Андрей Булычев

Драгун. За храбрость!

Часть I. Три ханства

Глава 1. Турецкий кофе

– Отделение, смирно! Равнение на середину!

– Шаг, поворот, отмашка рук! Бум, бум! – били по плотно утрамбованной земле подошвы сапог.

Не дойдя пары шагов до взводного командира, Тимофей вскинул ладонь к козырьку каски, лихо прищёлкнул каблуком и сказал:

– Ваше благородие, первое отделение четвёртого взвода на утреннюю поверку построено! В строю двенадцать человек, незаконно отсутствующих нет. Докладывает младший унтер-офицер Гончаров!

Копорский козырнул, и Тимофей, подшагнув, встал слева от него.

– Здравствуйте, драгуны! – оглядев шеренги, хрипло выкрикнул подпоручик.

– Здравжелаемвашбродь! – рявкнула дюжина глоток.

– Во-ольно!

Ветерок дунул и колыхнул султаны на касках кавалеристов.

– Молодцы, вид бодрый, ремни на портупеях навохрены, сапоги блестят, орлы на налобниках медью горят! – улыбнувшись, произнёс подпоручик. – Отрадно видеть порядок в отделении.

– Рады стараться, вашблагородье! – вновь рявкнул строй. Даже молодой Емелька не подкачал. Дёрнулся, конечно, как у него это водится, кивнул каской, ну да во второй шеренге оно и не заметно.

– Что у отделения по распорядку? – Подпоручик покосился на стоявшего слева унтера.

– Лошадей обиходили, ваше благородие, сейчас утренняя поверка, потом лёгкий завтрак – и готовить патронный запас! – доложился Гончаров. – Велено тройной запас патронов заложить в эскадронный обоз. Перед вечерней зарёй осмотр оружия, амуниции и коней самим командиром эскадрона. После чего устранение выявленных недостатков и ночной отдых. Завтра велено подниматься до зари.

– Всё верно, – кивнув, согласился Копорский. – Вы уже и сами знаете, что войско генерала от инфантерии Булгакова Сергея Алексеевича после занятия Дербента готовится выступать на Баку. Главнокомандующим всеми кавказскими силами графом Гудовичем Иваном Васильевичем предписано прикрыть их со стороны Персии, а также от мятежных горных ханств, чем и доставить вспоможение всему основному войску. Сводный отряд генерал-майора Небольсина Петра Фёдоровича, куда входят и два наших эскадрона, уходит рано утром к восточным перевалам. Пришло время наказать шекинских и бакинских татар за их дерзость и коварство. Кровь их светлости князя Цицианова и нашего командира полковника Эристова должна быть отомщена. Наши войска пойдут вдоль Каспийского моря и закончат начатое ими. Вопросы у кого-нибудь есть?

Строй молчал. Вопросов к господам офицерам, как правило, никогда не было. Зачем, когда всё и так могли растолковать вполне доходчиво унтеры.

– Занимайся, Гончаров. И сам зайди ко мне на квартиру после обеда. Потом эскадронный смотр и всё прочее у нас, там уже некогда будет.

– Слушаюсь, ваше благородие! – отчеканил Тимофей, козырнув. Копорский отошёл, и он развёл шеренги на три шага. – Первая шеренга, кругом! Ружья и сабли к осмотру!

– Драгун Калюкин! – «Длинный Ваня», развернув мушкет казёнником вперёд, поднял крышку полки замка.

Тимофей достал свежую тряпицу и провёл ей внутри. Чисто. А теперь у затравочного отверстия. И тут чисто.

– Покажи ствол. – Он кивнул и, свернув конусом тряпицу, попробовал протолкнуть её кончик в затравник. Опять чисто. – Ну да, «длинный Ваня» – он у нас аккуратист, что, напротив, нельзя сказать про «мелкого Ваньку».

– Теперь штык!

Калюкин отстегнул клапан зацепленных на ремень ножен и начал его вытаскивать.

– Стой, хватит, и так всё вижу, – остановил его Гончаров. – Когда его точил?

– Так вчера же вечером. – Тот пожал плечами. – Вместе же все обихаживали.

– Ладно, – проворчал Тимофей. – Погон правый подшей, чуть надорвался.

– Так точно, подошью, – заверил драгун. – Вот сейчас только перед самым построением ремнём его дёрнул, а нить-то, видать, сопрела.

К сабле вопросов не было, и Тимофей прошёл к следующему в шеренге.

– Драгун Кошелев, – пробасил артельный старшина.

«Старый воин, всегда всё в порядке, – думал, проверяя его оружие, мундир и амуницию, Гончаров. – Двое только старичков осталось во всём отделении: Кошелев Федот да Чанов Иван – он же “старый Ваня”».

– Драгун Блохин, – представился, улыбаясь, Лёнька. Лицо кавалериста аж светилось, не привык он ещё к тому, что его проверяет друг.

Опрятный, всё на месте, оружие в полном порядке вычищено и смазано, все прорехи в далеко уже не новом мундире аккуратно подшиты. Хорош!

– Сапог почисти, грязный, – проворчал Тимофей, хмуря брови. – В строю как-никак стоишь.

– Да ладно, где-е?! – протянул огорошенно Лёнька и бегло осмотрел свою обувку. – Вот только же её чистил! Ну ведь чисто! Ну ты чего?!

– Разговорчики! – прикрикнул унтер-офицер. – Левый сапог, выше каблука глянь, грязью теранул. Поправишь потом вне строя. – И пошёл дальше.

– Блин, вот зараза, – послышалось от Лёньки. – И когда только успел испачкаться?!

– Резцов Иван! – выкрикнул, стоя навытяжку перед отделенным командиром, третий в отделении Ваня – «мелкий».

А вот это их вечное «ходячее недоразумение». Вылинявший мундир сидел на драгуне мешком, все заплатки на нём топорщились. Оба погона были мятые. Даже надраенный медный налобник на каске смотрелся гораздо тускнее, чем у всех остальных. Ну вот как же так можно?

– Да чистил я мушкет, Тимофей Иванович, – оправдывался, шмыгая носом, Ванька. – А потом ещё сальцом его хорошо смазывал.

– И опять паклей с кострикой, – вздохнув, заметил Тимофей, выталкивая тряпичной скруткой из замка жирные катышки. – Ну сколько раз уже можно было говорить тебе, Резцов: пакля для ружейного обихода всегда очищенная должна быть, иначе в замке нагар станет набиваться. Затравка-то ведь очень быстро сгорает, и газы в ствол прорываются к основному пороховому заряду через тонкое отверстие. А вот кострика в этом замке вперемешку с салом хорошую копоть даёт. И так вон через каждые семь-восемь выстрелов затравочное отверстие приходится чистить, а у тебя оно и того чаще станет забиваться. Пока ты с протравником ковыряться будешь, воевать другим всем твоим товарищам придётся. А теперь смотри сам: ржа на гарде, вот-вот, прямо у самого основания, у обуха. Видишь? – Он ковырнул ногтем пятно на сабле. – А тебе ведь ещё Ефим Силович про это говорил, пока он отделенным командиром был. Наказывал, чтобы не упустил ты свой клинок. Смотри, Ванька, командир эскадрона, ежели такое увидит, кончает он тебя! Сам знаешь, наш капитан такое небрежение не терпит. Сходи к полковому оружейнику, пока не поздно. Двугривенный отдашь, зато потом спокойно жить станешь.

– Ваше благородие, разрешите! – Гончаров постучал в дверь и, услышав отклик, толкнул её. – Младший унтер-офицер… – начал он привычный доклад с порога.

– Заходи, Тимоха! – Одетый в длинный коричневый халат подпоручик махнул ему рукой. – Проходи, говорю. Каску на сундук клади, а сам к столу. Я только-только вот вечерний кофе собрался пить. Как раз хорошо, что ты подошёл. Гайяне́! – крикнул он, приоткрыв боковую дверь. – Гайяне-е!

Послышался отклик, и вскоре появилась закутанная во всё яркое немолодая армянка.

– Гайяне, ещё на одну персону накрой. Друг ко мне пожаловал, друг. – Он показал на стоявшего посреди комнаты Гончарова. – Энкер, энкер, джан энкер. Гайяне, мэк кофе[1].

Армянка о чём-то переспросила его на своём языке, и Копорский, разведя беспомощно руками, опять повторил ту же самую фразу.

– Никак не выучу их язык, – проговорил он с досадой и приставил к столу массивный стул. Наконец до армянки, как видно, дошёл смысл того, чего от неё хотели, и она, кивнув, удалилась.

– Присаживайся сюда, Тимофей. – Подпоручик показал на стул, а сам занял место на кушетке. – Это вот сама хозяйка квартиры была, сейчас она всё нам сюда принесёт. Ты сам-то как, кофе пьёшь? А то, может, тебе лучше чай попросить?

– Да мне всё равно, Пётр Сергеевич. – Тимка пожал плечами. – Что вы, то и я.

– Ну-ну, – проговорил тот и улыбнулся. – Тут кофе хороший, турецкий готовят, да и за квартирование недорого берут, всего-то три с половиной рубля в месяц уходит. В Тифлисе чуть ли не вдвое дороже было. Две комнаты, стол богатый, тепло, чисто. Чего ещё служивому человеку надо? Раны почти зажили, хромоты-то не видно было со стороны?

– Нет, Пётр Сергеевич, вообще ровно шли, – ответил, покачав головой, Тимофей. – Только вот не рановато вам в поход? Я-то ведь хорошо помню, какая там серьёзная рана была.

– Ещё бы тебе не помнить, – ухмыльнувшись, заметил Копорский. – Твоя заслуга, Тимоха, что у меня тут нога, а не обрубок культи. Спасибо тебе, братец, должник я теперь твой. За то, что не бросил, не оставил там, в яме, а вынес на себе.

– Да как же можно бросить-то, Пётр Сергеевич? – проговорил негромко Гончаров. – Свои же мы с вами, сколько вон пережили вместе. Как же это оставить-то можно было?

Повисшую неловкую паузу разрядил приход хозяйки. Она поставила на стол серджеп[2]: медный конический сосуд с отогнутым носиком и длинной ручкой – и ещё две маленькие чашки. Пришедшая с ней молодая девушка выставила сюда же блюдо с пахлавой и сладким суджухом. Девица, прикрывшись платком, сразу же выскочила из комнаты, хозяйка же, поставив на небольшие медные блюдечки глиняные чашки, с достоинством поклонилась и, выйдя, плотно прикрыла за собой дверь.

– Как тебе молодка? – подмигнув, задал вопрос Тимофею подпоручик. – Хороша?

– Да я и не разглядел, вашбродь. Всё время ведь платком прикрывалась.

– Ну да, скромная, – со вздохом согласился Копорский. – Тут, на Кавказе, девиц в большой строгости держат. Пару раз пробовал было с ней заговорить, как пуля из комнаты вылетала, теперь вообще уже одна ко мне не заходит. Вот только с мамкой или вместе со старшей сестрой. Ну та уж бабища так бабища, небось, обеими руками её никак не обхватишь. А эта-то вон какая стройная, прямо как козочка. Эх-х… – Он вздохнул мечтательно и тряхнул головой. – Ну что, давай-ка будем кофе пить?

Налив в свою чашечку из турки, повернул её ручкой к Гончарову.

– Лей давай, не стесняйся.

– Какой густо-ой, – протянул Тимофей, глядя на чёрную струйку, и, вдохнув крепкий аромат, непроизвольно прикрыл глаза.

Три года уже не пил этот напиток, с другой стороны, как же он отличался от такого привычного порошкового суррогата из двадцать первого века. Это был действительно самый что ни на есть настоящий, натуральный кофе.

– Суджух бери, – посоветовал Копорский. – Там грецкий орех и корица, как раз вот к этому питию.

– Не-е, не хочу я сладким вкус перебивать, – отказался, покачав головой, Тимофей и сделал маленький глоток.

– Странный ты, Гончаров, – откинувшись, промолвил Копорский. – Я тебе это уже и в сарае, и в яме, когда у горцев сидели, говорил. Вроде с виду самый что ни на есть обычный парень, а нет-нет да вылетит какое-нибудь эдакое словечко, ещё и такое, которое и сам не слыхал, или в кадетском корпусе от приходящих университетских оно проскакивало. Помнишь, про государственное устройство и сословность как мы с тобой спорили? Даже ведь переубедил ты меня по многим вопросам. Смотрел я твой формуляр рекрутский, специально его у полкового писаря запрашивал. Ну вот скажи мне на милость, какой из тебя заводской крестьянин? А навыки лекарские у тебя откуда? Опять на поместное горнозаводское училище сошлёшься?

Тимофей молчал. Да и что мог ответить? Будь что будет, и он опять сделал маленький глоток.

– Кофе тоже, небось, в своём волостном Верхоторе учили правильно пить? – спросил, усмехнувшись, подпоручик. – Ладно, не хочешь ничего отвечать, и не нужно. Мне достаточно того, что ты, Тимофей, честный русский солдат, присяги не изменил, командиру своему жизнь спас. Да и честь мою сохранил, на себя вон удары кнута принял. Я с тобой последний кус лепёшки по-братски делил, одной дерюжкой на гнилой соломе прикрывался. Поэтому всё. – Он стукнул ладошкой по столу. – Для меня ты есть Тимофей Гончаров, младший унтер-офицер Нарвского драгунского полка, честный русский воин, и на этом мы закроем эту скользкую тему. Только и ты уж осторожнее будь. За своим языком смотри и лишнего про государственное устройство и про конституцию более не болтай. Вернее, совсем даже о таких и близких вещах не распространяйся. Это тебе понятно?

– Так точно, понятно, – глухо проговорил Тимофей. – Есть не болтать! Я уж грешным делом думал тогда, Пётр Сергеевич, что не выбраться нам из плена живыми, вот и… – Молодой драгун вздохнул и отставил в сторону пустую чашку.

– Ещё наливай, – предложил, указывая на турку, Копорский. – Давай, давай, не стесняйся. Там как раз на каждого по одной ещё будет. – И видя, что гость медлит, сам подлил ему из медной посудины.

– Да уж, удачно получилось, ещё бы немного – и всё, и сгнили бы в этой яме. Я бы патента подпоручика своего не дождался, ну а ты – унтерского чина и Аннинской медали. – Он кивнул на грудь драгуна.

– С повышением в чинах вас, Пётр Сергеевич! – воскликнул, вскакивая, Тимофей. – Виноват, сразу не смог поздравить. К вам ведь и не допускали ни в какую в госпиталь, я, как ходить только начал, пару раз пробовал было прорваться, да какой уж там, взашей гнали!

– Сядь, чего вскочил, – велел, усмехнувшись, Копорский. – Сядь, да сядь ты уже! Ну да, из первого кадетского корпуса я прапорщиком выпустился, мог бы, конечно, и чином выше, да что уж там говорить, были за мной грешки. И ладно, у нас из учебной роты семеро аж портупей-прапорщиками или фанен-юнкерами в войска выходили. Ничего, война, Тимофей, всё выправила. Война, она ведь такая, кого-то вверх двигает, а кого и вниз, в землю. Нда-а. Не забыл, кстати, там, в горах, должок за нами остался? – Он посмотрел на Гончарова. – Надо бы с Бахтияра и Гахраман-бека за всё спросить, и за мучения наши, и за унижения. Да и сабли ведь наши у татар остались. Что же это за такое – русские клинки да басурмане теперь на поясе таскают? Не дело это! Я уже у нашего полковника спрашивал вчера, обещал он отряд к тем аулам отрядить и наказать мятежников. Так что наведаемся в гости, заберём своё. – И подмигнул драгуну.

Глава 2. Кровь на скалах

Русская колонна вытягивалась из Елисаветполя через Карабахские ворота. Первой выехала казачья сотня из полка Агеева, затем пошли мушкетёрские роты Троицкого полка. Два эскадрона нарвских драгун ехали при штабе генерала Небольсина. Уже поднявшись на восточную возвышенность, Тимофей оглянулся. Авангард из пятнадцатого егерского полка только-только выступал из крепости, перед ним катились на передках пять единорогов и шёл приличный обоз.

– Ополчение, как обычно, ещё не выступило, – проворчал следовавший через два ряда впереди капитан Огнев. – А чего им спешить, отоспятся, плова натрескаются, потом опять на коврах полежат, а там уж и обед. Хорошо, если после полудня выйдут на тракт.

– Да толку-то от них, Сергей Иванович, – хмыкнул штабс-капитан Кравцов. – Хороши они только лишь аулы кверху дном переворачивать. Те это ещё вояки! Одна гянжинская сотня Васифа только лишь боевая, а все грузинские, которые из Тифлиса, только и горазды грозный вид принимать. Ну а как только какое горячее дело, так сразу за русские штыки прячутся.

– Да это понятно, грузины, что с них взять, – проворчал командир эскадрона. – Однако, Павел Семёнович, на кого-то ведь нужно в этом краю опираться. Коли с французами в Европе всерьёз сцепились, теперь и не дождёшься сюда хороших подкреплений. Все регулярные полки сейчас вон на запад гонят.

– Господин подпоручик, – обратился он, обернувшись, к Копорскому. – Берите свой взвод и выдвигайтесь авангардом перед главными силами. Там дозорная казачья сотня уже вперёд ушла, да и земли пока ещё наши. Так что спокойно пока будет, потом уже по Шекинскому ханству серьёзно сторожиться станем. Будете чередоваться с фланкёрами из первого эскадрона, день они в авангарде, день вы.

– Слушаюсь, господин капитан, – сказал подпоручик и козырнул. – Четвёртый взвод, колонной по двое, с левой стороны – аллюр рысью! За мной! – И дал шенкелей коню.

Три дюжины всадников обошли по обочине колонну Троицкого полка и прорысили дальше.

– Гончаров, твоё отделение в головной дозор идёт! – распорядился подпоручик. – Второе и третье со мной!

Тимоха козырнул и дал шенкелей Чайке. Дюжина всадников обогнала взводную колонну и скрылась за поворотом дороги.

– Как тебе Тимоха, Демьян Ерофеевич, справляется?! – Копорский кивнул вслед отъехавшим. – Чего среди драгун-то наших говорят, не рано ему ещё командовать?

Плужин догнал командира взвода и пристроился с правого бока.

– Молодой, конечно, он, вашблагородие, но ничего, толк будет, – уверенно проговорил старый унтер. – Горячится, само собой, много, суетится, но так уж всегда бывает попервой, когда ты на командирство встаёшь. Ребята хорошо о нём отзываются, труса он никогда не праздновал, нос и раньше, да и сейчас не задирает, хотя ведь грамотный шибко и у вахмистров завсегда на хорошем счету был. Хоть у старого Луки Куприяновича, а хоть и нового Ефима Силовича. Да и эскадронные господа офицеры к нему шибко благоволят. Да вы и сами, небось, про то знаете.

– Ну да, есть такое, – подтвердил подпоручик. – Ты уж тоже по-свойски ему подсказывай, Ерофеевич, учи командирской науке. Всё-таки самый опытный из унтеров у нас во взводе остался, как Сошников на повышение в эскадронные вахмистры перешёл.

– Да и так уже, Пётр Сергеевич, – сказал унтер и усмехнулся. – Учу, поправляю, эдак незаметно, чтобы начальственную важность перед рядовыми ему не умалять. Ничего, в поход вот сейчас сходим, небось, притрётся, всю горячность и суету ненужную он с него, как рашпилем, снимет. Живой бы только оставался, молодой ведь шибко, горячий, лезет уж больно вперёд, а командиру, ему холодной головой больше нужно думать. Ваше благородие, поговаривают, что у Нухи большие силы горцев собираются. Неужто штурмовать её нам придётся? Пушки-то с собой только лишь одни полевые везём.

Со склона впереди скатилось несколько камней, и конь подпоручика шарахнулся в сторону.

– Тпру-у! Куда?! – прокричал тот, осаживая его. – Всё, всё, всё, спокойно, Буян, – успокаивал он его и потрепал за гриву. – Вот ведь не успел ещё жеребца как следует объездить, не свыклись мы с ним пока. Ну вот, во-от, молодец, а теперь вперёд, Буян! – И отпустив поводья, повёл взвод дальше. – О чём это мы там говорили, Ерофеевич? О Нухе? Приказ будет – и без пушек на штурм пойдём. Осадные орудия в Шекинские горы не больно-то и затащишь. Да ладно, у Селим-хана там крепость не чета Гянджинской, не думаю я, что он большой бой захочет нам давать. Небось, опять попробует миром договориться, а новый главнокомандующий такому только и рад будет. Вон Шемаха за этот год второй раз уже под нашу руку перебегает. Как только власть и сила русского наместника на Кавказе слабеет, всегда все эти местные князьки-ханы норовят в стан врагов перебежать. По мне, так меньше власти им нужно давать, нам же самим спокойнее тогда будет. Да это уже не нам, конечно, решать. Граф Гудович – генерал опытный, ещё при императрице Екатерине Алексеевне по этим горам на персов хаживал.

Колонна подъехала к горной реке. Стоявшие тут и оглядывавшие окрестности три драгуна из отделения Гончарова, увидев, что взвод полностью переправился, развернули своих коней и поскакали вдогон за отделением.

– Ждём колонну здесь, – приказал Копорский. – Лошадей никому не рассёдлывать! Второму отделению быть верхом, третьему спешиться. Ружья из бушматов долой! Река тут хоть и небольшая, а всё же переправа есть переправа.

Генерал Небольсин войско не гнал. В первые три дня, как обычно, вылезли неполадки в обозе и у артиллеристов, всё в итоге поправили, и после этого скорость движения колонны заметно возросла. Вскоре войско вступило на земли Шекинского ханства, дозоры увеличили, а на стоянках выставлялись многочисленные караулы. Столкновений пока не было, но то казаки, то драгуны из выездных отрядов замечали мелькание людей на горных склонах.

– Две сотни шагов до татарина было! – сидя у костра, возбуждённо рассказывал Лёнька. – От валуна к расщелине перебегал, на мушке у меня был. Палец так и просил крючок выжать, так ведь приказ – первыми кровь не проливать. – Ушё-ёл. – И он огорчённо махнул рукой.

– Ну да, для твоего штуцера это так себе, – согласился Герасим. – Плёвое дело! А вот гладким стволом не каждый за две сотни шагов попадёт. Тут, в горах, совсем другой прицел, чем на равнине. Я и сам сегодня пару шапок бараньих за камнями приметил. Следят татары за нами, но на рожон не лезут.

Послышались шаги, и к костру подволокли сухое дерево два молодых Ивана.

– Чуть было егеря лесину не отобрали! – воскликнул сопровождавший их Кошелев. – Ладно, на шум унтер ихний выскочил, признал во мне старослужащего и усмирил своих. А то орут: «Наше дерево, наше!» Драться лезут. Мелкие все, но шебутные, гоно́ристые.

– Ну вот, Федот Васильевич, видишь, как хорошо, что на охрану Ва́нек вызвался, – заметил Гончаров. – Теперь-то нам на всю ночь этих дров хватит. Емеля, Аникей, топор у Калюкина возьмите. Дерево поруби́те на поленья, чтобы удобнее подбрасывать было. Мирон, а котёл не пора ли снимать?

– Не-ет, Тимофей Иванович, рано, – ответил, покачав головой, кашевар. – Едва ли час прошёл, как я крупу засыпал. Пущай ещё хоть маненько попарится.

– Ну ладно, сам гляди, – сказал, пожав плечами, командир отделения. – Только чтобы не подгорела. Так, первую треть ночи отделение будет Хребтов караулить, вторую и третью Чанов Иван и Вотолин Аникей сторожат. Две бурки ваши, ребята, сами их там друг другу передавайте. Артельным на завтра Блохин у нас заступит. Аникей, ты его пораньше, главное, растолкай, чтобы он воду успел вскипятить. Будет брыкаться, на лицо холодной плесни, он тогда мигом вскочит.

– Я ему плесну, я плесну! – проворчал друг. – Ты меня, Аникей, лучше нежно и ласково буди, я тогда точно быстрее встану. Не слушай господина младшего унтер-офицера, он тебя дурному научит.

Дымы от костров стелились по распадку, со всех сторон над лагерем нависали скалистые горы. Понизу тянуло холодом, и камни, нагретые за день, быстро отдали своё тепло. Поужинав, солдаты мостились на подстилку и, укрывшись шинелью или старой, ещё екатерининской, епанчой, жались друг к другу. Слышались лишь окрики часовых да стук камней под ногами обходных караулов.

Тимофей пару раз вставал за ночь, перестилал войлок и, убедившись, что караульные бдят, снова ложился. Уже под утро оглушительно грохнули два выстрела. Раздался вой, и следом ещё ударило несколько.

– Тревога! – разнеслось по лагерю. – Горцы прут!

– Эскадрон, ко мне! Батальон, становись! Взвод, слева от меня стройся! Штыки на ружья надеть! – слышались команды офицеров.

Похватав из пирамиды мушкеты, Тимофей с драгунами кинулся на голос своего капитана. По пути растолкав метавшихся пехотинцев, отделение заскочило в строй.

– Первый взвод, к коням, усилить там караул! – скомандовал Огнев. – Остальные на месте, проверить ружья! К бою готовься!

Более выстрелов не было слышно. Постепенно прекратилась суета и бестолковое метание, стихли крики, и над лагерем повисла напряжённая тишина. Все подразделения русского отряда стояли в полной боевой готовности.

– И чего, и сколько теперь тут стоймя нам торчать? – проворчал вполголоса Герасим. – Если там враг, так бить его, а коли пустая тревога, так и доспать можно.

– Доспишь ты, как же, – хмыкнул Чанов. – Вон уже с бакинской стороны небо светлеть начинает. Ещё часик вот так постоим, и видать всё вокруг будет. Похоже, потому и не распускают строй их благородия.

К капитану подбежал вестовой и быстро затараторил.

– Коноводам и нестроевым выйти из строя! Подать коней! – разнеслась команда капитана.

Три дюжины драгун выскочили из шеренг и бросились туда, где был походный загон.

– Ну что, Рябой, поспал? – подколол товарища Чанов. – Сейчас мы до самой ночи дорогу проверять будем, помяни моё слово.

Нестроевые с коноводами подвели животных, и Огнев распорядился их седлать. Не прошло и десяти минут, как весь эскадрон стоял в походном строю.

– Эскадрон, за мной, в походную колонну по четверо! Быть готовым к бою! Идём проверять Бакинский тракт! Фланкёры, головным дозором вперёд марш!

– Четвёртый взвод, слева по двое вперёд! – крикнул Копорский. – Третье отделение, дистанция от нас две сотни шагов, марш, марш!

Дюжина драгун отделилась от взводной колонны и на ускоренном аллюре ускакала вперёд по дороге. Обойдя краем эскадрон, Копорский повёл остальных своих людей следом. Проезжая через лагерь, драгуны, приподнявшись на стременах, глядели, как мушкетёры Троицкого полка укладывают в ряд тела и покрывают их с головой шинелями или плащами.

– Дюжина целая, братцы! – воскликнул Мирон. – Ну десяток-то точно будет. А вон рядом два неприкрытых бородатых лежит. С наших-то кровищи сколько натекло! Ужасть! Как же это так-то?!

– А вот так и бывает, ежели часовой заспит, – рявкнул зло Кошелев. – Всю артель басурмане ночью у пехотных срезали! Но-о! – И дал шенкелей, выскакивая на дорогу.

В этот день случилась первая перестрелка. Головной дозор заметил на горном склоне несколько фигур и разрядил в них мушкеты. В ответ им бахнуло несколько выстрелов, и цель скрылась.

– Далеко было, вашблагородие, – доложился Копорскому старший головного дозора. – Небось, две сотни саженей. Даже из штуцеров не особо выцелишь. А они-то, как горные козлы, по камням скачут. Ребятки хотели было вверх пробежать, да я не дал, пока вы не подъедете.

– Всё правильно, Демьян Ерофеевич, – одобрил подпоручик. – А то кто же его знает, вдруг они там кучно за камнями сидят. Гончаров, бери своё отделение, вместе с третьим склоны вокруг проверите, – приказал он, махнув рукой на скалы.

– Первое отделение, мушкеты из бушматов долой, спешиться! – крикнул Тимофей.

Плужин тоже скомандовал своим, и два с половиной десятка драгунов под прикрытием оставшегося на дороге второго отделения полезли вверх. Не спеша и с большой осторожностью обследовали склоны, никаких следов пребывания людей здесь обнаружено не было. Вскоре к дозору подъехали два эскадрона, а с западной стороны уже показалась голова сводного отряда.

– Всем вниз! – донёсся крик подпоручика. – Колонна уже подходит! Быстрее, быстрее спускаемся!

– Куда уж быстрее, и так как кузнечики по камням скачем, – ворчал себе под нос Герасим. – С самой ночи весь день так, и всё быстрее да быстрее. Не поспамши, не пожрамши толком куды-то бежим. Вот стронем ненароком валуны, обвал случится, и будет тогда всем быстрее.

– Ну чего так долго?! – раздался крик Копорского. – Гончаров, подгони там своих, сейчас пехота уже сюда подойдёт, а у нас дозора всё никакого нет впереди! Быстрее спускаемся!

Сбежав со склона, драгуны седлали коней, и дозор опять поскакал по дороге на восток.

Лагерь разбили в долине у речки. Караулы были усилены, и ночь прошла без тревог. Сидя у своих костров, солдаты толковали о предыдущей.

– Всё мушкетёрское отделение ножами вырезали, – проговорил глухо Чанов. – Вишь как оно, даже ни один ведь бедолага не пикнул, не захрипел. Умельцы. А чего, с мальцов кинжал к поясу им привязывают, а чуть подрастут, так и сабельку. Ладно, хоть в соседней артели, куда опосля прокрались, часовой надёжный был, из старых солдат, почудилось в ночи, окликнул и долго ответа не стал ждать, вверх стрельнул. Ему потом ротный выговаривает: «Ты чего, Савелий, в них-то не стрелял?» А он: «Так я не уверен был, что это враг, вашбродь, думал, может, наши озоруют али вы проверку делаете». Ладно, с других костров потом часовые пульнули, двоих наповал, а третьего подстрелили. Подранка того генерал казакам отдал, чтобы они с ним душевно потолковали. Так что понятно теперь, кто это был.

– Да кто-кто, и так ясно кто – Селим-хана это люди, – буркнул Герасим. – Кому тут ещё быть.

– Ох ты знающий какой, – фыркнул Федот. – Тут этих ханов горных, как блох на уличном барбосе. А вот теперь зато доподлинно известно, что это евойные именно ухорезы были. Так что прижмём Селима в Нухе, уже не отвертится. Спросим за кровь ребяток.

– Мы-то, может, и прижмём, да вот спрашивать опять господа генералы будут, – проворчал Герасим. – Только после их спросу с ханов и волос не упадёт. Чего, такие же господа, как и…

– Герасим, язык прикуси! – рявкнул Гончаров. – Зараза рябая, сам под палки пойдёшь – ладно, так ведь и других за собой потащишь.

– Правильно командир говорит, болтаешь ты, Гераська, в последнее время много! – поддержал унтер-офицера Кошелев. – Ты его в собачью вахту, Тимофей, почаще ставь. О сне он будет думать, а не о том, как смуту наводить.

Наутро в головной дозор определили второе отделение Ступкина, первое и третье следовали вместе с подпоручиком Копорским. Дорога сузилась и петляла среди скал. Солнце начало припекать, и от монотонной качки в седле у Тимофея начали слипаться глаза. Тряхнув головой, он чуть приоткрыл суму и вытащил из неё пару сухарей.

– Будешь? – спросил он и протянул один ехавшему рядом Лёньке.

– Свои есть, – зевнув, ответил тот и полез за пазуху. – Гляди-ка, солоноватый, вон как потом пропитался.

– Бум! Бум! Бум! – послышались дальние выстрелы. Дрёму как рукой сняло.

– Похоже, головной дозор наш палит! – воскликнул подпоручик. – Взвод, рысью марш!

«Какие знакомые места, – думал Тимофей, держась на два корпуса позади Копорского. – Обратно-то когда из плена выбирался, всё как в тумане было, а вот когда на Баку с войсками шли, тогда вроде всё хорошо разглядел. Где-то неподалёку должно быть то место, где горцы устроили засаду». Мысли прервал сильный грохот. На дорогу с левого склона скатывались большие камни.

– Стой! Назад! – крикнул подпоручик, вздыбливая коня.

– Бум! Бум! – ударили два выстрела, и над головой у Гончарова свистнуло.

– Отделение, спешиться! – рявкнул он. – Коноводам отвести коней! К бою!

Грохнул ещё один выстрел, и Тимофей разглядел на склоне несколько чёрных фигурок.

– Лёнька, Федот, глядите, вон она, ваша цель, бейте из штуцеров! – Он указал рукой вдаль.

Переместившись и прикрывшись от противника огромным валуном, Гончаров сам приложился к своему мушкету.

– Далеко, сотни три шагов до горцев, – процедил Тимофей сквозь зубы. – Гладким стволом их точно не достать.

Штуцерники в это время прицелились и выпустили свои первые пули.

– Эдак они весь наш головной дозор там выбьют! – крикнул, подбежав к валуну, Копорский. – Завал этот с явным умыслом татары устроили. Пока мы тут с этой горсткой разбираемся, они всеми силами сейчас на наших там навалятся.

– Похоже, так оно и есть, вашбродь, – согласился Тимофей. – Было у нас уже такое прошлой осенью, чудом тогда уцелели. Выручать надо ребят.

– Да по дороге-то никак теперь не проскочишь, – заметил, покачав головой, подпоручик. – Вот ведь влипли!

– Пётр Сергеевич, а может, мы по скалам попробуем их обойти? – оглядывая склоны, предложил Гончаров. – Отделение Плужина нас бы огнём прикрыло, пока мы на них будем карабкаться, а как мы наверх заберёмся, татар мигом со скал собьём, ну а там уж и вы через завал перемахнёте.

– Высоко больно, очень крутой подъём, – проговорил, морщась, подпоручик. – А по-другому, пожалуй, никак. Напрямую через осыпь сейчас ведь не полезешь, там точно сверху всех перестреляют. Давай, Тимофей, с Богом, прикроем вас огоньком.

– Первое отделение, за мной! – выскочив из-за валуна, прокричал Гончаров и понёсся к склону. – Вперёд, братцы, не дрейфь, обойдём татар по скалам. Тут, в горах, кто выше, тот и царь!

От камня к камню, от уступа к уступу поднимались вверх следом за своим унтером драгуны. Ружья закинуты за плечи, чтобы руки были свободными, лядунки и ножны сабель сдвинуты назад. Обдирая мундир и пальцы, подтягиваясь и помогая друг другу, первое отделение нарвских фланкёров упорно карабкалось наверх, а внизу в это время вовсю палили оставшиеся. То и дело долетали команды подпоручика и унтера Плужина:

– Огонь россыпью! Чаще бей, братцы! Патронов не жалеть!

Полтора десятка стволов на дороге приковали к себе всё внимание горцев.

– Может, хватит, Тимох? – прохрипел, перевалив тело на соседний валун, Блохин. – Мы уже на одной высоте с татарвой. Сил нет дальше карабкаться, да и страшно.

– Рано, Лёнька, – проговорил, выдыхая воздух, Гончаров. – Чуть-чуть повыше их нам нужно быть. Иначе мы в тягучую перестрелку ввяжемся, а нам ведь к отделению Ступкина нужно прорываться. Ещё немного, ребята, пошли, пошли! – крикнул он, оглядывая карабкавшихся по склону драгун. – Ещё какой-то десяток саженей – и совсем хорошо будет! Не дрейфь, Емелька, догоняй Ванек, вон они, погляди, словно горные барсы, по камням лезут!

Смещаться по горизонтали было ничуть не легче, чем карабкаться вверх, но на драгун нашёл азарт предстоящего боя. Совсем близко уже хлопали выстрелы неприятеля. Обойдя выступ и взглянув вниз, Тимофей увидел прямо под собой двоих горцев. Один из них, выглянув из-за камня, целил вниз из длинноствольного ружья. Второй, как видно, только что отстрелялся. Из ствола его старинного мушкета шёл сизый дымок, и, сидя на корточках, он сыпал в казённик порох из небольшого рога – пороховницы.

– Бам! – ударил внизу выстрел, нога Гончарова задела камень, и он, сорвавшись вниз, увлёк за собой несколько соседних. Горец вскинул голову, и их глаза встретились.

Тимофей выхватил из-за спины мушкет и, стремительно отщёлкнув курок, выстрелил. Тяжёлая пуля, выпущенная с короткого расстояния, отбросила горца на валун, он сполз вниз, а на камне остался ярко-красный развод.

– Бам! – грохнул ещё один выстрел, и вскочивший на ноги товарищ убитого упал рядом с ним.

– Пистоли не взяли, обидно, на конях в ольстредях остались! – выкрикнул Калюкин Иван, откидывая полку замка. – Тут вот накоротке самое оно было бы ими палить.

– Пистолей, да, не хватает, – согласился Гончаров, проталкивая шомполом новую пулю. – Ребята, быстрее, быстрее, пока они не опомнились!

Мимо проскочил на соседний камень Степан, за ним следом Герасим, а вот показались и штуцерники. Грохнул один, второй выстрел, Тимофей закончил перезарядку мушкета и поспешил за отделением.

– Двое только ушли! – крикнул Кошелев, загоняя молоточком в винтовальный ствол штуцера пулю. – Семерых мы здесь положили.

– Все целы? – Гончаров окинул взглядом перезаряжавшихся драгун. – Ребята, поспешать нужно, слышите, как впереди бухает? Там татары второе отделение уже добивают. – И не дожидаясь товарищей, пошёл по уступу.

– Хватит шарить уже! – зло бросил Герасиму Чанов. – Чего ты там, окромя старых кармультуков и вшей, найдёшь? Пошли, я говорю! Слышал – командир зовёт?!

– А чего бы трофею не глянуть, – проворчал Антонов, снимая с пояса убитого кинжал. – Егеря потом сюды залезут, непременно всё обшарят. А нам, какой-никакой, а прибыток. Хоть на те же вон харчи потом обменяем.

Впереди хлопали выстрелы, и Тимофей спешил, понимая, что каждая лишняя минута задержки здесь – это, возможно, жизнь какого-то товарища. Удивительно, но идти по склону сейчас было гораздо легче, чем раньше, вряд ли у него успел выработаться навык, скорее всего, горцы не зря именно тут и устроили засаду, учитывая удобный подход сверху. Не тропа, конечно, но карабкаться здесь, как раньше, нужды уже не было. Он выскочил из-за скального уступа и инстинктивно, не отдавая себе отчёта, резко присел. В какой-то пяди над головой свистнуло, а плечо резанула острая боль, и только потом по ушам ударило громом выстрелов. Рука двигалась, и Тимофей, вскинув мушкет, выстрелил в высунувшегося из-за уступа бородача. Второй горец с ружьём в руках развернулся и бросился бежать.

– Живой?! – Подскочивший Лёнька быстро оглядел друга и, увидев кровенящую прореху, зло выругался. – Сейчас, Тимош, обожди чуток! – Прижав приклад штуцера к плечу, он выдохнул и плавно выжал спусковой крючок. Грохнул выстрел, перескакивавший с камня на камень горец выгнулся и сорвался со скалы.

– Готов, – проговорил удовлетворённо Лёнька, опускаясь на корточки. – Ну как, сильно тебя?

– Ерунда, рука двигается, кость целая, – успокоил Гончаров, мотнув головой. – Бежать нам нужно, сейчас я уже, сейчас. – И Тимофей, резко выдохнув, встал на ноги. Плечо саднило, вниз до локтя сбегала кровавая дорожка, и несколько красных капель упали на камни. – Вперёд, братцы! Эти двое, как видно, из недобитков были! Вперёд! – И перепрыгнув на соседний камень, перебежал по уступу. Отделение пошло вслед за командиром.

Ещё пять минут – и прямо под ними загремела целая россыпь выстрелов. Послышался клич «ура!» и гортанные возгласы.

– Братцы, наши через россыпь перебежали! – крикнул Чанов. – Подпоручик в атаку людей ведёт!

– Бьём татар сверху! – скомандовал Гончаров и, выбрав цель, взвёл курок. Раздался сухой щелчок, выстрела не было. – Дурила, – пробормотал он, выхватывая из лядунки патрон. – Сто раз ведь уже себе говорил – перезарядись, только потом дальше иди. Нет ведь, забылся!

Рядом хлопали выстрелы. Драгуны его отделения поддерживали сверху атаку своих товарищей, а Тимофей в это время заталкивал пулю в ствол.

Заряжено! Вот и цель. Как видно, оказавшиеся под перекрёстным огнём горцы дрогнули и теперь спешили скрыться.

– А вот это, похоже, самый старший. – Перезаряжаясь, Гончаров наблюдал, как воин в бурке и в белой лохматой папахе энергично размахивал руками и что-то кричал. Выровняв дыхание и совместив мушку с целиком, Тимофей плавно потянул пальцем крючок. Бам! Горец упал, а метнувшегося к нему сбил своим выстрелом уже успевший перезарядиться Федот.

– Старшого ты ухлопал, Иванович, – первый раз назвал Тимофея по отчеству Кошелев. – Теперь эти, как стадо, прочь понесутся.

И правда, татары бросились бежать, а в них нет-нет да били из мушкетов и штуцеров сверху и снизу.

Сил больше не было, и Гончаров сел прямо тут, на горном уступе, привалившись спиной к скале.

Глава 3. Папаха

– Шей, шей, – процедил сквозь зубы Тимофей. – Человека саблей рубил, а тут он кожу проткнуть боится.

– Так то вражина, а тут ты, – пробормотал Лёнька и ткнул иголкой. – Ну не могу я, не могу! – воскликнул он и вскочил на ноги. – Может, лекаря лучше с обозом дождёмся?

– Да пока этот завал на дороге расчистят, – проговорил с досадой Гончаров. – Тут жара такая стоит, коли протянем сейчас, затягиваться дольше рана будет. Федот Васильевич, может, ты стежка три положишь? – попросил он самого опытного в отделении драгуна. – С этого пустозвона ну никакого ведь толку нет.

– Да я просто к крови не очень, – оправдываясь, проговорил Лёнька. – Как её вижу, у меня прямо дыхание в зобу спирает.

– Дай сюда! – Кошелев отобрал иглу с ниткой. – А курам как башку в деревне рубил или как кабана с мужиками резал? Тоже, небось, за спиной у батюшки прятался? Плесни-ка из фляжки мне на руки.

Блохин пролил тёплую коричневую жидкость, и вокруг пахнуло крепким хмельным духом.

– Иваныч, может, пару глотков сделаешь? – предложил Тимофею дядька. – Всё легчевее терпеть будет.

– Шей, Федот Васильевич, – попросил тот. – Не впервой такое уже.

– Ну-ну, смотри сам. – Кошелев пожал плечами и проткнул кожу.

Сжав зубы, Тимофей что есть сил терпел, пытаясь не проронить ни звука. Хотелось взвыть, оттолкнуть в сторону дядьку или хотя бы застонать. Но рядом были его драгуны. Дюжина пар глаз внимательно смотрела на своего командира. Да и сновавшие, перетаскивавшие тела и брошенное трофейное оружие люди из других отделений эскадрона и егеря бросали на них свои любопытные взгляды.

Тимофей держался.

– Тихо, тихо, тихо, во-от, ещё чуть-чуть, – проговорил негромко Кошелев, продолжая стягивать края раны. – А теперь ещё петельку здесь затянем. Режь под самый узелок. – Он кивнул Блохину. – Осторожнее ты, таким-то клинком орудовать! – шикнул драгун. – Иголкой он, значится, ткнуть боится, а кинжалом, как абрек, орудует! Вот так, во-от, хорошо. – И Кошелев с любовью оглядел свою работу. – Ровно. Чего теперь, опять, что ли, рану нужно пролить?

– Проливай, Васильевич, – сказал Тимофей. – Не жалей чачу. Крепкое хмельное – это первый помощник в таком деле, чтобы потом не загноилось.

Лёгкое пощипывание от ожога спиртным было уже несравнимо с только что пережитой болью, и Гончаров даже не поморщился.

– Туда, в тенёк всех укладывайте! – крикнул Копорский и, подойдя ближе, принюхался. – Вы чего это тут, никак крепкое пьёте?

– Чачей рану пролили, вашблагородие, – встав на ноги, доложился Тимофей. – Виноват, что в таком виде, сейчас мундир натяну. – И потянулся за лежавшей на камнях одеждой.

– Не спеши, – проговорил подпоручик. – Заштопай его сначала или вон Блохину лучше дай, пусть он от крови в ручье застирает. Да-а, капитан Огнев недоволен будет, половину ведь отделения Ступкина тут положили. – Он кивнул на уложенные в ряд тела. – Если бы вы не подоспели по верху, вся дюжина бы тут лежала, да к тому же без голов. Ещё и трое раненых у нас во главе с унтер-офицером. Почитай что и нет больше второго отделения.

– Да вы-то тут не виноваты, господин подпоручик, – вздохнув, проговорил Гончаров. – Место уж больно удобное для засады, могли бы и всю колонну запросто обстрелять или камнями побить. А за ребят мы хорошо кровь этих взяли. – Он кивнул на вытаскивавших к дороге тела горцев егерей. – Там ещё ближе к завалу девятерых сверху сбили. Так и остались они лежать с ружьями.

– Начальство, начальство идёт! – послышались крики. И Копорский вытянул шею.

– Ах ты ж, с Огневым и сам наш полковник сюда следует! Гончаров, Блохин, а ну-ка скройтесь отсюда! Вон к ручью лучше, к самым кустам перебегите. А то вид у вас…

Тимофей, морщась от боли, застирывал исподнюю рубаху, а Лёнька вовсю тёр кровавое пятно на его фрачной светло-зелёного цвета куртке.

– Господин полковник, головной дозор принял бой с двумя сотнями горцев! – донеслось от дороги. – Пытались нас окружить, пленить или уничтожить. Своими силами неприятель был обращён в бегство. На месте боя найдено две дюжины тел противника. Подобрано полтора десятка мушкетов и много холодного оружия. Взвод потерял шестерых драгунов убитыми и четверых ранеными, один из которых уже вернулся в строй.

Лёнька бросил мокрый мундир на камни и перебежал от русла ручья вверх.

– Ребяток смотрят убитых, а теперь трупы татар, – комментировал он, прячась за валуном. – А вот теперь уже ружья и сабли трофейные. Вроде не гневаются. Ну всё, кажись, пронесло, уходят.

– Хватит там уже таращиться, помощник, блин! – проворчал Гончаров. – Коли сам вызвался, так давай застираем быстрей, да я всё сушиться на камнях разложу. До вечера если не просохнет, потом от холода заколею. Меня и так чего-то сильно знобит.

– А это потому, что ты крови много потерял, – проговорил, сбежав к ручью, Лёнька. – Рана не сказать чтобы уж и шибко большая, но, видать, жилу какую-то всё же перебило. Хорошо хоть, не главную, а то бы совсем кровью истёк.

Примерно через пару часов солдаты расчистили от завала дорогу, и колонна прошла через теснину. До вечера оставалось уже недолго, и генерал Небольсин повелел разбивать лагерь в небольшой долине у ручья. Пехотные колонны протопали по дороге и рассыпались по окрестностям. Вскоре сюда же подтянулся обоз с пушками. Телеги, фуры и орудия выставили прямо на дороге. Выпряженных лошадей разместили у ручья в боковом ущелье. Солдаты сновали по долинке, разыскивая топливо для костров. Деревьев тут было мало, и скоро вырубили подчистую весь кустарник. В сумеречное небо потянулись дымы многочисленных костерков.

– Егерям из пятнадцатого их превосходительство повелел все скалы вокруг лагеря проверить, – рассказывал обрубавший сушняк Чанов. – Первый эскадрон и агеевских казаков дорогу вперёд разведать послал и двойными караулами повелел стеречься. Да-а, не больно-то тут хорошее место для ночлега, вокруг одни лишь скалы, а долинка так себе, совсем тесная. И так-то ночью в горах холодина, а тут ещё и от воды будет студить. Попробуй ты кострами обогрейся. Чего это, дрова, что ли?! – Он пнул срубленные хлипкие стволики. – Тут даже и деревьев-то хороших в округе нет. Не наросли большие на голом камне.

Тимофею было холодно, вроде и мундир просох, и шинелькой сверху прикрылся, но тело била дрожь.

– Иванович, твоя это, – сказал Кошелев и накинул на него сверху бурку. – Надевай, надевай, ну чего топорщишься! Трофейная, с того самого горца, которого ты напоследок на скалах сбил. И ничего не говори даже! – остановил он вскинувшегося было Тимофея. – Так общество всё наше постановило. Твой трофей это по праву, тут и говорить нечего. И вот ещё. – Драгун протянул хороший, достаточно новый пистоль. – Наш, драгунский, офицерский при нём ещё был. Неужто же Гераська да вдруг мимо пройдёт. Ты-то сам любитель такого. Папаха ещё белая к этой бурке идёт, ну а уж сабельку с богатыми ножнами мы господину подпоручику отдали. Чай, не осерчаешь за такое?

– Да нет конечно, – произнёс с улыбкой Тимофей. – Спасибо вам, братцы. Благодарствую.

– Носи, Иванович, носи, – послышалось от сидевших вокруг костра драгун.

– Только с шапкой-то осторожнее ночью, а не то в темноте караул ненароком за горца примет, – пробурчал Герасим.

– А то он и сам не знает. – Сидевший рядом Чанов толкнул Рябого. – Чай унтер-офицер цельный, а не ты – голь перекатная.

Антонов отмахнулся и, взяв опустевший котёл, под смех товарищей пошёл от костра к ручью.

– Обидчивый, – заметил, кивнув ему вслед, Лёнька. – А чего на шутки своих обижаться-то? Тимох, дай шапку поносить? – И натянул себе на голову мохнатую папаху. – Ох и пышная же, белая, только старшины татарские такую таскают на башке. У всех остальных-то они чёрные. Видать, подханка какого-то ты пулей сбил.

Тело вскоре согрелось, и дрожь унялась. Тимофей привалился к камню и, слушая разговоры товарищей, начал клевать носом.

– Спи, спи, уже. – Лёнька натянул ему на голову папаху и расправил на ногах бурку. Где-то перекрикивались караульные, слышалось ржание лошадей, покрикивала со скал ночная птица. Тимофей засыпал под такой уже привычный шум военного лагеря.

Глава 4. Аул Гахраман-бека

– Задача у нас всё та же, – стоя перед строем, пояснял подпоручик. – Ближняя разведка дороги перед прохождением колонны. Дальним дозором проскакивают казаки Агеева. Мы же идём головным прямо перед основным войском. Только теперь уже следуем всем взводом вместе, братцы, а в войсковом авангарде за нами едут оба наших эскадрона. Держимся настороже, сами знаете, через пару суток поворот к Нухе будет. От шекинских мятежников после вчерашнего теперь всяких неприятностей можно ждать. Да, и последнее, второе отделение у нас почитай, что всё выбито, командир его с простреленной ногой в лазарет положен. Трое уцелевших драгунов на время распределяются по оставшимся отделениям. В первое к младшему унтер-офицеру Гончарову переходит Кузнецов Илья. В третье к Плужину Дерюгин Фома и Стогов Афанасий. Всё, взвод, разойдись! Обихаживаем и седлаем коней!

– И так цельная дюжина в отделении, куда ещё одного нахлебника сунули, – топая к загону с лошадьми, традиционно ворчал Герасим.

– Обращаешься давно с ним? – поинтересовался, кивнув на штуцер, у переведённого драгуна Гончаров.

– Да с полгода как выдали. – Тот пожал плечами, идя рядом. – Как на Баку с князем Цициановым выходить, как раз ведь тогда обоз из Тифлиса пришёл. Ну, вот с ним мой штуцер и привезли.

– В бою стрелять приходилось из него? – полюбопытствовал Лёнька. – А то учения – это одно, а вот когда горячее дело – совсем другое.

– Да вот только вчерась, когда татары нас зажали, пуль семь точно из него выпустил, – проговорил Кузнецов.

– И как, попал? – всё не унимался со своими вопросами Блохин.

– В двоих точно попал, – уверенно ответил Илья. – А вот за остальные пули не скажу. Там ведь не до счёту тогда было. Со всех сторон по нам палили басурмане. Галдят, орут что-то по-своему, по камням прыгают. Жуть! Еремей Потапович кричит: «Стреляйте, братцы, стреляйте чаще!» А как же чаще, когда тут винтовальный ствол? Его и в покое-то не быстро зарядишь, а уж когда лёжа, да ещё и за камнями прячась, так и вообще перезарядка шибко мудрёная.

– Да-а, досталось вам вчера, – со вздохом заметил, подходя к своей кобыле, Гончаров. – Молодцы, устояли, если бы чуть-чуть слабину дали, всем бы татары горло перерезали, вряд ли кого в плен по скалам потащили. Айда, айда, моя хорошая! – Тимофей достал сухарь и сунул его подошедшей Чайке. Пока она его хрумкала, он достал их сумы щётку со скребком и начал традиционную, положенную каждой строевой лошади чистку. – Сейчас тебя почищу, воды попьёшь, овса ещё задам, а там и поедем уже совсем скоро, – разговаривал он с кобылой. – Застоялась ты, небось, в такой-то вот теснине? Ну всё-всё, не шали, давай-ка теперь правый бочок. – И начал обихаживать её с другой стороны.

Взвод уже третий час медленно ехал по горной дороге. Драгуны держались настороже, у всех в руках были ружья, приведённые к бою. Неприятеля видно не было, похоже, после вчерашнего боя он отошёл в горы.

– Пётр Сергеевич, вроде знакомые места, – оглядывая скалы, проговорил Гончаров. – Вон там выше, за камнями, та расщелина должна быть, где мы с вами прятались после побега. Значит, ещё версты три хода – и речка, а там и поворот на наш аул будет.

– Тебе виднее, Тимофей, – произнёс подпоручик. – Я тогда после ямы не очень-то и в себе был. Сергей Иванович сказал, что их превосходительство одобрил заход в селение, так что навестим знакомцев. Как сам думаешь, рады нам будут?

– Сомневаюсь, – хмыкнул унтер-офицер.

Из-за дальнего поворота дороги выскочило несколько всадников. Подпоручик приказал спешиться и приготовиться к бою. Пока коноводы отводили лошадей, два десятка драгунов заняли оборону.

– Свои! Свои! – послышались крики от подъезжавших.

– Не стрелять! Курки на ружьях опустить, казаки едут! – крикнул Копорский и выскочил из-за придорожного валуна на дорогу.

– Вашблагородие, там за рекой у дороги татарва залегла! – доложился казачий урядник. – Сотни полторы-две их всего где-то. По нам шибко пуляют. Есаул приказал скорее к генералу с вестью скакать. Туда бы пару пушек выкатить и картечью вдарить, басурмане тогда, как воробьи, все прочь унесутся. А то если через реку пойдём, пострелять с того берега могут.

– Понял, скачите к командующему, – сказал, кивнув, Копорский. – Взвод, в сёдла! Рысью за мной марш! – И драгуны поспешили к месту перестрелки.

Через пару вёрст езды издали долетел грохот выстрелов. Спешившись, взвод перебежал ближе к реке. Залёгшие за камнями казаки изредка высовывали свои короткоствольные карабины и палили как в белый свет, особо не целясь.

– Есаул Мащенко Павел Дмитриевич, – представился невысокий пожилой казак. – На броде нас подловили. – Он показал на лежавшие у воды два человеческих тела и убитую лошадь. – Ещё одного течение вниз унесло. Переходить речку было начали, а эти давай палить. Ещё двоих раненых вон за тот утёс оттащили. – Казак махнул рукой в сторону скалы. – И ведь до поры до времени вообще никого на том берегу видно не было. Как мыши тихо за камнями сидели.

– Обойти их никак не возможно? – спросил, оглядывая подступы к реке, подпоручик.

– Не-ет, куда там! – Есаул отмахнулся. – Я пару десятков послал в обе стороны разведать. Говорят, теснина по нашему берегу, течение такое, что любого с ног собьёт, и скалы со всех сторон отвесные, только здесь вот и переходить реку. А как, если тут эти засели? – Он кивнул в сторону мелькавших на противоположном берегу горцев. – Нет, ну можно, конечно, целую колонну погнать, только вот людей много потеряем. Быстро-то реку никак не перебежишь, а эти как сумасшедшие палят. Сотни полторы, ну, может, две от силы, но уж больно они ярые.

– Да-а, «на ура» их, пожалуй, не возьмёшь, – проговорил с досадой Копорский. – У них тут аул неподалёку большой. Вот они здесь и засели, чтобы к нему не допустить. Ладно, скоро начальство пожалует, решит, что с ними делать. А мы им пока тут пыл охладим, а то больно дерзкие. Уже и не прячась вон, совсем в открытую палят. Взвод, слушай мою команду! – крикнул он, обернувшись. – Рассредоточиться у брода! Огонь по своему прицелу и сноровке. Сбейте с бородачей пыл, братцы!

Тимофей с Лёнькой перебежали открытое место и нырнули за лежащий на обочине огромный камень. Здесь уже сидели три казака. Один возился с зарядкой короткоствольного ружья, другой стирал тряпкой кровь с лица привалившемуся спиной к камню товарищу.

– Двиньтесь, станичники! – прокричал Лёнька, чуть оттолкнув того, что сидел с карабином. – Много ты с этого коротыша настреляешь! – И высунув ствол, замер.

– Бам! – грохнул выстрел, и облачко сгоревшего пороха отнесло в сторону.

– Е-есть один, – удовлетворённо пробормотал стрелок.

– Чего это у него? – спросил казака с тряпкой Гончаров.

– Да крошкой каменной посекло, – ответил тот. – С кармультуков бьют, голову не высунешь. Вона как Стенька долго целил, пуля в камень рядом угодила – и ага.

– Да ладно, ничего, главное, не в башку, – пробасил казак. – Хватит ужо, Маркел, кровь сбил, и будя. А вы поберегитесь, метко стреляют басурмане, – обратился он к Гончарову.

– Побережёмся, – хмыкнул тот и оттёр плечом Блохина. – Дай-ка, чуток в сторонку сместись, а то пока ты перезарядишься. «До цели шагов двести или метров сто пятьдесят, – рассчитал он навскидку расстояние. – По меркам этого времени не очень-то и лёгкая дистанция для стрельбы из гладкого ствола, да ещё и кавалерийского, укороченного. Ну да зато и заряжать такой проще. Ничего, повоюем». И Тимофей, поймав в прицел фигуру стоявшего открыто горца, спустил курок. Видно, пуля пролетела рядом или чиркнула, и он резко отшатнулся.

– Ничего, сейчас пристреляемся, – проворчал Гончаров, подмигнув сидевшему с коротышом молодому казаку. – Главное в нашем деле это что?

– Целить лучше? – Тот пожал плечами.

– Не-ет, – заталкивая шомполом пулю и усмехаясь, ответил Тимофей. – Главное, чтобы каптенармус много не воровал и чтобы интендантские сухари без плесени из куля насыпали. А хорошо целить и любой дурак научится. – Взведя курок, он опять высунулся из-за камня. – Какой же ты неуёмный у нас, – пробормотал он, совмещая мушку на середине фигуры всё того же горца. – Ничего-о, сейчас научим. – И, замерев на полувдохе, плавно потянул спусковой крючок. Грохнул выстрел, приклад толкнул плечо, а горец, согнувшись, упал на камни.

– Во-от, один готов, – удовлетворённо протянул Гончаров. – Долго тебе ещё? – задал он вопрос Блохину.

– Разок стрельнёшь ещё, – ответил тот, стукая молоточком по шомполу. – Чуток осталось дожать.

Тимофей перезарядил мушкет и опять выпустил пулю. Горцы, наученные горьким опытом, уже держались более осторожно. Стоявших в открытую не было, и твёрдо определить, попал или нет, он уже не мог.

– А вот теперь дай я, – проговорил Лёнька, протискиваясь сбоку. – Ух ты, у самой реки-то уже всех посбивали! Ла-адно. Вот этого, что с самого края притулился, теперяча снимем. Есть! – воскликнул драгун после выстрела.

Вскоре ответный огонь с противоположного берега стих. Только изредка, показывая, что держат оборону, били ружья горцев да грохали им в ответ мушкеты и штуцера драгун.

– Прижали вы их, – высунувшись из-за камня, проговорил казак с посечённым лицом. – Дюжины две битых вижу, валяются. Не зря драгуны хлеб едят. Начальство? – Он указал на унтерские галуны Тимофея. – Медалия есть. Ну-ну. Бывалый, хоть и молодой. Урядник Харин Степан, – пробасил он, оглядывая кавалериста.

– Гончаров Тимофей, Нарвский драгунский полк, – представился тот.

– Чего дальше, так и будем до ночи теперь постреливать? – спросил его казак. – Эти, похоже, не собираются отсюда тикать. Стойкие.

– Колонна подойдет, и собьём их, не удержатся, – пожав плечами, ответил драгун. – На Баку и Нуху одна только здесь дорога, никак их стороной не обойдёшь. Как только пушки подкатят, под их прикрытием реку перемахнём.

– Ну да, ежели с пушками, тогда конечно, – важно протянул урядник. – Тогда эти точно не устоят. Пожевать есть чего?

– Сухари в седельных сумах остались, с собой только боевой припас, – проговорил, хлопнув по лядунке, Блохин. – Да и того часа через два не останется, ежели наши медлить будут. У кого мушкеты, те, небось, уже треть патронов расстреляли.

– Не-е, сухари не надо, с них потом жажда замучит, – произнёс, покачав головой, Харин. – Водица-то, вон она, совсем рядом, а не попьёшь.

Около часа ещё шла вялая перестрелка. Горцы оживились, только когда с западной стороны по дороге начали вытягиваться к реке основные силы русских. Но к драгунам уже присоединились егеря, и стрелки быстро прижали их огнём. Затем показались упряжки с орудиями. Прислуга отцепила от передков две пушки, артиллеристы деловито подкатили их ближе и ударили по противоположному берегу дальней картечью. Тяжёлые свинцовые шарики били по камням, с визгом от них рикошетили, разрывали лежавшие тела, изредка находили и живую плоть. Каждая из пушек сделала по десятку выстрелов, и стоявший со свитой у орудий генерал махнул рукой. Две роты Троицкого полка пробежали по дороге и вступили на брод.

– Вперёд, вперёд, братцы! Не робей! – прокричал бежавший с саблей наголо майор. – На штык их, злыдней! Коли-и!

Сильное течение не давало пехотинцам быстро перемахнуть через реку, и выскочившие из-за камней горцы принялись снова палить.

– Огонь! Прижмите их! – Полковник Бомбель сам выбежал к прибрежным камням, командуя стрелками. – Бей, братцы, помогай колонне!

Тимофей, выскочив из-за камня, стрелял из своего мушкета поверх голов пехотинцев. Следить, попал или нет, времени не было, главным сейчас был постоянный плотный огонь.

Наконец роты выбежали на противоположный берег и в яростном штыковом бою опрокинули горцев.

– Коноводам подать коней! Эскадрон, в сёдла! – донёсся крик капитана. Тимофей перезарядил мушкет и выскочил к дороге. Впереди всех бежал с Чайкой и Лёнькиной Мартой молодой Емеля. – Сюда, сюда, Емелька! Быстрей! – Друзья подхватили поводья и перекинули их кобылам на спину. Левая нога в стремя – и Гончаров, взметнувшись, взлетел в седло.

– Атака! Атака! – выдувал сигнал эскадронный трубач.

– Аллюр рысью! За мной! – послышался крик Огнева.

– Но, милая, пошла! – Тимофей дал шенкелей Чайке, и она вошла в реку. Вот и противоположный берег, впереди был только капитан, трубач и пара драгунов из другого взвода. Ещё дальше виднелись фигурки пехотинцев, преследовавших убегавших горцев.

– Но-о! Но-о! – понукал Чайку Тимофей, и она, выскочив на приличную дорогу, ускорилась. Вот за его спиной уже трубач и пара рядовых драгунов, теперь Гончаров скакал вровень с командиром эскадрона.

– В сторону! Сшибу! – проревел капитан, и несколько пехотинцев отскочили, освобождая дорогу.

Выхватив из ножен саблю, Тимофей крутанул её в руке.

– Э-эх-х! – Клинок рубанул по плечу шарахнувшегося в сторону шекинца. – Э-эх-х! – И с проносом рассёк лохматую шапку вместе с головой второму.

Большинство горцев разбежались в стороны, но некоторые так и продолжали нестись в сторону аула по дороге. Всех их посекла русская кавалерия. Драгуны и казаки подскочили к аулу, с ходу порубили метавшийся десяток местных с ружьями и понеслись по узким улицам. Всюду хлопали выстрелы, слышались крики и ржание коней. Боевая горячка начала постепенно отпускать, и к двору бека Тимофей подъехал уже с «холодной головой». Двое стоявших у ворот мужчин сняли шапки и, прижав к груди руки, склонили головы. Перед ними на земле лежали их сабли и ружья.

– Гахраман-бек где?! – проговорил зло драгун, поигрывая клинком в красных разводах.

– Sahibi yoxdur. İki həftə əvvəl Nuxada xanın yanına getdim[3], – проговорил, испуганно глядя на саблю, горец. – Нуха, Нуха. – И махнул рукой в сторону гор.

– Говорит, что в Нуху к хану уехал, – пояснил подъехавшему Копорскому Гончаров. – А эти, видать, за хозяйством приглядывают.

– Открывай. – Подпоручик указал на ворота. – Не боись, если крови наших людей на руках нет, то не тронем. Молодцы, не бросили всё, не убежали, как остальные. Значит, честные воины.

– Открывай, открывай. – Унтер-офицер показал саблей на ворота. Охранники, как видно, поняли, что от них хотят, и распахнули обе створки.

– Оружие этих заберите. – Тимофей кивнул Калюкину и заехал вслед за Копорским внутрь двора. Не успели они ещё с подпоручиком спешиться, как к ним подбежали два подростка и взяли под уздцы лошадей. Местные власть уважали, любую, и всегда тонко чувствовали, кто теперь здесь хозяин.

– Джамаль где? Толмач, толмач Джамаль? – проговорил Тимофей.

Из дома во двор выбежал пожилой мужчина и, всё время кланяясь, приблизился к русским.

– Где Джамаль?! – повторил Гончаров.

– Да, господин, сейчас я его позову, – продолжая кланяться, пролепетал тот и убежал.

– Пошли пока, что ли, сарай наш посмотрим и тюремную яму, – предложил подпоручик.

– Сми-ирно-о! – послышалось с улицы, и во двор въехала свита во главе с генералом Небольсиным.

Всадники спешились, и Копорский вскинул ладонь к каске.

– Ваше превосходительство, командир взвода второго эскадрона Нарвского драгунского полка подпоручик Копорский.

Стоявший рядом с генералом полковник Бомбель негромко ему что-то пояснил, и тот понятливо кивнул головой.

– Значит, тот самый офицер, который из шекинского плена смог сбежать? Ну-ну, молодец, подпоручик! А я смотрю, драгуны так рьяно через реку переметнулись, даже и казачки наши от них отстали. За обиду поквитаться спешил? Правильно! Где хозяин-то местный?

– Говорят, сбежал он, ваше превосходительство, – ответил Копорский. – В Нуху к Селим-хану ускакал.

– Придётся и нам теперь туда следом идти. – Генерал развёл руками. – Экий же негостеприимный хозяин оказался, мы, значит, к нему в гости, а он от нас бежать! Пойдемте в дом, господа.

– Ваше превосходительство, – осмелился обратиться к нему подпоручик. – Вот это тот человек, который помог мне и моему драгуну избежать смерти. Он хорошо знает наш язык и был тут за толмача.

Генерал обернулся и посмотрел на замершего в поклоне Джамаля.

– И ты тоже с нами ступай! Это хорошо, что по-русски понимаешь. Будешь теперь за старосту в ауле. Письменное распоряжение об этом я сегодня же отдам. Пойдёмте, господа, обсудим наши дальнейшие планы. Полагаю, что можем тут дня три постоять. Надобно войскам передохнуть, впереди непростой путь и, возможно, штурм Нухи. Селение тут большое, места под крышей для многих хватит, а кто-то за околицей и палаточный лагерь разобьёт.

– Пошли, Тимофей, – сказал унтер-офицеру Копорский. – Слышал сам, начальство совет сейчас будет держать, а у нас три дня передышки появилось.

– Да-а, сколько мы тут пережили, – сдвинув в сторону решётку, задумчиво проговорил подпоручик. – Грязь по колено, еды почитай что никакой нет, о стену даже толком не обопрёшься, вся склизкая. А как дожди пошли, так и вообще воды по пояс набежало. Или утопли бы мы, или бы сгнили тут.

– Я от медальной премии червонец для Джамаля сохранил, – произнёс, разворачивая тряпицу, Гончаров. – Думал, всё одно судьба меня с ним сведёт когда-нибудь, одарю.

– Тимоха, да мы его с тобой уже и так сегодня одарили, – усмехнувшись, заметил Копорский. – Он теперь после протекции генералу целым старостой селения и всей округи стал. По местным понятиям это целый бек. Помимо этого села, ещё и несколько мелких аулов под ним будет. Ты, кстати, не забыл, что у нас ещё одного местного нужно навестить? Там ещё и наше оружие, кстати, осталось. Не знаю, как ты, а у меня рука прямо чешется, так и хочет эфес своей сабли покрепче стиснуть.

– Вот и спрошу его заодно, как туда лучше проехать, – промолвил Гончаров. – Там ещё и наши русские пленные оставались. Помните Ваньку Метёлкина из Тифлисского мушкетёрского? Худющий, одна кожа да кости на нём были.

– Да откуда?! – Подпоручик отмахнулся. – Я ведь тогда в горячке был. Ничего из первых дней вообще толком не запомнил. Ладно, делай как знаешь, хочешь червонцем отдарить – валяй. Главное, про дорогу подробно его расспроси, какие силы там могут быть у горцев, где лучше пройти. А я с капитаном Огневым пока переговорю. Одним взводом-то рискованно будет в горы ехать. Хм, освободить пленных русских солдат, – проговорил он задумчиво. – А что, это весьма веская причина для посылки приличного отряда. Думаю, и полковник, и сам генерал в усилении нам не откажут.

Глава 5. Бахтияр

Джамаля удалось встретить только утром следующего дня. Он уже был одет в богатый халат, а на его широком поясном ремне красовалась кривая сабля в отделанных серебром ножнах.

– Тимофей! – обрадованно воскликнул новый староста при виде драгуна. – Я тебя много помнить! Я думать, живой ты со свой командир? А вы и сами сюда с ним приехать. Какой хороший, какой крепкий одежда! Красивый, совсем не похож на тот, какой раньше быть, – произнёс он, оглядывая с улыбкой мундир.

– Джамаль, это тебе от нас, – проговорил Гончаров, протягивая золотую монету с выбитым на ней профилем Екатерины II. – Бери, бери, и спасибо тебе за всё.

Горец не стал отказываться и, рассматривая её, довольно зацокал языком.

– Какой красивый, какой хороший царица, ай-ай-ай! Жена ваш царь? Да продлятся её годы.

– Не-ет, это наша императрица, – объяснил Тимофей. – Бабушка нынешнего императора Александра Павловича. При ней русские войска разбили в двух больших войнах турок, выгнали с Кавказа персов, победили шведов и наказали мятежных поляков. Она уже десять лет как умерла.

– Ах, какой горе! – совершенно искренне огорчился Джамаль. – Такой сильный царица, столько много врагов победить и умереть! Ай-ай-ай! Как плохо!

– Ничего, сейчас её внук всех побеждать будет, – проговорил с улыбкой Гончаров. – Запомни, Джамаль: Александр Первый – Благословенный, победитель. Так всем теперь и можешь говорить. Ты ведь теперь прямо от него тут императорскую власть представляешь.

– Да, я служить русский царь, – нахмурившись, проговорил староста. – У меня уже есть большой бумага от важный русский генерал.

– Вот и правильно, служи, – поддержал его Гончаров. – Вопрос у меня к тебе от своего командира есть, Джамаль. Ты же помнишь, из какого аула нас сюда выкупил Гахраман-бек?

– Да, я хорошо помнить, – ответил тот. – Плохой, очень злой этот аул. И бека слушаться не хотеть, хотеть только много в набег ходить и всех грабить, а работать совсем не хотеть, подати платить тоже нет. Гахраман сильно злится, мало-мало терпеть, сам хотеть идти их наказать. Теперь они и меня не слушать.

– Ну вот, всё верно ты говоришь, злые там люди, – согласился Гончаров. – Если им укорот не дать, ох и намучаешься ты с ними, Джамаль. Могут ведь и правда не принять твою власть и сами на это селение набежать. Но если ты хочешь, мы со своим командиром переговорим с большими начальниками и попросим дать нам много солдат, чтобы их строго наказать.

Староста встрепенулся и, чуть подумав, протянул золотой червонец Гончарову.

– Я очень хотеть, Тимофей. Возьми деньга с царица, говори с большой начальник. Я быть очень благодарен и ещё тебе заплатить.

– Не, не, не, – запротестовал тот и усмехнулся, отталкивая руку. – Это уже твоё, Джамаль. Нам ничего от тебя не нужно, только чтобы ты рассказал подробно о том ауле. Сколько там людей, какое может быть оружие, где живут воины и где они держат наших пленных? А ещё было бы лучше, чтобы ты показал нам дорогу, ну или хотя бы дал проводника.

– Я понять тебя, Тимофей. Пошли к твой командир, я ему сам всё рассказать. А потом привести к нему того, кто сможет показать дорога в тот злой аул.

– Говорит, ваше высокоблагородие, что совсем немного осталось, – перевёл слова проводника знающий местный язык казак. – Тут вот развилка, старый путь лет десять назад завалило камнепадом, и по ней теперь больше никто не ходит, а вот этим, новым пользуются. – Он махнул рукой на тянущуюся среди скал дорогу.

– Что думаете, господа? – Полковник обвёл взглядом стоявших рядом офицеров.

– Крутая дорожка, – почесав бороду, проговорил есаул. – Мои казаки-то, конечно, могут и на конях по ней пройти, но тихонько и самое большее по двое. Ни о какой атаке в конном строю и речи даже не может тут быть.

– Да это само собой, – согласился с ним капитан Огнев. – Драгунам тоже только лишь в пешем порядке здесь атаковать. Хороший заслон горцы на скалах выставят и будут держать путь, сколько им надо. Пушки-то и за день сюда не подкатишь.

– Ну, для хорошего заслона, господин капитан, здесь, в ауле, столько людей против нас не наберётся, – отметил полковник Бомбель. – По нашим сведениям, многие воины ушли в столичную Нуху к хану Селиму. Не успели мы ещё от Елисаветполя даже отойти, а он уже большой сбор среди шекинцев объявил. Тут, на Кавказе, соглядатаев хватает, а вести, и сами знаете, как быстро разносятся.

– Это да-а, – послышался гул голосов от собравшихся.

– Давайте поступим так, господа, – продолжил совет старший сводного отряда. – Приданную нам роту из пятнадцатого егерского полка вместе со спешенной сотней Васифа мы отправляем по старой дороге. Потихоньку, не спеша, пусть они по завалам выходят к аулу. Все остальные силы двигаются сторожко по главной дороге. Буде встретится нам в пути неприятель, завязываем с ним бой и в итоге атакуем селение с двух сторон…

Спешенный взвод фланкёров шёл, рассыпавшись по дороге. Драгуны поводили стволами ружей по сторонам, беря на прицел большие валуны, ниши в скалах и росшие кое-где кусты. Вокруг было тихо, подозрительно тихо.

– Похоже, совсем недалеко нам до аула осталось, – произнёс негромко Лёнька. – Уже давненько вот так вот крадёмся. Может, и не будет никакого заслона, и так аул нам отдадут?

– Не знаю, на душе тревожно, маета какая-то, – проговорил Тимофей. – Гляди, какие места для засады удобные. Васильевич, ты с Ваньками слева, Герасим с Мироном и Стёпкой, справа и чуть впереди, шагов за десять от нас держитесь. Остальные за мной. Штуцерники, внимательнее по верхам глядите, вон сколько удачных мест вокруг. Вперёд, братцы! – И головной дозор пошёл дальше.

Шедший первым Кошелев вдруг резко присел и сместился за лежащий на обочине валун.

– Берегись! – рявкнул Федот, и все порскнули с дороги, ища укрытие.

– Бам! Бам! Бам! – ударила россыпь выстрелов. Пули свистели над головой, щёлкали по камням и рикошетили.

– А-а-а! – послышался крик с правой обочины.

– Рыжего подстрелили, – донёсся возглас Герасима. – Держись, Стёпка! – И, перебежав ближе, он задёрнул лежавшего на дороге к валуну.

– Огонь, братцы! – крикнул Тимофей. – Огляделись – и пали прицельно! Не лежим бревном, а то перестреляют нас, как кроликов, совсем не боясь! – Сам, высунув дуло из-за укрытия, выстрелил в сторону расположенной на скалах позиции неприятеля.

– Хорошо укрыты! – крикнул подбежавший Блохин. – И винтовальным стволом-то не больно их возьмёшь. Сверху сидят, далеко глядят. – Он прицелился и спустил курок. Прилетевшая с той стороны пуля ударила в камень прямо возле локтя, и штуцерник проворно нырнул вниз. – Ах ты ж, зараза, – пробормотал Лёнька, доставая новый патрон из лядунки. – Какие же мы меткие!

– Сколько до них? – спросил его Гончаров.

– Саженей сто, небось, есть. – Тот пожал плечами, вытаскивая шомпол. – Ну не знаю, может, немного и меньше. Так-то и гладким стволом по ним можно бить, да только ведь вверх не больно удобно целить. А вот им, напротив, совсем даже в нас хорошо.

– Да-а, твоя правда, неудобно, – пробормотал Тимофей, выглянув из-за укрытия. – Можно, конечно, побольше стрелков здесь выставить и прижать огнём, да ведь не больно-то всех их тогда укроешь. Побьют, если они кучно будут стоять. – И, прицелившись, послал пулю в мелькнувшую голову.

Сзади раздался топот, и к ним нырнули, прячась от огня, Копорский с Плужиным.

– Сколько их там всего? – спросил, заполошно дыша, подпоручик.

– Десятка три, ваше благородие, – доложился Тимофей, засыпая из патрона порох в дуло. – У меня одного молодого уже подстрелили. Было бы и больше подстреленных, да Кошелев их как-то почуял, сорвал прицельный залп. Нам бы раненого назад оттащить и перевязать.

– Ну да, хорошо расположились, – оглядывая подступы к неприятелю, процедил сквозь зубы взводный. – Самое узкое место перекрыли своим огнём. Толпой побежишь, так ещё, небось, и камнепад устроят, как это они любят. По верху нельзя их обойти как в тот раз?

– Нет, Пётр Сергеевич, смотрел я уже, тут нам никак не подняться, – отозвался Тимофей. – Отвесные скалы всюду. Только если огнём плотным горцев прижать да потом попробовать напропалую ринуться, но всё верно, есть риск, что под осыпь попадём.

– Вот-вот, и я о том же, – промолвил Копорский. – Ладно, сейчас оба наших эскадрона сюда подойдут и рота мушкетёров. Огня хорошего дадим, а вы под шумок своего раненого вытащите. Ждите! – И отбежал в тыл.

– Лёнька, а ну-ка сдвинься чуток, дай я теперь из своего штуцера стрельну, – попросил Плужин. – Куды там пулять лучшивее?

– Ты левее, Демьян Ерофеевич, возьми, – посоветовал Блохин. – Там один шибко смелый всё время из-за круглого большого камня по грудь высовывается. Может, подловишь его, а я давай-ка приманю? – И, вынырнув с другого бока валуна, замахал руками. – Эй, абрек, сюда гляди!

Несколько пуль ударили в камень, и вот грохнул винтовальный ствол.

– Кажись, попал! – воскликнул обрадованно унтер. – Ну точно, попал, глядите, оттаскивают! Бейте, братцы, у кого заряжено!

Тимофей выглянул и разрядил мушкет в мелькавшие на скале фигуры. Вместе с ним ударило ещё несколько стволов, и по камням вниз скатилось тело.

Подошедшие через несколько минут два эскадрона драгун и рота пехотинцев осыпали издали пулями горный склон. Под прикрытием их огня фланкёры вынесли с передовых позиций своего раненого. Мундир его взрезали, и прямо на камнях, промыв наскоро рану водой из фляги, эскадронный лекарь, чуть надрезав края, извлёк свинцовый кругляш особыми кривыми щипцами.

– Всё, всё, Стёпа, тихо, – успокаивал друга державший за руки Аникей. – Сейчас господин лекарь пару стежков наложит на края, и потом холстиной перетянем.

– Терпи-и, ну ты чего брыкаешься?! – проворчал эскадронный эскулап. – Это повезло тебе, паря, что пуля в мякоть у груди ударила. Чуток пониже бы – и конец, и отходную читать. Ничего, через месяц уже бегать будешь.

– Поликарп Акимович, а чего с ним дальше? – спросил сидевший рядом на корточках Вотолин.

– Чего, чего, под руки подхватили и подальше отвели. – Тот отмахнулся. – Всё, готовый ужо. Вон ко мне ещё кого-то ведут, не мешайте!

– И сколько мы так палить будем? – проворчал Лёнька, скрябая заострённой железкой в казённике. – Третий раз уже затравочное отверстие пробиваю от нагара. Даже у меня и то уже лядунка полегчевела, у вас-то и вовсе, небось, патрон с воробьиный нос там осталось.

– Совсем мало, восемь всего, – согласился с ним Гончаров. – Потому и не палю более. Чего толку-то порох жечь, когда цели хорошей нет? Горцы особо и не выглядывают теперь, наобум только лишь стреляют. Посмотри-ка сам, мушкетёры в тылу вон уже кучкуются. Ещё немного – и не выдержит наш полковник, на штурм в открытую солдат бросит. Вот тогда и пригодятся эти восемь последних зарядов.

– Тимоха, гляди! – воскликнул в возбуждении Блохин. – Чего это они? Никак тикают?!

По горному склону вниз, к дороге, скользило три десятка человек. Вот первый спрыгнул с камня на обочину и бросился в сторону аула.

– Бейте, братцы! Огонь! – опомнившись, крикнул Гончаров и сам разрядил свой мушкет. Захлопали выстрелы, и несколько человек впереди упало.

– Вперёд! – рявкнул унтер-офицер. – Вдогон! Уходят!

Вслед за фланкёрами по дороге припустились драгунские эскадроны и уже выстроенная для броска рота пехотинцев.

Поворот, шагов двести по прямой и за ним опять поворот. Ещё один прямой длинный участок – и за очередным дорожным изгибом открылся распадок с раскинутым в нём аулом. До ушей бежавших к нему драгун долетела частая стрелкотня ружейных выстрелов. На узких улочках селения виднелось мелькание множества фигур. Несколько десятков человек выскочило на околицу, и над ними поплыло облачко от сгоревшего пороха. Бежавшие к аулу горцы оказались между двух огней и в панике заметались.

– Ура-а! – закричали те, что выбежали навстречу им из аула.

– Ура-а! – заревела подбегавшая с дороги толпа.

Резко выдохнув, Тимофей отжал большим пальцем курок и, быстро прицелившись, выпустил пулю в метавшихся на дороге.

– В штыки! – прокричал пробегавший мимо Копорский. – Коли их, братцы! За мной!

– Ура-а! – Тимофей вытащил из чехла штык и защёлкнул его на стволе. – В атаку! Ура-а!

Подпоручик, опережая его, уже срубил одного, просёк руку второму горцу и отбил своей саблей клинок третьего.

– На-а! – Резко выброшенное вперёд ружьё Гончарова пробило штыком грудную клетку человека в чёрном кафтане. Рывок назад, и он кулём свалился на дорогу, а из-за него уже выскочил новый враг.

– Бам! – хлопнул за спиной выстрел, и горец, схватившись за бок, замер. – Ура-а! – Копорский рубанул саблей его по голове и пробежал дальше.

– Ура-а! – взвод ринулся вслед за своим командиром.

Горцы, зажатые на дороге, были враз переколоты. Только трое из них бросили оружие и, встав на колени, подняли вверх руки, моля о пощаде.

– А лихо мы их тут! – выкрикнул возбуждённо егерский капитан. – Хорошо вы их, подпоручик, сюда к нам турнули!

– Да это они вас заслышали, – обтирая ветошью клинок своей сабли, проговорил устало Копорский. – А так-то твёрдо держались. Но потом, видать, поняли, что вы за их спиной в аул ворвались, и бросили позицию.

Среди лежавших поверженных тел копошились фигуры в русских мундирах. Казаки и солдаты, как это всегда бывает после боя, не гнушались тем, чтобы «потрофеить».

– Тимофей! Глянь сюда! – донёсся возглас Герасима. – Ну ты глянь, глянь, вона чего я здесь нашёл!

– Ну чего у тебя там?! – откликнулся Гончаров, отстёгивая липкий от крови штык. – Так скажи.

– Да нет, ты сам глянь, – долетел голос Рябого. – Никак это твои ольстреди здесь на татарине. Ты же у нас с Блохиным любитель пистоли на себе таскать. Вроде они.

– А ну-ка! – Стряхнув кровь и засунув штык в ножны, Тимофей поспешил к Антонову. – Мать честная! – воскликнул он, всматриваясь в лицо лежавшего на обочине горца. – Ну, вот мы и встретились!

В бездонное синее небо глядели застывшие глаза Бахтияра.

– Знакомец, что ли? – проговорил Герасим, деловито стаскивая с плеч убитого ремни кобур. – То-то я гляжу, сбруя на нём знакомая. На-ка вот, держи. – И протянул их Гончарову.

– Саблю ещё глянь, не их ли благородия? – спросил тот, осматривая пистоли.

– Да не-ет, – вынув клинок из ножен, ответил драгун. – Эта кривая, точно не нашенская, с какими-то витиеватыми письменами на рукояти. Небось, персиянская али, может, турецкая. У господина подпоручика-то вроде россиянская была, с амператорским вензелем и орлом, и гораздо прямее энтой. Да и ножны были с серебряной отделкой. А тут вон одной только кожей деревяха обтянута. Не-е, точно не нашего подпоручика.

– Ух ты, и кинжал тоже мой на поясе, – приглядевшись, проговорил Тимофей. – Отстегнёшь?

– Да забирай, – сказал Рябой. – А я гляжу на него – вроде как тоже знакомый. Ну точно, ты же из запасного эскадрона, из Моздока уже с ним пришёл. Трофеем, вроде рассказывал, его взял?

– Да, по дороге, – подтвердил Гончаров, проверяя заточку лезвия.

– Эскадрон, в колонну! – донеслась команда капитана. – Повзводно, по четверо в ряд становись! Разобрались в строю!

Драгуны кинулись на зов своего командира. Взводные офицеры и унтеры покрикивали, сбивая из них строй.

– Быстрее, быстрее! – поторопил своих Копорский. – Вон уже весь третий взвод в строю! Антонов, а ну бегом!

– Бегу, вашбродь, – отозвался Рябой и, заскочив во второй ряд, встал за «длинным Ванькой».

– Раз! Раз! Раз, два, три! – задал ритм шедший за Огневым вахмистр. – Ногу держим!

Усталые эскадроны и рота троицких пехотинцев вступили во взятый аул. Вслед за ними верхом въехал полковник Бомбель и штабная свита. У небольшой ровной площадки, служащей местным чем-то вроде сельского базара, колонна остановилась.

– Сми-ирно! – разнеслась команда майора Кетлера. – Господин полковник, аул взят обходным манёвром. С оружием в руках во время боя пленено двенадцать человек. Убито около трёх десятков, точный подсчёт будет совсем скоро. Наши потери – один погибший и пятеро раненых. Казаки есаула Мащенко и егеря из пятнадцатого полка ведут проверку жилищ…

Стоя в первой шеренге, Тимофей видел, как к полковнику егеря подвели дюжину пленных. Сюда же подошли несколько седобородых старцев. Бомбель через казака-переводчика задал им ряд вопросов. Аксакалы, кланяясь и причитая, что-то пытались донести до важного русского начальника. Тот, слушая, хмурился, теребил гриву жеребца и косился на переводившего ему казака.

– Всех наших пленных сюда! – рявкнул он, перебив сбивчивую речь толмача. – Я знаю, что они у вас были. Вот и поглядим, как вы государевыми людьми тут обращались!

– Зол Александр Эдуардович, видать не в духе, – негромко проговорил стоявший на левом фланге взвода Копорский. – Похоже, по шекинским мятежникам особое указание от командования имеется. Тимофей, никого из пленных, случайно, не признал?

– Никак нет, ваше благородие, – так же приглушённо ответил ему Гончаров. – Там, на месте стычки перед аулом, только Бахтияра убитого разглядел. А эти все незнакомые. Да ведь мы с вами и были-то здесь совсем недолго, потом в большой аул нас Гахраман выкупил.

– Ну да, – подтвердил подпоручик. – А я бы и Бахтияра даже не узнал. Не было при нём моей сабли?

– Не было, Пётр Сергеевич, – вздохнув, ответил Гончаров. – Только пистоли мои и кинжал с его трупа снял. А сабля при нём самая простая была.

– Видать, не почину ему моя, – с досадой промолвил взводный. – Она и для бека вполне себе даже достойна. Батюшкина сабля, под заказ в Сестрорецке делана, когда он в столичной гвардии служил.

– Ох ты-ы! – словно шумный вздох пронеслось по стоявшим шеренгам. На площадь вывели дюжину оборванцев. Были они измождённые, шли, испуганно озираясь и согнувшись.

– Есть тут кто из подданных Российской империи? – оглядывая доходяг, выкрикнул полковник. – Не бойтесь, братцы, солдат ты, рекрут али, может, житель, горцами скраденный и проданный в рабство, всё одно отзовись.

Приведённые продолжали робко стоять на месте.

– Ну же, кто тут из полковых солдат, шаг вперёд! – рявкнул полковник. Трое качнулись и сделали шаг.

– Кто таков?

– Метёлкин Иван! – отозвался первый из троицы. – Рядовой Тифлисского мушкетёрского полка.

– Ты! – Бомбель направил палец на второго.

– Рядовой Кузякин, – хрипло ответил ему седой доходяга. – Кавказский гренадерский полк.

– Младший унтер-офицер Федин Илья, – не дожидаясь, представился самый низкорослый. – Семнадцатый егерский полковника Карягина.

– О-о, семнадцатый полк Павла Михайловича! Унтер-офицер! – воскликнул Бомбель. – Как и где в плен попал, егерь?!

– О прошлом годе, ваше высокоблагородие, – ответил тот глухо. – Под крепостью Мухрат, когда пушки у персов отбивали. По голове получил, более ничего не помню. Местные подобрали, отлежался у них, они же потом и в соседний аул продали. Два раза бежал, ловили, продавали, и вот я тут.

– Третий раз бы побежал? – спросил его полковник.

– Так точно, вашвысокоблогородие, побежал бы, – вздохнув, промолвил егерь. – Только силов мало, да и пригляд был большой. Но всё равно побежал бы.

– Молодец! – воскликнул Бомбель. – Отпишу про тебя в полк. Славный солдат, как раз под стать своему командиру. Остальные кто? – Он кивнул на стоявших кучкой доходяг.

– Из местных они, – ответил Федин. – Из тифлисских грузин в основном все. В набегах горцами взяты.

– Грузины нынче тоже все под нашим подданством, – нахмурившись, произнёс Бомбель. – Вон как измучили людей. Всем этим по сто плетей! – Он показал на стоявших под конвоем пленённых в бою горцев. – Есаул, скажешь своим казакам, чтобы не жалели, кто под кнутом помрёт, так, стало быть, и Богу угодно. А местным наука будет, как бунтовать перед властью российского императора! Переведите старейшинам, всё оружие, что есть в ауле, снести сюда. Обеспечить провиантом отряд. Контрибуция с аула три сотни рублей и пятерых аманатов[4] из их родов в Тифлис на пять лет.

Сводный отряд задержался в ауле на три дня, и наутро четвёртого колонна, растянувшись на добрую версту, пошла в сторону Бакинского тракта.

Глава 6. К Нухе

Эскадронные трубачи выдували из сияющих, начищенной медью труб сигнал «Утренняя заря». Из селения слышался бой ротных и полковых барабанов русской пехоты. Расквартированные в нём и в полевом лагере солдаты разбирали оружие и выходили на утреннюю поверку.

– Отделение, в три шеренги становись! – скомандовал Гончаров, завидев шедших в их сторону господ офицеров. – Резцов, бегом в строй! – прикрикнул он, завидев метавшегося у шатра драгуна. – Быстрее, тебе говорю, рохля!

– Пуговица с погона слетела, – придерживая розовый[5] матерчатый лоскут, бормотал «низкий Ванька», заскакивая на своё место. – Как же с таким погоном-то в строй вставать, Тимофей Иванович? Ведь заругает их благородие!

– Тихо ты! Прижми пока его, дурень, – ругнулся унтер-офицер. – Взвод, сми-ирно! Господин подпоручик, в строю тридцать один человек. В лазарете трое. Незаконно отсутствующих нет!

– Вольно, – отдал команду Копорский и козырнул. – Повестка на сегодня, драгуны, всё та же. После утренней поверки обихаживаем лошадей, далее будет завтрак и занятие по полковому учению. После обеда два часа на отдых. Первое отделение младшего унтер-офицера Гончарова готовится заступить в ночной караул. Будете охранять генеральский штаб. Разбейте людей на три смены. Проверьте, чтобы в каждой был старший из самых расторопных. Внешний вид и оружие должны быть у всех в наилучшем состоянии. Ну, вы и сами понимаете, их превосходительство и наш полковой командир никакого небрежения не потерпят. Пароли вам скажут уже по самому заступлению. Взвод, равняйсь! Смирно! Первая шеренга – шесть шагов, вторая – три, шаго-ом арш!

– Ох и суетной же сегодня караул нам выпал, – лёжа на топчане, рассуждал Чанов. – Прошлый, говорят, так вообще ти́хонький был. Курьер только в охранении десятка казаков от Шемахи с пакетом прискакал, да генерал со своей свитой пару объездов по лагерю сделал. А так всё начальство в доме бека по большей части сидело. А сегодня словно бы улей, туда-сюда, туда-сюда вона как все бегают. Иванович, ты, случаем, не знаешь, почто такая суета?

– Да будто бы мне кто чего скажет, – откликнулся, отмахнувшись, начищавший сапоги Гончаров. – Может быть, к маршу готовимся, только вот куда? На Баку или к ханской Нухе, кто же его знает.

Посмотрев в приоткрытую дверь на дом, который занимал генерал Небольсин, Тимофей оглядел большое помещение сарая, отданное под размещение караула. Бодрствующая смена сидела на лавках, привалившись к стене с оружием в руках, отдыхающая лежала на топчанах и на сундуках, скинув сапоги.

– Гляди, как быстро темнеет, – проговорил он озабоченно. – Вон часовых уже перед входом еле видно. Пора менять. Так, отдыхающая смена, встаём, оправились, сапоги обтёрли, и выходи все во двор! Бодрствующая на их место ложится.

Пятеро драгунов, натянув сапоги, расправили мундиры и, закинув мушкеты за плечо, потопали вслед за отделенным командиром.

– Стой, кто идёт?! – донеслось от стоявших у крыльца.

– Смена караула! – откликнулся Тимофей.

– Пароль?!

– Самара! – ответил он на вопрос часового.

– Смоленск, – произнёс тот отзыв. – Проходи, Тимофей Иванович. Мы уж думали, вы забыли про нас, вона какая темень.

– Забудешь, ага, как же, – проворчал пристраивавшийся с правой стороны от входа Герасим. – Небось, меньше других стоять выпало. А я и вздремнуть даже толком не успел.

– Разговорчики, Антонов! – буркнул менявший караул Гончаров. – Хочешь, чтобы дежурный офицер или адъютант всем выволочку устроил? Заступил на свой пост и стоишь молча!

– Да стою я уже, – пробормотал тот.

– Сменившиеся – за мной! – скомандовал унтер, и Блохин с Хребтовым затопали вслед за заступающими на другие посты.

Расставив людей у ворот и на заднем дворе, Тимофей повёл сменившихся к караулке.

– Ничего интересного не слышал? – спросил он негромко у Лёньки. – Вон сколько беготни нынче было. Все старшие сегодня у их превосходительства собирались.

– Главный от казаков с егерским майором у крыльца разговаривали, – ответил друг так же еле слышно. – Не всё я там разобрал, но вроде как нам на Нуху приказано идти.

– Не покорился, значит, Селим-хан, – заключил Гончаров. – Из селений горцев к себе собрал и отбиваться от нас надумал.

– Похоже на то, – согласился с ним Блохин. – Есаул этот майору говорит, что непростое нам дело предстоит. Ханская столица в удобном месте выставлена, оборонять её легко. Да и подходы непростые, кругом горы, быстрые реки, холодно. Лучше бы, дескать, на Баку нас двинули, там, у моря всё бы полегче воевать было.

– Ладно, начальству виднее, куда нас посылать, – вздохнув, произнёс Тимофей. – В Нуху значит в Нуху. Заходите, братцы. – Он кивнул на дверь караулки. – Пока вон на лавках рассаживайтесь. Не спите только, а то сегодня, сами знаете, в дежурных суетной офицер из Томского полка. К каждой мелочи придирается. Калюкин уже кулаком в морду получил.

Через два дня после караульной службы при штабе отделение Гончарова стояло в общем строю сводного отряда на большом сельском выгоне. После смотра генерал Небольсин похвалил войска за хороший внешний вид и строевую выучку.

– Скоро, братцы, нам предстоит жаркое дело, – оглядывая ряды, крикнул он, горяча коня. – Там, за горными вершинами, – продолжал Небольсин, махнув рукой на север, – лежит столица мятежного Шекинского ханства, коварный правитель которого Селим-хан отверг власть нашего императора и нарушил данную ему присягу, переметнувшись в стан врагов. Так пойдём же и накажем мятежников! Покажем, что русского солдата не страшат заоблачные вершины и стены любых крепостей! Ура, братцы!

– Ура! Ура! Ура-а! – ревели солдатские шеренги. Поход на Нуху начался.

Неделя пути прошла в относительном спокойствии. У дозорных казаков были две небольшие перестрелки, да перед основной войсковой колонной случился обвал, чуть было не накрывший собой роту егерей из пятнадцатого полка. Стрелки облазили вокруг все скалы, но никакого присутствия неприятеля не заметили.

– Может, само собой случилось? – гадали солдаты, оглядывая крутые горные склоны. – Тут вон один камешек сверху сорвётся, а к низу уже цельная тыща валунов слетит.

Первая настоящая стычка случилась у переезда через речку Кюнгютчай. Казачий дозор, подошедший к воде, обстреляли с противоположного берега, и он быстро откатился назад. Авангард из драгунских эскадронов был на месте уже через час, и, спешившись, кавалеристы повели огонь по мелькавшим среди камней горцам.

– Сейчас, как и тогда, у селения, сюда пушечки подкатят, и под их прикрытием пехота реку перемахнёт, – забивая пулю в винтовальный ствол, проговорил Кошелев. – И правильно, чего же это сломя голову да под пули лезть?

Горцы ждать пушки не стали, один за другим они выскакивали из-за камней и бежали по дороге в сторону ущелья.

– Уйду-ут. Дотянем, все так уйдут, – сказал недовольно Огнев. – Илья Петрович, прикрой огоньком? – попросил он Самохваловского. – А я со своими через речку перебегу. Пока это мы всех тут дождёмся! Эскадро-он! Слушай мою команду! – Выскочив из-за камней, он выхватил из ножен саблю. – За мной! В атаку! Ура!

– Ура! – выскакивая следом, крикнул Копорский. – Взвод, за мной! Вперёд, братцы! Ура!

– Ура-а! – сотня драгун с криком влетела в стремительное течение горной реки. Балансируя и стараясь не сверзиться в ледяную воду, бежал со своим отделением и Гончаров. Глубина тут была чуть выше колена, но на стремнине попробуй ты пробеги быстро. Вот впереди бежавший драгун, как видно, поскользнулся на камне и, расплёскивая фонтан брызг, сверзился в воду. Его тело подхватило и понесло течением вниз.

– Держись! – Парня подхватили Чанов и драгун из первого взвода.

– Не останавливаться! Вперёд! – прокричал, обернувшись, капитан. – Перестреляют всех, коли замедлимся, вперёд, братцы!

Только тут Тимофей заметил, что по ним ведут плотный огонь. Вот свистнула над головой пуля. Вскрикнул и выронил мушкет шагах в пяти унтер из взвода Комаровского.

«Если сейчас все отбегающие горцы вернутся – хана!» – мелькнула в голове паническая мысль.

– Ура-а! Быстрее, братцы! На тот берег, быстре-ей! – Гончаров поднял над головой мушкет и прибавил хода. На берег он выскочил мокрый по самую каску и бросился вслед за Огневым. Высунувшееся из-за валуна длинное ружейное дуло блеснуло пламенем и окуталось дымом, капитан резко дёрнулся и схватился за руку. Тимофей проскочил мимо него и с ходу влепил прикладом горцу в голову. Его товарищ попытался хлестнуть саблей драгуна, и клинок рубанул по казённику мушкета, высекая искры.

– На-а! – Удар носком сапога в пах – и горец, взвыв, упал на бок.

– Хэк! – Пробегавший мимо Герасим проткнул его штыком.

– Да зачем, – пробормотал Гончаров. – И так он уже не боец был.

Пара десятков ханских воинов неслась сломя голову в сторону ущелья, их преследовали спешенные драгуны.

– Ваше благородие, как вы?! – Тимофей, развернувшись, подбежал к командиру эскадрона. – Кровит у вас сильно, перетянуть руку нужно!

– Ничего, Гончаров, ничего, – зажимая рану, прошипел капитан. – Главное, что кость цела. Ты беги к своим, беги.

– Лекаря! Лекаря сюда, командир эскадрона ранен! – Тимофей замахал призывно рукой.

В его сторону бежал эскадронный трубач и с ним два драгуна из нестроевых.

– Беги, беги! – Огнев махнул здоровой рукой. – Попробуйте татар нагнать.

Тимофей подхватил свой мушкет и засеменил вслед за отбежавшим по дороге эскадроном.

– Вот ведь дурень, в горячке штык сразу не пристегнул, – бормотал он, вынимая клинок из ножен. – В следующий раз так может и не повезти. Думать нужно головой, думать всегда!

Впереди хлопали выстрелы, на дороге лежало несколько трупов горцев, тел в русских мундирах среди них видно не было.

«В панике отбегают», – думал Тимофей, стараясь догнать эскадрон.

Вот и ущелье. Навстречу, придерживая хромавшего драгуна из отделения Плужина, вышли двое.

– Всё уже, можешь не спешить! – крикнул Тимофею Дерюгин. – Утекли татары. Там у них кони за поворотом стояли, они на них запрыгнули и дали по дороге дёру. Попробуй их пёхом догони!

Вслед за троицей из ущелья показалась толпа драгун. Во главе её шёл заместитель Огнева штабс-капитан Кравцов и взводные офицеры.

– Гончаров, живой! – воскликнул обрадованно Копорский. – А я гляжу, нет тебя, неужто, думаю, подстрелили!

– Да я, ваше благородие, около господина капитана задержался, – ответил Тимофей. – Потом уж следом припустился, да вот уж не сумел догнать.

– С Сергеем Ивановичем худо?! Что с ним?! – одновременно с Копорским воскликнул и штабс-капитан. – Он ведь первым через реку перебежал. А потом глядь, его с нами и нет!

– Да всё хорошо, живой их благородие! – успокоил их Гончаров. – Руку немного поранило. Там уже лекари с ним.

– Плужин! – обернувшись, позвал унтер-офицера Кравцов. – Со своим отделением останешься пока в ущелье. Наблюдайте, чтобы татары не подскакали свободно к переправе. У коноводов коней заберём и ваших тоже подгоним.

Полтора десятка драгунов остались караулить дорогу, все остальные отправились к броду. Здесь уже царила суета. На правом берегу сновали нестроевые из драгунских эскадронов и егеря. Они сносили и складывали в ряд убитых горцев, которых уже было около дюжины. Отдельно лежало два тела, закрытых с головой епанчами. В одну кучу были свалены ружья, сабли, пояса с пороховыми рожками и прочая амуниция. Через реку под ободряющие крики унтеров переходила рота пехотинцев. На левом берегу в колоннах стояли воинские подразделения, гарцевали на лошадях штаб-офицеры и подкатывали обозные повозки. Ведя за поводья коней, в реку медленно завели жеребца полковника. Конь испуганно прядал ушами, сидевший верхом на нём Бомбель оглаживал его гриву и что-то приговаривал. Вслед за полковым командиром в воду вступили и кони штабных офицеров.

– Станови-ись! – скомандовал штабс-капитан Кравцов. – Встали, встали в общий строй, братцы! Разобрались в четыре шеренги!

Въезжавшего на противоположный берег полковника уже встретило какое-то подобие строя.

– Вольно! – Он махнул рукой рапортовавшему офицеру. – Почему на тот берег без команды перешли?! А если бы вас горцы там отрезали? А если бы у них большие силы там были?!

– Господин полковник, это был мой приказ. – Капитан Огнев подошёл сбоку с перевязью через шею. – Штабс-капитан не виноват, я отдал приказ воспользоваться отходом неприятеля и, заняв противоположный берег, преследовать его дальше.

– Господин капитан! – выкрикнул в гневе Бомбель. – Вы отдаёте себе отчёт!.. – Оглядев замерший строй, он махнул рукой. – Потом, не при подчинённых. Эскадрон свой заместителю будете сдавать?

– Никак нет, господин полковник, – ответил тот. – Рана несерьёзная, прошу оставить меня на командовании.

– Ну-у, хорошо, – нахмурившись, пробурчал Бомбель. – Казачий дозор пока через реку не прошёл?

– Никак нет, – ответил за капитана Кравцов. – В ущелье одно лишь наше отделение пикетом выставлено. Горцы ускакали по дороге прочь.

– Владимир Францевич, да подгоните же вы казаков! – обернувшись к майору Кетлеру, выкрикнул в сердцах Бомбель. – Их превосходительство спросит, а у нас ещё разъезды к Нухе не ушли. Что мне прикажете ему отвечать?

– Сию минуту, господин полковник. – Тот козырнул и, развернув коня, вступил опять в горную речку.

Двое последующих суток стычек с горцами не было, войска генерала Небольсина приближались к столице Шекинского ханства – Нухе. За три версты от крепостных стен Селим-хан решил дать русским сражение. На выходившую из гор в долину русскую колонну он кинул свою многочисленную конницу.

– Татары! – нёсся с криками казачий дозор. – Татары скачут! Тьма!

– Трубач, сигнал «Атакует неприятельская кавалерия»! – скомандовал ехавший с авангардом майор Кетлер, и в воздухе поплыл тревожный напев.

– Эскадронам спешиться! Коноводам отвести коней в тыл! Фронтом к долине, в две шеренги станови-ись! Оружие к бою! Штыки надеть!

Выхватив из бушмата мушкет, Гончаров отдал коноводу Чайку и сместился вправо. Всё его отделение деловито щёлкало крышками полок замка, проверяя затравку, отстёгивало клапаны лядунок, примыкало к дулам штыки, а со стороны долины в облаке пыли уже накатывала голосящая масса неприятельской конницы.

– Не робей, братцы! – донёсся крик майора. – С флангов нас не обойдут, с тыла не вырубят, поспешили басурмане, теперь им только лишь в лоб переть, а тут их уже ваша пуля и верный штык встретят. Стой твёрдо, спину врагу не показывай, труса не празднуй, и с Божьей помощью все устоим.

На душе от этого уверенного голоса стало как-то спокойнее.

– Устои-им, а чего нет? Сколько раз уже вот так отбивались!

– Первая шеренга, це-елься!

Прищурив левый глаз, Гончаров «поймал на мушку» нёсшегося в первых рядах горца.

– Пли-и!

– Баба-ах! – раскатисто прогремел первый залп, и пороховое облачко от сгоревшего пороха заслонило неприятеля. Пальцы, по привычке выхватив из лядунки новый патрон, уже поднесли его ко рту. Хрусь – зубы рванули плотную провощённую бумагу, скусывая самый кончик.

– Вторая шеренга, огонь!

По ушам с двух сторон ударили выстрелы, рука чуть дрогнула, и немного пороха просыпалось мимо полки. В первой шеренге – такое себе занятие стоять, когда вторая прямо из-за тебя в упор лупит. Ладно, ничего, слегка оглохнешь вначале, потом уж привычнее будет. Крышка замка захлопнута, приклад мушкета у левого сапога, а в его ствол сыплется основная часть заряда. Теперь сюда же пулю прямо в бумаге, примнём всё плотнее шомполом. А орущая масса ханской конницы уже совсем близко! Успеем, нет ли ещё раз ударить?! Заряжено! И Тимофей прижал плотнее приклад к плечу.

– Первая шеренга, огонь!

Палец потянул спусковую скобу, и выстрел его мушкета вплёлся в общий ружейный залп.

– Вторая шеренга, огонь!

Неподалёку от русского строя пули свалили несколько десятков всадников и коней. К сверкавшим на солнце штыкам подскакало только лишь с десяток самых отважных.

– А-а-а! – Горец вздыбил коня и, осаживая его, хлестнул кривой саблей наотмашь. Клинок просёк каску резко отпрянувшему Мирону и не достал до его головы самую малость.

– На-а! – Калюкин с Ярыгиным, подшагнув, ударили одновременно штыками. Ванькин вонзился татарину в ногу и, видать, задел своим жалом животное. Конь опять вздыбился, и Стёпкин штык прошёл мимо цели.

– Да чтоб тебя! Зараза! – выругался Тимофей, перехватывая мушкет левой рукой. – Вот ведь какой юркий, посечёт ребят!

Правая рука выхватила пистоль из кобуры, отжав курок, он выскочил из строя и с пяти шагов разрядил его в горца. Пуля ударила всадника в бок, и он выпал из седла на землю.

– Перезарядиться! – разнеслась по шеренгам команда майора. – Стоим на месте, братцы! Держать строй!

Откатившаяся вглубь долины ханская конница скрылась в клубах пыли, зато теперь проступила густая толпа неприятельской пехоты, шедшей в сторону русских.

– Ого, эдак они всей массой на нас скоро навалятся! – проговорил озабоченно Ярыгин. – Где же наши-то?!

– Не бои-ись, Рыжий, сейчас выйдут, – хмыкнув, проговорил Чанов. – Мы авангардом за версту от них шли. Небось, совсем скоро подтянутся.

Словно в подтверждение его слов позади раздались командные крики, и из дорожного поворота показалась голова колонны Томского пехотного полка.

– Ваше высокоблагородие, к вам вестовой от генерала! – крикнул майору штаб-трубач.

К Кетлеру подбежал унтер-офицер и зачастил с докладом.

– Эскадронам рассыпать строй! – скомандовал тот, выслушав вестового. – Принять всем вправо!

Мимо протопали первые роты пехотинцев, командиры развернули их из походного строя в боевую колонну. Обгоняя сбоку строившихся, вперёд пробежало несколько сотен егерей. Они рассыпались в цепи перед пехотинцами и пробежали чуть вперёд. На поле захлопали редкие пока ещё выстрелы.

– Штуцерники палят, – узнав особый бой винтовальных стволов, уважительно проговорил Блохин. – У них за четыре сотни шагов стрелки уверенно лупят, стволы чуть длиннее наших, а значит, и прямой бой лучше будет, но и наши, конечно, хороши. – И ласково погладил казённик своего кавалерийского штуцера.

Из-за поворота с грохотом выкатились орудийные передки.

– Дорогу! – прокричал скакавший впереди на гнедом жеребце артиллерийский капитан.

– Вправо принять! Дорогу пушкам! – рявкнул Кетлер.

Прямо на въезде в долину расчёты расцепляли орудия и, тут же развернув их жерлами к неприятелю, катили уже дальше руками. Пехотная колонна прошла сотню шагов и встала. На неё надвигалась огромная толпа ханской пехоты. Вооружённые чем попало шекинские воины бежали безо всякого строя, в руках у многих из них были сабли, копья, мечи, и только лишь у самой малой части виднелись старинные ружья. Цепи егерей ударили по ним частой россыпью выстрелов и отбежали под защиту основной колонны. А вот уже и она сама окуталась облачками порохового дыма. Толпы неприятеля, понеся потери, заметались и отхлынули резко назад. В это самое время пять русских пушек выкатились на прямую наводку и ударили вдогон дальней картечью.

– Коноводам подать коней! – играл сигнал штаб-трубач.

– Верхом рубиться будем, – проговорил негромко Копорский, поглаживая эфес сабли. – Вон и казаков сюда тоже подогнали. Гончаров, Пинегин, на флангах будете, по себе равняйте строй. В бегство обратим неприятеля, дальше уже команда рассыпным строем скакать будет, а пока так в две растянутые линии скачем.

– Слушаюсь, ваше благородие, – ответил каждый из унтеров.

Вот и коноводы с лошадьми. Вскочив в седло, Тимофей потрепал гриву Чайки, приговаривая:

– Спокойно, спокойно, моя хорошая.

Оглушительно грохотали пушки, в ноздри бил запах сгоревшего пороха, кобыла беспокоилась и прядала ушами.

Селим-хан, заметив бегство своих пехотинцев, опять бросил в бой свою конницу, и снова, как и в прошлый раз, она совсем немного не доскакала до русских позиций. Под губительным картечным и ружейным огнём шекинские всадники разворачивали своих коней, спеша отступить.

– Шаго-ом! – прокричал Бомбель, приняв командование всей русской конницей. – Дирекция движения – прямо!

Выстроенные в две шеренги эскадроны тронулись туда, где сейчас на поле гремела смерть.

– Аллюр рысью! – отдал новую команду полковник, ускоряя ход эскадронов.

Гончаров дал Чайке шенкелей. Обойдя справа колонну своей пехоты, драгуны выскочили на усыпанную трупами равнину. Конница неприятеля стремительно откатывалась, и перед ними была толпа спешенных ханских воинов.

– Аллюр галопом! – гремели строевой сигнал трубачи. – Атака! Атака! Атака!

Выхватив из ножен саблю, Тимофей крутанул её над головой.

– Ур-ра-а! – его голос слился с сотнями других.

– В карьер! – ревели трубы, подгоняя кавалеристов. Растянутые по фронту шеренги драгун летели на неприятеля, блестя на солнце клинками. Гончаров нёсся в первой. Перед глазами мелькали фигуры людей, чёрные шапки, выпученные от ужаса глаза, раскрытые в крике рты, ружья, клинки, жала копий…

– Э-эх-х! – Привстав на стременах, он с оттяжкой рубанул первого, второго воина, третий сбоку ткнул его копьём, и наконечник рванул кожу лядунки. «Не останавливаться, вперёд!» – мелькнуло в сознании, и он подхлестнул Чайку. На полном ходу она грудью сбила одного горца, втоптала второго и рванула вперёд. – Ура-а! – Хлёст по голове, по шее, по поднятым рукам, по древку копья. Хлёст! Ещё хлёст! Хлёст! Хлёст! Хлёст! Кровью обрызгало лицо, руки, мундир.

Две линии кавалеристов прорубились сквозь густую толпу и вынеслись на открытое место.

– Разворо-от! Равняй линии! – разнеслась команда полковника. – Вперёд, братцы! Ура-а!

– Ура-а! – Драгунские эскадроны с примкнувшими к ним казаками понеслись обратно, рубя ошалевших от страха пехотинцев. Никакого сопротивления русской коннице уже не было, неприятель в панике бежал к своей крепости. Для кавалерии наступило время кровавого пира. Рассыпав шеренги, рубили бежавших до самых городских садов. Со стен крепости ударили пушки, и в воздухе просвистели ядра.

– Аппель! Отход! – сигналил трубач.

Тяжело дышавшая Чайка лёгкой рысцой скакала в ту сторону, откуда только недавно она начинала свой бег. Правая рука у Тимофея совсем занемела. Вытащив из сумы ветошь, он протёр красные разводы на клинке и загнал его в ножны. Всё было липкое от крови, и этот особенный, такой уже знакомый запах сечи.

Навстречу кавалеристам бежали цепи егерей.

– Молодцы, драгуны! Дали вы им прикурить! – кричали задорно стрелки. – В капусту басурман порубили!

– Ага, пока вы зелёные от них бегали! – подкалывали егерей кавалеристы.

– Да мы ретираду по команде делали! – неслось в ответ.

Полковник Бомбель оставил эскадроны на майора Кетлера, сам же отъехал к генеральской свите.

Отведя походную колонну к ручью, майор разрешил всем спешиться и привести себя в порядок.

Около воды ещё оставалась зелень, и Тимофей, спутав передние ноги Чайки верёвкой, расседлал её.

– Мало травы, – покачав головой, заметил Кошелев. – Осень на пороге, да её и летом среди камней не больно нарастает. То ли дело у нас в Рассеи, вот где пасись – не хочу. А тут без фуражира никак.

– Пошли за водой, Федот Васильевич, – предложил, показав на ручей, Гончаров. – Пока тихо, лошадей напоим, да и сами кровь, пот смоем. Лёнька, бери ведро! – сказал он другу и махнул рукой. – А то Герасим всё вычерпает.

– А чего, ежели вы телитесь! – крикнул тот, стоя в воде, которая доходила до середины сапог. – Стойте себе дальше, балакайте, точно тогда вычерпаю!

Вынув из седельных сум скатанные кожаные вёдра, драгуны шли к ручью, где смывали с себя всю боевую грязь, после чего, набрав воды, возвращались к лошадям. Те уже немного отстоялись после горячки боя, и теперь их можно было поить.

– Обозные едут! – разнеслось по берегу.

В сторону спешенных эскадронов катило с полдюжины повозок.

– Пей, пей, сейчас овса ещё принесу, – погладив морду Чайки, проговорил ласково Тимофей. Та высунула морду из ведра и, обдавая драгуна брызгами, громко фыркнула. – Ну будя, будя, не хулигань! – проворчал тот. – А то сухаря у меня не получишь.

Схватив торбу, он поспешил к повозкам. Около них уже толпились драгуны.

– По два гарнеца[6] велено давать, не более, – донёсся знакомый ворчливый голос, и Тимофей поспешил на него.

– Дядька Захар, насыпай от души, – попросил он и подмигнул земляку.

– Здрав будь, Тимофей… – И, зацепившись взглядом за Аннинскую медаль и унтерские галуны на мундире, добавил уважительно: – Иванович. Сильная рубка сегодня была?

– Да не-ет. Легко татар сбили.

Отмерив положенное, Захар покосился на стоявших в очереди и сыпанул в торбу лишний черпак.

– Сена нет, извиняйте, господин унтер-офицер, только один овёс, а за сухарями вон к той повозке, к Бабкину вам надо.

«Хорошо иметь земляков в обозной команде», – думал Гончаров, открыв торбу. Антип прямо в неё на овёс положил пять плотных сухарных кирпичиков и незаметно сунул ещё два.

– Для прынцессы твоей балованной, – проговорил, хмыкнув, он.

– Слышал, вас в полковой обоз переводят? – полюбопытствовал Гончаров, поднимая торбу.

– После похода, опосля рождественских обещали, – произнёс нестроевой драгун. – У Захара там приятельство с полковым каптенармусом сложилось. В Тифлисе будем теперяча мы квартироваться. Глядишь, в скорости и семьи из Уфы сюда выпишем.

– Дай-то Бог, – улыбнувшись, сказал Тимофей. – Соскучились ведь, небось?

– А то-о! Три года уже прошло с рекрутчины, – ответил тот, вздохнув. – Детишки подросли, чать, и не узнают даже отцов.

– Ну всё-ё, не задерживай! Опосля поговорите, – донеслись голоса из-за спины.

– Всем хватит, не гоношись! – откликнулся басом Бабкин.

– Ладно, и правда, Антип, потом поговорим, а то вон люди волнуются. – Тимофей кивнул головой за спину. – Подходи, братцы, кто там следующий?! – И пошёл в ту сторону, где паслись лошади.

Глава 7. Сквозь огненный вал

Потерпевшее поражение в долине войско Селим-хана укрылось в крепости, и русские начали обкладывать её со всех сторон. Стены Нухи не были такими высокими, как в Эриване или Гяндже, но общим числом силы осаждающих значительно уступали своему противнику. Не было у русских и осадной артиллерии. Пять 10 фунтовых (четверть пудовых) единорогов годились только лишь на то, чтобы выбить ядрами ворота.

Генерал Небольсин предложил хану почётную сдачу, обещав оставить его правителем окружающих земель, если он принесёт присягу на верность русскому императору. Для правителя Шекинского ханства это не представляло особой трудности, ведь он уже дважды, в 1796 и 1805 годах, давал её, правда, потом нарушая. Чего уж там, один раз больше, один раз меньше, какая разница, но большого кровопролития в любом случае можно было бы избежать.

За ответом капитан Самохваловский в сопровождении трубача и трёх драгунов подъехал к воротам на следующее утро. Под ноги его коня с башни скинули отрубленную голову.

– Это ответ хана! – донёсся крик толмача. – Так будет с каждым их ваших воинов, как и с этим пленным, если вы не уйдёте из пределов нашего ханства. Стены наши крепки, а воины полны решимости постоять за своего владетеля и семьи. Скоро на помощь придёт несметное войско из Персии и разорвёт вас. Убирайтесь, пока целы!

– А Илья Петрович такой мне говорит: «Спокойно, Очепов, спешься, голубчик, и возьми с земли голову», – рассказывал Фрол. – А сам эдак развернул коня боком, из кармана белый платочек вынул и обмахивает себя небрежно. А у меня аж ноги не гнутся от страха, словно бы задеревенел, там же цельная сотня ружейных стволов на тебя глядят, а ну как пальнут! Ну, я, значит, к голове той лежавшей подошёл, за волосы её взял и стою как дурак. Куда же мне с ней дальше? А их благородие с улыбкой на стены поглядывает, платочком машет, а мне, значится, шипит: «Быстрее ты, дескать, быстрее, дурень!» Ну, я голову-то в поильное ведро сунул и прыг скорее в седло. Господин капитан платочек тот аккуратно вчетверо складывает, в кармашек его и развернул коня. Тронулся, ну и мы все вслед за ним, и медленно-медленно шагом поехали прочь. Ох и страсти! – рассказывал Фрол. – Я прямо вот спиной, братцы, чувствовал, как в меня из ружей татары целят. Бог миловал, никто не стрельнул.

– А чья это голова-то была, Фролка? – спросил один и слушавших рассказ драгунов.

– Да нестроевого, из Томского пехотного, – пожав плечами, ответил тот. – Его ещё две недели назад на ночёвке скрали. Помните, когда горцы цельный десяток у костра вырезали? Пехотный офицер ту голову признал. Тихонький, говорит, дядька был, совсем даже не видный.

Генерал Небольсин дал войскам на подготовку к штурму два дня. Атаковать крепость предполагалось с двух равнинных сторон. Две её другие стороны возвышались над высоким обрывом, внизу которого бежала река Гурджаначай, и вести атаку тут не представлялось возможным.

Из срубленных деревьев и разобранных жилищ предместий сколачивали лестницы и щиты, готовили вязанки из прутьев и веток, собирали сломанные телеги и всякий прочий хлам, чтобы заваливать им ров. Ещё не рассвело, а две штурмовые колонны уже находились на своих местах.

Спешенные эскадроны драгун и казаки стояли чуть в отдалении, отдельным генеральским резервом. Протрубил сигнал штаб-трубач, и одно за другим ударили выставленные заранее пять русских орудий. Три из них били по крепостным воротам, два сбивали своими ядрами зубцы на стенах. На то, чтобы пробить в них бреши, нельзя было даже и надеяться, слишком уж малый был калибр. Выставленные наверху шекинские пушки стреляли редко, то ли навык у ханских орудийщиков был слабый, то ли берегли припас, а может, и робели, в любом случае на каждый их выстрел приходилось по пять-шесть русских. Прошло около получаса, и главные, южные ворота были выбиты.

– На штурм! – отдал приказ Небольсин. Обе колонны двинулись к определённым им участкам. Под прикрытием огня егерей выделенные из нестроевых солдат работные команды заваливали ров, и штурмующие уже готовились перебежать к стенам. Вот первый, второй людской ручеёк, наконец прорвались к ним с лестницами и начали карабкаться казавшиеся издалека маленькими фигурки солдат. Вдруг на вершине стены мелькнули искры огней, и к основанию полетели десятки факелов и зажжённых, пропитанных нефтью бурок. В небо взметнулось пламя, и повалил густой чёрный дым.

– Чего это там?! Чего?! – тревожно вопрошали стоявшие рядом драгуны.

– Похоже, что-то горючее подожгли ханцы, – проговорил Гончаров. – Слышал уже про такое. Бакинцы горючую жижу-нефть не раз при осадах уже поджигали. Её у них много, хоть вёдрами из ям черпай. Вот и сюда, небось, тоже завезли.

– Огненный вал, – подтвердил стоявший впереди Копорский. – Обе стены у подножия пылают. Ох и не позавидуешь нашим пехотинцам.

Было видно, как несколько фигурок, объятых пламенем, выбегали из огненного кольца и потом падали, катаясь по земле.

– Сейчас отступим от стен, и сиди жди, когда новая команда будет, а совсем скоро холода с дождями придут, – пробормотал Сошников. – Помнишь, Тимофей, как под Эриванью в прошлом году околевали?

– Помню, Ефим Силович, – подтвердил тот. – Как же такое забыть? Поддержать бы надо пехоту, а то побьют ребят горцы.

– Ждё-ём, – пробасил вахмистр. – Начальство знает, когда нас в бой послать.

Стоявшие в рядах колонны драгуны роптали, люди чувствовали: ещё немного, ещё чуть-чуть – и штурм сорвётся, все труды и жертвы тогда будут напрасны. От стоявшей на взгорке генеральской свиты отделилось несколько всадников. У коня, подскакавшего со штаб-офицерами командира полка, приняли поводья, и Бомбель лихо с него соскочил.

– Знамённую группу в центр! – прокричал он громогласно. – Горнистам играть «Наступной марш»! Драгуны, поддержим нашу пехоту! Нарвский полк, за мной! – Выхватив из ножен саблю, он побежал в сторону крепости.

– Колонна, в атаку! – прокричал майор Кетлер.

Три сотни спешенных кавалеристов бросились вслед за своими командирами. От одной из стен, бросая лестницы, уже откатывалась русская пехота, возле той, где были южные ворота, ещё трещали выстрелы. Штурмующие отбежали от полосы бушевавшего пламени и, рассыпавшись, били из ружей в защитников крепости. Ещё немного – и они тоже отойдут вглубь долины.

– Ура! – ревущая атакующий клич колонна под развёрнутым полковым стягом выскочила из-за спин пехотинцев.

– Вперёд, братцы! – прокричал полковник. – Не боись, не сгорим! Всем новые мундиры на замену! За мной! – И ринулся в огонь.

– Ура-а! – заорали три сотни глоток, и драгуны рванули следом.

Застывшие от изумления на стенах шекинцы глядели, как волна русских пронеслась сначала по заваленному рву, а потом сквозь бушующее пламя к воротам.

– Ура-а! – Голову и руки обдало жаром. Такой непривычный в этом времени запах горящей нефти ударил Тимофею в ноздри. Его тут же заслонила вонь от жжёных волос и кожи. – Как же больно! А-а-а! – Гончаров перебежал через пламя. Сапоги и мундир в нескольких местах пылали, но всё, он уже был внутри крепости!

– Ура-а-а! – Ревя от боли и от обуявшей их ярости, драгуны выплёскивались потоком в разбитые ядрами ворота.

– На-а! – Удар штыком в живот ошалевшего ханского воина. Мушкет резко на себя, ещё рывок – и клинок входит в грудь второго. – Бей! Коли! А-а-а-а! – И он ринулся дальше.

Сотню защитников у воротной площадки перебили в одну минуту.

– Эскадрон, ко дворцу! – прокричал чёрный от копоти Огнев. – Даёшь хана!

– Даё-ёшь! Ура-а! – Сотня драгунов, сметая всё на своём пути, понеслась по главной городской улице. Какие-то подразделения русских ворвались снизу в воротные башни и, выбив из них шекинцев, начали очищать стены. Какие-то в это время шли понизу, загоняя ханцев в узкие улочки. Вслед за драгунами в город ринулись и опомнившиеся пехотинцы. Началась форменная резня.

Два горца, подпрыгнув, схватились за верх каменного забора, подтянулись и перевалились внутрь двора. Трое пытались открыть калитку и били в неё руками и ногами.

– Ура-а! – Толпа русских с рёвом пробежала мимо, у калитки в лужах крови остались лежать три трупа. Времени прочёсывать дома не было, второй эскадрон драгун рвался к ханскому дворцу. Пара десятков из его охраны сгрудились около главного входа. Хлопнули выстрелы десятка ружей, и двое драгунов, споткнувшись, рухнули на камни площади.

– Ура-а! – Грязные, закопчённые, в дымившихся мундирах нарвцы бросились в штыки.

Жало отбитого копья дёрнуло полу куртки. «На!» – рванув вперёд, Тимофей вогнал штык в грудь копейщика. Рывок мушкета на себя – и воин со стоном валится прямо на него. Отталкивая труп, Гончаров пробежал вперёд. У прохода, загораживая его, сгрудилось пятеро в кольчугах, с кривыми восточными мечами и щитами в руках. Пуля в стволе. Тимофей замедлился и, вскинув мушкет, разрядил его в закрывавшегося щитом воина. Пуля пробила насквозь и щит, и кольчугу. Хлопнуло ещё несколько выстрелов, и толпа атакующих ворвалась внутрь здания. Дюжину охранников закололи в коридорах. Разбивая прикладами двери комнат, драгуны врывались внутрь. В нескольких сидели, собравшись кучками и дрожа от страха, женщины с детьми.

– Командирам взводов взять под охрану всех мирных! – прокричал Огнев. – У каждой жилой комнаты выставить караул при унтер-офицере! Исполнять! Кто мирного тронет, тому трибунал! Поручик Зимин, берите взвод, проверьте внутренний двор! Если хана найдёте или его старшин, берите всех под стражу и держите пока на улице!

– Плужин, бери троих, карауль эту дверь! – распорядился Копорский. – Гончаров, ты с тремя своими эту. Там мирные, слышали приказ господина капитана?! Чтобы с них и волос не упал!

– Слушаюсь, господин подпоручик! – Унтеры козырнули.

– Чанов, Калюкин, Резцов, за мной! – скомандовал Гончаров, разглядев в толпе своих людей. – Встаём вот у этой двери!

По коридорам дворца бегали толпы с окровавленными штыками и саблями, сначала это были драгуны, потом к ним присоединились и пехотинцы с казаками. Как водится, после взятия крепостей, пока командование не навело порядок, нижние чины позволяли себе многое. Сказывалось нервное напряжение, страх, злость за потери товарищей и друзей, желание отомстить. Ну что сказать – война, война, кровавая злодейка.

Тимофей толкнул дверь и зашёл в большую, застланную коврами и завешенную шёлком комнату. Чуть пройдя по ней, он услышал детский плач. Отодвинул занавесь, и перед его глазами предстала картина: с десяток завёрнутых с ног до макушек тканями женщин сжимали в своих объятиях детишек.

– Всё-всё, успокойтесь, дамочки, – проговорил в смущении Гончаров. – Никто вас теперь не обидит, вы тут под охраной, русские солдаты с женщинами не воюют.

В ответ ему раздался заунывный вой.

– Ну ладно-ладно, всё, – пряча за спиной мушкет с примкнутым к нему штыком, пробормотал он в смущении. – Ухожу я уже. – И попятился к двери.

– Братцы, пустите на ханских баб посмотреть! – Несколько пехотинцев, пахнув перегаром, толкались у входа. – Гарем же, красивые, небось, тут бабы, гладкие все, справные!

– Не велено никому заходить! – отпихивая их мушкетом, грозно покрикивал Чанов. – Отойди, тебе говорят! Под караулом они теперяча!

– Да чего тебе, драгун, жалко, что ли?! – крикнул коренастый, с обожжённым лицом пехотинец. – Не бои-ись, мы их не обидим, ну, может, ежели погладим только маненько! А чего же, ханам всяким, значится, можно, а нам, что ли, нет?! – И толкнул Чанова под одобрительный гогот товарищей.

– Сми-ирно! – рявкнул Гончаров, выходя из комнаты. – Где только набраться уже успели?!

– А ты нам не командир, своими вон командуй! – выкрикнул, как видно, заводила. – И нечего меня руж-жом пихать, у меня, ежели что, и своё есть!

– Братцы, да не гарем тут, мамки с детишками испуганные набились, – проговорил негромко Тимофей и отодвинул рукой в сторону мушкет Чанова. – Ну что вы, не люди, что ли? С детьми воевать будете?

– Так гарем же, девки румяные должны быть? – недоверчиво сказал обожжённый пехотинец. – Ханский дворец ведь это? Чего, правда, что ли, детинец? А ну побожись!

– Истинный крест! – Тимофей, стянув драгунскую каску, перекрестился. – Сам только вот заходил, сопли одни да слёзы.

– Ну, так бы сразу и сказал, – пожав плечами, заявил пехотинец. – Мы чего, мы с пониманием. Айдати, братцы, нечего тут делать. Дальше пошли гарем искать.

Толпа рассеялась, и у двери остался только лишь один караул.

– Ох и настырные. – Калюкин покачал головой. – И правда, когда только хмельное успели найти? Магометанский ведь вроде как город?

– Да тут и армян хватает, – заметил Чанов. – Этим-то можно. Видать, лавку винную разбили али, может, богатого армянина дом.

Часа три стояли на карауле посты драгун, отгоняя шатавшихся по дворцу. С улицы доносился барабанный бой и звуки сигнальных труб. Господа офицеры собирали свои подразделения. Послышалась команда «Смирно!», и в коридор с улицы вступил генерал-майор Небольсин со своей свитой.

– Ваше превосходительство, младший унтер-офицер Гончаров! – стукнув прикладом мушкета о пол, доложился Тимофей. – Охраняем ханских жён с детьми!

Генерал хмуро оглядел закопчённых драгун, покачал головой и, не говоря ни слова, зашёл в комнату. За ним туда проследовала и вся его свита.

– Вы бы хоть обтёрлись, что ли?! – прошипел рассерженно майор Кетлер. – Что теперь Пётр Фёдорович скажет? Бардак, небреженье в Нарвском полку?! Огнев, нельзя было кого почище и без дранины в ханский дворец поставить?

– Владимир Францевич, да мои все сейчас такие, – ответил тот обиженно. – Ну пусть вон пехотой из тех, кто от стен бежал, нас поменяют. А мои драгуны сквозь огонь в ворота прорывались. Вместе с полковником Бомбелем, – выделил он голосом фамилию командира.

– Да знаю я! – произнёс, отмахнувшись, майор. – Ладно, решим.

Вскоре генерал вышел из комнаты и последовал по коридору дальше, а через час драгун поменяли томскими пехотинцами.

– Сменённый караул, за мной! – скомандовал Копорский и повёл людей на выход.

На дворцовой площади царила суета. Строились и уходили прочь воинские команды. У чаши фонтана перевязывали раненых полковые лекари. Пленные воины хана скидывали в кучу своё оружие, и их потом отводили прочь под конвоем. В кучку жалось местное начальство. Оружейные пояса со всех были сняты. Стояли старшины простоволосые, в руках держали тюрбаны и белые папахи. В знак покорности с шей у них свисали на ремнях сабли. Лица у всех были бледные, глаза испуганные.

Проходя мимо, Гончаров зацепился взглядом за знакомое ему лицо.

– Гахраман, это же Гахраман-бек, ваше благородие! – выкрикнул он, признав в одном из стоявших хозяина по плену. – Ну, точно он! Глядите-ка, отвернулся!

– На месте стой! – рявкнул Копорский и подошёл к кучке пленных.

– Что такое, господин подпоручик?! – К нему подбежал встревоженный пехотный капитан. – Это местные старейшины, ожидают на площади их превосходительство, чтобы поклониться ему и присягнуть на верность. Что у вас?

– Сабля моя, – проговорил глухо подпоручик. – Отдай саблю, морда! – И сдёрнул её с шеи бека.

– Господин подпоручик! – воскликнул грозно капитан. – Вы что себе позво…

– Отцовская сабля, фамильная, в плену у меня была отнята, – перебил его Копорский. – А этот издевался и в яме нас с драгуном голодом морил. Жалуйтесь генералу, сударь, если хотите. – И, развернувшись, пошёл к строю. – Взвод, шагом марш! Взяли ногу, драгуны! Раз, раз, раз, два, три!

Три десятка обожжённых, закопчённых кавалеристов протопали с площади на улочку, ведущую к южным воротам.

Глава 8. Присяга на верность Российской империи

– Проходите, господа офицеры, занимайте на стульях места. – Сидевший за столом Огнев поморщился и, сняв с перевязи простреленную руку, погладил её. – Ефим Силович, а вы вот на лавочки. Уместитесь?

– Уместимся, ваше благородие, – отозвался вахмистр, занимая с командирами отделений скамьи у стен.

– Ну что, господа, час назад на общем совете их превосходительство генерал-майор Небольсин Пётр Фёдорович повелел донести до всех подразделений сводного отряда свою благодарность и признательность за решительные действия при взятии столицы Шекинского ханства. Особенно им была подчёркнута роль двух наших драгунских эскадронов, прорвавшихся в город через ворота и через огненную преграду. Генерал пообещал об этом обстоятельно доложить в послании командующему всеми кавказскими силами графу Гудовичу Ивану Васильевичу, а при встрече с ним ещё и лично. Это всё, конечно, хорошо, Нуха штурмом взята, но увы, во вчерашней горячке, обычной после боя, хану с двумя ближними беками и десятком телохранителей удалось скрыться. Пока наши командиры приводили свои подразделения в порядок, чехарда была знатная, да вы и сами всё прекрасно помните. Поручик Зимин, проверяя позже со своими людьми дворцовый подвал, нашёл там потайной ход, который вёл из города наружу. Так, Николай Андреевич?

– Так точно, Сергей Иванович, – подтвердил командир третьего взвода. – Мне ещё при штурме дворца показалось странным, что десяток нукеров так рьяно подземелье защищают, думал, может, ценности какие там лежат, так ведь не было ничего, кроме всякой старой рухляди. Это уже потом, как стемнело, мы с факелами всё тщательно осмотрели и тот потайной ход нашли. Да и то ведь повезло, щель на каменной кладке небольшая оставалась, видать, когда бежали, неплотно проход прикрыли. Обстукали мы стену вокруг, надавили посильней, и вот вам, пожалуйста, прямо самая настоящая пещера открылась, идущая под приличным уклоном вниз. Пройдя по ней, мы вышли за пределы крепости к тем самым обрывам, где бежит речка Гурджаначай. Там у выхода небольшая ровная площадка имеется и узкая тропка, по которой, как видно-то, и ушли беглецы.

– Спасибо, Николай Андреевич, – поблагодарил Зимина капитан. – Селим-хан – хитрый и опытный владетель, поняв, что не сможет удержать крепость, он воспользовался этим потайным ходом и бежал в горы, бросив своё войско и народ, и это, конечно, досадно. Оставшиеся в городе беки, мирзы и воинские командиры уже и без него присягнули на верность нашему императору сразу после штурма, а остальной народ сделает это завтра, и всё равно лучше бы это свершилось при бывшем владыке, во избежание, так сказать, всяческих осложнений в будущем. Прямо уже сейчас мы можем всерьёз опасаться, что низложенный шекинский владетель начнёт смущать своих бывших подданных и выжидать удобного момента, дабы поднять мятеж и вернуть себе обратно ханство. Тут всё осложняется ещё и тем, что совсем недалеко от Нухи находится враждебный нам Джаро-Белоканский джамаат, из которого Селим-хан может получить помощь. А вот больших войск у нас ещё пока здесь нет, они или идут сейчас к Дербенту и Баку, или караулят у Аракса Аббас-мирзу, не давая персам ударить по нам с юга. Ну, или наблюдают за Эриванью, препятствуя нападению с этой стороны на Тифлис.

– Тришкин кафтан, – проговорил с горечью Копорский. – Хоть где потяни, везде рвётся. Я это к тому, что как же силами всего лишь одной дивизии целый мятежный край усмирить? – пояснил он. – Ведь ни одной битвы ещё не было, в которой бы мы на равных с неприятелем сражались. Одних только откинешь, а уже прочие с других сторон лезут. Когда же подкрепления у нас будут, Сергей Иванович?

– Господин подпоручик, Пётр Сергеевич! – Огнев поморщился, неудачно двинув рукой. – Мне ли вам сейчас напоминать, мы поставлены властью вышней, чтобы безропотно нести знамя империи в этих отдалённых землях. Пусть даже и малым числом и супротив преогромного. Нести это знамя и побеждать, прошу заметить.

– Да я не ропщу, Сергей Иванович, – вздохнув, произнёс Копорский. – За общее дело ведь переживаю, чтобы сил на то, чтобы всё устроить, хватило.

– Не переживайте, уж как-нибудь, с Божьей помощью, – успокоил, мягко улыбнувшись, капитан. – Больших подкреплений нам, увы, тут сейчас ждать не приходится, в Европе за Вислой опять разгорелась ожесточённая война с войсками Наполеона, и все резервы государства сейчас отправляются туда. Значит, будем воевать теми силами, что сейчас имеем, стараясь не растратить их понапрасну. Ладно, давайте пока о делах насущных поговорим. Полковник Бомбель испрашивал у их превосходительства три дня на отдых и на обустройство наших эскадронов, однако в связи с бегством Селим-хана в горы ему в этой просьбе было отказано. Казакам и эскадрону капитана Самохваловского приказано было начать преследование. Нашему эскадрону в отсутствие всякой другой кавалерии в крепости велено было вести объезды окрестностей и организовать постоянную дозорную службу. Так что разделяемся на две равные половины. Взвода подпоручиков Крутикова и Комаровского заступают в дозоры уже сегодня. Поручика Зимина и Копорского – послезавтра. Так пока и будете через двое суток меняться. Требование у меня будет одно, господа командиры, держаться настороже, напрасно не рисковать и быть в дозоре не менее чем десятком.

– Лучше бы уж в горы в погоню идти, чем тут кружить, – сетовали в отданном под квартирование отделения доме драгуны. – Тут и на сменном отдыхе начальство придирками своими одолеет. Ну, неужто без нас эту присягу некому было охранять?

– Так ведь из кавалерии-то и некому было больше, – увещевал своих драгун Тимофей. – Первый эскадрон в горах, добрая половина нашего в дозорах, только вот мы и остались.

– Так пехоты вон сколько! – воскликнул Балабанов. – Чего же опять нас всюду совать?

– Ну ты и сказал, Елистрат, пехо-ота, – протянул с улыбкой Гончаров. – Чего там смотреть-то в пехотинце? На фузею, что с человечий рост? Или на шинель серую в заплатках? А тут на каске медью орёл имперский горит, гребень вороной до самых плеч спадает, на поясе сабля с темляком, сапожки на солнце блестят и вид у всех драгун бравый.

– Да уж, конечно, бравый, – пробурчал зашивавший в мундире прореху Кошелев. – Я третью заплатку на прожжённую свою куртку накладываю. Тут-то ладно, зашью, но у меня ведь ещё на сапогах от жара подошва совсем скукожилась, менять бы её нужно, а новой-то и нет. И гребень вороной, как у палёного петуха. Смех да грех. Драгу-уны, блин. – И крякнув, покачал головой. – Во сколько это дело-то у нас будет с «присяганием»?

– Муллы должны были пораньше, после утренней молитвы, народ на площадь скликать, – ответил Тимофей. – Чтобы ещё до обеда со всем управиться. Но вы же знаете, как тут на Кавказе бывает. Хорошо, если до вечера всё закончится.

– Да-а, а вечером нам уже в разъезды выходить, – проворчал Герасим. – И чего, и где же тот отдых обещанный?

– Иди у генерала и спроси про него сам. – Гончаров махнул в сердцах и пошёл к своему топчану. Отстегнув пряжки, он достал пару шпулек с нитками и иглы. – Я им тут рассказываю, разъясняю всё, а они как гуси шипят. Да идите вы все в баню! Обшились уже, пока меня не было, почистились, в порядок себя привели, а мне ещё полночи всё обихаживать! Буду я лучше как все другие унтеры с отделением лаяться!

– Тимох, ну ладно, ну ты чего? – подошёл, сопя, Лёнька. – Ну-ка давай сядь ровнёханько, я тебе бараньим жиром щёку промажу, а то вон пузырь на ней лопнул, и как лоскутом кожа свернулась.

– Не нужно, сам намажу, – проворчал, отворачиваясь, Гончаров.

– Давай, давай, Иванович, моим вон помажься. – Разворачивая кулёк вощёной бумаги, к топчану командира отделения подошёл Чанов. – Хозяин из дома напротив дал, курдючный, говорит, этот жир, он очень хороший при ожогах.

– Тимофей Иванович, мы прошили всё своё, давай-ка и тебе поможем. – Со своими иглами подошли два Ивана.

Полуэскадрон драгун занял своё место перед ханским дворцом ещё утром. Чуть позже под барабанный бой подошли роты томского пехотного и пятнадцатого егерского полка. Солдатские шеренги расставили по всему периметру площади, а две коробки стояли перед самым входом дворца. Несколько раз из него выбегали штабные офицеры и проверяли внешний вид у войск, каждый раз находя какие-нибудь недостатки. Царила обычная парадная суета. Вот прикатили два единорога, и артиллеристы под приглядом двух капитанов и майора, перебрав в передках картузы, зарядили орудия «на холостую». Толпы любопытных горожан слонялись по улицам, глазели на полощущиеся имперские флаги, на замершие линии войск с блестящими на солнце штыками, и шли дальше. Время шло.

– Зараза, я же говорил, что не управимся мы до обеда! – выругался стоявший на правом фланге Огнев. – Тут, на Востоке, всегда так, проще под местных с их укладом подстраиваться, чем какого-либо порядка ждать. Где по-ихнему «после завтрака» – значит по-нашему «перед обедом», ну и «опосля обеда» – это соответственно «ближе к вечеру».

– Третий раз уже адъютант их превосходительства отбегает. – Зимин указал на спешащего подпоручика. – Может, теперь хоть начнут? У меня уже ноги задеревенели на месте стоять.

– Иду-ут, – разнёсся ропот по солдатским шеренгам. Со стороны главной городской мечети к ханскому дворцу вышла процессия: несколько десятков человек в богатых халатах, в тюрбанах и пышных меховых шапках неспешно и с достоинством ковыляли по мощённой булыжником дороге. Пара стоявших у лестницы штабных офицеров встрепенулась и ринулась по ступенькам наверх для доклада, а с улицы донёсся рокот труб и вскрики рожков, создавая общую какофонию звуков, ударили туземные барабаны и гавалы[7].

«Веселье начинается, – подумал Тимофей. – Ни в чём себе не отказываем, отрываемся по полной. Только, пожалуйста, недолго, нам ещё ночью в дозор уходить».

Изо всех сходящихся к ханскому дворцу улочек и узких кривых переулков спешили на громкие звуки новые толпы народа и постепенно заполоняли площадь, оставляя только три свободных шага перед воинскими шеренгами. Процессия ещё не успела достигнуть дворца, а всё пространство вокруг уже было заполнено людьми. Вот первые люди Шекинского ханства подошли к самым ступеням и замерли.

Наступил торжественный момент, из дворца в окружении свиты выступил представлявший здесь императорскую власть генерал-майор Небольсин.

– Равня-ясь! Сми-ирна-а! – гаркнул стоявший у строя драгун майор Кетлер. – На караул!

Мушкет резко вверх от ноги! Приклад в левой ладони, правая при этом сжимает его за цевьё, наклон чуть вперёд, так, чтобы жало штыка в одном ряду со всеми было.

– Хорошо. – Тимофей покосил глазом влево, вроде бы всё более-менее чётко и слаженно, главное, никто оружие при строевых экзерцициях не выронил, а то ведь всякое бывало.

– Их превосходительство генерал-майор Небольсин Пётр Фёдорович! – выкрикнул Кетлер. – Командующий сводным отрядом Русской императорской армии в Закавказье!

Ударили гвардейский марш трубачи кавалерии, к ним тут же подключились барабаны пехоты, и под эти звуки к лестнице величаво прошествовал он, представитель армии победителей.

– Бум! Бум! – ударили двумя холостыми единороги, беки и мурзы из делегации присели, а толпа в панике отхлынула.

– Слушай меня, народ шекинских земель! – громогласно, на всю площадь прокричал Небольсин. – Ваши старшины уже присягнули на верность всемилостивейшему российскому императору…

«Умеют же тут, в этом времени, как надо информацию до людей доносить, – думал Тимофей, разглядывая тех, чьи потомки под крылом русского царя-батюшки совсем скоро сольются из разрозненных ханств и народностей в единую нацию. – Аж до печёнок вон продирает».

Испуганно пригнувшись, люди внимательно вслушивались, что им переводят глашатаи.

– …и жить в мире и согласии со всеми на своей земле, аки единый народ под защитой славного…

«Ну не знаю, – думал в сомнении Тимофей, переведя взгляд на стоявших у подножия лестницы первых людей ханства. – Не больно-то вон у этих глаза радостью светятся. Власть меняется, прямо из-под ног уходит, а с ней, значит, и деньги с привилегиями. У них сейчас одна забота, как бы чего не упустить, как бы не ошибиться, вдруг русские, как это не раз уже бывало, опять отсюда уйдут. И что же им опять персам в верности клясться? А успеют ли перевернуться? Хотя о чём речь – эти точно успеют».

– …в служении императору Всероссийскому Александру первому свидетельствую перед Всевышним. В подтверждении же сего торжественного моего обещания прилюдно клянусь…

– Аnd içirəm! Аnd içirəm! Аnd içirəm![8] – всё громче и громче неслось ввысь с площади и с прилегающих к ней улочек. Вслед за первыми людьми ханства присягу на верность Российской империи принял и простой народ.

Глава 9. Пикет

– Ну, всё, тут мы разделяемся, – проговорил Копорский, натягивая поводья. – Тпр-р, тихо, тихо. – И потрепал холку коня. – Поступим так. Я с отделением Плужина севернее, у самых отрогов гор, проеду, а ты, Тимофей, со своими по дороге на Гах проследуешь и потом верстах в пяти встанешь пикетом. Так мы своим взводом весь северный и западный путь из Нухи перекроем. До утра постоите, потом при свете дня можете ещё вёрст пять по дороге проехать и осмотреться. Дальше заезжать уже никакой надобности нет, нужно успеть к вечеру в Нуху вернуться. И осторожнее, сам понимать должен, мы тут не для боя, а для осмотра, если что, лучше сразу к крепости оттягивайтесь. Наше дело – неприятеля первым узреть, если таковой будет, и о нём командованию доложить.

– Понял, Пётр Сергеевич, – произнёс Гончаров. – Есть быть осторожнее.

– Но-о, пошёл. – Подпоручик тронул поводья и повёл свой отряд по боковой узкой дороге.

Отделение Гончарова следовало рассыпным строем. Впереди, шагах в двадцати, ехали Антонов с двумя Ваньками, затем общая группа и в самом конце, опять в отдалении, следовали трое во главе с опытным Чановым. Держались настороже, в руках у каждого ружьё с взведённым курком, передняя пола вальтрапа откинута, чтобы можно было выхватить из седельных ольстредей пистоли. Глаза пытливо ощупывают каждое дерево, каждый валун или куст на склоне. Сколько уже раз точно из таких же, как тут, высовывались дула ружей и летели пули. Но пока что на Гахской дороге всё было тихо. Небольшую остановку сделали у ручья. Ослабили подпругу у лошадей, напоили их и задали овса.

– Может, прямо тут пикет выставим? – предложил Балабанов. – А что, место хорошее, у воды, и трава даже на камнях растёт, скотинке есть что пощипать. Да и нам самим тут кашу сварить будет удобней. А то на голых скалах ну его ночь коротать.

– Дурной ты, Елистрат, – неодобрительно хмыкнул Чанов. – Полгода уже как за Моздокской линией служишь, а всё ещё суть не уловил. Тут выживает самый чуткий, тот, кто первым врага увидел и выстрелил в него или кликом ударил. А как ты его здесь увидишь или учуешь, а?

– А чего такого, место как место, ничем не хуже другого, – возразил тот. – Скажи, что не так?

– А то, что слушать нужно уметь. А ну тихо! – прикрикнул он на споривших о чём-то между собой Ванек. – Вот давай у командира спросим, пусть он нас рассудит. Тимофей Иванович, поставим тут ночной пикет?

– Нет, – ответил чистивший щёткой лошадь Гончаров.

– А чего так, господин младший унтер-офицер? – продолжал задавать вопросы Чанов. – Удобное ведь оно?

– Чтобы похоронить кого-то, да, может, и удобное, – заметил Тимофей. – Будут путники останавливаться, водицу из ручья пить да на камень глядеть, там, где могильный крест будет высечен. Чего не удобно-то?

– Во-от, Тимофей Иванович правильно говорит – плохое место для пикета, – проговорил важно Чанов. – Потому и живой, хотя уже три года в горах воюет, и галуны унтерские с Аннинской медалью на мундир за храбрость надел. Потому как разумом шибко богат в отличие от тебя, Елистратка. Слышишь, как вода журчит?

– Ну-у, – протянул Балабанов.

– Баранки гну, – фыркнул Чанов. – Это ты её сейчас хорошо слышишь, а представь, как она ночью хорошо будет шуметь? Все звуки в округе перебьёт. Горец за сто шагов от этого места спешится, ножками в мягких своих чувяках по камням скок-скок и тебе за спину зайдёт. А в руках у него что? Правильно, острый кинжал. Режь им шею дурного русского барана, забирай его ружьё и пороховой припас.

– Так и он нас не услышит, вода ведь же шумит? – попробовал было возразить Елистрат.

– Э-эх. – Кошелев махнул рукой. – Ну точно дурной! Он-то ведь со стороны скал будет слушать, к нему же все звуки отсюда, с низины, вверх прилетят. Где конь копытом ударит или заржёт, где такой же, как и ты, увалень прикладом мушкета о камень заденет, и тот железом звякнет, а где просто камень из под ноги выкатится и о другой стукнет.

– Обзор тут плохой, – заметил, заканчивая чистку Чайки, Гончаров. – И в случае боя из этой теснины вырваться будет сложно. Как на ладони ты перед теми, кто сверху, оказываешься. Ну что, братцы, заканчиваем привал – и поехали потихоньку. Часик-другой до темноты у нас ещё есть.

– Вот, ещё и обзор. – Чанов поднял указательный палец вверх. – И позиция слабая для боя. Смекаешь?

– Смекаю, – проговорил со вздохом Балабанов. – О каждом шаге своём тут приходится думать. Ох уж этот Кавказ, ох и злое место!

– Да не журись, настращают они тебя, – хмыкнул Блохин. – Главное – это то, что у воды холоднее всегда, Елистратка. В сырости в такой вот низине аж до костей зябкость пробирает. Так что ты, главное, это учитывай. Лучше уж наверху стоять, чем тут. И про кашу зря ты к ночи вспомнил, опять теперяча будет в животе бурчать.

– Так чего, варить, что ли, не будем её? – проговорил удивлённо драгун, поправляя подпругу на лошади. – А котел зачем же тогда мы с собой везём? Драгуну ужин завсегда перед ночным караулом положен.

– А на что у тебя в седельной суме пласты сушёного мяса с сухарями лежат? – запрыгивая в седло, спросил Лёнька. – Вот как раз для этого самого ужина. А котёл, он теперь только утром пригодится, когда костёр можно будет жечь. Ты что, неужто и правда думал в ночи его запаливать? – Он посмотрел сверху на молодого. – Ну ты даёшь, Елистратка! Забудь, дым по всем окрестностям разлетится, вроде и затопчешь угли, а всё равно будет запах лагерный костёр выдавать.

– Поменялись, тройка Чанова передовым дозором идёт, Антонова сзади, – оседлав кобылу, распорядился командир отделения. – Пошли помалу. Не спешим, братцы, внимательно по сторонам глядим.

Отряд проехал по изгибистой дороге ещё пару вёрст, небо над головой начало тускнеть, и пришла пора устраиваться на ночь. Темнеет в горах осенью быстро, и оказаться в темноте в неудобном месте никому не хотелось. Тимофей внимательно оглядывал дорогу и окружающие её склоны. Проехав после очередного поворота пару сотен шагов, придержал Чайку.

– Стой, братцы! – крикнул он передовому дозору. – Не спеши. Как вам это место?

– А чего, вроде неплохо, – подъехав, негромко проговорил Чанов. – И в ту и в эту сторону прямой обзор хороший, склоны вокруг крутые, просто так со спины с них не зайдёшь, и главное, расщелина эта мне нравится. – Он кивнул на неширокое боковое ответвление. – Коней если туда загоним, для нас места, конечно, мало останется. Ну да не отдыхать ведь мы сюда приехали. Годится оно, Иванович.

– Ну, если годится, тогда спешиваемся, – принял решение Гончаров. – Кони недавно кормлены, поены, по гарнцу овса им зададим, и довольно. Блохин Лёнька, возьми-ка Хребтова с Балабановым, пройди на пару сотен шагов вперёд и оглядись, послушай там.

– Добро, – проговорил друг и, перехватив удобнее свой штуцер, махнул рукой двум молодым драгунам. – Пошли, пошли, за мной! Быстрее оглядимся – быстрее сухари с бастурмой начнём жевать.

Троица, поводя стволами ружей, прошла по дороге. Неожиданно Леонид присел и вскинул к плечу штуцер. Хребтов Макар проделал то же самое со своим мушкетом, выцеливая правый склон, а вот Елистрат заметался.

– Угомонись! – рявкнул Блохин, вставая. – Была бы засада, убили бы уже! Пошли дальше.

– А чего это было-то, братцы? – поинтересовался тот. – Чего так спужались?

– Да, похоже, что птица, Елистрат, – ответил Макар. – Там, на склонах, тень уже лежит, не разглядишь хорошо. С дерева слетела и пропала. Ну вот мелькание-то мы и узрели.

– Ну вот, птицу какую-то испугались, а на меня ругнулись, – сопя и плетясь позади, причитал Балабанов. – А я-то сам не из пугливых.

– Да замолчи ты! – рявкнул Блохин, подняв ладонь. – Слышно что-нибудь?

– Да нет. Нет, – ответили драгуны. – Ничего не слыхать.

– Вот и я ничего не слышу, – подтвердил Леонид. – Это хорошо, до этого наших ещё слыхать было, а вот тут уже нет, хотя ведь они себя шумно пока что ведут, не таятся. Хорошее, значит, мы место выбрали, – одобрил он. – Удачное. Пошли обратно.

Первой караульную службу несла пятёрка Кошелева. Драгуны заняли определённые заранее места и замерли, вслушиваясь в ночные звуки. Как же медленно в такую пору идёт время! Холодные камни вытягивали тепло из тел, и драгуны кутались, стараясь прикрыться буркой или шинелью. Уже давно должна бы прийти смена, а её всё не было. Глаза слипались. Как же хочется спать.

– Не спи, Вотолин, куды башку свесил?! – разнёсся звенящий шёпот. – А то я не видел, Аникейка! Слушай, гляди, а глаза не моги закрывать!

Снова над дорогой повисла тишина, наконец, когда, казалось, уже прошла большая часть ночи, со стороны расщелины послышался шорох, и к дороге вынырнули размытые силуэты нескольких фигур.

– Тихо, тихо, свои! – раздался шёпот командира. – Смена, братцы. Ступайте тихонько спать.

Шаги сменившихся затихли, и теперь уже новая, заступившая смена возилась среди валунов, устраиваясь поудобнее. Тимофей остался с ней. Трофейная бурка с папахой были сейчас весьма кстати, а ведь подумывал уже, стоит ли их вообще везти с собой. Всё же и так у седла места мало. Остановило то, что три общие артельные бурки ребята непременно вывозили, ценя местную одежду горцев. Справа и чуть впереди всё шебуршился неугомонный Балабанов. Ему уже дал затрещину Чанов, но тот всё никак не унимался. Наконец и Елистрат успокоился, и над пикетом нависла глухая, тёмная тишина.

«Три года я уже тут, целых три долгих, трудных года, – неспешно бежали в голове мысли. – Одногруппники уже окончили универ, те, кто пошустрей из них, устроились на тёплых местах в богатых конторах и даже откосили от армии. Самые нерасторопные только ещё ищут нужные ходы, а кто-то уже, небось, трубит год срочки и теперь наверняка мечтает поскорее вернуться домой в привычный уют и тишину гражданской жизни. Только вот мне, Калинину Дмитрию, или уже вернее теперь Гончарову Тимофею, нет туда более возврата. Мой дом, по сути, это моё отделение, мой взвод, эскадрон или, наконец, драгунский полк, а я его приписное оружие, его штык или сабля. Не зря же генерал спрашивал у полковника Бомбеля, сколько он с собой сабель привёл. “Три с половиной сотни у меня, ваше превосходительство!” – отвечал тот. Вот и я просто сабля, оружие на Кавказе, в этих чуждых России землях далёкого девятнадцатого века. А где-то до сих пор, наверное, тоскует и плачет по мне мама, так и не поверившая в мою гибель. Мама, мамочка, родная, прости своего непутёвого сына. Как же я был глуп когда-то, не ценя твою заботу и ласку. А отец, этот суровый и серьёзный мужчина, с добрыми глазами, он искренне переживал за своего недоросля…»

Путаные мысли в голове словно бы стряхнуло долетевшим со стороны дороги звуком. Чуть приподнявшись над валуном, Тимофей вслушивался в ночь. Да, точно, там кто-то определённо был. Вот стукнул стронутый ногой камень, а это похоже на позвякивание конской упряжи. К дорожному пикету приближались, и там явно был не один человек.

– Стой, кто идёт?! – гаркнул Чанов, прикрываясь камнем.

– А ну стой, тебе говорят! – завопил Балабанов, выскакивая из-за своего валуна. – Стой, стрелять буду!

– Бам! Бам! Бам! – сверкнули огненные сполохи выстрелов, и по ушам хлестнул оглушительный грохот.

Гончаров выпалил в ту сторону, откуда стреляли из мушкета, и что есть мочи заорал:

– Эскадрон, окружай! В штыки их бери, братцы! Ура!

– Ура-а! – подхватили его клич сразу несколько голосов. – Ура-а! Бей!

Бурка полетела на землю, Тимофей выхватил из кобуры оба пистоля и наугад выстрелил в темноту.

– Ура-а! – прокричала на бегу отдыхающая смена и тоже разрядила свои ружья.

Из темноты ударила ещё пара выстрелов, и наступило затишье. Только стонал, привалившись к большому валуну, Балабанов, и из ночного сумрака доносились какие-то негромкие хрипы и повизгивания.

– Перезарядиться всем! – скомандовал Гончаров. – Ваньки, оттащите Елистрата с дороги! Более никому со своего места не сходить, всем быть в полной боевой готовности!

Калюкин с Резцовым подхватили под руки Балабанова и вывели его с передовой линии пикета ближе к ущелью.

– Рука у него перебита, Тимофей Иванович, – доложился возвратившийся Калюкин. – На ладонь выше локтя рана. Кровь из неё сильно идёт, «мелкий» остался там пока, перетянуть.

– Хорошо, чуть позже сам Елистрата посмотрю, – проговорил Гончаров, проталкивая пулю в ствол второго пистоля. – Пока в линию, Иван, вставай, не знай ещё, что у нас тут далее будет. Вдруг опять эти полезут.

Перезарядив оружие, драгуны замерли, вслушиваясь в долетавшие с дороги звуки. С каждой минутой они становились всё тише и тише, а потом и вовсе прекратились.

– Может, проверим, что там, Иванович? – предложил Кошелев. – Вроде не слышно ничего. Испужались, небось, сколько бы их ни было, и тикать.

– Да конечно испужаешься, ежели из темноты в тебя пулять вдруг начнут, – поддержал Федота Чанов. – А тут ещё «эскадрон окружай» кричат и «ура» во всю глотку орут. Можно было бы поглядеть, чего там такое, сдаётся мне, подстрелили мы кого-то.

– Ну, давайте, только осторожно, – согласился Гончаров. – В случае чего даём залп и назад отбегаем.

Растянутый в линию десяток драгун медленно и осторожно крался по дороге. Ружейные дула с примкнутыми к ним штыками словно бы ощупывали жалами темноту. Да и она уже не была такой густой, как ранее, в предрассветный час начинали проступать размытые контуры склонов и валунов на обочине.

– Стой! – вдруг рявкнул Антонов. – У меня тут что-то лежит!

– Тихо, тихо, осторожно, держи его на прицеле! – Тимофей, обойдя Герасима, приблизился к лежавшей на дороге тёмной массе. Вот проступили контуры лошадиной головы, сбруя, седло и какое-то покрывало наподобие потника.

– Лошадь это подстреленная, братцы, – известил товарищей Гончаров. – Видно, её-то мы с вами и слышали. Всё, упокоилась животина, идём дальше.

Линия драгун прошла ещё немного и наткнулась на человеческое тело. Голова была обезображена ударившей в неё пулей, по одежде и лежавшему рядом старинному ружью можно было сразу определить в убитом горца.

– Не наш это, точно не наш, – послышалось от перебиравших одежду Антонова и Чанова. – У наших, у союзных татар, гораздо лучшивее одёжка и карабины, они хоть и старинные, но всё же достойные, а тут какой-то фитильный кармультук с длинным стволом.

Пройдя снова десяток шагов, у камня на обочине нашли ещё одного горца.

– Тёплый он, Иванович, – известил командира отделения осматривавший тело Герасим. – Пуля под самые грудные рёбра вошла. Похоже, он сознание потерял, с того и обмяк. Чего с ним теперь делать-то дальше?

– С собой выносим, – приказал Тимофей. – Вдруг очнётся и скажет, кто они такие и куда ехали. Или у начальства нашего заговорит, коли рана несерьёзная.

– Ага, конечно, с такой-то раной заговорит, конечно, – проворчал Герасим, помогая перевалить горца на спину Кузнецову. – С пулей в груди, всё, отговорился. Таскай его теперь.

Пройдя ещё пару десятков шагов, больше никого не обнаружили и вернулись к старой позиции, а тем временем небо с востока начало светлеть, и обзор становился всё лучше.

– Федот Васильевич, ты за старшего пока, – распорядился Гончаров. – А я пойду на Балабанова гляну.

Из расщелины доносились стоны. Сидевший около раненого «мелкий Ванька» подправил под головой Елистрата седло и поднёс ко рту горловину фляги.

– Пить часто просит, жалуется, что болит, – пояснил он Гончарову. – Боится, что руку ему отымут. Что же это, неужели без руки наш Елистратка теперь будет?

– Да не болтай! – отозвался Тимофей. – Давай-ка лучше помогай, поглядим, что у него там. Только осторожно, чтобы руку не тревожить.

Взрезав кинжалом рукав мундира и осмотрев рану, он тяжело вздохнул.

– И как, совсем плохо всё, Тимофей Иванович? – встревоженно спросил Резцов. – Неужто и правда отымать руку нужно? Как же это…

При этих словах стонавший еле слышно Балабанов аж взвыл.

– Чего ты дурь несёшь?! – оборвал «мелкого» Гончаров. – Ничего не нужно пока отнимать. Рана тут сквозная, пули в ней внутри нет. А то, что кость сломана, ну так и что же? Впервой, что ли, перелом у человека как надо срастается? Парень он молодой, заживёт всё махом. Главное, это сейчас всю грязь из раны удалить, промыть её хорошо, чтобы не загноилась, и обездвижить. Ну, то есть лубки на руку наложить. Пока так, по-походному, а уж в Нухе основательно всё сделают. Там полковые лазареты томских пехотинцев и пятнадцатого егерского теперь стоят. Так залечат, что Балабанов у нас как новенький будет. Да, Елистратка? Не бои-ись, всё хорошо будет! Ванька, разжигай костёр, котёл на него с водой ставь и кипяти. Как только готово будет, крикнешь меня.

– Ну что там, Иванович, худо с Елистраткой? – поинтересовался Кошелев. – Сильная рана?

– Могло быть и хуже, Федот Васильевич, – ответил тот. – От удара пули кость сломалась, а так, есть ли осколки и размозжение внутри, не могу понять. Я ведь не лекарь.

– Ну да, – согласился старый драгун. – В крепость ехать с ним нужно?

– Нужно, Федот Васильевич. В походный лубок руку я, конечно, затяну, промою её перед этим, но надобно, чтобы дальше уже настоящий врач его лечил. Затянем мы с этим – точно руку Балабанов потеряет. Но всё отделение уводить отсюда, с Гахской дороги, никак нельзя. Видишь, чего ночью тут было? А если днём враг здесь пойдёт, а наши и знать не будут, коли дозор отсюда с раненым снимется и в крепости никого не предупредит.

– Так приказывай, господин унтер-офицер, – вздохнув, проговорил Кошелев. – Ты ведь у нас командир. Что делать нужно?

Стоявшие рядом и слушавшие драгуны зашевелились, кто-то сбил грязь с мундира, кто-то поправил ремень и саблю.

– Хорошо, отделение, слушай мою команду! – обведя взглядом людей, строго сказал Гончаров. – После оказания лекарской помощи драгуну Балабанову приказываю пятёрке во главе с Кошелевым выдвинуться в крепость Нуху, куда вывезти как нашего раненого, так и пленного. Всем остальным изготовиться к бою и ждать подмогу!

– Слушаюсь! – Кошелев козырнул. – Может, вы, Тимофей Иванович, тоже ближе к крепости в долину оттянетесь?

– Нет, тут будем стоять. Место для обороны уж больно здесь хорошее, и не обойдёшь его никак стороной. А вот в долине от нашего дозора никакого толку уже не будет. Не переживай, Федот Васильевич, не по зубам мы тут малым силам горцев. Если что, если большим количеством они пойдут, тогда уж попробуем оторваться.

Вскоре из ущелья потянуло дымком, и Резцов крикнул командира. На такой вот непредвиденный случай в седельной суме у Тимофея всегда была небольшая фляжка с крепким хмельным: чачей, арцахом, водкой, не важно, главное, чтобы оно горело. Именно по таким критериям он и отбирал его, проверяя при покупке.

Промыв чистой кипячёной водой рану, Гончаров вылил на неё тонкой струйкой около половины фляжки. Потом сверху наложил валик корпии[9], перевязал всё чистым полотняным бинтом и, приложив две ровные палки, плотно примотал их к расправленной руке.

– Готово, выводите Балабанова! – крикнул он, и двое Ванек, подхватив раненого, вывели его из расщелины. Придержав коня, вставили левую ногу в стремя, перекинули правую через седло и, немного придержав, подали в руки повод.

– Держись, Елистрат, – подбодрил молодого драгуна Гончаров. – При тряске рана болеть, конечно же, будет, ну а что сделаешь – придётся потерпеть. Главное, как приедете в Нуху, сразу в госпиталь ступай, в Томском пехотном хороший, говорят, полковой врач имеется. Вот ты лучше к нему.

На коня Вотолина перекинули через луку седла раненого пленного. Тот только недавно пришёл в себя и время от времени постанывал.

– Держитесь, братцы! – крикнул Кошелев, понукая коня. – Как можно быстрее мы поедем. Попросим вам в крепости сразу подмогу сюда выслать. Вы только держитесь!

Половина отделения ушла на восток, и оставшиеся шестеро драгунов стали готовиться к обороне. На дорогу, чтобы нельзя было пронестись верхом прямо к пикету, высыпали груду камней. Перед самой позицией, напротив, немного их расчистили. Оставленному в расщелине Хребтову было поручено постоянно поддерживать там огонь.

– И почаще сырые дрова подкидывай в костёр, Макар! – приказал Гончаров. – Пусть хороший дым всё время к небу из него идёт, чем гуще, тем лучше. Таиться нам теперь не от кого, место пикета всё равно уже обнаружено. Пусть со стороны видят дымы и гадают – а может, у нас тут приличный отряд стоит? И большая часть его в расщелине сейчас отсиживается. Так, и снаружи у самой дороги тоже костром дымим. Не жалей дров, Лёнька, подбрасывай их чаще, Герасим с Ильёй тебе их ещё нанесут!

– Нанесут. Откуда их нести-то? – традиционно проворчал рябой Антонов. – На ближайших склонах деревьев совсем нет, а далеко сам не велел отходить.

– Гераська, да вон же кривое, – заметил наблюдавший с самого большого валуна за окрестностями Чанов. – Его и топором, небось, рубить даже не нужно. Потянешь посильней – и оно само вниз сверзиться. Тут на скалах и земли-то толком даже нет, чтобы глубоко корнями за неё цепляться.

– Тут скорее сам сверзишься, – протянул недовольно Рябой. – Вот коли ты умелый такой по камням скакать, так и давай покажи, как надо. А я пока с руж-жом внизу покараулю.

Чанов взял топор, и правда, буквально через десять минут со склона вместе с камнями слетело кривое дерево, а потом вслед за ним спустился и сам лесоруб.

– На, барсук, сучья и ствол сам дальше будешь обрубать. Ружьё отдай. – И забрал у Антонова свой мушкет.

За водой для готовки горячего Тимофей никого отпускать не рискнул, и на поздний завтрак с обедом была опять вяленая говядина с сухарями. Последняя фляга с водой пошла по кругу.

– Мало водицы, – произнёс, тяжело вздохнув, Макар. – После этой бастурмы шибко пить хочется.

– Ну конечно, гольная соль и перец, – заметил Чанов. – Да зато и не заветривается, и сытость хорошую даёт. Сухарями ведь не наешься так. Мы-то ещё ладно, лошадям худо. Беспокоится скотинка, по трети ведра кажной с утра только было. А ежели наши задержатся, как тогда быть?

– Не задержатся, Вань, – заверил Гончаров. – Господин капитан с господином подпоручиком своих людей не бросят. Наши до обеда уже в крепость должны поспеть, ну вот накинь ещё часа четыре – и подмогу можно ждать.

– Дай-то Бог. – Чанов вздохнул и, подняв крышку замка мушкета, проверил затравку. – Поменять порох надо, ну его после такой ночи тут держать, а ну вдруг прижмёт, а он и подведёт.

Время тянулось медленно, дорога была безлюдная, в связи с грозными событиями ни в Нуху, ни из неё никаких караванов пока не проходило, не было и одиноких путников. Пикет драгун стоял, оглядывая окрестности. Дымили костры в ущелье и около самой дороги, да время от времени сменялись наблюдатели.

– Ваня, иди с Ильёй в ущелье, – распорядился Гончаров. – Пускай сюда Хребтов вылезает, задремал уже там, небось, даже и костёр перестал дымить. Лёнь, займи валун, на котором Чанов сидел, с него огляд хороший, – попросил он друга. – Герасим, а ты правее сместись, на ту обочину.

Во рту было сухо, вот так всегда, когда воды в достатке, и пить особо не хочется, и думаешь о чём угодно, но стоит ей закончиться, и все мысли крутятся только о ней. А сентябрьское южное солнышко тем временем припекало. Время обеда. В ротах и эскадронах артельные уже котлы с кашей выставили, служивый народ умывается чистой холодной водой, кто-то скинул рубаху и льёт её себе на распаренные от солдатских трудов плечи. Струйки стекают и брызгают во все стороны.

– Да чтоб тебя! – откинул предательские мысли Гончаров и подошёл к костру. – С листьями ветку подкинь, – кивнув на огонь, предложил он. – Вон тот куст сруби, видишь, на нём всё зелёное. Дымануть им хорошо можно.

– Ла-адно, сейчас, – протянул Макар и, взяв топор, пошёл к склону.

А в голове опять бежали мысли.

«Каша у артельных сейчас жирная, с жёлтой масляной плёнкой сверху. Такую есть, конечно, за радость. Правильно, пока в большом городе стоишь, приварок всегда лучше, чем в походе. А у самых расторопных готовщиков уже и второй неуставной котёл, который в артели прижился, кипятком парит. Скоро в него травку пахучую засыпят, и будет у ребят чай. Да-а, вот что хорошо жажду утоляет, так это чай, ароматный, духовитый, только что заваренный».

– Ну что ты будешь делать! Опять к питию все мысли скатываются, – негромко ругнулся на себя Тимофей.

Тюкнув несколько раз топором, Хребтов подтащил куст к костру.

– Тимофей, Тимоха! – до Гончарова долетел тревожный голос Лёньки. – Тихо, только тихо сюда иди. Смотри не гоношись, спокойненько эдак подходи. Ребята, вы тоже не дёргайтесь!

Взволнованный голос Блохина заставил всех насторожиться. Тимофей подошёл к подножию того валуна, на котором восседал его друг, и вопросительно на него посмотрел.

– Склон с левой руки, расстояние две сотни шагов, – давал целеуказание Блохин. – Высота сажени три, может, четыре, большое дерево, сверху ещё одно, а под ним куст. Приглядись к нему аккуратно.

Облокотившись о валун и приставив к ноге мушкет, Гончаров замер, словно бы отдыхая, сам же внимательно ощупывал взглядом указанное другом место. Склон как склон, с большими и малыми валунами, кое-где поросший деревьями и кустами. Вот вроде те два дерева, куст, ну а что, куст как куст, довольно-таки густой, насквозь не проглядывается. Опа, а это что? Самая серединка его стала как будто светлее, ну точно, а вот она опять потемнела. Там явно кто-то был.

– Наблюдатели? – спросил Блохина Тимофей. – А может, зверь?

– Зверь долго за нами смотреть не станет, – отверг версию друга Лёнька. – Зачем это ему? Опасно. Для добычи мы не подходим.

– Лошадь убитая на обочине лежит, может, шибко голодный, – предположил Гончаров. – Мы ведь её не убирали. Ждёт, когда подойти можно будет. Или мишка, или шакал.

– Ну вот мы и проверим сейчас, – хмыкнул Блохин, отщёлкивая курок штуцера.

– Подожди, а вдруг там враг, – остановил Лёньку Тимофей. – И не один. Наблюдает давно за нами и увидал лишнего, что нас тут мало и мы только видимость большого отряда создаём. Сейчас я Кузнецова с Чановым ещё позову. В два штуцера вам будет бить сподручнее, а мы ещё и из мушкетов добавим.

Как ни в чём не бывало, вразвалочку, Тимофей сходил за отдыхающей сменой, и скоро вся шестёрка драгунов изготовилась к стрельбе.

– Командуй сам, Лёнька, – предложил Гончаров. – Ты у нас лучший в отделении стрелок, тебе и все козыри в руки.

– Тогда поступим так, – проговорил тот. – Ты, Тимофей Иванович, хорошо уже разглядел, куда бить надо, вот, значит, и стреляй в тот куст, а мы наготове пока будем. Не усидит там, кто бы ни был, непременно откроется, и тут уж мы все ударим. Нам с Ильёй наверняка только нужно палить, у нас перезарядка долгая, остальным-то ещё ладно.

– Добро, – согласился Гончаров. – Готовьтесь, братцы. Через пару минут начинаем.

Он зашёл за большой камень и положил мушкет на его гладкий верх, сам же пристроился, присев на колени. Вот он, тот куст. Теперь можно уже было не сторожиться и спокойно его выцеливать, все ребята были тоже на своих местах и ждали его выстрела. «Сто раз ведь уже хотел эти прицельные приспособления доработать, – думал Тимофей, совмещая мушку с целиком. – Но всё как-то руки не доходили. Вот встанем на зимнее квартирование, обязательно обращусь к опытным мастерам и денежку хорошую заплачу. И ничего, и пусть, для себя же, для удобства. Теперь с унтерскими галунами с этим гораздо легче».

Вдох – выдох, вдо-ох – вы-ыдох. Вот мушка совместилась с серединой целика на самой вершине куста, и он плавно потянул спусковой крючок.

– Ба-ам! – ударивший, как всегда, немного неожиданно выстрел хлестнул по ушам, приклад мушкета толкнул плечо, а облачко от сгоревшего пороха заслонило цель.

– Прямо в куст влупил! – выкрикнул Блохин. – Ветку справа пулей срезало, но никого нет пока. Никто не вылез. Стреляй ещё, Тимофей!

– Сейча-ас! – прошепелявил тот, скусывая кончик патрона. – Сейчас, сейчас. Лишь бы нам не померещилось с тобой, Лёнька. А то вон Герасим уже щёки надувает, сейчас подтрунивать начнёт.

– Не начнёт. Бей! – проговорил тот уверенно. – Должны оттуда вылезти, кто бы там ни был. Чего же под пулями сидеть?

– Ветку срезало справа, значит, берём чуть левее и немного повыше, – прошептал Тимофей, беря поправку. – Вот та-ак.

Опять хлестнул выстрел, а вслед за ним ударил из штуцера Кузнецов. Следом разрядили свои мушкеты все остальные, и только один Блохин медлил. Дымок снесло в сторону, и Гончаров видел, как к подножию склона скатывается человеческое тело. Карабкаясь и держась за камни и поросль, скользила вниз и ещё одна фигура.

– Бей, Лёнька, бей, уйдёт! – кричали перезаряжавшие ружья драгуны. – Сейчас на дорогу спрыгнет и даст дёру!

– Не уйдёт, – проворчал тот, слившись со штуцером в единое целое.

Вот горец спрыгнул с уступа и выпрямился, чтобы дать дёру. Бам! Пуля ударила в спину, и он упал плашмя на живот.

– Попа-ал! – закричал в восторге Макар. – Точно попал, его аж дугой выгнуло! Бежим! Поглядим, чего там!

– Стоять! – рявкнул Гончаров. – На месте все! Перезарядились, и стоим, смотрим!

– Да чего ты, Тимофей?! – выкрикнул недовольно Герасим. – Осмотреть горцев надо, вдруг у них интересное чего при себе есть? Пошли все вместе на них глянем?!

– Драгун Антонов, драгун Хребтов, на месте! На месте! Кому я сказал?! Это приказ! – выкрикнул грозно Тимофей. – Привести оружие к бою!

– Рябой! Ты что, глухой?! – рявкнул Чанов. – Тебе унтер-офицер приказал! Ты какой пример молодым показываешь?! Сказано было стоять и мушкет заряжать, значит, стой и заряжай!

– Командиры, блин, – сплюнул на камни Антонов и вернулся вместе с Хребтовым к своим камням.

Над пикетом слышалось сопение, лязг и стук штуцерных молоточков, заколачивавших пули в тугие винтовальные стволы. Вот стихли и эти звуки, и над дорогой повисла напряжённая тишина. Вдруг из-за дальнего поворота западной части дороги выкатилась пара десятков всадников. На прямом участке кони понеслись быстрее, и уже через десяток секунд они достигли двух лежавших на камнях тел.

– Це-елься! – рявкнул Тимофей, опомнившись. – Огонь!

Шесть стволов ударили коротким залпом. Вдали вздыбилась лошадь, и кто-то из всадников упал на камни. Несколько горцев выстрелили в ответ, и в воздухе просвистели пули.

«Только бы всем скопом на нас не ринулись! – думал Гончаров, лихорадочно перезаряжая мушкет. – Завал тут совсем слабенький, спрыгнут перед ним с коней и с саблями на нас бросятся. Попробуй удержи их тут всех».

Как видно, в планы горцев это сейчас не входило. Закинув на спины своих коней трупы, они развернулись и поскакали прочь. На месте осталась лежать только лишь одна подстреленная лошадь. Минута – и последний всадник скрылся за поворотом.

– Не успел. – Блохин опустил штуцер. – Чуток времени послать вторую пулю не хватило.

– Ну-у, прогулялись к трупам?! Оглядели?! – крикнул Герасиму разозлённый Чанов. – Этот молодой, с него спроса никакого нет, а ты-то, ты-то, Рябой! Ух-х и дуры-ында! Должник ты теперь перед Гончаровым! Не он бы, порубили бы вас обоих в лапшу!

– Ну да, ну кто же знал? – сопя, пробормотал тот. – Я же ведь думал – всё, я же не токмо для себя, я же для всех, а вдруг у них там вода во флягах…

– Да иди ты! – Чанов отмахнулся. – Как мыслишь, Иванович, полезут они ещё раз? Может, лучше отъехать нам, пока не поздно?

– Скоро наших можно уже ждать, Вань, – проговорил задумчиво Тимофей. – Сдаётся мне, что больших сил у горцев тут пока ещё нет. Так бы они навалились на нас давно. Наверное, такой же дозорный отряд, как и у нас, эту дорогу объезжает. А эти, кого мы на склоне сейчас подстрелили, наблюдателями у них были. Смотри-ка, хорошие воины, не бросают своих и ночью бы тоже, небось, забрали, да там сумятица большая была. Коней на всякий случай лучше подведите поближе и подпругу подтяните, чтобы, если что, сразу отсюда отскочить.

Пара часов прошла в тревожном ожидании. Нервничали люди, да и лошади сильно беспокоились. Не поенные, они ржали, били копытами и громко фыркали.

– Немного, немного ещё потерпеть осталось, – проговорил озабоченно Гончаров. – Уже должны бы наши подъехать.

Вот наконец с восточной стороны дороги, в отдалении мелькнули фигурки всадников. Драгуны напряжённо всматривались в даль, сжимая в руках оружие. Кто же их знает, вдруг это неприятель как-то смог обойти пикет?

– Наши, наши это, братцы! – радостно выкрикнул самый глазастый Лёнька. – Вон Кошелев впереди всех скачет! Точно он!

Вскоре и все остальные разглядели – к пикету приближались более трёх десятков всадников русской кавалерии.

– Извиняйте, братцы, запоздали немного! – ещё издали прокричал Федот. Макар перехватил поводья, и дядька выпрыгнул из седла. – У Балабанова рана дорогой открылась, кровить начала сильно, ослаб парень, еле-еле верхом держался. А мы, как только приехали, назад приготовились ехать, я лошадке часик только дал отдохнуть и обратно к вам с первым взводом поскакал. Лишь бы все живые были – всю дорогу об этом молился.

– Ваше благородие, разрешите доложиться? – Гончаров оторвался от Федота и подошёл к спешившемуся командиру первого взвода.

– Докладывайте, унтер-офицер. Что тут у вас после отъезда пятёрки случилось? Остальное-то я уже знаю. В крепости рассказали.

– Заметили наблюдателей на том вот склоне. – Тимофей показал рукой. – Обстреляли и, когда они попытались скрыться, убили обоих. Пара десятков товарищей тех наблюдателей выскочила из-за дальнего поворота, обстреляли и их тоже. В одного мы точно попали, ну и в лошадь, она до сих пор лежит. Неприятель ближнего боя не принял и с телами своих откатился обратно.

– Это всё? Больше ничего тут не было? – поинтересовался подпоручик.

– Да так-то вроде как всё. Дымили много, суету наводили, чтобы со стороны казалось, будто бы тут много людей стоит. В общем, ничего интересного. Ну и от жажды кони мучились, мы, разумеется, тоже.

– Ничего, сейчас напьётесь, – заверил, усмехнувшись, Крутиков. – Ребята специально побольше воды с собой привезли в курдюках. Твой драгун рассказал, что тут с этим туго. Их превосходительством генерал-майором Небольсиным велено выставить на Гахской дороге приличный заслон. Пока на ближайшие пять дней мой взвод сюда определили, а там решат, кого дальше ставить. Вы тут уже обжились, как я погляжу. Как думаешь, Гончаров, хватит моих сил, чтобы отбиться?

– Смотря какой численностью напирать будут, ваше благородие. – Тимофей почесал голову. – Так-то место тут узкое, с обеих сторон открытое, просто так по склонам его не обойдёшь. Если хорошо поработать, можно даже из тех же камней что-то типа небольшого форта тут выложить, ну и пару завалов ещё сделать перед ним, чтобы не подскакали верхом.

– Всё верно, тоже так думаю. В расщелину коней выставить, дров наготовить и факелов для ночи. Ничего, с умом и от пары сотен тут можно даже отбиться. Ну а коли уж большие силы напирать будут, значит, в долину отскочим. Ладно, собирайтесь, велено вам к эскадрону возвращаться. Вы своё дело сделали, теперь дальше наше будет.

Семь всадников отъехали в сторону долины, а на том месте, где они только недавно держали оборону, суетились теперь другие, готовя защитный рубеж.

Глава 10. Без кровопролития

Пару дней отделение Гончарова не трогали, дав отдохнуть, затем послали ночным дозором на восток. Возвращаясь около полудня к Нухе, встретили знакомых казаков во главе с урядником Хариным, которые тоже признали в драгунах тех, с кем воевали когда-то у горной речки, и оба подразделения последние пару вёрст ехали рядом.

– Не догнали мы беглецов, Тимоха, – рассказывал Гончарову Харин. – Глубоко в горы утёк со своими людьми Селим-хан. А что ты хочешь, почти сутки ему дали времени. Ежели бы сразу начальству в погоню послать, а ведь только на следующий день к обеду сподобились. Аулов шесть в горах прошерстили, а что толку? В каждом твердят бородачи: «Ничего не знаем, ничего не видели! Какой такой Селим-хан? Не было здесь такого!» Ближе к джарцам в заснеженные горы заехали, и тут уже постреливать по нам начали. Мы из нашей сотни троих под камнями схоронили, ваши драгуны тоже несколько человек потеряли, у них как-то в ночи ажно весь караул вырезали. В общем, ни с чем мы обратно возвратились, – огорчённо проговорил он, махнув рукой. – Чтобы на джамаат в горы идти, войска большие нужны, с пушками и припасами, а не так вот потрёпанные сотни туда посылать. Малыми силами никак не усмирить нам горцев.

– Получается, ещё одному походу вглубь гор быть? – озабоченно произнёс Гончаров. – А ведь уже осень, на перевалах через месяц снег начнёт выпадать.

– А генералам-то чего? Прикажут, все и по снегу потопают. Впервой, что ли? За генералом и медвежья шуба в повозке едет, а у служивых хорошо, ежели шинелька прожжённая или, вон как у нас, второй кафтан.

В последующие дни в Нуху начали подходить батальоны Кабардинского мушкетёрского полка и грузинская конница. Как видно, русское командование всё же решило идти походом на Джаро-Белоканский джамаат с целью усмирения мятежных горцев. Конницы для несения дозорной службы было уже предостаточно, и драгун для неё привлекали всё реже. Полковые штаб-офицеры озаботились, как бы подчинённые не обленились, и устроили им учения. По сигналу трубачей эскадроны разворачивались из походной колонны в двухшереножный строй и готовились к атаке верхом. Фланкёры выезжали перед основными силами и осыпали пулями склон какой-нибудь горы, после чего разворачивались и делали ретираду. Следовала атака сомкнутым строем, затем отрабатывали её и рассыпным. Атака, отход, опять атака, отход – и так по нескольку раз. В самом конце учебного дня шла отработка обороны позиций спешенным порядком, наступление и штыковой бой.

– Лучше уж в дозоры ходить, чем на таких учениях потеть, – ворчали драгуны. – Что мы в учебном эскадроне, что ли, сейчас? Сто раз уже в настоящем бою такое проходили!

Двадцать второго сентября эскадроны капитанов Самохваловского и Огнева после ухода за лошадьми и лёгкого завтрака выстроились на ровной площадки перед крепостными воротами.

– Чего-то начальство сегодня долго держит, на учения не разводит, – перешёптывались драгуны. – Обычно майор поругается, пожурит для порядка, и всё, и езжай. А тут вона как, сам на правом фланге стоит, чегой-то ждёт. Похоже, начальство большое сейчас к нам выедет.

Действительно, в проёме ворот показалась кавалькада всадников.

– Генерал, генерал едет, – пробежал шёпот по шеренгам.

К двум выстроенным эскадронам вместе со свитой выехал командующий отрядом русских сил в Закавказье генерал-майор Небольсин.

– Здравствуйте, драгуны! – оглядев выстроенных кавалеристов, прокричал он густым басом.

– Здравжелаем, вашдительство! – рявкнули драгуны.

– Благодарю вас за службу в нашем славном походе!

– Рады стараться! – опять громыхнул строй.

– Приказом главнокомандующего всеми кавказскими войсками империи их светлости графа Гудовича Ивана Васильевича ваши эскадроны велено вернуть в Тифлис для усиления тамошнего гарнизона. Засим хочу с вами попрощаться и ещё раз выразить благодарность за решительные действия при взятии столицы Шекинского ханства, а также поздравить с победой над войсками мятежного её правителя Селим-хана!

– Ура! Ура! Ура-а-а! – радостно ревели драгуны.

– Ура-а! – кричал вместе со всеми и Тимофей. Всё, конец похода, возвращаемся на зимние квартиры в Тифлис. В тепло и определённость мирной жизни, где будет всегда крыша над головой и пусть простой, солдатский, но всё же уют. Слава Богу!

Генерал милостиво кивнул, развернул коня и под гремящие, не утихающие звуки «ура» поехал к крепостным воротам, а перед шеренгами эскадронов задержался полковник Бомбель.

– На подготовку к обратному выходу даю всем три дня, – хмуро оглядев строй, возвестил командир полка. – Привести в порядок своё оружие и всё военное имущество, обиходить коней и подготовить провиантский запас с фуражом, чтобы не терпеть в дороге нужду. Для вас же, господин майор, я поручаю то особое дело, про которое прописано было в письме его светлости. Тут у нас два эскадрона. Приказываю вам взять из каждого по одному отделению из самых достойных и сформировать отдельный отряд под своим началом. Выйти с ним нужно вам как можно раньше.

Сделав небольшую паузу, он кивнул, и решительно продолжил:

– Да, и выйти не позднее завтрашнего утра ввиду особых обстоятельств, о коих вы уже извещены. Всё, что вам будет нужно, получите у полкового интенданта. На этом всё, разводите эскадроны.

– Сми-ирно! – гаркнул Кетлер.

– Вольно! У меня всё.

Полковник козырнул и, развернув коня, направился к воротам вслед за генералом. Майор Кетлер, немного подождал и дал драгунам команду стоять вольно.

– Эскадронным командирам вернуть подразделения в места своего расположения. Потом прибыть ко мне самим.

– Эскадрон, в колонну по четверо! – скомандовал капитан Огнев. – В головных первый взвод. Аллюр шагом! За мной!

Гончаров выровнял Чайку и пристроился прямо за Копорским, его отделение, разбившись, следовало в растянутой походной колонне. Первый эскадрон уже втягивался в ворота, и Огнев придержал своего коня, давая проехать последнему взводу Самохваловского.

– Что-то опять затевается, – донеслось из-за спины ворчанье Антонова. – Какое-то особливое дело у начальства наметилось. Вот не зря у меня всё утро под лопаткой чесалось. Помяните моё слово, братцы, опять нас куды-то запульнут.

– Типун тебе на язык, балабол! – рявкнул Кошелев. – Наговоришь сейчас! Слышал же сам – в Тифлис на зимние квартиры пойдём. Отдыхать от боевых трудов там будем. Какое ещё там особливое дело?! Всё, навоевались уже, довольно, через три дня вместе со всеми выезжаем.

Тимофей прочистил ударный замок последнего обихаживаемого пистолета и, взведя курок, нажал спусковую скобу. Раздался сухой щелчок, и он, довольно мурлыкая какую-то незамысловатую песенку, приступил к его зарядке.

– Младший унтер-офицер Гончаров тут ли? – Молодой драгун, приоткрыв дверь, заглянул в комнату занимаемого отделением дома.

– Ну тут он. Чего хотел-то? – проворчал недовольно Кошелев. – Во-он с пистолем своим возится, а ты жильё нам холодишь.

– Господин младший унтер-офицер, драгун Платонов, – представился тот, разглядев галуны на воротнике и на обшлагах рукавов мундира. – Велено вам тот же час к их благородию капитану Огневу явиться!

– А чего случилось-то? – полюбопытствовал Кошелев. – Ну расскажи, чего ты там жмёшься у порога?!

– Не-е, дядька, не велено ничего передавать, – шмыгнув носом, ответил тот. – Сказано было поскорее только бежать и поторопить отделенного командира.

– Да иду я, иду, – проговорил Тимофей, застёгивая верхние пуговицы мундира. – Сейчас, только вот с сапог ещё щёткой пыль смахну.

– Побыстрее велено, – опять шмыгнув носом, пробормотал вестовой. – Очень они там хмурые были, когда за вами посылали.

– Может, случилось чего? Может, с нас какой спрос? – предположил, встревожившись, Чанов. – Дэк вроде ничего эдакого не сотворили. Что со сбитых лошадей горцев, когда в пикете стояли, сбрую себе забрали, а потом её на харч обменяли? Так ведь это законный трофей был. Да и сбруя эта так ведь себе, совсем простенькая. Эй, Платонов, так хмурый или злой был наш капитан, ты давай-ка говори точно!

– Хмурые, хмурые они, – ответил тот. – И как будто опечаленные чем-то.

– Вот те раз, хмурые, – удивлённо сказал Чанов. – К чему бы это так?

Гончаров, начистив сапоги и оправив мундир, выскочил вслед за вестовым на улицу.

– А ещё кого-нибудь и за кем-то посылали?

– Нет, только меня одного. Они как из полкового штаба пришли, так сразу до вас отправили.

– Понятно, что ничего не понятно, – проговорил глухо Гончаров.

– Чего говорите? – Драгун повернул к нему голову.

– Лужа, говорю, впереди, сапоги смотри не замарай, – хмыкнул Тимофей. – Сергей Иванович такого не любит.

– Да я вижу, – промолвил тот, обходя канаву. – Лето прошло, всё, теперяча до Казанской уже точно сильно дождить будет.

– Заходи, Гончаров, – пригласил Тимофея в дом командир эскадрона. – Присаживайся вон на лавку.

Допив чай, он отставил в сторону кружку и внимательно оглядел унтер-офицера.

– Догадываешься, для чего я тебя позвал?

– Никак нет, ваше благородие. – Тимофей вскочил с места.

– Сиди, сиди. – Капитан махнул рукой. – Видишь, только три года как из учебного эскадрона прибыл, а вон уже в какого лихого кавалериста превратился. Не зря мне Кравцов тебя посоветовал на отделенного командира поставить, оправдал доверие, не подвёл. Потери у тебя самые малые, Гончаров, лошади всегда под приглядом, ухоженные, даже и вахмистру придраться не просто бывает, а уж у Сошникова глаз ох какой цепкий. Молодец. Сиди! – Он поднял здоровую руку, увидав, что тот опять хочет вскочить. – Грамотный, книжки почитываешь, а не болтун, думать умеешь и в то же время резок, решителен, когда нужно, и не трус. Ну что, самый что ни на есть хороший отделенный командир. Аннинская медаль не зря ведь на груди алеет. Пять благодарностей уже в послужном списке. В общем, решил я тебя со всем остальным твоим отделением для особого дела от нашего эскадрона определить.

– Особого дела? – переспросил удивлённо Гончаров.

– Ну да, его самого. Сам ведь, небось, слышал от их превосходительства на построении. Под командой майора Кетлера формируется отряд, куда войдёт по одному отделению из каждого эскадрона. От нашего, Тимофей, как раз-таки и решено определить твоё. Войска генерала Булгакова после взятия Дербента ведут наступление на Баку. Совсем скоро этот город, если он не откроет свои ворота, будет взят штурмом, и смерть князя Цицианова будет отомщена. Новый главнокомандующий всеми кавказскими силами империи их светлость граф Гудович поручил захоронить останки Павла Дмитриевича согласно христианскому обряду, со всеми подобающими такому высокому чину воинскими почестями. Негоже им в овраге вместе с останками нашего бывшего командира князя Эристова наспех присыпанными лежать. Наш драгунский полк был в том неудачном походе, когда князей так вероломно перед крепостными воротами убили. И знамя его реяло под стенами Баку. Так пусть же и сейчас под его сенью пройдёт сия торжественная и скорбная панихида. Завтра поутру по Бакинскому тракту уходит казачья сотня и вместе с ней наш драгунский конвой. Во главе его, как ты уже слышал, будет майор Кетлер и твой бывший взводный командир штабс-капитан Кравцов Павел Семёнович. Гордись, Тимофей, оказанной тебе и твоему отделению чести и береги наше полковое знамя как зеницу ока.

Командир эскадрона сделал многозначительную паузу, и Гончаров, поняв, что разговор подошёл к концу, вскочил с лавки и вытянулся по стойке смирно.

– Слушаюсь, господин капитан! Благодарю за оказанное доверие!

– Ступай, голубчик, – милостиво проговорил тот. – Готовь своих людей к выходу. Вечереет вон, а утром, спозаранку уже в дорогу. Полковой квартирмейстер обо всём извещён, бери у него фураж и провиант на три дня, а там уже далее закупными деньгами будете в дороге обходиться. Их Владимир Францевич сам на весь отряд получит. Ну всё, ступай, у тебя только ночь на подготовку к выходу. На рассвете отделение должно стоять в походной колонне за городскими воротами.

«Да-а, октябрь месяц на пороге, скоро самой непогоде начинаться, а об отдыхе на тифлисских квартирах теперь приходится только лишь мечтать, – думал Тимофей, подходя к занимаемому отделением дому. – Расстроятся ребята. А что поделать, не мы ведь службу выбираем, а она нас».

Ночью удалось поспать от силы только пару часов. Почти вся она прошла в беготне по складам и в большой суете со сборами. Ночная мгла ещё боролась с зарёй, а хмурые драгуны уже выстроились за воротами колонной по двое. Кони фыркали и переступали, позвякивая металлом сбруи. Слышался кашель и негромкое ворчанье.

– Ладно, хоть Кравцова, а не Зимина от офицеров эскадрона послали, – проговорил со вздохом Кошелев. – Павел Семёнович, он командир правильный, он службу знает, просто так гонять людей уж точно не будет. А вот господин поручик всё гоношится, всё выслужиться перед полковым командиром хочет. В прошлый раз за Эривань орденом его обошли, вот он теперь и злится, на взводе своём отыгрывается. У него драгуны затюканы и замордованы, со второго на третий день в строевом учении находятся, а всё одно в настоящей военной выучке нам уступают. Парадное дело – это тебе ведь не бой, тут ножку тянуть или коня по ровной ниточке вести мало.

– Зато хвалят его больше, чем нашего подпоручика или всех остальных взводных, – заметил Чанов. – Как генеральский конвой составить, так их, значит, туда отряжают, вот потому-то и мундиры с амуницией лучшивее, новее наших.

– Однако же послали в это Баку всё же опять нас, – проговорил негромко Блохин. – Хотя вишь как, дело-то это особливое, можно сказать, генеральское дело, сурьёзное.

– Это точно, нешуточное, – изрёк важно Кошелев. – Помимо того что в Баку полк свой представлять, туда до него ведь ещё и добраться целыми нужно. И знамя полковое сберечь. Хотя, как по мне, так лучше бы в это Баку от взвода Зимина людей послали. А нам бы через пару дней на Тифлис выходить.

Донёсся цокот копыт, и в ворота начала вытягиваться казачья сотня. В головных ехал есаул Мащенко, а среди проезжавших казаков мелькали уже знакомые драгунам лица. Сотня отъехала чуть дальше, и станичники, спешившись, начали подтягивать и поправлять у лошадей подпругу, перевязывали заново вьюки, куда-то отбегали и просто шумно разговаривали.

– Вон как галдят. – Антонов кивнул в их сторону. – Встали все гурьбой, и никто их за то не ругает. А ты попробуй-ка драгунам вот так же, как они, тут же наказание схлопочешь.

– Иррегулярная конница, чего ты от неё хочешь, – заметил Тимофей. – Пару лет тут на Кавказе побудут, а потом обратно в свои донские степи к плугу и семье вернутся, а для замены им другие сюда приедут.

– Во-во, аргулярные, – сказал Герасим. – А нам двадцать пять лет в мундире трубить, и даже вякать о замене не думай. А они вон через пару лет да к жинкам под бочок.

– Ну, что поделать, кто где уродился, тот, стало быть, там, значит, и сгодился, – проговорил со вздохом Кошелев. – Раньше-то вообще служба пожизненная была, это уж при матушке императрице Екатерине Ляксееевне начали старого солдата отпускать. А то ведь всё, до скончания века её тянули. Во-о, а это уже начальство наше едет. – Он кивнул на показавшихся в створках ворот всадников. – Значит, совсем скоро и мы тронемся.

Мимо рядов драгун в голову колонны проехали офицеры во главе с майором Кетлером. С ними же ехали адъютант, штаб-трубач и фанен-юнкер[10], державший забранное в чехол полковое знамя. Кетлер что-то проговорил сопровождавшим его офицерам и махнул рукой в сторону замерших драгунских рядов.

– Здорова, Гончаров, привет, ребята! – крикнул подъехавший Кравцов. – Ну что, братцы, готовы к дальней дороге?

– Так точно, ваше благородие, – прогудело вразнобой отделение.

– Ну вот и хорошо. Сегодня пятёрка из первого эскадрона у знамени будет, а завтра уже нам его охранять. По суткам для этого решили разбиться. Чтобы ни днём ни ночью от него ни на шаг конвой не отходил. Сами знаете: знамя – это душа, это самое сердце любого полка. Знамени нет, утрачено, значит, и полка тоже не будет. Так что бережём его как зеницу ока. Всё, пошла колонна! – воскликнул он, увидев впереди движение. – Ну, с Богом, братцы! Если всё хорошо у нас в Баку сложится, потом так же и обратно этой же дорогой до Рождества в Тифлис вернёмся. Не журись, Герасим, успеешь ещё отоспаться в тепле.

– Так точно, ваше благородие, отоспаться это я завсегда с радостью, – ответил тот под смех драгун.

Без обозного хозяйства, налегке, отряд шёл ходко. Погода пока благоволила, только лишь в первый день прошёл небольшой дождик, потом уже было сухо и безветренно, лишь сквозило холодом на перевалах или в глубоких ущельях, заставляя кавалеристов кутаться в шинели. Казаки же надевали второй зимний кафтан с подбоем и скидывали его только лишь в долинах, а кое-кто из старых так и вообще оставались в нём даже и там. Ночёвки делали в знакомых по старым переходам местах. Казаки караулили лагерь снаружи, драгуны же выставляли людей внутри, у своего знамени. Никаких нападений за время пути не было, как видно, все те, кто хотел воевать против русских, оттянулись далеко в горы или ушли на юг к персам. По два, а то и три раза в день встречались разъезды союзной конницы или казаков из полка Агеева. Примерно через каждые три десятка вёрст на Бакинском тракте стояли пикеты из егерей или мушкетёров Севастопольского полка.

– До декабря, до самого снега велено тут стоять, – поясняли солдаты в пикетах. – Пока дорога совсем на зиму не закроется, надобно её караулить. Тут по горным тропам не больно-то ведь и пройдёшь, а уж с грузами тем более. Их превосходительство генерал Булгаков сказал, что, коли дороги будут нашими, так и весь край вскоре успокоится. Так что держим.

В Шемахе майор Кетлер дал своим людям полный день отдыха, и они отсыпались в домашнем тепле. Под вечер уже Гончаров отвёл Чайку к местному кузнецу, который сменил сбитую подкову на правой передней ноге. Тимофей немного подумал и махнул рукой, попросив его перековать все остальные. Поход по каменной горной дороге – дело серьёзное. Когда это ещё ты в полк прибудешь, а горы, они небрежения никакого не любят. На своей шкуре уже это сам прочувствовал. В итоге пришлось расстаться с целым полтинником и одним гривенником, благо деньги пока ещё были. Ну да ладно, кузнец был старательный, дело он своё знал и поправил всё на совесть.

Последние сто вёрст дороги Кетлер торопил свой отряд. По словам начальника Шемахского гарнизона, войска генерала Булгакова были уже на подходе к Баку и вот-вот можно было ждать штурма или добровольной сдачи города. Второго октября 1806 года, пройдя последний горный перевал уже в сумерках, драгуны увидали множество костров на восточной, равнинной стороне.

– Войсковой лагерь, – заметил, кивнув на огни, Кошелев. – Дошли. Гляди-ка, не взяли наши ещё город. Так бы для чего им под открытым небом за стенами стоять, когда и внутри квартироваться можно. Поспели мы, братцы, всё-таки.

Через час, миновав перед лагерем заставу, майор Кетлер разрешил всем спешиться и вместе с господами офицерами ускакал на доклад к командующему русским экспедиционным корпусом. Гончаров дал сухарь Чайке, не рассёдлывая, ослабил подпругу и прошёл вдоль колонны к знамённой группе.

– Тимофей, вечер уже, когда свою пятёрку ставить будешь? – спросил переминавшийся подле фанен-юнкера Фрол. – Стемнело давно, а мы всё с караула не можем смениться!

– Уговор был перед ужином смену делать, а где он, этот ужин? – парировал Гончаров. – Вот как только в лагерь заедем и лошадей на отдых выставим, там уже и поменяемся. И чего ты, Рыжий, бузишь вечно, приказ к смене был от их благородия? Нет. Вот и ждём команды.

– Ну тогда и сами не обижайтесь, коли и мы тоже потом замешкаемся, – проворчал тот обиженно. – Дмитрий Иванович, засвидетельствуй, что второй эскадрон со сменой караула тянет.

– Сами разбирайтесь, – отмахнувшись, заявил главный знаменосец полка, молоденький, только полгода назад прибывший в полк и готовившийся стать офицером юнкер. – Мне главное, чтобы пятёрка караульных была рядом, остальное – это уже ваше дело.

– Слышал, Рыжий, вот так-то, – сказал, ехидно улыбнувшись, Тимофей. – А то Дмитрием Ивановичем задумал прикрыться. Он у нас человек серьёзный, скоро прапорщика получит, ещё и тебя, шлында ты эдакая, будет гонять.

– С чего это?! – воскликнул обиженно Фрол. – Я, может, службу не хуже прочих несу и устав знаю. Медалию с галуном нацепят на мундир и потом важничают. Идите к своему отделению, господин младший унтер-офицер, коли менять нас не хотите. И нечего знамённый караул пустыми разговорами от службы отвлекать.

– Ну стой, стой, служи, – с усмешкой проговорил Гончаров. – До ужина-то ещё времени ой как много.

Начальство приехало с важными вестями: бакинский правитель Хусейн-Кули-хан при подходе русских войск скрылся в горах и в городе сейчас царит большое волнение. Народ боится суровой кары за убийство князя Цицианова и в отчаянии готов сражаться.

– Генерал Булгаков своего сына в крепость послал, – рассказывал драгунам Кравцов, – который подполковником в Борисоглебском драгунском полку служит. Вот он сейчас безо всякой охраны там ездит и увещевает горожан смириться и сдать свою крепость без боя. Если с ним, не дай Бог, чего-нибудь приключится и бакинцы не покорятся – быть большой крови.

Ночь была беспокойной. Из-за городских стен до русского лагеря доносились крики, и Тимофей, проверяя свой караул у знамени, с опаской на них поглядывал. Штурмовать их не хотелось, одних только пушек там, по слухам, было выставлено более полусотни.

– Всё, Федот Васильевич, меняйтесь, – обратился он к ветерану. – Часа три у вас есть до рассвета, успеете отдохнуть.

Лежавший на попоне фанен-юнкер, услышав шум, открыл глаза и, увидев, что это свои, убрал палец со спускового крючка пистоля.

– Нельзя было без сутолоки? – проворчал он и накрыл другой рукой убранное в чехол знамя.

– Тихо! – шикнул на запнувшегося о камень Калюкина Тимофей. – Двое по бокам с мушкетами, двое сидя. Потом сам людей поменяешь, за старшего. – Он кивнул Чанову. – Пошли мы.

– Ступайте, – зевнув, проговорил тот. – С завтраком, главное, не тяните, а то неизвестно, как оно потом будет.

Всю ночь, рискуя на каждом шагу своей жизнью, младший Булгаков ездил верхом по улицам и площадям, объявляя всем, что прислан успокоить народ и объявить ему прощение. Бакинцы с недоумением глядели на русского офицера, ездившего среди них без всякого конвоя, и мало-помалу успокоились.

На следующий день, третьего октября, как только русский отряд стал приближаться к городским стенам, весь народ под предводительством духовенства, беков и воинских начальников вышел к нему навстречу. Самый важный из делегации старшин – Казем-бек отделился от процессии и сказал подъехавшей генеральской свите по-восточному напыщенную приветственную речь. Командующий русскими силами генерал от инфантерии Булгаков Сергей Алексеевич, выслушав её, милостиво кивнул, и к нему вынесли на малинового цвета подушечке золотые ключи и десять городских знамён «с уклонением их до самой земли».

– Хан сбежал, – объявил во всеуслышание Казем-бек. – Мы же молим русского императора и в его лице славного генерала Булгакова о пощаде и принятии нашего народа в российское подданство на веки вечные.

Толпы бакинцев, вышедшие за городские стены, вместе со своими лидерами стояли молча, с опущенными головами, ожидая своей участи.

Булгаков, сидя верхом на арабском жеребце, оглядел стоявших и торжественно объявил всем помилование. Под гром пушек и крики «Да здравствует великий русский государь!» он во главе колонны войск въехал в крепостные ворота. Под развёрнутым полковым знаменем вступил в него и сводный отряд нарвских драгун. В этот же день на центральной площади при великом стечении народа было объявлено, что Хусейн-Кули-хан вместе со всем своим потомством низложен, а Бакинское ханство становится русской провинцией. Приведённые к присяге горожане восторженно кричали, выражая преданность новой власти. Стоя в оцеплении, сжимая цевьё мушкета, Тимофей вглядывался в эти счастливые лица. Для людей, ожидавших большую кровь и смерть в наказание за убийство русского князя, такой исход был воистину самым счастливым. Интересно, а что было бы, если бы тут под этими стенами умертвили персидского наместника? Вопрос, конечно, риторический.

После принятия присяги бакинцами могила князей Цицианова и Эристова была найдена и вскрыта, а их останки под грохот выстрелов воинского караула были переложены в особые просмолённые гробы. Торжественная и печальная процессия при огромном стечении народа проследовала в город к армянскому монастырю. Церковь, находившаяся в самом центре покорённого города, предназначена была им служить усыпальницей.

Генерал Булгаков донёс обо всём кавказскому наместнику графу Гудовичу, но, по всей видимости, из Тифлиса не поступило по этому поводу никаких распоряжений, потому что спустя два года уже новому наместнику Тормасову Александру Петровичу был подан рапорт от бакинского коменданта генерал-лейтенанта Репина. «По прибытии моему к новому месту службы, – писал он, – я нашёл, что в армянской церкви Аствац-Заздна в засмолённом гробу лежит тело убитого князя Цицианова, обезглавленное, и не учинено ещё оному до сей поры по христианскому закону со священнослужением погребения. Испрашиваю повелений, с какой церемонией тело должно быть предано земле?» Увы, но никакого ответа на это не последовало. И уже при новом главнокомандующим всеми императорскими силами на Кавказе Паулуччи Филиппе Осиповиче тело Цицианова было, наконец, перенесено в Тифлис в Сионский собор, а вот в Баку, за городскими воротами, где оно было изначально зарыто, князь Воронцов воздвигнул памятник – каменный обелиск, обнесённый железной решёткой. На передней стороне его крепился большой медальон, на голубом фоне которого рельефно выделялись два золочёных ключа как эмблема покорения крепости и сложенные крест-накрест кинжал с пистолетом как орудия мученической смерти князя Павла Дмитриевича Цицианова.

Долго бездействовать Булгаков не мог, впереди была зима, а ещё оставалось непокорённым Кубинское ханство. Пока оно было в руках мятежного Ших-Али, нельзя было ручаться за безопасность дорог от Дербента к Баку, так как пути между этими двумя городами лежали через кубинские владения. Войска готовились к новому переходу.

Глава 11. Домой

– Оба драгунских полка, Борисоглебский и Нижегородский, передовым отрядом впереди всех остальных войск пойдут, – рассказывал отделенным командирам Кравцов. – Генерал Булгаков предложил и нашему майору принять участие в этом походе. После завоевания Кубы обещал сразу отпустить нас в Тифлис вместе с хорошим казачьим усилением. Это чтобы мы заодно для наместника и его отчёт обо всей Каспийской экспедиции привезли. Владимир Францевич от такого предложения не смог отказаться. Так что готовимся, братцы, через два дня выступать. Никакого особого геройства от нас здесь не требуется, основная задача всё та же – находиться при полковом знамени. По своей сути ведь в нашем лице и весь Нарвский драгунский полк участие в сиих славных делах принимает. Я думаю, Александр Эдуардович это оценит, да и у высшего командования наш полк на слуху тоже будет. Ну а для нас пройти лишние полторы сотни вёрст большой трудности не составит. Так что готовьте своих драгунов, господа отделенные командиры.

Десятого октября 1806 года войска Булгакова вышли на север. Почти половину пути они двигались вдоль побережья Каспийского моря, и уже за развалинами старинной крепости Чирах-кала дорога повернула к западу и пошла в горы.

– Крепость-«светильник», так местные её называют. – Казачий сотник показал рукой на сохранившиеся две старинные башни. – Вишь как на скале она там удачно прилепилась. С неё всё вокруг хорошо видно. Вот и зажигали там издавна дозорные огни, как только врага замечали. С того-то, видать, и пошло это название – крепость, али башня-«светильник». Сейчас-то там гарнизона уж давно никакого нет, стоит она себе просто так и пустует. – И он, приставив к глазам ладонь, уставился на скалу. – А это что такое?!

От одной из двух сохранившихся, самой высокой башни, в небо вдруг потянулись клубы густого чёрного дыма.

– Ну вот, Павел Дмитриевич, а ты говорил, что пустует крепость, – усмехнувшись, заметил Кравцов. – Коли была бы сейчас ночь, так и огонь бы, небось, тоже увидали. «Светильник» как он был, так, выходит, и сейчас есть.

– Это они ведь про нас сигнал подают, – проговорил озабоченно Мащенко. – Для кубинских мятежников его злыдни посылают. Дескать, встречайте русских, вот они к вам по Бакинской дороге прямиком идут. Ну, я им сейчас покажу! Тут одна только дорожка на эту скалу ведёт, небось, уж сумеем перехватить! – И обернулся к ехавшим за ним казакам. – Сотня, за мной! Изловим мятежников! Лукьян, ты со своими людьми с того вон бока зайди. Стенька, а ты со своими на всякий случай у того ручья, что в ущелье выходит, будь. Все остальные за мной, по прямой дорожке проскочим!

– Ваше благородие, разрешите?! – Тимофей, привстав на стременах, глядел, как лихо пошла вперёд казачья сотня. Два её отряда разделились для охвата, а самый основной поскакал вслед за своим командиром.

– Эх, вот бы тоже с ними! – И он уже приготовился дать шенкелей Чайке.

– Стоять! – рявкнул Кравцов. – Куда?! Не разрешаю! Ну что за мальчишество, Тимофей! У нас какое задание?

– Находиться при знамени, – вздохнув, ответил тот. – Так ведь спокойно вокруг, Павел Семёнович. От Нухи никаких боёв уже нет. Хоть развеялись бы немного.

– Казачья сотня ушла, значит, мы теперь в авангарде находимся, – строго проговорил штабс-капитан. – А тут, в горах, в любой момент можно нападения ожидать. Стоим здесь и ждём наши основные силы. Вот-вот уже нижегородские драгуны покажутся.

Вскоре действительно в долину втянулась колонна русской кавалерии. Командующий полком нижегородцев Сталь Карл Фёдорович выслушал доклад Кравцова и тоже посмотрел на дымящую сигнальную башню. Вот дым стал более белёсый, а потом и вовсе пропал.

– Затушили, видать, – проговорил он. – Ладно, дадим привал в этой долине. Пара часов всем на то, чтобы обиходить, накормить и напоить лошадей. Потом дорога резко в горы пойдёт. Полк, спешиться!

Дал отдых своим драгунам и подъехавший майор Кетлер.

Тимофей отстегнул подпругу, снял вальтрап с седлом и, спутав Чайке передние ноги, пустил её пощипать траву у ручья. Сам же вместе со своими людьми пошёл к вьючным, туда, где нестроевые насыпали в торбы овёс. Среди драгун с белыми погонами нижегородцев вскоре замелькали и розовые – нарвцев.

– Сыпь, сыпь, дядька, не жалей! – донёсся задорный крик Антонова. – Чего ты сумлеваешься, чего мнёшься?! Нет тут ещё никакой нормы!

– Как это нет?! Два гарнца уже в твою торбу сыпанул, коли ещё немного, так и дневная норма будет, – послышались возмущённые крики фуражира. – А на вечер чего же прикажешь давать?

– Да какой там два гарнца?! – не соглашался Антонов. – Тут едва ли полтора будет, а то я не знаю, как оно бывает, когда два сыпанёшь! И чего это, ежели у меня погоны другие, значит, меня и мою лошадь забижать можно? Мы по фуражу и провианту теперяча к вашему полку приписаны. Так что и нечего нас обделять!

– Вот ведь балабол. – Блохин покачал головой. – Такому лучше самому всё дать, чем объяснять, почему не положено. Пошли-ка и мы, Тимох, тоже к этому фуражиру, он после нашего Герасима более пока связываться и спорить не будет. Вишь как тот его ловко охмурил.

Вскоре вернулась казачья сотня. У двоих станичников свешивались со спин коней связанные по рукам и ногам горцы.

– Вот, господин полковник, двоих удалось поймать, – кивнув на пленных, произнёс подъехавший к командиру нижегородцев есаул. – Отстреливались и чуть было не утекли по тайной тропе. Ладно хоть, у меня урядник со своими людьми со стороны ручья засел. Троих они постреляли, а этих вон живьём спеленали. Чего, куда их теперь?

– Генералу сам покажешь, – ответил тот. – Он совсем скоро уже подъехать сюда должен. Это вы молодцы, Мащенко, удачно их смогли взять. Ничего, сейчас разговорят, всё про мятежников их превосходительству расскажут. Караул выстави пока около них, а сами отдыхайте.

Четыре дня войско шло по горной дороге и уже на пятый приблизилось к столице Кубинского ханства. Шедшие в авангарде драгуны и казаки перекрыли все дороги, а вскоре к ним подтянулись и остальные подразделения корпуса. Выходящие на юго-восточную сторону ворота распахнулись, и к передовому пикету русских выехало с десяток всадников при знамени.

– Переговорщики пожаловали, – отметил Кравцов. – Сейчас будут тянуть время и торговаться. Если убедятся, что мы тверды в намерениях взять город штурмом, значит, сдадут его, а коли почувствуют слабину – затворятся. Тут неподалёку, к северу, воинственные джарцы и лезгины, могут и на их помощь кубинцы понадеяться.

К генералу Булгакову разрешили проехать только троим самым важным бекам, всех остальных парламентёров оставили стоять у передового пикета под наведёнными ружьями. Сергей Алексеевич был непреклонен и на уговоры подождать с принятием решения о сдаче города ответил, что с утра, если ему не вынесут ключи от крепости, заговорят русские пушки, войска пойдут на штурм и свершится то кровопролитие, которое было не так давно в Нухе. При мирном же исходе дела и сдаче, как это было в Баку, никто в городе не пострадает.

Делегация уехала в крепость, и русское войско расположилось у крепостных стен, разбив лагерь.

По широким листьям ореха, под которым устроились на ночёвку Блохин с Тимофеем, накрапывал осенний холодный дождь. Крупные капли скатывались вниз и попадали на лица и шинели драгун.

– Лучше бы уж себе оставил бурку, двоим бы под ней как раз бы укрыться хватило, а то мёрзни теперь тут, – проворчал Лёнька. – Твоя же она, свойская, а не артельная. На мне сырое уже всё до самого исподнего, дрожь никак не могу унять.

– Да ладно тебе, Лёнь, тут хоть сверху на нас не льётся, а ребята в карауле вон под самым дождём топчутся, – проговорил Гончаров и, расправив под собой попону, перевернулся на другой бок. – Спи давай, если штурму быть – силы нужны.

– Да уж скорее бы этот самый штурм, что ли, – вздохнул друг. – Лишь бы в долгой осаде тут не стоять. Вон ноябрь через неделю, самое гнилое время подходит. Все наши уже в тифлисских квартирах давно обжились, только вот одних нас по горам носит.

Выстроенные в штурмовые колонны войска замерли в ожидании сигнала. Подкатившие и выставившие напротив ворот пушки артиллеристы проверяли, не отсырели ли в передках заряды, и вовсю дымили пальниками. Развёрнутые в цепь егеря меняли на полках замков ружей пороховую затравку и перекрикивались, готовясь к бою. Генерал Булгаков заехал со свитой на возвышенность и обозревал крепость в блестящую подзорную трубу.

– Фанен-юнкеру расчехлить знамя, – скомандовал майор Кетлер, и на древке заколыхалось тяжёлое полотнище Нарвского драгунского полка. Тимофей, сидя на лошади прямо за штабс-капитаном Кравцовым, видел, как он подобрал поводья, передвинул вперёд ножны с саблей и потянул полу вальтрапа, обнажая пистолетные ольстреди.

– Ружья из бушматов! – донеслась новая команда, и Гончаров потянул на себя мушкет.

Вдруг из-за крепостных стен донёсся резкий звук горна, в него вплёлся басовитый рокот труб, и створки ворот распахнулись, выпуская из города процессию. Впереди всех, как это было в Баку, шёл высокий старец в белоснежном тюрбане и с красной подушечкой в руках. Следом за ним шли пятеро важных господ, из беков и мурз, затем двумя рядами по трое с полощущимися флагами в руках следовали крепкие воины. Дальше уже шла разношёрстная толпа.

– О как, всё-таки хватило у местных ума сдаться! – удивлённо проговорил Кравцов. – Ключи генералу от крепости вон подносят. Выходит, что не быть штурму.

– Слава тебе господи! – Кошелев, стянув каску, перекрестился. – А я уж грешным делом подумал – опять кровушку лить.

Русские войска заняли Кубу без боя, и Булгаков торжественно объявил народу, что местный властитель Ших-Али-хан навсегда устраняется от правления, а его ханство навечно присоединяется к Российской империи. Сам Ших-Али успел, однако, бежать и, скрывшись в горах, продолжал волновать население. Чтобы навести порядок в этой области, нужно было прежде всего решить с ним вопрос, и на его поиски отправился генерал-майор Лихачёв вместе с казаками и нижегородскими драгунами. Отряду же Кетлера Булгаков приказал готовиться к отбытию в Тифлис.

– Передадите их светлости графу Гудовичу лично в руки. – Он вручил запечатанный сургучом пакет майору. – Здесь подробный отчёт обо всём Прикаспийском походе этого года, вместе с листами присяги первых лиц уже бывших Дербентского, Бакинского и Кубинского ханств, а ныне провинций Российской империи. С вами также пойдёт и сотня казаков из донского полка Агеева. Надеюсь, что вы успеете добраться до Тифлиса до закрытия перевалов. Провиант для перехода в Баку получите у моего главного квартирмейстера, его обоз прибыл сюда только недавно. Ну а дальше уже на местах по письменному требованию в гарнизонах всё будете получать. С Богом, господин майор, и передайте своим драгунам благодарность за хорошую службу, а полковнику Бомбелю Александру Эдуардовичу по приезде мой привет. Мы с ним в прошлую Турецкую кампанию хорошо повоевали.

Первого ноября три с половиной десятка драгунов и сотня казаков покинула Кубу и направилась на юг по Каспийскому тракту. В Баку шли меньше недели и, отдохнув в городе два дня, пополнив запасы фуража с провиантом, девятого числа вышли в сторону Шемахи. Здесь переход по горам занял уже восемь дней. Фураж и провиант во вьюках закончился через четверо суток, у местных на продажу купить что-либо для такого количества людей и лошадей было сложно, и выручали редкие армейские пикеты. Запасов и у них было немного, так что дошли до Шемахи сильно изнурёнными. В этой крепости пришлось задержаться для отдыха и приведения в порядок уже на целых пять суток. Впереди был самый сложный участок пути до Гянджи – Елисаветполя – двести двадцать вёрст горных зимних дорог.

За день до выхода майор Кетлер собрал у себя всех командиров.

– Через неделю начнут все пикеты с дороги снимать, – проговорил он задумчиво. – Останется только один лишь форт у развилки на Нуху. Там и можно будет пополнить припасы, но ведь до него нам ещё нужно как-то дойти. Перегружать верховых лошадей грузом тоже не дело, им ещё и своих всадников со всем имуществом везти. Есаул Мащенко посоветовал у местных вьючных коней прикупить. Говорит, что знает, у кого сторговаться подешевле можно. Казаки уже дюжину для себя взяли, думаю, и нам есть смысл. Вопрос весь в том, что отпущенных прогонных денег совсем немного осталось. Потратить их все здесь тоже не дело, в дороге у местных без серебра потом ничего не раздобудешь. Мы тут посовещались с Павлом Семёновичем и вот что решили. Знаем, что у драгун есть в закромах всякое неучтённое оружие, а вот местные его весьма ценят. Так что те, кто хочет общему делу помочь, могут его вложить для покупки вьючных коней. Потом, со временем, трофеем уж восполнят свою убыль. Мы и сами с господами офицерами в стороне не останемся. Как вам такое?

Разумеется, все были согласны. У Тимофея самого ехал в суконном седельном чемодане кинжал в красивых серебряных ножнах и трофейный с гравировкой на латинице пистоль. Рассказывая о предложении майора своим драгунам, он положил их молча на топчан. Вскоре на нём же лежало две кривые сабли, три пистоля, семь кинжалов с ножами и даже один мушкетон с широким дульным раструбом. Герасим сопел, сопел и, махнув рукой, вытащил из сумы ещё два пистоля.

– Себе хотел такие же кобуры пошить, как у Тимофея, а потом пистоли в них носить, – проговорил он, печально вздохнув. – Да ладно, коли такое дело, ещё, небось, раздобуду.

Наутро к драгунским верховым прибавился ещё и десяток вьючных лошадей. Двадцать второго ноября отряд вышел из крепостных ворот Шемахи на запад. Впереди у него были недели пути в горах, где на перевалах уже лежал снег, а в долинах всё ещё проливало с небес холодным дождём. Дорога была безлюдная, ни своих армейских, ни местных на ней уже в это время не было. И только на девятый день пути отряд добрался до форта, сторожившего дорожную развилку на Нуху.

– Господин майор, да мы сами последние сухари доедаем, – жалился пехотный капитан. – Две недели уже как непогода весь край накрыла, обоза с тех пор ещё так и не было. Вот, ждём. Может, вам лучше самим на Нуху пройти? Там и передохнёте, и припасы пополните?

– Нет, капитан, это нам больше недели тогда терять. – Кетлер покачал головой. – И так вон декабрь моро́зит, скоро и в долинах снега по пояс наметёт, пройти невозможно будет. Ну, вы хотя бы фуражом поделитесь? – попросил он командира форта. – Сами-то мы до Елисаветполя как-нибудь дотянем, а вот лошади без корма уже не смогут.

Заночевав в форте, отряд отправился дальше. К Гяндже он подошёл вечером восьмого декабря. Здесь осталась сотня казаков Мащенко. Впереди у драгун было ещё двести вёрст пути до Тифлиса, и только в последних числах уходящего, 1806 года они пришли в главный город Кавказского наместничества.

Часть II. Против двух держав

Глава 1. Тифлис

– Эй, лежебоки, вставайте! – Вошедший в комнату Захар постучал кулаком по притолоке. – Вставайте, говорю, мундиры проспите!

– Какие мундиры, Иванович? Ты чего несёшь?! У нас ещё цельный день отдыха, он нам самим полковым командиром за труды даден! – проворчал со своего топчана Лёнька. – Трое суток, как и было сказано, вынь да положь, после такой-то вот тяжёлой дороги.

– Ну смотрите, как знаете, дрыхните дальше. – Морозов махнул рукой. – Тогда я так и скажу господину полковому каптенармусу: «Не желает отделение Гончарова, Игнат Матвеевич, мундиры первее самохваловских драгун получать». Пущай Фролка во всём лучшем щеголяет, чем ты, Лёнька. А чего, драгун он вполне себе справный, даром что егозистый.

– Эй, эй, Захар Иванович, обожди! – Откинув шинель, Блохин вскочил с топчана. – Ну обожди! Чегой ты там по мундирам-то говорил?

Заинтересовавшиеся драгуны зашевелились и, прислушиваясь, подняли со своих спальных мест головы.

– А вот то и говорю, двум эскадронам, которые Нуху штурмовали, новые мундиры на замену положены, – разъяснил Морозов. – Те, что тогда на людях были, шибко на тех воротах прожглись. Как бы их ни штопали, а заплаты, словно у бродяг, одна на другую залазят. Александр Эдуардович сам тогда пообещал всем, кто на штурм шёл, замену. Господи, лишь бы только не помер, страдалец. – И, поискав глазами икону, стянув с головы фуражную шапку, дядька степенно перекрестился на имперского орла Тимохиной каски.

– Ты проходи, проходи, Захар Иванович. – Гончаров подхватил за локоть земляка и посадил его на свой топчан. – Чего там такое с полковым командиром? Ранили его, что ли? Мы ведь в неведенье совсем, как на Баку из той Нухи ушли, так и оторвались от всех полковых дел. Ну чего там случилось-то, расскажи?

– Ну да, это ведь почти два месяца вас с нами не было, – посчитав на пальцах, произнёс Морозов. – Вы-то ведь и правда в неведенье полном сейчас пребываете, а важного между тем много чего было, пока вы от полка в поход отходили. Значит, на Нухе нас долго не стали гарнизоном держать, их превосходительство генерал Небольсин повелел нашим двум эскадронам, что при нём были, на полковые квартиры обратно отправляться.

– Да мы знаем это, – прервал его Герасим. – Вы же через два дня после нас должны были уходить. Ты лучше по делу…

– А вот будут всякие перебивать, вообще ничего рассказывать вам не стану, – обиженно проговорил, тряхнув головой, Захар и попытался было встать. – Живите потом и дальше в полном неведенье!

– Сиди, сиди, Захар Иванович, не обижайся. Ну вот куда ты собрался? – придержал его Тимофей. – А ты помолчи, Рябой, слушать не хочешь, так за водой вон пока к колодцу сходи.

– Молчи, Гераська! Чего встреваешь?! – раздалось сразу несколько недовольных голосов. – Иди вон отсель, не мешай другим слушать!

– Да никуда я не пойду, – пробурчал тот. – Не моя сегодня очерёдность на готовку. Пущай вон Калюкин воду носит. Всё-всё, молчу. Извинение просим, Захар Иванович. Рассказывай дальше.

– Ну-ну, гляди, – проворчал тот. – Ладно, шли-то мы на Тифлис не так вот, как вы. В октябре ведь ещё тепло было, но, правда, шибко дождливо. Так что некоторые речки даже из берегов своих вышли. Вот при переходе через одну из таких как раз-то и упал в воду господин полковник. Конь, что ли, его на камне оступился и вздыбился, не знаю, сам я там не был и, как оно случилось, не видал. Знаю только, что Александра Эдуардовича быстрым течением подхватило и понесло. Чуть было не утоп он, воды студёной нахватался, вымок весь до нитки, и ещё о камни его немного побило. Захворал после того случая наш полковник, жар у него сильный начался, и потом колотить, говорят, начало. Голос совсем пропал, ослаб он и от Елисаветполя даже и верхом более не смог ехать. На повозке его в Тифлис дальше везли. Тут уж по приезде врачи сразу, конечно, пользовать начали. Лекаря полковые наши, рассказывают, дохтора важные какие-то иноземные порошки ему дают, горькую воду и ещё кровь дурную из жилы выпускают. Но, однако же, лучшивее полковнику с того лечения не становится. Так ведь, конечно, чего эти порошки? Самое первое средство в таком деле – барсучий жир вовнутрь, а вот снаружи надобно дёгтем почаще натирать. Ну и хорошая баня, само собой. Это после того, как хорошо распаришь больного, как раз и надобно то самое лечение делать, а ещё и травки хорошо помогают или же редька с мёдом. Испокон веков так на Руси лечились, а тут на тебе – порошки.

– Что, совсем плох наш полковник? – спросил встревоженно Федот. – Неужто за столько времени так и не пошёл на поправку?

– Да хуже только, – сказал, махнув рукой, Захар. – Уже и батюшку к нему приводили. Соборовали страдальца.

– О господи, не дай Бог помрёт. – Кошелев перекрестился. – Хороший ведь командир, храбрый и не заедливый. Кого это теперь заместо него нам поставят?

– Да ты раньше времени-то, Федот Васильевич, не хоронил бы полковника, – встрял в разговор Чанов. – Тут, в Тифлисе, дохтора шибко важные, авось и вылечат. А он-то и сам ведь немецких кровей, может, и правильно ему врачи те иноземные порошки дают? Это вот нам, да, нам баня с барсучьим жиром хороша. А ему, может, только лишь во вред такое?

– Ну ладно, ладно, чего там гадать, – прервал начинавшийся спор Гончаров. – Там разберутся, как правильно их высокоблагородие лечить. Будем надеяться, что поправится наш полковник. Что ещё нового в мире творится, Захар Иванович? Ты ведь человек, как я погляжу, весьма знающий. Небось, в самых верхах уже крутишься. – И, улыбнувшись, толкнул дядьку плечом.

– Ну как сказать знающий, – хмыкнул тот. – Есть маненько такое. Вот уж месяц как перевели с эскадронного квартирмейстерства на полковое. И Антипку удалось с собой забрать. А потому как с нужными людьми лучше бы знаться, Тимофей. Я про это тебе уже не раз говорил. Припоминай. Ты сам парень-то грамотный, быстрее даже многих господ офицеров и писарей буквы пером на бумаге выводишь, считаешь умело, словно бы чиновник из уездной канцелярии, и даже ничуть не хуже. Мог бы и в писари полковые давно уже выйти. Вот и стал бы тогда уважаемым человеком, в седле бы не пришлось, как сейчас, трястись.

– Так я вроде как и сейчас уважаемый, – заметил Гончаров и погладил унтерский галун на обшлаге рукава.

– Ну, так-то, конечно, оно та-ак, – крякнул дядька, покосившись на Аннинскую медаль. – А всё ж таки в писарях, оно бы спокойнее, и при начальстве всё время опять же. Ну ладно, сам смотри. А мы вот с Антипом уже тихонько эдак поспрошали кого нужно, вот годик послужим ещё в полковых нестроевых и будем прошение подавать на перевоз семей. А что, три года при эскадронной службе да год в полковой. Уж расстараемся, чтобы начальство было нами довольно. И всё, и выправим, какие надобно, бумаги. Соскучился я по своим, деток бы, жену обнять, к себе их всех прижать. – И он вытер кулаком набежавшую слезу. – Большие уже, небось, детки, старший, верно, меня ужо давно перерос. Младший за ногу держался, когда я в рекруты уходил, сам и стоять тогда не мог. Теперь-то, небось, до пупа мне будет.

– Хорошее дело, Захар Иванович, помогай Бог. Всё получится, – подбодрил земляка Тимофей. – Если помощь какая нужна, дом починить или ещё там чего, ты говори, мы поможем. Поможем ведь, ребята?

– Да конечно поможем! – загалдели драгуны. – Чего бы хорошему человеку не помочь?

– Да, далеко ещё до этого, – махнув рукой, проговорил Морозов. – Но на добром слове спасибо вам, братцы. Лишь бы спокойно тут было. Хотя уж какой покой на этом Кавказе, вечно тут все друг с другом воюют. Про мир с персами-то вы, небось, слыхали?

– Ну, так, были разговоры, – неуверенно проговорил Тимофей. – Мы как с Баку в Шемаху зашли, в гарнизоне рассказывали, что посольство к персидскому султану от нового наместника уходило. Не знаем только, договорились ли там до чего?

– Договори-ились, – ответил Захар. – Новый главнокомандующий граф Гудович сильно озабочен был мир с персами заключить, потому как с турками вражда сейчас у нас разгорается. И нам супротив двух таких великих держав своим малым войском никак не выстоять. Персам мы хорошо в этом году наподдали, и они сами воевать пока с нами не желают. Так что подумали, пошебуршились немного и пошли на перемирие. Всё бы хорошо, живи себе мирно, крепи тут в Закавказье силы, но видите как, новый враг теперь перед нами маячит – османы проклятущие. Эти вояки сильные, всё время с нами испокон веков они ратятся, а им, как господа офицеры говорят, вся эта Европия супротив нас помогает. Ну да ничего, русский турка всегда раньше бивал и сейчас тоже побьёт. А может, и обойдётся? Может, и не полезут они на нас? Как думаешь, Тимофей? Ты-то у нас человек грамотный. Быть войне?

– Быть, – проговорил тот тихо. – И никуда мы тут, братцы, не денемся.

– Ну вот, и высокое начальство так же говорит, – со вздохом произнёс дядька. – А мы тут семьи собрались с Антипкой на Кавказ перевозить. А вдруг басурмане, как десять лет назад, опять сюда нагрянут? Сколько народу, ироды, в Тифлисе ведь тогда вырезали!

– Не должны они сюда дойти, Захар Иванович, – сказал Тимофей. – Не допустим мы такого более. Не бойся.

– Точно? – Морозов пытливо посмотрел ему в глаза. – За себя-то я не боюсь, Тимоша, за детей мне страшно. Ну ладно, поглядим, как там будет, год ещё у нас есть. Ох, засиделся я у вас, ребятки, бежать мне надо, – вскинулся он, вскочив с топчана. – Мы хоть и нестроевые, но у нас ведь там, в полковом хозяйстве, тоже всё строго. В общем, я вам передал, мундиры на замену есть, но поспешать нужно, чтобы какие нужно по росту подобрать. А то потом бегай их меняй. И по жалованью тоже скажу, совсем скоро уже его будут давать. Ту вторую «треть»[11] вы ведь так и не успели получить из-за похода? Её вам будут с последней «третью» к Светлому празднику Рождества давать. В канцелярии мне подсказали.

– О-о, вот это хорошо! – загудели драгуны. – А то мы совсем без серебра остались. Даже в артельной кассе на приварок ничего нет.

– Ну ладно, побёг я, прощевайте. – Морозов кивнул и вышел за дверь.

– Калюкин, почему до сих пор кипятка к чаю нет? – сурово глядя на «длинного Ваньку», спросил Тимофей. – Смотри, лошадей обиходим, если потом на сухую сухари грызть придётся, с нами в полковое квартирмейстерство не пойдёшь. Тут, на хозяйстве, останешься. Посмотрим, какой тебе, длиннотяпому, мундир потом достанется.

– Да я мигом, Тимофей Иванович! – Парень запрыгнул в сапоги и, накинув прямо на исподнее шинель, выскочил с ведром за дверь.

– Следующего кличь, – обратился к стоявшему у двери Тимофею квартирмейстер.

– Резцов, заходи! – крикнул Гончаров, и с мороза в забитый вещевым имуществом амбар заскочил «мелкий» Ванька.

– Ох ты ж какой худой-то он у тебя, – заключил тыловик, окидывая цепким взглядом фигуру драгуна. – Такому, что бы ты ни дал, всё не впору будет. Мундир как седло на старой кляче будет смотреться. Ладно, уж подберём чего-нибудь. Так, куртка фрачная, подобная кирасирскому колету, одна штука. Ты куды это расстёгиваешься, дурья твоя башка?! – остановил он Ваньку. – Тут совсем не топлено, и времени с вами возиться у меня нет. У себя в артели всё примерять будешь. Да и мерить незачем, всё одно лучше, чем сейчас, уже точно не будет. У меня глаз намётанный, так что забирай. Так, далее, панталоны белого сукна под высокий сапог, рейтузы серые с кожаными леями и застёжками под укороченный сапог. Перчатки замшевые белые с крагами. Шинель из серого сукна, однобортная. Хлястик на ней проверяй и пуговицы. Есть? Ну, вот хорошо. Всё, расписывайся вот здесь. – Он показал на лежавший на столе лист. – Покажи ему, Елисей, где.

– Да я галочку уже поставил, Фадей Антипович, – проговорил тот и пододвинул бумагу. – Вот, вот же, ну куды ты пером тыкаешь?! Вот же она!

Ванька, высунув кончик языка от усердия и сопя, вывел косой крест.

– Всё, ступай. – Каптенармус махнул ему рукой.

– Так мне бы сапоги ещё… – пробормотал тот.

– Чего-о?! – протянул возмущённо тыловик. – Какие ещё сапоги, дурашка?! Уже трое ваших вещи тут получили, ты видал у кого-нибудь из них сапоги?

– Не-ет. Только ведь их высокоблагородие сами, ещё в Нухе, пообещали всё горелое нам поменять. А у нас у многих они как раз обгорели. Кожу хомутной ниткой пришлось прошивать, а они всё одно воду теперь пропускают.

– Ты что это, полкового командира хочешь в пустословии или обмане уличить?! – грозно вопросил каптенармус.

– Нет, как можно? – испуганно проговорил Резцов. – Только я думал…

– Петух тоже много думал, да в суп попал! – перебил его Фадей Антипович. – Велено было мундиры горелые менять, а сапоги… сапоги – это дело особливое, они на отдельном учёте в армии, как и каски. Не велено их было пока вам менять. О том главный полковой квартирмейстер Игнат Матвеевич отдельно всем разъяснил, да вот вас тогда не было, вы же на Баку после Нухи ходили. Почините ещё, подлатайте свои сапожки, а как только особое на то указание будет, так и их вам тоже заменят. Радуйтесь ещё, что шинельки вам поменяли, тоже ведь сначала не хотели, да обоз с ними из Астрахани пришёл. Ну всё, ступай, ступай, некогда мне тут с тобой возиться. Следующего давай, Гончаров!

– Хребтов Макар, заходи! – крикнул тот, и в амбар заскочил коренастый, немолодой драгун.

В последний день 1806 года помер полковой командир. Хоронили его со всеми почестями на кладбище местного монастыря. Бахали ружейные залпы, гремели похоронный марш трубы и барабаны. В парадном строю проходили эскадроны драгун. Исполняющим обязанности командира полка главнокомандующий кавказскими силами назначил подполковника Подлуцкого Сергея Александровича.

– Владимир Францевич тужит, – донеслось от стоявших в строю на следующий день после похорон и переговаривавшихся эскадронных офицеров. – Думал он, что после удачного штурма Нухи и Бакинского похода ему подполковника с Аннинским орденом, а то даже и с Георгием пожалуют. Ан нет, чем-то, видать, Гудовича прогневил, и вон как оно потом вышло. Полковник Бомбель преставился, а на командование не его как первого заместителя назначили.

– И не говори, Сергей Иванович, потемнел аж Кетлер, сам не свой ходит. А этот-то, Подлуцкий, он как, хорош ли как командир?

– Да кто же его знает, – донёсся хорошо знакомый голос Огнева. – Поглядим – увидим.

– …Господа офицеры, солдаты, восемнадцатого декабря султаном Османской империи Селимом Третьим нам объявлена война, – долетел до шеренг голос генерал-лейтенанта Розена. – Перед этим турки закрыли для прохода наших судов Черноморские проливы и отстранили без согласования с нашим государем от правления господарей Молдавии и Валахии. Блистательная Порта отвергла ранее заключённые между нашими странами мирные договоры и выдвинула претензии на утраченные в прошлых войнах земли Крыма, Побужья и Приднестровья…

– Война, война, война, – пронёсся шёпот по шеренгам, пока генерал зачитывал императорский манифест. – Война, братцы, теперь нам ещё и турку воевать.

«Война, – била в голове у Тимофея мысль. – Как же она пройдёт? Ну хотя бы крупицы сведений из дырявой памяти! Нет, ничего в ней о событиях этой эпохи не было. 1812 год – это да, это понятно, в этот год Наполеон зашёл с огромной армией в Россию, а потом еле выбежал зимой с куцыми, обмороженными остатками. Бородино, горящая Москва, Кутузов и какой-то там совет в Филях. Партизаны гусара Денисова и долгий Заграничный поход. Битва народов, что-то про Кульмский крест, который делали из трофейных французских кирас. Вот ведь, про это даже помню, а вот про Кавказские войны начала девятнадцатого века, хоть убей, ни-че-го, – думал с досадой Гончаров. – Ну, ведь победим же мы их всех? Конечно победим! Всех! И турок тоже».

– …Императору и Самодержцу Всероссийскому Александру Первому ура! – сквозь поток мыслей пробился клич генерала.

– Ура! Ура! Ура-а! – ревели солдатские шеренги.

На следующий день, на Рождественский сочельник, войска получали последнюю «треть» жалованья за 1806 год. Так уж получилось, что отделению Гончарова выдавали сразу две «трети», и драгуны, сопя от удовольствия, пересчитывали серебро.

– Ну всё, ты последний, Гончаров, – произнёс полковой казначей, отсчитывая рубли. – Твои все из отделения уже получили, окромя Балабанова, но тем, кто в госпиталях, им жалованье отдельно вручат. Так, вот девять рублей тебе из двух «трете́й», и ещё к ним двадцать копеек причитается. Гривенник, сам знаешь, по удержанию госпитального и лекарского сбора на вычет пошёл. Пересчитал? Всё верно?

– Так точно, верно, – откликнулся Тимофей, затягивая тесьму на кожаном кошеле-мешочке.

– Ну, тогда расписывайся. Яков, бумагу ему дай. – И писарь казначея пододвинул младшему унтер-офицеру заляпанный кляксами листок.

Для чинов драгунских полков установленный годовой размер жалованья в 1812 году был следующим:

Шеф полка – 1800 рублей

Надзиратель за больными – 38 рублей

Полковник – 950 рублей

Вахмистр – 38 рублей

Подполковник – 558 рублей

Вагенмейстер, мл. штабной писарь – 38 рублей

Майор – 434 рубля

Штаб-трубач – 38 рублей

Капитан – 340 рублей

Квартирмейстер – 17 рублей

Полковой доктор – 306,7 рубля

Квартирмейстерский и казначейские писари – 17 рублей

Штабс-капитан – 340 рублей

Фанен-юнкер – 17 рублей

Поручик – 237 рублей

Трубач – 17 рублей

Берейтор – 220 рублей

Младший унтер-офицер – 14 рублей

Младший лекарь – 206 рублей

Рядовой драгун – 12 рублей

Прапорщик – 200 рублей

Цирюльник – 12 рублей

Аудитор – 200 рублей

Лазаретный служитель – 12 рублей

Оружейный мастер 200 рублей

Церковник – 12 рублей

Священник – 110 рублей

Кузнец, плотник, ученики полковых мастеровых – 12 рублей

Коновал (фаншмит) – 102 рубля

Профос, фурлейт – 8 рублей

Костоправ, ложник, седельник, старший писарь – 60 рублей

«Денщицкие деньги» офицерам – 7 рублей 30 копеек

(Жирным шрифтом выделены «строевые» чины драгунского полка.)

– Ох ты, ну теперяча всего себе накуплю, – бряцая серебром, проговорил довольный Ярыгин. – А чего, зазря, что ли, пулю словил и опосля столько в госпитале промаялся? Могу и позволить себе чего-нибудь такого, чего-нибудь эдакого. В баню хочу сходить, в турецкую, там, говорят, купели с тёплой водой и камни везде белые, шибко нагретые, а ещё пар такой мягкий, душистый. И турчанки стройные под музыку прямо перед тобой танцуют, ох и хорошо! Калюкин, идёшь со мной? Мне одному несподручно как-то.

– Нет там турчанок, Ванька, не слушай ты дурака рыжего, – проговорил ворчливо Кошелев. – Там одни мужики волосатые, в простыни завёрнутые. И ещё ведь цельный пятиалтынный[12] за такое дело отдашь. Лучше уж в обычную, нашенскую за медный пятак сходить. Стёпка, а ну-ка хватит лясы точить, в общую казну деньгу́ гони! Давай, давай, все уже, окромя тебя, сложились. А то на бани и на прочую дурь прогуляешь, ещё и в кабак не дай Бог завалишься.

– Не, ну чего я, совсем, что ли? – пробубнил, снова пересчитывая получку, Ярыгин. – Я без свово общества хмельное ни-ни, договор же. Сколько мы там в артель нонче вкладываем?

– Сколько, сколько, – передразнил его Кошелев. – Как будто не слыхал. По четыре рубля с каждого носа.

– Да-а, больше половины, – вздохнув, произнёс Степан и протянул четыре рублёвые монеты артельному казначею. – Только-только вот богачом себя почувствовал и тут же опять в нищету вошёл.

– Иваныч, может, по такому случаю для хорошего приварка харч подкупим? – спросил отделенного командира Федот. – Как бы Рождество уже завтра. Ну и по такому случаю, может, к шинкарю Зурабу зайти? Лучше уж всем тут сообща вечерком хмельное пригубить, чем вон дураков рыжих потом из питейных мест вытаскивать.

– Ну, если аккуратно, то почему бы и нет, – нахмурившись для порядка, строго проговорил Гончаров. – Только ты уж давай, Федот Васильевич, сам с этим делом разберись, а то молодых точно охмурят. Казна отделения в твоих руках, так что решай, чего нужно для праздничного ужина, а я-то не против.

– Добро, – сказал Кошелев. – Ваньки, а ну слухай сюда! Как только свечереет, со мной пойдёте. Лишние глаза тут ни к чему, так что мы с вами осторожно потемну всё сделаем. Завтра Макара очередь готовить, мужик он опытный, чай, не испортит, не пережжёт нам кашу. Небось, расстараешься, Макар?

– Дэк а чего бы и нет? Само собой, расстараюсь, – уверил штопавший прожжённый сапог Хребтов. – Сальца с маслицем только прикупите поболее, Васильевич. Я вам такую кашу завтра сварю, язык проглотите.

Глава 2. Гарнизонная служба

Рождественская неделя пролетела, и началась будничная гарнизонная жизнь. Примерно раз в декаду драгуны заступали в караул или несли дозорную службу, объезжая окрестности Тифлиса. Полковое начальство сильно не гоняло, лишь изредка, скорее для порядка, проводило учения и строевые смотры. Выбитое во время похода второе отделение Ступкина вскоре было восстановлено, в него ушёл обратно со своим штуцером Кузнецов Илья и перевели для комплекта Мирона. В конце января из госпиталя вернулся Балабанов. Теперь по вечерам, после ужина, артель слушала жуткие истории про то, как доктора за минуту отпиливают ножовками руки и ноги, ковыряются щупами внутри ран и даже, о ужас, сверлят или долбят особыми стамесками черепа.

– Посерёд декабря, как раз за неделю до вашего возвращения, обоз с рекрутами из Моздока в Тифлис подтянулся, – рассказывал Елистрат. – Так в ем половина молодых была обморожена. Своими глазами видел, как лазаретные служки тазы, полные отрезанных пальцев и стоп, в конце дня на улицу выносили. Жуть жуткая, братцы! Не приведи господь с антоновым огнём к врачам нашим попасть, всё порежут!

– И на кой она потом такая жизнь с культёй, – вздохнув, горестно проговорил Хребтов. – Одно мучение. Нет, братцы, если со мной, не приведи господь, такое приключится, вы уж меня лучше сами тихонько пристрелите. Не хочу…

– Иди ты! Болтаешь! – высказался Кошелев. – И с культёй люди живут, и многие очень даже прилично пристраиваются. Вот персов и турку одолеем, медали, как мы, старослужащие, от амператора получишь и будешь опосля представительный вид иметь. Хоть будочником, а хоть надзирателем за благочинием в уездном городке, ежели не дай Бог уж такое случится, завсегда с культёй сможешь пристроиться. Везде тебе от простого обывателя уважение и почёт будет. Окромя жалованья, ещё и какой-никакой пенсион от казны за службу будет прилагаться. Так что дурь-то тут не неси! Солдат есть государственный человек и даже в отставку вышедший под крепость помещичью более не попадающий. Бабу-мещанку возьмёшь али, может, у помещика крепостную выкупишь, все поскрёбыши свободными будут. Выучишь их, глядишь, и в люди потом выйдут, папку свово добрым словом опосля помянут.

– До отставки этой дожить ещё надо, – вздохнув, заметил Макар. – Вам-то, Федот Васильевич, с Чановым Иваном не столь уж и далече до неё, а уж всем остальным… – И он махнул рукой.

– Да уш, двадцать пять лет вынь да положь, – согласился Кошелев. – Да ладно, а ещё каких-то десять лет назад нижние чины до гробовой доски лямку тянули. Ничего, ребятки, ничего, помяните моё слово, и у вас тоже года пролетят, вы и не заметите.

В конце января взвод подпоручика Копорского заступал на караульную службу при гарнизонном штабе. На общем разводе, проводимом усатым комендантским майором, помимо драгун, стояли в строю взвода́ из Херсонского гренадерского и пятнадцатого егерского полков. Проверка внешнего вида, амуниции и оружия, выборочный опрос по знанию устава и порядку несения караульной службы прошли буднично. Майор для порядка обругал по матушке несколько оробевших солдат, поставил на вид егерскому поручику неопрятный вид подчинённых и долго, накручивая ус, осматривал шеренги драгун.

– Никак мундиры вам сменили? – спросил он Копорского. – Гляжу, как с иголочки все одеты. Только вот сапоги немного подкачали.

– Да только вот недавно, как с похода пришли, поменяли, – пояснил подпоручик. – А уж сапог новых на складах не было. Велено было в этих до лета пока ходить.

– Ну да, ну да, – протянул задумчиво майор. – Тут уж, что в наличии у интендантских имеется, то и дают. Ладно, сапоги – это не страшно, пусть зачернят их твои и хорошо салом смажут.

– Так уже, господин майор, – сказал Копорский. – Начернили и начистили как могли.

– Ты, подпоручик, мне-то здесь не перечь, – буркнул комендантский. – Велено было ещё раз обиходить, вот и выполняйте.

– Так точно, господин майор, обиходим, – не стал спорить с ним взводный. – Сию минуту поправим. Как только развод закончится, драгунам прикажу.

– Вот и правильно, – одобрил майор. – Потому как я вас при главном штабе на суточный караул выставлю. А это дело такое. Тут внешний вид сильно важен. Эти на караулы в гауптвахту, на склады и на стены пойдут. – Он показал на шеренги гренадер и егерей. – Хорошо с дежурством справитесь – благодарность заслужите, а с ней и дополнительный двухдневный порцион. Ну а коли скверно – пеняйте потом на себя. У нас главнокомандующий очень строг, сами, небось, знаете, два раза уже в полном составе всю дежурную смену на гарнизонную гауптвахту отправлял. Офицеру недельное сидение с записью в послужной список, а уж нижним чинам, как положено, палочки. Так что думайте, подпоручик, хорошо думайте, вам ведь ещё расти и расти, а с замаранным послужным списком это такое себе. – И он, хмыкнув, покачал головой.

Вечерние часы после заступления в караул пролетали быстро. Сновали туда-сюда вестовые и адъютанты, бегали с узелками и корзинками денщики и нестроевые чины. Офицеры разных родов войск приходили на доклад к командующему и мялись перед крыльцом большого двухэтажного каменного дома, оттягивая время захода. Иван Васильевич Гудович, старый служака, был нрава крутого. Начинал он службу ещё при Елизавете Петровне и её сыне Петре III, сделал карьеру при матушке императрице Екатерине Алексеевне. Не раз впадал в опалу и потом опять возвращался в армию. Преклонные годы (ему было уже под семьдесят) и время, проведённое в бездействии после критики военных реформ Павла I, значительно ослабили в нём прежние способности, но ещё более развили теневые стороны его характера – гордость, гневливость, тщеславие и крайнюю нетерпимость к чужому мнению. Так что выскакивали многие вызванные офицеры обратно на улицу распаренные, с красными лицами и круглыми глазами. Стоявшие на часах драгуны вытягивались по стойке смирно и сочувственно провожали их взглядами.

– Вот, ещё двух полковников их сиятельство взгрели, – прошептал Блохин. – Гляди, какие они пунцовые, взъерошенные вышли. На морозе-то аж пар вон видать. И это полковники, а уж рядовых али унтеров так и вообще, небось, вусмерть пришибли бы.

– Тихо ты, Лёнька! – прошипел Гончаров. – Нужны мы ему, как же, у него таких тьма! Ты, главное, сам не оплошай.

– …Так ведь время упустили, Дмитрий Александрович, – донёсся разговор вышедших. – Сейчас было бы самое время нам Эривань забирать. Персы после поражений на юг, за Аракс к себе далеко ушли, и подмоги Хусейн-хану более ждать неоткуда. Взяли бы мы эту крепость, а уж потом и с персами сам мир на наших условиях заключили. Зато и южный рубеж был бы у нас надёжно прикрыт. А теперь, коли с турками воевать, так и не до этого уже будет. Тем более и резервов нам ждать нечего, вон как сейчас в Европе война вновь разгорается. Только и будут к нам на Кавказ зелёных рекрутов для пополнения одних гнать.

– Ну-у, что сказать, Владимир Петрович, похоже, у главнокомандующего своя стратегия, – пожав плечами, произнёс егерский полковник. – Видно, спешил он замириться с персами и со всеми местными ханами, дабы против османов начать действовать всеми высвободившимися силами.

– Так пожалуйста! – горячо воскликнул собеседник. – Но ведь сначала нужно было Эривань взять! Вон сколько при походе князя Цицианова мы под ней крови пролили. Вспомни, Дмитрий Александрович, чем для нас осада 1805 года обернулась. А всё потому, что огромная армия персов над Эриванью с юга нависала, и мы со всех сторон обложенными неприятелем оказались. А сейчас вот после летних побед над ним никакой нет для нас опасности. Ну, так и нужно было пользоваться удобным моментом. Идти и забирать под себя эту Эривань со всем ханством. Помяни моё слово, аукнется нам ещё это промедление! Ох и аукнется!

– Тише, тише, Владимир Петрович, пошли отсюда. – Егерь потянул за полу шинели гренадерского полковника. – Ну чего ты так здесь раздухарился? Не хватало ещё, чтобы после сегодняшнего разноса донесли кому надо. Ушей тут, в Тифлисе, хватает. – Он кивнул на здание штаба.

– Да не боюсь я. Отбоялся давно. А поехали ко мне? Сейчас адъютанту скажу, пускай быстрее в полк скачет. Мы подъедем, а там уже и стол будет готов. Илья, подавай коней! – Он махнул рукой, и денщик вместе с прапорщиком подвели к полковнику красавца-жеребца. – А ты сам, голубчик, скачи поскорее в полк, скажи Платоше моему, что я совсем скоро с гостем буду. Пусть делает как положено, он всё, шельмец, знает.

Возглавляя обходной караул, из переулка вышел подпоручик Копорский и, оставив драгун у ступеней, поднялся к часовым.

– Ваше благородие, на посту без замечаний! – доложился, выйдя ему навстречу, Тимофей.

– Из Херсонского гренадерского и пятнадцатого егерского полковые командиры были? – Подпоручик кивнул вслед отъезжавшим.

– Так точно, они. А до этого интендантское начальство приходило.

– Да-а, движение началось, суета какая-то всюду царит, – проговорил задумчиво Пётр Сергеевич. – Велено во всех подразделениях всё оружие и весь боевой припас с превеликим тщанием проверить. Причём не только тот, что при себе в строевых подразделениях имеется, а ещё и тот, что на полковых складах хранится. Провиант и фураж нужно по новой учесть и по всему подробные рапорта наверх подать. Похоже, весной большому походу быть. Турки под свой Карс подкрепления активно заводят, если нас опередят с ударом, то могут и сюда, в саму Грузию, зайти. Так что будем к большой войне готовиться. Да, по поводу проверки вооружения, что я ещё хотел сказать – на обходе наш старший полковой оружейник только час назад мне встретился – Терентьев Савелий Макарович. Разговорились мы с ним, так-то он дядька хороший, всегда эскадронным навстречу идёт. Так вот, просит он помочь ему с делами. Как ты, Тимофей, смотришь на то, чтобы я тебя с тремя нашими драгунами в помощь оружейникам на недельку определил? Они будут таскать, перекладывать в его хозяйстве то, что нужно, а ты как грамотный поможешь с учётом и бумагами? Заодно и познакомишься с Макарычем. Старший оружейный мастер в полку – это серьёзно, по статусу он офицерскому прапорщику равен, а по своей сути, небось, и гораздо выше даже будет.

– А как же с отделением быть? – поинтересовался Тимофей. – Тут ведь и обычной рутинной службы хоть отбавляй.

– Да ты не волнуйся за это, – успокоил его Копорский. – Кошелев у тебя драгун опытный, пусть сам за порядком отвечает, пока ты в отлучке будешь. Неделю поработаете у полковых оружейников, потом три дня вам свободного времени дам. Хоть спите, хоть по Тифлису гуляйте, пропуск для комендантских у вас на все эти общие десять дней будет. Семь на работные дни, ну и три, стало быть, на выходные.

– Понял, Пётр Сергеевич. Есть помочь оружейникам. – Гончаров козырнул. – С какого дня прикажете приступать?

– Да вот прямо с послезавтрашнего, – пожав плечами, ответил взводный. – Завтра вы после суточного дежурства отоспитесь, а уж первого февраля, как только коней обиходите, так сразу туда ступайте. Ни на какие построения вам являться в эскадрон не нужно. И обедайте прям там, у оружейников, ваш порцион на неделю к ним определят. Фамилии только тех, кого с собой возьмёшь, утром мне скажешь, чтобы их заранее в пропуск вписать.

Тимофей обернулся и посмотрел на двух замерших у входа часовых.

– Так я и прямо сейчас скажу, ваше благородие. Драгуны Блохин, Калюкин и Резцов.

– Не слабоват будет последний? – спросил с сомнением Копорский. – Там ведь и тяжести придётся приличные таскать.

– Ничего, ваше благородие. Резцов только с виду хиленький, а так-то он парень жилистый. И самое главное, старательный. Два раза не приходится ему ничего повторять, с первого всё шементом[13] делает.

– Ну ладно, как знаешь. Так, значит, Блохин, Калюкин и Резцов. Ладно, пошли мы с патрулём еврейский квартал проверять, там в прошлое дежурство наши пьяные солдаты дебош у корчмы устроили. Потом полковому командиру комендант пенял, что мы плохо за порядком смотрим. Вы тут тоже осторожнее. Главнокомандующий любит по вечерам на прогулку выезжать. Громкая команда, рапорт, ружейные приёмы, ну всё как положено, сами уж знаете.

Копорский сбежал по ступеням вниз, и пятёрка драгунов при офицере потопала по площади к боковой улочке.

Стемнело, специальные люди зажгли масляные фонари, и теперь они освещали мутными пятнами основные городские улицы и площади. Возле штаба русского главнокомандующего их горело больше всего, и можно было даже различить черты лиц и детали амуниции у часовых. Из здания выбежал вестовой, и вскоре к входу подъехала запряжённая восьмёркой лошадей большая чёрная карета.

– Братцы, готовьтесь, – прошептал Гончаров. – Похоже, сейчас выйдет. Действительно, прошло совсем немного времени, массивная, обитая медью дверь отворилась, из неё выскочил генеральский адъютант, а следом за ним, опираясь на лакированную трость, появился и сам главнокомандующий русскими войсками на Кавказе генерал от инфантерии граф Гудович Иван Васильевич.

– Сми-ирно! – рявкнул что было сил Тимофей. – На кара-аул! – И, вытащив из ножен саблю, отсалютовал ей.

Застывший в проходе пожилой генерал внимательно смотрел, как стоявшие по бокам от двери драгуны вскинули от ноги свои мушкеты и потом замерли, сжимая их перед собой в руках.

– Левый чуть припозднился, – проворчал Гудович и, оглядев строгим взглядом с головы до ног унтер-офицера, ничего более не сказав, пошёл к карете. Хлопнула дверка, и лошади взяли с места.

– Вольно! – подал команду Гончаров и вставил клинок сабли в ножны. – Выдыхайте, братцы. Пронесло.

– Тимофей Иванович, я же вроде вровень с Блохиным всё делал, – прошептал «мелкий Ванька». – Как же это – припозднился?

– Да успокойся ты, Резцов. Считай, что тебе благодарность только что объявили. Лучшего от их сиятельства и не дождёшься. Если бы что-то не так было, уже бы на гауптвахту под конвоем ковылял. Нам теперь, братцы, обратно его дождаться нужно и так же, не хуже, чем сейчас, поприветствовать. А там уж ребятами из отделения Плужина поменяют. Часика три в караулке подремлем – и дальше спокойная ночная смена.

Глава 3. Оружейники

Первого февраля, как и было определено, четверо драгунов стояли у длинного, сложенного из природного камня дома, где размещались оружейники Нарвского полка.

– Заходите, чего в дверях застыли, всё внутри выстудите, – проворчал седой дядька с надетым на старый кафтан засаленным фартуком. – Тут с такими печами хорошо ничего не протопишь, вокруг камень же. – И постучал кулаком по массивной стене.

– Мне бы Савелия Макаровича, – произнёс Гончаров. – Нас подпоручик Копорский к нему в помощь на неделю определил.

– Знаю, – произнёс дядька. – На вас уже и порцион получили. Вместе теперь будем харчеваться. Потапка, а ну давай крикни Макарыча. – Он толкнул молодого паренька, покрывавшего на верстаке ружейное ложе лаком. – Скажи ему, что строевые пришли.

– Так застынет же. – Тот кивнул на ружейное ложе. – Потом опять ещё одним слоем проходить.

– Иди, иди ты, Потап, пулей туда и обратно, вот и не успеет тогда лак совсем застыть. – «Седой» показал на верстак.

Паренёк недовольно фыркнул и, отложив кисточку, потопал по узкому проходу вглубь дома.

– Молодой, неразворотливый, говорил ведь я, что лучше бы нам увечного какого из эскадронных к себе взять. Всё больше толку с него было бы. Так нет ведь, шустрый, шустрый нам нужен, – словно передразнивая кого-то, произнёс ворчливо дядька. – Ну вот тебе и шустрый, что ни прикажешь, всё перечить норовит.

Из прохода показался крепкий, с проплешиной на голове и шрамом через всю щёку, уже немолодой мужчина. На серого цвета нестроевом рабочем мундире у него был такой же, как у седого, кожаный фартук, а на руках, по локоть, натянуты нарукавники.

– Шинели-то снимайте, – проговорил он густым басом. – Да и мундиры придётся тоже. Работа у меня такая, что оборвёте и загрязните, а они у вас новенькие, прямо как с иголочки. Я гляжу, познакомились уже, – заметил Савелий Макарович, посмотрев на «седого». – Это вот Прохор Кузьмич, полковой ложник. То бишь оружейный мастер, отвечающий за ремонт ружейного ложа, да и не только его. Вот этот бездельник – Потапка. – Он показал на парня. – Ученик Кузьмича. Там, дальше, ещё один ученик, Егор. Он сейчас лудить ружейный ствол пытается, чтобы потом мушку припаять, да пока всё без толку, дело сложное, а нужного навыка у него покамест нет. Ладно, по вам вот что я скажу. Будем мы с вами, ребята, всё оружейное железо перекладывать и переписывать, и клинковое, и то, которое огнестрельное. Переберём нашу кузенку. Она, конечно, не такая, как у полкового кузнеца, поменьше евойной будет, но возни с ней много, и важна она очень бывает в нашем деле. Перегородку одну ещё нужно выложить под небольшой склад. В общем, делов много, а нас тут всего четверо, теперь вот поболее уже с вами будет. Ну что, переодевайтесь, и за работу. Кузьмич, ты подменную одёжку пока парням дай.

В первый день все занимались строительными работами. Замесили известняковый раствор в большом корыте. Подняли по грудь каменную перегородку, а дальше под потолок пустили толстую необрезную доску. Получилось грубо, но надёжно. Во второй день ребята помогали «седому» с ремонтом кузни. Савелий Макарович отделил от всех Тимофея и, кликнув Егора, занялся учётом и сортировкой ремонтного оружия.

– На черновую пока пиши, – кивнув на стопку листов, распорядился он. – Так, мушкет драгунский Тульского казённого завода. Что тут у нас на его казённике выбито? Тысяча семьсот пятьдесят восьмой год. Ага, ещё при Елизавете Петровне, выходит, его выпустили. Гляди-ка, хорошо повоевал. Вон сколько сколов на стволе. Да и сам он внутри истончился, видно, потому и не выдержал порохового заряда, разорвало. Зато замок у него хороший. Ложе, конечно, с большой трещиной, а вот и ещё одна. Помечай, помечай, – велел оружейник Тимофею. – Ложе треснутое, разрыв ствола. Не ремонтный. Откладываем его сюда. А вот бирочку ты пропиши кратко, я её тесёмкой к нему привяжу. И номер на нём будет, стало быть, первый. Так, теперь следующий смотрим. Этот мушкет поновее уже будет, тысяча семьсот восемьдесят третий. Ложе тут хорошее, только если его подкрасить и лаком покрыть, ствол тоже неплохой, поработает ещё, только вот мушка под самое основание сколота. Пиши, пиши, – обратился он к Гончарову.

– Записываю, Савелий Макарович, – проговорил тот, обмакивая перо в чернильницу. – Номер два. Ложе на подкраску и покрытие лаком, к стволу мушку припаять.

– Правильно, и ещё поломка замка. – Старший оружейник поднёс мушкет ближе к масляной лампе и защёлкал деталями казённика. – Записывай дальше, подогнивной в замке пружины нет, курок без винта, верхняя губка у него отсутствует. Крышка полки замка погнута. Записал?

– Записал, – подтвердил Тимофей.

– Егорка, следующий подавай. – И подмастерье вытащил из кучи короткое искорёженное ружьё. – Нда-а, – протянул, покачав головой, Савелий Макарович. – Совсем новый ведь штуцер был. В тысяча восемьсот четвёртом году только его в Туле сладили, а уже в следующем под Эриванью ядро от персидского фальконета весь искорёжило. Ну и фланкёра нашего, само собой, с ним же. Хорошо, что вывезли, не бросили, такое оружие, оно на особом счету в армейском интендантстве. Хоть есть что предъявить теперь, а вот ремонту, разумеется, этот штуцер более не подлежит. Тимофей, бирочку с третьим номером прописывай, а в листе себе помечай: металл штуцера разорван и весь искорёжен, ложе отсутствует. Следующий подавай.

На третий день разбирались с клинковым оружием, пятый посвятили ружейным приспособам. Потому как к каждому «огнестрелу» шли свои отдельные пулелейки, мерки для пороха, шомпола, а к мушкетам к тому же ещё и штыки. И каждую такую вещь нужно было отдельно учесть и отнести её туда, где она и должна была быть. Все пулелейки должны были соответствовать калибру, крепления штыка подходить именно к этому ружью, то же касалось и всего остального. Замеряли, крепили, проверяли, а потом подвязывали пронумерованные бирки бечёвками к нужному образцу. Краткое описание по каждой боевой единице было в листах.

– Чтобы каждый проверяющий видел, что и к чему тут относится, – поучал Егора Макарович. – Тимофею-то это ни к чему, он у нас просто в помощниках. Скоро время закончится, и в эскадрон свой уйдёт, а вот тебе через пару лет меня менять. А коли ты не выучишься всему тут, то как же тогда службу строить будешь? Упустишь чего, тебя же с потрохами потом съедят.

К концу пятого дня руки дошли до склада с трофейным оружием. Здесь всё было свалено в одну большую кучу и рабочее оружие соседствовало с раскуроченным.

– Кое-что на наше подходит, потому снимаем, переделываем, – пояснил оружейник. – А так всё больше просто валяется. Некоторое уже четыре года тут лежит, с тех пор как наш полк на Кавказ зашёл. Его бы всё в центральные губернии обозом отправить, туда, где казённые заводы или большие мастерские имеются. Глядишь, и подправили бы многое, повоевало бы ещё. Да разве же вывезешь так просто всю эту тяжесть за горы без команды. Так вот оно и лежит. Особо с ним не будем заморачиваться, как с нашим, всё пересчитаем, влёгкую проверим, ружья к ружьям в один угол поставим, кинжалы и ятаганы к саблям в другой, а вот пистоли в третий определим, и довольно. Начали.

Работу с трофейным вооружением продолжили на следующий день. Заметив, с каким интересом Гончаров щёлкает курком французского пистолета, Макарович взял его и покрутил, рассматривая.

– Хороший пистоль, – одобрил он выбор унтер-офицера. – На наш, на драгунский, самого последнего выпуска сильно похож. Только тут ствол чуть длиннее, а по калибру они совсем рядом. Замок, самое главное, у него надёжный. Нравится?

– Нравится, – сказал Тимофей. – В руке как влитой сидит.

– Ну вот и забирай, коли нравится. Бери, бери, не бои-ись. Сами же учёт весь ведём. – И хитро подмигнул. – Работаете хорошо, я вам каждому подарю не хуже этого. Ну а тебе, как командиру, аж целых два будет. У себя не найду, значит, у других оружейников в соседних полках обменяю. Так-то меня во всех тут, в Тифлисе, знают.

Слово своё Савелий Макарович сдержал и в последний ужин выложил четыре пистоля на стол.

– Ваши. Для каждого свои приспособы имеются, всё как положено. Дружите с нами, ребятки, и оружие вас никогда не подведёт. Не ленились тут, помогли нам знатно, так что подходите со своим оружием, поглядим его, подлатаем где надо, обиходим по-свойски. Так ведь, Прохор?

– А то как же, а где-то и они не забудут своих друзей, – хитро улыбнувшись, сказал ложник. – Может, чего и трофеем из похода привезут. Ту же телогрейку овчинную или сапоги на меху, чтобы старикам кости греть.

– Да ладно тебе, Кузьмич. А то подумают, что мы из корысти. Так просто, парни, заглядывайте, может, расскажете чего нам интересного. Сам ведь, было время, во фланкёрах тоже служил, и пострелять пришлось изрядно, и сабелькой порубать. – И он погладил багровый шрам на щеке.

Глава 4. Война

Командир взвода своё слово сдержал, и три дня отработавшие у оружейников драгуны были предоставлены сами себе. Тимофей бродил по старинным улочкам Тифлиса, посидел в турецкой кофейне и даже позволил себе отобедать в довольно неплохой харчевне у развалин крепости Нарикала. Походив по рядам восточного базара, прикупил для ребят гостинцев и совершенно случайно набрёл на лавку букиниста.

– Русские книги есть? – спросил он услужливо кланявшегося торговца.

– Русский, русский, да, да. – Тот заулыбался и подвёл его к прилавку, заставленному книгами.

Выбирать тут действительно было из чего. Многие книги выглядели весьма, мягко выражаясь, «несвежими» и прошли, скорее всего, через несколько рук своих прежних хозяев и читателей. Но это было в общем-то не важно.

– Так, русский перевод Франсуа Фенелона «Приключения Телемака». – Тимофей отложил книгу. – «Робинзон Крузо» – эту читал. Джонатан Свифт. «Путешествие Гулливера», и эту тоже только вот недавно перечитывал. Ох ты! Довольно редкая книга Дениса Фонвизина «Недоросль»! При императрице Екатерине Второй, вечная ей память, автора хорошо зажимали и не давали публиковаться. А тут ты только погляди – второе переиздание! Однозначно берём. Ну и напоследок что-нибудь такое лёгкое. «Безумный день, или Женитьба Фигаро» француза Бомарше. Как раз подходит.

Пришлось хорошо поторговаться и доказывать, что все книги весьма не новые, и в итоге Гончаров расстался с полутора рублями. Тоже немалые деньги. Зато теперь можно читать и перечитывать их вечерами, а глядишь, и поменяться с кем-нибудь из книгочеев.

Последним пунктом прогулки был кожевенник-галантерейщик Давид. Именно у него Тимофей заказывал для себя и Лёньки личные, наружного ношения кобуры. «Интересно, узнает меня или нет?» – думал он, толкая дверь в его лавку.

Над входом у притолоки звякнул колокольчик, и сидевший за столом-верстаком худощавый пожилой грузин воззрился на вошедшего.

– О-о, Тимо! Гамарджобат, генацвале! – воскликнул он, широко улыбаясь. – Почему так долго не быть? Я тебя так ждать, дорогой!

– Служба, Давид, служба, в походе дальнем был, – ответил драгун. – А ты всё такой же и ничуть даже не изменился.

– А ты сильно возмужать. Стать такой большой, грозный воин. – И зацокал языком, разглядывая гостя. – Батоно, Тимо, сейчас я крикну, и нам принести кувшин хороший вино! Или ты опять отказаться из-за свой служба? Тогда, может быть, кофе и немного сладость?

– Нет-нет, уважаемый Давид, извини, я только что плотно пообедал и, сказать по правде, сильно ограничен во времени, – проговорил Гончаров. – Мне уже скоро нужно быть на построении, а до того места ведь ещё и добраться нужно. Я к тебе по делу.

– О да, я внимательно слушать тебя! – воскликнул, сразу изменившись в лице, хозяин лавки. – У тебя есть новый заказ? Тот изделий для ношений пистоль, который ты подсказать, как его делать, он получить большой интерес и дать неплохой прибыль. Ко мне уже несколько раз подходить русский офицер и заказывать такой же. – И он показал на две висевшие кобуры с ремнём для наружного ношения. – Может быть, ты хотеть сделать какой-то новый вещь, который пока нет у другой воин? Ты мне говорить, показать на бумага, и я думать, как это делать.

«Конкурентная борьба, новая продукция, рынок сбыта», – всплыли в сознании термины из таких уже далёких лекций в универе.

– Нет, увы, батоно Давид, у меня пока всё то же, – со вздохом ответил Тимофей, пожав плечами. – Нужно сделать три кобуры для моих хороших друзей, чтобы они тоже могли носить пистоль на длинном ремне, перекинутом через шею и плечо. На ремне этом сделать собачку, ну, такую железочку с прорезями. Как уж там она, по-вашему, называется? Пряжка? Это чтобы регулировать сам ремень по росту и размеру хозяина. Верхняя крышка самой кобуры должна быть с застёжкой, чтобы вовнутрь не попадала влага, и ещё три кармашка нашить под заряды-патроны. Ну-у, вроде бы пока всё. Думал я, конечно, и для себя кое-что заказать, да не знаю, уложусь ли по деньгам.

– Ты говорить, генацвале, говорить, а я внимательно тебя слушать, – подняв вверх ладони, произнёс галантерейщик. – Может, мне самому это быть интересно, и я взять с тебя только за сам материал.

– Ну-у, не зна-аю, – с сомнением в голосе произнёс Гончаров и, увидев, как заинтересованно на него смотрит Давид, полез в карман. – Хорошо, есть у меня одна задумка. Покажу тебе, только это секрет, пока нигде такой вещи во всём мире ещё не делают, а она может быть со временем очень полезной для важных военных людей. Вот посмотри. – И Тимофей развернул лист бумаги с рисунками. – Это офицерская полевая сумка. Сейчас ведь всё больше и больше армейским командирам, особенно в кавалерии, в инженерных войсках и артиллерии, приходится писать докладные и рапорта, рисовать всякие военные схемы и изображения, вычерчивать карты местности, да много ещё чего делать. Письменные чернильные приборы с собой не наносишься, если ты, конечно, не генерал с большой свитой, а делать это всё на спине у денщика или вестового весьма неудобно. Сейчас входят в моду графитные карандаши, их вон даже в России начали производить, и совсем скоро они станут весьма доступны. Вот их и удобно будет хранить в такой вот полевой сумке, ими же удобно будет писать и рисовать. Сумка эта должна быть весьма плотная, она должна иметь застёжку и уметь раскладываться. Вот тут в ней будет карман для хранения листов. – Тимофей показал на один из рисунков. – Вот здесь гнёзда для хранения тех самых карандашей, про которые я говорил, гусиных перьев и линейки, ножичка для заточки письменных принадлежностей, ну не знаю, может, и ещё чего-нибудь.

Давид внимательно разглядывал рисунки и задумчиво чесал указательным пальцем свой длинный горбатый нос.

– Это будет хотеть иметь важный русский господин офицер?

– Думаю, да, – сказал Гончаров. – Особенно если лицевую часть полевой сумки делать из красиво выделанной кожи. Тогда они могут стать модными, ну-у, в смысле популярными. И их будут хотеть иметь многие.

– А если украсить передний часть яркий узор или нашить бисер? – задумчиво проговорил галантерейщик. – Тогда их носить богатый женщин, и они хорошо стоить.

– Ну-у, это уже ты сам, батоно Давид, дальше думай, как её удобней переделывать и кому лучше сбывать, – усмехнувшись, заметил Гончаров. – А вот для офицерских чинов лучше было бы на переднюю часть поместить герб Российской империи, такой же примерно, как на драгунских лядунках. Можно выбитый на медной пластине, можно выделанный из хорошей кожи. Глядишь, и военное ведомство задумкой заинтересуется и со временем хороший заказ тебе даст.

– Очень интересный изделий, «офицерский полевой сумка», – медленно по слогам повторил он за Тимофеем. – Я делать её для тебя бесплатно, Тимо, даже за кожа и за работа ничего не взять. Ты прийти через две недели и посмотреть, что получится, может быть, немного это переделывать. По кобура для тебя большой скидка, стоить будет один рубль. Извини, генацвале, хороший кожа, нить и бронзовый пряжка. – Он развёл руками.

– Да-да, батоно Давид. Конечно, какие разговоры, спасибо тебе. – И полез в карман за кошелём.

– Сейчас только половина. – Галантерейщик отложил в сторону два из трёх рублей. – Остальной – как будет готова, с тебя только, как это по-русски правильно, полтинник, – выговорил он медленно, – полрубль.

– Хорошо, генацвале, – с улыбкой согласился Гончаров и протянул ему серебряный кругляш.

Десятого февраля, под утро, Тифлисский гарнизон был поднят по тревоге. Били ротные и полковые барабаны пехоты. Разносились по окрестностям звуки горна русской кавалерии. Солдаты выбегали из мест своего квартирования и выстраивались на площадях в длинные шеренги. Суетились унтеры и обер-офицеры. Начальство более высокого ранга стояло, сбившись кучками, и переговаривалось в ожидании указаний от полковых командиров.

– Чегой-то случилось, ох неспроста это всё! – проговорил озабоченно Ярыгин. – Не зря у меня рубец опосля ужина прямо свербел. Никак вражина на нас идёт, братцы? С того и суету такую учинили.

– Окстись, Стёпка, чего мелешь, – одёрнул его Блохин. – Пережрал, что ли, на ночь? Готовщиком ведь вчера был, опосля ужина кто у нас котёл мыл? Ты и мыл, а там хорошо эдак оставалось. Пережрал, вот и свербело, видать, с того.

– Да не-ет, у него это на непогоду, наверное, – предположил Чанов. – Рубец-то у Рыжего ещё свежий, чуткий, а вишь как за ночь снегу намело. Прямо как у нас в России его нападало.

Четвёртый час уже стояли войска в ожидании приказа. Снег сменился дождём, серые шинели под ним почернели и стали тяжёлыми. Солдаты переминались и легонько притопывали на месте. Господа офицеры позволяли себе немного пройтись вдоль строя рот и батальонов, делая вид, что осматривают своих людей.

– Идут, идут! – пронеслось по шеренгам, и все замерли на своих местах.

– Полк, смирно! – рявкнул майор Кетлер. – Господин подполковник, Нарвский драгунский полк по вашему приказанию построен. В строю шестьсот двадцать человек, в караулах и разъездах тридцать два…

– Вольно! – прервал его Подлуцкий. – Командиры эскадронов, ко мне!

Из строя выскочило четверо офицеров, и, подойдя к полковому командиру, каждый из них представился. Тот им что-то кратко объяснил и, козырнув, отошёл. Коноводы подвели к подполковнику его коня, и Подлуцкий, вскочив в седло, унёсся со штаб-трубачом и адъютантом прочь.

– Первый эскадрон, направо! Прямо, шагом марш! – скомандовал Самохваловский.

– Второй эскадрон, правое плечо! – крикнул Огнев. – Прямо! Шире шаг!

Уже к обеду весь Тифлис знал: турки совершили неожиданное нападение на русскую крепость Редут-Кале, что была выстроена ещё в 1804 году в прибрежной полосе Мингрелии. Её гарнизон вступил в бой с превосходящими силами противника и отбросил от стен неприятеля. Более пока никаких известий не было.

Из Тифлиса по западной дороге вышел отряд под общим командованием генерала Рыкгофа. Длинной, растянутой колонной следовал Белевский мушкетёрский полк и батальон из девятого егерского. Авангардом перед колонной шли три сотни казаков.

Через неделю всё полностью прояснилось, и уже в солдатских артелях рассказывали в красках драматичную картину сражения.

В стоящей в семнадцати верстах турецкой крепости Поти скопились большие силы неприятеля. Командующий ими османский паша решил воспользоваться удобным случаем и ударить по русским, уверенный в их неготовности к большому сражению. В ночь на седьмое февраля он тайно вывел свои войска из Поти, и под покровом темноты по дремучему лесу они подкрались к редуту. По команде турки ринулись на валы с такой стремительностью, что только лишь один часовой успел дать сигнальный выстрел. Ударили тревогу, и дежурный караул встретил врага у самых крепостных ворот. Будучи опрокинутым огромной массой противника, ему пришлось отступить к казармам, где и продолжился бой. Турки, окружив казармы, начали стрелять в их окна и двери и даже попробовали было ворваться внутрь. Русские были застигнуты врасплох, но защищались отчаянно. Пока одни бились всем, что только попало им под руку, другие успели схватиться за ружья и штыками начали оттеснять врага, уже было вломившегося в казармы. Жесточайшая схватка завязалась внутри укрепления. Его комендант майор Лыкошин получил два сабельных удара в голову, и командование принял на себя капитан Денисьев. Ожесточение доходило до того, что три турецких знамени несколько раз переходили из рук в руки, пока окончательно не были отбиты русскими. К семи часам утра, после пятичасового боя, неприятель был опрокинут повсюду и штыками выброшен прочь из укрепления. Но это ещё не был конец сражения. Перестроившись в лесу, турки дважды бросались на редут и оба раза были отбиты с огромным для них уроном. Наконец ободрившись, под барабанный бой, гарнизон сам перешёл в наступление и, обратив противника в бегство, преследовал его по лесу несколько вёрст, пока не увидел спешившие ему на подмогу новые силы из Поти.

– Успех сражения достался нам, братцы, дорогой ценой, – рассказывал более сведущий Гончаров. – Из трёх рот Белевского полка было убито и ранено четверо офицеров и 145 нижних чинов. Турки же лишились четырёх знамён и оставили на поле боя сотни своих трупов. Лазарет, цейхгаузы[14], солены́е и провиантские магазины, офицерские флигели – словом, всё, что находилось вне стен редута, было сожжено дотла. Вместе с лазаретом сгорели и находившиеся в нём тяжелобольные нижние чины, те, которые не были в состоянии покинуть помещения.

– Ужас! Спаси господи души страдальцев! – сопереживали и крестились слушавшие драгуны. – Что же теперь? Поход?

– Эскадронный командир говорит, что командующий повелел тем силам, которые в Тифлисе квартируются, с места пока не трогаться, – пояснил Тимофей. – А вот тем, что у Редут-Кале и напротив турецкого Карса на квартирах стоят, действовать согласно обстановке. Большую войну зимой на Кавказе вести трудно. Нужно, чтобы горные перевалы для начала открылись. Пешком-то пройти через них ещё можно, а вот как с артиллерией и обозами быть?

– Да и пешком не больно ведь пройдёшь, – засомневался Кошелев. – Вспомните, как мы в самом начале зимы из Бакинского похода возвращались. Вон сколько натерпелись. А про обоз из Моздока припоминаете, как там рекрутов поморозили? Чего ты там, Елистратка, рассказывал, прямо в тазах пальцы и уши резанные на улицу выносили?

– Истинный крест, сам видел. – Балабанов перекрестился. – Говорят, не срезали бы, так от антонова огня бы перемёрли, плоть-то ведь вся замёрзшая уже эта, совсем отмерла.

– Вот-вот, – согласился Федот. – Потому-то и не посылает граф Гудович нас отсель из Тифлиса на турку. Дойти-то, может, и дойдёшь, а ведь изнурённый вконец совсем будешь. Какой уж там воевать.

Как и было сказано Давидом, через две недели Гончаров опять стоял в его лавке. Кобуры уже были готовы, и, примерив их, Тимофей рассчитался за работу.

– А теперь офицерский полевой сумка, – проговорил взволнованно галантерейщик и развернул свёрток из лёгкой материи. В свете масляных ламп блеснула начищенная медь. Расправивший крылья имперский двуглавый орёл на чеканной пластине сжимал в своих лапах скипетр и державу.

– Примерь, генацвале, – предложил Давид. – Если что-то не так, я всё переделать.

Тимофей перекинул ремень через плечо, поправил на боку полевую сумку, затем расстегнул небольшой ремешок-клапан и развернул её. Да, тут явно не хватает целлулоидного окна для карты и резинок-держателей. Но откуда же им взяться в этом времени?

– Отлично, превосходно, батоно Давид, – похвалил мастера Гончаров. – Смотрится сумка богато, очень удобная. Как раз то, что и было нужно! Сколько с меня?

– Тимо, Тимо. – Пожилой грузин покачал головой. – Мы же с тобой уже говорить в прошлый раз, ты мой друг, и тебе ничего не стоить. Только ходить с этой сумка и говорить, что её делать я. Для меня быть очень интересна такой работа. Если у тебя есть ещё, м-м-м, какой-нибудь хороший задумка, ты приходить и говорить, а ещё приносить свой рисунок. Я тебе делать всё бесплатно.

– Спасибо, генацвале. Я подумаю, что ещё можно эдакое, интересное сделать.

Ужин в артели проходил, как обычно, за длинным, сколоченным из неошкуренных досок столом, куда выставлялось всё съестное. Котёл с кашей, дюжина луковиц, три головки чеснока, разобранных на зубчики, нарезанные на крупные куски хлебные караваи и даже немного вываренных говяжьих мослов с не до конца срезанным мясом. Денег в артельной кассе после выплаченных двух третей жалованья хватало, так что не бедствовали. Сначала все ели молча, только лишь слышался стук ложек да чавканье, к концу ужина по мере насыщения начались разговоры. Обсуждали, как обычно, последние военные новости, господ офицеров, унтеров и соседние отделения, гадали, будут ли эскадронные или полковые учения, незлобно подшучивали друг над другом.

– Ну всё, Стёпка, можно убирать. – Тимофей кивнул на опустевший котёл. – И котелок с чаем впору уже на стол ставить. Осталось у нас чего к чаю?

– Всё подъели, – откликнулся Кошелев. – Да и ладно, у нас ещё каравай вон остался, по кусу каждому будет. Нечего лишнего баловать, а то баранки им, изюму с курагой подавай. И так хорошо, а серебро на мясной приварок лучше придержим. Неизвестно ещё с этой войной, когда теперь жалованье получим.

Пока Ярыгин убирал со стола и выставлял глиняные кружки, Тимофей отошёл к топчану и позвал к себе Лёньку.

– Ну что, отдаёшь пистоль, что у оружейников получил, али зажмёшь?

– Да отдам, – ответил друг. – Ладно, для своих ведь. Так-то и у меня есть.

– Ну вот и хорошо, тогда неси его. – Гончаров порылся в суконном чемодане и, подойдя к столу, выложил около Чанова, Кошелева и Антонова по нашейной кобуре и два пистоля, а тут и Блохин положил около Герасима третий.

– Вот, братцы, подарок для вас, – проговорил Тимофей. – Для каждого из наших старослужащих отделения. Можете, как и мы с Лёнькой, на себе их носить. Как знать, вдруг выручат когда. У нас вон уже такое не раз с ним случалось. Извиняйте, ребята, только на троих. – Он развёл руками, оглядев молодых драгун.

– А чего это? А мне-то за что? – удивлённо пробормотал Герасим. – За так, что ли, даден?

– За так, за так, сказали же – подарок. – Блохин толкнул его в спину. – Смотри внимательней, бирюк, нравится или нет?

– А чего не нравится, конечно, нравится, – пробурчал тот, щупая кожу кобуры. – И сам думал так же, как ты, сделать, да как-то всё недосуг было.

– Серебро зажал, так и скажи, – фыркнул Чанов. – Спасибо, братцы.

– Спасибо, – поблагодарил Кошелев, щёлкая крышкой замка. – А пистоли хорошие, не изъезженные. Не хуже, чем у господ охфицеров, будут, а, Иванович?

– Даже лучше, не сомневайся, Федот Васильевич, – заверил, усмехнувшись, тот. – А вы, братцы, не тужите. – Он подмигнул молодым драгунам. – Трофеями разживёмся, и вам такие же справим. У нас теперь знакомство крепкое у полковых оружейников. Не зря целую неделю горбатились.

Глава 5. Знамя

В марте начал боевые действия в Бамбакской провинции у Карса генерал Несветаев. До него дошли слухи, что карсский паша, будучи не в ладах с эрзерумским сераскиром, ищет покровительства у русских и якобы даже может сдать крепость без боя под благовидным предлогом невозможности её отстоять. Несветаев поверил этим сведениям и, не желая упускать удобного случая овладеть крепостью, перешёл шестнадцатого марта Арпачай у селения Гюмри, вступив в пределы Османской империи. В этот же день он встретил у деревни Баш-Шурагели османский отряд в тысячу человек под начальством Карабека, брата карсского паши. Подумав, что появление турок лишь уловка, чтобы оправдать поведение паши в глазах турецкого правительства, Несветаев послал Карабеку извещение о цели своего прибытия и предложил ему сдать укреплённое селение. В ответ на это турки открыли шквальный огонь. Оставалось только одно – ударить в штыки. Передовые колонны русских ворвались в селение и выбили из него неприятеля, захватив при этом два знамени и более четырёх сотен пленными. Потери отряда Небольсина составили сорок три человека убитыми и ранеными. Дело под Баш-Шурагели показало истинное настроение турок и уже не обещало того лёгкого успеха, на который рассчитывал Пётр Данилович. И всё-таки он пошёл на Карс. Это была первоклассная крепость, обнесённая огромными стенами с выставленными на неё шестьюдесятью орудиями и огромным гарнизоном. Всё это не смутило «горского генерала». Проведя рекогносцировку, он решил идти на штурм со стороны Карадага. Двадцать пятого марта, несмотря на страшный огонь, авангард из двух батальонов под командой подполковника Печерского овладел передовыми высотами, и ворвался в городской форштадт[15]. Основные колонны под предводительством самого Несветаева уже готовились его поддержать, и в это время прибыло предписание Гудовича «не предпринимать экспедиции на самую Карсскую крепость, а ограничиться занятием Карсского пашалыка и прикрытием границы».

Исполняя предписание главнокомандующего, Несветаев прервал начатый было штурм и на другой день отступил к селению Полдырван, написав карсскому коменданту: «Не считайте, ваше высокопревосходительство, чтобы я не мог взять вашего Карса. На сие я только не имел повеления. Я взял форштадт, но, получив приказание отступить, должен был повиноваться».

– Зря вы командующего критикуете, господа, – долетело до стоявшего на правом фланге эскадрона Тимофея. – Менее пяти тысяч солдат против двадцати и к тому же укрытых за такими высокими стенами. Ещё и турецкие подкрепления из Эрзерума на подходе. Не стоило Петру Даниловичу так рисковать.

– Несветаев был уверен в успехе, Николай Андреевич, – донёсся знакомый голос Кравцова. – Потому и бросил свои войска на штурм, и останавливать их, уже пробивших бреши, было, мягко говоря…

– Тише, тише, господа офицеры! – оборвал разгоравшийся спор командир эскадрона. – Подчинённые рядом, а с критикой командования нужно быть осторожнее, Пётр Сергеевич. Давайте подождём развитие дальнейших событий под Карсом. Зная генерал-майора Несветаева, уверен, что он ещё преподнесёт сюрприз туркам и просто так не отступит на нашу территорию.

Между тем стоявшие в Тифлисе войска получили команду готовиться к походу. Осознавая затруднительность положения Несветаева в Карсском пашалыке и желая предупредить возможное нападение турок со стороны Ахалцыха в Имеретию и Мингрелию, граф Гудович решил сам двинуться в пределы Османской империи и овладеть Ахалцыхским пашалыком. Семнадцатого апреля стоявшие в Тифлисе войска получили команду выдвигаться к турецкой границе через Триалеты, по единственной проходимой обозами дороге.

Нарвский драгунский полк вместе с казаками Агеева следовал в авангарде. При выступлении из Тифлиса стояла сильная жара, но, пройдя всего лишь семьдесят вёрст, войска в горах встретили снега, мороз и сильнейшие бури.

Кавалерии было немного легче, чем пехотинцам, на лошадь всегда можно было поместить плащ-епанчу, шинель или даже бурку. Солдаты же шли в летних мундирах и жутко страдали от холода. На первом же горном перевале драгунам пришлось спешиться и вести лошадей в поводу. Весь остальной путь до границы прошёл в таком вот порядке.

Завывавший порывистый ветер бросал колючий снег в глаза, Гончаров надвинул папаху поглубже и, пятясь, обернулся. Вслед за ним в снежном мареве виднелась цепочка драгун.

– Немного до спуска осталось, братцы! – крикнул Тимофей. – Взводный сказал, вёрст пять по перевалу и потом вниз пойдём, так мы и больше уже с вами прошли.

– Иди уж, чего встал, – пробурчал догнавший его Блохин. – Или давай я, может, вперёд пойду, коли ты утомился?

– Ничего, ещё немного, – ответил тот другу. – Я-то вон теплее многих одет. Лицо только мёрзнет. Обожди, сейчас проторю дорогу. Пошли, родная! – Он потянул за повод Чайку. – Ещё часок – и в долине затишье будет, покормлю.

По проторённой передовым дозором узкой дорожке прошёл взвод, за ним эскадрон, а потом и весь драгунский полк. Вскоре эта пробитая в снегах дорожка расширилась, и по ней уже топала замёрзшая пехота, а потом, переваливаясь и застревая в колее, потянулся обоз с артиллерией. После двухнедельного перехода изнурённое до крайности русское войско наконец-то достигло границ Ахалцыхского пашалыка. Понимая, что вести боевые действия в таком состоянии невозможно, Гудович дал своим людям три дня отдыха.

– Тепло, неужели дошли, – блаженно шептал, подставляя лицо солнцу, Лёнька. – Думал, уже вусмерть заколею. Как же хорошо-то, господи.

– Пошли, Лёнь. – Тимофей поднялся с нагретого камня. – Нужно лошадей напоить и обиходить. Вспомни, когда ты последний раз свою Марту чистил?

– Да нужна ей была в такой мороз чистка как собаке пятая нога, – проворчал друг и, закряхтев, поднялся на ноги. – Эй, Ваньки, пошли к коням! – крикнул он двум гревшимся неподалёку драгунам. – Быстрее дело сделаем – быстрее к ночёвке изготовимся.

Чайка с шумом втягивала в себя холодную чистейшую воду, только что набранную из горной речушки. Тимофей гладил её морду, и кобыла прядала ушами.

– Тоже утомилась, моя хорошая, похудела, – ласково приговаривал он, теребя чёлку.

– Всем хороша драгунская служба, да вот мороки в ней больше, чем в пехотной, – проговорил подставлявший кожаное ведро с водой своей кобыле Ярыгин. – И чего вот в кавалерию эту я загремел?

– Чем это тебе, Рыжий, кавалерийская служба плоха? – вскинулся Чанов. – Только недавно сам рассказывал, как в госпитале перед пехотинцами похвалялся, что ты верхом как барин ездишь, а они своими сапогами по земле топают.

– Да ведь и мы вона всё больше на ногах в этих горах ходим, – пожав плечами, ответил Степан. – Это уж кто за Кавказом в Рассеии службу на конях несёт, те да. Те всё больше в седле ездят, а я уже тут вторые сапоги на камнях стоптал. А самое обидное, мы в передовых всё время шли, дорогу всем в снегах торили, а теперь пехота с обозными уже у костров битый час валяется, а мы тут с лошадьми вошкаемся. Они все утром дрыхнуть будут, а нам опять лошадей поить и чистить. Ну обидно ведь!

– Так просись в пехоту, дурак, чего ж ты жалобишься?! – зло рявкнул Кошелев. – Тимофей Иванович, ты у нас бумаги горазд писать. Подай прошение на «гербо́вой» полковому командиру, пущай он этого олуха в мушкетёры отсель сплавит. А я свой гривенный на белоснежную «орлёную» для такого дела не пожалею.

– Дядька Федот, да чё сразу прошение?! – всполошился Ярыгин. – Я же просто так, с устатку это. Уже прям и пошутковать нельзя.

– Шуткуют по-другому, Стёпка, – заметил Чанов. – А у тебя обида и злость в голосе. Лошадей ты не любишь, общество, артель не ценишь. Когда чего делать надо в бою, норовишь за спиной всегда быть, отсидеться. Ленивый опять же. Когда в готовщиках очередных, так наша артель самая последняя ужинает.

– Люди просто так говорить не будут, Степан, ты слушай, слушай. – Тимофей вылил остатки воды из кожаного ведра и туго свернул его. – Всё справедливо тут было сказано. За лошадью хуже всех у нас в отделении смотришь. Сколько раз я уже потёртости под потником у неё находил? Подперсье с пуками как следует не затянуто, узда пасть рвёт. В шерсти мусор невычищенный. Два раза уже из-за тебя вахмистр выволочку устраивал. Вот дождёшься ты у меня! Может, тебя и правда в обозные сплавить? Будешь там мешки с фуражом таскать.

– Да за леность Савелий Иваныч с него три шкуры в нестроевых спустит, – хохотнув, сказал Блохин. – У него ведь там не забалуешь. Через полгода Рыжий поротый и с горбом ковылять будет.

– Братцы, ну ладно вам, ну вы чего? – с дрожью в голосе проговорил Степан. – Понял я всё, прощение просим. Ну куда же я без вас? Мы же с вами вместе в штыковую. Мы же из одного котла сколько ели? Виноват, чего уж там говорить. Поправлюсь.

– Ну-ну, поглядим, – хмыкнул Тимофей. – Ладно, ребята, коней отведём к выпасу, стреножим – и к костру. Там уже, небось, Балабанов всё нам сготовил.

В сгущавшихся сумерках вся предгорная часть долины была усыпана кострами. Драгуны шли между ними к своему месту, солдатские артели поужинали и теперь устраивались поудобнее для ночного отдыха. Слышался негромкий говор и покашливание.

– Застудились ребятки, – проговорил шедший рядом Кошелев. – Война-то как следует ещё даже не началась, а уже, говорят, десятка полтора под камнями схоронили. Чего бы солдатам шинель не разрешить на себе нести? Неужто же начальство не знало, что в горах в это время такое творится? Нет ведь, как на парад, в летнем мундире погнали.

– Приказ был, Васильевич, лишнего на себе не нести, – ответил Тимофей. – Только лишь ружьё и по сорок зарядов в патронной сумке. Всё остальное в обозе за войском ехало. Их сиятельство заботу о солдате проявил, чтобы он налегке по горам шёл и меньше утомился. А на деле, видишь, как оно вышло.

– Заботу, – проворчал тот. – А ежели турка сейчас вдруг нагрянет. Мы-то ладно, сдюжим, а вот кони? Их даже рысью не заставишь теперь скакать. От силы только самым лёгким аллюром да саженей двести. В карьер бросить и думать даже не моги. Кавале-ерия!

Около артельного костра суетился Балабанов. Постелив на каменистую землю попоны, драгуны сели в тесный кружок.

– Елистрат, подавай! – Гончаров махнул рукой. – Помощь тебе нужна?

– Са-ам спра-авлюсь, – протянул тот и, поднатужившись, снял с костра большой котёл.

После трёхнедельного перехода отряд под командой Гудовича шестого мая 1807 года подошёл к Ахалкалаку. Это была небольшая, но сильная по меркам этого времени крепость. Её гарнизон состоял из двух тысяч опытных воинов, а на стенах было выставлено более пятидесяти разнокалиберных пушек. Высокая толстая каменная стена венчалась двумя ярусами бойниц с зубчатыми укрытиями для стрелков наверху.

Всё это рассматривал дозор драгун, перейдя вброд небольшую речку.

– Чего там у тебя получается, Тимофей?! – крикнул Копорский. – А ну-ка! – И подъехал ближе. – Дай гляну.

Унтер-офицер вставил карандаш в гнездо внутреннего кожаного листа сумки, закрыл её и протянул изрисованный лист подпоручику.

– Ого, смотри-ка, и правда похоже. А я гляжу, ты, помимо пистольных ольстредей, на себя ещё чего-то эдакое нацепил. Думал, такая лядунка, что ли? В строю хоть не носи её, в походе-то ладно. К пистолям-то вашим, что на себе таскаете, давно уже привыкли, а тут ещё чего-то появилось.

– Удобная эта вещь в походе, ваше благородие, – заметил Гончаров. – Особенно для того командира, которому писать много приходится.

– Ну-ну, носи, коли удобная, – согласился Копорский. – Только тут вот ещё одну насыпь укажи. – Он ткнул пальцем в бумагу. – И то, что турки ворота с внешней стороны на две трети камнями завалили. Понятно почему?

– Чтобы ядром не пробили?

– Именно. Самое слабое место в крепостях – ворота. Помнишь, как в Нухе их пушкой сбили, а потом и мы все через огонь пробежали? Да-а, а ведь самое слабое место и тут тоже были бы ворота. – Он с сожалением покачал головой. – Но вот же, укрепили. Чанов! – позвал подпоручик, и к нему подъехал драгун. – Сейчас, как только Тимофей допишет и дорисует, возьмёшь у него ту бумагу, крикнешь с собой двоих, и скачите быстрее к полковому командиру. Доложишь господину подполковнику, что у тебя донесение с рисунком и схемой укреплений от передового дозора. Потом обратно к нам.

– Слушаюсь, ваше благородие. – Иван козырнул. – Калюкин, Вотолин, ко мне подъезжайте!

Целый день русское войско подтягивалось к крепости и обкладывало её. Расположив в двух верстах от северной стены осадной лагерь, русский главнокомандующий послал коменданту требование о сдаче. Никакого ответа на это, однако, не последовало. Раздражённый Гудович вторично написал коменданту письмо, в котором говорилось: «В последний раз советую вам и требую, чтобы вы сдали мне крепость немедля, иначе вас ожидает неминуемая гибель. Представляю в пример то, что многие турецкие крепости с их многочисленными гарнизонами и артиллерией не смогли устоять против высокославных российских войск, коими я тогда начальствовал и теперь же командую. Я взял их штурмом, где от одного упорства кровь наших собратий пролита реками. Анапа, Суджук-кале и Хаджибей примерные тому свидетели. Показав вам, что воевать я умею, ещё раз обращаюсь к вашему человеколюбию и уверяю вас моим словом, что в случае вашей покорности вы сами будете отпущены, а гарнизон получит пощаду».

Похоже, Гудович искренне верил, что одно только упоминание его имени побудит турок к сдаче. Но и второе его письмо осталось также без ответа. Граф был в гневе и приказал начать бомбардировку. Два дня гремела канонада, однако нанести критических повреждений укреплениям не удалось. Блокировать крепость далее не было ни средств, ни времени, и Гудович решил идти на приступ.

Вечером восьмого мая командиры зачитывали генеральную диспозицию штурма.

– …Три штурмовые колонны строятся в определённых им общей диспозицией местах… – долетало до стоявшего в шеренге Тимофея. – …Первая колонна генерала Тихонова и Гудовича идёт на предместье, а потом на стену, третья генерала Портнягина на стену и цитадель…

– Гляди-ка, вторую колонну сам сын командующего поведёт! – воскликнул Антонов. – Молодой же совсем, али он отличиться хочет?

– Тихо ты, Гераська! – рявкнул Гончаров. – Про нас вон говорят! Слушай!

– …Общий резерв в семьсот пехотинцев и драгуны Нарвского полка под командой генерал-лейтенанта Розена готовятся поддержать успех атакующих… – долетело от зачитывавшего диспозицию штабного офицера. – Для охраны вагенбурга[16] и эрзерумского направления определяются казачьи полки Богачёва и Агеева…

Грохот двухдневной канонады стих, и над землёй повисла тишина. Лишь время от времени слышалось ржание коней да поскрипывали оси пушек, выкатываемых ближе к стенам. Начальство дало людям отдохнуть до полуночи, после этого всем надлежало выходить к предписанным по диспозиции местам и ждать команды.

– Костры не тушить! Костры не тушим! – слышалось от пробегавших по лагерю офицеров. – Побольше дров в них подкиньте, чтобы дольше горело. Пускай турки думают, что мы в лагере!

– Пошли за конями, ребята, – махнув рукой, позвал Гончаров и потопал к той поляне, где они содержались под охраной.

Выправив подхвостник, он подвинул седло ближе к холке, поднял потник рукою, чтобы он вошёл в арчак и не тёр лошади спину. Подстегнул подпругу, подперсье и трок. Повод от недоуздка заткнул за круговой ремень, муштук вставил в пасть и вскочил на Чайку.

– Тихо, тихо, – успокаивал он кобылу, потрепав по гриве. – Пошли, ребята!

Вслед за остальными отделение Гончарова шагом выдвинулось к месту построения. После лёгкой сумятицы заняли положенное место в общем растянутом строю, и потянулось долгое ожидание. Коротая время, драгуны проверяли, легко ли выходят из ножен сабли, а из бушматов мушкеты, поправляли каски, тихо переговаривались и, привстав на стременах, смотрели в ту сторону, где в предрассветном сумраке темнели очертания крепостных стен. Только недавно в ту сторону протопала колонна под командованием генерал-майора Портнягина. Егеря шли с длинными лестницами, шестами и связками прутьев. За спиной на ремнях фузеи с укороченными стволами и штуцера. Им первым надлежало перебежать ров и, поразив выстрелами неприятеля, лезть на стены. Вслед за лёгкой пехотой скорым шагом проследовал батальон Херсонского гренадерского полка. В руках у здоровяков виднелись фузеи с длинными стволами и уже надетыми на них штыками. Грозная сила.

С русской осадной батареи грохнул пушечный выстрел: то был условный сигнал к началу атаки. Штурмовые колонны, как и было предписано диспозицией, бесшумно двинулись к крепости. На стенах царило полное безмолвие. Солдатам казалось, что вот-вот блеснут огненные молнии и град пуль с картечью ударят по ним сверху. Не выдержали молодые и ещё необстрелянные. Ударил один, второй, третий выстрел, и вот загремела их частая россыпь. На стенах ударили тревожно барабаны турок. Крепость проснулась. Выпалила одна, вторая пушка, и теперь по атакующим били все выставленные орудия. Град картечи сразу же отбросил колонны Гудовича и Титова, но Портнягин со своими воинами сквозь адский огонь дошёл до крепостного рва и, преодолев его, начал взбираться на стену. Лестницы оказались, однако, коротки, и егеря были сброшены обратно в ров. Находившийся в первых рядах капитан граф де Монт был убит при этом наповал, полковник Головачёв и майор Аксёнов ранены, а сам Портнягин ушиблен камнем в голову.

Главнокомандующий, видя, что его войска отступают, выслал к ним пехотные резервы.

– Драгунам оставаться на месте! – был его приказ. Небо посветлело, и штурмовые колонны шли вперёд под грохот барабанов с развевающимися полковыми знамёнами. Артиллеристы подкатили прямо на конном передке к самим воротам шестифунтовую пушку и, отцепив, ударили ядрами в не заваленный камнями верх.

Турки, подняв на стены весь гарнизон, открыли по наступающим шквальный огонь. Весь расчёт орудия полёг перед воротами. Вновь были отбиты с большим уроном колонны Гудовича и Тихонова. Павший духом главнокомандующий повелел начать общий отход. Портнягин же, перестроив свою колонну, с саблей наголо бросился в атаку, увлекая егерей ко рву. На этот раз стремительность его натиска была так велика, что атакующие буквально перелетели через преграду и, приставив лестницы, начали карабкаться на стены. Высоты их не хватало, к нижним навязывали ещё одни, стрелки карабкались по спинам своих товарищей, опирались на их плечи, падали сражённые пулями вниз, но живые всё лезли и лезли вверх. Вот один, второй, третий егерь заскочил за парапет, минута – и волна в зелёных мундирах перехлестнулась через стену. Была захвачена башня, а с ней и несколько пушек. Бой начался внутри города.

– Наши внутри! Поддержать их нужно! – гомонили стоявшие на левом фланге драгунские офицеры. – Господин майор, где же приказ к атаке?!

– Ждём, ждём, господа, – процедил Кетлер и, не выдержав, поскакал к стоявшей в отдалении свите полкового командира.

Через несколько минут он вернулся обратно.

– Приказано ждать! Разрешения на атаку для нашего полка нет.

Внутри крепости гремел бой, доносились ружейные и пушечные выстрелы, атакующий клич и рёв сотен голосов.

– Ну как же так, побьют ведь ребяток без подмоги! – волновались драгуны. – Где приказ?! Мы на конях быстро к стенам подскачем, три минуты, спешимся и уже наверх стен забежим!

Приказа не было.

Тревожно били с захваченной башни барабаны егерей: «Подмогу! Подмогу! Подмогу!»

Приказа не было.

– Всех кончают! – роптали шеренги. – Ваше благородие, как же так? – задавали своему командиру вопрос драгуны. – Там же солдатики наши. Там шеф нашего полка во главе их, Семён Андреевич!

– Ждите! – рявкнул капитан и снова отъехал к Кетлеру. Офицеры коротко переговорили, и майор опять направился к полковой свите.

– Приказано ждать! – коротко бросил он, вернувшись. – Подполковник Подлуцкий три раза уже вестовых к главнокомандующему посылал. Всё без толку. Их сиятельство в бешенстве, считает, что генерал Портнягин после его приказа об отступлении безрассудно в атаку людей повёл. Ждём, Сергей Иванович! Ждём!

– Я-то, может, и подожду, – проговорил Огнев. – Драгуны волнуются.

– А дело нижних чинов – приказы господ офицеров исполнять! – нахмурившись, бросил резко Кетлер. – Я, может, тоже сейчас всей душой там! – Он кивнул на крепостные стены. – А приходится тут стоять!

Три часа уже держался отряд Портнягина внутри города. Турки перегруппировались и бросили против него силы, снятые со всех остальных участков, оголив их. Тут бы по ним и ударить! Но приказа не было…

Наконец, от захваченного русскими участка стены потянулся ручеёк раненых. Егеря и гренадеры поддерживали друг друга и окровавленные ковыляли в тыл. Проходя мимо застывших шеренг драгун, они бросали им справедливые упрёки. Но не каждому из них удавалось отойти от стен. То один, то другой падал сбиваемый пулей стрелка-турка.

– Ваше благородие, может, потому и не отступает их превосходительство, потому как понимает, что перестреляют на отходе всех, а так хоть раненым он даёт оттянуться, – проговорил, глядя на полощущееся на одной из башен русское знамя, Гончаров. – Может, не для атаки на крепость, а для помощи шефу полка и для отвода раненых нам разрешат наскок?

– Помощь шефу полка, раненым, но не сама атака, – повторил еле слышно Копорский и, подстегнув коня, отъехал на левый фланг. Пара минут – и к Кетлеру поскакал уже Огнев.

– Второй эскадрон, мушкеты из бушматов долой! – Он вздыбил коня, вернувшись. – За мной, драгуны!

Около полутора сотен всадников ринулись за своим командиром. Не доскакав полсотни саженей до рва, эскадрон спешился и уже пешком перебежал к стене.

«Прямо как в Гяндже», – думал Тимофей, карабкаясь по перекладинам лестницы. Так же скрипели лесины под тяжестью тел, внизу были камни, за стеной шёл бой, гремели выстрелы, слышался рёв множества голосов, и доносился грохот барабанов. Шаг, ещё шаг, переход на вторую подвязанную лестницу, ещё шаг, ещё-ё… Вот и верхний ярус. Перепрыгнув через парапет, Гончаров был уже на самом верху.

– За мной, ребята! – крикнул он, срывая из-за спины мушкет. – Штыки нацепляй!

Гранёный клинок защёлкнулся на креплениях ствола, и Тимофей бросился к винтовой лестнице башни. Теснимые турками егеря уже пятились к ней с прилегающих улиц, когда к ним подоспела подмога.

– Ура-а! – заревели драгуны, бросаясь в атаку.

Рывок мушкета вперёд. Штык до середины вошёл турку в грудь, мушкет на себя, и бьющееся в агонии тело падает под ноги. Новый противник, громко вопя, норовил просечь Гончарова своей саблей.

На ружейное дуло клинок! Лезвие врага проскрежетало и ушло вниз.

– На-а! – Резкий укол в шею, и штык с противным хрустом пробил её насквозь.

Рядом, плечо к плечу, орудовали штыками его товарищи. Лёнька изловчился и выстрелил из обоих своих пистолей в упор.

– Ура-а! – Порыв полутора сотен подоспевших драгунов был яростным. Переколов штыками ближайших к ним турок, они начали теснить остальных. Перед Тимофеем было двое. Одного врага он застрелил из мушкета, второму пробил штыком бедро, и тот, громко визжа, упал на землю. Новый турок, тучный, в белоснежном тюрбане с кривой саблей и пистолем в руках, что-то крича, выстрелил в него, и пуля прошла буквально на волосок от уха. За турком в тюрбане виднелись двое, один с ружьём в руках, а у другого древко с распущенным знаменем – байрактар.

– А-а-а! – заорав что есть мочи, Гончаров ринулся вперёд. Укол, ещё укол, отбив кривую саблю, он вонзил штык в тучный живот турку и ударил сапогом, вырывая его. Двое со знаменем пятились, не желая принимать бой. Выхватив пистоль из кобуры, Тимофей разрядил его в ближайшего, пуля попала ему куда-то в плечо, и он, выронив ружьё, зажал рану рукой. С левого бока вперёд выскочил Блохин и вонзил штык ему в тело.

– Лёнька, знамя! – проорал Тимофей и рванул вперёд.

Байрактар расширенными от ужаса глазами глядел, как к нему несётся страшный русский с окровавленным клинком на ружьё. Он развернулся и, вопя, бросился прочь.

– Сто-ой! – проорал Тимофей и, вырвавшись из общей линии наступающих, понёсся следом. Удар прикладом встречному турку, ещё один другому, и вот она уже, спина убегающего. Перехватив мушкет, Гончаров что есть сил влупил тяжёлым прикладом в затылок байрактару, и тот рухнул на землю. Вырвав из рук древко, Гончаров, взмахнув им, в восторге заорал:

– Братцы, знамя наше, ура!

Тут бы ему и конец. Сразу несколько турок бросились отбивать свою воинскую святыню. Кошелев выхватил из болтавшейся на теле кобуры пистоль и разрядил его в упор. Ещё одного пристрелил из мушкета Лёнька, третьего он же заколол штыком. Драгуны оттеснили назад к русской линии Гончарова и сами начали пятиться за ним. Оправившиеся турки, получив подкрепление, начали вновь напирать.

– Подкреплений более не будет, братцы! Отходим! – скомандовал солдатам Портнягин. – Только не бежим! Пятимся, ребята! Пятимся к башне!

Шаг за шагом, отбиваясь от напиравших врагов, отступали к стене прорвавшиеся в крепость русские. Весь путь их был завален телами и залит кровью.

– Уводи своих людей, капитан! – приказал Огневу Семён Андреевич. – Я с егерями у башни пока турок придержу. Раненых, сколько можете, с собой выносите! Спасибо вам за помощь!

– Раненых выносим! – скомандовал командир эскадрона. – Отходим, братцы!

Перекинув мушкеты за спину, Блохин с Гончаровым подхватили егерского подпоручика с просечённой ногой и потащили его к башне.

– Стой, Лёнька, стой, – задыхаясь от натуги, попросил Тимофей. – Тряпка эта на палке мешает, не вынесем мы его со знаменем.

Наступив на древко ногой, он резко рванул красное с нашитыми полумесяцами полотнище и оторвал его.

– Сверху надену, – пояснил Гончаров другу. Скатав знамя, он завязал его на себе и подхватил ослабевшего раненого. – Потащили!

Шаг за шагом, ступенька за ступенькой они медленно поднимались по винтовой лестнице башни. Следом за ними выводили и выносили раненых и остальные драгуны. Вот, наконец, и верхний ярус стены, её боевой ход. Спуск на внешнюю сторону был ещё более трудным. Лёнька сполз первым на лестницу, а Тимофей, перевалив через парапет тело потерявшего от слабости сознание подпоручика, держал его что было сил, стараясь, чтобы оно не рухнуло вниз. Шаг, ещё шаг, ещё. Медленно, балансируя на высоте, они начали спускать своего раненого вниз, а в это время у башни шёл яростный бой. Теснимые турками русские зашли в неё и теперь отбивались, не давали противнику ворваться внутрь.

– Раненых выносят, братцы, стоим насмерть! – кричали солдаты, подбадривая друг друга.

Целый час держалась эта одинокая, взятая в самом начале штурма у неприятеля башня! Все подступы к ней были завалены трупами. Всего же люди генерал-майора Портнягина дрались брошенные своим главнокомандующим внутри турецкой крепости пять часов. Пять яростных, долгих, кровавых часов!

Спустившись, драгуны подхватили подпоручика и потащили прочь от стен. Над головой свистели пули, позади гремел бой, а они, хрипя и обливаясь потом, тащили своего раненого.

– Офицер?! – крикнул около разбитого подле ручья лазарета лекарь. – Туда его, вон в ту большую палатку несите!

– Нижние чины сюда, вот сюда, под дерево кладите! – распределял он раненых. – Да он уже готовый у вас, куда вы его прёте?! Вон под тот куст в ряд ко всем остальным покойникам!

Тимофей с Лёнькой откинули полог длинной парусиновой палатки и занесли подпоручика.

– Туда кладите. – Лекарь в окровавленном фартуке, посмотрев на офицерский горжет, показал на топчан. – Сейчас доктор майора обиходит и потом его глянет. Всё-всё, ступайте, дальше мы уже сами.

– Сколько народу побито, – проговорил глухо Блохин, идя вдоль рядов лежащих. – И это ведь не всех вынести смогли. Жуть!

– Ба-ам! – разнёсся оглушительный грохот. Башня, в которой оборонялся последний заслон егерей, взлетела на воздух.

– Царствие небесное. Вечная память ребяткам. – Закопчённые, окровавленные егеря, крестясь, стягивали головные уборы.

– Вечная память. – Строившиеся в походную колонну драгуны обнажили головы.

– Быстрее, быстрее! – Кетлер подскакал к строившемуся эскадрону. – Турецкая конница из-за речки на вагенбург движется. Командующим велено казакам и нашему полку наперерез ей выйти!

– Эскадрон, в колонну по четверо! – оглядев своих людей, крикнул Огнев. – Потом отдохнём, братцы! Аллюр рысью, за мной!

Полк Агеева откатывался перед турецкой конницей. Казаки, обернувшись, отстреливались из своих карабинов-коротышей и пистолей. Среди повозок русского лагеря бегали нестроевые солдаты. Несколько десятков из них сбились в подобие строя, готовясь принять удар неприятельской конницы. Всех их ждала неминуемая гибель.

– В две линии становись! – отдал приказ подполковник. Разошедшиеся по фронту эскадроны заняли положенные им в полковом построении места. – По-олк, сабли наголо! – привстав на стременах, прокричал Подлуцкий. – Дирекция прямо. – Он указал остриём клинка на турецкую конницу. – Руби их, ребята! Рысью, вперёд!

Трубачи выдували сигнал «Атака!» «Атака!» «Атака!». Длинные линии кавалерийских шеренг, равнявшиеся по скакавшим на флангах офицерам, взяли с места в разбег.

Откинув полог вальтрапа, Тимофей обнажил обе ольстреди. В руках зажата сабля. Дав шенкелей, он старался держаться вровень со скакавшими с боков Блохиным и Чановым. Аллюр всё ускорялся, и вот уже пять сотен кавалеристов несутся в полный карьер, только ветер свистит в ушах.

– Ура-а! – Чуть сместившись, Тимофей хлестнул боковым выскочившего на него турецкого всадника. Куда попал, времени смотреть не было, конная сшибка – дело яростное, быстрое. Вот перед ним ещё один турок, и он уже занёс над своей головой саблю. Еле успел отбить её, а Чайка уже вынесла на другого. Клинок остриём просёк каску Гончарова, а он сам, изловчившись, рубанул турка по спине, проскакивая дальше. Секунды встречного боя пролетели одним мигом, а перед драгунами уже не было неприятеля.

– Разворот! – трубил штаб-трубач.

Чайка послушно выполнила манёвр, а Тимофей, воспользовавшись моментом, выхватил из ольстреди пистоль.

– В атаку! В атаку! – опять гремел знакомый трубный сигнал. Турки тоже разворачивали своих коней для новой сшибки.

– Бам! – грохнул выстрел с левого боку. Вслед за Лёнькой Тимофей послал пулю в ближайшего врага и тут же перехватил правой рукой саблю.

– Ура-а! – донёсся клич сотен голосов. Развернувшийся после отхода в тыл полк Агеева напал на неприятеля с фланга. С другого в это время ударили подоспевшие казаки Богачёва. Туркам оставалось только лишь умереть или попытаться спастись, уходя по пойме речки Кирх-Булак. Их командир развернул свои сотни, и неприятельская конница стремительно понеслась к пойме.

– В дого-он! – скомандовал Подлуцкий.

Вот он, берег речки. Осадив Чайку, Гончаров выхватил из бушмата мушкет и прямо с седла выпалил по скакавшим вдоль реки. Пальцы сорвали клапан лядунки, и вот он уже новый патрон у его рта. Рывок зубами кончика бумаги, и часть пороха засыпана на полку замка. Крышку закрыть. Остальной заряд в дуло, сюда же и пулю. Готово. Щёлкнув курком, Тимофей прижал приклад к плечу.

– В тебя-я, – прошептал он, совмещая мушку с целиком.

– Бам! – грохнул выстрел, и облачко сгоревшего пороха на пару секунд закрыло цель.

Новый патрон. Проталкивая пулю в ствол, он уже по привычке выбирал, куда стрелять. Никаких целей поблизости больше не было. Только валялись внизу у воды и плыли по течению окровавленные тела да скакали без всадников кони. Поредевшие сотни неприятеля прорвались вдоль берега на запад.

– Ничего, и так вон их сколько побили, – проговорил со вздохом Кошелев. – Весь берег пострелянными усыпан.

– Главное, к вагенбургу не прорвались. Значит, будет вам крупа на кашу, – пошутил Копорский. – Тимофей, я не понял, ты что это за тряпку на себя нацепил? Тебе кобуры с сумкой уже мало?

– Знамя это, ваше благородие, – ответил устало Тимофей и, погладив ствол мушкета, вставил его в бушмат.

– Какое знамя? – непонимающе переспросил подпоручик. – Да объясни ты уже толком!

– Ваше благородие, младший унтер-офицер Гончаров у турок в крепости знамя захватил, – ответил за Тимофея Кошелев. – Ну и мы с Блохиным как бы тоже ему помогли. А потом он с Лёнькой ещё и егерского подпоручика, сомлевшего от потери крови, из-за стен вытащил. Так что знамя это турчанское на нём, а не просто какая-то тряпка.

– Та-ак, – протянул, прищурившись, Копорский. – Это что же получается? Получается, что, несмотря на неудачный штурм, наш эскадрон неприятельским знаменем в крепости завладел? О-очень интересно! Под чьей непосредственной командой ты, Гончаров, в бой шёл?

– Под вашей, Пётр Сергеевич, – пожав плечами, произнёс тот. – Возьмёте знамя? – И начал развязывать узел.

– Нет уж, дорогой. А ну поехали к командиру эскадрона.

Потери русских при неудачном штурме крепости Ахалкалак были огромными. Отряд Гудовича потерял 34 офицера и 846 нижних чинов убитыми и ранеными. Оправдываясь в своей неудаче, граф писал министру иностранных дел: «В войске у меня почти половина прошлогодних рекрут, да и самих войск мало… Подвижного магазина нет… Артиллерия не имеет комплекту в служителях. Генерального штаба у меня только лишь один майор и при нём офицер, который недавно только приехал».

Однако же про причинённый туркам сильный урон и захваченное у них в крепости знамя он тоже не забыл упомянуть.

Простояв два дня под Ахалкалаком, главнокомандующий повелел начать отступление к селению Цалка, послав приказание генералам Несветаеву и Рыкгофу ограничиться на своих участках только лишь обороной и прекратить всякие наступательные действия.

Глава 6. Важная бумага

– Вот ведь зараза какая, дюйма три просёк, – ворчал, протыкая кожу каски иглой, Тимофей. – В трёх местах ведь уже была пробитая и порубленная, и вот на тебе, четвёртая дыра.

– Да Бог с ней, Тимофей Иванович, с каской, – сказал штопавший мундир Калюкин. – Главное, самого не просекли. А каски-то всё одно обещали через год поменять.

– Ну, не знаю, – проговорил с сомнением Чанов. – Так-то ещё срок носки на них не вышел. Неужто же казна потратить лишнее захочет? Каска – это вещь дорогая, дороже пары сапог стоит. Стёпка, подавай сюда свинец. – И положил на большой плоский камень пулелейку. – Только ты не спеша лей. Примерься сначала хорошо.

Ярыгин снял с углей небольшую чугунную посудинку с длинной деревянной ручкой и поднёс её к оружейной приспособе.

– Давай лей. – Чанов кивнул, и свинец потёк через отверстия в формочки.

– Младшего унтер-офицера Гончарова к командиру эскадрона! – крикнул подбежавший к артельному костру вестовой. – Приказано вместе с бумагою быть.

– А с какой не сказано? – поддразнил паренька Антонов. – А то, может, с патронною? Вон у нас из неё сколько зарядов крутят.

– Да уймись ты уже, Герасим, – оборвал его Тимофей. – Человек по делу говорит, а ты всё шуткуешь. Сейчас буду, – обратился он к вестовому. – Три минуты только, каску с мундиром поправлю и подойду.

Цалка была селением небольшим, и в домах квартировались только лишь господа офицеры. Нижние чины расположили палаточный лагерь рядом с речушкой, тут же был выпас для казачьих и драгунских коней, разбили отдельную стоянку и полковые обозы.

– Ваше благородие, младший унтер-офицер Гончаров по вашему приказанию прибыл! – постучавшись в дверь, доложился Тимофей.

– Заходи, Гончаров! – крикнул Огнев. – К столу давай.

В небольшом домике, занимая его половину, жили три эскадронных офицера во главе с самим командиром. В комнате сейчас был только лишь один капитан. Сидел он за столом обложенный бумагами, тут же горели две масляные лампы и толстая сальная свеча.

– Принёс? – буркнул Огнев, откладывая перо. – Давай сюда. – И углубился в чтение. – Нда-а, печально, – проговорил он задумчиво. – С вашими уже пятнадцать покойников в эскадроне. Два десятка в полковом и дивизионном лазарете лежат. Четвёртая часть от всех строевых выбыла из строя. Пяти коней и десятка ружей лишились. Как так штуцер потеряли? – Он поднял глаза на стоявшего по стойке смирно унтер-офицера.

– Не могу знать, ваше благородие! – рявкнул Гончаров. – Внутри крепости сильный бой шёл, то мы, то турки друг у дружки позиции занимали.

– А то я сам там не был и это не знаю, – проворчал капитан. – Из твоего отделения штуцерник?

– Никак нет, ваше благородие, – тряхнув головой, ответил Тимофей. – Из моего погиб Вотолин Аникей. Мушкет с лядункой и его саблю вынес драгун Кошелев, сданы полковому каптенармусу. Самого погибшего только не сумели вынести, – глухо проговорил Гончаров.

– Да это понятно, – вздохнув, произнёс капитан. – Какой уж там покойник, раненых-то не всех даже удалось. Копорский тут пятерых в бумаге указал, что они в строю остались. Точно в лазарете их не нужно держать?

– За своих, ваше благородие, могу сказать, что раны у них несерьёзные, – ответил уверенно Тимофей. – Драгуны Кошелев и Хребтов в полковой лазарет, как и положено, отведены были, лекаря их там обиходили и уже на следующий день отпустили. Повязки мы им сами меняем, всё, что наказали делать, исполняем. От караульной службы и работ эти драгуны освобождены. Думаю, что совсем скоро и к строевой службе они будут пригодны.

– Ну, хорошо, коли так. Небось, ты, а не подпоручик бумагу составлял? – Он кивнул на исписанный лист. – Больно уж аккуратно всё тут расписано. Расход всех зарядов, потребности, ну и всё прочее.

– Под его прямым руководством составлялась, ваше благородие. – Гончаров позволил себе чуть улыбнуться. – Я только лишь записывал.

– Ну-ну, пусть так, – хмыкнул капитан. – Пётр Сергеевич в писании бумаг не большой любитель. Ладно, ты мне вот что скажи, Тимофей. Да не тянись ты уже так, спокойно отвечай, у нас тут не строевой смотр. Так вот, скажи мне, драгуны Кошелев и Блохин вместе с тобой были, когда турецкое знамя отбивали? Или так, только лишь помогали немного?

– Так точно, ваше благородие, со мной были, – решительно ответил Гончаров. – Без них бы меня точно на куски порубили. Прикрыли надёжно ребята. А Кошелев как раз там и получил свою рану, но не бросил, не отбежал, до последнего, пока я не отступил со знаменем, от неприятеля отбивался.

– Ладно, хорошо, – задумчиво проговорил Огнев. – В полковую канцелярию зайдёшь. Найдёшь там старшего писаря Матвеева Фадея Ивановича. Надеюсь, знаешь такого?

– Видел несколько раз. Разговаривать, правда, самому с ним не доводилось.

– Ничего страшного, вот, значит, и поговоришь, – продолжил излагать свою мысль командир эскадрона. – Скажешь ему, что это я тебя прислал. Да, и с бумагой сразу подходи, изложи в ней, как бой в крепости проходил, как вы знамя у турок отбили и как егерского подпоручика, находившегося без сознания из-за потери крови, потом вытащили. Ну так, кратко всё описывай, без лишних подробностей, только самую суть. И не забудь в самом конце про вас троих написать. Фамилия, имя, отчество, откуда и когда в рекруты были взяты. У тебя, помнится, приходская школа и горное училище есть? Тоже про это напиши. В каких сражениях принимали участие, какие благодарности и награды имеете, обязательно все перечислить не забудь. Ну, вроде бы всё. – Огнев почесал задумчиво щёку. – Да, пожалуй, довольно этого. Со знаменем, конечно, удачно вышло. Если бы не оно, и мне, и майору Кетлеру было бы трудно объяснить, почему эскадрон в крепость ринулся. А так да, не для штурма, а чтобы помочь с выходом из-за стен колонне шефа полка генерал-майору Портнягину и для выноса раненых. А тут ведь ещё и знамя у неприятеля отбили. Вот это знамя как раз многое и сгладило. Молодцы. Курьером вместе с докладом о сражении в Санкт-Петербург оно пошло. Ну а их сиятельство сменил гнев на милость. Так, ну это тебе знать не обязательно, ты, главное, Гончаров, с бумагой этой не затягивай, – нахмурившись, проговорил капитан. – Чтобы завтра она уже в полковой канцелярии была. Непонятно ещё, что там дальше будет. Вполне возможно, что не засидимся мы тут, в Цалке. Войска генерала Несветаева от Карса отошли к Гюмри, и теперь все собранные сераскиром силы на него двинулись. Горячо там, у Петра Даниловича, сейчас, двадцать тысяч сдерживать приходится четырьмя неполными батальонами. Так что ждём приказа главнокомандующего. Скорее всего, нам опять предстоит переход и жаркая битва. Так, на бумаге внизу пусть подпоручик Копорский распишется, не от тебя же она наверх пойдёт. И аккуратнее смотри с ней, чтобы не помята и без клякс была. Перед тем как отдавать, три раза её перечитай и перепроверь.

– …Орловская губерния, Елецкий уезд, Воронецкая волость, деревня Озерки, – степенно рассказывал Кошелев. – Из крестьян помещика Сухотина Владимира Аристарховича. Грамоте не обучен, не сподобился как-то меня батюшка в церковно-приходскую школу отдать. Работы много было, с мальцов всё время при деле.

– Так, двадцать лет на службе, – перечитывал ранее записанное Тимофей. – Орловское рекрутское депо. Война с Турцией с 1788 года. Трижды ранен. Медаль за Измаил и за победу над Османской империей, за штурм Гянджи.

– А ты про благодарность за взятие Нухи не забыл у меня указать? – воскликнул в волнении Блохин. – А то у меня одна только медалия за Гянджу, и всё.

– Указал, указал, – успокоил его Гончаров. – Пять благодарностей у тебя от командиров полка и выше. Два ранения. Не волнуйся ты, всё я записал.

– Ага, ну тогда ладно, а то я по сравнению с Федотом Васильевичем уж больно куцый какой-то, – шмыгнув носом, проговорил Лёнька. – Вот так прочитает этот листок важный генерал и вычеркнет меня из него как негожего.

– Не вычеркнет, – хмыкнул Тимофей. – Если уж вычёркивать, то всех троих. Да и непонятно, на что бумага такая. Для чего её в полковую канцелярию подавать.

– Так на награждение, на что же ещё можно? – Сидевший рядом Чанов развёл руками. – Вы вон деяние какое совершили. Понятно, что не наказывать, а наградить хотят. Только вот чем? Медалиями Аннинскими али, может, деньгами премиальными? Хоть то, хоть это, всё, конечно, приятственно. К Аннинской медали ещё и вона сколько денег в придачу всегда идёт. Так что медалию бы вам, конечно, лучше получить. Тебе только вот, Иванович, вторую уже Аннинскую ну никак не повесят на грудь. Есть уже одна. Так что даже и не знаю, как тут быть, могут и просто деньгой обойтись.

– Да ладно, чего сейчас гадать, – проговорил тот, перечитывая написанное. – Света мало.

– Стёпка, зараза, а ну-ка дров подкинь! – рявкнули одновременно Кошелев с Чановым. – Сказано тебе было, пока старшо́й пишет, чтобы тут костёр до небес пылал. А ты чего?!

– Да всё-всё, подкидываю уже, – пробормотал Ярыгин. – Чуть-чуть ведь только отвлёкся, а уже орут.

– «В отсутствие командира отделения, исполнял его обязанности», так добавим? – Гончаров посмотрел вопросительно на Кошелева.

– А что, добавляй, звучит солидно. Да и хватит, пожалуй.

Тимофей макнул гусиное перо в чернильницу-непроливайку и аккуратно вывел на листе новую строчку. Планшет полевой сумки работал отлично и лёжа на коленях, был ничем не хуже походного канцелярского столика.

– Командир взвода подпоручик Копорский П. С., – проговорил он, выводя фамилию своего командира в самом низу листа. – Ну что, осталось только Петру Сергеевичу свою подпись поставить, и можно будет нести. – Осторожно приподняв пальцами бумагу, он начал на неё дуть.

– А чего это он? – полюбопытствовал, кивнув на унтер-офицера, Хребтов. – Как будто на горячий чай дует.

– Это, Макар, чтобы буквы не смазать, – ответил важно Блохин. – Грамотные люди, они завсегда такое после долгого написа́ния делают. А в канцеляриях ещё и особым мелким песочком всегда сверху лист присыпают. Сам пару раз такое видел. Потому и не размазано у писарей, как у нас, когда мы свои крестики на получательном листе жалованья или вещей ставим. Тут, Макар, особое писчее дело.

– Вон в тот дом зайди, – направил командующий дежурным караулом знакомый унтер. – Там сейчас полковой штаб, а при нём и канцелярия. Хозяев на время отселили, так что умещаются.

– Спасибо, Ильич, – поблагодарил Тимофей и потопал к достаточно большому по местным меркам дому.

– Младший унтер-офицер Гончаров, – доложился он, зайдя внутрь. – Второй эскадрон. От капитана Огнева к старшему писарю полка с бумагой.

– Фадей Иванович, к тебе! – крикнул сидевший на лавке драгун с галунами вахмистра на воротнике и на обшлагах рукавов.

– Сюда пусть идёт, – донеслось из-за отгороженного тканью угла. – Занавесь только не сверни мне, осторожно сдвигай.

Тимофей потянул ткань вбок, и ему открылась маленькая комнатка с походным складным столиком и накрытым грубым солдатским одеялом топчаном.

– Принёс? Давай. – Пожилой дядька с обильно посеребрёнными сединой висками взял в руки исписанный лист и углубился в чтение. – Ну, вроде бы всё складно, – важно проговорил он. – Ага, да нет, тут дата не проставлена. Как же это можно, чтобы без даты?

– Фадей Иванович, разрешите, я её сам тут поставлю? – вежливо попросил Тимофей. – Мы с Петром Сергеевичем не знали просто, от какого числа проставлять нужно.

– Да когда пишешь, тогда и ставь. Сам, что ли, самолично всё писал?

– Сам. Ну под диктовку господина подпоручика, конечно, и подпись его.

– Ну, коли сам, тогда ладно, – согласился писарь. – Одной рукой так-то положено казённые бумаги писать. Небось, помнишь, какое сегодня число? Двадцать четвёртое мая одна тысяча восемьсот седьмого года нынче. Вон чурбачок пододвинь к столу и сам на него присаживайся. Чернильница и перо перед тобой.

Тимофей присел и под внимательным взглядом главного полкового писаря вывел под размашистой подписью командира дату.

– Фадей Иванович, а куда эта бумага?

– Куда, куда, на кудыкину гору, – хмыкнул тот. – Любопытный ты больно, Гончаров. Полковой командир велел твоему эскадронному её принести, – выдержав паузу, снизошёл он до объяснения. – А тот, видать, взводному поручил. Куда уж она дальше пойдёт, нам этого пока никто не объяснял. Может, тут, в полковой канцелярии, останется, а может, и выше двинет. Это уж как их сиятельство скажут. Они сначала вроде как бранили нашего подполковника, а уже потом успокоились и до похвалы снизошли. Знакомец из делопроизводителей графа сказывал, что он на самый верх про сражение при крепости Ахалкалак доложился и наш полк там в его докладе с весьма лестной стороны упоминался. Вот так вот. А уж на какой верх, это ты сам догадайся.

– Самому им… – начал было Тимофей.

– Тихо ты! – цыкнул на него Матвеев. – Болтаешь много. Давай-ка ступай в эскадрон, у меня ещё дел своих по горло. Передай вашему писарю Никифору, чтобы он отчёт по убыли сегодня же мне принёс, иначе пусть на себя пеняет. Меня уже с утра господин аудитор спрашивал, и я его, дурака, выгораживать не собираюсь.

Тимофей, выйдя на улицу, еле успел отскочить. Мимо пронёсся десяток всадников на взмыленных конях. Осадили они их у того большого каменного дома, где проживал сам командующий граф Гудович. Во дворе забегали люди, подхватили коней, и пара человек из тех, кто прибыл, миновав караул, заскочила внутрь дома.

– Не наши, – услышал он разговор караульных, проходя мимо распахнутых ворот. – Изнурённые сильно, видать, от генерала Несветаева вестники. Там сейчас очень жарко, через два дня на третий из Гюмри с докладами прискакивают.

Глава 7. В дозоре

Двадцать пятого мая русский лагерь у селения Цалка был поднят по тревоге. Били походные барабаны, выдували сигнал побудки эскадронные горны. Нижние чины выбегали из своих остроконечных парусиновых палаток и строились в специально отведённых для этого местах. Через десять минут все стояли при оружии и ловили взглядами фигуры штаб-офицеров[17], собираемых отдельно.

– Наше начальство идёт, – пронеслось по шеренгам. – Хмурные уж больно, видать, случилось чего.

– Драгуны! – оглядев строй, крикнул подполковник Подлуцкий. – Войска генерал-майора Несветаева под Гюмри ведут ожесточённый бой со всем войском эрзерумского сераскира. Снаряды и патроны у наших солдат заканчиваются, и они вынуждены отбиваться от неприятеля штыками. Чтобы не допустить их гибели, главнокомандующим всеми кавказскими силами империи графом Гудовичем приказано идти им на помощь. Дабы ускорить прибытие подмоги, велено выслать вперёд всю нашу кавалерию и казацкую конницу. Выступать приказано сейчас же. Донские полки Агеева и Богачёва уже выходят. Нам дан час на сборы, сколько сможем, везём с собой на конях припасы и фураж. Не хватит до места, значит, остальное добудем в дороге. Лагерь оставляем на нестроевых, они тут всё приберут. Ваше дело, братцы, – обиходить коней и получить припасы. Эскадронным командирам распустить строй!

Через час, следуя в походной колонне, Тимофей обернулся с возвышенности. Позади осталось гостеприимное село Цалка, расположенное в низине, с его садами, чистейшей водой речек и ручьёв, редкими для такой местности великолепными пастбищами и устроенным бытом. Впереди были горные перевалы и двести пятьдесят вёрст трудного пути.

– Не растягиваемся, ходу, ходу! – донёсся крик командира эскадрона.

– Отделение, подтянись! – обернувшись, крикнул Гончаров. – Ярыгин, у тебя саквы[18] на левый бок сползли, ты как их торочил, оболтус?! А если коня угробишь?!

– Сейчас поправлю, господин унтер-офицер! – откликнулся Степан. – Спешил очень. На меня ведь ещё котёл нагрузили. Разрешите на обочину отъехать?

– Отъезжай, – разрешил Гончаров. – Пять минут времени тебе, и чтобы потом догнал!

Шли всё светлое время суток. На третий день пришлось спешиться, потому что дорога забралась высоко в горы, и дальнейшее движение в конном порядке стало попросту невозможным. В долинах стоял летний зной, здесь же драгуны достали шинели и теперь кутались в них, укрывая лица от колючего, резкого ветра. Трижды навстречу выскакивали посыльные группы казаков от генерала Несветаева. Станичники рассказывали: под Гюмри идут жесточайшие бои. Турки бешено атакуют и даже трижды врывались в город, но были отброшены гренадерами в контратаках. Боевого припаса практически не осталось, воюют в основном штыками. Войска изнурены и обессилены, но о сдаче или отходе не помышляют.

Колонна пошла дальше, и до Тимофея долетел разговор Огнева с Кравцовым.

– Конечно, как отступишь, пока ты в городе бьёшься, тут хоть какая-то защита от многочисленной османской конницы, – сетовал капитан. – На равнину выйдешь из-за стен, только и останется одно спасение от неё – это каре. А тут и пушки выкатят, пехота со всех сторон навалится, и всё, конец. Спешить, спешить нам надо.

Уже за сутки перед спуском в Ширакскую котловину очередные гонцы принесли тревожную весть. С юго-восточной стороны дальним дозором обнаружено шедшее в нашу сторону огромное персидское войско. Если у персов есть договорённость с турками о совместных действиях против русских – быть беде.

– Так перемирие же? – роптали у костров драгуны. – Как же так, ведь султан персидский с нашим амператором бумагу подписали и клятву хотя бы год не воевать друг против друга давали. Как же можно перемирие нарушать, если царская клятва дадена?

– Вот тебе и клятва, – хмыкнув, ответил Тимофей. – В этом мире, братцы, только сила – залог соблюдения всех договорённостей. Почувствуют соседи твою слабость, и плевать им на клятвы и на любые бумаги. Сейчас лучшие чернила на них – это кровь врага. Правильно, что господа офицеры нас гонят к Несветаеву, разобьём турок, глядишь, и персы вспять обратятся и про перемирие с клятвами вспомнят. А то ропщете тут, что тяжело вам. Что будет, если персы с турками объединятся?

– Не выстоять нам тогда, – заметил Кошелев. – Даже если и поспеем к Несветаеву. Чего уж там шесть тысяч изнурённые долгим переходом солдат с двумя огромными армиями смогут поделать? Только лишь чудо нас может спасти.

– Это точно, – подтвердил Тимофей. – Ну что, Федот Васильевич, поглядим рану, пока спокойно? И у Хребтова тоже.

– Да чего там глядеть? – сказал Кошелев. – Прошло всё уже, зарубцевалось. Перед уходом из Цалки лекаря поглядели, говорят, снимать можно скоро повязки.

– А мы всё-таки поменяем их, – не согласился с ветераном Тимофей. – Чтобы уж надёжно всё было и грязь не попала. Резцов Ванька! – крикнул он молодому драгуну. – Ту флягу мою особую принеси и чистого полотна из лекарской сумки. Макар, а ты дров в костёр подкинь и тоже подходи. Сейчас Васильевичу рану поправим, а потом и твою.

Пятого июня, вечером, русская конница спустилась с гор в протяжённую Ширакскую котловину и уже к полуночи была у Гюмри. Весь этот день турки предпринимали бешеные атаки с целью сломить сопротивление обессиленного отряда Несветаева. Но всё было напрасно, и подходивший с подкреплением Семён Андреевич Портнягин получил от него записку следующего содержания: «Крайне сожалею, что вы не подоспели к сегодняшнему делу. Я так сильно и со всех сторон атакован Юсуф-пашой, что бой продолжался с десяти часов утра до шести пополудни. Турки ворвались было в Гумры, но были выбиты оттуда штыками кавказских гренадер. Должен благодарить Всевышнего, который хранил меня, и за скоростью вам более писать не могу, я скажу только без лести, что Юсуф-паша в третий раз уже от меня со стыдом отступает – не моими распоряжениями, но угодно Всевышнему меня хранить».

Отбитые турки, видя, что к русским подошло подкрепление, оттянулись от Гюмри на правый берег реки Арпачай и расположились лагерем у селения Технис. Сюда же к ним прибыло и подкрепление из анатолийских войск, что увеличило потрёпанную сражением армию до двадцати пяти тысяч.

– Сегодня в дальний объезд окрестностей определены два взвода фланкёров от нашего и первого эскадрона, – объявил на утреннем построении Копорский. – Понимаю, что хорошо отдохнуть не удалось, но обстановка тревожная, братцы. Основное войско ещё с гор не спустилось, потому туркам нужно показывать нашу активность, чтобы они не решились сами пока никаких активных действий предпринимать. Скоро граф Гудович прибудет сюда и сам уже решит, как дальше войну вести.

Передовым дозором следовало отделение из первого эскадрона. За ним на отдалении в полверсты ехали остальные пять десятков всадников основного отряда.

Кони ещё не отдохнули после долгого перехода через горы, и штабс-капитан Кравцов выбрал для них самый щадящий аллюр. Объехали уже пару десятков вёрст указанного командованием участка. Противника не было, и драгуны расслабились.

– Ну вот, у Арпачай только оглядимся – и обратно в лагерь, – беседовали между собой следовавшие в голове колонны офицеры. – Не слыхать турок, наверное, до сераскира дошли вести о подходе графа Гудовича и он поспешил отойти к Карсской крепости.

Только недавно была остановка, где драгуны перекусили сухарями, запив их водой из ручья. Чувство голода прошло, солнышко припекало, и покачивавшийся в седле Тимофей впал в полудрёму. В сознании всплыли далёкие образы из прошлого, большая кафедра универа, освещённая бьющим в окно солнцем. Что-то рассказывает внизу у доски преподаватель, а перед ним рядом и чуть ниже сидит она, Настя, девочка с удивительно красивыми голубыми глазами и длинными светлыми волосами. Сейчас эти волосы распущены, они ниспадают волнами на плечи и спину и отливают на солнце золотом. Настя поправляет их и поворачивает голову…

– Колонна, стой! – резкий крик Кравцова вырвал сознание из сладких грёз. Спускаясь с ближайшего холма в сторону основного отряда, скакал передовой дозор.

Развернуть колонну и быть готовым к отходу или встретить неизвестную пока опасность готовым к бою? Решение нужно было принимать срочно.

– Отряд, спешиться! – скомандовал Кравцов. – Коноводам отвести коней на десяток шагов, остальным в две шеренги становись!

Вырвав из бушмата мушкет, Тимофей соскочил с Чайки и бросил повод подбежавшему Резцову. Сам забежал в вытягивавшуюся первую шеренгу и по привычке сразу сдёрнул с казённика кожаный чехол.

– Ту-урки! Турки близко! – донёсся крик от подскакивавшего дозора.

– Сколько их?! – крикнул Кравцов.

– Около сотни, должно быть! – осадив коня перед строем, ответил унтер. – Мы их первыми разглядели, они в нашу сторону через брод переходили.

– Господа офицеры, принимаем бой или отходим? – спросил командиров взводов штабс-капитан.

– Я за бой! – ответил Копорский.

– Бой! – произнёс подпоручик из первого эскадрона.

– Всех в строй! – рявкнул Кравцов. – При конях и пятерых хватит. Штыки на ружья надеть!

В это время на вершину холма выскочили первые всадники неприятеля. Немного замявшись, увидев в паре сотен шагов ощетинившийся штыками строй, они, издав воинственный клич, ринулись вперёд.

– К стрельбе готовьсь! – крикнул Кравцов. – Целься! Первая шеренга, огонь!

Около трёх десятков стволов громыхнули единым залпом.

– Вторая шеренга, огонь!

Ещё три десятка пуль вылетели, сбивая коней и всадников. Из полутора десятков человек в живых осталось лишь четверо. Они развернулись и ринулись обратно на холм, а на его вершину уже выкатывала основная часть всего турецкого отряда.

Руки сами выполняли отработанное уже тысячу раз дело – перезарядку мушкета. Не прошло и трёх десятков секунд, и его приклад опять плотно прижался к плечу.

– Первая шеренга, огонь!

– Вторая шеренга, огонь!

Расстояние было небольшим, и пули легли кучно по сбитой на вершине холма конной массе. У командира вражеского отряда также было только лишь несколько секунд, чтобы принять решение – атаковать или отходить. Пуля ударила его в плечо, и он, вскрикнув от боли, развернул своего коня.

– Уходят, братцы! Ура! – крикнул Фрол. – Ура-а! – потрясая мушкетами, кричали в восторге драгуны.

– Всем перезарядиться! Седлай коней! – скомандовал Кравцов. – Гончаров, выдвигайся со своим отделением вслед за турками и осмотрись. Далеко только от нас не отъезжайте, спуститесь с холма на пару сотен саженей, и довольно, стойте пока там, ждите.

– Слушаюсь, господин штабс-капитан. – Тимофей козырнул, запрыгивая в седло. – Отделение, за мной! – И дал шенкелей Чайке.

Десяток всадников проехал мимо лежавших на земле коней и их хозяев. Некоторые были ещё живы, стонали и пытались отползти в сторону.

– Дели. – Кошелев кивнул на поломанные крылья. – Отчаянные и дикие воины. Встречал я их раньше в Валахии, и даже рубиться как-то приходилось. В какую-то дурь вечно одетые. – Он показал на лежавшего в шкуре леопарда убитого. – На спине крылья как у польских гусар, на головах сушёная башка звериная как у нас каска. Тело мехом диких зверей обтянуто, а из оружия только лишь кривые сабли, кинжалы да луки. Порядка особо не знают, у них командир – ага перед атакой мешком с серебром трясёт, обещая каждому награду за голову врага. Так-то, конечно, лихие, хорошие они всадники, но порядка вовсе даже не знают, отпор им дашь – сразу сломя голову прочь бегут, но уж коли слабину вдруг почуют, львами становятся и секут, режут всех нещадно. А уж как пленных они пытать любят, не приведи господь к ним в руки попасть!

На вершине холма лежало ещё несколько убитых и билась на земле раненая лошадь. Блохин спешился и, подбежав, выстрелил в упор из пистоля.

– Жалко, мучается бедная, – сказал он и сокрушённо покачал головой, вскакивая обратно в седло. – Животина ведь не виновата, что люди воюют, а вот же страдает.

В ту сторону, куда сейчас садилось солнце и где виднелись горные вершины, пылил уходивший байрак[19]. Разглядеть другие подразделения неприятеля отсюда было невозможно.

– Чего-то наших не видать, – оглаживая лошадь, проговорил Блохин. – Сейчас бы самое время следом за этими дели проскакать. Глядишь, к самому турчанскому лагерю они бы нас привели.

– Солнце начинает садиться. – Чанов кивнул на яркий оранжевый диск. – Ещё немного времени пройдёт, вершин гор коснётся, и махом темень землю накроет. Тут, на Кавказе, сумерки не задерживаются, это тебе не Россия, Лёнька. А в темноте скакать в неизвестность – ну его, не знаешь, кто из неё на тебя выскочит. Небось, предупредят недострелянные своих, вот и жди их потом обратно с подмогой.

За спиной раздался свист, обернувшись, увидали на вершине холма трёх всадников, скакавших в их сторону.

– Чего стоите как истуканы тут?! – донёсся издалека голос Фрола. – Кричим, кричим вам, а вы всё не слышите! Господином штабс-капитаном велено вам вертаться к отряду. Отъезжаем к лагерю.

– Так не слышно ничего было, не знай, как это вы кричали, – проворчал Лёнька. – Из пистоля бы, что ли, пальнули, коли голоса нет. А то кричали они. Похоже, что все рыжие такие вот гоношистые, но бестолковые, что нашего отделенного Стёпку взять, что вот тебя, Фролка. Одинаковые.

– Но-но, ты на себя-то погляди, Блохин, а то уж разумный выискался больно, – разворачивая коня, обиженно бросил Фрол. – Коли уж глухие такие, так и нечего тут оправдываться. А за беспричинную стрельбу начальство и спросить строго может.

– Ладно уже вам, не собачьтесь, – остановил спор земляков Тимофей. – Не решился, выходит, Павел Семёнович дальше с дозором идти?

– Нет, говорит, довольно, – покрутив головой, ответил Фрол. – Пока вы тут за холмом куковали, мы всех битых турок осмотрели. Один мёртвым прикинулся, второго оглушённого подняли. Связали их, теперь начальству в лагерь свезём, там при толмаче они всё расскажут.

Через день, восьмого июня, к Гюмри наконец подошли основные русские подразделения из отряда графа Гудовича. Несмотря на то что двести пятьдесят вёрст войско прошло за две недели, оно было настолько утомлено и расстроено, что было понятно – ему потребуется длительный отдых для приведения в порядок. Извещённый от своих кавалерийских разъездов и захваченных ими пленных о точном месте нахождения неприятеля главнокомандующий повелел начать подготовку к наступлению. Под его рукой находилось к этому времени не более шести тысяч человек. Силы русских были в четыре раза меньше, чем у неприятеля, но об обороне их сиятельство не хотел даже и думать, справедливо полагая, что в таком случае он может быть обложен со всех сторон такой огромной и подавляющей массой турок. Учитывал он ещё и то, что с юго-востока, со стороны Эривани, приближалась армия персов. Бить врага нужно было только лишь наступательно, по-суворовски, строя расчёт на превосходство русских войск в полевом бою.

Глава 8. Арпачайское сражение

Семнадцатого июня войскам был зачитан приказ о наступлении и доведена общая диспозиция. План Гудовича состоял в том, чтобы главными своими силами обойти турок с правого фланга и отрезать их от Карса, после чего рассечь на части и уничтожить. Этот манёвр должен был маскироваться фронтальной демонстрацией наступления отрядом Несветаева, которому оставляли три его потрёпанных батальона и два полка казаков.

– Наше каре четвёртое, – пояснял задачу эскадронным командирам Огнев. – В нём батальон кавказских гренадер и мы, драгуны. Идём вслед за каре генерал-майора Портнягина Семёна Андреевича с егерями девятого и пятнадцатого полков. В случае поступления приказа поддерживаем действия любой из наших колонн или отражаем контратаку неприятеля.

Погода испортилась, и с утра шёл проливной дождь, который прекратился лишь к вечеру. Почва размякла, и все дороги на равнине испортились. Тем не менее Гудович не стал менять планы и с наступлением темноты, повелев оставить все обозы в Гюмри, приказал начать движение. Войска двигались, меся грязь ногами, по левому берегу реки Арпачай в обход турецкого лагеря. Четыре колонны несколько часов шли в затылок друг другу в кромешной темноте. Слышалось чавканье тысяч пар сапог и конских копыт, доносились возгласы и ругань. Как ни пытались командиры заставить идти своих солдат тихо, но эта дорога всех утомила, и они уже не помышляли ни о какой скрытности. Утомление было столь велико, что, пройдя десять вёрст, колонны встали, не имея сил идти дальше.

Перепачканные в грязи драгуны опустились у своих коней, большую часть этого марша им пришлось идти ногами, так же как и пехоте, ещё и ведя их в поводу. Один плюс: ружья оставались в бушматах, все же остальные части Русской армии несли их на себе.

Совсем рядом за зарослями камыша бежала вода Арпачая, а на противоположном берегу мерцали огни костров. Турки пока ещё не подозревали о приближении неприятеля и отдыхали. Их лагерь сейчас был как раз напротив русских колонн.

– Ещё вёрст пять нужно идти, братцы, рассвет совсем скоро уже, нужно идти, – проходя мимо лежавших драгун, увещевал их Огнев. – Встаём, встаём, ребятки, вот разобьём турок, потом хорошо отдохнём.

– Всегда так говорят, а уж потом забывают. – Кряхтя и тихонько ворча под нос, кавалеристы вставали на ноги. Впереди так же поднимали и пехоту. Нужно было идти вдоль реки, переправляться через неё, и тогда турки были бы отрезаны от Карсской дороги. Вдруг в темноте из зарослей камыша громыхнул выстрел, и загомонило несколько голосов. Затем ещё хлопнул один, а с противоположного берега ударила их целая россыпь.

– Турки! Тревога! – загомонили, вскакивая, солдаты. – Турки атакуют!

Поднялась сумятица, и только через несколько минут командирам удалось успокоить своих людей. Их опять сбивали в колонны, по которым уже пронеслась весть: натолкнулись на турецкий разъезд, для них и для нас встреча оказалась полной неожиданностью, вот и постреляли. Тем не менее неприятель был уже извещён о манёвре Русской армии. На противоположном, правом берегу реки били барабаны и слышались громкие команды. Юсуф-паша, разгадав намерения Гудовича, сам отдал приказ перейти Арпачай и, окружив малочисленные силы русских, уничтожить их.

– Правое плечо вперёд! Шире шаг! – спешил отвести эскадроны от реки подполковник Подлуцкий. – Быстрее, ребята!

К берегу же выходили батальоны егерей и гренадер. Командующий русским отрядом, изменив план, спешно выстраивал свои войска вдоль Арпачая для отражения атаки турок. Резерв же сосредотачивал за колонной генерала Портнягина.

В это самое время масса неприятельской конницы и пехоты ринулась через неглубокую в этих местах реку на русский берег. Ударили ружейные залпы, загрохотали орудия, сражение началось. Первый удар пришёлся на левофланговое и центральное каре. Турки вклинились в них и начали теснить войска Гудовича.

– Шибко ревут, – проговорил озабоченно Кошелев. – Наших-то и не больно слыхать, всё больше басурмане кричат. Видать, яро напирают.

К Подлуцкому подъехал адъютант Гудовича и, козырнув, передал ему приказ от командующего. Подполковник что-то коротко у него уточнил и выехал перед замершими рядами полковой колонны.

– Драгуны! – выкрикнул он, перебивая шум битвы. – Неприятель теснит херсонских гренадер генерала Титова. Если он сейчас прорвёт центр, то рассечёт наши силы надвое. Выручай, братцы, пехоту! За мной!

Командиры эскадронов, разворачивая своих людей в боевой порядок, повели их вслед за Подлуцким.

– Сабли наголо! – донёсся крик Огнева. – Аллюр рысью!

Настёгивая Чайку, Тимофей нёсся в темноте вслед за рядами первого эскадрона.

– Левее бери! Левее! – кричал Копорский и выводил вбок свой взвод.

В неизбежной ночной сутолоке всё-таки удалось выстроиться в боевой порядок, и последние три сотни шагов драгуны проскакали неровными вытянутыми шеренгами. Прямо перед мордой Чайки метнулся в сторону наш пехотинец, второй еле увернулся, а из темноты вынырнули фигуры в чужой одежде.

– Э-э-эх! – Тимофей с выдохом рубанул саблей первого и, дав шенкелей, бросил кобылу вперёд. Ещё хлёст, ещё!

Вперёд, сбив турка, вырвался Чанов, хлопнул выстрел, и его конь завалился на бок.

– Ваньку подстрелили! – заорал Кошелев и ринулся на помощь товарищу.

Тимофей дал шенкелей своей кобыле и тоже подлетел к лежавшему.

– На! На! На! – Он сёк саблей словно бы одержимый. К нему подскочили Блохин с Хребтовым, и под напором кавалеристов турки отпрянули назад. Кошелев с Калюкиным освободили зажатую телом убитой лошади ногу Чанова и, перекинув его на хребет к кошелевскому коню, отъехали в тыл.

Драгуны продолжали рубить и теснить прорвавшихся от реки турок. Те не выдержали напора и обратились вспять. Последнего Гончаров зарубил уже на берегу, с оттяжкой хлестнув его клинком со спины. Тело упало в чёрную воду, и он, развернув Чайку, отъехал к выстраиваемой командиром эскадрона линии.

– Спешиться! – крикнул Огнев. – Коноводам отвести коней на три десятка шагов. Эскадрон, становись в две шеренги!

Короткая июньская ночь уступала своё время рассвету. Видимость начала улучшаться, и со своего места в первой шеренге Тимофею хорошо был виден усеянный телами свой берег. А вот начал проступать и противоположный, турецкий. Как видно, неприятель на нём приводил в порядок отброшенные контратакой войска. Там слышались громкие крики, а вот они уже слились в единый грозный рёв. Толпы турецких пехотинцев, подбадриваемые командирами, вновь ринулись в воду.

– Эскадрон, штыки надеть! – Вышедший перед строем Огнев демонстративно медленно вынул из ножен саблю и занёс её над головой. – Це-елься! Первая шеренга, огонь! – И резко взмахнул клинком.

– Ба-ам! – грохнули залпом семь десятков стволов.

– Вторая шеренга, огонь!

Взмах саблей – и новый залп.

Теперь всё решала сноровка и стойкость оборонявшихся. Перезарядись они хотя бы дважды и пошли свои пули точно, бредущие по пояс в воде турки убийственного огня не выдержат.

Шомпол протолкнул обёрнутую бумагой пулю в ствол, курок отщёлкнут в боевое положение.

– Первая шеренга, огонь!

– Вторая шеренга, огонь!

Залп, залп, опять перезарядка и уже прямо в упор последний. Буквально уже в десяти шагах от Гончарова был тот турок с длинным ружьём в руках, которому в грудь ударила его последняя пуля.

– Эскадрон, в штыки! Вперёд! Ура!

Шаг, ещё, ещё, вся шеренга как один двинулась со штыками наперевес к кромке воды.

– Ура-а! – И гранёный клинок в рывке вошёл по самую трубку в живое тело.

– Ура-а! – перебил шум боя клич сзади. К берегу спешила отброшенная ранее и устроенная русская пехота. Турки развернулись и, разбрызгивая воду, ринулись к своему берегу.

– Эскадрон, круго-ом! – скомандовал Огнев. – Уступаем позиции. Мы своё дело сделали, братцы! Трубач, команду коноводам «Подать коней!».

В воздухе поплыл резкий сигнал.

Отстегнув штык и стряхнув с него кровь, Тимофей засунул его в ножны. Мушкет за спину. «Он сейчас без пули, перезарядиться нужно», – мелькнула в голове мысль.

– Сюда, сюда, Егорович! – Он помахал рукой, увидав подбегавшего с лошадьми пожилого коновода. А мимо седлавших своих коней драгун к берегу подходили гренадеры и ровняли шеренги.

– Не отступай более, братцы! – крикнул Блохин. – А то не знаю, поспеем ли в следующий раз!

– Езжайте уже! – Пехотный капитан махнул рукой. – Сутолоку тут создаёте, строиться мешаете!

– Мешаем мы им, – ехал рядом, ворча Лёнька. – А чего же сами тогда не смогли отбиться?

– Федот Васильевич! – крикнул Гончаров, оглядываясь. – Здесь ты?

– Зде-есь! – отозвался ехавший позади Кошелев.

– Ну что там у Чанова?

– Да ногу немного Ваньке придавило, – донеслось от того. – Хромает, конечно, он, но кость цела. Коноводам его передал, они его подальше отвели, чтобы ненароком кони не затоптали.

– Ну ладно, не покалечился, значит, – проговорил с облегчением Тимофей. – Вроде бы все у нас целы. Повезло.

Между тем ожесточённый бой у реки продолжался. Сераскир, несмотря на то что его войска несли большие потери при переправе, кидал всё новые и новые подразделения в бой, надеясь сломить русских. Перестроив войско, он теперь бросил основные свои силы на правофланговое каре Портнягина. Сил, чтобы отбить такую мощную атаку, у него не было, и каре начало пятиться. Положение опять становилось критическим. Казалось, на берегах Арпачая повторяется печальный для русских Аустерлиц. Тот же дальний обход всеми силами, дождь, слякоть, неожиданный переход противника в наступление и удар в самую чувствительную точку…

Гудович самолично повёл на неприятеля среднее каре и передал приказ об атаке Нарвскому драгунскому полку.

Вновь обрушилась на турок русская кавалерия. Подлуцкий вывел её в самое уязвимое место прорвавшимся, во фланг, со стороны заросшего камышом берега. Он был размешенный множеством ног, и сильный ход эскадронам набрать не удалось. Порубив первые ряды турок, драгуны сами начали пятиться под напором толп неприятеля. Хуже нет для конницы такой вот тягучей битвы с пехотой, были бы у турок на ружьях штыки, перекололи бы всех «на раз-два».

Тимофей разрядил уже пистоли из обеих своих конских ольстредей и теперь, выхватив те, что были у него на теле, в кобурах, выпалил по очереди в ближайших вражеских пехотинцев. Несколько из них окружили Антонова, саблями подрубили задние ноги его коня и потом набросились на упавшего кавалериста.

– Братцы, Герасима убивают! – крикнул Гончаров, подавая Чайку вперёд.

Вслед за ним выскочило из общей линии и всё отделение.

Удар саблей по голове одному турку, хлёст по плечу второму, и, сшибив грудью кобылы сразу двух, через несколько секунд Тимофей был подле товарища.

– На! На! На! – Он хлестал по сторонам клинком, вертясь в седле словно уж. Возле бившейся на земле, изувеченной кобылы лежал окровавленный Герасим, к нему, соскочив с коней, бросились два молодых Ваньки и, подхватив под руки, потащили прочь.

«Долго нам тут не протянуть, – отступая, думал с тоской Тимофей. – Если сейчас ещё и неприятельская конница сюда подоспеет, сомнут всех и подчистую порубят».

Вводом резерва Гудович предотвратил прорыв турок через правый фланг, но сил, чтобы их отбросить, у него уже не было.

Победу вырвал генерал Несветаев. Исполняя предписание главнокомандующего, он со своим отрядом медленно наступал на фронт неприятельской позиции, стараясь отвлечь внимание турок от основных сил, но увидел, что большая часть войск Юсуф-паши уже переправилась через Арпачай и втянулась в битву. Представилась удобная возможность ударить неприятелю в тыл, и Несветаев, не колеблясь ни минуты, не страшась ответственности перед Гудовичем за самовольное уклонение от генеральной диспозиции, развернул все свои силы и бросил их на прикрывавший лагерь турецкий отряд. Три его батальона и казачьи полки разметали его и зашли основному турецкому войску в тыл. Этот манёвр и решил участь всего сражения. Всегда чувствительные к своим лагерям и боящиеся окружения турки моментально прекратили атаку на правый фланг Гудовича и начали поспешно переправляться обратно через реку. Но тут их уже встречали бойцы Несветаева. Турок, только что храбро сражавшихся на левом берегу, охватила паника.

– Атака! Атака! Атака! – опять трубил полковой штаб-трубач.

Драгуны ринулись за пятившимся неприятелем, и тот побежал. Рука у Тимофея занемела, сил рубить уже не было, и лезвие сабли часто даже не просекало на глубину плоть, а трубач всё выдувал:

– Атака! Атака! Атака!

По красной от крови реке плыли сотни трупов. Выскочив на противоположный берег, драгуны ворвались в неприятельский лагерь и начали сечь разбегавшихся обозников. Тысячи турок ринулись по западной Эрзерумской дороге, бросая оружие, знамёна и пушки. Измотанный многочасовым боем Нарвский полк прекратил преследование, и за беглецами ринулись казаки. Все окрестности были покрыты трупами врага. Армия Юсуф-паши разбежалась, и боеспособных войск перед Гудовичем до самого Карса теперь не было. Но и русские войска были утомлены до крайности. К ближайшему турецкому укреплению Магасберт удалось отправить только лишь батальон егерей и три сотни казаков под командой подполковника Печерского. Гарнизон этого укрепления при приближении русских разбежался и был занят ими без единого выстрела. В Магасберте были обнаружены огромные запасы провизии и провианта.

Трофеи, взятые у неприятеля, были колоссальными, чтобы их сосчитать и вывезти к себе, потребовалось две недели.

Драгунам был дан двухдневный отдых. Чанов прихромал в отделение к вечернему костру, ведя за повод шикарного коня. Обступившие товарищи гладили его и восхищённо цокали языками. Хмурился только лишь умудрённый опытом Кошелев.

– Такой скакун, конечно, хорош, чистых кровей, красавец, но он ведь, Ванька, более для господ генералов подходит, – проговорил озабоченно ветеран. – Как ты его нашим фуражным овсом будешь кормить, силком, что ли, станешь пичкать?

– Твоя правда, Федот Васильевич, – сказал тот, покачав сокрушённо головой. – Да вот не удержался, коли уж он сам мне под руку подвернулся. А так я бы, конечно, лучше бы дончака взял, вот уж действительно неприхотливая коняка. И беда у меня, только потник с вальтрапом и седлом свои нашёл. Всё остальное пехота, чтоб ей пусто было, спёрла. Пришёл к своему Бурушке убитому, а там только лишь саквы распотрошённые рядом валяются, ни ольстредей, ни чемодана тебе седельного, даже и мушкет из бушмата вытащили, злыдни.

– Нда-а, – протянул Тимофей. – Придётся теперь бумаги писать, как ты, Ваня, героически утратил его в бою. И пистоли с конской амуницией. Ладно, главное, что сам живой и не покалечен. Стреножь коня – и пошли к костру. Теперь среди нас только лишь Герасима не хватает. В лазарете лежит, – упредил он его вопрос. – В другой уже сшибке его поранили. Лекаря говорят, что жить будет, несколько ран на теле, но вроде все несерьёзные.

– Вот ведь удивительно, обычно молодым в таких сражениях достаётся, – проговорил, подкладывая дрова в огонь, Кошелев. – А тут вона как, все старослужащие на волосок от смерти прошли, а молодым хоть бы хны.

– Ну-у не скажи, Федот Васильевич, – возразил Калюкин. – У меня куртка в двух местах пробитая. – Он показал на прорехи. – А если бы Иванович со спины злыдня не срубил, тот бы меня точно кончал. Я уже прямо чуял, как мне в спину железо входит, не успевал ничего сделать. А тут раз – и у него башки нет, кровища во все стороны хлещет. И командир уже с ором на другого наезжает. Жуть прямо!

– Да? А я чего-то и не помню такое, – удивился Тимофей. – Вот ничего толком из боя в памяти не осталось. Какое-то мелькание, крики, ну и как Чанова с Антоновым из боя вытаскивали.

– Это разум сам нам так память отводит, – проговорил рассудительно Кошелев. – Чтобы мы не свихнулись от этой всей бойни. Жуткое дело, братцы, война. Много думать об этом не стоит, ну его, живы, и ладно, и, слава Богу. Давайте уж лучше о бабах, что ли, поговорим. Я вот в отставку как выйду, самую крепкую себе возьму, чтобы и обхватить её невмочь было. А чего вы ржёте? Стать в бабе, как и в кобыле нашей, в строевой, очень важна. Это вон у господ жинки худые, их ажно ветром колышет, дитя своего даже молоком выкормить не могут, всё нашим кормилицам их отдают. А наши крестьянские бабы, они и мужику даже не уступят. Напьётся хозяин у кабака, сомлеет, а баба его на плечо – и понесла до дома. Вот такая гожая, вот такая и мне самому тоже нужна.

Глава 9. Персы

– Ваше благородие, вам рапорт по взводным потерям. – Тимофей передал бумагу Огневу. – Один убитый и три в лазарете. Утрачен один мушкет и два пистоля. Ну и так по конской амуниции немного.

Капитан, сидя перед командирским шатром, пробежал глазами бумагу и удовлетворённо покачал головой.

– Это сражение удачно для нас прошло, не сравнишь со штурмом Ахалкалака. Штабные передают, что все общие не более сотни человек[20]. Зато у турок полный разгром. А вот то, что оружие утрачено, – это, конечно, плохо. Из какого отделения?

– Из моего, – покраснев, промолвил Тимофей. – Сшибка была, ваше благородие, коня у драгуна убило, его-то мы вытащили, а вот оружие не успели.

– Нда-а, скверно, – нахмурившись, произнёс Огнев. – Было бы отступление, объяснили бы интендантам, а так ведь победный бой. Надо получше поискать. Может, турки бросили при бегстве?

– Да осмотрели уже всё, ваше благородие, – потупившись, проговорил Тимофей. – Мы драгуну взамен карабин французский из трофеев отдали, он даже чем-то на наш мушкет похож, и пистоли тоже нашли. А как в Тифлис на квартирование встанем, обещаю, у него всё родное, наше будет.

– Ну, вот и убери тогда из бумаги утрату. – Капитан вернул лист. – Нечего мне ещё от тыловых упрёки слушать. Да куда ты? Пиши прямо здесь карандашом, знаю, что сам за Копорского всю канцелярию ведёшь и даже его подпись уже научился ставить. Вот у чурбачка присаживайся, на него свою чудо-сумку клади. – И, встав, прошёл в свой шатёр. – Потом только камнем лист приложи, чтобы не унесло. Я отдыхать пока буду.

– Слушаюсь, господин капитан, – пробормотал Тимофей, выводя на листе косые строчки.

После обеда командир полка собрал у себя всех офицеров. Вернувшийся Копорский велел строиться взводу и, выслушав доклад унтеров, оглядел загорелые лица драгун.

– Братцы, отдыхать, похоже, не про нашу честь, – проговорил он с усмешкой. – Командованием поставлена новая задача – выслать усиленный дозор в сторону Эривани. Там уже есть разъезд казаков, ну а нам велено его усилить. По последним сведениям, армия персов находится неподалёку, и их сиятельство хотел бы точно знать, какова их численность и стоит ли ждать от них удара. Полк высылает два взвода фланкёров из первого и второго эскадронов под командой штабс-капитана Кравцова. Мы уже в таком составе выходили в дозоры, так что дело привычное. Выезд через час, торочьте в саквах фураж и провиант, берите запас патронов. Гончаров и Чанов, вы останьтесь на месте, всем остальным разойдись.

Строй рассыпался, а подпоручик подошёл к оставшимся.

– Тут такое дело, Чанов, как тебе твой новый конь?

– Да так-то вроде хороший он, ваше благородие, – ответил тот неуверенно.

– Так вроде хорош или не очень? – задал тот вопрос, глядя в глаза драгуну.

– Ну да, хороший, статный, конечно, красивый, горячий, – неуверенно протянул Иван. – Вот только брыкается уж больно и в торбу морду совать совсем не желает, капризничает.

– А как же ты на нём вздумал в горы идти? – поинтересовался подпоручик. – А если он тебя вдруг в пропасть скинет? А если он и дальше овёс принимать не станет? Что же ты тогда, будешь по камням скакать и пучки травы собирать?

– Ну-у, даже не знаю, ваше благородие, – промычал Чанов.

– Ладно, смотри сюда, – понизил голос Копорский. – Полковому командиру твой жеребец шибко приглянулся. Ну, вот на что тебе арабский скакун, Ваня? Сам посуди, одна морока только с ним. А вот их высокоблагородию по своему статусу такого коня иметь самое оно. Ещё и благосклонность за такой подарок от господина подполковника получим. Ну как, отдаёшь коня Сергею Александровичу?

– Так-то я как бы, конечно, да, – промямлил Чанов. – Только как же мне самому без него быть? Моего Бурушку-то эти ироды пристрелили.

– За это ты не волнуйся, – успокоил его командир взвода. – Там уж тебе добрую кобылу приготовили для обмена, со всей положенной и, кстати, утраченной тобой сбруей и снаряжением. Так что ты ещё и в прибытке останешься, и за утерю с тебя вычета не будет. Так что бери своего жеребца и веди его в наш полковой обоз, спросишь главного интенданта, он всё уже знает. Ну всё, ступай.

Чанов козырнул и пошёл к выпасу, а Копорский кивнул ему вслед.

– Вот куда ему такой жеребец, а? Даже и мне он пока не по статусу, а уж мороки с ним сколько. Для такого чистокровного отдельный конюх нужен и особый рацион.

– И не говорите, Пётр Сергеевич, – усмехнувшись, согласился Гончаров. – Нам донская казачья порода конская самоё то. Нет, ну вам бы, конечно, араб подошёл. С таким конём прямой путь в штабные офицеры.

– Да иди ты, Тимоха! Подтрунивать над командиром он будет! Тут поручика не знаю когда получишь, а ты про штаб-офицеров говоришь.

Середина июня – время самого длинного светового дня. До сумерек дозорный отряд прошёл к южному краю Ширакской котловины и встал на ночёвку у отрогов гор. Где-то неподалёку выли и взлаивали шакалы, кричала ночная птица и трещали цикады. Проверяя караулы, Тимофей вслушивался в эти ночные звуки.

– Спокойно, Федот Васильевич? – спросил он замершего с ружьём в руках ветерана.

– Вроде да, – негромко ответил тот. – Зверь голосит рядом, значит, опасности не видит. Был бы кто поблизости из людей, так издали бы выл али и вовсе даже молчал. Хотя умельцы есть бесшумно к лагерю прокрадываться. Вон хоть наших казаков с Моздокской линии возьми или тех же горцев. Те ещё ухорезы.

Обойдя караулы, Тимофей подкинул пару толстых веток в костер и прилёг на попону. Над головой было бескрайнее, полное звёзд небо. Вот так же когда-то он смотрел в него, лёжа у костра возле горы Торатау в совсем другом месте и в другом времени. А небо тогда было точно таким же. Так же сияли эти звёзды, и негромко потрескивали сгоравшие в костре дрова. Только вот лежали рядом совсем другие люди. Друзья? Не знаю, не уверен. Сейчас их друзьями он бы, пожалуй, не назвал. Товарищи? Да и то с большой натяжкой. Таким товарищам он бы не доверил прикрывать свою спину в бою. Знакомцы, вот как в этом времени их тут называют. А вот те, кто сейчас с ним рядом, те да, те из любой сечи тебя раненого вывезут, а перед этим ещё и сделают всё, чтобы оградить, чтобы уберечь тебя от клинков неприятеля, невзирая на смертельную опасность самому. И сделают это они, совершенно не задумываясь, не анализируя, а стоит ли вообще смысла такой вот риск. Просто потому, что ты свой. И последним сухарём, глотком воды поделятся, и это дело для них само собой разумеющееся и обычное. Кто же они? Братцы. Вот самое точное определение.

– Братцы, братцы. – И он, закрыв глаза, заснул.

В горах следовали обычным порядком. Впереди, в ста шагах от основного отряда, держался передовой десяток. Пятёрка замыкающих в полусотне позади. Ехали настороже, осматривая каждый кустик и валун на склонах. Мушкеты и штуцера из бушматов вынуты и лежат на луке седла, придерживаемые одной рукой. Вскинул их в случае опасности, отщёлкнул курок и бей прямо с коня, а надо – так выпрыгивай и прячься за камнем, ружьё у тебя всегда готово к стрельбе. В первый день прошли немного и заночевали в небольшой долине у горной речушки. Костры капитан-поручик разжигать запретил, предполагая близкое нахождение персов. Отделение Гончарова, так же как и другие, сбилось в кучу, постелив войлок и укрывшись шинелями с бурками, драгуны скоро уснули. Караулить выпала очередь другим, и, как ни коротка была ночь, удалось отдохнуть. С первыми лучами солнца напоили и накормили лошадей, сами перекусывали сухарями уже в седле, запивая их свеженабранной в речушке ледяной водой. Ехали дальше, ещё более сторожась. Передовой десяток и вовсе спешился, перебегая впереди и прикрываясь камнями на обочине. После обеда следовать в нём выпало отделению Гончарова. Трижды уже натыкались на следы присутствия людей. Пару раз попадались места стоянки, на которые указывали забросанные камнями и щебнем следы от лошадиного помёта.

– Хорошо прикрывали, – заметил, разворошив камни, Кошелев. – Значит, такой же, как и у нас, дозор тайно рядом ходит. Был бы это самый обычный войсковой разъезд, не скрытничал бы так.

– А кто, персы? – спросил Федота Лёнька.

– Да кто же их знает. По лошадиным яблокам ведь не определишь, кто там хозяин. Могут быть и казаки́. Те тоже затирать след горазды. Были бы какие-нибудь тряпицы, али, может, пуговица упала, да пусть хоть та же патронная бумага, чего-нибудь эдакое, человечье, так ведь нет ничего. Одно могу сказать точно: недавно тут стояли. Не более как два дня этим следам.

– Идём потихоньку. – Гончаров махнул рукой. – Вон наши уже впритык подошли. Пошли, пошли. – И, перехватив удобнее мушкет, спрыгнул с камня на дорогу. Вскоре она завела в ущелье, с правой стороны бежала стремительная река, а прямо за ней высились отвесные скалы. С левой – возвышался заросший кустами горный склон.

«Удобное место для засады, – отметил про себя Гончаров, – есть где скрытно залечь, а вот тому, кто идёт по дороге, в случае боя придётся очень несладко. С дороги этой куда, к реке побежишь? Так ты сверху как на ладони. Стрелкам бей кого хочешь на выбор».

Похоже, все в его отделении думали так же. Новичков в нём уже не было, все драгуны обстрелянные, науку горной войны кровью писали, своей и чужой.

– А ну стой! – раздался резкий крик со склона. – Стой, я сказал! Стреляем!

Драгуны, словно воробьи, рассыпались по придорожным камням и направили стволы на горный склон.

– Тимоха, ты, что ли?! – донёсся знакомый голос. – А ну-ка встань, покажись!

– А ты кто такой будешь?! – выглядывая из-за камня, крикнул Гончаров. – Сам откройся!

– Помнишь меня? – Над кустом приподнялся человек. – Не забыл, как перед Нухой у реки из-за камня вместе стреляли?

– Харин! Стенька! – обрадовался Тимофей. – Свои, братцы, не пальните сдуру! – крикнул он отделению и вышел к дороге.

Со склона, осыпая вниз камни, спустились трое казаков, кроме урядника, Тимофей узнал и Маркела. Из-за кустов и камней между тем продолжали смотреть на дорогу стволы ружей, командир спустился, но его люди продолжали присматривать за дорогой.

Обнялись как старые знакомцы.

– А я ведь тебя сразу узнал, – оглядывая драгуна, проговорил с улыбкой урядник. – Идут крадучись, то ли наши, то ли не наши. А тут на тебе – драгун Тимоха с алым бантом на груди. Так бы, может, и стрельнули, когда вы побегли, да я остановил.

– Так ведь видно, что свои? – удивился Гончаров. – Мундиры, оружие наше, драгунское, сразу ведь понятно, что не турки и не персы. Чего стрелять-то?

– Ну, ты так не скажи. У персов сейчас особые сотни из бывших наших беглых солдат имеются. Ими там даже наши офицеры-перебежчики командуют. Одеждой они на вас уж больно сильно похожи, чёрные высокие шапки, на ногах сапоги, на кафтанах ремни и даже на ружьях штыки, что совсем необычно для персов. Обознались уже один раз, двоих станичников потеряли. Бьются яро, злыдни, знают, что им пощады не будет.

– Вот те раз, – проговорил удивлённо стоявший рядом Блохин. – Так-то слыхали про это, даже видели таких, когда с Карягиным два года назад отступали. Но там-то их совсем немного было, этих самых перебежчиков, а тут, говоришь, аж целые сотни?

– Переманивает к себе султан людишек, серебро, золото им сулит, кто слаб, тот не выдерживает, – объяснил урядник. – А кто-то от начальства сбегает, ежели оно шибко зверствует. Персы-то, они мягко стелют. Обещания богатые раздают. Семьи заводить разрешают и многого не требуют, повоевал летом – и живи как хошь до нового похода.

– А сами-то персы рядом? – спросил его Гончаров. – А то нас приглядывать за ними послали. Про вас тоже упоминали, что вы где-то здесь должны быть. Сейчас командиры с основным отрядом подойдут, с вашими старшими захотят говорить.

– Подъесаул Лукьян Никитич у нас за старшего, – ответил урядник. – В полверсте отсюда, в расщелине, с остальными ребятками опосля ночного дозора отсыпается. В недавней сшибке с персидским разъездом руку ему просекли, занемог он немного. А персы, те недалеко, в верстах пяти всего, в долине стоят. Вернее, стояли. Уходят они, – пояснил он драгунам. – Со вчерашнего дня свёртывать свой лагерь начали и теперь частями на юг топают. Сначала их обоз оттягивался, а с сегодняшнего обеда и пешее войско пошло, но и обоз тоже не весь ещё, правда, выехал. Суета там творится большая, сутолока. Персы, одним словом, они и есть персы. Одна только конница их на месте остаётся и кучно держится, но если так дальше пойдёт, то, небось, и она тоже скоро тронется. Всё, ребятки, обошлось, не решился шах войной идти. Похоже, испужался он чего-то.

– Так нас и испужался, – гордо заявил, задрав голову, Резцов.

– Чего это вас-то?! – иронично воскликнул стоявший рядом с урядником Маркел. – Ты на себя-то смотрел, пугало? И как только берут таких мелких в драгуны?

– Иван хотел сказать, что персы войско графа Гудовича испугались, – пояснил казакам Тимофей. – Разбили мы турок, братцы, под Арпачаем. Наголову разгромили.

– Да ладно?! – воскликнули все трое. – Прямо вот совсем одолели?!

– Совсем, – подтвердил Гончаров. – В пух и прах! Рука рубить бегущих устала. Ваш полк, говорят, аж до самого Карса почти доскакал.

– Ох ты ж мать честная! – сказал Харин. – Трофеев, небось, наши набрали, а мы тут в горах кукуем! Вот ведь не свезло!

– Поде-елятся, – усмехнувшись, произнёс Блохин.

Соединившись с казачьей полусотней, наблюдали за отходившими персами ещё два дня. Подразделения огромного шахского войска выстраивались, если это можно было так назвать, и колыхавшей, гомонившей змеёй уползали на юг. Вскоре вслед за пехотой с обозами потянулась и конница.

– Скрасть бы одного да начальству привезти. – Подъесаул кивнул на суетившихся у костров персов. – Тут сейчас самые бестолковые из обозных остались, ну и конница. Конных бы, конечно, лучше нам не трогать, они за своего могут и всполошиться, окрестности прочесать, а вот из-за обозного недотёпы никто в горы не сунется, знают же, что мы тут поблизости. Пару раз уже перестрелку с их разъездами вели и даже рубились.

– Язык бы нам не помешал, – согласился с командиром казаков Кравцов. – Одно дело – это наш доклад, а другое, когда его ещё и слова пленного подтверждают. Действуйте, Лукьян Никитич.

Драгун на скрадывание казаки отказались привлекать наотрез, и два взвода кавалеристов залегли у дороги в горах на дальнем прикрытии. Ночные часы томительно тянулись, а никто не появлялся. Уже под самое утро мелькнули в сумраке расплывчатые тени, донёсся условный птичий крик, и к залёгшим кавалеристам выбежали казаки. Две пары их тащили на себе тяжёлые ноши.

– Удачно всё прошло, даже и не всполошились, – выдыхая с шумом воздух, проговорил Харин. – Как раз к тем, к кому надо, выползли, давно за этими обозными наблюдали. Три дня ведь дурни починить телегу свою не могли, всё больше у костра валялись. Ну вот и всё, двоих спеленали, а двое уже более и не поднимутся. Ладно, потащили мы их дальше, к ущелью, вы осторожнее, сейчас ещё наши сюда подбегут, те, которые у самого лагеря прикрывали. Смотрите в них не стрельните.

– Тащите уже, – сказал Копорский. – Хватит болтать.

Как и предполагал подъесаул, из-за обозников никто в горы не сунулся. Персидская конница и остатки обоза выстроились в длинную колонну, и она пошла по Эриванской дороге на юг. К вечеру долина была уже пуста. На следующее утро отправился к себе и дальний русский дозор. Вместе с драгунами следовали и казаки, двое связанных пленных ехали на вьючных лошадях.

В Гюмри, прикрывая карсское направление, Нарвский полк стоял до середины октября. Граф Гудович, не решившись идти вглубь турецких земель и опасаясь возвращения персов, вёл переговоры о перемирии с Юсуф-пашой, и второго сентября 1807 года оно было заключено. По его условиям каждая из сторон в случае начала боевых действий была обязана предупредить противоположную за две недели.

Это перемирие стоило эрзерумскому сераскиру Юсуф-паше головы, а вот Гудовичу дало возможность отвести свои войска на зимние квартиры. Сам же главнокомандующий, получив из Санкт-Петербурга рескрипт о возведении его в чин фельдмаршала, уехал со всей свитой в Тифлис, желая отдохнуть и потешить своё тщеславие от столь великого возвышения.

Семнадцатого октября было получено разрешение уходить на тифлисские квартиры драгунам, егерям из девятого и пятнадцатого полков и херсонским гренадерам. Остальным войскам под началом генерал-майора Несветаева было приказано располагаться пока в Гюмри и в окрестных селениях у реки Арпачай, наблюдая одновременно за турками и персами. Кампания 1807 года для закавказской императорской армии заканчивалась.

Глава 10. Замена

– Вот всегда бы так на квартирование до начала зимы уходить, – добродушно ворчал ехавший с правой стороны Кошелев. – А то вечно по слякоти, а то и вовсе даже по снегу дорогу торим. А тут и на перевалах не больно закоченели.

– Ещё бы дожжик не шёл, вообще бы красота была, – шмыгая простуженным носом, проговорил ехавший слева Блохин. – Всё равно чуток задержали их сиятельства наш выход, сами-то они о сухую пору в Тифлис выехали.

– Да ладно тебе, Лёнька, не греши, – отмахнувшись, произнёс Федот. – Чего это, дождь, что ли? Так себе, кошкины слёзы, вот через пару недель дождь так дождь ливанёт. А в горах, ты только представь, что будет? Вон они, тифлисские предместья уже показались, ещё немного – и под крышей все будем.

Усталые эскадроны втягивались в огромный город с южной Эриванской дороги. Командиры выстраивали их, проводили перекличку и отпускали драгун к местам квартирования. До отдыха было ещё далеко, нужно было вычистить после долгой дороги коней, получить для них фураж, напоить и накормить, а вот потом позаботиться и о себе. Уже далеко за полночь артель присела в кружок у котла. В слабоосвещённой масляной лампой комнате повисло долгое молчание, только лишь слышалось чавканье да стук ложек. Наконец они заскрежетали по стенкам и дну.

– Ну, всё, набили брюхо, ажно пот прошиб, – отдуваясь, проговорил Хребтов. – Хорошую кашку ты, Елистрат, сварил, добрую.

– Так двойной приварок ведь нынче по приказу давали, – отозвался тот, доскребая на самом дне. – И на завтра тоже интендантские обещали двойной порцион выдать. Войско крепить было велено с дальней дороги.

– И на коней хорошее сено отпустили, – заметил, потягиваясь, Ярыгин. – А то они от овса прелого уже отказывались. Хоть и недолгий путь был, и не гнали мы их, а вон как вымотались, у моей Рыжухи аж бока впали.

– Завтра в баню перед обедом пойдём, – оповестил артель Тимофей. – Ефим Силович у Гоги Хромого на целый день сговорился под эскадрон её забрать. Можно было бы, конечно, и после обеда нам время занять, но он посоветовал так.

– И правильно, что перед обедом, – вскинулся Кошелев. – Вахмистр наш – служака опытный, худого своему отделению не посоветует. В баню натощак лучше идти, пар слаще будет, и время для постирушек здесь больше. Это пока ещё очередники отобедают да соберутся. А мы уж и без спешки всякой намоемся да мундиры свои застираем. Удачное время, Иванович, ты даже не сумлевайся.

– А вот мне по первому пару ходить в баню нравилось, – вздохнув, проговорил Балабанов. – Батюшка только её истопит, дым из продуха выгонит, я воду наношу и прыг сразу на сухой полок. Ляпота. Там даже и поддавать не нужно. Такой жар сухой и чистый стоит, выходить не охота.

– Ты, Елистрат, кипяток давай-ка уже заноси, – обратился к готовщику Тимофей. – А то поздно, почаёвничаем по-быстрому да спать. И кипятком котёл промыть не забудь, чтобы Калюкину его завтра не пришлось спозаранку обдирать.

– Обдирать – это ладно! – откликнулся Иван. – Прогорклое потом будет, если сейчас всё сразу не смыть. Правильно командир говорит, Елистратка, почище кипятком промой котёл.

– Ладно, ладно, сам знаю, – проворчал тот, поднимая его со стола. – Ждите, сейчас вам чай будет. Федот Васильевич, каравай на топчане, в узелок завёрнут. Режь его пока.

На четвёртый день после прихода в Тифлис выдавали «треть». Драгуны радовались, до рождественских праздников было уже недалеко, а на них всегда выплачивали остатки годового жалованья. Правда, и удерживали тоже нередко.

– Тимофей, ты Сергею Ивановичу что там по мушкету и пистолям Чанова обещал? – остановил после вечерней поверки Гончарова вахмистр. – Я-то сам ничего, я как бы со всем пониманием, что жаркая сеча была, но и ты меня с командиром эскадрона тоже пойми, скоро большое начальство парады да смотры начнёт со скуки устраивать, а у нас в строю драгун с чужим, с хранцузким оружием. Заметит генерал такое, а у нас-то по бумагам ведь полный порядок, никакой убыли своего оружия у нас ведь в эскадроне нет. Куда же вы смотрели, скажут! Как же бумагу отчётную писали? Всем на орехи достанется!

– Решу всё до конца недели, Ефим Силович, – пообещал Гончаров. – Не успел пока. Только что пришли из Гюмри, и сразу навалилось столько здесь всякого.

– Понимаю тебя, Тимофей, понимаю, – посочувствовал Сошников. – Но уж и ты меня тоже пойми, добро казённое, на особом учёте в полковом и армейском квартирмейстерстве состоит. Коли уж укрыл ты эту убыль и пообещал всё сам выправить, так уж расстарайся, голу́ба.

– Расстараюсь, Ефим Силович, непременно всё устрою, – успокоил вахмистра Гончаров. – Прямо с завтрашнего утра этим займусь.

Утром трое драгунов стояли у того длинного дома, который занимали полковые оружейники.

– Ребят, вы тут за дверью пока постойте, подождите, – попросил Чанова и Калюкина Тимофей. – Коли всё сладится, потом вместе обратно командой пойдём. Давайте сюда мешок. – И толкнул дверь.

– Ох ты ж, какие люди к нам пожаловали! – увидев Гончарова, воскликнул Прохор Кузьмич. – А мы-то знаем, что эскадроны из Гюмри пришли, даже три мушкета для починки уже принесли и пару пистолей. Чего, просто повидаться, поговорить зашёл али по делу? Поломка, что ли, какая?

– И так и эдак, – с улыбкой ответил Тимофей. – И по делу, и отдариться. Савелий Макарович-то сам здесь ли?

– А где же ему быть? Тута он. С Егоркой замок ружейный чинят и лудят. Позвать?

– Позови, пожалуйста, Прохор Кузьмич, – попросил Гончаров. – Поговорить мне с ним нужно.

– Ну, жди тогда. Дело там у него тонкое, может, и не сразу сможет оторваться.

– Сейчас придёт, – проговорил он, вскоре вернувшись. – Ты пока на чурбачок вон присядь. Чать, уж настоишься ещё на всяких построениях. – И, взяв в руки некрашеное ружейное ложе, начал его ошкуривать. – Ореховое. – Он постукал по нему пальцами. – На казённых заводах-то всё больше из берёзовых болванок сейчас их выделывают, ореховых-то не напасёшься на такую прорву. Если уж по особому только заказу. Зато тут, на Кавказе, ореха сколько хошь. Берёзу-то ведь чернить надобно, а ореховое ложе конопляным маслом покрыл и считай, что готово. Ну, я ещё и особым лаком, конечно, для большей сохранности прохожу. Потап, забирай. – Прохор Кузьмич протянул его подмастерью. – На просушку положи, сыроватое оно пока.

Послышался шум шагов, и из прохода вышел старший полковой оружейник.

– Здорова, здорова, Тимоха. – Он улыбнулся Гончарову как старому знакомому. – Не забыл своё обещание, заглянул-таки. Польёшь? – Савелий Макарович кивнул на висевший ковшик. – А то руки у меня вон какие чумазые. Ну, говори, вижу, что не просто так зашёл, – произнёс он, умывшись. – Да ты не мнись. Чего случилось? Пошли вон к столу, что ли, присядем. Про поход нам турецкий расскажи. Как повоевали. Слышал я уже, конечно, и про неудачный штурм крепости, и про битву у реки, однако же никогда не бывает лишним ещё раз всё услышать от того, кто самолично там был.

Тимофей не спеша и обстоятельно поведал всё, что пришлось его отделению пережить за кампанию этого года, особенно подробно про тот случай с Чановым и про утрату мушкета с пистолями.

– Мы и так и эдак с ребятками всё облазили вокруг того места и подальше заходили, и среди пехотинцев поспрашивали, да только всё без толку, – заканчивая рассказ, излагал он оружейникам. – Как сквозь землю всё провалилось. Может, турки при бегстве в реку скинули, а может, и с собой в Карс утащили, оружие-то ведь хорошее. В отчётность не стали его включать, вместо родного Иван с французскими пистолями и карабином ездит, похожи они на наши, но вот только штык к ружью никак не пристегнёшь, да и всё одно видно ведь вблизи, что чужое. А совсем скоро смотры, проверки начнутся, парады эти генеральские.

– Нда-а. – Терентьев почесал голову. – Если бы ты хоть битое, ломаное оружие наше принёс, пусть даже и других годов выпуска, оно бы, конечно, проще тогда было. Главное ведь, чтобы по количеству всё билось. Сами помогали порядок тут у нас навести. Помнишь, небось, как всё перекладывали и потом описывали?

– Да я понимаю, Савелий Макарович. Ну ладно, уж как-нибудь, извиняй. – И, подтянув к себе принесённый мешок, раскрыл его. – Это для вас тут у меня подарки. Помнится, Кузьмич тогда сетовал, что старые кости у него мёрзнут? Ну вот, теперь-то вам теплее будет.

На стол легла объёмная стопка одёжи.

– Это тебе, Савелий Макарович, а это тебе, Прохор Кузьмич. – Он развернул её. – Халаты турецкие верхние, стёганые, ещё и мехом подбитые. Шапки каракулевые, не такие мохнатые, как у наших горцев, а гладкие. В них и господам офицерам даже не зазорно ходить. Та-ак, а вот это войлочные полусапожки с мехом, да на кожаной подошве. Меряйте всё только, не мало ли будет?

– Да ладно, это нам, что ли, всё?! – удивлённо протянул старший оружейник. – Ну ты даёшь, Тимоха! А ну-у! – И накинул на себя халат. – Чуть великоват, но это даже и хорошо, как раз с запа́хом его сверху надевать. – И присев на скамью, разувшись, с кряхтеньем натянул полусапожки. – Ляпота. – Он прошёлся по комнате, притоптывая. – Потапка, а ну шапку подай!

– Савелий Макарович, ты в ней на бека местного похож, – улыбаясь во весь рот, заявил тот. – Ну точно, или на мирзу. Ходят такие со свитой на местном базаре, покупать ничего не покупают, но зато важничают.

– Ну как, всё впору? – поинтересовался Тимофей.

– Мне как раз, – ответил довольный Кузьмич. – Макаровичу, сам видишь, тоже понравилось.

– Вот и хорошо, – облегчённо вздохнув, произнёс Гончаров. – А то кто его знает, я ведь в таких вещах не очень-то сведущ. Вы, дядьки, не волнуйтесь, не с мертвяков это снималось. Лагерь взяли османский у Арпачая наскоком, ну и там лежало это в хорошем, богатом шатре. Увидал, и о вас как раз подумал, вспомнил. Ладно, носите на здоровье, пора мне. – И Тимофей направился к двери.

– Обожди, Тимофей, – остановил его Терентьев. – Потапка, а ну-ка к Егорке сходи. Погляди, как у него там дело с лужением продвигается. Может, помочь нужно.

Паренёк вышел, а старший оружейник поманил Гончарова к себе.

– Ты, Тимоха, вот что, – понизил он голос. – Через два дня, в среду вечером, приходи, после вечерней поверки. И то хранцузское оружие своего драгуна с собой приноси. Попробуем помочь, так ведь, Прохор?

– Ежели хорошим людям, почему бы и нет? – промолвил тот. – Сами, небось, в строевых службу несли, понимание имеем.

– Так ведь не то, не нашенское это оружие, как же… – начал было Гончаров.

– А это не твоего ума дело, Тимоха! – перебил его Терентьев. – И свой мушкет со штыком и саблей тоже приноси, мы тебе их с Кузьмичом подправим, как новенькие будут. Хоть на каком смотре не стыдно будет любому начальству показать.

– Ну чего, Тимофей, сладилось? – спросил стоявший на улице Чанов. – Смотрю, пустой мешок.

– Держи. – Гончаров сунул его Ивану. – Сложи плотней только, чтоб в глаза не бросался. Сладилось. Послезавтра сюда сам приду. Потопали скорее, перед обедом командир эскадрона учение будет проводить, не хватало опоздать ещё.

В среду вечером, как и договаривались, Гончаров был у дома оружейников. На правом плече у него висело два мушкета. Дело привычное, полковым мастеровым частенько приносили на отладку или починку оружие.

– Заходи, Тимофей! – крикнул из глубины здания Терентьев. – Сюда в проход ступай, в мастерскую.

За широким столом-верстаком сидел старший оружейник и колдовал с разобранным до мелких деталей оружейным замком.

– И тебе здравия. Давай показывай свой хранцузский карабин. Ох ты какой! – Он погладил ложе и укороченный ствол. – Давненько мне такие не попадались, пожалуй, последний раз в Валахии в прошлую турецкую войну. Офицерский, видишь, какая у него отделка хорошая? И сохранился отменно, видать не стреляли из него. Так, только для красоты у кого-то из турецких старшин был. Ладно, годный карабин. Теперь пистоли. 1796, 1798 год, – разобрал он выбитые на казённике даты. – Гляди-ка, тоже свеженькие. По сути, они такие же, как и наши драгунские, только чуть тяжелее и ствол у них длинней. Оставляй. Ну а теперь ты гляди. – И откинул закрывавшую часть стола тряпку. Перед Тимофеем лежал новенький, жирно смазанный драгунский мушкет и два пистоля.

– Ух ты, красота-а, – прошептал Гончаров, взяв ружьё в руки, – императорский вензель, Тула, одна тысяча восемьсот шестой год. На нём и муха даже не сидела, Савелий Макарович.

– А то! – гордо заявил тот. – Пистоли тоже этого года. Забирай всё, хранцузы у меня остаются.

– Спасибо! – горячо воскликнул Тимофей. – Выручили вы нас, Макарович. Слов нет как благодарен!

– Ладно-ладно, свои люди, – проворчал тот. – Собственное оружие давай, вижу, не забыл про него, с собой принёс. Нда-а, однако, поработал он у тебя. – Он погладил ствол поданного мушкета. – Весь в зазубринах. Даже и мушка чуть сбита.

– Да я хотел её подстукать, только ведь слетит она совсем, – проговорил виновато Гончаров. – Привык уже к такой.

– Новую напаяю. Ствол сгладим. Замок весь переберу, нужно будет, так и пружину в нём поменяю. А Прохор ложе поправит. Так-то трещин и лопин на нём никаких не видно. Послужит ещё. Как новенький у тебя мушкет будет.

– Савелий Макарович, коли уж такое дело, может, и прицел у него улучшить? – спросил Гончаров. – Ну что это такое, на казённике хвостовик дурной вместо целика и мушка толстая на дульном срезе. Вот и все прицельные приспособления. За полторы сотни шагов по одиночной цели уже наобум стреляешь, только если по групповой с такими вот прицелами бить.

– Так это и понятно, сам ствол-то ведь тут гладкий. Ты для дальнего боя штуцер с винтовальным себе лучше выправи через главного каптенармуса, там и прицелы совсем другие. А от мушкета с его укороченным гладким стволом чего же ты хочешь?

– У штуцера штыка не будет, – заметил Тимофей. – А мы ведь что саблей, что пулей, а бывает, что и штыком в ближнем бою воюем. Мне бы на него целик установить с вырезками, чтобы две планки откидные были, а одна постоянная. Видел я такой на новом егерском штуцере.

– Чуди-ишь, – возразил Терентьев. – Твоя круглая мушкетная пуля на сколько по прямой летит? Полсотни саженей от силы, а потом она вниз уходит. Толку-то тебе от этих откидных целиков? У штуцеров, у тех да-а, у них прямой бой гораздо больше мушкетного, для того и ладят такой прицел. Э-эх, мо-олодость. Тоже такой же, как ты, был когда-то, всё новое, интересное сделать норовил. Ладно уж, покумекаю с прицелом, толку большого, конечно, тут не будет, но на сотню саженей бить он точнее, думаю, всё-таки сможет. Саблю тоже оставляй, заточим её, как бритва у неё лезвие будет. Пистоли тоже на стол клади, переберу их, обихожу. Ну всё, в субботу вечером, вот так же как и сегодня, за всем оставленным подходи.

На следующий день после субботнего сбора у командира эскадрона Тимофей чуть задержался.

– Докладывай. – Вахмистр подтолкнул его к столу.

– Ваше благородие, в отделении все драгуны со своим, личным оружием. – Гончаров вытянулся перед капитаном. – У драгуна Чанова тульский мушкет в лучшем, чем у всех, состоянии, прямо-таки блестит он, от смазки лоснится.

– А пистоли? – прищурился Огнев.

– Пистоли точно такие же, Сергей Иванович. Наши они тоже, драгунские.

– Вот шельмецы, – хмыкнул капитан. – Выкрутились всё-таки. Ла-адно, молодцы, коли так. Велели из штаба, Тимофей, чтобы ты с Кошелевым и Блохиным на рождественском построении у нас как с иголочки в эскадронном строю стоял. Каску избитую свою смени, сапоги эти тоже. – Сморщившись, он кивнул на потрёпанную обувь. – Каптенармус препятствовать вам не будет. Все трое к нему подойдёте, он уже предупреждён. Ну и вообще вид бравый примите, чтобы всё блестело и сверкало, хоть даже и в пургу, если она вдруг начнётся. Чтобы у их светлости глаз радовался на вас глядючи.

– Ваше благородие, а что такое? – поинтересовался Тимофей. – С первого эскадрона знакомый рассказывал, что одного драгуна тоже велели переодеть во всё новое, и у егерей то же самое.

– На Рождество большое генеральское построение назначено. – Командир эскадрона развёл руками. – Генерал-фельдмаршал граф Гудович Иван Васильевич поздравит войска со светлым праздником и ещё раз с одержанной под Арпачаем победой, только теперь уже и от лица самого императора Всероссийского Александра Павловича. Ну и как водится, вручит на общем построении награды отличившимся. На вас на всех троих бумаги к награждению ещё летом подавали. Ты у нас и так с медалью уже, может, премируют, а вот ребятки Аннинскую наверняка получат. В общем, готовьтесь.

Глава 11. За храбрость

Декабрь хорошей погодой не жаловал, частый дождь сменялся снегом, который, полежав пару дней на земле, опять смывался. С гор постоянно дул холодный, пронизывающий ветер. Из домов драгуны старались лишний раз на улицу не выходить. Уход за лошадьми, взводные и эскадронные построения, караулы и работы – это само собой, это дело обыденное, без этого уж никак, но вот учения и манёвры, не желая лишний раз мёрзнуть и мокнуть, большое начальство пока что не проводило. За две недели до Рождества по Тифлисскому гарнизону прокатились полковые смотры. Места для всех подразделений на городских площадях не хватало, и после большой сутолоки и сумятицы каждому полку выделили для этого определённый день и время. Строились в шеренги, разворачивались в походные колонны, опять перестраивались, проходили перед штабными офицерами в пешем и конном строю под звуки марша, кричали приветствие и громогласное ура. Всё как обычно. Отдельно проводились занятия для тех, кому надлежало выходить для награждения.

– У меня уже голос охрип от натуги, – жаловался Блохин. – Таким вот макаром совсем он скоро пропадёт. Так и буду их сиятельству хрипеть. Он мне медалию на грудь, а я ему как ворона: «Кар, кар!»

– Куды ты денешься, Лёнька, петухом заорёшь, – отмахнувшись, утверждал Чанов. – Виданное дело, от цельного фельдмаршала, ещё к тому же и графа, награду самолично принимать! Поверь мне, так орать станешь, аж на окраинах будет слышно.

– Знакомые, из тех нестроевых, что штабным готовят и их обихаживают, рассказывали, что Гудович шибко с энтих охфицеров за подготовку к параду спрашивает, – отметил Кошелев. – Дескать, раньше оно вот как-то не так всё было, как-то помягче, что ли, а в этот раз прямо как взбеленился наш командующий. Из столиц важные господа сюда понаехали. Для них балы в лучших городских дворцах устраивают, на охоты вывозят, все перед ними стелются, услужить готовы. Не просто так это всё, конечно. Сказывают, что аж от самого ампиратора из столиц они сюда к нам прикатили, кто-то после Рождества в Персию с посланием дальше отправится, а кто-то к туркам. Может, и не будет на следующий год здесь войны, договорятся друг с дружкой и всё миром обойдётся? С хранцузами же мы замирились, вот и тут так же.

Кошелев растянул на столе драгунскую куртку и начал энергично начищать на ней медные пуговицы.

Тимофей вдел в иглу нитку и покачал головой.

– Сомневаюсь я что-то, Васильевич, насчёт мира. По большому счёту никому он сейчас ведь не выгоден, ни мы, ни турки, ни те же персы победную точку в этой войне ещё пока не поставили. Проиграв какие-то сражения, каждая сторона готовится драться за Закавказье и дальше и надеется здесь победить. Тем более что туркам и персам сильно помогают и натравливают на нас французы и англичане. Они столько денег и оружия в наших врагов вложили, неужели дадут им просто так тут уступить? Не-а, даже и не надейтесь. Отрабатывать за всё заставят. И наши тоже тут никому не уступят, и так вон на западе к своим границам за Неман откатились. Наполеон всю Европу под себя подобрал, теперь на самом пороге перед западными нашими губерниями встал. Подождите, ещё и с ним нам опять придётся воевать. А пока нужно тут, на юге, укрепиться, чтобы руки для большой войны с французами были свободными.

– Ох и далеко же ты, Иванович, заглядываешь, – поморщившись, сказал Чанов. – Тут с этими смотрами и парадами хотя бы разобраться. Чего там за Европы эти нам думать? Мир с хранцузами сейчас, вот и ладно, уже хорошо. Глядишь, и к нам сюда теперь новые войска из Рассии подкинут. И пополнения, может, тоже дадут. Ладно, вот Герасим из лазарета вернулся, а то вообще куцее отделение совсем было. Неделя пролетела, ещё пара дней – и опять в готовщики очередником заступай. Герасим, тебе, кстати, завтра после Резцова кашу варить.

– Да знаю я, – отозвался Антонов. – Ты артельный старшина, что ли, Ванька, али, может, отделенный командир? Прямо лезет он и лезет – птица важная.

– Ну хватит уже! – буркнул Тимофей. – Знаю я вас, сразу не угомонитесь – потом лаяться начнёте. Всем тошно будет. Чего ты злой такой, Герасим? В родной артели, среди своих ведь, а всё ершишься.

– Ломает меня всего, рубцы ноют, видать, к непогоде, – проговорил тот и взял ведро. – За водой я пойду, проветрюсь.

– Чего-то Антонов какой-то смурной, я уж и забыл, как он улыбается, – произнёс, покачав головой, Кошелев и снял со стола мундир. – Так-то он и раньше, конечно, весельчаком не был, но после того как его на Арпачае порубили и опосля лазарета, совсем уж угрюмый ходит. Ладно, ты уж его, Ванька, не замай, глядишь, и отойдёт у нас, отмякнет.

– Да я-то чего, я его не замаю, он же сам наскакивает, – оправдывался Чанов. – Всё, освободился стол? Давай-ка теперь я свой мундир положу, расправлю. Иванович, ты позже на своём драить медь будешь?

– После тебя, – ответил Тимофей. – Мне ещё галуны на воротнике и обшлагах перешить нужно, Фадей Антипович новый шнур сегодня дал. Эти-то уже вон как поблёкли.

В ночь перед Рождественским сочельником завыл ветер и запуржило. На утреннем построении командир эскадрона поставил своих людей так, чтобы дуло в спину, однако направление его постоянно менялось, и скоро снег облепил каски и лица.

– Да ёшкин кот, вот тебе и южная земля! – чертыхнулся вполголоса Блохин. – Словно у нас около Урала али в оренбургской голой степи стоишь.

– …И чтобы завтра всё блестело на всех! – долетел крик Огнева. – Кто эскадрон опозорит, до весны через день на работы и в караулы будет ходить! Обленились, я гляжу, на квартировании, отоспались, как сурки, скучно вам без дела сидеть?! Вчера опять комендантский патруль двоих из первого взвода изловил! За салом для смазки сапог, видишь ли, они шли! Как же, после сигнала «Отбой» да около самой полуночи! Знаю я, для какой такой смазки и к кому! Вахмистр Сошников, поправить дисциплину в первом взводе нужно! Совсем там уже распоясались! Подпоручик Крутиков, мы уже с вами говорили об этом, так что уж не будем продолжать при всех!

– Понял я, господин капитан, есть поправить! – Стоявший на правом фланге взводный офицер козырнул.

– Слушаюсь, ваше благородие, сегодня же воспитанием займусь! – рявкнул Ефим Силович.

– Отставить пока воспитание, вахмистр, – покрутив головой, сказал Огнев. – Вот завтрашний парад пройдёт, и уж потом начинайте. А я ещё погляжу, как у других взводов там всё получится. Если опозоритесь завтра, злыдни, смотрите у меня все! – И погрозил эскадрону кулаком. – Кровь из носа, чтобы расстарались! Чтобы как по ниточке все завтра шагали! Чтобы лица генерал-фельдмаршала и всего столичного начальства довольными улыбками от увиденного светились!

– Волнуется господин капитан, переживает, – произнёс вполголоса Кошелев. – Конечно, парад-то ведь не простой. И приспичило же меня прямо на него перед всеми награждаться. Ох и страшно же, братцы!

После Рождественского богослужения войска были построены в тифлисских предместьях. Ни одна из площадей города просто не вместила бы в себе такое количество людей. Сам генерал-фельдмаршал в окружении важных господ сидел на чистокровном жеребце и оглядывал маршировавшие перед ним ряды егерей, гренадеров и мушкетёров. Пришёл черёд проходить перед ним и коннице.

– По-олк, в колонну по шесть становись! Разобрались в строю! – донеслась команда подполковника Подлуцкого. – К торжественному маршу! Дистанция между эскадронами пять саженей! Между взводами три! По правофланговому равня-яйсь!

– По правофланговому равняйся! По правофланговому равняйся! – полетело по рядам полковой колонны.

– По-олк, аллюр шагом! Прямо!

Тимофей чуть тронул коленами Чайку, понукая её. Его место с правого фланга, именно по нему и будет равняться сейчас весь его ряд.

«Только бы выдержать темп и не сбиться! – пронеслась в голове мысль. – Тут главное – ровный и синхронный ход, ни ускоряться, ни замедляться нельзя. Хорошо в пехоте, только на себя уповай, а тут у тебя ещё и лошадь. Что у неё сейчас в голове? Ладно, Чайка – кобыла вышколенная. А вот у других?»

«Пока вроде ровно идём. – Гончаров покрутил головой, оглядывая колыхавшиеся в такт шагов ряды колонны. – А вот уже и головные штаб-офицеры с фанен-юнкером, державшим в руке полковое знамя, приблизились к самой свите командующего».

– Полк, смирно! Сабли вон!

Рука вырвала из ножен клинок. Чуть вверх его – и теперь держим пару секунд перед собой.

– На плечо!

Клинок тупым обухом опустился на правый погон. Кажется, хорошо получилось. Никто не сбился.

– Равнение направо!

По этой команде все в рядах резко поворачивают голову в правую сторону, но только не они, не правофланговые, их дело – держать спину и голову ровно, чуть вытянув вперёд подбородок. А ведь так хочется глянуть на фельдмаршала и на тех, кто рядом с ним. Но не смей, даже и думать об этом не моги! Тут же собьёшь всё единообразие строя.

– Голову ровно-ровно держим. – И Тимофей, буквально не дыша, словно статуя, проплыл мимо принимавших парад.

– Уф, – выдохнул он, отъехав на полсотни шагов. – Вроде бы всё удачно. – Мимо большого начальства в это время проходил третий эскадрон, готовился четвёртый, а дальше уже прокатятся казачьи полки и конная батарея лёгких орудий.

– …Господа генералы, офицеры и солдаты Русской императорской армии, – долетал до выстроенных войск голос генерал-фельдмаршала. – Император и Самодержец Всероссийский Александр Первый выражает вам своё высочайшее благоволение за беспримерное мужество, проявленное в боях супротив нашего врага – Османской империи и разгром её войск на реке Арпачай. А такоже за проявленную храбрость и стойкость при штурме крепости Ахалкалак…

Порывы ветра колыхали султан перьев на шляпе Гудовича и тех важных господ, что сидели на конях рядом. Жеребец под хозяином горячился и переступал копытами.

– Да говорю же я вам, что мой это конь, – долетел до ушей голос Чанова. – Ага, конечно, как это я его не узнаю! Три дня ведь его холил, пока на дончака не поменяли. Вот это да-а, вот так карьера у коня! Продешевил я, однако, нужно было и мне за него медалию просить!

– Цыц, зараза! Рот свой захлопни! – взрыкнул вахмистр. – Гончаров, дотянешься до Ваньки? Дай ты ему под рёбра, да посильнее, чтобы он замолк! А ну-ка все тихо!

– …Верим, что и дальше тако же отважно, как и прежде, будете укреплять рубежи нашей благословенной империи, не склоняя знамён перед неприятелем! – донёсся голос Гудовича. – За беспримерное мужество и проявленную в боях храбрость указом Его Императорского Величества награждается: Императорским орденом Святой Анны первой степени шеф Херсонского гренадерского полка генерал-майор Титов Николай Фёдорович.

Генерал выехал из стоявшей позади фельдмаршала свиты и остановил коня рядом. Подбежавший штаб-офицер подал Гудовичу малинового цвета коробочку, и тот, открыв её, собственноручно приложил награду к груди награждаемого.

– Военным орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия четвёртой степени награждается командир Тифлисского мушкетёрского полка полковник князь Ураков Иван Афанасьевич.

Полковник вышел с правого фланга своего подразделения и, промаршировав, предстал перед фельдмаршалом. Тот, сидя на коне, сказал пару фраз, не слышимых в шеренгах из-за порыва ветра, и подбежавший штаб-офицер, открыв такую же коробочку, как и ранее, прикрепил награду на груди полковника.

– …Заместителю командира пятнадцатого егерского полка подполковнику… – продолжались вызываться для награждения отличившиеся офицеры.

– Наш, нашего крикнули… – пробежало по шеренгам драгун. Из строя, чеканя шаг, вышел подпоручик Копорский.

– …Помимо ордена Святой Анны третьей степени, ему присваивается и чин поручика, – долетело до драгун.

– По заслу-угам, – прогудел строй.

Список награждаемых офицеров закончился, и после небольшой заминки начали вызываться нижние чины.

– За беспримерную личную храбрость в сражении при крепости Ахалкалак, взятие неприятельского флага и спасение офицера нововведённым знаком отличия Военного ордена Святого Георгия для нижних чинов награждается младший унтер-офицер Нарвского драгунского полка Гончаров Тимофей!

– Тебя, Тимоха, иди! – Блохин подтолкнул опешившего друга.

Выход из строя, подворот, и он пошёл строевым, с отмашкой рук шагом к генеральской свите.

– Ваше сиятельство, младший унтер-офицер Гончаров для награждения прибыл! – Тимофей вскинул ладонь к каске, не доходя трёх шагов до жеребца командующего.

– Молодец! – глядя сверху на замершего по стойке смирно драгуна, пробасил Гудович. – По заслугам отмечен, сам всемилостивый наш император Александр Павлович указ на вас двоих с егерем из пятнадцатого полка подписал. Совсем новая награда этот Георгиевский знак, выше её для нижних чинов уже более никакой нет. Цени, драгун! Велено никогда её не снимать! На грудь ему! – Он махнул рукой.

Из-за лошадей свиты выбежал офицер и приколол на шинель серебряный крест с такой знакомой георгиевской лентой.

– Благодарю покорно, ваша светлость! – набрав в лёгкие побольше воздуха, что есть сил рявкнул Гончаров.

– Ступай в строй, братец, – милостиво разрешил фельдмаршал. – Тебе к этой награде ещё и премиальные хорошие полагаются, с умом их трать. Давайте следующего, да, пожалуй, побыстрее нужно, ветри́т уж больно! – повернувшись в седле, крикнул он. – Потерпите, господа, – успокоил ближнюю свиту. – Аннинские медали всем скопом нижние чины у нас получать уже будут.

А Тимофей топал к своему месту в шеренге. В его голове роем проносились яркие образы и обрывки мыслей: Георгиевский крест! Это же Георгиевский крест! Немыслимо! Георгиевские кресты, вручаемые защитникам Севастополя в Крымскую войну. Первая мировая с фотографиями георгиевских кавалеров. Усатый маршал Будённый с полной колодкой крестов на груди. Возрождённая награда в новой России и её новые воины-герои. Всё это он когда-то видел на фотографиях в учебниках или на экране телевизора. Но вот чтобы самому быть в числе награждённых! Это вообще ка-ак?!

– …Младший унтер-офицер пятнадцатого егерского полка Гнездилов Иван, с присвоением чина фельдфебеля!.. – слышалось за его спиной. Шаг, разворот, и вот он уже на своём месте в эскадронном строю.

– Иванович, Иванович, покажи! Повернись чуток влево, вправо! – слышалось со всех сторон. – Обалдеть! Крест, крест у него, братцы! Прямо как у господ охфицеров, гляньте, ну ведь похож! Вот это да-а! Вот так наш Тимофей! Свезло так свезло!

А на награждение в это время уже вызывались те, кому надлежало получать Аннинскую медаль. Из второго эскадрона драгун их было пятеро, столько же, сколько остальных из всего полка, и двое аннинцев, Блохин с Кошелевым были артельными Тимофея.

Порядком уже замёрзший Гудович к долгим разговорам не располагал, и выстроенным перед важными господами нижним чинам быстро раздали медали на ярко-красной шёлковой ленте. Короткая поздравительная речь, и они разошлись по своим подразделениям.

Роты, эскадроны и сотни вновь шли торжественным маршем перед свитой. А в ней уже переминались, вели разговоры и мечтали скорее оказаться за обильным праздничным столом.

– …Сабли на плечо! Равнение направо!

Чайка шла ровным шагом, держа полкорпуса расстояния за следующим впереди рядом. Тимофей не выдержал и, чуть повернув голову вправо, покосился на проплывавшую совсем рядом свиту. Генералы в шинелях и важные господа в шубах, разговаривая между собой, уже не смотрели на проходившие перед ними войска. Только лишь один фельдмаршал, нахохлившись, строго всматривался в ровные ряды кавалерии. Тимофей перехватил его взгляд, и он резко повернул голову прямо.

– Гончарова Тимофея к командиру эскадрона! – донёсся издали крик вестового. – Господин унтер-офицер, велено вас к господину капитану позвать. – Он вскинул к каске ладонь, косясь на Георгиевский крест. – Там все офицеры собрались, вас ждут.

– Иди, иди! – махнув рукой, произнёс Блохин. – Начальство ждать долго не любит. Сами твою Чайку в стойло поставим и обиходим. Только, если сможешь, долго не задерживайся. У нас ведь сегодня как-никак рождественский ужин, да и не только по случаю праздника. – Улыбнувшись, он погладил «аннинский бант» на груди.

– А вот и ещё один кавалер! – воскликнул Кравцов при виде заходившего драгуна.

– Павел Семёнович, я всё-таки попрошу не путать кавалерство как награждение императорским орденом и дающее право на потомственное дворянство и просто знак отличия ордена для нижних чинов, – проговорил, погрозив пальцем штабс-капитану, поручик Зимин. – Весьма важные вещи, прошу вас заметить, господа!

– Ну ладно-ладно, – примирился тот. – Проходи, Тимофей, покажись нам во всей красе! Хорош! Медаль за Гянджу, рядом Аннинская, теперь вот и Георгиевский крест. Мой драгун, господа, я сразу его заприметил ещё с рекрутов. Потому как разумный и даже, я бы сказал, воспитанный. Помимо того что читает и пишет, он даже и несколько слов на английском знает. Ей-богу, сам от него как-то раз слышал.

– Ничего особенного, Павел Семёнович! – воскликнул подпоручик Крутиков. – У меня у батюшки в поместье сын кормилицы, сейчас в домовых прислужниках, так он на французском лучше меня чешет. А всё потому, что от безделья его сестрицы языку выучили.

– И среди подлого сословия сообразительные встречаются, – кивнув, проговорил важно командир эскадрона. – Вон возьмите того же Тимофея, у него полевая сумка со стопкой бумаги, а в ней отточенные карандаши и перья. Прямо с седла может на ней схемы крепостных укреплений рисовать или тот же рапорт писать. Сам лично видел. Кстати, у кого такую вещь делал? – Он посмотрел вопросительно на Гончарова.

– У галантерейщика Давида, ваше благородие, – ответил тот. – Его лавка в переулке у базара, возле старой крепости.

– Нужно тоже себе такую же заказать, – подцепив вилкой крупный кусок жареного мяса, заявил Огнев. – Интересная вещица.

– И мне нужно, и мне, – послышался хор голосов. – Смотрится богато, если ещё серебряные пряжки и герб чеканный.

Праздничный стол у господ офицеров ломился от всяческих яств, центральное место тут занимал рождественский гусь, лежали на противнях запечённые перепела, куски жаркого из ягнёнка, рыба, какая-то зелень, нарезанные пироги. Много было фруктов и овощей. Стояли запотевшие кувшины и бутыли с хмельными напитками.

Раскрасневшиеся офицеры, как видно, уже хорошо приняли на грудь, и шум стоял до потолка.

– Господа, господа! – перебил хор голосов Огнев. – Давайте не будем смущать приглашённого. Васька! – И на его зов из боковой комнатки выскочил денщик. – Налей-ка добрую стопку герою! Нет, нет, вот из этой бутыли. Пил когда-нибудь настоящий заморский ром, Тимофей?

– Никак нет. Не доводилось, ваше благородие.

– Ну вот, сегодня можно, сегодня уж такой день, – сказал, тряхнув головой, командир эскадрона. – Господа, поднимаю тост за наших доблестных нижних чинов, за наших отважных драгунов, а в их лице за Тимофея, который, как вы все знаете, был отмечен высокой императорской наградой. Ура, господа!

– Ура! Ура! Ур-р-ра! – прокричали хором офицеры.

– Пей, пей. – Сидевший рядом Копорский толкнул его локтем. – Всё равно сегодня в доме ведь закроетесь. А то я не знаю! Главное, чтобы с умом! – И усмехнувшись, погрозил ему пальцем.

Горячая волна прокатилась к желудку, и в голову натощак ударил хмель. «Нужно уходить, не дай Бог чего не так ляпну», – подумал Гончаров и, приложив руку к груди, попытался попятиться к двери.

– Стоя-ять! – рявкнул Кравцов. – Куда без разрешения?!

– Ваше благородие, да мне бы к отделению, – пробормотал Тимофей. – Ну что я тут вам глаза буду мозолить?

– Скромный, – одобрительно проговорил штабс-капитан. – Молодец. Закуси, чтобы сразу не захмелеть. Ром – напиток крепкий, выдержанный. Вон там, с самого края в уголке присядь.

– Ваше благородие, да мне бы ответный тост и пойти, – произнёс сконфуженно Гончаров.

– Ладно-ладно, не заставляй его, Павел Семёнович. – Огнев махнул рукой. – И правда, ну что он тут будет с нами сидеть, ему и кусок в горло не полезет! Господа, младший унтер-офицер Гончаров желает сделать ответный тост. Послушаем?

– Да-а! – заревел десяток голосов.

Подскочивший Васька плеснул ему в стеклянный стаканчик, и Тимофей приподнял его на уровень груди, удерживая рядом с Георгиевским крестом.

– Простите, господа, что я сдваиваю тост, – проговорил он негромко. – И даже, пожалуй, страиваю, попробую быть краток. Благодарю вас за приглашение и столь лестные поздравления. Мои личные поздравления и поздравления от драгун из отделения достойным кавалерам ордена Святой Анны! Со светлым праздником Христова Рождества вас, господа! Слава Российской империи! – И тряхнул головой. – За Россию-матушку!

Вскочивший на ноги Огнев крикнул, подняв стакан:

– Господа, на такой тост наши два коротких и один протяжный…

– Ура! Ура! Ура-а-а! – ревели офицеры.

Раскрасневшийся в духоте натопленного дома Гончаров вышел на крыльцо, а за ним выскочил следом Васька.

– Держи, Тимофей Иванович, тебе велели собрать. – Он протянул большую корзину с едой.

– Да не надо, ну что у нас, своего, что ли, нет! – попробовал было отказаться драгун.

– Приказ командира эскадрона. Велено было тебе собрать. Да тут всё хорошее, ты не думай ничего. Целая курица запечённая, лопатка ягнёнка, жареные кусы говядины, сыр, колбасы со специями, ну и так, всякое. Бери, бери. – Денщик сунул в руки корзину. – А это от меня уже. – И вытащил из-за пазухи кафтана большую мутную бутыль. – Как раз вашей артели, чтобы никуда потом не бегать. Давай, с праздником ребят там от меня тоже поздравь.

Глава 12. Перед походом

– Бам! – Приклад толкнул в плечо, и, перезарядив мушкет, Тимофей пошёл к мишени. Новая пробоина зияла в самом низу.

– Да-а, прав был Макарович, – пробормотал он с досадой. – Толку на большом расстоянии от нового прицела особого-то и нет. Всё верно, после двух сотен шагов дальше уже наобум стреляешь. Ну ладно хоть в прямом бою прицел работает. Эх, не сподобило меня в технический универ поступать, глядишь, сейчас бы какую-нибудь «приблуду» уже придумал. Плохой из меня попаданец, совсем никчёмный. Никакого толку для прогресса тут не будет. Может, императору Александру о Наполеоне и его походе на Москву написать, чтобы он готовился? Ага, напишешь, таких вот писак юродивых тут, небось, пруд пруди. Сколько их по богадельням всяким в подвалах и в тюрьмах сейчас сидит. А кого-то просто ведь порют, чтобы они дурь не несли и власть бы своими бумажками и рассуждениями не смущали. Меня пороть, конечно, уже нельзя, а вот в богадельню легко определят, если я вдруг заявлю, что через четыре года француз Москву спалит. Да и не дураки у нас вверху, знают, что с Наполеоном долгого мира не будет. Готовятся. Даже тут, в Закавказье, и то разговоры о будущей войне идут.

Сорвав со ствола дерева мишенный лист, Тимофей перекинул мушкет ремнём через плечо и потопал по весенней раскисшей дороге в сторону города.

– Эгей, сторонись! – Мимо с гиканьем проскакала казачья сотня. Один из всадников оглянулся и, придержав коня, спешился. – Тимоха, ты?!

– Ох ты, Стенька! – воскликнул обрадованно драгун. – С рождественского парада тебя не видал!

– Так, конечно, – обнявшись, произнёс Харин и ухмыльнулся. – К Моздоку ведь уходил за конями. Велено было весны не дожидаться, а прямо зимой за Кавказскую линию идти. Натерпелись, само собой, но сотен пять сюда их пригнали. Для вас тоже, кстати, сотню было велено выделить. Так-то неплохие кони. Откормите их после горной дороги, хорошо вам служить потом будут.

– А чего так с пригоном-то спешили, Степан, не знаешь? – спросил казака Тимофей. – Это же, получается, вы самую пургу на перевалах застали, а потом ещё и весеннюю хлябь.

– А то! Потому и говорю, что натерпелись, – вздохнув, проговорил тот. – Так ведь не поспоришь с этими генералами. Им поскорее сюда, к Тифлису, всё собрать нужно. Там из Моздока и рекрутов, и обозы, и пушки сюда сейчас гонят. И даже пара полков новых, говорят, совсем скоро уже подойдёт.

– Опять, значит, что-то затевается, – произнёс задумчиво Тимофей. – А я-то думаю, чего это в сторону Эривани дальние дозоры начали часто гонять.

– Вот-вот, ребятки рассказали уже. Пару сотен из полка на юг ушли. Одна сотня к Нахичевани, а другая под Эривань. Я-то тебя поздравил уже. – Он кивнул на сиявший на солнце крест. – Теперяча и ты меня можешь.

– Да ну?! – воскликнул Тимофей. – А ну-ка хвались!

– Две недели уже в подхорунжих, – заявил Стенька и гордо выпятил грудь. – Да-а, во-от полусотню доверили. Сотником Лукьян Никитич у нас, ты его знаешь, а вот на моё место урядником дружка Маркела поставили. Я сам за него слово замолвил.

– Поздравля-яю. – Гончаров пожал крепко его руку. – Так и сам скоро в сотники, Степан, выйдешь, а там, глядишь, и в атаманы!

– Ну ты и скажешь тоже, в атаманы! Отродясь в нашем роду таких не было. На такую-то высоту просто так ведь тоже не заберёшься, мы, Харины, всё больше сабелькой махать.

В середине апреля в Тифлис подтянулся Борисоглебский драгунский полк, с высочайшего разрешения вытребованный главнокомандующим для усиления своих войск из состава девятнадцатой дивизии, что охраняла Моздокскую линию. Полк этот прибыл в столь плачевном состоянии, что Гудович даже писал по этому поводу военному министру: «В Борисоглебском драгунском полку лошади в худом состоянии от неприлежного за ними присмотра и от переходов самовольных и не по маршруту, касательно до ссадин, то оныя могли произойти как от худобы лошадей и неприсмотра, так и от того, что потники малы… принятые из комиссариата таковые перед самым выступлением его в поход… лошади до такой были доведены худобы и столь много было с ссадинами, что беспрерывно падали».

– Ох и ярились, ох и бранились их сиятельства, – рассказывал после утренней поверки вернувшийся с караула командир второго отделения. – Полковник тамошний весь пунцовый стоит, как-то объясниться перед графом пытается, а тот кричит, слова молвить ему не даёт. Дескать, полк вы, господин полковник, совсем в край угробили! Как его теперь в поход с собой брать, когда в нём кони и десяток вёрст даже пройти не смогут, падут! Вон на нарвских драгун поглядите! И на меня такой кивает. А у меня-то похолодало прямо всё внутри, а потом аж в жар всего бросило, стою я, значит, по стойке смирно у штабных дверей рядом с часовыми ни жив ни мёртв.

– Так правы их сиятельства, мы-то вон какие справные на Кавказ зашли, – высказался вахмистр. – В моём отделении пять лет назад только лишь один конь охромел. Да и то ведь совсем дурной был, с перепугу при дорожном обвале на камни обочины выскочил. Все остальные целёхонькие в Тифлис пришли. Неделю передышки дали нам тогда и уже в разъезды и дозоры начали высылать. А тут чего? Видал я их, месяца не хватит, чтобы в должный порядок привести. Чего ещё интересного в карауле-то, Еремей, было?

– Да не знай, – отозвался Плужин. – Так-то всё как обычно, как всегда. Суета, штабные бегают, бумажки какие-то носят, бранятся друг с дружкой. На следующей неделе, слыхал, молодых из Моздока пригонят из запасного эскадрона. А к персиянам конвой с полковником и со столичным господином в статском опять уходил.

– Все говорят они, не наговорятся, – проворчал Сошников. – Граф Гудович думает миром всё с персидским шахом решить, чтобы он Эривань с Нахичеванью нам просто так без боя уступил, а персы бы себе взамен османские земли забрали. Только шах ведь тоже не дурак, кто же просто так столько земли без большой драки отдаст? Огромную армию сейчас собирает, а в военных советниках у него хранцузы. Быть всё-таки, братцы, большой крови. Поговорят, поговорят высокие господа и опять войска в поход двинут.

– Ефим Силович, а по перековке коней пока ничего не объявляли? – задал вопрос Тимофей. – А то если вот так на юг срочно погонят, то у меня половину поправлять нужно. Может, я сам потихоньку своих к кузнецам свожу? И у Хребтова Макара кобыла всё, не для походов более, списывать её нужно. В обозе, может, и послужит немного, но уж точно не в строю.

– И у меня две не для строя, и у меня, – зашумели отделенные командиры.

– Так, тихо, тихо! – остановил разошедшихся унтеров вахмистр. – К кузнецам пока никому не соваться, команда от господина капитана будет, вот тогда все и пойдём. А пока ему из полкового штаба указа не было, он и сам не знает, какие нам дни определят. Сейчас штабные со своими конями у Фёдора. Потом, стало быть, первый эскадрон пойдёт, ну а уж потом по порядку нам, значится, быть. По замене коней тоже не нужно спешить. Все наши потребности на казённую бумагу давно записаны и в полковом интендантстве учтены. Так что вы не суетитесь, коней из-за линии пригнали. Отдыхают они, теперь ждём команду на получение. Не волнуйтесь, в этот раз хватит всем.

– Не волнуйтесь. Как же не волноваться? – сетовал шедший рядом с Тимофеем Плужин. – Конечно, будешь тут волноваться, когда май месяц уже. Самое время по хорошей погоде сейчас в поход бы идти. Вот так вот завтра-послезавтра скомандуют, а у нас к нему ничего не готово. Какая там перековка, успеть бы фураж с провиантом получить!

– Да нет, Ерофеевич, не видно пока, чтобы большой сбор начинали, – проговорил в сомнении Гончаров. – Гудович человек основательный, любит, чтобы всё по плану во всём было. Просто так скоропалительно ничего он не делает. Помяни моё слово, дня за три до выхода мы уже все о нём знать будем.

– Хорошо, коли так. А я бы всё-таки коней уже перековал для надёжности. Ладно, вон твой проулок уже, пойду я, мне троих на работы к каптенармусу приказано отправлять. С тебя тоже забирают?

– Тоже троих. Мимо будут проходить, пусть к нам забежит кто-нибудь, вместе одной командой пойдут.

– Добро, – согласился Демьян Ерофеевич. – Через час, не раньше. Сейчас коней только обиходят да приберут за собой всё.

На следующий день в полковое интендантство были вызваны те, кому надлежало произвести смену[21] строевых коней. Вместе с драгуном, сдающим старого и получающим нового, надлежало быть и его отделенному командиру.

Полковая комиссия из трёх человек осмотрела кобылу Хребтова, что называется, от морды и до хвоста. Вывод был неутешительный: «Стара, к строевой службе негодна».

– В забой её только, – вынес вердикт полковой коновал. – Не будет особого толку с неё в обозе, там ведь тоже тянуть повозки придётся, а так местным на мясо и на шкуру сгодится для продажи.

– Хорошая она кобылка, – шмыгнув носом, робко проговорил Хребтов. – Поработает ещё, вы не смотрите, что она старая. Смирная и тяговитая моя Зорька. Не нужно её в забой.

– Ты чего рот-то тут разеваешь?! – рявкнул сидевший за походным столиком старший полковой писарь. – Тебя кто спрашивает вообще? Привёл на смену, вот и стой, жди, когда нового коня выведут. Говорливые они у тебя, Гончаров!

– Фадей Иванович, так ведь и правда неплохая кобыла. – Унтер-офицер развёл руками. – Когда из Баку и Нухи по зимним горам выходили, ещё и котёл ведь на себе везла. Так-то весьма крепкая, ей только в галоп скакать тяжеловато, а сама она ещё ничего.

– Ну вот и не нужно было тогда её на замену подавать, – проворчал тот. – Ладно, подумаем. Так-то к лекарям её можно определить, там две нужны были для аптекарской фуры. Выводи ему нового! – крикнул он стоявшим поодаль нестроевым. – Хорош? – спросил фаншмит[22] у принимавшего коня Хребтова. – Вижу, что нравится, руки-то вон как затряслись. Береги теперь.

Ведя за повод жеребца, Макар обернулся. В сторону небольшого сбитого табунка отводили его Зорьку, послужившую ему верой и правдой и не раз вывозившую живого из сечи.

В середине мая прибыло в Тифлис пополнение из Моздокского запасного эскадрона. Людей командиры отделений для себя не выбирали. Напротив их небольшого строя замерли в шеренгах полторы сотни вчерашних рекрутов. Майор Корф принял из рук главного полкового писаря несколько бумажных листов и начал выкрикивать по порядку те подразделения, куда определялись новобранцы.

– Второй эскадрон, четвёртый взвод, первое отделение, драгуны Кожевников Осип, Яковлев Сидор и Еланкин Николай! – Дошла очередь и до Гончарова.

– Иди, твои, сейчас и моих тоже выкрикнут, – проговорил стоявший рядом Ступкин.

– Сюда! – Тимофей махнул рукой, выходя из строя унтеров. – Разобрались по ранжиру. Напра-аво! Шагом марш. В ногу идём, пока начальство видит. Шире шаг, знакомиться уже в артели будем.

«Один, тот, что ниже всех, постарше, лет тридцать с виду, – думал он, косясь на новобранцев. – Двое совсем молодые, наверное такие же по возрасту, как и я, когда сюда пять лет назад попал. Из того пополнения ведь уже половины в живых нет или покалечено. Как судьба у этих сложится?»

Шедшие один за другим в коротком строю драгуны также косились на следовавшего сбоку унтера. На груди мундира Аннинская медаль, блестит серебром солдатский крест «Егорий». С виду сам вроде не старый, не злой бирюк. Хотя кто ж его знает, каков он на самом деле? Нача-альство.

– Господин младший унтер-офицер, за коней наших разрешите узнать? – произнёс следовавший в середине строя.

– Не разрешаю, – отрезал Гончаров. – Разговорчики в строю! Придёте к месту расположения, тогда и спросите.

– Всё-таки, похоже, злобивый, – решили новобранцы и топали до места расположения артели молча.

– Принимайте пополнение, братцы! – крикнул, заводя их в дом, Тимофей. – Ну-у, кто там самый любопытный? Как зовут? – Он кивнул тому пареньку, который задавал вопрос про коней.

– Еланкин Николай, – опасливо покосившись на подошедшего вплотную здорового драгуна, пролепетал тот.

– Молодец парень, за коней волнуешься, – улыбнувшись, сказал унтер-офицер. – Вечером заберём их и во взводную конюшню поместим. Меня, кстати, Тимофеем зовут. Ивановичем. – И протянул руку.

– Чанов Иван, – пробасил подошедший здоровяк добродушно. – Знакомы будем, ребятки.

– Калюкин Иван, Хребтов Макар, Антонов Герасим, – слышались возгласы в доме.

С конца апреля и всю первую декаду мая во взводах и эскадронах шли учения. Командиры, чувствуя скорый выход, спешили сбить пополнившиеся новобранцами подразделения. С утра и до самого вечера скакали, меняя аллюр в атаку, отрабатывали перестрелку и делали ретираду. Стреляли и с коней, и в пешем порядке, кололи штыками соломенные чучела и рубили лозу у Куры саблями. Каждый их новоприбывших побывал в артельных готовщиках и получил изрядную долю критики от общества. Самым умелым здесь оказался Яковлев Сидор, чем-то похожий на Хребтова. Такой же кряжистый и основательный, к любому делу он подходил всегда вдумчиво. Никуда не спешил и всегда всё успевал в отличие от шебутных Осипа и Кольки.

– Тимофей Иванович, а почто мы больше других стреляем? – задал очередной вопрос «крутящий патрон» Еланкин. – Другие едва ли половину от нашего порох жгут. Им и чистить оружия меньше, и на мундирах нет такой копоти, а вот мы через день их стираем.

– Потому что мы, Коля, фланкёры, сиречь всадники-застрельщики, предназначенные для боя в рассыпном строю, для несения дозорной и сторожевой службы, как егеря, только вот на конях. И умение точно стрелять и быстро перезаряжаться для нас очень важно. Знайте, что неумелые и лентяи в первых же боях обычно погибают. Жить если хотите – учитесь. Взвод хороших фланкёров и сотню персов или турок залпами разгонит, а надо, так и штыком им добавит. Проверено уже.

– А почему у вас у всех ольстреди с шей и плеч свисают? – всё не унимался Еланкин. – Потому что фланкёры? Так у других в нашем взводе таких вроде нет.

– На самом деле они кобурами называются, – терпеливо пояснял Гончаров. – Ольстредь, она на коне, а кобура на человеке. Ольстредь – часть казённой амуниции, кобуры же мы сами себе шьём, вернее за свои деньги заказываем и вне учений или боевых выходов не надеваем. Потому как от большого начальства можем нагоняй за них получить, своё-то уже давно привыкло. А вот лишний короткий ствол всегда может пригодиться в ближнем бою. Иногда ведь штыком до врага не дотянешься, хвать пистоль из кобуры – и сбивай его пулей.

– Так нам бы тоже такую нужно, – встрепенулся Кожевников. – Мы бы в бою с пистолей тоже палили! Так ведь, Сидор? – Он толкнул локтем засыпавшего порох в патронный цилиндрик Яковлева.

– Оська, зараза! Чего шпыняешься?! – рявкнул тот. – Второй раз уже просыпал из-за тебя!

– Вы, главное, первые сшибки, ребята, переживите, – вздохнув, проговорил Тимофей. – Пистоли мы вам в бою добудем, а уж как вернёмся обратно на зимнее квартирование, я вам каждому самолично в подарок по кобуре пошью, обещаю.

С начала мая в Тифлис стали долетать с юга тревожные вести: за Араксом собиралось большое персидское войско, возглавляемое самим Баба-ханом, усиливалось при этом и вассальное ему Эриванское ханство. Разведка докладывала: из Персии в Эриванскую крепость пришло более десяти тысяч конных воинов под командованием Гассана, родного брата эриванского хана. В персидском Тебризе французские инструктора деятельно готовят шесть батальонов нового строя пехоты и пять тысяч регулярной конницы. В Эривани они помогают укреплять крепость и обучают орудийные расчёты правильной стрельбе. Все эти сведения не оставляли никакого сомнения во враждебных намерениях персов, а ведь уже более полугода Гудович вёл с ними переговоры о заключении мира. Пытаясь убедить их отвести свои силы от границ империи, главнокомандующий приказал выдвинуться из Тифлиса на пару десятков миль южнее своим войскам и встать полевым лагерем. Граф знал, что персы, вне всякого сомнения, зорко следят за всем, что происходит в русском Закавказье, и полагал, что они не решатся на новое противостояние, увидев решимость русских воевать.

Четырнадцатого мая 1808 года авангард из двух казачьих полков и драгунского Нарвского вышел из Тифлиса на юг. Следом за ним начала вытягиваться из города пехота и обозы.

На три месяца полевой лагерь стал домом для шести тысяч человек.

Глава 13. На Эривань

– Непонятно, война али мир сейчас у нас? – спросил сидевший у ночного костра Еланкин. – Вроде как и мир, не стреляем, на врага в атаку не ходим, а приказано всё время оружно быть, фураж в саквах на свежий всё время менять и большими караулами стоять. Весь лес вблизи давно вырубили, по дрова в самые горы приходится уже забираться, земля утоптанная, потому и пыль висит постоянно, смердит отовсюду с такой-то скученности народа и скотины. Лучше бы уж воевать, чем на солнце в лагере жариться.

– Дурной ты, Колька, потому как молодой, – вздохнув, проговорил Чанов. – Ты ещё не знаешь, паря, что такое смердит, когда сотни человечьих и конских трупов на солнце рядом тухнут. Жарко, конечно, слов нет, как печёт, а всё лучше, чем зимой по горным перевалам идти. Вас-то по теплу уже из Моздока сюда гнали, а вот прошлая партия в самую стужу попала. Со второго на третьего, кому пальцы с ног и рук резали, а кому отмёрзшие уши отсекали, чтобы те не загнили. Цени покой, дурилка, успеешь, навоюешься ещё.

– Прав ты, конечно, Ваня, однако август уже к концу подходит, – нахмурившись, заметил Кошелев. – Как бы в привычку не вошло у нашего начальства войска в самую гнилую пору на Эриванскую крепость гнать. Помнишь, как оно три года назад при князе Цицианове было? Вот уж где мы лиха с избытком хватили.

– Да как же не помнить, конечно, помню. Ума-то уж, небось, у нынешнего фельдмаршала хватит не повторяться. Как сам думаешь, Тимофей Иванович?

– Не знаю, Вань, – ответил Гончаров. – Штабные говорят, что всё миром он хочет с персами решить. Потому и скачут курьеры то к нашему императору, то к персидскому шаху. Так-то и персы, уже хорошо нами битые, видели, как мы турок под Арпачаем разгромили, не рискнули в прошлом году в драку ввязаться. Может, и пойдут на уступки, отведут свои войска от наших границ. Поглядим, как оно там дальше будет.

– Поглядим. – Чанов подкинул большую ветку в огонь, и в небо устремились яркие искры.

По стекавшимся в штаб Русской армии сведениям, персы, не прекращая переговоры о мире, продолжали стягивать всё больше сил к новым российским границам. Становилась понятна их стратегия. Ими планировалось наступление по двум направлениям. Первое – со стороны Нахичевани на Елесаветполь-Гянджу с последующим выходом к Тифлису. Второе – от Эривани на соединение с турками у Гюмри и опять же далее на Тифлис. Медлить было нельзя и, заручившись монаршим доверием, фельдмаршал наконец принял решение действовать. Со стороны Елисаветполя и Шуши должен был наступать с тремя тысячами солдат генерал-майор Небольсин. Ему предписывалось занять Нахичевань и не допустить прорыва персов к Елисаветполю. Против группировки неприятеля у Эривани намеревался действовать с семью тысячами сам генерал-фельдмаршал граф Гудович. Войска покинули полевой лагерь и медленно двинулись на юг. Двадцать шестого сентября через Бамбакское ущелье они зашли в пределы Эриванского ханства.

– Знакомые места, а Иванович? – Чанов кивнул на видимый издалека Эчмиадзинский монастырь. – В своё время хорошо под его стенами повоевали. Неужто персы просто так его сейчас отдадут?

– Просто так уже не получится, Ваня, – сказал Гончаров. – Гляди вон туда!

С южной стороны в небо поднималось пока что ещё маленькое облачко пыли.

– Ох ты ж, всё-таки не усидели татары за крепостными стенами?! – воскликнул Блохин. – Неужто это хан конницу на нас свою выпустил?

– Конницу, Лёня, точно конницу, пехота бы так не пылила, – согласился с ним Тимофей. – Бери Ваньку Резцова, да скачите с известием к Подлуцкому. Доложи господину подполковнику, что в верстах в пяти не доезжая монастыря замечена неприятельская конница, которая идёт в нашу сторону со стороны Эривани. Количество определить пока сложно, но пылит она сильно, так что, возможно, её много.

Пара драгунов унеслась по набитой копытами коней дороге на север, остальные же продолжили вести наблюдение. Минут через десять, проскакав не останавливаясь через речушку, на противоположный берег вылетело с полсотни казаков на взмыленных конях.

– Тимоха! Конницы персов тьма, несколько тысяч сюда идут! – прокричал издали Харин. – У нас кони шибко утомлённые, погоня скачет, посылай своих с известием!

– Чанов, Кожевников, слыхали?! Несколько тысяч персидской конницы подходят к Эчмиадзину, скачите с известием к подполковнику, – скомандовал Гончаров. – Быстрей, быстрей, стрелой, братцы, летите!

Казаки не успели ещё доскакать до драгун, а на противоположной стороне показался конный отряд неприятеля.

– Ружья из бушматов долой! – крикнул Тимофей. – Стенька, уводи свою полусотню. Чуть-чуть попробуем придержать этих, у нас кони свежие, авось вывезут!

– Это ввосьмером-то, – скептически глянув на небольшую кучку кавалеристов, усомнился тот. – Ну-ну, глядите сами. Шустрее, робята, шустрее! – крикнул он казакам, и полусотня, настёгивая лошадей, унеслась прочь.

– Федот Васильевич, стреляй сам как знаешь из своего штуцера! – крикнул Кошелеву Гончаров. – Всем остальным в линию! Не боись, братцы, неприятель и сам нас страшится. Главное – первых всадников у брода сбить, они самые отчаянные, на резвых конях за собой всех быстрей тянут. Собьём их, значит, у всех остальных меньше прыти будет. У нас кони свежие, а у персов взмыленные, оторвёмся! Сначала всем стрелять залпом, потом россыпью. Гото-овьсь!

– Бам! – сухо хлопнул винтовальный ствол Кошелева. За сто шагов до брода слетел на землю первый подстреленный всадник. Остальные подстегнули коней и вскоре были уже у реки.

– Огонь! – рявкнул унтер-офицер, и семь стволов грохнули коротким залпом. Трое персов выпали на берег, взвилась и заржала подстреленная лошадь, кони же остальных, разбрызгивая воду, влетели в реку.

«Кошелеву никак не успеть перезарядить свой штуцер», – неслись роем мысли.

Слышался стук молоточка, загонявшего тугую пулю в винтовальный ствол.

– Не успеет Васильевич, нет ему для перезарядки времени. Быстрее, быстрее! – поторапливал сам себя Тимофей. Вот шомпол дотолкал обёрнутую бумагой пулю до заряда, и он вогнал его обратно в гнездо ложи. Полку замка открыть, курок отжать, вот теперь можно стрелять. Мушкет ещё даже не прижался прикладом к плечу, а глаза уже выбирали свою цель. Вот она, первый всадник выскочил в водяных брызгах на противоположный берег. Палец выбрал свободный ход спускового крючка и плавно его дожал.

– Бам! – хлестнул выстрел. Вслед за ним ударило россыпью ещё шесть.

– Уходим! – рявкнул Гончаров, засовывая разряженный мушкет в бушмат. – Васильевич, уходи!

Дядька что-то крикнул в ответ и продолжал доколачивать пулю.

– Ну, старый упрямый пень! – выругался Тимофей и выхватил оба пистоля из ольстреди. – Уходи, Васильевич! – И, прицелившись, выстрелил из первого пистоля. «Три десятка шагов, далековато, конечно, но держатся персы кучно, авось попаду», – мелькнула в голове отчаянная мысль.

Перехватив правой рукой новый пистоль, он разрядил и его. Вслед за ним грохнул выстрел штуцера.

– Ходу, ходу! – Шестеро драгунов отъехали уже на полсотни шагов, и Тимофей с Кошелевым неслись во весь опор следом. За ними, визжа и улюлюкая, скакала целая сотня разъярённых персов.

«А ведь три года назад меня в этих местах чуть не срубили, такая же перестрелка и такая же вот погоня была», – в памяти всплыли картинки из давней погони. Было всё этокогда-то давно уже было, только вот теперь он опытный, тёртый калач. Кавалерист всегда на голову выше своего врага, если у него свежей конь. Персы, скакавшие в трёх десятках шагов за спиной, постепенно начали отставать. Их уставшие кони были не в состоянии выдержать такого быстрого аллюра. Позади хлопнул один, второй, третий выстрел, но даже свиста пули не было слышно. «Палят от бессилия», – подумал Тимофей, догоняя шестёрку своих.

– Чуть тише, братцы, рысью идём, а то отстают от нас сильно! – крикнул он, поравнявшись. – За собой тянем!

Дальше держали дистанцию сотню шагов, хотя могли бы легко и оторваться. Изредка разряжали пистолеты, словно бы дразня персов. Тем бы повернуть обратно к своим, но, как видно, надежда отомстить гнала их вслед за убегавшими дерзкими русскими.

Две казачьи сотни вылетели сбоку из небольшой рощицы наперерез. Станичники, лихо посвистывая, крутили над головой саблями. Драгуны еле успели принять к обочине, и те пронеслись мимо. Охотники и жертвы поменялись местами, теперь уже персы пытались уйти от погони. На загнанных конях.

Двадцать девятого сентября конница персов обрушилась с ходу на русские войска. Предупреждённый заранее о её подходе Гудович выстроил полки и батальоны в линии каре. В промежутках между ними стояли орудия и кавалерия. Удар неприятеля пришёлся на центральное, состоявшее из Кавказского гренадерского полка. Впереди гремели ружейные и пушечные залпы, доносились крики и визг. Пехота и артиллеристы выбивали пулями и картечью атакующих.

– Выстоят, – уверенно проговорил Кошелев. – Успели наши построиться, даже если близко и подскочат, штыками их откинут.

Дважды накатывали конные тысячи, и после второй атаки командующий русскими силами ввёл в бой всю свою конницу: три казачьих и два драгунских полка.

– Аллюр рысью! – играл сигнал штаб-трубач. – Аллюр рысью! – дублировали его эскадронные трубачи.

– Атака рассыпным строем! – скомандовал Подлуцкий.

Выскакивая из прохода между каре, драгуны расходились во все стороны.

– Ура-а! – прокатился над полем их громовой атакующий клич.

– Ура-а! – Гончаров, закручивая над головой саблю, нёсся в атаку. Испуганно озираясь, отбегали назад сбитые с коней персы. Вот один из них, прихрамывая, обернулся и выпалил из пистоля. Пуля свистнула над головой, и Тимофей, проносясь впритирку, с оттяжкой рубанул по голове. Дав шенкелей Чайке, он стряхнул с лезвия красное.

– Ура-а! – кричали и неслись вперёд сотни и эскадроны. Персидская конница откатывалась на юг в сторону Эривани.

Эчмиадзинский монастырь был занят без боя, и Гудович воспользовался его крепкими стенами, чтобы оставить под их защитой больных, раненых и тяжёлый обоз. Дальше пошли налегке.

Накануне Покрова войска переправились через реку Зангу в шести верстах ниже Эривани и стали бивуаком ввиду крепости. Отсюда генерал-фельдмаршал отправил прокламацию с требованием о сдаче, в которой в своей заносчивой манере обращался к защитникам с такими словами: «Не берите в пример прежней неудачной блокады Эриванской крепости, тогда были одни обстоятельства, а теперь другие. Тогда предводительствовал войсками князь Цицианов – из молодых генералов, не столь ещё опытный в военном искусстве, а теперь командую я, привыкший уже водить более 30 лет сильные российские армии…»

Никакого ответа ему не было. Ни Куба, ни Ахалкалак, ни Эривань упорно не желали приходить в смятение и трепет перед именем графа Гудовича.

Хусейн-Кули-хан решил оборонять свою крепость во что бы то ни стало. Он оставил внутри её стен две с половиной тысячи отборной регулярной пехоты и несколько тысяч ополчения под командой своего родного брата Гассан-хана. Сам же со всей своей конницей вышел за крепостные стены и расположился за рекой Гарничай у селения Верды, чтобы отсюда угрожать коммуникациям и противодействовать блокаде и возможному штурму.

Пока русские пехотные колонны выбивали неприятеля с ближайших к крепости возвышенностей и из форштадта, кавалерия под командой генерала Портнягина попыталась сблизиться с конницей персов. Хусейн-Кули-хан не принял боя и начал уходить за Аракс. Отход персидской конницы прикрывал отряд численностью около семи сотен всадников, на него-то и обрушились казаки и драгуны.

– Фланкёры, вперёд! Ружья из бушматов долой! – скомандовал подполковник Подлуцкий, и четыре взвода по три с половиной десятка стрелков в каждом выехали впереди шедших неспешным аллюром эскадронов. Десятки раз уже отрабатывали драгуны этот манёвр на учениях. Треть фланкёров, выстроившись в одну линию, чуть отстала, остальные в две линии галопом подскакали на пару сотен шагов к неприятелю.

Тимофей вскинул мушкет и выпалил в заслонившую проход к ущелью массу конницы.

– Отход, отход! – пронеслось по передовым линиям. Развернув Чайку, он дал ей шенкелей. Вслед отступавшим ударила россыпь выстрелов. Далеко. Ни одна из пуль персов не попала в растянутые на местности линии русской кавалерии. Пули же фланкёров, напротив, выбили несколько десятков коней и всадников в такой большой групповой цели.

– Стой! Стой! – разнеслось по отскочившим от персов линиям. – Заряжай!

Работая шомполом, Тимофей оглядел своё отделение, все рядом, старички уже заканчивают перезарядку, трое молодых чуть отстали и только ещё засыпают порох из скусанного патрона. Ничего, вот и они уже защёлкали курками, приведя свои мушкеты к бою.

– Вперёд рысью! – играл трубач на правом фланге.

– Но, но, давай, моя хорошая. – Гончаров чуть подогнал Чайку, выравнивая свою линию.

– Стой! Стой! – опять послышался знакомый трубный сигнал. Примерно с этого расстояния палили они и в прошлый накат. По первой линии понеслась россыпь выстрелов, ударил из мушкета и Тимофей. Из-за спины выехала вторая и ударила в ту же цель.

Опять донёсся сигнал отхода, и фланкёры, развернувшись, поскакали назад. Пара сотен персов, не выдержав, бросилась за ними следом. Как раз для такого случая и стояла в тылу третья линия конных застрельщиков. Заскочив за неё, фланкёры разворачивали своих коней, а в наступавших персов опять летели пули.

– Сабли наголо! – рявкнул командующий фланкёрами майор Кетлер. – Держись, ребята, за спиной уже наши!

Выхватив их ольстреди пистоль, Гончаров разрядил его в наезжавшего смуглого всадника, как видно, пуля прошла мимо, и, перехватив в руку саблю, он еле успел ей отбить удар. Сбоку выскочил Чанов и хлестнул по плечу перса.

– Ура-а-а! – С рёвом подкатили драгунские эскадроны и казачьи сотни. Персы попытались развернуться, и масса атакующих, рубя их, покатилась ко входу в ущелье. В коротком бою весь авангард неприятеля был изрублен, однако основные силы Хусейн-Кули-хана сумели пройти через ущелье и укрылись за Араксом.

Три дня не была русской конницы около Эривани. За это время её окрестности были очищены от неприятеля. В паре сотен саженей от крепостных стен появились первые траншеи и насыпные валы. На курган Муханат затаскивали три трофейные турецкие мортиры. Две пушечные осадные батареи сооружали на месте сгоревшего форштадта и среди садов. Сотни солдат работали кирками и лопатами, готовя укрытия для орудий и для штурмовых отрядов. Скакали вестовые, покрикивали офицеры и унтеры, колотили из длинных лесин лестницы нестроевые чины. Всюду было активное шевеление. Только лишь стояли с примкнутыми к фузеям штыками колонны гренадеров, готовых отбить очередную вылазку неприятеля. Осада Эривани началась.

Глава 14. Фуражировка

– Бум! Бум! – ударили два орудийных выстрела с крепостных стен. После небольшой паузы громыхнуло ещё несколько. В ответ открыла огонь русская мортирная батарея с вершины кургана и пушечная из садов.

– Ну всё-ё, день начинается, вон пушкари уже друг другу здравия пожелали, – вылезая из тесного походного шатра, пробормотал Антонов. – Я гляжу, не проспал ты, Колька, котёл-то уже парит?

– Да, парит, ага-а, – ответил молодой драгун. – Меня караульный ещё затемно толкнул. А чего, долго, что ли, угли раздул, дрова кинул, а потом уж и за водой бегом. Сейчас, как только закипит, чабреца с мятой кину и уже снимать буду.

Следом за Герасимом, откинув парусиновый полог, вылезли Блохин с Хребтовым.

– Ставь мушкет, Макар. – Лёнька прислонил свой штуцер к вбитому у шатра колу. Выбиравшиеся следом драгуны потягивались и также составляли в пирамиду свои ружья.

– Октябрь месяц, – оглядывая линии походных шатров, глухо проговорил Чанов. – По ночам уже холодать начинает, а конца-краю осаде не видно.

– Это ещё дожди не зарядили, Ваня, – заметил Кошелев. – Подвоз из Тифлиса пока есть. А что если до закрытия перевалов мы тут сидеть будем? На фуражиров надёжи совсем мало, тут ведь ханские уже хорошо всё в округе подмели. Говорят, обозным подальше в горы приходится за фуражом и провиантом забираться, а там аулы не сильно богатые. Ох, не нравится мне всё это, и чего три месяца в том лагере торчали? Давно бы уже здесь в стенах хорошие бреши пробили.

– Готово, братцы! – крикнул Еланкин. – Подсаживайтесь на полог, я сейчас вам котёл подам.

Кошелев положил на растянутый кусок парусины холщовую суму, и драгуны достали из неё твёрдые чёрные кирпичики.

– По четыре на сегодняшнее утро и головка луковицы с парой огурцов, – высыпая из второй котомки остальные припасы, произнёс артельный старшина. – Всё пока, более ничего не найти, я уж и так и эдак у Фадея Антиповича каравай клянчил. Да, видать, у него и правда пусто. Даже господам офицерам сухари на порцион начали выдавать. Вот кое-какой овощ только за медный пятак выкупил.

Хлопнул пушечный выстрел, и до сидевшей в кругу артели донёсся истошный вой.

– Опять картечью бьют, – вытянув голову, проговорил озабоченно Тимофей. – Видно, рабочая команда пехотных близко к стенам подошла. Или просто пугают, показывают, что стрелять умеют. Выходит, не зря французы тут ошивались, раньше картечью не больно-то уж ханские любили палить, так, в основном только лишь одни ядра кидали.

– Научили на нашу голову басурман, – проворчал Антонов. – Знакомый из егерей сказывал, что даже в наших застрельщиков из ружей пуляют. Раньше-то такого тоже не было, только если на стены наши лезли. Значит, и ружей хороших персам сюда навезли. А может, и сами французики постреливают, кто же его знает, попробуй их там, на этих стенах, разгляди.

– Чего там, Иванович, по нам сказывали, опять фуражиров охранять или в дозор идти? – поинтересовался Балабанов. – Мы-то с Ваньками поздно из караула освободились, пришли, а вы уже в шатре дрыхнете.

– Да, на завтра с фуражирами два взвода посылают, – подтвердил Гончаров. – Наш и подпоручика Крутикова. Старшим, как обычно, штабс-капитан Кравцов будет. – Допив из кружки, он закинул крошки из ладони в рот и поднялся на ноги. – Ладно, перекусили чем Бог послал. Скоро уже побудку протрубят, пойдём, братцы, коней обихаживать, после сигнала такая сутолока в лагере начнётся, лучше уж чуть пораньше к реке за водой сбегать.

Фуражировка для войск, находившихся в отрыве от мест основного квартирования, была делом привычным и крайне необходимым. Навезти всего для массы людей и лошадей по растянутым коммуникациям было делом крайне сложным, тем более в гористой местности, а воевать на пустой желудок, делая при этом повседневную тяжёлую работу, солдат не мог. Так что уже с самого подхода к Эривани во все концы ханства устремились отряды фуражиров. Каждая их партия состояла в основном из десятка одноконных повозок, которые могли пройти по узким горным дорогам, из пары дюжин вьючных коней и двух с половиной – трёх десятков нестроевых обозных солдат. Для неприятеля такой небольшой отряд, отошедший от основных сил армии, представлял лакомую цель, поэтому для его охраны определяли воинские подразделения, в основном конные. Под Эриванью ходили в охранение казаки и драгуны.

Полуэскадрон прибыл к месту сбора отряда ещё затемно. Световой день серьёзно уменьшился, а выезжать приходилось далеко. Все дела нужно было решать только днём, потому как ночной отрыв от основных сил ничего хорошего фуражирам не сулил.

– Ну вот, мы уже все повозки давно выставили, а охранения всё нет, – пробурчал главный полковой интендант.

– Не ворчи, Ильич, у тебя вьючных вон ещё только-только сюда подводят! – крикнул Кравцов, спешиваясь. – Здрав будь!

Начальство поздоровалось. Подшучивая друг над другом, перекрикивались нижние чины.

– Здорова, отцы! – Блохин подошёл к стоявшим у повозок нестроевым.

– Во-о, Захар, гляди-ка: явился – не запылился, – острил, кивнув на Лёньку, Бабкин. – Как медалию с бантом на грудь нацепил, глаз не кажет, важничает.

– Да ты чего, Антип?! – нахмурившись, проговорил Блохин. – Сколько раз мы уже к вам заходили с Тимофеем. Вон он сам сюда, кстати, едет.

– Здравия, здравия. – Земляки обнялись и минут десять, пока шла обычная перед отправкой колонны сутолока, беседовали.

– Ну что, подписали, братцы, нам прошение по отправке семей, – рассказывал Морозов. – Год бумага по разным канцеляриям ходила. Фадей Иванович советовал уже даже и новое подавать. Дескать, в верхах неразберихи сейчас много, на дивизии эти деления пошли, полки туда-сюда ходят, вот с того, мол, и затерялось. А оно вона как, аж с подписью самого генерал-квартирмейстера столичного сюда, на Кавказ, возвернулось ещё и с припиской чернильной: «Разрешить Морозову с Бабкиным принятие семей» – и точка. Ну, теперяча к следующему лету да по большой воде сначала до Астрахани, а потом сушей на Моздок и сюда, в Тифлис. Обустроимся, пригласим вас, ребятки, в гости.

– Это само собой, обязательно позовём, – подтвердил Антип. – Только тут ещё нужно поглядеть, где бы ещё пристроить всех, как бы это их суметь разместить.

– Да ладно тебе, – сказал Захар. – Опять ту же песню затянул. Вот из похода вернёмся и всё сладим, чай уже при полковом интендантстве мы теперяча, не эскадронного пошиба, придумаем, как там быть.

– Да и мы тоже подмогнём, правда ведь, Тимох? – Лёнька кивнул Гончарову.

– Само собой! – пожав плечами, ответил тот. – Свои же люди, земляки.

– К повозкам! К повозкам! Колонна пошла! – донёсся крик главного интенданта.

– По коням! – вторя ему, скомандовал Кравцов.

– Ладно, братцы, побегли мы, трогаемся, – вскинулся Морозов. – Поговорим ещё позже.

– Взводу Копорского передовым дозором идти! – отдал приказ штабс-капитан. – Взводу подпоручика Крутикова следовать позади колонны!

– Вперёд, лёгким аллюром! – Копорский, понукая жеребца, махнул рукой. – Еремей Потапович, ты со своими идёшь в головном дозоре за две сотни шагов от нас. Остальные отделения со мной.

– Пётр Сергеевич, а куда приказали на фуражировку идти? – спросил, подъезжая к командиру взвода, Гончаров.

– А во-он ту большую гору видишь? – Поручик кивнул вдаль. – Которая о двух вершинах, в снегу. Это Арарат. В Библии про неё ещё сказано. Это как раз та гора, куда Ноев ковчег после большого потопа пристал. Малый Арарат слева, а вот Большой справа. Нам в сторону Малого идти, чуть левее, в предгорье. В ближних селениях у Эривани уже брать нечего, поэтому подальше фуражирные партии начали отправлять.

– Не маловато охранения? – покосившись на командира, спросил Гончаров. – Казаки поговаривают, что конница персов после недавней трёпки опять шалить начала.

– Это да, больно уж быстро персы оправились, – согласился с ним командир взвода. – Но у нас там заслон как раз из казаков и из союзной карабахской конницы стоит. Князь Орбелиани ведёт наблюдение за дорогой на Тебриз и Нахичевань и все окрестности прикрывает. Не думаю, что неприятель там будет свободно разгуливать, так, если только небольшой разъезд проскочит, но уж с ним-то мы точно сладим.

По Араратской равнине колонна шла ходко. Чуть замедлялись у ручьёв и речек, поили коней, наскоро перекусывали и двигались дальше. После обеда дорога начала подниматься на нагорье, и скорость сразу упала. К нужному селению вышли уже в самых сумерках. Перед ним стоял казачий дозор, и, наскоро переговорив с его старшим, интендант завёл внутрь колонну.

– В дела интендантские не лезем, наше дело – охранение, – ставил задачу командирам Кравцов. – Первую половину ночи в карауле взвод подпоручика Крутикова стоит, во вторую, стало быть, вам, Пётр Сергеевич, дежурить. Разбивайте общее караульное время на смены, господа, сами, по своему личному усмотрению. Но чтобы не меньше чем полное отделение всё время дежурило, а одно при оружии у повозок бодрствовало. Помните, тут, в селении, хоть и стоит казачья и союзная татарская сотня и разъезды у них ночные по окрестностям проезжают, однако держаться нужно настороже. Пару раз уже перестрелки с персами за эту неделю, говорят, случались. Да, и есаул ещё просил поаккуратнее нам быть, чтобы ненароком в его людей ночью не пальнули. Пароль на сегодня «Дон», отзыв «Волга».

На ужин, чтобы не терять времени, сделали простую болтушку. Засыпали в кипяток фунтов пять пережаренной овсяной муки грубого помола и десяток сухарей, потом добавили выменянное у местных на нож топлёное масло и немного бараньего жира. С кашей эту еду, конечно, было не сравнить, но зато отделение готовкой не заморачивалось, и уже через пару часов после захода в аул оно дрыхло в полном своём составе на сеновале.

Тимофей проснулся от скрипа лестницы. Кто-то поднимался на их сенник, и поперечины с лесинами постанывали под тяжестью тела. Вытащив из кобуры пистоль, он постарался как можно тише взвести курок.

– Эй, кто там? Не пульни! – донёсся знакомый голос. – Свои!

– Демьян Ерофеевич, ты бы хоть на нижней ступеньке слово молвил, лезешь как кот за сметаной в сени, – опуская обратно курок, проговорил Гончаров. – А если бы я и правда стрельнул?

– Ну ведь не стрельнул же, – заметил, усмехнувшись, командир третьего отделения. – Потому как любопытно, кто это там лезет. А гаркни я, так точно бы кто-нибудь спросонья и с перепугу пульнул. Всё, время, Тимох, буди своих.

Середина октября, днём стоит жара, а ночью с близких гор веет холодом. Тимофей, притопывая, пошёл к пикету у северного въезда.

– Блин! Ну как же в этом времени везде и всегда темно ночами, – пробурчал он, споткнувшись о большой булыжник. – Никакого мало-мальского фонаря, вместо окон одни тёмные продухи, затянутые пузырём. Лучину зажгут в доме, а всё одно темень.

– Стой, кто идёт?! – послышался требовательный окрик, и щёлкнули ружейные курки.

– Свои, Дон! – крикнул пароль Тимофей, подходя к пикету.

– Волга! И ходют, и ходют, – пробурчал Антонов. – Сидел бы у повозок с Лёнькой, чего вот тебе неймётся, старшой?

– Зябко на одном месте сидеть, Герасим, – ответил Гончаров. – Да и вам со мной не скучно.

– Да мы так-то не скучаем, – хмыкнув, сказал Еланкин. – Степан байку про то, как вы у персов баранов украли, рассказывал. Обхохочешься.

– На караульном посту тихо положено стоять и ночь слушать, Колька, – заметил Тимофей. – Я уже за два десятка шагов знал, где вы стоите.

– Так и мы ведь слыхали, как ты ругнулся, Иванович, – не унимался драгун. – Видать, ногу зашиб? Тут голышей полно на обочине валяется.

– Тихо! Помолчи! – толкнул его локтем Герасим. – Слышите, нет?

До пикета долетел перестук копыт.

– Еланкин, бегом к повозкам, бодрствующую смену поднимай! – рявкнул Гончаров. – И Копорскому скажи, что мы коней услыхали, может, и наш это разъезд, казаков-то они без всякого шума прошли, а всё же лучше настороже пока быть.

Паренёк убежал по дороге туда, откуда только недавно пришёл командир отделения, а трое оставшихся на въезде защёлкали курками, приводя оружие к бою.

– К рогаткам подъезжают, окликаю? – спросил Герасим.

– Давай! – разрешил Гончаров. – Так-то немного, пара десятков их, по звуку. Но лучше уж посторожиться.

– Стой! Кто такие?! – рявкнул Герасим. – А ну стой, стреляем!

– Свой, свой ми, эй, убери фузей! – донёсся отзыв с дороги. – Не стреляй, да?!

– Говори пароль тогда!

– Дона и Вольга был слово, – откликнулся всё тот же голос. – Какой слово хочешь, да? Казак пропустить нас, ты не пропустить, да?

– Тьфу ты дурачьё, всё в кучу перемешали. – Ярыгин сплюнул. – Татарский разъезд, похоже, прискакал.

– Старший пусть сюда подойдёт, остальные на месте! – скомандовал Гончаров. – И не шали, руки на виду чтобы всё время были. Всем остальным за рогатки не заезжать! Коней покалечите.

Один из всадников спешился и, сдвинув в сторону одну из преград, прошёл к часовым. Ярыгин выбил из кресала искру на трут и, раздув его, подсветил лицо подошедшего.

– Али-и?! – воскликнул удивлённо Гончаров. – Вот это встреча! Ты же вроде в Карабахе, в ханской охране?

– О-о-о, Тимо, – протянул, улыбаясь, здоровяк, когда узнал драгуна. – Я нет охрана, я ага, я старший конный сотня. Конязь от Аракс нам говорить скакать туда-сюда и смотреть. Мы скакать.

– Разъезд князя Орбелиани, – пояснил своим Тимофей. – Я Али уже года два, а то, может, и три знаю. Он в местной коннице за нас воюет.

– Да, да, Орбелиани, Орбелиани, – зачастил тот. – Конязь до Эривань посылать, у река Аракс скакать.

Донёсся топот пары десятков ног, и к пикету подбежал Копорский с драгунами.

– Разъезд союзной конницы, ваше благородие, – доложился Тимофей. – Старшего я хорошо знаю.

После расспросов поручик приказал раздвинуть рогатки, и три десятка всадников, ведя за собой коней, прошли в селение.

– Тимо! Хорошо, да? Увидеться, да? – Али помахал рукой.

– Знакомец твой говорит, что к персам подмога подошла. – Копорский кивнул вслед разъезду. – Генералы Портнягин с Орбелиани волнуются, как бы неприятельская конница к Эривани не прорвалась или на Тифлисскую дорогу не вышла. Если последнее случится, мы сами тогда в блокаде окажемся. Ладно, дежурьте дальше. Ещё часок, Тимофей, постоишь и пересменку сделаешь. Как людей Ступкина поднимешь, своё отделение в бодрствующую смену переводи, а там уже вскоре и светло станет.

– Слушаюсь, ваше благородие. Есть через час провести пересменку.

После побудки нестроевые чины занялись своим прямым делом – заготовкой фуража и провианта у местных. Никакой грубости и насилия в этом деле не позволялось. Территорию Эриванского ханства предполагалось включить в состав Тифлисской губернии, и его люди после принятия присяги сразу бы становились подданными империи. Активных врагов из местных власти делать не собирались. Всё решалось миром, старейшинам пояснили, что за всё будет заплачено серебром по определённой казной цене. Они попробовали было, как это и водится, хорошо поторговаться, но главный полковой интендант был человек ушлый. Он сразу сослался на то, что цену на закуп назначил сам белый царь, и заметил, что, если они не отдадут всё сейчас за серебро, придут персы и выгребут всё за так. Серебро можно закопать в кубышке под деревом, а вот барана, гуся или мешок овса ты уже так просто не спрячешь. В общем, повозки загрузили уже часа через три после полудня. Выступать в ночь не рискнули и в обратный путь вышли только лишь на следующее утро. Три десятка союзной конницы шли по предгорью вместе с драгунами.

– Вот служба у этих! – Чанов показал на ехавших впереди всадников. – Весь день после разъезда дрыхли, потом ночью тоже, само собой, поспать им было нужно, а теперь и вовсе с нами поехали. Ох, какой серьёзный дозорный разъезд у них!

– Может, скучно им али страшно, – предположил, хохотнув, Блохин. – А ты всё ворчишь, Ваня. Пускай с нами идут, вместе сила более грозная кажется. Не нападут хотя бы.

С заросшего лесом склона грохнул короткий злой залп. Чайка вздрогнула и, истошно, как-то по-человечески тонко взвизгнув, завалилась на бок. Тимофей еле успел выдернуть ногу из стремени и, ударившись коленом о каменистую землю дороги, взвыв, перекатился. Пуля подняла фонтанчик пыли рядом, он привстал и огляделся. Огонь вели с правого склона. Впереди на дороге виднелась пара десятков всадников, которые тоже стреляли прямо из сёдел. Суетились и кричали разбегавшиеся от повозок нестроевые. Выкрикивали команды Кравцов и Копорский. Вот россыпью ударили из своих мушкетов и штуцеров драгуны.

– Крутиков, людей на склон! – рявкнул штабс-капитан. – Четвёртый взвод, за мной!

Взвод поручика Копорского и всадники из союзной конницы устремились за неприятелем. Спешившиеся драгуны подпоручика полезли по склону вверх. Тимофей вскочил на ноги и похромал к Чайке. Та уже доходила, хрипела, дёргала ногами, по её телу пробегала дрожь.

– Чайка, Чайка. – Опустившись рядом, он положил её крупную голову себе на колени. – Ну как же так?! Ну почему?! Чайка!!

– Бум! Бум! Бум! – гремели выстрелы. Слышались крики, вой, вокруг метались люди. Мимо, чуть-чуть не сбив, пронеслась со вьюком обезумевшая лошадь. Всё, Чайка прикрыла глаза, её тело ещё раз дёрнулось и обмякло. Опустив голову кобылы, Тимофей подошёл к боку и, нагнувшись, потянул за приклад мушкета. Тот не поддавался.

– Зажало. Ну давай же, давай, выходи! – прорычал он, поднатужившись.

– Ала-а! А-а-а! – раздался рёв, и из кустов противоположного, более пологого левого склона выскочили десятка три бородатых воинов с саблями и ружьями в руках.

Рванув на себя мушкет, Гончаров отскочил с ним к повозкам.

– Все, кто есть живой, ко мне-е! – заорал он, выдёргивая из боковых ножен штык. – Ко мне, драгуны! Сюда с оружием! Сюда!

Трое нестроевых, услышав призыв, кинулись к нему, у двоих были при себе ружья, уже хорошо. Штык пристёгнут, он вскинул мушкет и выпалил в упор прямо в голову перса, подбежавшего первым. Тяжёлая пуля раскидала ошмётки костей, крови и мозга. Бежавшие следом двое замедлились, с ужасом глядя на падавшего товарища.

– На! – С каким-то остервенением Гончаров вогнал штык в грудь тому, кто был с саблей. Воин с ружьём в руках, опомнившись, вскинул фузею, но ему не хватило совсем немного времени, чтобы нажать курок, позади Тимофея грохнул выстрел, и перс рухнул на землю.

– Тимоха, назад отступите, назад немного, тут повозки! – крикнул ему Марк, кудрявый, светловолосый драгун из первого взвода. Вот их уже пятеро. В подбегавших персов разрядили оба ружья нестроевые, а за ними следом и Тимофей выпалил из обоих своих пистолей. Стоявшая на колёсах и вторая перевёрнутая повозки с убитыми лошадьми представляли собой маленький редут, от которого отхлынула толпа нападающих. Персы занялись более интересным делом – грабежом, и драгуны поспешили перезарядиться.

– Пару минут только продержаться нам нужно, братцы! – орудуя шомполом, подбадривал своих людей Тимофей. – Сейчас наши уже вернутся!

– Спасите! Убивают! – долетел до него знакомый голос.

– Антип! – В паре десятков шагов пятёрка персов из-под обозной телеги выволакивала двух забившихся нестроевых: Бабкина и Морозова. Вот один бородатый воин, скалясь, толкнул под ноги другому Антипа, и тот с резким криком рубанул его по шее саблей. Голова дядьки, разбрызгивая кровь, покатилась к дорожной обочине. Захар орал, извивался, но его тоже уже выволакивали хохотавшие чернобородые воины.

В глазах у Гончарова потемнело, не помня себя, он отбросил в сторону шомпол и с криком дикой ярости ринулся к этой пятёрке.

– А-а-а! Убью-ю! – Вслед за ним выскочили из-за телег Марк и все нестроевые.

Саблю первого бородача на дуло. Штык ему в горло, проворот – и потом с хрустом его на себя.

– На! – Он сбоку влупил прикладом второму воину в голову. Выпад, ещё один выпад! Клинок третьего перса вспорол Тимофею мундир на руке и резанул плоть. Не чувствуя боли, он резко рванул вперёд и вонзил штык противнику в брюхо. Двое оставшихся в живых персов с криками подались назад, прочь от этого залитого кровью сумасшедшего русского. – Тащите его к повозкам! – прорычал Гончаров. – Быстрее!

Нестроевые подхватили Морозова и поволокли прочь. На крик уцелевших двоих сбежался целый десяток персидских воинов.

– Не одолеем мы их, Тимох! – крикнул Марк. – Отступать нужно!

– Пятимся! – Кивнул тот и, нащупав курок, взвёл его. – Я, кажись, заряжен, – прохрипел он и, вскинув ружьё, выжал спусковой крючок.

– Бам! – громыхнул выстрел, и вылетевшая из ствола пуля откинула назад одного из наступавших бородачей.

Драгуны пятились к своему укрытию, но их никто не преследовал. Высокий перс в белой чалме что-то прокричал, и нападавшие, подхватив мешки и брошенное оружие, понеслись к поросшему кустами и деревьями склону. Гончаров, хрипло дыша, наблюдал, как они один за другим скрылись в густых зарослях, а по дороге уже неслась конная масса. Впереди всех скакал поручик Копорский.

– Что тут у вас, Гончаров?! Набега́ли?! – крутясь на коне, крикнул он, оглядывая поле недавнего боя.

Обессиленный Тимофей, не говоря ни слова, сел на землю и привалился к колесу повозки.

– С другого склона они, вашбродь, выскочили, – ответил за него Марк. – Наши-то на тот вон, на правый полезли, туда, откуда вначале стреляли, а они вона чего удумали. Высыпали из кустов с левой стороны целой кодлой и давай всех рубить. Насилу отбились.

– Раненый?! Сильно?! – Копорский соскочил с коня и, сев рядом с Гончаровым, начал его ощупывать. – Чанов, Кошелев, бегом сюда, Тимоху посекли, кровью исходит!

– Не сильно меня, Пётр Сергеевич, – сказал тот. – Чайку подстрелили и Антипу Бабкину прямо на глазах голову срубили. Не успел я, не успел. – И по его серым, покрытым пылью и пороховой копотью щекам побежали слёзы.

– Ничего, Тимофей, ничего, главное, сам жив, – сжав его плечо, проговорил тихо поручик. – Ты не стесняйся, все ведь свои, понимают. А как только рана заживёт, отомстим этим. Скоро, Тимоха, штурм Эривани будет, за всё с ними сполна рассчитаемся.

Заключение

Новым главнокомандующим на место погибшего князя Цицианова был назначен граф Гудович Иван Васильевич (1741–1820), заслуженный ветеран, уже хорошо известный на Кавказе. Он отличился в двух предыдущих русско-турецких войнах, дважды командовал Кавказской линией при Екатерине II и императоре Павле. Однако старость и время, проведённое в бездействии после опалы, не лучшим образом отразились на его деятельности и характере. Граф сохранил прежнюю энергию, но стал, по словам современников, крайне раздражителен и капризен, в нём развилось тщеславие и самонадеянность, подкреплённые прежними успехами и победами. В деятельности Цицианова и его ближних помощников он видел только лишь сплошные недоработки и ошибки. Гудович принял тяжёлое наследство, прежний наместник погиб, так и не успев закрепить свои успехи. В Закавказье было неспокойно, имеретинский царь Соломон открыто бунтовал, ахалцихский паша покровительствовал набегам лезгин на грузинские земли, волновались воинственные осетины. Закубанские горцы, пользуясь малочисленностью русских войск на Кавказской линии, совершали дерзкие набеги вплоть до Ставрополя. Персидская империя при помощи западных советников активно перевооружала и готовила армию вторжения, намереваясь отбить у России Карабах, Гянджу и другие владения. Гудович совершенно искренне надеялся, что прежние его успехи ещё памятны на Кавказе, писал прокламации и собирал у себя представителей племён. Горцам давали офицерские чины и вручали дорогие подарки, они торжественно обещали жить в мире, но, возвратившись домой, возглавляли новые грабительские набеги. Всё Закавказье было готово восстать, почувствовав слабость новой власти. Нужно было действовать, и войскам был отдан приказ о наступлении.

Двадцать третьего июня 1806 года при приближении к Дербенту отряда под командованием генерала Глазенапа в городе вспыхнул бунт против хана, он сбежал, и прибывшая к русскому войску городская делегация известила о желании народа принять российское подданство.

Успешно в лето 1806 года действовали войска под командованием генерала Небольсина Петра Фёдоровича, который восьмого и четырнадцатого июня силами в 1600 человек нанёс поражение 20-тысячной армии персов Аббас-Мирзы и вытеснил её за пределы Карабахской области. Кроме того, им были отражены нападения Хусейн-Кули-хана Эриванского и мятежного царевича Александра в направлении Тифлиса и Елисаветполя.

Гудович истребовал на Кавказ своего соратника по прежним войнам опытного генерала Булгакова Сергея Алексеевича. По приказу главнокомандующего тот двинулся на Баку, чтобы наказать ханскую столицу за убийство князя Цицианова. Приближаясь к городу, генерал предложил бакинцам сдаться, полагаясь на милость императора, в противном случае он угрожал уничтожить Баку до основания. Хан сбежал, а горожане встретили Булгакова за несколько вёрст от городских стен и вручили ему символические ключи он крепостных ворот. Третьего октября 1806 года русские войска безо всякого кровопролития заняли город. Останки Цицианова были найдены и со всеми подобающими воинскими почестями перенесены в армянский храм. После недолгого пребывания в Баку Булгаков оставил в городе гарнизон и двинулся на Кубинское ханство. Его владетель Шейх-Али-хан бежал в горы, жители столицы не стали оказывать войскам сопротивления и в ноябре 1806 года принесли присягу на верность России. Благодаря решительным действиям командования закавказскими войсками в состав Российской империи безо всякого кровопролития были включены Дербентское, Бакинское и Кубинское ханства. Булгаков получил приказ ударить по восставшим горцам, но при обратном движении к Кавказской линии его отряд понёс большие потери из-за морозов и других сложностей движения войск зимой в горах. Поэтому на их усмирение он выступил только лишь весной 1807 года.

Разгром персидского войска не вразумил шекинского хана, не желавшего оставаться в российском подданстве. Им был объявлен сбор большого войска под видом подготовки к войне с персами, а на военный совет был приглашён командир русского гарнизона майор Парфёнов. Небольшой его эскорт был частично перебит, частью закован в цепи и брошен в тюрьму вместе со своим командиром. Не решившись казнить майора, хан пообещал отпустить его с людьми, если он уведёт войска. Парфёнов был вынужден согласиться. Селим-хан заключил союз с джаро-белоканским обществом горцев и начал готовиться к вторжению в Грузию. Гудович в это время лежал во Владикавказе больной, но, узнав про опасность, приказал доставить его на носилках в Тифлис и дал указание генералу Небольсину немедленно ударить по врагу. Генерал выполнил поручение блистательно. Войска Селим-хана были разгромлены на подступах к Нухе и укрылись в крепости. Хану было предложено повиниться, дабы не лить более кровь, на что он ответил категорическим отказом. Оставалось только лишь вести войска на приступ. Осаждённые окружили свои укрепления горючими материалами и, когда русские пошли в атаку, зажгли их. Город опоясала огненная полоса, но это не остановило солдат, они прорвались сквозь огонь и взяли крепость штурмом. И этот гордый хан тоже сумел сбежать от русских, после чего был лишён своих владений.

После взятия Нухи Небольсин и командующий Алазанской линией князь Дмитрий Орбелиани перешли в наступление и зажали лезгинские силы вместе с пришедшими к ним на помощь аварцами в тесном джарском ущелье. Аварский хан вступил в переговоры и увёл свои войска в горы, джарцы были вынуждены повиноваться, и их депутатов отправили в Тифлис. Они вошли в город с повешенными на шею саблями в знак покорности, вызвав восторг у толп горожан.

К огромному сожалению, Гудович, вместо того чтобы слить всё Закавказье под одной общей русской властью, назначив в подчинение своих управленцев, сохранил её многим местным владетелям. Ханства Дербентское и Кубинское были переданы под власть шамхала тарковского. В Нуху посадили Джафара, выходца из Персии, а в Карабах – Мехти-Кули-хана. Империи ещё не раз аукнется такая недальновидность графа во внутренней политике.

Усмирением лезгин кампания 1806 года была завершена.

Начало войны с Турцией заставило русское командование заключить зимой 1806–1807 годов Узун-Килисское перемирие с персами. Положение русских в Закавказье было в данный момент весьма сложным, Османская империя сосредотачивала на границе значительные силы, а Гудович имел при себе всего лишь одну двадцатую дивизию, рассредоточенную по всему обширному краю. Россия сейчас готовилась к большой войне в Европе и не могла послать ему в помощь ни одного полка.

Первый выстрел в Закавказье сделали турки. Они совершили ночное нападение большими силами на русский форт Редут-Кале в Мингрелии, но были при этом разбиты и бежали в Поти.

Генерал Несветаев, стоявший со своими войсками в Бамбакской провинции, получил приказ начать действия против турецкой группировки у Карса. Шестнадцатого марта 1807 года он перешёл реку Арпачай у Гюмри и вступил в пределы Османской империи, где в этот же день разгромил наголову тысячный отряд Кара-бека, взяв штурмом селение Баш-Шурагель. Потери русских составили 44 человека ранеными и убитыми. Неприятель же потерял только лишь убитыми триста человек, четыре сотни его воинов попало в плен. Русские войска подступили к мощной турецкой крепости Карс, обороняемой большим гарнизоном, и начали решительный штурм, однако, получив приказ графа Гудовича «не предпринимать экспедицию на Карсскую крепость», были вынуждены его прекратить и отступить в сторону Гюмри.

Дабы помочь войскам Несветаева, граф Гудович, осознавая затруднительное положение его отряда, решил сам вторгнуться на территорию Османской империи в направлении Ахалкалакской крепости и попытаться её взять. Подойдя к ней шестого мая и не получив ответа коменданта на двукратное обращение сдаться, главнокомандующий отдал приказ начать бомбардировку стен. Крепость, имевшую более 50 орудий, защищали две тысячи отборной пехоты, внутри неё, обнесённой высокой и толстой стеной и прикрытой рекой Ганзой, находилась мощная цитадель с четырьмя башнями. Двухдневный артиллерийский обстрел не причинил Ахалкалаку никакого вреда, и граф решил идти на штурм. Три колонны начали его среди ночи девятого мая. Лестницы оказались коротки, и, как бы их ни переставляли в разных местах под шквальным огнём, нигде они не доставали до верхнего края стен. Тем не менее колонна генерала Портнягина смогла забраться наверх и, захватив одну из башен, прорвалась в город. Тщетно призывали прорвавшиеся на помощь. Гудович так и не рискнул поддержать их атаку резервами. Все силы турок, снятые с других участков, были сосредоточены теперь против солдат Портнягина. Под давлением неприятеля они отступили обратно к стене и забаррикадировались в башне, которую турки подорвали.

Гудович, потеряв треть своих солдат и офицеров, отдал приказ на общий отход. Семь сотен турецких всадников попробовали было преследовать отступавших, но были отогнаны русскими драгунами и казаками. Простояв в лагере три дня, павший духом командующий отправил приказ генералу Несветаеву отойти от Карса на свою границу, а Рыкгофу снять осаду Поти и отступить в Имеретию.

Воспользовавшись паузой, турки перегруппировались, и на Несветаева с его трёхтысячным отрядом двинулась огромная анатолийская армия эрзерумского сераскира Юсуф-паши. Её командующий написал «горскому генералу» небывало дерзкое по меркам девятнадцатого века письмо. Привожу его дословно, чтобы вы тоже оценили весьма занимательный стиль изложения: «Ныне наряжается против вас достаточный отряд войска храброго, как соколы, и вслед за ним также отправлено многочисленное войско карсского вали Мамед-паши, состоящее из молодцев львообразных, а через несколько дней я и сам выступлю с многочисленной армией, волнующейся, как море, и отличающейся мужеством. А потому я вас пробуждаю от сна и объявляю вам, генералу Несветаеву, расположенному с русским отрядом в верхней Шурагели, если вы на поприще жизни желаете ещё несколько времени зёрнышки спокойствия и спасти от пролития крови бедных и несчастных ваших солдат, то поспешите сдать ваши пушки и снаряды. Сами же со всем войском прибегните под покровительство Мамед-паши… Вы, будучи извещены мною обо всём этом, прежде чем сами и находящиеся при вас войска с офицерами, майорами и семействами сделаетесь пленными в руках мусульманских храбрецов и львов, подобно тому, как ваши собратья сделались пленными на той стороне у французов, должны пожелать себе счастья и уйти в своё отечество, сдав все пушки, ружья, снаряды вышеназванному Мамед-паше».

Это послание весьма развлекло отважного генерала, тем не менее он не мог не осознавать всей затруднительности своего положения. Его четырём неполным батальонам в скором времени предстояло встретиться с более чем двадцатитысячной армией сераскира. Подмоги ждать было неоткуда, основные русские силы были очень далеко за горными перевалами. Желая занять более удобное положение, отряд Небольсина отошёл к Гюмри, где на него и обрушились турки. Восемнадцать дней с девятнадцатого мая по пятое июня следовали беспрерывные атаки. Трёхтысячное русское войско, израсходовав все боеприпасы, отбивалось уже одними лишь только штыками. На выручку к нему поспешил с основными силами граф Гудович. И восемнадцатого июня на реке Арпачай состоялась битва двадцати тысяч турок против шести тысяч русских воинов, закончившаяся полным разгромом армии Юсуф-паши.

За победу в этом сражении граф Гудович Иван Васильевич был удостоен высшего воинского чина Российской империи – генерал-фельдмаршала. Были награждены орденами и медалями отличившиеся офицеры и солдаты.

После сражения под прусским Фридландом, произошедшего по времени рядом с Арпачайским, получили свои знаки отличия ордена Святого Георгия, введённого Высочайшим Манифестом тринадцатого февраля 1807 года, и первые нижние чины как в Западной армии, так и в Закавказье.

Победа отряда Гудовича над турками имела огромную важность, так как её следствием было ещё и то, что персидские войска, шедшие на соединение к Юсуф-паше, немедленно отступили в свои пределы и объединённое вторжение двух враждебных держав в Грузию было предотвращено. Казалось бы, представляется особо благоприятный случай добить закавказские войска турок и овладеть Карсской и Ахалкалакской крепостями с занятием их, а также соседних пашалыков. Но Гудович создал себе призрак опасности в лице персов и несколько месяцев оставался в полном бездействии на реке Арпачай. В конце июля им было получено известие о заключении Тильзитского мирного трактата с Наполеоном и о начавшихся переговорах с турками. Граф воспользовался этими обстоятельствами для того, чтобы войти в личное соглашение с Юсуф-пашой о перемирии на Закавказском театре военных действий, которое и было заключено второго сентября 1807 года. Это перемирие стоило Юсуф-паше головы, а вот Гудовичу дало возможность расположить свои войска на зимние квартиры.

Перемирие с персами было зыбким. Обе стороны не могли достигнуть серьёзных договорённостей по территориям к северу от Аракса и Куры. Удивительно, но держава каджаров дважды в течение 1807–1808 годов умудрилась вступить в антирусский союз с враждебными друг другу западными странами. Первый раз четвёртого мая 1807 он был заключён с Францией, воевавшей в то время с Россией, и через десять месяцев после Тильзитского мира Александра I с Наполеоном был подписан уже англо-персидский договор, направленный опять же против России, только вот теперь мы уже с британцами были врагами. Каждая из этих стран подговаривала Тегеран начинать войну против русских, снабжая его оружием и поставляя военных советников.

Граф Гудович пытался договариваться с Персией о долгосрочном мире напрямую, однако персы ни на какие договорённости не шли, сосредотачивая огромные силы у Аракса и в Эриванском ханстве. Желая предупредить их вторжение, граф Гудович отдал в сентябре 1808 года приказ своим войскам начать движение в сторону Нахичевани и Эривани. Впереди были сражения, долгая осада крепости и кровавый штурм.

Конец книги. Продолжение следует.

* * *

Ссылка на сообщество Бу́лычева Андрея Владимировича ВК:

https://vk.com/writerbulychev

Примечания

1

Друг, друг, дорогой друг. Гайяне, один кофе (арм.).

2

Армянская разновидность турки.

3

Хозяина нет. Две недели как уехал к хану в Нуху (азерб.).

4

Заложников.

5

Полковой цвет нарвских драгун розовый, в этом цвете были обшлага, погоны и выпушка на воротнике.

6

Гарнец – мера сыпучих тел: 0,5 четверика, 3,28 литра; 1/32 осьмины, 1/8 четверика; 1/4 ведра.

7

Бубны.

8

Клянусь! Клянусь! Клянусь! (азерб.)

9

Щипанная, распушённая на ниточки ветошь.

10

Воинское звание в лёгкой кавалерии Русской императорской армии, промежуточное между чинами унтер-офицеров и обер-офицеров. Присваивалось кандидатам на присвоение первого обер-офицерского чина, по правовому статусу было приравнено к чину «подпрапорщик». В драгунских полках Русской армии в 1796–1859 годах чин унтер-офицера из дворян.

11

В Русской императорской армии начала XIX века солдатское жалованье выдавалось три раза в год – отсюда и треть.

12

15 копеек.

13

Сделать всё быстро, молниеносно, мигом, пулей. Слово диалектное, используемое, как правило, в регионах Поволжья.

14

Здания или помещения, где хранились запасы обмундирования, снаряжения, вооружения, провианта и тому подобное, военная кладовая для оружия или амуниции.

15

Поселение, находящееся вне города или крепости, предместье, посад.

16

Передвижное полевое укрепление из повозок.

17

Штаб-офицеры с 1798 по 1884 год в кавалерии с чина майора по чин полковника включительно.

18

Предмет снаряжения в кавалерии, небольшой мешок цилиндрической формы на 10–12 футов из льняной парусины, приторачиваемый к седлу. Обычно в них перевозили овёс или сухари, но иногда и крупу или соль.

19

Конное подразделение дели в 50–60 всадников.

20

Потери русской стороны составили 14 человек убитыми и 66 ранеными.

21

По терминологии кавалерии XIX века «ремонт».

22

Коновал.

Content

Андрей Булычев
Драгун. За храбрость!

Часть I. Три ханства

Глава 1. Турецкий кофе

Глава 2. Кровь на скалах

Глава 3. Папаха

Глава 4. Аул Гахраман-бека

Глава 5. Бахтияр

Глава 6. К Нухе

Глава 7. Сквозь огненный вал

Глава 8. Присяга на верность Российской империи

Глава 9. Пикет

Глава 10. Без кровопролития

Глава 11. Домой

Часть II. Против двух держав

Глава 1. Тифлис

Глава 2. Гарнизонная служба

Глава 3. Оружейники

Глава 4. Война

Глава 5. Знамя

Глава 6. Важная бумага

Глава 7. В дозоре

Глава 8. Арпачайское сражение

Глава 9. Персы

Глава 10. Замена

Глава 11. За храбрость

Глава 12. Перед походом

Глава 13. На Эривань

Глава 14. Фуражировка

Заключение

Примечания