнули в ответ на мой безмолвный вопрос: подтвердили, что собраны и готовы к бою. Я заметил, что Котов теребил пуговицу на куртке, а Кирилл нервно сжимал и разжимал кулаки.

Подкорректировал расстояние до служебного входа: сместился на полшага влево, чтобы дверь не ударила меня по носу, если резко распахнётся. Вновь пометил в своём воображении точку на полу, где остановится первый налётчик, когда увидит сервированные столы и шумную толпу в зале. Прикинул, что преодолею расстояние до него в два коротких шага. Глаза при этом снова отыскали в зале наряженную в голубое платье женскую фигуру. Я увидел, что Маргарита Лаврентьевна замерла рядом с Артурчиком и поглаживала его по плечу. Марго о чём-то говорила — я не слышал звуки её голоса. Прохоров кивнул, резко встал со стула. Он взял Марго за руку и повёл к танцплощадке. Я отметил, что «невзрачный» мужчина с бриллиантом на галстуке при виде шагавшей к сцене пары недовольно покачал головой.

Носатый мужик со шрамом на щеке тоже среагировал на поведение Марго. Он выбрался из-за стола, едва не опрокинув стул. Посмотрел на «невзрачного», потом перевёл взгляд на танцплощадку, где уже двигались в танце Артур и Марго. Я мысленно выругался, когда муж Маргариты Лаврентьевны с решительным видом зашагал вдоль столов. Но выдохнул, когда тот прошёл мимо сцены и танцпола. Видел, как Наиль Рамазанов подошёл к директорше ресторана «Московский», склонил голову к её уху. Мне почудилось, что «хозяйка» ресторана смотрела именно на меня, когда выслушивала нотации директора Центральной продовольственной базы. Рамазанов выпрямился, расправил плечи. Директорша кивнула, выдала гостю короткую фразу. Наиль Русланович отвернулся от неё и побрёл к столам.

— Этого только не хватало, — пробормотал я.

Видел, как директорша жестом подозвала к себе скучавшего у края барной стойки швейцара — тот послушно откликнулся на её зов. Я вновь поймал на себе взгляд директорши. Заметил, что посмотрела она и туда, где стояли мой младший брат и Котов. Я стиснул зубы, повернул голову — часы подсказали, что полночь наступила четверть часа назад. «Как же не вовремя…» — промелькнула в моей голове мысль, когда я увидел: швейцар направился в мою сторону. Я покачал головой. Заметил усмешку на лице вернувшегося на своё место за столом Рамазанова. Наиль Русланович поднял со стола наполненную водкой рюмку, опустошил её одним глотком. На танцплощадке покачивались в танце Марго и Артурчик — руки Маргариты Лаврентьевны лежали на плечах Прохорова. Швейцар остановился в метре от меня.

— Мужчина, немедленно покиньте ресторан! — сказал он. — Вас нет в списке приглашённых на торжество.

— Как же не вовремя… — повторил я, но уже вслух.

Швейцар не услышал меня: он направился к Кириллу и к Котову. Те вытянули шеи, прислушиваясь к словам работника ресторана. Удивлённо вскинули брови и посмотрели на меня.

Я махнул рукой и произнёс:

— Уходим, мужики. Нет времени на разборки.

Мой брат и Олег меня не услышали.

Но они последовали за мной, когда я рванул к выходу из ресторана.

«…Но не могли понять, что шутите, — прокричала нам вслед певичка со сцены, — Вы с вулканом страстей…»

* * *

Улица встретила нас прохладой, ночной тишиной и блеском рассыпанных по тёмному небу звёзд. Я огляделся по сторонам — не заметил никакого движения ни справа, ни слева от входа в «Московский». Увидел припаркованные у края дороги автомобили, тёмные прямоугольники окон, стены и крыши домов, мрачные кроны тополей. Услышал, как дважды приглушённо щёлкнул замок на двери ресторана за моей спиной. Почувствовал на лбу и на щеках дуновение ветра. Вдохнул уличный воздух, в котором ощутил ароматы бензина, одеколона «Шипр» и прелой листвы.

Кирилл прикоснулся к моему плечу.

— Серый, что случилось? — спросил он. — Нафига мы ушли?

Я обернулся, взглянул на своего брата и на Олега Котова.

Сказал:

— Форс-мажорные обстоятельства, парни. Переходим к плану «Б».

Котов кашлянул.

— Что за план «Б»? — спросил он.

Олег прикоснулся к выпиравшей из-под его куртки рукояти резиновой палки.

— Сейчас узнаете, — пообещал я. — Идите за мной.

Торопливо зашагал вдоль зашторенных окон ресторана «Московский».

На ходу обронил:

— Поторопитесь, парни.

Звуки наших шагов отражались от стен домов и эхом разлетались по улице. Стук сердца в моей груди отсчитывал секунды. Я настороженно прислушивался. Прикидывал, услышу ли, если внутри ресторана прозвучит выстрел. Интуиция и опыт подсказали: в той тишине, что окутывала сейчас улицу, я непременно различу звуки двух выстрелов из обреза. Я тут же напомнил себе, что явился сюда не по души преступников. И что посчитаю свою миссию проваленной, если выстрелы всё же прозвучат. До угла здания я едва ли ни бежал. Остановился у поворота в Красный переулок рядом с фонарём, заглянул за угол здания.

— Никого, — тихо сообщил я.

Посмотрел на замерших позади меня Олега и Кирилла.

Повторил:

— Идите за мной, парни.

Я обогнул здание, свернул с Красного переулка во двор. В прошлое воскресенье (когда рано утром возвращался от Светочки) я уже побывал в этом дворе. Поэтому сейчас быстро сориентировался. Взглядом отыскал в полумраке неприметную дверь. Не заметил вблизи неё движения. Не уловил в воздухе и запах табачного дыма (помнил, что перед «делом» преступники часто успокаивали нервы: курили рядом с будущим местом преступлением, а заодно и изучали окрестности). Я прошёл у самого бордюра, задел макушкой ветку каштана. Подошёл к двери служебного хода ресторана, потянул её на себя за ручку.

Пробормотал:

— Закрыто.

И тут же добавил:

— Это хорошо.

— Что, хорошо? — переспросил Котов.

Он замер рядом со мной, настороженно осматривал прятавшийся в полумраке двор.

— Хорошо, что дверь заперта, — пояснил я. — Мы не опоздали.

К нам подошёл Кирилл — его лицо я не видел, но почувствовал волнение в движениях брата.

— Что дальше? — спросил Кир. — Мы вернёмся в ресторан через этот вход?

Говорил он едва слышно.

— Дверь заперта, — сказал Котов.

Он тоже дёрнул за ручку — с тем же успехом, с каким только что проделал это же действо я.

— Серый, у тебя есть ключ? — спросил Кирилл.

Я покачал головой.

— Ключа нет.

Котов шумно вздохнул.

— Что будем делать? — сказал он.

— Какой наш новый план? — спросил Кир.

Мой брат и Котов смотрели мне в лицо.

Я не видел их глаза, но чувствовал их взгляды.

— Сейчас узнаете, парни, — сказал я. — Подождите немного.

— Чего ждать… — заговорил Кирилл.

Но он тут же замолчал.

Потому что я поднёс к своим губам палец и произнёс:

— Тихо. Не шумите. Сейчас всё будет.

Но «всё» случилось не «сейчас»: мы простояли около двери чуть больше минуты.

Потом щёлкнул замок, скрипнули дверные петли; из подсобки ресторана во двор хлынул желтоватый свет.

Выглянула Светочка — она подслеповато щурила глаза.

— Серёжа?

— Я здесь.

Светочка повернула в мою сторону лицо. Она заметила меня — радостно улыбнулась; шагнула в сторону. Я услышал доносившуюся из зала музыку, пение певички и голоса гостей.

— Входите, — произнесла Ельцова.

Я обернулся и скомандовал:

— Заходим, парни.

* * *

Комнатушка, в которую мы попали из двора, походила на гибрид склада и комнаты для отдыха персонала. У стены стояли пустые деревянные ящики под овощи, составленные в стопки по шесть-семь штук. Рядом с ними возвышались едва ли не до потолка ящики с пустыми стеклянными бутылками (я невольно вспомнил те годы, когда работал приёмщиком стеклотары). Между колоннами из ящиков я увидел три деревянных стула со сломанными спинками (такие же, но только целые, стояли у столов в зале ресторана). Под одним из стульев я заметил стеклянную пол-литровую банку до половины заполненную окурками. Под потолком чуть покачивалась на шнуре грязная электрическая лампочка — она окрашивала тёмно-зелёные стены пятнами теней.

Я развернулся, прикрыл дверь и запер её на замок. Светочка привстала на цыпочки, чмокнула меня в щёку. Обронила: «Не скучайте, мальчики». И убежала в зал ресторана через ту самую дверь, рядом с которой пару минут назад дежурил я. На секунду звуки музыки и шум голосов стали громче. В нашу комнатушку ворвался вместе со звуками запах табачного дыма. Лишь мгновение я смотрел на сидевших за столами людей. Белая поверхность двери вновь отгородила меня от зала ресторана. Я опустил глаза, проводил взглядом пробежавшего внизу стены таракана — тот спешил в сторону кухни. Я заметил, что Олег Котов всё ещё смотрел в том направлении, куда ушла официантка Светочка. Котов почувствовал мой взгляд — улыбнулся: робко, словно стеснительный подросток.

— Красивая женщина, — сказал он. — Я про твою Светочку говорю. Повезло тебе, Чернов.

«Причём тут везение?» — подумал я.

Бросил взгляд на длинный плохо освещённый коридор, что вёл в кухню ресторана. Мне почудилось: я уловил в воздухе запах гнилых овощей и жареного лука. Поправил рукава плаща; вкратце объяснил Кириллу и Олегу план дальнейших действий. Тот почти не изменился: я вырубал человека с обрезом, Кир и Олег преграждали налётчикам путь в зал, где шумели подвыпившие гости ресторана. Котов вынул из-под куртки резиновую палку, надел на запястье верёвочную петлю. Кириллу я вручил один из сломанных стульев — мой младший брат взмахнул им, привыкая к его весу. Котову я показал на табуреты между ящиками. Жестом велел Кириллу стать за поворотом стены, в начале коридора. Олег и Кир не спорили — шустро разошлись по своим местам.

— Серый, а почему мы сразу сюда не пошли? — спросил Кирилл. — Зачем тащили в ресторан торты?

Я не ответил брату — поднёс палец к губам и прошипел: «Тссс!» Снял плащ, бросил его на ящики. Туда же я положил и свой пиджак. Засучил рукава рубашки, ослабил узел галстука. Не спуская глаз с дверного замка, я размял шею и плечи. Ритм ударов сердца подсказал, что я спокоен, но не расслаблен. Я сместился к стене, притаился около двери. Посмотрел на брата — жестом призвал его не маячить на виду. Кир кивнул, подался назад. Теперь из-за угла выглядывали лишь его светло-русая чёлка и кончик носа. Я взглянул на Котова — тот изображал предмет мебели: не шевелился, сжимал в кулаке рукоять резиновой палки — её концом он указывал в потолок. Я кивнул, нажал на кнопку выключателя. Лампа под потолком погасла. Комнатушка погрузилась в полумрак.

* * *

«У нас в переулке, над самой рекой, — запела в ресторане певичка, — жил парень вихрастый и очень смешной…» Её голос звучал глухо. Но я различал каждое слово песни. Не сомневался, что музыка и пение привлекут внимание налётчиков, когда те появятся в подсобке. Надеялся, что эти звуки смутят и насторожат бандитов. Отвлекут их внимание от меня, от прижимавшегося плечом к колонне из ящиков Олега Котова и от чёлки Кирилла, чуть поблёскивавшей при тусклом свете горевших в коридоре ламп. Мои наручные часы показали, что с полуночи миновало чуть больше получаса. Интуиция буквально вопила о том, что налётчики опаздывали. В обычную субботу я в это время уже шагал бы вместе со Светочкой к ней домой. А ресторан через служебный ход покидали бы припозднившиеся работники.

«…Про жаркий день, про яркий снег, — доносились из зала слова певицы, — про ночь, про солнце, про рассвет…» Я прикоснулся лопатками к стене, почувствовал сквозь тонкую ткань рубашки исходивший от неё холод. То и дело поворачивал голову и смотрел вниз, будто надеялся, что увижу движение теней под дверью. Но тут же напоминал себе: на улице ночь, а фонари во дворе этого дома не светили. «Для теней нужен свет», — промелькнула в моей голове похожая на откровение мысль. А свет, отметил я, (пусть и тусклый) был здесь, в комнате. Он проникал сюда из убегавшего на кухню коридора и из-под ведущей в зал ресторана двери. Я заметил, как в комнатушку снова заглянул Кирилл. Я не рассмотрел в полумраке выражение лица своего брата, но видел, как засеребрились его волосы.

«…Пара-пам-пайру-пара-рам, — голосила певичка. — Пара-пам-пайру-пара-рам…» Я напряжённо прислушивался. От звучания музыки и голоса певицы отделял все прочие звуки: разговоры и смех людей в зале, биение своего сердца, шум своего дыхания. Шорохов за ведущей на улицу дверью пока не слышал: ни шагов, ни голосов, ни скрежета отмычек в замочной скважине. Я посмотрел на брата, резко махнул рукой, словно отогнал от себя назойливую муху. Кирилл заметил мой жест — его голова вновь спряталась за поворотом в коридор. Слева от меня около ящиков с пустыми бутылками шумно вздохнул Олег Котов. Свет из коридора до него не добирался. Но мне всё же почудилось, что на тёмной маске, скрывавшей лицо Котова, я заметил блеск больших широко открытых глаз.

Дверь служебного входа приоткрылась неожиданно и совершенно беззвучно. Замерла перпендикулярно стене, около которой стоял я. На миг мне показалось, что дверь пришла в движение лишь в моём воображении: я не уловил ни щелчков замка, ни скрипа петель. По моей спине пробежал холодный ветерок, он пошевелил волосы на моём затылке. Сердце на мгновение замерло — будто тоже прислушивалось. Я отметил, что в какофонию прилетавших из ресторана звуков добавилось тихое шарканье шагов и шипящий шёпот, принесённый сквозняком с улицы. «…Возьми моё сердце, а песни верни!..» — просила из зала ресторана певица. Шаги за дверью стихли, будто пока невидимый мне визитёр замер: обдумывал предложение певички. Моё сердце запустило отсчёт: «…Восемь, семь…»

Я пригнул голову, будто из опасения, что налётчики заметят над дверью мою макушку. Стрельнул взглядом в направлении ящиков, где притаился Котов; не заметил там движение, не различил и блеск глаз Олега — лишь увидел очертания похожей в полумраке на манекен долговязой человеческой фигуры. Приоткрытая дверь заслонила от меня поворот к кухне. «…Шесть, пять…» Я прикинул, заметили ли незваные гости шевелюру моего брата. Или же Кирилл проявил мудрость и терпение: не высунулся из-за угла? «…Четыре, три…» Щелчки взводимых курков я не услышал. Лишь шаркнули по полу комнаты твёрдые подошвы. «…Про то, что жить нам вечно, — говорила в микрофон певица, — и про любовь, конечно». «…Два, один…» От тёмного прямоугольника двери отделилась тень.

Я шагнул вперёд.

Ударил.

Почувствовал, как мой кулак встретился с затылком человека — я тут же отметил, что попал, куда целил.

«Опыт не пропьёшь», — мелькнула в голове ироничная мысль.

Я увидел, как встретившийся с моим кулаком человек повалился на пол: будто брошенный на землю мешок с картошкой.

Я вдохнул полной грудью и прокричал:

— Стоять-бояться!!!

Услышал шорохи за дверью.

На улице, во дворе, кто-то громко выругался.

— Бросить оружие! — потребовал я. — Руки за голову! На колени!

И добавил:

— Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Работает ОМОН!

Глава 22

Я в два шага приблизился к стене, нажал ладонью на выключатель. И тут же зажмурился, когда по глазам ударил болезненно-жёлтый свет. На тёмно-зелёных стенах заплясали тени: лампочка под потолком едва заметно покачивалась. Я взглянул на распластавшегося около приоткрытой двери человека. Невысокий черноволосый узкоплечий мужчина, наряженный в коричневую куртку, в серые штаны и в чёрные ботинки. Я заметил, что на подошве его правого ботинка желтел грязный мятый тополиный лист.

На дощатом полу рядом с правой рукой мужчины я увидел обрез двуствольного охотничьего ружья. Спиленные почти до цевья стволы, будто стрелка компаса, указывали на замершего между ящиками Олега Котова. Олег сжимал в кулаке рукоять резиновой палки, всматривался в темноту за приоткрытой дверью. Из коридора выглядывали ножки стула и голова моего младшего брата. Всё это я отметил, склоняясь к обрезу. Я выдернул из-под руки оглушённого бандита обрез. Отметил, что курки не взведены.

Услышал топот ног (на улице, у самого входа в подсобку) — словно с места стартовали на соревновании бегуны. Различил за дверью обрывки фраз — человеческие голоса отдалялись. Я две секунды выждал, целя стволами на темные силуэты кустов за дверью. Краем глаза заметил, что мой младший брат шагнул в комнату, а Котов выбрался из засады между ящиками. Жестом показал Кириллу и Олегу, чтобы они оставались на своих местах. Я прислушивался: убедился, что голоса и шаги стихли, заглушённые стенами дома.

Лишь тогда я пинком сдвинул с прохода ноги лежавшего на полу человека и прикрыл дверь. Мужчина не застонал, лежал неподвижно. Я заметил, что из его разбитого при падении носа вытекала на дощатый пол тёмная струйка крови. Я на шаг попятился вглубь комнаты. Не спуская глаз с входа, преломил обрез — увидел торчавшие из стволов круглые капсюли патронов. «…У той официантки на пузе дырень была: больше пяти сантиметров в диаметре! Представляете?» — воскресил я в памяти слова Артура Прохорова.

Ко мне подошёл Котов.

На его лице застыла похожая на большого жука тень.

— Нужно догнать их! — сказал Олег.

Он указал чёрной палкой на дверь, но не шагнул к ней.

Я заметил, что кончик резиновой дубинки слегка дрожал.

Спросил:

— Зачем?

Котов посмотрел на меня — «жук» переместился с его правой щеки на левую.

Я прочёл во взгляде Олега недоумение.

— Как это зачем? — сказал Котов. — Они преступники! Мы обязаны их задержать!

Дверь под напором ветра вновь приоткрылась — я заметил, как Котов напрягся.

В ресторане смолкла музыка — голоса гостей «Московского» будто стали громче.

— Ну, догоним мы их, — сказал я. — Задержим. Допустим такое.

Спросил:

— Что ты им предъявишь? То, что они ночью гуляли по улице?

Я пожал плечами, хмыкнул.

Сообщил:

— Так у нас в городе нет комендантского часа. Да и мы не наряд милиции и не народная дружина.

— Но!..

Котов не договорил. Плотно сжал губы. Шумно выдохнул.

— А с этим что? — спросил Кирилл. — Он вообще… живой?

Я видел, что мой младший брат пристально смотрел на разраставшуюся рядом с головой мужчины лужицу крови.

— Живой, конечно, — сказал я. — Небольшое сотрясение у него. И разбитый нос. Переживёт.

— Серый, ты уверен?

Кир склонился над головой мужчины — будто прислушивался к звукам его дыхания.

— Уверен. Я не сильно его приложил. Просто вырубил.

Сквозняк хлопнул дверью.

В зале снова зазвучала музыка.

— И… что мы с ним сделаем? — спросил Кирилл.

Он носком ботинка указал на оглушённого налётчика.

— В милицию отведём, — ответил Олег. — Что же ещё?

Я отметил, что лужица крови около лица мужчины уже не увеличивалась в размерах.

— В милицию? — переспросил Кир. — Так Серый же сказал… в милицию нельзя.

Кирилл опустил стул; но не поставил его на пол.

Я усмехнулся, погладил ладонью ложе обреза.

В ресторане зазвучала ритмичная мелодия.

— Малой, ты спрашивал, зачем мы несли сюда торты, — сказал я.

Указал короткими стволами на спину бандита.

— Если бы мы поймали этого гадёныша с обрезом в ресторане, на глазах у кучи народа…

Я взглянул сперва на брата, потом на Олега Котова.

— … То просто вызвали бы милицию. И уже милиционеры разбирались бы, что с ним делать.

Я развёл руками и заявил:

— Но теперь такой манёвр не прокатит.

— Почему? — спросил Кир.

— Что мы ему предъявим? — сказал я. — От этой штуки он наверняка открестится.

Я показал брату обрез.

— Заявит, что просто шёл мимо. Дышал ночным воздухом. А мы на него напали.

Кирилл нахмурил брови.

— Ему не поверят, — сказал он.

Кир нервно покусывал нижнюю губу.

Олег смотрел то на меня, то в темноту двора, что виднелась за приоткрытой дверью.

— Нам тоже не поверят, — сказал я. — Ещё и проблем огребём из-за вот этой штуковины.

Помахал обрезом.

Котов отшатнулся, когда стволы посмотрели на его ноги.

— Так что… мы его отпустим? — спросил Кир.

Я различил в его голосе нотки удивления и досады.

— Серый, это… неправильно! — заявил Кирилл.

Котов махнул длинными ресницами.

— Где гарантия, что он вместе с дружками не вернётся сюда завтра или через неделю? — сказал Олег.

Кир и Олег скрестили взгляды на моём лице.

— Какие гарантии вам нужны, парни? — спросил я.

Усмехнулся.

И тут же переспросил:

— Так вам нужны гарантии?

Я указал обрезом на всё ещё неподвижного неудачливого налётчика.

Спросил:

— Хотите, приставлю оружие к его подбородку и разряжу ему в голову оба ствола?

Дёрнул рукой — будто её покачнуло отдачей после выстрела.

— Его мозги разлетятся по стене, — сказал я. — Такие гарантии вам сгодятся?

Котов и Кирилл переглянулись.

И снова уставились на меня.

— Чернов, ты с ума сошёл? — спросил Олег.

— Правда, Серёга… дурацкая шутка, — произнёс Кир.

Он всё ещё хмурил белёсые брови.

Я заглянул брату в глаза.

Перевёл взгляд на бледное лицо Олега.

Только сейчас заметил приколотый к куртке Котова комсомольский значок. Покачал головой. Подумал: «Комсомольцы, блин. Фиговы. Какие шутки? Светочка сейчас уже лежала бы с дырой в животе. Истекала бы кровью». Тени на стенах замерли, будто тоже погрузились в раздумья. Я потёр подбородок, перевёл взгляд на бандита. Скользнул взглядом по синим татуировкам на его руках, по трёхдневной щетине на его щеках. Вариант с разбрызгиванием мозгов показался мне не таким уж плохим.

— Ладно, — сказал я. — Следуем плану «Б».

Вздохнул.

Постучал деревянным ложем обреза по своей ладони.

Отметил, что не помню ту песню, что звучала сейчас в ресторане.

— Будут вам гарантии, парни, — тихо произнёс я. — Они в моём плане предусмотрены.

Черноволосый налётчик словно услышал мои слова — он пошевелился: дёрнул головой, сжал пальцы левой руки в кулак. «Меньше трёх минут прошло, — подумал я. — Быстро оклемается. Крепкая черепушка». Кирилл и Олег попятились от ожившего бандита, словно испугались, что налётчик укусит их за ноги. Я хмыкнул, пересёк комнату, положил обрез на стул. Поправил рукава рубашки. Подошёл к входной двери, запер её на замок. Невольно представил, как в зале на танцплощадке Марго покачивала сейчас бёдрами под звуки твиста.

«А Котова говорила, что твист вышел из моды», — вспомнил я.

Протянул к Котову руку, скомандовал:

— Дай свою ксиву.

Олег махнул ресницами, спросил:

— Удостоверение? Зачем?

Я поднёс палец к губам — призвал Котова к тишине. Тряхнул рукой. Олег посмотрел мне в глаза, пожал плечами. В ресторане (даже в подсобке) Котов явно чувствовал себя неуютно. Он не отыгрывал роль «старшего товарища», не изображал бравого милиционера. Олег насупился. Но всё же сунул руку под куртку, вынул оттуда красный картонный прямоугольник, положил его на мою ладонь. Я увидел на картонке золотистое тиснение. Прочёл: «УДОСТОВЕРЕНИЕ. МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР».

Перебросил «корочки» в левую руку — правой указал на Кирилла.

Потребовал:

— Кастет.

— А…

Я снова прижал палец к губам. Кирилл кивнул; вынул из кармана мой летний трофей, вложил его в мою руку. Я не без труда вставил пальцы правой руки в металлические отверстия. Отметил, что таким оружием с лёгкостью бы проламывал противникам черепа. Вот только не вспомнил, чтобы в прошлой жизни пользовался кастетами. Обычно мне хватало кулаков или бейсбольной биты. Для «серьёзных» дел я использовал «огнестрел». Звуки твиста в зале «Московского» усилились; под потолком в подсобке мигнула лампочка.

Я указал на попытавшегося встать на ноги налётчика и скомандовал:

— Поднимите его, парни. Покажите мне его морду. Побеседую с ним.

Котов положил свою резиновую палку рядом с обрезом, Кирилл отодвинул в сторону ещё недавно служивший дубиной стул.

Олег и Кир обступили силившегося сесть мужчину.

— Держите его за руки, парни, — сказал я. — Крепко. Чтобы не рыпался.

Мой младший брат и Котов схватили налётчика за плечи, резко приподняли того над землёй, поставили на колени.

Взгляд бандита заметался по помещению, но вскоре сфокусировался на моём лице. Я посмотрел на лицо черноволосого налётчика. И на его большие уши с мясистыми отвислыми мочками. «Ну и уши, — подумал я. — Как у слона. Слоник Дамбо, блин». Прикинул, что ушастому мужчине примерно сорок-сорок пять лет. Увидел, что его лицо исчерчено неглубокими линиями морщин, будто страница ученической тетради. Отметил желтизну зубов, отёки под глазами, корку из засохшей под носом и на подбородке крови.

— Смотри сюда, недоносок, — сказал я. — Читай.

Поднёс к глазам ушастого бандита удостоверение Котова: в закрытом виде.

Спросил:

— Ты какого хрена сюда припёрся, недоумок?

Показал удостоверением в направлении зала ресторана.

— Разве не знаешь, что «Московский» под крышей ГУВД? — спросил я. — Уркам сюда вход закрыт! Просекаешь?

Несильно ударил налётчика удостоверение по лбу.

Тот дёрнул головой, зажмурил глаза.

— Просекаешь? — повторил я.

Ушастый растеряно заморгал.

— Чего? — спросил он.

Я снова щёлкнул картонками по его лбу.

Бандит вздрогнул.

— Это наша корова, — заявил я. — И мы её доим. Догнал, синюшный?

Налётчик повертел головой: взглянул сперва на Кирилла, потом на Олега. Я сунул удостоверение в карман рубашки, и врезал бандиту кулаком в солнечное сплетение: несильно, в воспитательных целях. Мужчина резко выдохнул, согнулся.

— В глаза мне смотри, недоносок, — потребовал я.

Ушастый восстановил дыхание. Поднял на меня глаза. Обругал меня и моих родителей, нелестно отозвался о советской милиции. Второй раз я ударил его уже по печени — прописал ему «таблетку для памяти». Выждал, когда взгляд бандита вновь прояснится.

— Передам твои пожелания руководству, — пообещал я. — А ты скажи Бивню… или под кем ты там сейчас ходишь… что в ресторан «Московский» вам ход закрыт. Ты понял меня? Не испытывайте наше терпение. Не советую.

Черноволосый бандит дёрнулся — Кирилл и Олег держали его крепко. Налётчик усмехнулся, выдохнул ругательства: тихо, я не разобрал слова. Он снова с вызовом посмотрел мне в глаза; обозвал меня «паршивым ментом», сплюнул мне под ноги.

Я покачал головой. Прислушался — звуки твиста в зале не стихли. В них почти утонули голос певицы и разговоры гостей ресторана. Смех, звон посуды, топот ног. Я поморщил нос: к запахам жареного лука и табачного дыма добавился перегар, что шёл от налётчика.

— Что ж, — произнёс я. — Понял тебя.

Поправил на правой руке кастет. Бандит заметил его лишь сейчас — заметно напрягся. Он вновь выругался и сообщил мне о том, что я «не имею права». Не уточнил, на что именно у меня не было сейчас права. А я его об этом не расспрашивал.

— Жаль, что ты не прислушался к моим словам, недоумок, — сказал я.

Развёл руками.

— Ты не оставил мне выбора, — сообщил я. — Объясню тебе по-другому.

«…Где же назначить мне свидание, — доносились из зала слова певицы, — встречу назначить где?..»

Я резко схватил ушастого за руку. Прижал его кисть к доскам пола и нанёс по ней серию ударов кастетом. Раз, два, три, четыре, пять — каждый мой удар сопровождался треском костей и неистовыми воплями бандита.

«…Где же с тобою встретиться мне? — заглушала крики налётчика певичка. — Не под луною, а на Луне…»

Я распрямил спину. Отметил, что бандит не лишился чувств. Но он явно растерял свою браваду — скулил и прижимал к груди искалеченные пальцы (те самые, которыми в моей прошлой жизни он нажал на спусковой крючок: лишил Светочку жизни).

Я взял мужчину за подбородок — приподнял его лицо, заглянул ему в глаза. Вспомнил, как в девяностых мои коллеги и конкуренты поговаривали, что я потому и Чёрный: внутри меня жила Тьма. Налётчик не отвёл взгляда, но затаил дыхание.

— Так понятнее? — спросил я.

Бандит всхлипнул: жалобно, по-детски. Я смотрел на его расширенные зрачки — представлял пятисантиметровую «дырень» на животе Светочки. Стиснул зубы. Мужчина прекратил всхлипы и стоны. Разомкнул дрожащие губы.

— П…понятно, — произнёс он.

Я дёрнул его за нижнюю челюсть — бандит клацнул зубами. Из его правой ноздри вновь заструилась кровь. Она потекла по губе, большими каплями капала с подбородка налётчику на грудь, пропитывала ткань куртки.

— Что тебе понятно? — сказал я. — Повтори.

Ушастый отпрянул от меня. Олег и Кирилл удержали его за руки. Налётчик не ударился затылком о стену. Он растеряно заморгал. Пошевелил губами, будто силился мне ответить, но не мог. Я почувствовал запах его мочи.

— … Нельзя!.. — выдохнул бандит.

— Что, нельзя? — переспросил я.

— В ресторан… нельзя!

— Молодец. Продолжай.

— Передам… Я…

— Что передашь?

— Ресторан твой!

Я нахмурился и переспросил:

— Чей ресторан?

Поправил на руке кастет.

Налётчик вжал голову в плечи и проскулил:

— Это ментовский ресторан! Я понял! Я передам!

Я кивнул и серьёзным тоном сказал:

— Ты уж постарайся, ушастый. Не разочаруй меня.

Наклонился, приблизил своё лицо к голове черноволосого налётчика. Мой взгляд впился в переносицу бандита. Я вдохнул запахи свежей крови и мочи — они напомнили не о самых приятных событиях моей прошлой жизни.

Ушастый отшатнулся, но он не врезался затылком в стену: уберегли Кирилл и Олег. Я отметил, что комсомольцы не расслабились, держали подопечного крепко. «…Что же мне скажешь ты в ответ?..» — вопрошал голос певицы из зала ресторана.

У налётчика дрожали впалые щёки и губы. Он уже не выглядел дерзким и агрессивным. Ушастый баюкал на груди стремительно опухавшую кисть правой руки с неестественно изогнутыми пальцами, тряс плечами.

Я снял кастет, сунул его в карман брюк. Размял онемевшие пальцы (отливали кастет явно не по моей руке). Черноволосый бандит выдохнул, жалобно застонал. С его подбородка сорвалась рубиновая капля, упала на воротник куртки.

Я подошёл к выходу, приоткрыл дверь. Полоска света легла на покрытый трещинами асфальт во дворе и на украшенные пожелтевшей листвой кусты. В лицо мне повеяло прохладой и свежестью; я вдохнул запах прелой листвы.

Махнул рукой, обратился к Кириллу и Олегу:

— Коллеги, проводите товарища за дверь. Больше нам с ним говорить не о чем.

Котов и мой младший брат кивнули, подняли ушастого с колен. Налётчик с трудом, но удержался на ногах. Он вжал голову в плечи. Мочки его ушей покачнулись. Лампа над моей головой покачнулась — ушастый вздрогнул.

Олег и Кирилл дёрнули его за плечи и едва ли не потащили к двери. Налётчик едва переставлял ноги (будто они онемели), испуганно таращил глаза. Уже в дверном проёме он обернулся — я встретился взглядом с его глазами.

Мой младший брат и Котов замерли. Они тоже посмотрели на меня, будто ждали: я скажу ушастому прощальную речь. Но я лишь махнул рукой — показал, чтобы они вышвырнули налётчика на улицу.

Парни подтолкнули бандита в спину. Тот сделал три шага в направлении кустов, остановился; пошатнулся, но устоял на ногах. Кирилл и Олег вернулись в подсобку, прикрыли дверь — я не увидел, в каком направлении зашагал ушастый.

— Чёрный, ты ему руку сломал! — приглушённым голосом произнёс Кирилл.

Он смотрел на меня пристально, исподлобья. Замер спиной к выходу. Я увидел, как по лицу моего младшего брата скользнула тень: лампа под потолком всё ещё раскачивалась, будто светящийся маятник.

— Сломал, — ответил я. — Пять раз.

Развёл руками.

— А как ты хотел, малой? Чтобы я его по голове погладил и денег ему на такси дал?

— Нет, но…

Мой младший брат не договорил, покачал головой.

— Чёрный, ты… — сказал он. — Ты сумасшедший!

Котов кивнул — согласился со словами Кира. Я вернул Олегу удостоверение. Котов погладил ладонью красную обложку, словно стряхнул с неё оставленные мною микробы, спрятал «корочки» в карман.

— Зато теперь он не нажмёт на спусковой крючок, — сказал я. — Даже если снова сюда вернётся.

Кирилл всплеснул руками.

— Но ведь можно же было…

Он не договорил — замолчал, взглянул мимо моего плеча. Я обернулся и увидел, как в подсобку из ресторана шагнула официантка Светочка. Сообразил, почему умолк мой брат: Ельцова выглядела испуганной.

Светочка отыскала меня взглядом.

— Сергей! — выпалила она. — Там!.. Они поругались!

Официантка замолчала, будто подбирала правильные слова. «…Где же с тобою встретиться мне?» — пела со сцены певичка. За столами в ресторане звучали громкие споры; я услышал женский смех.

— Серёжа, — сказала Светочка, — Наиль Русланович повёл вашего друга на улицу! Он его убьёт!

Глава 23

«…Не под луною, а на Луне…» — певичка не умолкала. Я отметил, что у Светочки раскраснелись щёки. Подумал, что в белом фартуке Ельцова выглядела соблазнительно — в моей голове промелькнули эротические фантазии. Но я не акцентировал на них внимание. Потому что мысленно повторил Светочкину фразу: «…Повёл вашего друга на улицу…» Взглянул поверх головы официантки. Увидел окружённые нарядными людьми столы, плававшие в воздухе зала облака табачного дыма, стоявших на сцене музыкантов и танцевавшую на сцене Марго. Маргарита Лаврентьевна плясала в одиночестве, улыбалась. Она не выглядела печальной или испуганной.

Я слышал шумное дыхание своего младшего брата, что стоял у меня за спиной. Уловил недоумение во взгляде Олега — Котов будто не сообразил, о чём только что сказала официантка. Над моей головой мигнула всё ещё слегка покачивавшаяся лампочка. Я перешагнул оставленную на полу ушастым налётчиком лужицу крови (она уже загустела и словно стала темнее). Мазнул взглядом по плащу и пиджаку, брошенным поверх пустых деревянных ящиков. Взглянул на стул, где лежали чёрная резиновая палка и трофейный обрез. Не свернул к ним — ринулся к приоткрытой двери ресторана. Стучавшее по рёбрам сердце подсчитывало мои шаги.

Я рукой сдвинул в сторону преграждавшую мне путь в зал Светочку.

Ельцова с трудом, но устояла на ногах.

— Сергей, тебе туда нельзя! — воскликнула она.

Голос Светочки прозвучал у меня за спиной.

Я уловил в нём нотки испуга и обиды.

Чиркнул плечом по распахнутой двери, вдохнул пропитанный табачным дымом и ароматами женских духов воздух. Почувствовал на себе взгляды сидевших неподалёку от служебного входа мужчин — те по-прежнему вели трезвый образ жизни (рюмок и бокалов на столе рядом с ними я не увидел), курили, выглядели скучающими. Заметил именинницу: та спорила с сидевшим во главе стола невзрачным мужчиной, бурно жестикулировала — её собеседник хмурил брови, поглаживал пальцем бриллиант на зажиме для галстука. Мужа Маргариты Лаврентьевны среди собравшихся за столом я не увидел. «Наиль Русланович Рамазанов», — вспомнил я его имя.

Шагал через зал к парадному входу по кратчайшему маршруту. Ни именинница, ни её гости на меня внимания не обратили. Заметила меня выступавшая на сцене тощая певичка — она проводила меня безразличным взглядом. Засёк моё появление усатый бармен: он протирал полотенцем пузатый бокал, равнодушно следил за моим передвижением по залу. Директоршу я около барной стойки не обнаружил — я её и не высматривал. Промчался мимо плясавшей на танцплощадке Марго (та улыбнулась при виде меня, сощурила глаза; но не двинулась за мной следом). Заметил спешившего мне наперерез раздувшего от возмущения щёки низкорослого швейцара.

— Куда⁈ — проревел швейцар.

Он расставил руки: будто возомнил, что обнимет меня.

За его спиной блеснули хрустальные «висюльки» светильников.

Стихла музыка.

— Стой! — крикнул швейцар.

Я повернул к нему лицо.

Указал на швейцара пальцем (не сбавил при этом шаг).

И тут же сжал пальцы в кулак.

— Рот закрой! — прорычал я. — Отвали!

Мой голос прозвучал громко и отчётливо.

Швейцар замер, словно уткнулся в невидимую преграду.

Его руки расслабились, плетьми повисли вдоль тела.

Сердце в моей груди зачастило с ударами — я ускорил шаг. Провёл взглядом по зашторенным окнам, шаркнул подошвой ботинка по ковровой дорожке. Позади меня раздался грубый мужской смех; истерично взвыли струны гитары — музыканты заиграли вступление к очередной песне. Я промчался мимо остолбеневшего швейцара — почувствовал источаемые им запахи чеснока, пота и спиртного. Будто на свет маяка ринулся к висевшей на стеклянной двери табличке. Впервые прочёл на ней надпись «открыто»: смотрела она не на улицу, а в зал ресторана. Всем телом навалился на дверную ручку — та выдержала мой напор, даже не хрустнула.

Плечом толкнул дверь; распахнул её, не выдавил стекло. Шагнул через порог. Едва не захлебнулся от порыва ветра, что швырнул мне в лицо пропитанный ароматом прелой листвы прохладный воздух. Стены отсекли от меня звуки, что наполняли зал ресторана. Улица встретила шорохом ветра, запутавшегося в ветвях придорожных деревьев, и светом уличных фонарей. Я увидел притаившиеся на краю дороги автомобили (в основном «Волги», но заметил и парочку «Москвичей»). В окне дома, что напротив ресторана «Московский», вспыхнул свет, покачнулись шторы. Я повернул голову и увидел слева от себя на тротуаре две человеческие фигуры.

В пяти шагах от меня замер Наиль Русланович Рамазанов. Ближайший к входу в «Московский» фонарь светил ему в спину, вытягивал из ботинок Рамазанова похожую на часовую стрелку длинную тень. Мужа Марго я узнал по широким плечам и по шапке густых тёмных волос, в которых будто серебро блестела седина. Наиль Русланович сыпал ругательствами, и угрозами. Его голос показался мне похожим на скрип чуть заржавевших дверных петель. Рамазанов сжимал кулаки (его руки сейчас походили на два молота), чуть покачивался на широко расставленных ногах. Он склонился вперёд: смотрел на распластавшегося рядом с ним на тротуаре Артурчика.

Прохоров встал на четвереньках, словно изобразил собаку. Без плаща: в брюках и в пиджаке. Тянувшаяся от него к стене ресторана тень походила не на стрелку часов — на покосившуюся скамейку. Артурчик хрипел, не смотрел на меня. Не обращал он внимания и на Рамазанова, не отвечал на ругань Наиля Руслановича. Ещё недавно аккуратно уложенные волосы Прохорова теперь топорщились на его голове, словно иглы дикобраза. Я поморщил нос. Невольно порадовался, что ветер дул на меня не со стороны Артура. Потому что Артурчик сейчас судорожно вздрагивал всем телом, склонял голову к земле и поливал асфальт содержимым своего желудка.

Рамазанов почти без замаха ударил Артура ногой по рёбрам. Прохоров изогнул спину, сдавленно крякнул. Я будто услышал сигнал к старту: рванул к Артурчику. Разделявшее нас расстояние преодолел почти мгновенно. Рванул за правое плечо Рамазанова, увидел белую полосу шрама на его щеке. Обошёлся почти без замаха — припечатал кулак Наилю Руслановичу под рёбра: резко, хлёстко. Мелькнула в голове мыслишка о том, что одно удовольствие «работать» с таким противником: плотным, мускулистым. В отличие от ствола яблони, Рамазанов на месте не устоял — попятился к окну ресторана, скривил губы. Он прижал руку к месту удара и рухнул на колени.

Муж Марго не сразу, но вдохнул (судорожно, с хрипом). Он запрокинул голову, поднял массивный горбатый нос — посмотрел мне в лицо. Краем глаза я увидел его гневный взгляд. В свете фонаря заметил, как шевельнулись губы Наиля Руслановича. Услышал, что Рамазанов обозвал меня самкой собаки. Я хмыкнул. Отметил: на этот раз голос директора Колхозного рынка прозвучал неуверенно и едва ли не обиженно. «…Коля… Коля… — воскресила моя память слова Миккоевой. — Он был весь в крови!.. Он не шевелился…» Я наклонился к Артуру. Увидел свисавшую изо рта Прохорова тонкую длинную струйку слюны, походившую на блестящую верёвку.

— Артурчик, дышишь нормально? — спросил я.

Прохоров посмотрел на меня мутноватыми глазами и неуверенно кивнул.

— М-могу, — сказал он.

«Блестящая верёвка» оборвалась у самых его губ, упала на асфальт.

— П-помоги встать.

Артурчик вцепился в рукав моей рубахи.

Я вдохнул запах рвоты; порадовался, что мой живот почти пуст. Взял Артура за плечо — поставил его на ноги. Не выпускал из поля зрения Рамазанова — тот на удивление быстро пришёл в себя и поднялся с колен без посторонней помощи.

— Стоишь? — спросил я.

— Стою, — неуверенно ответил Артурчик.

Я выпустил его плечо. Потому что заметил, как метнулся ко мне Рамазанов. Наиль Русланович сблизился со мной стремительно — не иначе, как занимался раньше боксом. Его кулак мелькнул рядом с моим ухом: пронёсся там, где ухо находилось мгновение назад. Я нырнул под руку Рамазанова, сместился влево. Выбросил кулак вперёд: снова прописал муженьку Маргариты Лаврентьевны «таблетку для памяти». На этот раз я приложился чуть сильнее. Но всё же бил не в полную силу (чтобы «таблетка» не стала смертельной дозой цианистого калия). Увидел, как окна ресторана вздрогнули от порыва ветра. Отметил, что массаж печени Рамазанову явно не понравился.

Наиль Русланович сдавленно пискнул (тонким голоском, совсем не по-мужски), «сломался» пополам и будто подкошенный повалился на бок. Улёгся он в оставленную Артурчиком на асфальте пахучую лужу. Поджал к животу колени и то ли беззвучно ругал меня, то ли изображал золотую рыбку. Наиль Русланович повернул голову — впился в моё лицо пропитанным болью и ненавистью взглядом. Я заметил, как Артур попятился от корчившегося на земле Рамазанова. Прохоров задел ботинком бордюр и едва вновь не распластался на тротуаре. Я придержал его за локоть, вручил Артурчику носовой платок. Прохоров кивнул, промокнул платком губы.

Рамазанов с десяток секунд изображал выброшенную на берег рыбу — за это время я осмотрел Прохорова. На лице Артурчика при бледном свете фонаря я не разглядел следы побоев: не увидел ни кровоподтёки, ни припухлости. Но заметил, что Артур всё ещё прижимал руку к животу: к верхней пуговице пиджака. Вспомнил, что Артурчик редко участвовал в драках (в моей прошлой жизни он почти всегда делегировал это сомнительное удовольствие мне — во многом именно на этом изначально и строилось наше с ним деловое партнёрство) и плохо переносил боль. Вот и сейчас Артур обижено кривил губы и хмурил брови.

— Идти можешь? — спросил я.

Артурчик кивнул.

Он не сводил глаз с Рамазанова.

Прохоров указал дрожащей рукой на Наиля Руслановича и сказал:

— Он… приревновал меня… к своей жене.

Артур посмотрел мне в лицо.

— Серый, а я ничего такого… — сказал он. — Честное слово!

Прохоров снова перевёл взгляд на Рамазанова.

— Сумасшедший, — выдохнул он.

Я увидел, как Наиль Русланович неуклюже встал на четвереньки (он принял ту самую позу, в какой минуту назад стоял перед ним Артурчик). Наблюдал за тем, как по дороге неспешно проехал выглядевший сейчас почти графитовым ГАЗ-21 «Волга». Он мазнул по нам жёлтым светом фар. Прятавшийся внутри машины водитель бросил на нас любопытный взгляд. Но не притормозил — напротив, поддал газу. Автомобиль громыхнул, провалившись колесом в ямку. Мигнул поворотниками и свернул в Красный переулок. В доме напротив ресторана осветилось ещё одно окно. Рамазанов поднялся на ноги, вытер о пиджак ладони, пристально посмотрел на мою переносицу.

— Убью, сучонок, — прошипел он.

Наиль Русланович сунул руку в карман. Извлёк оттуда тёмный металлический предмет. Привычным движением надел его на руку, ухмыльнулся, будто в предвкушении чего-то приятного (приятного для него — не для меня). «Кастет», — сообразил я. Вспомнил рассказ Светы Миккоевой о том, как «носатый мужчина со шрамом» избивал Барсика. Вновь взглянул на оружие в руке Рамазанова. И тоже хмыкнул. Вынул из кармана брюк трофейный кастет, которым с десяток минут назад расплющил кисть ушастого налётчика. Демонстративно вставил в его отверстия пальцы (едва протиснул их туда) — увидел, как поблекла улыбка Рамазанова.

— Рискни здоровьем, мужик, — предложил я.

Сжал кулаки. Почувствовал, как гладкий холодный металл прикоснулся к коже на ладони. Заметил, что изо рта вылетел похожий на табачный дым пар. Он крохотным облачком устремился вверх, вздрагивая и постепенно растворяясь в воздухе. Увидел, как Ниль Русланович нервно пожевал губы и всё же принял левостороннюю боксёрскую стайку. Он оставил открытой и челюсть, и печень. Словно приглашал меня погладить их железным кастетом. Если бы такую стойку принял во время утреннего спарринга мой младший брат, я непременно отвесил бы ему за такую безалаберность увесистый подзатыльник.

— Убью, — повторил Рамазанов, — сучонок.

Но говорил он уже не столь уверенно и грозно, как прежде. А секунду спустя он вздрогнул и устремил взгляд мне за спину. Будто пошёл на хитрость. Я не поддался на его уловку — смотрел Наилю Руслановичу в глаза, не моргал. Но вскоре тоже услышал позади себя шум: торопливые шаги. Резко сменил стойку: повернулся к Рамазанову правым боком (спину мне прикрывали окна ресторана). Бросил взгляд через левое плечо. Увидел, как появились из-за угла дома Кирилл и Олег. Они не бежали, но шли быстрым шагом. Озирались по сторонам. Заметили меня и Артурчика. И Рамазанова. Котов взмахнул резиновой палкой.

Я сместился к Артурчику, несильно толкнул его в грудь — направил Прохорова к шагавшим вдоль окон ресторана парням. Повернулся к Рамазанову и посмотрел ему в глаза. Радостное предвкушение схватки испарилось. Потому что Наиль Русланович дрогнул, попятился к двери ресторана. Он всё ещё грозно поигрывал желваками. Но я уже почувствовал, что Рамазанов принял решение. «Не нападёт», — подумал я. В прошлой жизни я всегда предугадывал намерения своих противников. Грозный блеск в почти чёрных глазах Рамазанова меня сейчас не обманывал. Я опустил руки, ухмыльнулся.

Наиль Русланович снова дёрнулся, приблизился к плотно прикрытой двери «Московского».

— Что случилось? — произнёс у меня за спиной Кирилл.

Я слышал, как шуршала ткань его плаща. Лишь сейчас сообразил, что не набросил верхнюю одежду — выскочил на улицу в рубашке. Почувствовал, как от прохладного дыхания ноябрьского ветра по моей спине пробежали мурашки.

Я не обернулся (не отводил взгляда от глаз директора Колхозного рынка), но ответил брату:

— Всё нормально, парни. Наиль Русланович уже уходит.

Стянул с руки кастет и сунул его в карман. Размял пальцы.

Позади меня заговорил Артурчик — он пояснил Кириллу и Олегу суть возникшего между ним и Рамазановым конфликта. Прохоров говорил громко. Артур рассказывал торопливо и будто оправдывался.

Пока звучал его голос, я будто бы чувствовал в уличном воздухе слабый аромат французских духов («Diorella» от «Dior»).

— Сучата! — выдохнул Рамазанов.

Он горделиво приподнял подбородок. Направил на меня кончик своего массивного носа, а потом и указал на моё лицо коротким толстым пальцем. Наиль Русланович скривил губы.

— С тобой я ещё разберусь, сучонок, — пообещал он. — Не сомневайся. Ты от меня не спрячешься.

Я смерил муженька Марго взглядом (пробежался глазами от носов кожаных чёрных ботинок до косматых бровей). Усмехнулся ему в ответ (подобные угрозы в прошлой жизни я слышал десятки, если не сотни раз). Наблюдал за тем, как Рамазанов ухватился за ручку двери, как он грозно выпячивал челюсть. Заметил, что в его глазах отразились жёлтые огни уличных фонарей. Ветерок взъерошил волосы на голове директора Колхозного рынка — блеснули седые волоски. Вздрогнули стёкла на окнах ресторана. Я слышал: Артурчик всё ещё жаловался моему младшему брату и Котову. Ощущал, как от холода вздыбились волоски на моих руках.

Рамазанов распахнул стеклянную дверь. Он не сказал больше ни слова — шагнул за порог ресторана.

Я снова выпустил изо рта пар — увидел, как тот резво умчался вдоль стены дома и полетел к верхним этажам.

За стеклянной дверью мелькнула человеческая фигура. Едва слышно простонали дверные петли. Из ресторана появилась раскрасневшаяся то ли от духоты, то ли от волнения Светочка. Она вручила мне плащ Прохорова.

— Серёжа, я не заперла служебный вход, — шепнула она. — Забери свои вещи.

Я улыбнулся.

Попросил:

— Вызови нам такси. Пожалуйста.

Светочка кивнула и торопливо вернулась в ресторан.

Из-за двери (через стекло) на меня посмотрел суровый швейцар.

Я подмигнул ему, зевнул и прикрыл рот ладонью. Отдал Артурчику его плащ. Сказал парням, чтобы дождались такси.

— Серый, а ты куда? — спросил Кирилл.

Я объяснил брату, что прогуляюсь в подсобку за своей одеждой.

* * *

До служебного входа в ресторан я дошёл без приключений: не повстречал по пути ни разгневанного ушастого налётчика, ни его подельников, ни даже бездомных собак.

Светочка не обманула: я без проблем вошёл в подсобку. Пока я надевал пиджак и плащ, отметил, что с пола исчезла кровавая лужа. Не увидел я подсобке и трофейный обрез.

Вернулся к парням — рядом с рестораном уже стояло такси. Я забрался в салон автомобиля на заднее сиденье, уселся рядом с Кириллом и Котовым. Объяснил водителю наш маршрут.

Первым делом мы довезли до медицинского училища Олега Котова.

Когда он выбрался из салона, я убедился: Котов с собой обрез не прихватил.

А рядом с общежитием выяснил, что обреза нет ни у Кирилла, ни у Артурчика.

Глава 24

О том, чтобы по возвращении из ресторана мы попали в общежитие, я позаботился ещё вчера. Потому что узнал: сегодня ночью пост на вахте занимала баба Люба. А её разжалобить невозможно — дверь в общежитие до шести часов утра не откроется. В прошлой жизни за время учёбы в институте я не однажды сталкивался с упрямством нашей вахтёрши. И не только я. Поэтому студенты проложили альтернативный маршрут возвращения в общежитие: по верёвке, сброшенной из окна второго этажа. Об этом варианте я вчера и разузнал у Вовы Красильникова. Тот представил меня обитателям двести восьмой комнаты, которые за плату в три бутылки «Жигулёвского» пива пообещали, что обеспечат мне и моим спутникам ночной доступ в своё окно.

У меня и у Кирилла проблем с лазаньем по верёвке не возникло. А вот Артурчик из «Московского» вернулся совершенно не способным к альпинизму. После многочисленных тостов (за которыми этой ночью почти всегда следовало требование «Пьём до дна!»), он неуверенно стоял на ногах. В салоне такси Прохоров задремал. К окнам общежития мы с Киром довели его, придерживая под руки. Прохладный воздух вернул Артурчику способность говорить, но не заставил его здраво мыслить. Прохоров улыбался и горланил тосты, пока мы с Кириллом обвязывали его верёвкой. Но толкал он не те речи, что я записал для него на шпаргалке — Артур рассказывал спавшим сейчас в «мужском» корпусе общежития студентам о маленькой птичке, которая полетела к солнцу.

Я понимал: баба Люба тоже сегодня слушала, как пьяный Артурчик цитировал не менее пьяного Шурика из фильма «Кавказская пленница». Но не сомневался, что она не «стуканёт» на нас в деканат. Хотя наверняка вахтёрша пожурит меня утром при встрече — я подготовился к этому: заранее припас кулёк с её любимыми карамельками. Несмотря на мои старания, доставка горланящего Артурчика до окна второго этажа получилась не быстрой и не обошлась без проблем: Прохоров ударился головой о подоконник. Но я всё же втянул Артура в комнату. Пообещал её обитателям (недовольным нашей долгой вознёй) премиальную бутылку пива. В тепле Артурчика вновь разморило. Я невольно порадовался, что от содержимого желудка Прохоров избавился ещё рядом с рестораном.

Безлюдные коридоры общежития встретили нас тишиной — она напомнила о том, что спать мне и Киру осталось недолго.

Поход в душ я отложил до утра. Кирилл поддержал моё решение.

Едва я добрался до своей кровати, как тут же задремал (под громкое сопение уснувшего раньше меня Артурчика).

* * *

Сегодня мой организм спасовал: проснулся я не по собственному желанию.

Открыл глаза, ударил ладонью по кнопке неистово дребезжавшего будильника. Увидел в полумраке комнаты, как приподнял голову пробудившийся на утреннюю пробежку Кирилл, и как недовольно повернулся лицом к стене Артурчик. Я уселся, свесил с кровати ноги. Посмотрел за окно на тёмные силуэты деревьев, что выделялись на фоне ещё почти чёрного неба.

Прислушивался к шумному сопению Прохорова и к монотонному биению своего сердца. Услышал, как скрипнули пружины кровати моего младшего брата. Отметил, что сегодня Кирилл встал с кровати раньше меня, что случалось нечасто. Но не удивился этому факту. Потому что всё ещё вспоминал тот сон, из которого меня выдернул настойчивый и раздражающий сигнал будильника.

«Интересно, — подумал я, — а в этой жизни я увижу Ларису Широву?»

* * *

Сегодня ночью мне приснилось, как я прогуливался по разделявшей колхозные поля колее вместе с Ларисой Шировой. Сон был очень реалистичным. И в точности повторил то, что действительно произошло в моей прошлой жизни: в сентябре тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, когда наша группа ездила в колхоз в начале второго курса. В тот вечер ещё светило опускавшееся к горизонту солнце. Тревожно чирикали прятавшиеся в траве птицы, трещали насекомые. Пахло землёй и сухой травой.

Тогда (и в этом сне) мы пошли на прогулку сразу же после ужина. Сытые и уставшие. Лариса неторопливо брела рядом со мной; то и дело заглядывала мне в лицо (её зелёные глаза походили на изумруды), улыбалась. В моём сне она сегодня была такой же, как и тогда: наряженная в короткий лёгкий сарафан, в белых сандалиях, с тонким венком из сорных трав на рыжеволосой голове. Я слушал щебетание её громкого, похожего на перезвон колокольчика голоса; посматривал на её загорелые голые колени.

Я приметил Ларису ещё в салоне автобуса, когда мы ехали в колхоз. Широва тогда сидела рядом с Наташей Тороповой. Она почувствовала моё внимание. Изредка оборачивалась. Не прятала глаза, когда встречалась со мной взглядами. Смотрела на меня открыто, без вызова, с нескрываемым интересом. Часто мне улыбалась — демонстрировала белые ровные зубы. Я познакомился с ней в колхозе: в первый же день, когда мы шагали после обеда на баштан. Решительно оттеснил от неё тогда распушившего перья Андрея Межуева.

Та вечерняя прогулка в компании Ларисы Шировой была не первой и не второй. Она мало чем отличалась от прочих. И запомнилась мне меньше, чем тот вечер, когда мы с Ларисой впервые поцеловались около колодца. Но у неё тоже была запоминающаяся особенность, которая мне вспомнилась сегодня во сне. Тогда мы не бродили бесцельно. Не только радовались хорошей погоде и наслаждались обществом друг друга. Мы шли к дороге, что вела к деревне. Точнее, к вкопанному на её обочине деревянному кресту.

И в сентябре тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, и в сегодняшнем сновидении крест около дороги стоял ровно, будто вкопали его в землю совсем недавно. Он походил на кладбищенское надгробие. Хотя стоял не в изголовье могильного холма. И тогда, и во сне под ним лежала охапка давно увядших и высохших цветов. От поворота к летнему дому разглядеть его было сложно. Мы с Ларисой наткнулись на него во время одной из наших предыдущих прогулок. А потом Широва расспросила о нём привозившего нам продукты колхозника.

Мы с Ларисой подошли тогда к деревянному кресту — Широва сняла с головы свой венок и положила его на кучку сухих цветов. Мы с Ларисой взялись за руки (я и во сне ощутил прикосновение к своей ладони её тёплых пальцев). Минуту молчали, склоняли головы: смотрели на потемневшие за прошедшее лето доски. Именно Широва сообщила мне историю появления у дороги этого креста. Случилось это не в сегодняшнем сне, а в прошлой жизни. Но я вспомнил слова Ларисы, когда проснулся сегодня по сигналу будильника.

Колхозник поведал Ларисе, что крест установили рядом с дорогой весной, когда сошёл снег. Поставил его один из деревенских жителей: на том самом месте, где в новогоднюю ночь насмерть замёрзла пятилетняя девочка, дочь его друга. У Шировой дрожал голос, когда она пересказывала историю, которую услышала от колхозника: как маленькая девочки отправилась на поиски своего отца, как её обнаружили на следующий день уже мёртвой, и как через сутки после её похорон папаша погибшей девочки утонул в деревенском ставке (провалился под лёд).

* * *

Я размышлял о приснившейся мне прогулке, когда вместе с братом шёл по пропахшим табачным дымом коридорам общежития, и когда спускался по ступеням. Прокручивал в голове кадры сегодняшнего сна. Вспомнил, что в прошлой жизни испытывал к Шировой очень неоднозначные чувства: особенно после её предательства… которое пока не случилось, а возможно и не случится вовсе — теперь.

Мы спустились на первый этаж.

Из своей коморки выглянула баба Люба, поправила тёплый серый платок на плечах.

— Чернов… Черновы! — сказал она.

Вахтёрша показала мне кулак. Я улыбнулся ей, пожал плечами. Проходя мимо стола, загораживавшего половину прохода к входной двери, я положил на него кулёк с карамельками.

— Это вам, Любовь Фёдоровна! — крикнул я. — Прекрасно выглядите!

Услышал, как Баба Люба хмыкнула. Не обернулся, толкнул дверь. Шагнул на улицу и едва ли ни нос к носу столкнулся с Котовой.

— Привет, — сказала Лена.

Она взмахнула ресницами и спросила:

— Как вы? Как всё прошло вчера?

Лена смотрела мне в глаза — настороженно.

Я почувствовал в пропахшем прелой листвой воздухе аромат рижской «Иоланты»: свежий, ещё не раскрывшийся.

Кирилл задел меня плечом, буркнул Котовой приветствие. Лена ответила ему, улыбнулась. Я отметил, что небо уже посветлело. Заметил свет и в парочке окон общежития. Птичьи голоса не услышал. Различил рычание и дребезжание автомобилей, проносившихся по прятавшемуся за домами проспекту. Выдохнул едва заметные клубы пара.

Сообщил Лене, что «всё нормально». Заверил её, что Олег жив и здоров. Сообщил, что мы отвезли её брата ночью на такси к медучилищу. А потом поинтересовался: когда мы в сентябре ездили в колхоз, стоял ли на обочине дороги в направлении деревни деревянный крест? Ни Кирилл, ни Лена о том придорожном кресте не вспомнили.

«Значит, не ошибся, — подумал я. — В этом году его там ещё не было».

* * *

После пробежки и занятий на спортплощадке мы вернулись в общежитие. Котова ушла в свой корпус. А мы с Кириллом посетили душевую. Под струями горячей воды я расслабился. С трудом доплёлся до своей комнаты, завалился на кровать.

Спал до обеда.

Разбудила меня Котова.

Ни сопевший в стену Кирилл, ни храпевший под окном Артурчик не среагировали на её решительный стук. Лена ввалилась в нашу комнату без разрешения: весёлая, энергичная. Удивилась, когда увидела нас лежащими на кроватях.

Она поинтересовалась, идём ли мы обедать.

Кирилл и Артур от похода в столовую отказались.

* * *

В столовой я всё же поддался на уговоры Котовой: решился на поход в кинотеатр.

* * *

Перед походом в кино я вернулся в свою комнату (решил, что в тельняшке хорошо смотрюсь в студенческой столовой, но не в кинотеатре).

Вдохнул пропитанный алкогольным перегаром воздух. Обнаружил, что Кирилл и Артур проснулись: сидели за столом, пили пустой чай. При моём появлении они замолчали, резко повернули в мою сторону головы. Я отметил: парни выглядели взволнованными, даже слегка испуганными, словно только что узнали о положительных результатах тестов на беременность своих подружек.

Я не удержался — пошутил по поводу их кислых физиономий. Удивился: Артурчик пропустил мои слова мимо ушей — не бросил мне ответную колкость, как это случалось почти всегда. Я прошёл мимо стола, приоткрыл форточку — в комнату ворвались аромат прелой листвы и запах выхлопных газов. Артурчик поставил чашку на стол, нервно потёр усы.

— Серёга, ты помнишь того мужика, с которым я вчера выходил из ресторана? — спросил он.

Я прогулялся от окна до шкафа, снял на ходу тельняшку и бросил её на кровать.

Прохоров пристально следил за мной, будто от моих действий зависела его судьба.

Кирилл молчал, грел пальцы о чашку, покусывал губы.

— Помню, — сказал я. — Это Наиль Русланович Рамазанов, директор Колхозного рынка.

Кир и Артурчик переглянулись. Я достал из шкафа рубашку. Мой младший брат звякнул о чашку чайной ложкой.

— А ты его шрам видел? — спросил Кирилл. — Вот здесь.

Кир провёл пальцем по своей щеке.

— И нос! — сказал Артурчик. — Большой! Как и говорила Светка Миккоева.

Я надел рубашку, одну за другой застегнул пуговицы.

Кир и Артур следили за моими руками, словно ждали: я вот-вот извлеку из рукава кролика.

От порыва ветра задрожали оконные стёкла.

— Видел, — сказал я. — И шрам, и нос, и уши. Что с того?

Артурчик приподнял брови, Кирилл покачал головой.

— Серёга, ты что, не понял? — спросил Прохоров. — Шрам! Нос! И ещё у него был с собой кастет!..

Голос Артурчика дал петуха.

— … Как и у того мужика, что отлупил Кольку Барсова!

— Серый, как думаешь, это был тот самый мужик, что избил Барсика? — спросил Кирилл.

Я пожал плечами, сказал:

— Может, тот самый. А может и другой. Какая разница?

Застегнул пуговицы на манжетах рубашки.

Артурчик встрепенулся.

— Какая разница⁈ — переспросил он. — Я вчера!..

Прохоров замолчал, словно ему не хватило воздуха, чтобы продолжить фразу. Мне почудилось, что у него потемнели мочки ушей. Артурчик вытер о майку на животе вспотевшие ладони.

— … Я вчера его жену за жопу потрогал, — договорил Артур. — Когда танцевал с ней.

Кирилл покачал головой.

Я заправил рубашку в брюки.

— И… что теперь будет? — спросил Артурчик.

Он не сводил с меня глаз. Я прекрасно помнил этот его взгляд. Так Прохоров смотрел на меня и в прошлой жизни, когда ожидал, что я вытащу его из очередной передряги.

— Ничего не будет, — сказал я. — Всё уже было.

Артур приосанился.

— Как это? — спросил он.

Я развёл руками. Посмотрел на блестящие глазки Артурчика.

— За жопу жены он тебе уже отомстил, — сказал я. — А по печени Рамазанов получил от меня — не от тебя. Так что если он и отомстит, то не тебе, а мне.

Усмехнулся.

— Успокойся, Артурчик, — сказал я. — И живи спокойно.

Мой младший брат нахмурился.

— Серый, а если он тебя… на тебя нападёт? — спросил Кир. — Как на Барсика.

Я посмотрела своё отражение в зеркале. Увидел там и настороженный взгляд Кирилла.

— Как нападёт, так и отпадёт, — сказал я. — Желание связываться со мной у него отпадёт. Я ведь не Барсик.

Обернулся.

— Не сомневайтесь, парни: глаза на затылке у меня есть. Так что не переживайте за меня. Расслабьтесь.

Подумал: «Сколько их было в моей жизни таких… обиженных».

Прохоров отодвинул от себя чашку, помотал головой.

— Нет уж, — сказал он. — У меня глаза только одни. На лице. Я не хочу постоянно оглядываться!

Он встал, пригладил ладонью волосы на макушке.

— К папе поеду, — сообщил Артурчик. — Расскажу ему всё. Послушаю, что он посоветует.

— Правильно, — сказал Кирилл.

Он поставил чашку на столешницу.

— Передай Илье Владимировичу от меня пламенный привет, — сказал я.

Сунул ноги в ботинки.

* * *

Мы с Котовой пошли не на вечерний сеанс в ближайший к нашему общежитию кинотеатр «Октябрьский». Хотя и прогулялись к нему — убедились, что билеты на фильм «Земля Санникова» уже распроданы (в прошлой жизни билеты на этот фильм Артурчику подогнал дядя Саша Лемешев). Мы поехали на трамвае к городскому рынку, в кинотеатр «Художественный» — успели на показ рязановской комедии «Старики-разбойники». Я с удовольствием снова следил за игрой любимых актёров (ловил себя на мысли, что и Евгений Евстигнеев, и Юрий Никулин, и Андрей Миронов ещё живы — я мог бы увидеть их сейчас вживую).

Котова после сеанса призналась, что посмотрела «Стариков» в третий раз. Я не сказал ей, что видел этот фильм раз десять, не меньше. К общежитиям мы вернулись транзитом через молодёжное кафе (я накормил там Лену мороженым). Довёл Котову до входа в «женский» корпус — почувствовал на себе взгляды следивших за нами из окон студенток. На предложение «зайти на чай» ответил отказом: не ощутил желание беседовать с постоянно пребывавшей сейчас в унынии Светой Миккоевой и с невзлюбившей меня в этой новой реальности Наташей Тороповой. На глазах у десятков свидетельниц поцеловал Лену в щёку.

* * *

Вошёл в свой корпус — меня окликнула вахтёрша. Баба Люба сообщила мне: звонил Илья Владимирович Прохоров. Отец Артурчика попросил, чтобы я перезвонил ему сразу же, как только вернусь в общагу.

Я не выпрашивал доступ к телефону — прогулялся к телефонной будке.

* * *

В телефонной будке пахло женскими духами и табачным дымом. Я наступил ботинком на испачканный красной помадой свежий окурок, отбросил его к стенке кабинки. Туда же отправил и жёлтый тополиный лист. Выудил из кармана двухкопеечную монету и сунул её в монетоприёмник. По памяти набрал домашний номер Прохоровых (я часто звонил на него в прошлой жизни). Плотно прикрыл дверь — звуки улицы стали тише. Прижал к уху холодную телефонную трубку. Стекло напротив моего лица запотело. Я нарисовал на нём кончиком пальца звезду, пока слушал доносившиеся из динамика протяжные гудки.

Гудки развлекали меня секунд двадцать. Потом они сменились на тихий, но уверенный женский голос. Я узнал его — в груди ничто не дрогнуло, хотя я и улыбнулся. Поздоровался с Варварой Сергеевной. Обменялся с ней ничего не значившими вежливыми фразами. Выяснил, что у Вари «всё хорошо», а у её сыновей «всё просто замечательно». На подробности Варвара Сергеевна Прохорова не расщедрилась — я их у неё не выпытывал. Заверил Варю, что «поживаю прекрасно», «учусь нормально». Объяснил, что звоню по просьбе Ильи Владимировича. «Ильюша, тебя к телефону!» — крикнула мужу Варя.

Глава 25

Прохоров быстро среагировал на зов жены. Минут пять я слушал его нотации по поводу несогласованных с ним подарков для супруги директора Центральной продовольственной базы (да ещё и преподнесённых от его имени). Илья Владимирович неискренне возмутился тем, что у него «с самого утра разрывался телефон» — ему сегодня позвонили «важные люди»: и вчерашняя именинница, и её муж, и её отец. Я понял, что Прохоров успешно выкрутился из поначалу непонятной для него ситуации. И что он быстро сообразил, кто явился её виновником — когда выслушал восторженные отзывы о подарке (о тортах). Догадку Ильи Владимировича подтвердил и нежданно-негаданно приехавший домой Артурчик.

Я повинился перед «дядей Ильёй» за свою «дерзкую» выходку. Выложил Прохорову ту же историю, какую выдал недавно Артурчику и Кириллу. Привёл те же доводы в пользу того, что не обратился к Илье Владимировичу и не позвонил в милицию. Прохоров сообщил, что уже поговорил с сыном — тот ему рассказал примерно то же, что и я. Голос директора швейной фабрики звучал бодро, я не уловил в нём ноток тревоги и обиды. Поэтому заключил, что Илья Владимирович обратил в свою пользу последствия моей выходки с подарком. Прохоров косвенно подтвердил мой вывод: он признался, что «неплохо» и «по-приятельски» пообщался с мужем именинницы, с которым до сегодняшнего дня поддерживал лишь деловые отношения.

Поговорил Илья Владимирович и с отцом вчерашней именинницы, вторым секретарём горкома Лаврентием Семёновичем Ольшанским (который был ещё и отцом Марго — вчерашняя именинница и Маргарита Лаврентьевна Рамазанова оказались родными сёстрами). Прохоров поблагодарил меня за то, что я вступился вчера за его «непутёвого сына». Я ответил ему, что мы с Артурчиком друзья — я «вписался» не за сына директора швейной фабрики, а за своего друга. Прохорову мои слова явно понравились. Он отвесил мне с полдюжины пафосных комплиментов и сообщил, что обсудил «вчерашнее недоразумение» с Ольшанским. Сказал: второй секретарь горкома пообещал ему, что приструнит ревнивого зятя.

— Так что не переживай, Сергей, — сказал Прохоров. — Наиль не будет мстить ни моему сыну, ни тебе. Это я тебе обещаю. Не сомневайся: Лаврентий Семёнович вправит Рамазанову мозги. И объяснит, что у меня тоже есть связи. Не только здесь, но и в Москве. Ссора со мной Наилю весёлым приключением не покажется.

Я беззвучно усмехнулся.

Вежливо произнёс:

— Я понял, дядя Илья.

— Но это ещё не всё, Сергей…

Илья Владимирович рассказал, что Ольшанскому очень понравились мои торты. Он сказал: пообещал Лаврентию Семёновичу, что раздобудет для него три «таких же торта с цветочками» — к следующей субботе.

— Так что принимай заказ, Сергей, — произнёс Прохоров. — Таким людям не отказывают, как ты сам понимаешь…

Илья Владимирович с нотками самодовольства в голосе сообщил, что озвучил Ольшанскому цену моих тортов: сорок рублей за штуку — столько же, сколько я просил за «Птичье молоко».

— Прости, Сергей, что не посоветовался с тобой по поводу цены…

Прохоров сказал, что цена торта второго секретаря горкома устроила — я заверил, что изготовлю заказ «в лучшем виде» и озвучил точный срок его выполнения.

— Хорошо, — сказал Илья Владимирович. — В пятницу пришлю к тебе за тортами Дмитрия, своего водителя. Он заберёт торты, отдаст тебе за них сто двадцать рублей.

Я поблагодарил.

Прохоров добавил:

— И столько же ты получишь за вчерашний подарок. Чтобы тот был действительно от меня.

* * *

В пятницу я вручил хмурому усачу Дмитрию упакованные в белые картонные коробки торты. Получил от него двести сорок рублей, как и обещал Прохоров. Артурчик при виде оплаты усмехнулся и заявил, что я напрасно трачу время на учёбу в институте. Иронично посоветовал, чтобы я «не маялся ерундой», а открыл «подпольный кондитерский цех». Мы с Артурчиком обменялись шутками по поводу его предложения. Присутствовавшие при этом разговоре Кирилл и Котова в обмене колкостями не поучаствовали. Они с недоумением смотрели на деньги, которые оставил в нашей комнате на столе Дмитрий.

В понедельник девятнадцатого ноября я потратил полученную от директора швейной фабрики плату за торты в «Универмаге». Прикупил там зимнюю одежду для себя и для своего младшего брата. Ходили мы туда вместе с Артурчиком, который общался с заведующими отделами магазина, как с любимыми тётушками. Поначалу Кирилл отказывался от моих подарков. Он настаивал на том, чтобы я отнёс деньги Прохорова в сберкассу — сохранил их «на чёрный день». Я заверил Кира, что разберусь с любым «чёрным днём» без помощи этих денег. Сказал ему, что полученные от Ильи Владимировича заказы на торты — не последние.

* * *

Я не обманул своего младшего брата: уже в среду двадцать первого ноября «дядя Илья» попросил, что бы я изготовил три торта.

А в пятницу Прохоров передал мне новый заказ: ещё на четыре торта в картонных коробках.

* * *

В субботу двадцать четвёртого ноября я снова поговорил со Светочкой о пропавшем оружии ушастого налётчика.

Неделю назад Ельцова пообещала мне, что поинтересуется судьбой бесследно пропавшего обреза у своих коллег по работе.

Я напомнил ей о том обещании сегодня ночью, когда на кухне в её съёмной квартире пил «настоящий индийский» чай и заедал его бутербродами с дефицитной по нынешним временам сырокопчёной колбасой.

Светочка заверила меня, что никто из работников ресторана «Московский» за неделю и словом не обмолвился о найденном в подсобке огнестрельном оружии.

* * *

Тридцатого ноября вечером меня позвали на вахту.

Я спустился на первый этаж.

Сменщица бабы Любы сообщила, что меня разыскивал Илья Владимирович Прохоров.

Я попросил у топтавшихся рядом с входом в общежитие студентов двухкопеечную монету. Мне протянули сразу три «двушки» — я никого не обидел отказом. Перезвонил директору швейной фабрики из телефонной будки.

Илья Владимирович сообщил мне, что за сегодняшний день к нему обратились три человека с заказами на «цветочные» торты. В общей сложности они заказали шесть «единиц продукции» (так Прохоров называл торты).

Прохоров уведомил меня, что меняет условия нашей с ним работы. Он сказал, чтобы с оплаты каждой «единицы» я отдавал пять рублей его водителю Дмитрию — за доставку «продукции» заказчикам.

Я счёл его требования разумными.

— Ты спросишь, Сергей, — сказал Илья Владимирович, — почему я не требую комиссионные с заказов для себя? И зачем мне вообще нужна вся эта возня с тортами? Я отвечу тебе, что не всё в этой жизни измеряется в деньгах.

Прохоров выдержал паузу — будто ждал, когда я обдумаю его слова.

— Твои торты уже зарекомендовали себя не только как дефицитный товар, — сказал он, — но и как признак статусности. В кругу моих знакомых ни для кого не секрет, что торты «от Прохорова» — удовольствие не для всех.

Илья Владимирович кашлянул.

— Уверен, Сергей, ты понял, что я имею в виду. И понимаешь, что деньги для меня в данном случае значения не имеют. Мне важно, что я оказываю услугу очень важным для меня людям — с учётом ответных услуг в будущем.

После слов об «услугах» Прохоров напомнил, что в субботу у него юбилей: месяц с того дня, как он вновь стал женатым человеком. Илья Владимирович попросил, чтобы я «порадовал» его в честь такого события тортом «Птичье молоко» («с танками»).

— Разумеется, не бесплатно, Сергей, — сказал он.

— Сделаю, дядя Илья, — пообещал я. — Передам торт Дмитрию в понедельник вечером.

* * *

В первую декаду декабря я отгрузил Дмитрию (водителю директора швейной фабрики) пятнадцать тортов.

Раз в три дня я звонил Прохорову домой — уточнял наличие заказов.

Позвонил я Илье Владимировичу и во вторник одиннадцатого декабря. Узнал, что к выходным стану богаче ещё на сто сорок рублей (двадцать рублей получит Дмитрий). Прохоров мне сообщил, что к нему уже обратились с заказами тортов «на новогодний стол».

— Сразу тебе скажу, Сергей, — произнёс Илья Владимирович, — заказов к тридцать первому декабря будет много. Поэтому я уже взвинтил на них цену в полтора раза. Но не переживай: это не уменьшит поток заказов.

Прохоров кашлянул.

— Поэтому ты прикинь свои возможности, Сергей, — сказал он. — Определись: какое количество продукции ты осилишь с учётом их отгрузки в конце месяца. Потому что желающих встретить Новый год с тортом «от Прохорова» на столе будет немало.

Я ответил, что изготовлю любое количество тортов.

* * *

На следующий день, я возвращался из института в общежитие вместе с Леной Котовой. Как обычно, Лена держала меня под руку; ткань её куртки тёрлась о рукав моего плаща. Я шагал по ковру из мокрых листьев, прятал подбородок и щёки за приподнятым воротником. Посматривал на лица прохожих, на проносившиеся мимо нас по шоссе автомобили, на затянутое серыми тучами небо. Слушал рассказы Котовой. Чувствовал, как в порывах эмоций пальцы Лены то и дело сжимали мою руку.

Утром, когда я в компании с Леной и Киром занимался на спортплощадке у школы, с неба изредка падали мелкие снежинки. На земле они не задержались — растаяли. Днём снежинки превратились в капли дождя. Но дождь закончился к концу моих сегодняшних занятий в институте. За день он пропитал влагой лежавшие на тротуарах и на газонах жёлтые листья, намочил древесные кроны. Ветер то и дело стряхивал тяжёлые капли с ветвей деревьев — пару раз он уронил их мне на голову и на плечи.

Котова говорила о том, что Коля Барсов не продолжит обучение в МехМашИне — возьмёт академический отпуск (об этом ей сообщила Света Миккоева). Барсика уже выписали из больницы. Но я его после выписки не видел ни в институте, ни в общежитии. Но слышал от Котовой, что после стычки с мужем Марго Коля Барсов лишился трёх передних зубов, а его лицо украсили «жуткие» шрамы. Лена говорила, что Николай ещё в начале этого месяца уехал в Краснодар к родителям.

Мы с Леной прошли мимо площадки, где поздней весной, летом и ранней осенью продавали разливное пиво. Возвращавшиеся с занятий студенты на этой площадке не задерживались, не искали под каштанами тень, как в начале осени. Сейчас на площадке не было пивной бочки, не стояла и очередь — лишь прогуливались по опавшей листве суетливые голуби. Порыв ветра растрепал каштановые пряди на голове Лены, превратил причёску Котовой в львиную гриву.

Я воспользовался паузой в рассказе Котовой, спросил:

— Лена, а хочешь, я научу тебя делать торты?

Над головой Лены пролетел жёлтый лист.

— Торты? — переспросила Котова.

Она посмотрела на меня.

В её больших глазах, будто в крохотных зеркалах, я увидел отражение своего лица.

— Конечно, хочу! — ответила Лена. — Сергей, ты не шутишь?

Я усмехнулся, сказал:

— Какие тут шутки. Прохоров опять заказ на три торта подогнал. Мне эти бисквиты уже по ночам снятся.

Покачал головой.

— Поможешь? — спросил я.

Лена Котова кивнула, улыбнулась.

— С радостью! — ответила она.

* * *

В тот же день Котова испекла свой первый бисквит — проделала она это под моим чутким руководством, на глазах у наблюдавших за её обучением четверокурсников. Вова Красильников и Паша Мраморов обрадовались, что в очередном сезоне «кулинарной передачи» появилась новая участница. За работой Лены они наблюдали пристально, с нескрываемым интересом. Не скупились на советы по поводу правильной выпечки коржей и правильного перемешивания крема. То и дело размахивали дымящимися сигаретами. Радовались первым успехам Котовой, будто тоже в них поучаствовали.

Третий торт Лена изготовила уже без моих подсказок: она испекла бисквитные коржи, пропитала их кремом, залила торт глазурью. Я лишь изготовил для торта цветочную композицию. Своим кулинарным успехам Лена радовалась, будто победе на Олимпийских играх. Вова Красильников и Паша Мраморов не поскупились на похвалы. За что были расцелованы Леной в щёки. Четверокурсники смущённо раскраснелись, пугливо стрельнули в меня глазами. Я сделал вид, что не заметил их взгляды — придирчиво осматривал кремовые украшения расставленных на столе тортов.

Вечером за «продукцией» моей кондитерской мастерской явился Дмитрий. Он вручил мне конверт с деньгами. Я отсчитал ему по пять рублей за каждый оплаченный торт.

Такую же сумму я вручил и Котовой.

Лена с удивлением посмотрела на пятирублёвые банкноты, подняла взгляд на меня.

— Что это? — спросила она.

Я почёл в её больших глазах недоумение.

— Твоя доля за проданные торты, — ответил я. — Пятнадцать рублей.

Котова нахмурилась. Помотала головой.

— Нет, — сказал она. — Не надо.

Лена положила деньги на столешницу и заявила:

— Я ведь не ради денег тебе помогла!

Она попятилась от стола, будто увидела там змею. Я улыбнулся, покачал головой. Подошёл к Лене, положил руки ей на плечи. Котова замерла, смотрела на меня, не моргала. Я вспомнил вдруг, что Лена много лет занималась танцами. Подумал о том, что ещё ни разу не танцевал с Котовой. Представил, как Лена смотрелась бы на танцплощадке ресторана «Московский» в золотистом вечернем платье с открытой спиной (я видел такое на танцовщице в своей прошлой жизни) и с полным набором золотых украшений. «Мужики бы глаза сломали», — подумал я. Вдохнул конечную ноту запаха духов «Иоланта» — уловил аромат ванили.

— Лена, ты честно заработала эти деньги, — сказал я.

Мне почудилось, что плечи Котовой дрогнули — я несильно сжал их.

Лена задержала дыхание.

— Сергей, я не… — выдохнула она.

Но снова замолчала. Смотрела мне в глаза.

— Ты говорила, что присмотрела подарки для брата и для родителей, — напомнил я.

Спросил:

— Было такое?

Котова кивнула.

— Да, но…

— Никаких «но», — сказал я.

Повернул Котову лицом к столу, будто пластмассовый манекен.

Шепнул ей на ухо:

— Лена, это твои деньги. Честно заработанные.

Вдохнул запах «Иоланты». Ощутил, как по моей коже пробежали мурашки.

Выпустил девичьи плечи, шагнул в сторону.

— Бери деньги, Котова, — сказал я. — Не тупи. Купишь родственникам подарки на Новый год.

Хмыкнул.

— И не жадничай. У нас есть заказ ещё на два торта. К субботе.

Лена резко обернулась — её каштановые волосы блеснули.

— Серёжа, — сказала она, — а зачем тебе всё это?

Котова приподняла брови и добавила:

— Зачем тебе столько денег?

Она показала на кровать, где лежал полученный мною от водителя директора швейной фабрики конверт.

— Не привык жить на студенческую стипендию, — ответил я. — Не намерен к этому привыкать. И тебе не советую.

* * *

Илья Владимирович повторил свой вопрос шестнадцатого декабря.

— Сергей, у меня уже заказали двадцать две единицы продукции, — сказал он. — И все к Новому году. Ты уверен, что справишься с такой нагрузкой?

Я ответил:

— Справлюсь, дядя Илья. Смело принимайте заказы.

Добавил:

— Не переживайте. Я вас не подведу.

* * *

За две недели до Нового года я съездил в посёлок.

Поделился новостями с родителями.

Заглянул в гости к Степану Кондратьевичу — договорился с его женой, что за три бутылки «Столичной» арендую Чижика на два дня (на тридцать первое декабря и на первое января).

— Поработаю Дедом Морозом, — объяснил я строгой жене Степана Кондратьевича. — Подарки друзьям развезу в новогоднюю ночь.

* * *

Двадцать второго декабря Илья Владимирович мне сообщил, что количество заказанных к Новому году «цветочных тортов от Прохорова» перевалило за четыре десятка.

* * *

А вечером на следующий день он наведался в общежитие лично.

— Сергей, — сказал он, — наша авантюра с тортами вышла из-под контроля.

Я отметил, что Илья Владимирович взволнован. На его залысинах блестели капли влаги. Словно по пути в общежитие директор швейной фабрики попал под дождь, или не его голове растаяли снежинки.

— Сергей, мне позвонили вчера из горкома партии, — сказал он.

Прохоров посмотрел мне в глаза.

— Они сделали коллективный заказ на шестнадцать тортов!

Директор швейной фабрики покачал головой.

— Я не смог им отказать! — сказал он. — Принял заказ.

Илья Владимирович потёр пальцем гладко выбритую верхнюю губу: в точности, как это делал его сын, когда нервничал. Прохоров сегодня сутулился больше, чем обычно. Хмурил густые чёрные брови.

— Дядя Илья, вы правильно сделали, — заверил я. — Чем больше заказов, тем лучше.

Прохоров схватил меня за предплечье.

— Сергей, ты не понимаешь, — сказал он. — Нужно, чтобы ты сделал пятьдесят девять тортов!

Илья Владимирович прижал ладонь к своему лбу.

— Пятьдесят девять! — повторил он. — В следующие выходные!

Прохоров покачал головой.

— Я принял заказ от таких важных людей… — сказал он. — Сергей, если я их подведу…

Директор швейной фабрики выдержал двухсекундную паузу и выдохнул:

— Это будет катастрофа.

Я положил руку Илье Владимировичу на плечо.

Заверил:

— Я справлюсь, дядя Илья. Даже не сомневайтесь в этом.

* * *

В понедельник, за неделю до нового года мы с Котовой шагали по тротуару: возвращались из института.

— Лена, — сказал я, — мне снова нужна твоя помощь.

На голову и на плечи Котовой падали большие пушистые снежинки.

Лена решительно тряхнула головой, стряхнула с шапки снег.

— Конечно, — сказала она. — Я помогу. Серёжа, что я должна сделать?

Снежинка запуталась у Котовой в ресницах.

Но Лена не смахнула её. Она смотрела мне в лицо, не моргала.

— Помоги мне, — сказал я. — Хочу, чтобы в эти выходные ты провела ночь в «мужском» общежитии.

Конец второй части

ссылка на следующую часть: (https://author.today/reader/360760/3334917)

Если история о Чёрном дембеле развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).

Content

Чёрный дембель. Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25