Столичный доктор. Том IV

Глава 1

— Осади! Куды прешь?!

— Сдайте назад, ироды!

— Ох, мамочки, мне больно, больно, помираю!

Я стоял совсем рядом с толпой, настолько плотной, что было невозможно даже пошевелиться. Ходынка! Страшное поле на окраине Москвы. И я посередине этого поля.

Воздух был спёртым, и дышать становилось всё труднее. Я чувствовал, как люди вокруг меня начинают паниковать, и их страх передавался всем, словно вирус гриппа в забитом вагоне метро. Вдруг услышал крик: «Бегите!» Это был сигнал к началу давки. Толпа двинулась вперёд, меня подхватила волна тел. Я пытался удержаться на ногах, но «море москвичей» продолжало нести меня с собой. Только бы не упасть! Сразу затопчут.

Как я оказался в толпе? Очень просто — приехал в свите Великого князя Сергея Александровича на коронацию. И на всякий случай решил проверить поле на Ходынке, ругательную записку по которому подавал обер-полицмейстеру Власовскому полгода назад. Подал и забыл. Закрутился с поездкой на Кавказ, потом с немецкими делами. А затем и Лиза со своими «схватками» преподнесла сюрприз. Чуть не случился выкидыш — пришлось срочно организовать сохранение. В медицине и термина такого еще нет, но деваться некуда — прописал постельный режим, уколы магния, диету с большим содержанием молочных продуктов. Насчет двух последних предписаний в современной медицине имелись сомнения. Да и постельный режим тоже, говорят, помогает так себе. Но и ничего не делать, просто наблюдать мучения княгини, я не мог.

Плод удалось спасти, акушер Петерман мигом получил отставку. Ибо делал примерно ничего — только глазами хлопал. Ну вот не умеют в девятнадцатом веке работать медики с угрозой выкидыша.

Решение Сергея Александровича сразу аукнулось вот какой заботой — меня настойчиво попросили ближайшие месяцы побыть при Лизе. Неотлучно. Я попытался рыпнуться — у меня же рентгеновские кабинеты, Русский медик, скорая, клиники Романовского — доктор запланировал открыть еще три. В Киеве, Москве и Варшаве.

Но нет, великий князь включил режим кнута и пряника. В качестве первого мне напомнили о монополии на лечение сифилиса. Которая заканчивается в девяносто шестом. Обещал договориться с министром МВД Горемыкиным о продлении еще на год.

К пряникам относился чек на двадцать тысяч рублей. Который я тут же переслал Романовскому. Пора было выходить в Европу. Тайну серы долго не удержишь — нужно было снять сливки и в Старом Свете. Так что быстро, обучить персонал за неделю, секретное лекарство доставлять фельдъегерем, снять помещение — и полетели.

В итоге провел с княжеской четой все шесть месяцев, вплоть до родов. Да, чуть раньше срока, но не критично. Они прошли быстро, даже сказать стремительно. К счастью, самодурства Великого князя не хватило на то, чтобы и повитуху не пускать. Уж я бы сам напринимал роды... Два часа схваток, потуги, и вот я первый беру своего сына на руки. Неплохая награда за все переживания, не так ли? Вес у первенца оказался небольшим — три сто. Но во всем остальном — пульс, дыхание, мышечный тонус, рефлексы — все было на высоте. Вспомнил даже шкалу Апгар. Смело можно дать восемь баллов при оценке состояния новорожденного. Рождение сына разве не повод еще больше продвинуть акушерское дело? Впрочем, про отцовство лучше забыть, и побыстрее.

Назвать наследника решили в честь Александра III, и тут все было понятно — Великий князь намекал двору на то, что опалу с московским генерал-губернаторством пора заканчивать. И кто-то в Царском селе — не будем тыкать пальцем кто — понял все правильно. Сергей Александрович получил от Николая телеграмму с поздравлениями, пожеланиями максимально быстро вернуться к исполнению обязанностей в Москве. Тем более, что уже через месяц, четырнадцатого мая должна состояться коронация Николая и без княжеской четы было не обойтись.

***

— Ой, батюшки! Смерть пришла!

— Катя, Катя, где ты?! Православные, спасите мою доченьку...

Я увидел, как рядом уже почти затаптывают девочку лет десяти, бледную, в синем платочке. Вот-вот упадет под ноги. Начал активно работать локтями, протолкнулся вперед.

— Дорогу, дайте дорогу!

Мой громкий крик подействовал, удалось добраться до девочки, присесть и схватить ее за косу. Резким рывком выдернул вверх, прижал к себе. Дышит! Глаза закрыты, лицо бледное, на щеке краснота — кто-то уже приложился.

Вот она, цена ребенка великокняжеской четы! Будь Сергей Александрович в Москве — я бы через него мозг выел Власовскому про Ходынку. Костьми бы лег, но не допустил. А я сдуру поверил на слово городскому голове Рукавишникову, который при встрече накануне заверил меня, что поручения даны, все ямы засыпаны, поле ровное как стол.

— Передайте мамаше, что жива ее дочка, — я повернулся к крепкому деду, что стоял справа от меня, кивнул в ту сторону, куда «унесло» толпой мамку. «Эстафета» запустилась, а я увидел, что девочка открыла глаза.

— Зовут тебя как?

Молчание.

— Ты меня слышишь?

Кивок.

— Катя.

Отлично, уже прогресс.

— Эй! Не закрывай глаза, — надо было тормошить девочку. — А ты знаешь, что означает твое имя?

— Не-ет...

Толпа опять сдвинулась, нас понесло в сторону ларьков, где раздавали подарки в честь коронации. Ну все, пипец котенку.

— Так что значит, мое имя? — Катя заморгала, вцепилась мне в пиджак.

— С греческого языка, означает «чистая».

Тут я сообразил, что Агнесс тоже с греческого «непорочная». Вот какое странное совпадение.

С фройляйн Гамачек у нас начался натуральный «роман в переписке». Нынче очень модный в Европах. Письмами обменивались почти каждую неделю, иногда чаще. Я честно изложил ситуацию с князьями — разумеется, без ненужных подробностей про то, чьего сына я собираюсь принять из лона Лизы. Агнесс в ответ меня ободряла, поддерживала. И даже — я так понял, ради того, чтобы сделать мне приятное — занялась открытием первого в Германии рентгеновского кабинета. Вернее, способствовать этому — там папа финансировал и организовывал. Благо на свидании я ей разболтал всю технологию. Чем кстати, и вошла в историю — кабинет был открыт в больнице святой Терезы раньше, чем катодная трубка добралась до Моровского в Москву. Увы, приоритет остался за немцами. Зато в России — у «Русского медика». Вацлав примчался в Вольфсгартен по моему зову, и столь же быстро поехал назад, удивлять всех новыми возможностями.

Выдержать полугодовую разлуку было трудно. Приглашать Агнесс к князьям я не решился — дамы и не беременные способны выдать что-то весьма неожиданное, а женские склоки мне были совсем не нужны. Самому же отлучиться в сторону Вюрцбурга мне банально не разрешили. Все мои вылазки на свободу ограничивались окрестностями, даже в Франкфурт ни разу не съездил. Вот такая судьба придворного врача.

— Держись крепче! — я обнял Катерину, приготовился к встрече с ларьком, с которого должны были раздавать царские подарки. Там стоял крик и ад кромешный.

Но нет, судьба была к нам благосклонна. Толпа качнулась в другую сторону, нас понесло к Петербургскому шоссе. Только не ко рву! Пожалуйста, только не туда...

К моему удивлению, никаких рвов по дороге не случилось. Закопали? Все, что нам было нужно, это просто не упасть и держаться на ногах. Катя быстро потеряла силы, мне пришлось буквально тащить ее.

— Ты сама откуда будешь? — поинтересовался я.

— Тамбовские мы.

— Так далеко пришли?

— Царь-батюшка на царствие венчается! — серьезно ответила Катерина. — Тата сказал, что таковое раз в жизни бывает.

— Я тоже тамбовский. Из Знаменки.

— Как же... слыхала. У вас там лесопильня барская.

— Я и есть тот самый барин.

Который полностью забыл про свое поместье — даже не удосужился поменять вороватых старосту и управляющего. Последние полгода эти жуки и вовсе перестали присылать деньги. Пропал барин в Европах — и отлично. Нам самим нужнее.

— Не бросай меня барин, — заплакала девочка. — Я тебе отслужу!

— Не брошу. Только сама держись тоже...

Толпа опять встала на месте, рядом начал оседать тот самый старик-«эстафетчик», которого я посчитал крепким. Беда!

— Держись, отче! — одной рукой я попытался приподнять соседа, не давая ему упасть под ноги. Тогда все, конец.

***

Чем дальше нас несло, тем свободнее становилось. Толпа редела, скоро я увидел, как навстречу мне двигается громадная фигура Жигана. Хитрованец шел словно ледокол, взламывая скопище людей, раздвигая тела руками.

— Евгений Александрович, слава богу! — наконец, Жиган добрался до нас и я увидел, что шикарный костюм-тройка порван аж в трех местах. Жилетка тоже была излохмачена так, как будто ее пропустили через садовый измельчитель.

— Хватай! — я подвинул хитрованцу Катерину, тот легко забросил ее на плечо, развернулся, начал раздвигать народ в обратную сторону. Все, что мне оставалось — это встать в кильватер здоровяка и не отставать.

Наконец, мы выбрались на Петербургское шоссе, на обочине которых уже лежали пострадавшие. Вокруг них клубились родственники, стоял такой вой и крик, что уши закладывало. Тут было совсем свободно, толпа почти рассеялась.

Найдя свободный пятачок, Жиган сгрузил на него Катерину, повернулся ко мне:

— Евгений Александрович, как же вы умудрились-то?!

— По глупости. Большой, огромной глупости, — признался я, падая на колени рядом с девочкой.

Отдышаться, проверить ребра. Вроде нигде ничего не болит, не хрустит...

— Беги к тем домам, — я махнул рукой в сторону каменных строений справа от шоссе. — ищи телефон. Вызывай скорые со всех подстанций.

— А как же вы?

— Тут уже безопасно, беги!

Жиган умчался, я же похлопал Катерину по щекам, ощупал тело. Вроде переломов нет, руки, ноги целы, вон розовеет опять.

Появились солдаты из оцепления, началась суета вокруг тел. Какое счастье, что власти всё же велели засыпать ров, оставшийся открытым после разборки павильонов. Зачем их повезли на ярмарку в Нижний, никто толком не знал. Да и какая разница. Кто-то что-то украл, наверное. Оказалось, правда, что полностью ту самую ловушку не засыпали, слишком поздно начали, но на оставшуюся часть понаставили рогаток, которые толпа мигом снесла. Там-то видимо, основные пострадавшие и будут.

Я поднялся на ноги, попытался сосчитать количество тел на обочине. Не так уж и много. Где-то с десяток. Сколько из них насмерть затоптали, сколько живых, на первый взгляд понять было трудно. Обошел ближайших, потрогал пульс на шее. Двое мертвы, еще троих, судя по всему, можно было спасти. Еще четверо — с переломами ребер, конечностей. Основная масса пострадавших — там, в толпе. И достать их оттуда можно будет только когда всё закончится. Но скорбный счет начат.

— Дядя, дядя! — меня за руку взяла подошедшая Катерина. Смотри-ка, как быстро ожила! Покачивается, но стоит на ногах.

— Цела?

— Все тело болит...Будто палкой били. А звать вас как?

Ответить я не успел. Крики потихоньку стихли, послышался вой сирены первой скорой. А потом сразу двух. Солдатики начали раздвигать народ в стороны, давая проехать повозкам. На ближайшей сидел бледный Моровский, к которому я и бросился.

— Вацлав Адамович, тут ад кромешный! Нужно срочно обеспечить доставку пострадавших в больницы, сортировку, оказание первичной помощи...

Доктор соскочил с повозки, начал махать руками экипажам, расставляя их в свободных местах:

— Уже занимаемся, Евгений Александрович. Вы сами-то как?

— Жив. Жиган спас.

— Бригад может не хватить, — посмотрел я на прибывающие скорые.

— Точно не хватит, — покивал Моравский. — Надо реквизировать телеги и экипажи.

Очень кстати вернулся Жиган, причем в сопровождении Власовского. Тот шел на негнущихся ногах, вытирая платком лоб. Жарко, даже дышать трудно. Пот струйками стекает по спине, капля, которую я не успел промокнуть, попала в глаз, резко защипав.

— Доктор Баталов? — Власовский меня узнал, остановился. Полицмейстер был еще бледнее Моровского, борода вздыбилась.

Блин, ну почему пунктов раздачи подарков не сделали больше? На каждом въезде в город? Не продлили все мероприятие на несколько дней? Одни загадки. Люди, словно бараны перли на эти ублюдочные палатки за дурацкими кружками и копеечными пряниками. Я обернулся. Бригады уже занялись оказанием помощи, но их было слишком мало!

Так и хотелось крикнуть: люди, на что вы размениваете свою жизнь? Что выжившие потом расскажут? Затоптал кого-то ради грошовой халявы?

Густая противная слюна скопилась во рту, я наклонился выплюнуть ее, она мне прямо дышать мешала, и тут меня вырвало — противной, кислой жижей, которая никак не хотела кончаться.

Власовский, не дождавшись ответа, кинулся дальше, я же, некультурно вытерев рот рукавом, бросился вслед за полицмейстером:

— Александр Александрович!

Он остановился, повернулся ко мне.

— Слушаю вас, Евгений Александрович.

— Прошу прощения за конфуз... — я махнул рукой назад.

— Полноте, не берите в голову. Тут у самого ком в горле стоит... Такое...

— Нужен транспорт. Мы всех пострадавших не вывезем своими силами.

— Да, конечно, — кивнул Власовский, тяжело вздыхая. — Распоряжусь, чтобы к вам подгоняли.

Полицейских и солдат стало еще больше, появилась возможность нормально работать. Я засучил рукава, взял из первого экипажа запасную врачебную сумку, шины.

— Евгений Александрович, — ко мне пробился растрепанный Моровский. — Стоит ли самому? Вы вон на ногах еле держитесь!

— Сколько у вас врачей тут?

— Сейчас? Семеро, плюс фельдшеров с десяток. Я разбил бригады, мы сможем обрабатывать по двадцать пострадавших за раз.

— Меня тоже включайте.

Работа отвлекла. Толпа ревела где-то в стороне, а к нам продолжали подносить раненых. Самых везучих, если можно так сказать. Им больше внимания, потому что поток не такой мощный, после оказания помощи они отправятся в больницы в относительном комфорте, и там их встретят, как положено. Это потом, чуть погодя, когда поток превратится в лавину, они у скорой получат самый минимум, их бросят на подводы кучей, и потащат в больницу, где на воротах встанет к тому времени дворник, который никого не пустит — кончатся места даже на полу в коридоре.

Гул толпы не то чтобы стих, но стал какой-то... другой, что ли. Одиночные крики начали четче выделяться. Наложив очередную шину, я встал на ноги. На земле всё быстро затекает, если ты, конечно, не уроженец Средней Азии, с детства привыкший сидеть на корточках.

Ого, вот это я пропустил многое, оказывается. Толпа практически рассеялась. По полю ходили полицейские, солдаты, мужики какие-то, и собирали оставшихся на земле. Тащили к нам в основном, там у Моровского на сортировке натуральный ад уже был — очередь в десятки человек, лежащих рядами на земле. Но некоторых складывали на поле, вплотную друг к другу. И там собралось уже...да не один десяток, и не два. А ведь это только начало!

— Ваше высокоблагородие! Господин Баталов! — подбежал ко мне какой-то поручик. — Вас требует к себе Его Императорское высочество, великий князь Сергей Александрович!

— Ведите.

Я поднялся и пошел за военным. Хорошо, что генерал-губернатор здесь. Возможно, мы получим помощь с эвакуацией. О дополнительных медиках и не мечтаю. Хоть что-то.

Великий князь принимал рапорт от Власовского. Когда я подошел, Сан Саныч как раз сказал, что по предварительным оценкам число погибших около сотни, раненых в три раза больше. Ну, даже если на два умножить, не тысяча четыреста.

Обер-полицмейстер получил свою долю люлей, и пошел дальше работать. Неужели его и сейчас виноватым назначат? Ведь как раз полиция сделала всё, чтобы потери были меньше. Да где та справедливость?

— Где это вас так? — спросил Сергей Александрович, глядя на мой, мягко говоря, потрепанный вид.

— В толпу попал, еле выбрался…

Князь перекрестился:

— Слава Богу, живы! Ваша служба справляется? — спросил генерал-губернатор. — Надо быстрее, днем здесь запланировано выступление оркестра, государь собирается прибыть.

Нет, ну не идиоты?

— А потом скажут, что вы организовали пляски на гробах, — тихо сказал я, подойдя к Великому князю вплотную, почти на минимум, позволенный приличиями. — Хорошо бы оркестр перенести в другое место, а здесь молебен организовать. Ваши недоброжелатели только и ждут от вас промашки.

— Действительно... — задумался генерал-губернатор. — Дельная мысль, сейчас...

За время вынужденного пребывания рядом с Сергеем Александровичем я понял — скажи «недоброжелатели», и он начинает дуть на воду. Вот и сейчас — даже если не думал ни о чем таком, начнет лихорадочно отводить от себя угрозу. Оркестра здесь точно не будет.

— Фотограф с вами? — спросил я.

— Наверное, не смотрел, — пробормотал Великий князь. — А зачем?

— Пойдемте со мной, сделаем несколько кадров. Вы наклонились к раненому, несете носилки, не знаю, придумайте еще что-то. У вас в таких делах опыта побольше.

Хотя какой там опыт? Легендарное бревно, которое носили вместе с Лениным человек триста, если не больше, появится не скоро. Но идея понравилась. Минут через десять дядя императора таскал носилки, склонялся к раненой женщине, и даже тащил что-то из ямы. Показушники.

Я до конца фотосессии ждать не стал, вернулся к своим. Вон, Винокуров кому-то реанимационное пособие оказывает. Хотя сортировка таких цинично отсеивает в сторону — время идет, кто-то из-за почти безнадежных попыток спасти умирающего может помощи и не дождаться.

Я подошел к ним, собираясь вставить фитиль за фактическое разгильдяйство, но остановился. Откачивали мальчишку, лет восьми, наверное. Он вроде и поддыхивать стал самостоятельно, порозовел немного.

— Задохнулся, думали, всё, а он дышать начал, — объяснил мне Урхо Пеккала, который кого-то относил на транспортировку, и сейчас вернулся. — Девочка его нашла, которую вы из толпы вытащили.

И кого тут ругать? Я развернулся и молча пошел на свое место, где уже ждал мужик с переломом голени. Это как минимум, остальное еще посмотрим. И надо обязательно послать кого-нибудь из фельдшеров для контроля. Мало ли, вдруг еще кто-нибудь передумает умирать?

УВАЖАЕМЫЕ ЧИТАТЕЛИ! УБЕДИТЕСЬ, ЧТО 4-Й ТОМ ПОПАЛ В ВАШ РАЗДЕЛ БИБЛИОТЕК. PS ВАШИ ЛАЙКИ И КОММЕНТАРИИ МОТИВИРУЮТ АВТОРОВ НА НОВЫЕ СВЕРШЕНИЯ!

Глава 2

Объяснять прописные истины пришлось по второму кругу уже в Кремле вечером. Я только и успел, что смыть кровь и пот, пристроить Катерину, чьих родных мы так и не смогли сразу отыскать, на подстанцию к Моровскому, как за мной уже примчался посыльный от Великого князя. «Пора мой друг, пора, покоя сердце просит — Летят за днями дни, и каждый час уносит...»

В кремлевском дворце меня быстро провели в приемную Сергея Александровича, где толпилась куча придворных. Ибо внутри был царь. И все его дядья с прочей родней, что сейчас по сути рулили страной — начальник гвардии Владимир Александрович, мой кавказский «пациент» Георгий Александрович и Николай Николаевич Младший — внук Николая I Последний так и вовсе возглавит всю армию в начале Первой мировой войны.

Завидев меня, из-за стола подскочил «мой дуэлянт» — граф Шувалов. Широко улыбнулся, поставил стул для посетителей рядом. Ну и я на него даже не сел, а прямо «стек». Устал — не передать как.

— Тяжело было? — участливо спросил граф. — Предложить вам чаю? Или чего покрепче? Распоряжусь.

— Может быть, позже, — вздохнул я, потерев веки.

Перед глазами стояла трупы затоптанных детей — много кто из крестьян явились на Ходынку целыми семьями. Ох, беда, беда...

Я коротко рассказал Шувалову о сложившейся ситуации, поинтересовался, зачем меня вызвали.

— Думаю, для личного доклада. Тем более вы уже знакомы с Его величеством, — адъютант Великого князя поперекладывал бумаги на столе, потом наклонился ко мне ближе. — Его Величество очень недоволен бездействием московских властей, изволил выговаривать Сергею Александровичу! Судьба Власовского под большим вопросом...

То, что головы должны полететь — тут даже сомнений нет.

— Бал у французского посланника? — коротко поинтересовался я.

— Об этом пока ничего неизвестно, — пожал плечами граф.

Задача минимум — отговорить Николая танцевать на балу. Задача максимум — начать спасать репутацию царской династии. Возложение цветов, посещение пострадавших в больницах, траурные богослужения — что угодно, только не продолжение празднований.

Из дверей кабинета выглянул «пациент», узнал меня, поприветствовал кивком.

— Ваше Императорское высочество! — я встал, сделал полупоклон.

А ничего так Георгий Александрович, ожил — румяный, бледность практически исчезла. Как и худоба. Подействовали мои советы насчет диеты?

— Ждите! — коротко произнес Великий князь. — Сейчас и до вас ход дойдет.

Дверь закрылась, я опять плюхнулся на стул. Взял со стола адъютанта вечерние выпуски газет. Они ни словом не обмолвились о Ходынке — цензоры успели. Вся пресса расписывала коронацию — особенно отличился «Московский листок». Он вообще сделал «фоторепортаж» в форме набросков художниками-корреспондентами, присутствовавшими на мероприятии. Вначале шел главный торжественный момент — «Возложение короны на главу Государыни Императрицы Государем Императором» в Успенском соборе. Там и я присутствовал — пришлось оказывать помощь двум дамам, грохнувшимся в обморок от ужасной духоты. Которая еще усугублялась сотнями свечей, выжигавших кислород в небольшом храме. В основном вся помощь свелась к вынесению дам наружу и расшнуровка туго затянутых корсетов. Из-за этого само возложение короны я пропустил — ибо пробиться через толпу обратно было нереально.

Следующий «слайд» в газете был посвящен почему-то предыдущему событию — «Шествию Государя Императора и Государыни Императрицы в Успенский собор». Царская чета только идет в храм, спускаясь с крыльца Грановитой палаты.

Наконец, я дошел до иллюстраций выхода наружу — после коронации процессия проследовала в Архангельский и Благовещенский соборы. В газете это было запечатлено не рисунком, а фотографией, причем сделанной сверху. Как будто коптером. Я подивился искусству фотографа, перешел к следующей странице. Императорская чета посещает Большой театр. Судя по подписи, дают «Жизнь за царя», пару художник изображает в главной ложе, стоящими в окружении свиты. Картинка тянула на полноценное полотно — были выписаны все детали и даже партер с головами зрителей.

В Большой меня звали, и от Сергея Александровича даже пришло два билета. Правда, не в ложи, а в тот самый партер, который тоже попал в газету. Но я как представил по второму кругу в толпе аристократов, все эти бесконечные и пафосные разговоры о коронации, да еще смотреть напыщенную постановку «Жизнь за царя»... нет уж. Я свой номер уже отбыл в Успенском соборе. И на обеде волостных старшин в Петровском дворце.

Который кстати, тоже попал в газету. «Их Величества обходят столы обедающих».

Прибыв за несколько дней в Москву на коронацию, Николай II с супругой остановились в Петровском путевом дворце. Уже после всех торжеств, 18 мая, в том же Петровском были поставлены большие шатры, обеденные столы, между которыми бегали официанты. Такие же обеды для волостных старшин устраивал и отец Николая — Александр III.

Этот обед запомнился бесконечной одой от розовощёкого студентика. Что-то в стиле Державина:

...Дней священных ожидая

Чувств торжественных полны

Шли они с брегов Дуная

Шли они от северной Двины...

Заканчивался стих пафосными строчками, между букв которых так и сочилась патока:

...И как к таинству святому

Все готовились они

Бить челом Царю родному

В эти благостные дни...

Студентику хлопали, но так вяло — всех утомил длинным стихом, плюс не все влезли под императорский шатер и стояли под палящим солнцем.

— Вы слышали шутку про публикацию в «Одесском вестнике»? — Шувалов заметил, как я погрузился в газеты, наклонился ко мне. Понизил голос: — Цензоры пропустили и пропечатали: «Митрополит возложил на голову его императорского величества ворону».

— Ха-ха-ха... Ворону! Представляете?

Я вежливо поулыбался, перелистнул газету.

— А в следующем номере появилась заметка — продолжал смеяться адъютант — В предыдущем номере нашей газеты, в отчете о священном короновании их императорских величеств, вкралась одна чрезвычайно досадная опечатка. Напечатано: «Митрополит возложил на голову его императорского величества ворону», читай: «корову».

Вообще московские Романовы непуганые — слишком многое позволяют своим любовникам. Великий князь и распустил! Смеяться над коронацией в пяти шагах от помазанника... В тот момент, когда решается судьба чиновничества первопрестольной...

Наконец, меня позвали в кабинет.

Там было накурено — топор вешай, вокруг круглого стола с царем и роднёй бесшумно кружили слуги во фраках и белых перчатках.

Сам Николай выглядел осунувшимся, усталым. Кто-то на его парадный мундир догадался повязать черный бант — и то хлеб.

— Так, теперь доктор у нас. Баталов, — после долгой паузы произнес Владимир Александрович, заглядывая в бумажку. Видно военного человека — как на параде скандирует, каждое слово из стали выплавлено. — Расскажите, какие действия были предприняты.

Ать-два. Я невольно вытянулся, будто в шеренгу встал.

— Ваше Императорское величество. Ваши Императорские высочества. Службой скорой помощи была организована сортировка пострадавших, оказание первой помощи, и доставка в больницы. Всего было обслужено четыреста тридцать семь человек. Из них помощь на месте оказана ста двенадцати, в стационары доставлено триста двадцать пять. Из них трое — после реанимации. Их сочли умершими, но врачам удалось вернуть пациентов к жизни. Погибших на месте предварительно сто девяносто четыре.

— Уже двести тридцать один. Вот ваш Власовский, — рявкнул Великий князь. — Не смог ничего сделать! Сколько медиков было на месте?

— Власовский не мой! — тут уже завелся я. Кланяюсь, как болванчик, а дело не делается. Сами просрали всё, ищут теперь крайних...

— Мы все понимаем, — попытался сгладить Сергей Александрович. — Продолжайте.

— На месте было восемнадцать врачей, тридцать два фельдшера, весь состав скорой. Ну и я, частным порядком. Кстати, если бы не помощь полиции и армии, несших службу на месте, жертв оказалось бы намного больше. В ров, засыпанный незадолго...

— Да, конечно, — отвернулся Владимир Александрович. — Вас послушать, так одни спасители там были...

— А что кровь, вливают раненым? — вдруг спросил молчавший до этого император. — Ведь это вы с Иваном Михайловичем Сеченовым... Я вас помню, у вас тоже вторая группа, как и у меня.

— Да, Ваше Императорское величество, вливают. К сожалению, сейчас запасы, имеющиеся в больницах, истощены. Я и сам собирался сразу после аудиенции сдать...

Ну, давай, величество, соображай! Я тебе уже прямым текстом почти намекаю, что надо сделать.

— И что, каждый может сдать? — поддержал меня Георгий.

— К сожалению, именно вам, Ваше Императорское высочество, по состоянию здоровья... Ну вы понимаете...

— А я сдам. Сколько надо. Поеду вместе со свитой, — встрепенулся Николай.

Ну всё, фотоотчеты теперь затопят все газеты, и не только в России. И вся великокняжеская компашка тоже попрется делиться кровушкой с мужиками и бабами.

Меня отпустили. И слава богу. Уже выходя, на пороге, я услышал как Николай Михайлович, дядя императора, сидевший ближе всех ко мне, грузноватый дядька в белой кавалергарсдкой форме, буквально повторил мои слова, которыми я стращал Сергея Александровича: «А потом назовут этот бал пляской на гробах! Не надо...». Наверное, продолжил какой-то спор, который до этого был. Дверь закрылась, не дав мне погреть уши.

Что мог, сделал. В принципе, не особо много у меня возможностей. Какой-нибудь Владимир Александрович рявкнет: «Бездельники!» — и давайте следующего, этот поломался. Ну их в болото, этих аристократов. Что я за них переживаю? Титул? Чихал я на него, по большому счету, ничего он мне не даст. Деньги и так заработаю. Уже заработал. Да и своим я у них никогда не стану — хоть еще трех наследников заделай. Я выругался про себя. С Сашкой-то еще придется разбираться — досталась ему от Лизы гемофилия или нет. Ведь Великая княгиня — родная сестра царицы. И внучка той самой бабушки Вики. К двум годам обычно становится окончательно ясно — когда начинают появляться отеки, долго не проходящие синяки, ну и незаживающие ранки на коже. Как встанет на ноги, упадет первый раз или второй, вот тогда и понятно будет. Сделать бы какой тест, прямо сейчас разобраться. Но даже не знаю, как подступиться. Ладно, дождемся, когда зубы полезут. Если кровотечения из десен не будут заканчиваться — пиши пропало. Хотя статистика говорит, что шанс один из двух.

Хватит хандрить. Вон, кучер мой уже довольно долго вздыхает, ожидая приказа, куда ехать.

— Давай на Девичье поле, в хирургию на Большой Царицинской, — скомандовал я.

С Бобровым я связь не терял. Переписку вели, и новости я ему сообщал. Не о беременности Великой княгини, а об икс-лучах и прочем добре. Александр Алексеевич даже планировал приехать, да как-то не задалось у него — здоровье подвело. Ехал я к нему без предварительного согласования, но где сейчас быть хирургу, когда сегодня с утра скорая завалила все доступные больницы по самое горлышко? Если что, дома навещу — не постесняюсь.

Вроде и ехать недолго, а успел задремать. Расслабился на княжеских харчах, отвык. Вместо акушера Петермана осуществлял набеги на герцогский винный погреб. Разбудила меня гудящая толпа возле университетской больницы. Крестьяне, мастеровые, заметил у входа даже несколько приличных экипажей.

— Куды без очереди прешь?! — какой-то взлохмаченный мужик в лаптях схватил под уздцы нашу лошадку, люди обступили экипаж.

— Я доктор! — пришлось выглядывать наружу, показывать врачебный чемоданчик с красным крестом.

— Ну и где вы, доктора, шляетесь?! — мужик не отпускал лошадку, заводил сам себя. Ему вторила толпа.

— А ну утихли! — рявкнул кучер. — Евгений Александрович на Ходынке спасал людей, а сейчас едет обратно в клинику. Побойтесь бога!

Подействовало. Нас пропустили, мы вошли в запруженный пострадавшими приемный покой. Там меня узнали, попытались взять в «оборот».

— Господа! — остудил я пыл фельдшеров и врачей. — Мне... Где Александр Алексеевич?!

— На операции, — отрапортовал дежурный врач. — Если не... Скоро должен освободиться. Подождете у него в кабинете? Я распоряжусь, чтобы чай принесли.

Ого! Мои акции здесь растут! Еще полгода назад никто бы мне такого не предложил. Нет, ждал бы не на лавке в приемном покое, но ради меня открывать кабинет шефа? Видать, ценные указания получили. Ждал коллега, знал, что мимо не пройду.

Я уселся поудобнее на диване, положил рядом с собой стопку свежих журналов. Начал просматривать, что пишут из заграниц. А как же, надо постоянно быть в курсе. Вот, кстати, статья про разделение сиамских близнецов. И фамилия знакомая. Некто Баталов. Идет сразу после Микулича.

Статья исчеркана множеством пометок на полях — читали, значит. Бобров профи, небось и студентов заставит вызубрить все…

☆☆☆

Разбудил меня сам профессор. На столе стоял стакан с чаем, рядом прислонилась тарелочка с баранками. Ага, принесли, но будить не стали. Спасибо им.

Вот пока не увидел Александра Алексеевича, и не думал, что так соскучился. Пожал руку, обнял. Всё-таки один из моих крестных здесь, без его поддержки я бы, наверное, до сих пор в подвале прием вел. Склифосовский, Дьяконов — все знакомства через него. Да и с Романовским тоже он свел.

— Да, подкинули вы нам хлопот, — ответил он на вопрос, справляются ли с нагрузкой.

— Ну да, наше дело маленькое — хватай и вези, — улыбнулся я. — А работать настоящим врачам приходится.

— Да уж, одна головная боль от этой скорой, — ответил Бобров. — Сколько же вы там обслужили?

— Четыре с лишним сотни. Восемнадцать врачей и я, к ним примкнувший. Устал как собака. Рассказывайте, как вы тут с икс-лучами справляетесь?

Про пациентов с Ходынке спрашивать не стал - насмотрелся в приемной. Бери да шей. Плюс шины накладывай, кости складывай…

— Думаю, если завтра открыть подписку на золотой памятник Рентгену, нужную сумму соберем очень быстро. Небо и земля, Евгений Александрович! Вы даже не знаете, как я вам признателен! Это же надо — так вовремя оказаться рядом. Вильгельм Конрад во всех статьях отмечает ваш вклад.

И тут пострел везде поспел.

— Да какой там вклад? Посидел и спросил, а что это там светится такое интересное. Думаю, окажись на моем месте мальчик, который профессору поесть принес, и он бы заметил. Так что просто повезло. Вы знаете, я поручил Моровскому исследовать возможный вред от лучей?

— Да, он рассказывал. Но верится с трудом. Что может там такого быть вредного?

— Так если всё хорошо, даже лучше. Сообщим всем, что пользоваться можно без опаски.

Когда я подходил к своему экипажу, из толпы на меня бросилась женщина:

— Ой, слава богу, нашла вас! Где Катька? Куда дели кровиночку мою?!

Надо же, нашлась мамаша. А я озадачил Жигана, чтобы объявления повесили, что ищут родных девочки, потерявшейся на Ходынском поле. Даже думал, куда ее пристроить, если не найдется никого. Ладно, не только плохое должно случаться, и что-то хорошее тоже.

— Всё в порядке с ней, жива, здорова. Звать тебя как?

— Агафья я, из села Дубки.

Я махнул на облучок:

— Садись, повезем к дочери.

— Спасибо, барин, — поклонилась мне в пояс счастливая и немного ошалевшая женщина. — Простите, если что не так.

Ну вот, пойми их — начала с «куда кровиночку дел», и сразу поклоны бить.

На Большую Молчановку приехали уже почти в темноте. Я выбрался из экипажа, посмотрел на пассажирку, слезшую с облучка и глазеющую по сторонам.

— Пойдем, — позвал я ее. — Проведу. Вон, там твоя девочка, — показал я на открытую дверь, через которую возвращающиеся бригады попадали внутрь здания.

Блин, эту бабу можно нанять вместо сирены. У меня даже уши немного заложило от её белужьего рёва. Зачем так кричать? Ладно, сейчас кто-нибудь отреагирует на звуковой сигнал и организует воссоединение семьи. А я спать. Отправился в рабочее крыло.

На пороге меня встретил Слава Антонов, одетый по последней лабораторной моде — шапочка, скрывающая волосы, защитные очки, маска, перчатки, бахилы.

— Стойте, Евгений Александрович! — крикнул он, слегка дав петуха в конце.

Зрачки по копейке, руки дрожат.

— Стою. Но лучше тебе отойти в сторону, потому что я спать хочу.

— Сюда нельзя! — теперь он прохрипел свою реплику.

— С какой это радости?

Мне это шоу нравилось всё меньше, и я шагнул вперед, намереваясь отодвинуть Славу с дороги.

— У нас чрезвычайное происшествие. Утечка возбудителя чумы.

Глава 3

Я так обалдел, что поначалу вообще потерял дар речи. Застыл соляным столбом. Славка испуганно на меня смотрел.

— Какой еще чумы?!

Под конец и мой голос сорвался. Хоть и выпалил короткую фразу быстро, но подлый Антонов успел захлопнуть дверь. В «домике» спрятался.

— К окну подойди, не заставляй меня кричать на всю улицу, — уже спокойнее сказал я. — Всё равно достану, готовься. Не сегодня, так к концу карантина.

Уверен, гаденыш никуда не убежал, притаился здесь же. И правда, услышал. Потому что почти сразу открылась форточка в окне рядом с дверью.

— Я сейчас всё объясню, Евгений Александрович, только послушайте! — заблеял Антонов.

— Уж постарайся, дорогой мой, — ласково ответил я. — Придумай хоть одну причину, почему я не должен тебя убить. Вопрос номер один: откуда в нашей лаборатории эта дрянь?

— Просто мы решили исследовать воздействие нашего нового препарата на чумную палочку... Я попросил у знакомых в университетской лаборатории дать образцы.

Понятно. Пробную партию пенициллина мы смогли получить еще летом. И вот Антонов решил отличиться, стать победителем чумы.

— Кто эти таинственные «мы», Слава? С каких пор появился коллективный орган управления? Я что-то пропустил? Меня не уведомляли.

Внутри просто все кипело. Это такой залет... Что прямо не описать.

— Я решил, Евгений Александрович. Моя вина. Больше никто не знал. Сам поехал в университет и попросил культуру. Потом привез, и...

— Ты что? На извозчике вёз?! В кармане? Хана тебе, Антонов! Ты, скотина, до конца своей жалкой жизни только пробирки мыть будешь!

— Культура была упакована...

— Молчать!!! — от моего крика вроде как задрожали стекла. — Ладно, я тебя потом убью. Докладывай обстоятельства.

Надо успокоиться. Подышать. Посмотреть на небо. Вспомнить о бренности жизни. Постараться не броситься на окно с целью выбить стекло и вытащить этого дебила на улицу... А потом топтать, пока следов не останется!

— Я привез культуру, извлек чашку Петри из контейнера. Под вытяжкой, соблюдая все меры предосторожности. Снял крышку, начал наносить препарат... Наверное, пол был влажный... И я оступился... поскользнулся... чашка, которую я держал в руках, полетела, разбилась...

— Так, Антонов, — глубоко вдохнув, сказал я. — Из твоего рассказа я делаю вывод, что тебя понесло в лабораторию без бахил. Иначе с какой радости ты поскользнулся? Что, начальственные ботинки автоматически становятся стерильными? Бронза на поверхности организма дышать не мешает?

Походу парень даже не понял мой сарказм.

— Я начал действовать по протоколу аварийной ситуации. Разделся, одежду сложил в прорезиненный мешок. Протер всё тело семидесятипроцентным раствором этилового спирта. Обработал поверхность вытяжного шкафа, полы лизолом. Повторно...

— Хватит нудеть. Я этот протокол сам придумал. Кто еще был с тобой в лаборатории?

— Никого, Евгений Александрович! Я один!

— Слишком быстро ответил, Слава. Врать — это не твоё. Даже не пытайся. Повторяю вопрос: кто еще был в лаборатории?

— Виктория Августовна... Но она далеко стояла, на нее...

Ой, ой-ей...

— Она придумала эту херню?

— Я сам, Викто...

— Кто. Придумал. Эту, черт возьми, авантюру? Отвечать!

— Ви.. Ви.. — сквозь рыдания попытался произнести Антонов. Ну все, расклеился. Я сделал несколько шагов вдоль здания. Туда-сюда. Тоже успокоился слегка. Вернулся к форточке:

— Когда сдыхать от легочной формы будешь, тогда поплачешь. С кем еще контактировали?

— Ни с кем, — всхлипнул главный лаборант. — Виктория Августовна осталась в лаборатории, я по телефону предупредил, сам сюда спустился, а тут вы...

Всё не так плохо. Случись такое в двадцать первом веке, уже проводились бы карантинные мероприятия. Очень жесткие и масштабные. Хлором бы вся округа еще лет пять воняла. А я в следственном изоляторе придумывал бы оправдания и подсчитывал, хватит ли денег на адвокатов. Не будь сейчас стихийного бедствия под названием «коронация», и думать не стал бы. Закрылся на две недели, и всё. Но попробуй я только подумать погромче название болезни, даже не вслух произнести — и всё. Был доктор Баталов и весь кончился. Не помним таких. В Москву-то съехались, кроме царя и царицы, все Великие князья, послы иностранных государств и прочая аристократическая братия...

Я попытался напрячь мозг и вспомнить все про чуму. Опасность представляет только воздушно-капельный путь заражения. Сколько эти двое успели вдохнуть, не знаю. Может, там из чашки и не улетело ничего. Но я на такое не надеюсь. Действуем из предположения, что дерьмо приключилось. Инкубационный период от суток до семи. Для легочной формы всё становится ясно в первые два дня. Слава богу, у нас есть уже антибиотики! Пусть и не воспроизводимые в промышленных масштабах и не гентамицин с фторхинолоном, но... как говорится на безрыбье и рак рыба. Могли бы вообще вписаться в эту историю со стрептоцидом и активированным углем. Сколько там выживаемость от чумы без антибиотиков? Двадцать процентов? Тридцать? Черт, надо бы поручить сотрудникам аккуратный обход соседних домов. На всякий пожарный...

— Слушай меня, Антонов. И на этот раз сделай так, как говорю я, а не девица без медицинского образования. Ферштейн?

— Да, Евгений Александрович, ферштейн, — Слава перестал рыдать, взял себя в руки.

— Первое. Никому ни слова. Вообще. Вы с Викой остаетесь в лаборатории. Второе. Термометрия, дневник наблюдения за состоянием ежечасно. Мне плевать, когда вы спать будете. И где, кстати, тоже. Еду вам будут приносить под дверь. Официальная причина... Скажем, опасная культура гемолитического стрептококка. Вместе с дифтерией. Поэтому и стационар закрыт, до конца карантина — я отправлю всех пациентов к Боброву. Всё, пошел вон, видеть тебя не могу!

***

В кабинете я начал казнить сам себя. Было очевидно, что во всем случившемся — моя вина. Устроил лабораторию, которая работает с опасными возбудителями почти в центре Москвы. Ну вот, получи и распишись... Не дай бог, будет вспышка чумы — до конца эпидемии могу и не дожить. Удавят где-то в уголке.

Первым делом я закрыл все входы, кроме своего, с наказом сидеть и не высовываться. За дополнительную оплату, естественно, чтобы не обидно. Тех, кого в здании не было, предупредил, чтобы не приходили до особого распоряжения. Но с сохранением жалования. Вернее, я поручил это Чирикову и Должикову, которых на месте не было. Повезло. Будет кому на воле претворять приказы начальства в жизнь. Я остался в своем кабинете, как капитан тонущего корабля. Сижу, блин, на пороховой бочке. Пойди всё по пессимистичному сценарию, мне только застрелиться останется. Как же всё не вовремя! Напиться бы, да некогда. Или в морду кому зарядить. Стресс снять.

Сделав дыхательную гимнастику, потом вышел из-за стола, встал в стойку всадника. Блок, удар... Ушу всегда меня успокаивало, а в ходе медитации я находил выход из самых сложных ситуаций. Надо ли закрывать всю клинику из-за утечки в лаборатории? Сразу отправлять пациентов к Боброву или выждать три дня?

Я так погрузился в размышления, что не заметил появления в кабинете высокого мужчины во фраке. Усы вразлет, густая борода лопатой. И глаза такие, будто стеклянные, навыкате... Весь такой напомаженный, прилизанный — чисто адъютанты Сергея Александровича. Правда, конкретно этого товарища я на Тверской не встречал. Он сюда с какого-то приема приехал? Что за форма одежды?

— Господин Баталофф? — с густым заграничным акцентом спросил напомаженный. Причем тоном, каким у прислуги интересуются, почему обед задерживается.

— Вас не учили стучаться в дверь перед тем, как зайти в кабинет? — вспылил я. — Выйдите!

— Что вы себе позволяете?! Я граф де Монтебелло! И у меня к вам разговор относительно вашего недопустимого поведения

— Я сейчас занят. Подождите в приемной, я вас приглашу!

Граф был устроителем бала, на который я так понял, Николай не поехал. Все ясно. Пришел выяснять отношения.

— Это оскорбительно! — Монтебелло подошел ближе, начал стаскивать с руки перчатку. Сейчас он мне ее залепит. — Как вы смеете?!

Секретаря по вечернему времени уже не было, дежурные бригады все я перевел из центра на подстанции — от греха подальше. Отлично, сейчас спущу пар. Я схватил графа за руку, заломил ее в локте. После чего, под ругань француза, развернул его лицом к выходу, открыл его лбом дверь.

— Уи, уи, — Монтебелло сопротивлялся, пришлось нажать на руку. — Понимаю, больно. Понимаю, дипломатический ле скандаль!

Поволок графа по лестнице, в конце дал приличного пинка, выкидывая на улицу.

— Надеюсь, не побежите жаловаться и плакаться Его величеству? Жду ваших секундантов!

Ну вот, дождался на кого эмоции слить. Спрашивается: зачем? Ну порычал бы мужик, мало ли тут таких ходит. Посол, к тому же. А с дипломатами можно дуэли устраивать? С сыновьями, хоть и приемными, не грех, хотя победителя потом из страны выперли. А кого позвать секундантом? Ха, вот будет выверт судьбы! Сейчас узнаем.

— Барышня, приемную генерал-губернатора.

А что, я могу, телефон не секретный. И меня там знают.

Соединили почти мгновенно. Как же, бдят, все на месте круглые сутки. Нужный мне человек найдется быстро.

— Приемная Его Императорского... — начали на той стороне.

— Графа Шувалова, Павла Павловича. Это Евгений Александрович Баталов.

— Сию минуту, ваше высокоблагородие, — ответили мне.

***

Пока ждал потенциального секунданта, выдержал натуральную осаду. Когда я приехал, что случилось? Правильно, шебутная баба метнулась внутрь здания искать свою Катюшу. После чего наши доброхоты счастливое семейство повели на кормежку. Мы же хорошие, нам не жалко. А пока ужин продолжался, двери закупорили. На выход можно было одному человеку, и то не по своей воле. Ну, я еще мог выйти. И всё. Тамбовских крестьян в этом списке не значилось.

Мне угрожали, целовали руки и пытались лобызать обувь, пробовали учинить физическую расправу и соблазнить в сексуальном плане. И всё это в исполнении одной бабы и в течение трех минут.

Я оставался непреклонен. Не хватало мне потенциальных носителей на воле. В качестве пряника предложил работать у нас поломойкой с зарплатой два рубля плюс харчи. Но с испытательным сроком. Так и предупредил: не понравится — выгоню. Согласилась. А ну, в тамбовской глубинке таких зарплат, наверное, и не бывает. По крайней мере на этой должности. Да еще и на всем готовом.

Довольный своими управленческими талантами, я вышел на улицу. У меня дыхание стерильное, я рот обработал нужным веществом, в кабинете заначка осталась. Моровский поддерживает традиции. Да и Шувалова внутрь лучше не заводить. Извинюсь, он поймет.

Так, заодно и беспорядок пресеку.

— Антонов! Тебе мало досталось? Кто разрешил открывать окно? Закупоривайся немедленно!

— Женя, это я.

Нда, промахнулся, голос не мужской ни грамма. Это у нас соучредительница «Русского медика», госпожа Талль. О, барышня совсем эмансипированной стала — в руке зажженная папироска. На перекур, значит, выползла - попускать дым в небо. После приезда с Викой встретиться не довелось, не до того было.

— Да хоть митрополит Московский Сергий! Или тебе отдельно объяснять надо?

Окно закрылось, но Вика высунула голову в форточку.

— Поговори со мной, Женя. Мне тут так страшно...

— Маску надень сначала. И не вздумай снимать!

Ладно, побуду психотерапевтом-любителем. Всё равно Шувалова ждать еще неизвестно сколько — никто не знает, когда удастся со службы слинять. Высочайший визит, все планы рушатся мгновенно.

— Женя, я так виновата, прости, пожалуйста...

Она что, думает, я сейчас скажу «говно вопрос, ничего такого»?

— Виновата. И наказание понесешь - Прощеное воскресенье прошло давно. Вы вдвоем, минуя мои запреты... Впрочем, не хочу сейчас об этом, слишком зол!

Мы помолчали, каждый думая о своем. Остыл я быстро, из-за туч выглянула полная луна.

— Ладно, чего молчать. Давай, рассказывай, как жизнь, фотоателье? Или что ты там открыть хотела?

Вика тяжело вздохнула:

— Жизнь... Не поверишь, все ужасно. Фотоателье открыли, да что-то не получили тот доход, на который надеялись. Только в новые долги влезли.

— Ты же с “Русского медика” акционерные выплаты получаешь! - удивился я. - И большие!

— Там маман все забирает. Веришь — руки опускаются, ничего делать не хочется. Матвей пить больше начал...

Ой, дайте мне срочно носовой платок запасной, этого не хватит! Она что, надеется, что я жалеть Матвея начну? С чего бы? Каждый, как говорится, кузнец. Что накуешь, то и получишь. А то этот деятель не пил, когда знакомился с Викой? Помню отчет Жигана — пьяница и бездельник, ни на одном месте долго не держится. Творческая личность, ага. А как поиски способов расширения сознания дойдут до использования известных веществ, тут и суши весла. И не вовлечет ли он в эксперименты подругу? Как же я прозорлив был, когда вписал в устав «Русского медика» невозможность продажи пая мимо меня! То есть возжелай кто продать долю, первое предложение — мне. И только если я буду настолько болен психически, что не захочу, тогда всем остальным.

Я даже не пытался поддерживать светскую беседу. Так, отвечал на вопросы — про Германию, кайзера, икс-лучи. Никаких секретов. Вот только про великокняжескую чету не поинтересовалась Виктория Августовна. Вообще ни словечка. Ревнует, что ли, до сих пор? Да на здоровье.

К счастью, зацокали копыта на въезде во двор. Шувалов приехал. Я наскоро попрощался, велев не забывать про самоконтроль, и поторопился встретить гостя.

— Никак мы с вами не расстанемся, граф, — я успел подойти к экипажу ровно в тот момент, когда Павел Павлович опустил ногу на землю.

— Рассказывайте, что за срочность. Вроде совсем недавно расставались, ничего не предвещало.

— Простите, не приглашаю внутрь, у нас там... карантин. Обнаружили опасную заразу, закрылись на обработку.

— И хорошо. Я, знаете, больницы эти ваши... Не люблю, короче. Так что за дело?

— Давайте в беседке посидим. Можно чай организовать.

— В ушах уже булькает, извините за прямоту.

— Что же. Граф, я прошу вас быть моим секундантом, — сказал я официальным тоном, и даже выпрямил спину в попытке встать смирно ради ритуала.

Шувалов аж руки развел в стороны - так удивился.

— Конечно, почту за честь. Я вас знаю как человека достойного. А с кем дуэль?

— Граф де Монтебелло.

— Французский посланник?! Да уж, умеете поразить... — адъютант достал записную книжку, карандаш. — Могу я спросить, а что случилось? И каковы желаемые условия дуэли?

— Он вломился в мой кабинет, начал разговаривать со мной... В непозволительном тоне, скажем так. Почему-то решил, что я отговорил государя участвовать в балу. Мне, конечно, лестно, что я пользуюсь таким авторитетом... Короче, я попросил графа выйти, он снова начал говорить гадости. И я... оскорбил его действием...

— Как? — граф аж подобрался весь, ноздри раздулись, глаза заблестели.

— Спустил с лестницы.

— Вы? — Шувалов захохотал, даже ладонями по коленкам ударил, как простой мужик. — Этого индюка? Дайте, я пожму вашу руку! Хотел бы я видеть, как вы его оскорбляли действием! Да и не я один, поверьте! Я посланников много видел, но этот самый чванливый!

— Возьметесь?

— Ни слова больше! Сам всё сделаю, даже не думайте, Евгений Александрович! Но я хочу вас предупредить: о происшествии очень быстро станет известно там, наверху. Если что, знайте — это не я.

— Верю вам, граф.

***

Утром я проснулся рано, хотя уснул мгновенно, едва до подушки добрался. Ночевал в кабинете, в квартиру идти не захотел. Хоть и твердил себе, что всё будет хорошо, обойдется, но победила другая мысль, что оттуда до лаборатории намного ближе, чем от кабинета.

Первым делом измерил себе температуру. Тридцать шесть и три. Кашля нет. Пощупал лимфоузлы везде, где дотянулся. Тоже спокойно. «Еще шесть дней впереди», — вылезло на поверхность напоминание. Позвонил в лабораторию. Заставил Антонова зачитать все показатели измерений. Тоже спокойно. Максимум — вчера вечером у Вики тридцать шесть и восемь. С дыханием хорошо. Озадачил самопроверкой лимфатической системы и дезинфекцией лаборатории. Фронт работ там приличный, скучать не будут.

Метнулся на обход. К нам везли в первую очередь, и многих выписали после повторного осмотра, на домашнее лечение. Осталось двадцать семь человек. Переломы, раны, и прочее. Всё в пределах разумного. Со мной был доктор Малышев, из первого набора. Еще раз поездил по мозгам, чтобы бдительность не теряли. И при пациентах язык никто не распускал. Официальная версия — дифтерия. Шито белыми нитками, но что придумал, то пусть и будет. Остальные отмазки точно такие же.

Пока терпимо всё. Приедет Чириков, появится Жиган, подвоз продуктов и прочего необходимого обеспечат. Даст бог, переживем.

Теперь можно и пойти в каретный сарай зарядкой заняться. Уж здесь мне никто не мешает держать себя в форме. Кроме лени, естественно. Но сегодня с удовольствием размялся,даже потренировал удары в прыжке.

Собрал вещи и пошел к себе. Помыться, переодеться, позавтракать. А потом и Шувалову позвонить, узнать, что там творится. И будет ли дуэль.

Но перед входом меня ждал офицер свиты. Красавец, в парадной флигель-адъютантской форме, серебряные капитанские погоны с золотым вензелем Н II. Эх, был бы военным, тоже о таком мечтал!

— Господин Баталов? — спросил он, поприветствовав меня.

— Это я. Чем обязан?

— Вам надлежит немедленно следовать за мной.

Глава 4

БЕРЛИНЪ. По полученiи извѣстiя о московской катастрофѣ императоръ Вильгельмъ послалъ русскому Императору телеграмму соболѣзнованiя.

ПЕТЕРБУРГЪ. Правительственное сообщенiе: «По приведенiи въ извѣстность числа жертвъ печальнаго событiя на Ходынскомъ полѣ, въ Москвѣ, 18-го мая сего года, оказывается погибшихъ, как поднятыхъ на мѣстѣ уже умершими, такъ и скочавшихся въ ближайшiе къ происшествiю дни въ больницахъ, — 231 человѣкъ, изъ коихъ 192 похоронены распоряженiемъ московскаго городского общественнаго управленiя на Ваганьковскомъ кладбищѣ. Затѣмъ къ 23-му мая какъ въ городскихъ больницахъ, такъ и въ больницахъ другихъ вѣдомствъ и учрежденiй состояло раненыхъ и 164 человѣка, изъ коихъ до 72 доставлены родными или явились сами въ больницы 19-го мая и въ послѣдующiе дни».

К счастью, флигель-адъютант не стал буквально понимать слово «незамедлительно», и я получил возможность привести себя в подобающий вид. Не знаю, кто меня пожелал видеть, но в любом случае явление меня потного и небритого вряд ли будет уместным. Поэтому надел костюм-тройку, в жилет засунул «Патек Филипп» на золотой цепочке. Повязал широкий синий галстук.

Ехали молча. Даже расспрашивать не стал. Сказали адъютанту — доставить в такое-то место к определенному времени, он и выполняет. А пункта «обсуждать что бы то ни было с сопровождаемым», скорее всего, в приказе не имелось. Да и мне удобно — можно порассуждать, что дальше будет. Причина понятна — до верхов весть о вчерашнем инциденте дошла, как Шувалов и предупреждал. В каком виде это подали? Вряд ли моя роль получила положительную оценку. Но и это полбеды. Главное — как к этому отнесутся те, к кому мы едем. Кстати, а куда? Судя по тому, что мы сначала выехали на бульвары, а сейчас поворачиваем на Пречистенку, то путь наш лежит вовсе не на Тверскую. И не в Кремль. Я так на Девичье поле езжу. Через Садовое кольцо, может, и ближе немного, но мне там дорога не нравится. Еще и конка эта вечно как маршруточник — пытается под лошадь броситься.

Вот и Садовое проехали, не свернув. Пречистенка кончилась, началась Зубовская. И она же сейчас по мановению волшебной палочки вдруг превратится в Большую Царицынскую... О, а можно отгадать, куда мы едем? Есть приз за это? Эх, не дали проявить интуицию... Возле дома нумер шесть, в котором находится клиника факультетской хирургии, непривычно большое скопление пафосного конного транспорта, казаки конвоя ЕИВ... Думаю, если всё махом продать, можно спокойно содержать всю московскую медицину года два. И даже украсть останется. А заведует здесь некий Бобров. Что же он мне не сказал? Ведь его наверняка предупредили, чтобы в приемном покое дерьмом и портянками не воняло, а пациенты все причёсанные и умытые. А когда? Вечером я не позвонил, спать завалился, а утром меня и в кабинете не было. А телепатические сигналы я так и не научился еще принимать.

Кучер скромно припарковался в сторонке, в гущу событий благоразумно влезать не стал. Флигель наконец подал голос:

— Следуйте за мной, господин профессор.

А куда денешься? Спасибо, не в Бутырский замок. Тут и стены помогают, места нахоженные, намоленные, почти родные. Да мне тут вчера еще кабинет начальника открывали, чтобы я чресла поудобнее расположил и высокие истины изрек, попивая чаек.

Мы подошли к оцеплению, и капитан что-то сказал гвардейскому поручику, который, похоже, всем командовал. Тот кивнул, и нас пропустили. А меньше суток назад меня тут обыватели материли. Почти на этом самом месте, кстати. Такой-сякой, лезу к дохтурам без очереди...

Ирония судьбы, блин, только без легкого пара. Я вновь очутился в бобровском кабинете. Изменилась всего одна маленькая деталь — удобный диван оказался занят, и прилечь будет некуда. На него взгромоздились аж три августейших задницы — гвардеец Владимир Александрович, кавалергард Николай Михайлович и номинальный начальник местности Сергей Александрович. Кстати, смотрели на меня все трое совсем не как накануне. Генерал-губернатор с легким сожалением, почти извиняясь, Николай Михайлович — с явным одобрением, а Владимир Александрович — с любопытством, что ли. Но точно не как солдат на вошь. За начальственным столом сидел, понятное дело, хозяин земли русской. С крайне недовольной физиономией. Одет не по форме, в одной рубашке с закатанным левым рукавом, к локтевому сгибу пальцами прижимает ватку. Не знаю, в ходу ли уже этот интернациональный жест, но смотрелось забавно — будто Его императорское величество показывает всем... ну ясно, что.

Уже кланяясь, я вспомнил анекдот, подходящий к ситуации. Когда работяга попросил директора подвозить его на работу на служебной «Волге» и получил резолюцию — одобряю на пятьдесят процентов. Ничего не понял, пошел за разъяснениями — через день возить будут, или только до половины дороги? Директор и показал, что по плечо — сто процентов, а по локоть — как раз пятьдесят. Нервы всё, конечно. В стрессовой ситуации люди по-разному себя ведут. Я вот шутить начинаю. Кстати, говорят, что сарказм — признак интеллекта. Если так, то я мыслитель уровня Сократа, не меньше.

— Ваше Императорское величество! Ваши Императорские высочества! — с трудом сдерживая ухмылочку, произнес я, разгибаясь.

— Нам доложили о вчерашнем происшествии с французским посланником, — сурово и без эмоций, как судья приговор, произнес Николай. — Вашему поведению нет оправданий. Мы запрещаем вам даже думать о поединках! Вы поняли, Баталов?!

О как! Я уже даже не «господин», а так, не пришей рукав? Но тут спорить нечего. Весь лимит я вчера исчерпал, когда ляпнул что-то в ответ Владимиру Александровичу.

— Целиком и полностью понял, Ваше Императорское величество, — вновь отвесил поклон. — Даже никаких мыслей о дуэли.

Баба с возу — кобыле легче. Всю жизнь мечтал получить пулю в живот и еще неделю загибаться в наркотическом бреду.

— Помимо этого, вы немедленно принесете извинения за свой поступок графу де Монтебелло.

Я поднял глаза к потолку, прикинувшись, что внезапно перестал понимать русский язык, а заодно оглох.

— Вас не учили отвечать, когда к вам обращается император?!

Это на меня рыкнул Владимир Александрович.

— Вопрос деликатный. Затронута моя честь.

— Нам не нужен дипломатический скандал с Францией! — Николай помассировал руку.

— Есть выход, который всех устроит, — с дивана встал Сергей Александрович, прошелся по кабинету. — Письменные извинения.

Все посмотрели на меня. Я перестал разглядывать потолок, вздохнул.

Кажись, переборщил слегка. Надо сбавлять обороты. Не та ситуация, когда можно становиться в позу. Хотя немного обидно — ведь пострадал я как раз за Николая.

— Готов выполнить любую вашу волю, Ваше Императорское величество! Письменные извинения будут принесены.

— Вы нас очень разочаровали, господин Баталов, — Николай решил меня «добить». — Не думаю, что такое поведение достойно претендующего на княжеский титул. Не задерживаю.

Это он эмоцию показал, когда в конце вместо множественного лица на единственное перешел? И что всё это было? Судя по взглядам Великих князей, осуждение не единодушное. Хотя... ну их в болото, с их политическими игрищами! Мне от этого один хрен лучше не станет, одни помехи только. А титул... Жил без него, проживу и дальше. Не просил, предложили. И не настаиваю. Будут палки в колеса ставить, так в Швейцарии и вовсе республика, а на берегу Женевского озера, где-нибудь в Монтрё, климат помягче. Вместо Клода Нобса фестиваль там организую, буду по вечерам в казино ходить, пить пиво, а в выходные на рыбалку. Оно, конечно, сильно похоже на сумасшедший дом — тишина, вежливые сестры, улыбки. Но если от суеты устал, лучше страны не найти.

Вот, на ловца и зверь бежит — в меня чуть не врезался Бобров. Явно встревоженный и чем-то сильно недовольный. Хотя почему «чем-то»? Причина известна, только что имел счастье лицезреть. И даже пистон получить.

— Как переживаете стихийное бедствие? — спросил я, когда оттащил Александра Алексеевича в сторону.

— Ужас! Предупредили чуть не за час, подготовиться толком не успели! Всё через пень-колоду!

— То-то я смотрю, журнал на спинке дивана лежит, я его вчера там оставил.

— Так я в кабинет и не заходил. Его Величество сел за мой стол, а там истории болезней лежат, — он посмотрел по сторонам и продолжил уже намного тише: — Императору с первого раза в вену не попали... Очень недоволен был! Императрица в обморок упала... А еще Великие князья не сдавали кровь. У нас холодильников нет, хранить ее негде!

Лицо Боброва было уставшим, под глазам залегли мешки. Небось ночью не спал. А сейчас еще и августейшую кровь тайком в канализацию сливать. Так себе развлечение…

- Лучше бы медиков прислали - хирург тяжело вздохнул - у меня врачи так не справляются. Вот что бы им стоило в Екатерининскую поехать? Или к вам?

— У меня карантин, — тем же тоном опытного заговорщика ответил я. — Только я вас прошу — никому ни слова.

— Что случилось? — встревоженно спросил Бобров.

— Давайте я потом расскажу, когда всё кончится.

— Ну да, меньше знаешь, крепче спишь, — махнул рукой профессор.

— Александр Алексеевич, разрешите, я у вас Евгения Александровича на пару слов украду.

Мы вдвоем повернули головы. Кто еще мог в больнице общаться как на великосветском приеме? Тот, кто половину жизни на них провел и планирует провести оставшуюся половину.

— Конечно, Ваше Императорское высочество, — Бобров изобразил поклон в адрес Великого князя и в быстром темпе скрылся за ближайшим поворотом.

— Проведите меня к месту сдачи крови, — сказал Сергей Александрович. — На ходу поговорим.

— Нам к лестнице, на первый этаж, — показал я направление движения.

— Не принимайте близко к сердцу, — начал капать мне на мозг Великий князь. — Его величество вынужден был так сделать. Мало того, что он манкировал балом у посланника, который был согласован на высшем уровне, так тут еще и вы добавили. Вот стоило его пинать?!

Князь остановился, повернулся ко мне. А Сергей Александрович тоже выглядит не очень. Опять неестественно держит спину, бледный какой-то…

— Вы гимнастику Ли Хуаня выполняете? —тихо спросил я.

— Сейчас некогда, — тяжело вздохнул князь. — Опять боли появились.

— Надо укреплять спину! Я же объяснял. Широчайшие мышцы, ромбовидная с трапециевидной - они как каркас! Держат все “здание” тела.

Мы замолчали - мимо нас, постреливая взглядами, прошелестели юбками две молоденькие медсестры.

— Вызову вашего китайца и позанимаюсь, - покивал Сергей Александрович, совершенно не обратив внимание на девушек. - Так вот насчет француза. Монтебелло после такого афронта долго здесь не задержится. Скоро все забудут об этом досадном недоразумении, и я выполню свое обещание. Только прошу! Больше никаких эскапад!

— Вот мы и пришли, — показал я на толпу перед дверью.

Верхушка пиарилась на гробах в полную силу. Магний вспыхивал почти непрерывно. Великие князья стояли в очереди на сдачу крови, и каждого надо было запечатлеть, а потом еще и в палатах рядом с ходынскими страдальцами. Сергей Александрович в этом ряду последним встал. Но тут как на эстрадном концерте — кто выступление завершает, тому и слава. А если приплюсовать личное участие в спасательных работах на Ходынке, то он явно получил очков больше всех. Хотя хрен с ними, пусть хоть так. Всё лучше, чем потом в мемуарах писать, что император так переживал, что аж два танца пропустил, и рябчики на обеде ему в горло не лезли. А меню и вовсе траурным было, всего тринадцать перемен блюд!

— Подождите меня, я освобожусь сейчас.

Конечно, самое время сказать, что мне некогда, и в другой раз - у меня на повестке дня и вовсе чума, а не государственный пиар. Этот деятель меня больше полугода на поводке держал, шагу лишнего ступить не давал. Не в собачьей будке, конечно, и материально я в очень большом плюсе оказался, но всё же, все же…

Одно только и мирило меня с действительностью в Вольфсгартене — винный погреб герцога. Эрнст Людвиг ради заботы о любимой сестре милостиво разрешил чувствовать там себя хозяином.

Хороший, кстати, немчик. Денег хватит, чтобы половину Германии купить, влияния вагон, род из самых знатных, а если не знать этого, то после общения с ним и не подумаешь - демократ самых широких взглядов. Кстати, надо уже музей делать как следует. Потому что я не знаю, куда девать полный парадный комплект формы офицера гессенской армии. Подарок Эрнста Людвига. Поставим его на манекене перед стеной, на которой фотографии меня с бородачами: Склифосовским, Сеченовым, Бобровым, Дьяконовым, Филатовым, Кохом, Эрлихом, Рентгеном, Микуличем. Тщеславен я, есть такой грех.

Ушлые фотографы расползлись почти моментально, сделав снимки генерал-губернатора, не стали ждать конца процедуры - уже все привычно, вон как прогресс вскачь пошел. А потому эпизод, когда большой начальник шипит по-змеиному на медсестру, наложившую слишком тугую повязку, остался вне анналов истории.

Мало того, он решил использовать процедурный кабинет как переговорную. Хотя вряд ли стоит сильно переживать — сегодня здесь и так были нарушены все требования асептики и антисептики. Так что мой проход в уличной обуви ничего и не добавит.

— Присаживайтесь, — Сергей Александрович по-хозяйски кивнул на стул, стоявший рядом с кушеткой. — Как я и говорил — потерпите немного. Государь на самом деле вовсе не гневается. Ведь на Ходынке все могло бы кончиться громадной давкой и тысячами погибших!

Тут не поспоришь. Князь смотрит на два метра под землю. Вон как прочухал ситуацию…

- Кроме того, Его величество одобрил почти все наши действия по спасению пострадавших. Значит, и ваши тоже. Даже Власовского помиловал. Рукавишников... Жаль его, но ничего не поделаешь. Нечего было оставлять работы без пригляда.

У Великого князя вот такие приступы разглагольствований на полусекретные темы порой случались. Когда-то я читал рассказ, в котором некий политик испытывал временами острые приступы необходимости произносить речи, и его подчиненные спешно организовывали толпу слушателей в разных необычных местах. Так и здесь. Сейчас минут пять с важным видом будет сообщать мне прописные истины, а потом отпустит. Можно сказать, я под руку подвернулся.

Так и вышло. Давай, держись, всё будет хорошо, победа на горизонте, осталось день простоять, да ночь продержаться. Разъедутся послы, аристократы - все пойдет своим чередом. Как замолчал Великий князь, я раскланялся, и пошел искать Боброва. Хоть с родственной душой словом перемолвиться.

Но Александр Алексеевич ожидаемо оказался на перевязках. Наверное, только выпроводил это шоу во главе с ведущим артистом, и побежал работать.

***

Извозчик, как назло, попался из тихоходов. До Большой Молчановки отсюда пешком полчаса идти. Ладно, минут сорок, если прогулочным шагом. Вот примерно столько он и ехал, позевывая и пересказывая мне ходынские ужасы. Его даже не интересовала ответная реакция - общение шло в одни ворота.

Интересно, вроде я не объявлял бесплатной раздачи чего бы то ни было. И о приеме на работу с окладом триста рублей нигде не писал. Но что тогда делает эта толпа у ворот? Человек полста, не меньше. Мужчины, женщины, старики… Выругался про себя. Тут в правом крыле, в лаборатории чума может быть! Мне тут толпа совсем не нужна…

Отпустил извозчика, подошел пешком. Судя по одежде, в основном крестьяне, стоят мелкими кучками, о чем-то переговариваются.

— Что у вас, православные? — спросил я у мужичка, сворачивающего самокрутку поистине исполинских размеров.

— Так за дитем пришли. Сказывали, что здесь держат сыночка нашего. Ванька, смирный такой, белоголовый. На Ходынке потерялся, вот, ищем.

— Кто сказывал?

— Да в газетах пропечатали. Я сам не видел, кум шепнул.

Что за ерунда?! И где подчиненные? Почему я должен этим заниматься? Протолкался к воротам и громко объявил:

— Дорогие мои!

Народ нехотя начал поворачиваться. Ну да, вид мой у такой категории населения доверия вызывает мало: молодой, не толстый, одет богато. Сразу понятно: чужак. Сейчас начнет недоимки собирать или заставлять работать бесплатно. Взгляды сразу стали колючие, недоверчивые.

— Ваших детей здесь нет. Была одна девочка, Катя, но вчера нашлась ее мать. Всё. Больше никого.

Поверили мне далеко не все. Да, в костюме, с галстуком, точно брешет. Все развернулись и продолжили прежнее занятие — обсуждать погоды и виды на урожай. Скажи спасибо, барин, что морду не побили.

Впрочем, к калитке пустили. За ней поигрывая хлыстом стоял Жиган.

— Вот же несознательный народец! Говорил им - идите отсюда, нет тут ваших деток. Не верят.

Не успев закрыть калитку, я увидел, как вдоль по улице катит двуколка, а вслед за ней скачут казаки. Народ заволновался, скучковался в плотную толпу. Экипаж остановился, из него вылез румяный Зубатов. Собственной персоной. Увидел меня, махнул рукой, подзывая. Внутри все захолодело. Узнал про чуму?

— Евгений Александрович! Ах, как неаккуратно! Зачем же вы так?

Глава 5

— О чем вы, Сергей Васильевич? — спросил я.

Главное правило поведения подозреваемого — отрицать всё. До конца. Даже если вас поймали на месте преступления с окровавленными руками, всё равно не признавайтесь. На той стороне баррикады тоже люди. Им не хочется работать, как и всем остальным. Так пусть взваливают бремя доказательств на себя. Могут и пропустить что-нибудь. Нет, если в ход идут негуманные способы дознания типа полиэтиленового пакета на голове, тут стоит подумать. А все эти психологические выверты из серии «Порфирий Петрович довёл своими беседами Раскольникова до признания» оставьте для детективных романов. И никакой отсебятины, отвечать строго на поставленные вопросы. Так что, Зубатов, сам говори, в чем я виноват.

— Вы меня не пригласите внутрь? — ответил он вопросом.

— Конечно, зачем спрашивать? Я вам всегда рад.

Видимо что-то в моем выражении лица напрягло Зубатова, он расстроенно покачал головой:

— Вот это ерничество вам не к лицу.

— Почему же? Я рад, что ваши люди сейчас разгонят эту толпу. У нас и так репутация... Сами понимаете, больница, скорая помощь, круглые сутки напролет что-то шумит и гремит, конюхи матом разговаривают. А тут еще и сборище это. Не удивлюсь, если на нас жалобы начнут писать.

— Так пишут, как без этого. И мне попадают некоторые. В основном глупость, конечно — и убийствами вы промышляете, и над людьми издеваетесь, и моровая язва от вас идет.

Начальник московской охранки внимательно на меня посмотрел. Ага, щаз... Спешу признаться. Нет, но ведь кто-то настучал!

Это кто же у нас тут такой Зоркий Сокол? Надо теперь и в сортир с оглядкой ходить, а то мало ли что там узрят. И песни в ванной перестать петь, там иной раз совершенное непотребство звучит. А если серьезно, придется Иуду ловить.

— В кабинет? Или на улице сядем? Погода хорошая. У нас тут беседка появилась, хочу даже фонтанчик небольшой заказать умельцам.

Зубатов осмотрел нашу новую «рекреационную» зону, потом перевел взгляд на здание:

— Нет уж, давайте в кабинете. Тема серьезная.

— Ладно, сейчас самовар принесу.

Серьезные темы лучше обсуждать под какой-нибудь перекус. Мозг занят едой, агрессии меньше.

— А что же, и послать некого, Евгений Александрович? Как так? Сотрудников куча, а начальник самовары таскает?

— А вот так случилось, что некого. Секретарь захворал, слугу отпустил в деревню, родню повидать. Ну а как заняты сотрудники с Ходынкой — вы и сами знаете. Город же на нас еще повесил перевозку из больниц в больницы пациентов... Да мне не в тягость.

— Не стоит тогда, не хочу обременять вас, — улыбнувшись, сказал Зубатов. — Пойдемте в кабинет, там лишних ушей поменьше.

— Извольте.

Странно, в новом здании Зубатов не был ни разу, а пошел уверенно, будто работает здесь давно. Хотя у входа остановился.

— Сюда, Сергей Васильевич, — сказал я и открыл перед ним дверь.

О, сюрприз! И приятный! Кто-то, заметив меня, притащил в кабинет самовар. И тарелку с баранками. Наверное, Жиган распорядился. Короче, спасибо тебе, неизвестный работник «Русского медика».

Зубатов корчить из себя большого начальника не стал, скромно сел на не очень удобный гостевой стул. Поерзал немного тылом в надежде занять позицию поудобнее, но не преуспел и успокоился.

— Так что случилось? — снова спросил я. — Вы — человек занятой, особенно в эти дни, и вдруг нашли время для визита. Значит, причина весомая. Сразу хочу предупредить: никаких революционных кружков здесь нет, заряды для бомбистов не готовят. Слежу за тем.

— Да никто и не сомневался, — махнул рукой Зубатов. — Я по другому поводу. Известно ли вам, что с прошлого года на территории всей империи действуют «Партикулярные правила лабораторных работ с микробными началами»? Написаны директором Бактериологического института Габричевским. Высочайше утверждены зимой.

Начальник охранного отделения словно акула нарезал вокруг меня круги. Тону!

— Георгия Норбертовича знаю — встречались на наших конференциях. Замечательный специалист. Если вы говорите, что такие правила есть, спорить не буду — трудно уследить за всеми регулирующими документами. Как вы знаете, я отсутствовал более полугода, мог что-то и пропустить. Но какое отношение имеет охранное отделение к микробиологии? Я теряюсь в догадках.

— Мы ко всему имеем отношение, — улыбнулся мой визави. — Не подольете кипяточку? Чай у вас хороший. Не подскажете, что за сорт? Куплю себе.

— Английский. Сорт «цейлонский», жестянка красная с моряком. Да я вам пришлю, если понравился. Не сочтите за попытку подкупа.

— Не сочту, — засмеялся Зубатов. — Так вот, о тех самых правилах. Есть сведения, что у вас в лаборатории их грубо нарушают. Работают с возбудителем pestis.

Странное дело, почему он чуму на латыни назвал? Издержки образования? Или отголоски магического мышления? Пока не назовешь, не появится? И зачем вообще этим занимается? Из-за присутствия в городе высших лиц? Обычно для такого санитарного инспектора достаточно.

— Но вы не верите в это, — ответил я. Вроде получилось спокойно.

— Откуда такой вывод?

— Верили бы — уже ходили с обыском.

Мы посмаковали чай, Зубатов взял баранку, повертел в руках, отложил прочь. Достал из портфеля бумагу, непроливайку с пером.

— С обыском, не обыском... Но хотел бы получить письменное объяснения зачем вам нужны образцы чумы в клинике. Поймите меня правильно. Вы являетесь лейб-медиком, тесно общаетесь с Великим князем. А теперь уже и с Его величеством. Да, да, слышал про афронт французского посланника... Так что...

Зубатов улыбнулся, подвинул чай прочь, окунул перо в чернильницу.

— Итак?

Пришлось рассказывать о пенициллине. Даже открыл сейф, показал склянку с желтым порошком.

— ... он еще крайне нестабилен, никак не можем подобрать культуру для промышленного производства. Есть только пробные партии.

Начальник охранки повертел бутылочку в руках, в удивлении покачал головой.

— И эта панацея лечит все болезни?

— Не все, но многие. Мы хотели проверить действие на чумной палочке. Просто не успели. Сей же час распоряжусь отправить образцы обратно в университетскую лабораторию.

Зубатов принялся что-то быстро писать, с усмешкой поглядывая на меня. Я же нацепил на лицо покер-фейс, занялся чаем. Хрен ему, а не признания в нашей «аварии». Неизвестно еще куда эта бумага уйдет, и кто меня ею будет плющить.

— Особого криминала я тут не вижу, — спустя пять минут Сергей Васильевич закончил строчить, подвинул ко мне бумагу с заголовком «Объяснительная записка». — Читайте, подписывайте. И постарайтесь больше не нарушать правила. А тем паче не давать в газеты объявления о розыске родителей пропавших детей.

Я погрузился в чтение бумаги, потом подписал ее, не забыв прочерком закрыть пустое пространство. Знаем, плавали...

Этот шаг здорово повеселил Зубатова, он начал собираться, попутно меня просвещая:

— Хоть не напрасно приехал — хороший чай люблю. Кстати, а вы знали, Евгений Александрович, почему именно с иностранными посланниками дуэлировать запрещено?

— Не-ет, — помотал головой я.

— Тем самым вы вроде как войну объявляете. А мы с Францией дружить хотим!

— И про это знаете?

— Так Москва — город маленький, тут слухи мигом разносятся. К тому же вы для меня человек не чужой, переживаю за вас, так что, как доктора говорят, держу руку на пульсе.

Я тихонько скрипнул зубами. Меня пасут и даже не скрывают это. Ладно, хорошо хоть вежливо все и с реверансами. Ну и я, конечно, с этой пестис подставился. Точнее меня подставили. «Чума на оба ваших дома» — Славки и Вики!

***

Только и счастья, что пока мы пили чай, казачки, кстати, очень вежливо, без нагаек и наездом лошадьми, втолковали собравшимся, что здесь им не там, и нечего тут водку пьянствовать да беспорядки нарушать. Но проводил я Зубатова с огромным удовольствием — опять по краю промчался галопом с ветерком.

Посмотрел вслед, чтобы убедиться, что точно все уехали, аккуратно закрыл за собой калитку, и пошел к себе. Срочно надо узнавать местные новости, а не вот это всё. Позвонил Антонову. Температура в норме, кашля нет, симптомов интоксикации тоже. Продолжают генералить лабораторию. Просят пожрать. Вот и славно. Болели бы, не до еды было.

Вызвал Малышева и затребовал температурные листы по пациентам и персоналу. Я и так пропустил несколько часов. Но здесь никаких новостей, всё, как и было. Хотя...

— Андрей Германович, дайте-ка предыдущий лист. Медсестры Тумановой, да? Ага, спасибо. И вот еще перед этим был сестринский какой-то... Васина? Замечательно.

Я положил листики рядом и ткнул в ближний ко мне, васинский:

— Найдите хоть одно отличие. Ну, знаете, как в журналах картиночки.

Малышев перевел взгляд с одного столбца цифр на другой. И еще. Потом до него дошло:

— Не мерили температуру. Писали одинаковые значения, одна десятая вверх, потом вниз.

— Молодец. Примерно наказать рублем. Контроль усилить. И всем еще раз довести серьезность, черт возьми, ситуации! Дифтерия — это не шутки!

Ну вот, подчиненных озадачил, теперь надо быстренько сделать неприятные вещи. Чтобы не вспоминать потом.

В столе у Должикова нашел пачку самой дешевой писчей бумаги, он ее для черновиков держит. Взял верхний листик, потертый и даже чуть обтрепанный с одной стороны. Пойдет. Самое то. Сел и начал писать: «Господин де Монтебелло...». Тут мне позвонил Чириков, начал долго и путанно объяснять, что город задолжал скорой выплаты по пациентам, а в связи с большим количеством выездов по Ходынке — сумма еще больше увеличилась. Мы вышли в серьезный минус. Просил, пока Великий князь в городе, подключить административный ресурс и надавить на бюджетный комитет городской Думы. Директор все страдал, описывал наши беды. А я рисовал на полях письма виселицы.

— Федор Ильич! Я вас услышал, предприму все шаги для выбивания средств из Думы. Если не получится через Сергея Александровича — лично съезжу на Воздвиженку и красной краской напишу на дверях Думы «Верните наши деньги».

Я услышал, как поперхнулся и закашлялся директор.

— Ну зачем же так нелюбезно, Евгений Александрович... Нам после такого гнутый полушки не заплатят!

— Это была шутка, Федор Ильич! Разъединяюсь.

Я положил трубку, посмотрел на письмо. Черт, испортил лист этими виселицами! Хотя...

Ничего, не обидится французик. Я за спасение природы, из-за такой ерунды заново начинать не буду. Продолжим: «Выполняя волю моего императора, приношу извинения за досадный инцидент, который случился между нами 18 мая сего года».

Добавить еще что-то? Так с меня только это требовали. Подписаться надо. «Русский дворянин, доктор медицины, профессор Евгений Баталов».

И кому это неймется? Телефон для того, чтобы я мог звонить в нужный момент, а не для всяких личностей, которым делать нечего.

— «Русский медик», Баталов, — буркнул я в трубку.

— Как хорошо, что я вас застал! Евгений Александрович, это Данилкин. Адриан, из клиники факультетской хирургии. Вы мне еще практику на Арбате передавали.

— Помню. Чем могу быть полезен? — я промокнул письмо пресс-маше, убрал в конверт.

— Профессор Бобров порекомендовал вам телефонировать и проконсультироваться. Я сегодня дежурю, а вечером намечается операция. Больного еще не привезли, но есть подозрение на газовую гангрену. Какую тактику вы бы порекомендовали?

Я тяжело вздохнул. Он что, на лекции совсем не ходил? Учебники читать религия запрещает? Зачем его Бобров у себя держит?

— Просто же, Адриан. Высокая гильотинная ампутация. Культя ущербная, но ее и формировать не надо, если газовая гангрена. Для аэрации тканей. Понимаете, о чем я?

Пока описывал всю процедуру — меня опять понесло рисовать. Уже на конверте.

— Да, Евгений Александрович!

— Культю сформируют при реампутации, она неизбежна после такой операции. Очень надеюсь, ее будет производить кто-то более опытный.

Подпустил шпильку, да. И сразу почувствовал себя виноватым. Взаимные консультации среди врачей — обычное дело. А я уже забронзовел. Ну как же... Директор самого «Русского медика». Оборот по прошлому месяцу уже больше миллиона рублей! Одних только роялти за лекарства на семьсот тысяч получаем... И это без клиник сифилиса — там я веду отдельный учет. Еще считай на полмиллиона к концу мая выйдем.

Попрощался с Адрианом, посмотрел на конверт. Ха, ай да Пушкин, ай да сукин сын! Гильотина получилась весьма высокохудожественно. Сейчас подрисуем корзину с отрубленными головами... Красота! Осталось только отправить. Стоп... А как зовут графчика?

Я снова позвонил Шувалову в приемную на Тверскую. Он уже всё знал, только посочувствовал, добавив, что при таком раскладе для моей чести урона никакого нет, а все гвардейское сообщество меня еще больше зауважало, готово со мной выпить жженки и прочих спиртосодержащих жидкостей.

— Павел Павлович, я как раз из-за этого поручения Его величества и звоню. А как хоть зовут графа?

— Гюстав Луи Ланн.

— Вот спасибо, буду обязан.

Повесил трубку и написал на конверте «Гюставу...». Что-то слишком размашисто, всё не влезет, и я решил сократить: «Ланну». Титул точно не уместится. Да там разберутся, можно подумать, у них этих Ланнов целая рота сидит.

Ну вот, осталось вызвать мальчика-посыльного и отправить письмо.

***

Вечером я карантин снял. Разрешил выход на улицу сотрудникам. Узникам лаборатории — еще нет. Неделю пока не отсидят, и три раза все помещения не отгенералят, и нос высунуть не разрешу. Девица Талль папиросок просила. Сейчас, только штиблеты парадные надену, сам лично побегу! Потерпит, уши не отпадут. А чтения у них двоих тоже должно хватить, скучно не будет. Одним из условий выхода на волю я объявил знание наизусть тех самых «Партикулярных правил». Одна попытка в сутки. Я их научу «Русский медик» любить.

Так, теперь бы восстановить работу всего. Бригады пока дня два еще с подстанций поездят, потерпят немного неудобства. Должикова в приемную, а то устроили тут проходной двор. Моровского — в кабинет, пусть общается с посетителями, а то за что он зарплату главного врача получает? Меня — в квартиру. После таких переживаний срочно нужен покой и комфорт. Теплая ванна, накрахмаленные простыни, бокал коньяка, обязательно хорошего, а не того шмурдяка, который у Моровского в шкафчике хранился... Кузьма, конечно, не вовремя поехал на родину. Но ничего, переживу. Помощники его так и не образовались из-за всех этих бесконечных переездов. Надо уже укореняться где-нибудь, солидности набираться. А то как в песне — нынче здесь, завтра там.

Блин, не успел. Вот еще минута — и сотрудники с честными глазами отвечали бы всем, что я срочно улетел на Марс, но обещал вернуться. Но от семейки Талль не спрячешься. Приперлась дражайшая Елена Константиновна. А похорошела вдова на мои денежки! Если при знакомстве она походила на растерянную жертву кораблекрушения, то сейчас слегка наела щеки и бока, во взгляде появились уверенность в завтрашнем дне, и что ей должны все без исключения окружающие. Платье явно не из магазина готовой одежды, брошь с чем-то сильно блестящим и весьма крупным.

Я попытался изобразить радушие и гостеприимство. А именно — предложил присесть и подождать, когда нагреется самовар. Но дамочка сразу решила взять быка за... Стоп, никаких рогов у меня нет, я холост! Короче, соучредительница «Русского медика» завела обычную шарманку: она влачит нищенское существование, я виноват во всем, включая жару и пыль, и даже не побеспокоился насчет приглашений дражайшей Елены Константиновны на коронационные мероприятия, хотя ей точно известно, что возможность такую имел...

Я вяло отнекивался, параллельно разбирая корреспонденцию. Не то чтобы это мне сильно надо было, но должен же чем-то занять себя, лишь бы не вслушиваться в эти стенания. Я даже толком не мог понять, а зачем она пришла? Денег больше оговоренных сумм она не получит, приглашения я добывать ей не стану. И тут вдова сумела меня удивить. Потому что появилось что-то новое. Оказалось, она разыскивает свою дочь, и я точно должен знать, где та пропадает. Такое я пропустить не мог. Сообщил, что уже более полугода в Москве отсутствовал. Был в Берлине, Франкфурте, Вольфсгартене, Вюрцбурге, Бреслау и Варшаве. Но ни в одном из этих городов девицу Талль не встречал.

— Это всё ваши штучки, Евгений Александрович, — пошла на новый круг Елена Константиновна. — Много воли ей дали! Квартиру предоставили, фотоаппараты покупали!

— А вы на это смотрели, не в силах помешать? Я вас что, в темнице держал? Виктория Августовна — взрослая девица, а я ей не отец и не опекун.

— Это из-за вас она сошлась с этим ничтожеством!

Ну вот, не я сказал, она.

— На веревке потащил и в рабство продал? Хватит уже! Пошли бы к нему и спросили, где ваша дочь.

— Была, — вдова сразу как-то поникла, растеряла боевой задор. — Эта пьянь не знает, что брюки застегивать надо, а от Вики ему только деньги нужны!

Ну вот, главные песни о старом снова в ход пошли.

— Елена Константиновна, как только я увижу вашу дочь, сразу передам, чтобы связалась с вами. А пока извините — очень тяжелый день был. С ног валюсь от усталости.

Проводил и пошел к себе. Сейчас...

Мне вот интересно, чем я прогневал высшие силы, что мне сегодня такой день организовали? Вопрос риторический, но я совсем не против получить ответ. Только включил воду в ванной, как меня тут же оторвали от предвкушения водных процедур. От коньяка и накрахмаленных простыней тоже. Телеграмму принесли. Лаконичную, но крайне тревожную. «Срочно приезжайте тчк рецепт похищен тчк Тубин».

Глава 6

Настроение, и так на уровне плинтуса, упало еще ниже на вокзале. На питерский поезд не было билетов первого класса. Вообще. На всякий случай кассир сказал, что и на завтра тоже нет. Конечно, у нас же здесь праздник, чтоб его, коронационные торжества! Поэтому желающих срочно съездить в столицу первым классом внезапно стало больше. Ну прицепили бы еще один вагон, так нет же, ехать теперь как командировочному, дышать смесью дегтя для смазки сапог, портянок, пива, и неизменной жареной курочки с вареными яечками. И прочей квашеной капусты, перемешанной с кельнской водой.

Короче, в вагон я заходил в полном раздрае. И день сегодня практически ужасный, и новость не самая приятная, а теперь еще и это. Прямо как ветхозаветному Иову — одно испытание за другим. И купе все забиты – в парочке только по два-три человека сидели.

А в моем купе, вот сюрприз, не было никого. Неужели повезло и попутчиков не будет? Но только я начал устраиваться с комфортом, как в купе ввалились трое явных чиновников средней руки. Всё за это говорило — и черного сукна мундиры с такими же фуражками без канта, и даже выражение лиц. Вот когда до первого класса еще немного не дотягиваешь, а второй уже перерос слегка. И поэтому смотришь на окружающих с некоторым превосходством, мол, ребята, я с вами в этом клоповнике последние разы езжу.

На меня они внимания и не обратили, так, кивнули будто швейцару в ресторане, и продолжили свой разговор. Об окрошке, как ни странно. Хотя и не спор века про квас и кефир, но тоже весьма любопытный.

— Я вам точно говорю, этот рецепт придумала княгиня Долгорукова. Когда она вслед за императором поехала в Крым, то изобрела это блюдо, — жестикулируя не хуже итальянца, вещал брюнет лет сорока в пенсне.

— Конечно, светлейшая княгиня пошла на кухню еду готовить, — с явным скепсисом прокомментировал его спутник. — Она, наверное, и не знала, где это.

— Ну повар ее придумал. Не важно. Но государю понравилось. Надо взять пополам жареную свинину, нежирную, конечно, и индейку или тетерева. Порубить меленько, добавить лук, огурчики, соленые сливы... Заливалось сливовым рассолом, а потом перед употреблением квас, обязательно ржаной, с капелькой уксуса.

— И всё? А яйца? Редис? Что за глупость... — скептик продолжал отпускать замечания.

— Редис ни в коем случае, от него вкус резкий, а вот яйца с хренком или горчицей — обязательно. Рекомендую!

— Ну да, если бы не княгиня, не таким вкусным был, — грубовато прервал кулинарные откровения пессимист. — Давайте-ка лучше за спокойную дорогу! — на столике появились серебряные рюмочки и того же материала фляжка. — Вы извините, что мы тут так запросто, — обратился он ко мне.

— Присоединяйтесь к нам. Позвольте представиться... — сказал молчавший до сих пор третий попутчик, сидевший с крайне недовольным видом.

Он назвал всех по фамилиям, которые я тут же забыл. На кой ляд они мне нужны?

— Баталов, доктор медицины, — назвался я. — Нет, пожалуй, не буду. Извините, господа, устал просто сегодня. Вы меня совершенно не стесняете. А я, с вашего позволения, прилягу, — и полез на вторую полку.

Но псевдокняжеский рецепт надо попробовать, может очень недурно получиться, если с хренком и солеными сливами.

***

Вот всё хорошо в железнодорожных путешествиях, но обычай спать, не раздеваясь, бесит неимоверно. Выходишь из поезда как бомж какой-то – одежда мятая, на голове неведомо что.

Вещей у меня с собой не было, так что я сразу пошел к извозчикам. Очень удобно, не пришлось носильщика искать. Впереди всей толпы. Почти. А всякие необходимые вещи у меня и в питерской квартире есть, что их с собой таскать? Сейчас срочно помыться, а то ощущения, будто неделю бродяжничал, не меньше. А потом сразу дознание. Откуда Тубин узнал? Поймали злодея? Вопросы, вопросы. Еще и Питер встретил стандартным хмурым небом, ветром сугубо в лицо, и зарядами мелкого дождика. Чуть шляпу не сдуло, в последнюю секунду придержать успел. Извозчик, гад, виноват, понесло его почему-то по набережной Фонтанки. Был бы я хорош, если бы головной убор, единственный при мне, кстати, сдуло в речку. Пришлось бы время тратить на покупку нового.

Подъехав к месту обнаружил, что сколько времени уже прошло, а очередь на прием меньше не становится. Значит что? Первое. Метод доказал эффективность, все попытки запустить кампании с объявлением нас мошенниками оказались неудачными. Второе. Цена людей устраивает. Третье. Больных очень много, и лечить можно еще долго. Кстати, в провинциях, судя по отчетам Романовского, ажиотаж тоже не стихает — открываем отделения еще в пяти губернских городах.

У подъезда охранник новый, меня не знает. Остановил, спросил, мол, кто и к кому. Вот это я долго отсутствовал, уже и домой не пускают. Хотя зачем этого цербера поставили, не знаю. Сказал, что живу тут, так сразу пропустил, даже фамилию не уточнил. Нет, бродяги ночлежку не устроят, но всё равно — жителям неудобство. Удивляюсь, как эта общественница, министерская вдова, не начала жаловаться на произвол хамов, захвативших дом. Надо будет про это Тубину сказать. А то поставили попку, а толку никакого. Любой злоумышленник скажет, что местный, и его пустят?

Ох, не о том думаю. Не про вахтера надо, а про неприятности. Соберу сейчас совещание — Романовский, Тубин, и я. Будем думать и гадать. Вот охранника этого бессмысленного и пошлю, пусть пригласит их минут через двадцать. И самовар заодно организуют. Все должны быть на месте — десятый час уже. Хотя нет, пусть просто предупредит, я сам спущусь.

Вошел в квартиру, удивился. Кто-то здесь порядок поддерживал, пыль точно недавно протирали. Белье свежее постелили, чехлы с мебели поснимали. Хотя ничего странного, меня же вызвали, ждали, загнали прислугу, она порядок и навела. Голова после поезда совсем не варит. Ладно, разберусь сейчас с неотложными делами и посплю немного. Потому что компания эффективных менеджеров гудела почти до утра. Запасов коньяка им хватило надолго. Я так понял, ребята служили по линии министерства иностранных дел и что-то там готовили для подписания договора с китайцами. Успешно, наверное. Толком отдохнуть не удалось.

***

Только повернул во двор, как ко мне довольно быстро пошла дама в синем платье. Однако я успел заметить: перед рывком она переглянулась с тем самым бестолковым охранником. Похоже, дружочек, сегодня твой последний рабочий день здесь. Сшибать мелочь за показ посторонним персонала в другом месте будешь.

— Господин Баталов! — ринулась дамочка еще быстрее, когда я слегка ускорился, пытаясь проскользнуть к спасительной двери.

— К вашим услугам, — приподнял я шляпу. Вежливость — оружие королей. Я, считай, вошел в царскую семью уже. Правда, немногие об этом знают. Но тренировать полезные навыки — уже пора.

— Разрешите представиться, Ельцина Зинаида Яковлевна, врач. Специализируюсь на кожных болезнях и сифилисе.

Забавная у докторши фамилия. «Говорящая».

— Рад приветствовать, коллега. Чем обязан?

— Хочу, чтобы вы взяли меня на работу! Я знаю, что вы человек широких взглядов, у вас работала женщина-врач...

— Скорее медсестра, — я присмотрелся к дамочке.

Вот рупь за сто даю — феминистка. Или суфражистка? А есть они уже? Да какая разница? Черты лица грубоваты, голос, как говорят, с хрипотцой. Но ничего сексуального в нем нет, не Дженис Джоплин. Просто прокуренный. Взгляд не то чтобы агрессивный, но наглый довольно. Или как это назвать? Бой-баба, вот, вспомнил хорошее русское слово. Коротко и понятно.

— Почему вы решили, что я вас должен нанять?

— Если женщина, и говорить не о чем? — почти выкрикнула она, и вдруг зашмыгала носом, некрасиво сморщив лицо. Сейчас пустит слезу. А неет, удержалась. Достала платок, вытерла глаза, но потом уронила его на землю. Подняла, спрятала в рукав.

— Господин Романовский отказал мне в месте ассистента врача в вашей клинике. А я была готова работать за меньшие деньги, чем мужчина...

— Всё? — спросил я. — Давайте ускорим собеседование, у меня нет времени на рыдания. Теперь коротко: что закончили, стаж, откуда вы к нам и почему. Мне все равно, какого вы пола — мы не в бане, но у нас врачи работают на износ. Та дама, которую вы упоминали — она через такое прошла... не каждый мужчина выдержит.

— Я окончила Берлинский университет, — торопливо начала перечислять Ельцина. — Пять лет назад. Стажировалась в Германии. Здесь четыре года, веду прием четыре раза в неделю. Больше не получается. Сюда... из-за вас, собственно. Когда вы открылись, пациентов внезапно стало намного меньше. За аренду кабинета платить нечем, с квартиры скоро попросят...

— И где у вас кабинет?

— На Колокольной, нумер седьмой. Рядом с собором Владимирской Иконы Божьей матери.

Все ясно. Тут еще и коммерческий интерес прослеживается. А решила она меня взять на «слабо», пустив слезу. Что же... неплохой способ, на многих мужчин очень хорошо действует.

— Это рядом с домом, где Достоевский умер?

— Да, у нас за углом буквально.

— Хорошо. Давайте подытожим. Вы вели прием в самом центре города, думаю, и живете не в меблированных комнатах. Вы получили образование в университете не из последних, и средства на жизнь в Берлине у вас были. А теперь вы приходите и говорите, что я вас разорил и должен принять на работу. Я ничего не пропустил?

— Всё не так!

— А как?

Гнать ее надо, но что-то меня держало. Какая-то она... бесхитростная, что ли. И маска эта агрессивная не потому что она такая есть, а из-за постоянной обороны. Может, и так. Сейчас узнаем.

— Учебу оплачивал мой отец. Он купец первой гильдии... был. Когда он умер, на мне осталась семья — мать и две сестры. Имущество разошлось за долги, а мне их... Это я старая дева, а девчонок замуж выдать надо, понимаете? Приданое, свадьба... И мать... всю жизнь из дома не выходила, только в церковь.

Учитывая состояние ее платка, я достал из кармана свой второй и подал.

— Я сейчас запишу ваши данные. Понадобится некоторое время, чтобы проверить. Это обычная процедура у нас, и вы не исключение. Подойдите... ну я не знаю даже. Давайте через два дня. Часам к десяти. Тогда и получите ответ.

— Это суббота, — напомнила мне Ельцина.

— Ничего, у нас работают без выходных. Я здесь живу, меня пригласят.

— Спасибо, — она даже попыталась поклониться.

— Не стоит того, — остановил я этот порыв. — Вы еще не получили положительный ответ, это раз. Предупреждаю — эмоции у нас на работе под запретом. Это два. И послаблений на то, что вы женщина, не будет. Это уже три. Впрочем, равноправие у нас и в оплате труда. Всего доброго, госпожа Ельцина.

Ну вот, а говорят, что в одну реку дважды не вступить. Очень даже можно. Была Вика, которой хотелось стать врачом, теперь вот дама, врачом уже ставшая. Впрочем, у Зинаиды Яковлевны шансов очутиться в моей постели крайне мало — никогда не был поклонником мужеподобных дам. К тому же жалостливая история может оказаться совсем не такой, как я услышал. Выявится вранье — удачи, но не здесь.

***

Первым, кого встретил, был Романовский. Вот даже не думал, что я так соскучился по нему. Да уж, несладко компаньону тут без меня пришлось — похудел, круги под глазами, носогубные складки глубже стали. Но тоже встрече обрадовался, сразу обниматься полез. И ни слова упрека, что я его бросил, он впахивал, а я прохлаждался. Впрочем, где я был и зачем, он знает. Естественно, премию он получит, но и про это тоже разговора не заводил. То есть взялся за дело, и работает, несмотря на трудности. Не знаю, смог бы я так?

— На вот, это тебе письма, — вытащил из ящика стола солидную стопку Дмитрий Леонидович. — Раз лично адресованы, я трогать не стал.

— Это с последнего раза, когда пересылали? Месяца не прошло.

— Скоро секретарь уже справляться не будет, помощника затребует, — улыбнулся мой компаньон.

— Тебе, наверное, не меньше пишут?

— Разве что самую малость. Две публикации в европейских медицинских журналах, — похвастал Дмитрий Леонидович. — Ланцет место оставил в июньском номере специально под нас.

Что же... Это круто. Но и ожидаемо. Лечение сифилиса — то, что волнует все человечество без исключения. Эпидемии нет разве что у каких-нибудь алеутов на островах в Тихом океане. Хотя и к ним, небось, морячки завезли.

Я начал перебирать письма. Читать сейчас не буду, но хоть определиться, нет ли чего важного. Так, сначала ничего интересного. Какие-то немцы, редакция журнала, опять неизвестный науке зверь. О, а вот из Бреслау. Пару недель назад пришло, судя по штемпелю. Толстый конверт, внутри открытка, наверное. Или фотография? И точно, Иоханн Микулич-Радецкий стоит в обнимку с каким-то белобрысым мальчиком на костылях. Ладно, кому я тут песни пою? Пётрек, живой и почти здоровый. Красавец. Даже меня гордость обуяла — ведь вместе оперировали. Так, фото в музей, никаких сомнений. Что у нас дальше? Опять фигня, после вскрою, читать послания от коллег пока неинтересно. Потом, на свежую голову. Тем более, что безопасник пришел.

Очень захватывающую историю рассказал Тубин. Прямо детектив натуральный. Коммандера Джеймса Бонда не хватает.

Утечка произошла вообще не у нас. А в одной из трех аптек, которые готовила для нас раствор. Причем делали они это анонимно, про нас не знали. Ничего криминального, мы не заказывали никаких ядов, да и всем хорошо было. Шпионы, скорее всего, проследили доставку, тупо купили помощника аптекаря. Очень дешево, за сто рублей. Юный предатель напился на радостях, сообщил о нежданной удаче коллеге, которой из зависти сдал того работодателю. А тот, соответственно, безопаснику.

Кто заплатил — неведомо.

— Слушаю ваши предложения, — сказал я.

— Можно проследить за пареньком, — поднял руку Тубин. — Но скорее всего на связь с ним уже не выйдут.

— Если мы не обманем конкурентов, — задумался я вслух. — Можно сделать вид, что мы изобрели более эффективный рецепт лекарства. По второму кругу заказать его в этой же аптеке.

— Пустышку? — удивился Романовский

— Почему бы нет? — вопросом на вопрос ответил я.

— Такую акцию провернуть можно, — покивал Тубин. — Но мне потребуется помощь.

— Вызову Жигана в город, — побарабанил по столу пальцами я, решаясь на выволочку. — Кстати, насчет обязанностей. Вот этот охранник, который сегодня у подъезда стоял. Уволить немедленно. За деньги посторонним персонал показывает. Ну и функции его как охраны сомнительны. Дворнику половину оплаты давать, точно так же пускать не будет. Второе. Вам, Евгений Александрович, надо проверить рассказ вот этой дамы, — я вырвал листик из записной книжки, отдал ему. — Узнать, что там за история с ее отцом, финансы, личную жизнь. По верхам, глубоко копать не надо. Просится к нам на работу.

— В качестве кого? — Романовский заинтересованно поднял голову.

— Врача. Утверждает, что закончила Берлинский университет, четыре года частного приема по кожным болезням и сифилису.

— А, это которую мы разорили? — лицо Дмитрия Леонидовича сморщилось. — Я ей уже отказал.

— Давайте вернемся к этому вопросу, я вижу у нее потенциал. Ладно, Дмитрий Леонидович, что по нашему делу?

— Патент. Срочно, — Романовский сжал кулаки.

Ага, за компанию больше переживает, чем за абстрактное счастье скопом взятого всего человечества.

— Или открыть рецепт без патента. Мы наработали авторитета столько, что пациентов не потеряем. Да и расширяться надо, на одной болезни, даже самой известной, вечно не проживешь. Думать буду. Недолго, но интенсивно. И ты тоже. «Российский медик» мы вдвоем учреждали.

Два «медика» у меня уже есть. Бог Троицу любит — осталось открыть третий. Назову «Отечественным»!

Глава 7

В этот же день у меня состоялась еще одна важная, но незапланированная встреча. Прямо на общей лестнице я столкнулся с господином в морской форме. Высокий, с окладистой бородой. Симпатичный, даже довольно явные залысины не портят лицо. Наденет фуражку, которую сейчас в руке держит, и вовсе не видно будет. Вот не понимаю я в этих морских погонах вообще. Зигзаги без просветов с одним черным двуглавым орлом — это что? Адмирал? Вице? Контр? А кто из них главнее? Ладно, мне к нему по званию не обращаться, а потом спрошу у кого-нибудь, если надо будет.

— Здравствуйте, — сказал я первым. Всё же он старше меня и по возрасту тоже, не только по чину.

— Здравствуйте, молодой человек. А вы, наверное, тот самый таинственный сосед, которого я ни разу не видел?

— Ничего таинственного. Просто в отъезде был. Если вы адмирал Макаров, то да, я ваш сосед. Позвольте представиться: Баталов Евгений Александрович, доктор медицины.

— Как же... Слышал, слышал. Рад знакомству!

Говорил Макаров рублеными фразами, коротко, будто на палубе корабля командует. Но располагающая улыбка искупала все.

— И я еще не полный адмирал — до него еще далеко. Знаете, мне сейчас на службу ехать. Но вечером, если будет желание, заходите запросто, жена с детьми на дачу уже уехали, посидим, выпьем по рюмочке. Расскажете, как придумали победить такую болезнь, как сифилис. У нас на флоте много кто, особенно, из нижних чинов болеет.

— С огромным удовольствием, Степан Осипович!

А что я знаю про Макарова? Офигеть какой полярник, ледоколы в жизнь продвигал. Какие-то снаряды придумал. И круглый корабль. Или это не он? А потом погиб от взрыва мины в русско-японскую войну. Так, что и тело не нашли, только пальто. Вот эту деталь помню, а название судна — нет. Да даже если бы я всю эту войну поминутно рассказать мог, то что? Вот, вангую, что такого-то числа рванете на японской мине! Да я и сам бы от такого предсказателя подальше забежал. Но дядька он интересный, чем-то вызвал симпатию. Да хоть полярными байками накормит, и то счастье. Знаменитость, и прославился не рецептом окрошки.

***

Разбудил меня секретарь. Вернее, телефон, по которому он трезвонил. С одной стороны, хорошо, а то я разоспался что-то. От стресса, наверное. А с другой — вот не трогали бы, и так встал, но чуть позже. Зато не от внешнего раздражителя, а потому что выспался.

— Алло, — прохрипел я в трубку и откашлялся. — Баталов, слушаю.

Впрочем, качество связи сейчас такое, что хоть хрипи, хоть кашляй, заметно на другом конце не очень.

— Евгений Александрович, это Николай, секретарь. Вас просили телефонировать в гостиницу «Англия». Номер...

— Помню, тысяча ровно. Кто спрашивал?

— Говорили по-немецки. Фамилия... сейчас... Халачек. Вроде так.

Сон мигом слетел с меня.

— Гамачек. Спасибо.

Пока телефонистка соединяла с «Англией», я успел подумать: странно, что в Питере папа Агнесс выбрал именно эту гостиницу, в которой я прожил довольно долго. Не как Набоков в «Монтрё палас», пятнадцать лет, но достаточно, чтобы прикормленный подачками и пребывающий в тонусе от обилия жестких требований персонал, увидев меня, сразу начинал кланяться.

— Гостиница «Англия», слушаю вас.

Из-за помех и не разберешь даже, кто отвечает.

— Это Баталов.

— Евгений Александрович, рад вас слышать!

— Герр Гамачек...

— Да, он телефонировал вам, а сейчас вышел, он сказал ненадолго. Номер седьмой.

— Спасибо, — ответил я, отрывая трубку от уха.

Извозчика возле нашей больницы и искать не надо — постоянно дежурят. Сколько тут? Километра три? Фонтанка, Марсово поле, Дворцовая набережная... Что же я не спросил, один он или с дочерью? Вдруг что-то случилось?

С самим виноторговцем я ни разу не встречался. Даже не знаю, как он выглядит. Эту тему мы в переписке с Агнесс не поднимали. Но я представлял его почему-то остроносым высоким дядькой, среднего телосложения и с волнистыми волосами. Капитан бизнеса типичный, жесткий на работе, но любящий отец и всё такое. Короче, оказался в плену стереотипов. Какой он в жизни — сейчас узнаю. Хотя меня, если честно, больше беспокоила его дочь, а не винное королевство европейского масштаба.

Не могу сказать, что тот поцелуй у реки снился каждую ночь, но Агнесс настолько прочно вошла в мою жизнь, что я начал ощущать прямо какую-то зависимость от нее. Не о том думаю, совсем не о том. Дворцовая набережная плавно перетекла в Адмиралтейскую, потом мы повернули на Сенатскую площадь, сейчас почти полностью покрытую брусчаткой, есть только маленький скверик между тылом Медного всадника и Исаакием. Так, собор... Как всегда, когда хочется быстрее, что-то начинает мешать. На повороте с Почтамтской улицы сцепились две ломовые телеги, почти полностью перекрыв дорогу. Пробка конца девятнадцатого века во всей красе. Извозчики только приступили к выяснению деталей родословных, причудливо разнообразя сексуальную жизнь предков различными животными. Это долго ждать. Хотя, что я сижу? Ноги отсохли? Да я на пороге гостиницы почти, ее отсюда не видно только потому, что деревьями закрыта.

Бросил извозчику двугривенный и быстро пошел вдоль чугунной ограды Исаакиевского сквера. Ага, вот она, искомая калитка, срежу метров пятьдесят против обхода по периметру. И на тридцать короче, чем если бы я пошел мимо собора. Я эту площадь шагами обмерил вдоль и поперек. Выгонят с работы, пойду в экскурсоводы.

Возле самой гостиницы пусто. Нет, вон бонна с ребенком прогуливается, чуть дальше офицер с дамой идут в сторону Мариинского дворца, мне навстречу. Но это не в счет. Явно местные жители. Впрочем, там внутри есть люди, которые расскажут всю правду. И своих фантазий тоже «насыпят».

Я вошел в фойе, кивнув швейцару. Да, знаю, с прислугой не здороваются, но доброе слово и собаке приятно, а обслуживающему персоналу тем паче. Портье дернулся навстречу открывающейся двери, а увидев меня, расцвел в более широкой улыбке, чем то полагается в рамках служебного рвения. За рубль он и сплясать готов, не только кланяться.

— Евгений Александрович! Я рад приветствовать вас вновь в нашей гостинице!

— Здравствуйте, Максим, — коротко кивнул я. — Где герр Гамачек?

— Еще не возвращался. Если желаете, можете подождать...

— Он один приехал?

Ответ повис в воздухе, потому что цокот каблучков, слышный с лестницы, усилился до максимума и затих буквально рядом с нами. Чьи-то нежные ручки закрыли мне сзади глаза.

— Фройляйн Агнесс, как же я рад вас видеть... — только и смог я выговорить. Поцеловал ладони, повернулся.

Потому что да, ответ стоял передо мной — прекрасный, что и сказать. В белом платье, шляпке и с милым шарфиком на шее.

И это мне не гормоны в голову стукнули, я уже пипец какой старый и циничный, абсолютный чемпион мира по эмоциональному выгоранию. Гормоны — это когда голова отключается. А у меня она ясная и мысль четкая и прозрачная. Это та самая женщина, с которой хочу состариться, жить, не расставаясь, любить, ссориться, мириться, пить чай и просыпаться рядом. Я, блин, хочу семью с ней, детей и внуков. И дальше как получится.

Но я промолчал. Наверное, не время еще произносить эти слова. Но как только нужный момент настанет, тогда и скажу. Я знаю про нее всё — что она любит есть, какие книги читает, какие чувства у нее вызывает огонь в камине и сколько ложек сахара она кладет в чай. Ответ — ни одной.

— Герр Баталофф... Евгений... — она выговорила мое имя аккуратно, оно было для ее языка непривычно, но Агнесс старалась. — Наконец-то нам удалось увидеться...

И все это по-русски! С акцентом, запинками, но на моем родном языке. Вот это сюрприз! Я развел руками в изумлении.

Агнесс очень мило покраснела, и тем самым погубила меня окончательно.

— Максим, — сказал я, чуть повернув голову в сторону портье, который делал вид, что ему совсем неинтересно.

— Да, Евгений Александрович?

— Срочно пошли кого-нибудь за цветами. Большой букет. Белых роз. Стоп, розовых. Десятка два. Самых лучших. Ты хорошо понял?

— Да, ваше...

— Так бегом побежал!

— Герр Баталофф, позвольте представить вам моего отца, Грегора Гамачека.

Агнесс смотрела куда-то мне за левое плечо, и я повернулся туда. Виноторговец с нарисованным моим воображением образом не совпадал. Чем-то он был похож на артиста Машкова, молодого, еще когда тот не стал считать себя политиком. Нет, внешне мужчина, стоящий передо мной и тянущий руку для приветствия, возрасту своему — сорок с хвостиком — соответствовал. В аккуратной бороде даже седина присутствовала. И на висках тоже. Но глаза оставались молодыми. Как у двадцатилетнего. Судя по взгляду, ему до сих пор интересно жить. Он мне нравится, честное слово.

Получается, я опередил его на какую-то минуту, не больше. И Агнесс его в окно увидела, побежала вниз встречать. Ну так меня она и видеть не могла, разве что на улицу высунулась бы — я как раз под окнами был, сразу дорогу перешел.

Естественно, разговор дальше пошел на немецком. Познакомились, вежливые слова сказали. Настроение отличное, надо продолжить праздник. Ясен пень, девицу саму никто не отпустит. Тут вам не Вюрцбург, чужая страна. Да и там, если общаться официально, то тоже — в присутствии родственницы или еще какой охранницы женского полу.

Пока мы раскланивались, прибежал мальчик с цветами. Молодцы, помнят, любят, ждут. Я охапку схватил, и презентовал даме. Виноторговец, кстати, воспринял это без восторга. Даже в сторону отошел. Зато фройляйн Агнесс обрадовалась, будто это был первый букет в ее жизни. Или это я так подействовал?

Ну и всё, подержала, и передала тому же мальчику, чтобы в номер отнес. Я вспомнил байку, которую мидовцы в вагоне рассказали. Будто китайскому посланнику, которого в Москве поселили в каком-то особняке, поставили в спальне свежесрезанные цветы, чем чуть не вызвали дипломатический скандал. Оказалось, это жестокое оскорбление, такое у них только на похоронах принято. Хотел рассказать, но передумал. Мало ли как это Гамачеки воспримут.

— Вы — мои гости. Хочу пригласить вас на обед, — предложил я. — Там и познакомимся поближе.

«Донон» — ресторан очень хороший. Из лучших, пожалуй. Самое главное, находится в паре кварталов от нас. Минут пять прогулочным шагом. Или десять. По Невскому если поехать, там и «Палкинъ», и «Доминик», но в первом слишком людно, а во втором — бильярдисты шумят временами. А в «Дононе» сейчас можно и в саду посидеть, тем более, что распогодилось, солнышко выглянуло. Да и винный погреб там, говорят, из лучших. Может, удастся поразить профессионала?

Экипаж я всё-таки взял. Кто знает, как Агнесс перенесет прогулку по питерским мостовым? Прокатимся.

«Донон» находится во дворе. Без парадного входа. То есть, с улицы ничего нет. С первого раза непривычно. Но Гамачек, который по всем канонам главный гость, слова не сказал, пошел за мной, а Агнесс, соответственно, держалась за его локоть. Я и право выбора ему предоставил — внутри обедать будем, или в садовой беседке. Грегор выбрал последнее, чем завоевал еще очко в моем личном рейтинге родителей знакомых девушек. Елена Константиновна сразу и без борьбы пропустила его на предпоследнее место, прочно и безоговорочно заняв почетное второе.

Подбежал официант-татарин, принес меню. Я выступил в роли переводчика, и рассказывал, что значат паровые котлеты, уха, ерши, и из чего готовят фирменный напиток жженку. Блюда французской кухни, в том числе и помянутое Салтыковым ecrevisses a la bordelaise, никуда не делись, но то пусть лакей расскажет. Специальный, германоговорящий.

Пока ждали, Гамачек вещал о себе, виноторговле, и планах по завоеванию русского рынка. Буквально фигачил беспрерывный монолог. Я его понимаю. Если бы моя взрослая, да к тому же любимая дочь напросилась сопровождать в деловую поездку, и встретилась с иностранным мужиком... И при этом представитель чуждой нации смотрел на драгоценное чадо как кот на сметану, а доченька отвечала примерно такими же взорами... Вероятно, я бы столько хладнокровия не проявил.

Выход нашелся сам, когда принесли винную карту, а я попросил сделать выбор профессионала. Как жаль, что нельзя было запечатлеть это. Сначала пытался выкрутиться татарский юноша. Он сыпал названиями и долбил годы урожая так, будто сейчас решалась его судьба. Гамачек был ироничен и критиковал предложения играючи. На помощь был призван сомелье, или как тут у них называется заведующий погребом. В итоге Агнесс временно лишилась папы, который ушел инспектировать местные запасы.

Вернулся он минут через двадцать, если не больше. Довольный донельзя. Официант тащил за ним какую-то пыльную бутылку с невзрачной этикеткой. Да еще и известием, что майнвайн из Франконии его стараниями найдет достойное место в местных погребах.

А мы успели поговорить о многом. Да что там говорить, просто посидеть рядом — и то за счастье. Условились свидеться назавтра. С утра у герра Гамачека много встреч запланировано. Пионерский лагерь «Солнышко», честное слово. Всемирно известный ученый планирует тайное свидание со своей невестой за спиной ее отца. Рассказал бы кто, не поверил ни на секунду.

***

Проведя весь с день с Гамачеками и вернувшись вечером домой — я первым делом посмотрел на часы. Ложиться спать еще было рано, толика вина в организме требовала «продолжения банкета». И я пошел к Макарову. Выбрал из бара бутылку коньяка — не приходить же с пустыми руками — поднялся на этаж будущего адмирала.

После звонка, дверь открыл сам Степан Осипович — в халате, с трубкой в зубах... Прямо настоящий «морской волк».

— Евгений Александрович, очень рад! А то сижу тут один как сыч, газетки почитываю.

— Что пишут?

Мы прошли в гостиную, Макаров достал рюмки, самолично нарезал нам лимончика.

— Много про коронацию пишут, — мы расположились в креслах напротив друг друга, я разлил коньяк. Пригубили.

— А еще про то, как «семь пудов августейшего мяса» первым укатил из Москвы со своей любовницей, даже не дождавшись окончания всех мероприятий, — Степан Осипович тяжело вздохнул. — Скандал, однако же...

— Неужто наша пресса? И что за семь пудов?

— Зарубежная.

Как оказалось, такую кличку Великому князю Алексею Александровичу придумал Михаил Ильич Кази — организатор российского судостроения, управляющий Балтийским заводом, капитан I ранга в отставке. Кази был непримиримым врагом казенщины и бюрократизма, мошенничества и тунеядства. То есть, всего того, чем день и ночь занимался глава всего российского флота. Цусима — она не просто так случилась.

— Неужели все так плохо? — поразился я эпитетам Макарова в адрес князя.

Алексея Александровича я видел на коронации, но особого впечатления он на меня не произвел. Ну сибарит, строит из себя большого флотоводца. Другие «Александровичи» покруче будут, да и морская тема от меня было очень и очень далека.

Оказалось, что все даже хуже, чем можно подумать. Легкая, беспечная жизнь главы русского флота проходила в основном на курортах в Биаррице и в Каннах. Он надолго выезжал туда для отдыха, бросая в России все дела. Никакой работы, и, тем паче, обязанностей — только гольф, развлечения и поездки в игорные заведения Монте-Карло. В Питере появлялся наездами — выбить дополнительных денег на свое содержание и набрать взяток. После чего все спускал на новых любовниц в Парижах и Ниццах.

Я видел, что у Макарова все это реально мучит, говорил он с большой горечью, периодически срываясь на совсем нецензурные выражения.

— Степан Осипович! — не выдержал я. — Очень печальную картину нашего флота вы мне нарисовали.

— Нет, есть, конечно, лучики света в этом темном царстве. У нас, знаете ли, все на энтузиастах держится. Тот же Кази. Джевецкий...

Лицо Макарова посветлело, он начал рассказывать про подводные лодки. Как оказалось, тут Россия если не впереди планеты всей, то точно имеет большие заделы. Семнадцать лет назад инженер-изобретатель Степан Карлович Джевецкий построил два экспериментальных подводных аппарата, приводимых в действие педальным приводом. И почти сразу получил от Александра III большой заказ на строительство пятидесяти лодок. Увы, особых военных достижений у них не случилось — лодки предназначались для береговой обороны приморских крепостей, максимум, что могли — это подвести мину под стоящий на якоре корабль. Были очень медленные, с малым запасом хода.

— Пять лет назад все лодки Джевецкого пустили на лом. Семь пудов и распорядился, — Макаров доразлил коньяк, начал разжигать трубку. — Вот такие у нас дела во флоте...

— Что же, Степан Осипович, ваш тезка бросил дело конструирования подводных судов? — поинтересовался я.

С замиранием чувствую — вот он, мой козырь! Ужасов Ходынки удалось избежать, все прошло почти незаметно для российского общества. Но впереди накатывала Русско-японская война. Тяжелая, неудачная. И тут нужно было какое-то «военное» решение.

— А откуда такой интерес к подводному флоту у доктора, Евгений Александрович? — удивился Макаров.

— Недавно любопытная книжка попалась. «Восемьдесят тысяч вёрст под водой» месье Жуль Верна...

— И вы представили себя капитаном «Наутилуса»? — засмеялся Степан Осипович.

— Ну так это все лучше, чем строить дворцы с золотыми унитазами. Прекрасный подводный мир, исследования мирового океана... Пока пусть даже возле берега.

— Вы имеете такие доходы, что можете позволить заказать частный подводный аппарат??

Коньяк уже прилично ударил в голову, да еще наложился на выпитое ранее вино:

— Больше миллиона рублей имею на счетах в Дворянском банке. — похвастал я. — Денег больше, чем могу прожить, даже дойдя до стадии «семи пудов»

— Ну вам это не грозит, — отмахнулся Макаров. — Ну нет... какова идея! Партикулярная подводная лодка!

— Ну так что, Степан Осипович, устроите мне встречу с Джевецким?

Глава 8

МОСКВА. Общая сумма пожертвованiй на устройство въ Москвѣ памятника въ Бозе почивающаго Императора Александра III возросла къ iюню до 1.523,988 руб. 25 коп. Въ маѣ поступило пожертвованiй 5,303 руб 58 коп.

ПЕТЕРБУРГЪ. Въ началѣ iюля состоится закладка зданiя вновь утверждаемыхъ женскихъ медицинскихъ курсовъ. Зданiе фасадомъ своимъ, длиною въ 30 саж. будетъ выходить на Архiерейскую ул. и состоять изъ трехъ этажей, кромѣ ре-де-шоссе. Отопленiе всего зданiя предполагается пневматическое, освѣщенiе электрическое. Въ ре-де-шоссе будутъ помѣщены калориферы, химическая лабораторiя для работъ, требующихъ усиленной вентиляцiи, кухни, канцелярiя и комната для служителей; первый этажъ предназначается для квартиръ директора, смотрителя и професорской прiемной; второй и третий отводятся подъ аудиторiи. Зданiе обойдется в 250 т. руб., кромѣ расходовъ на постройку анатомическаго театра.

ПЕТЕРБУРГЪ. Нефтяное отопленiе въ все большихъ размѣрахъ вводится на нашихъ судахъ. Такъ, на двухъ миноносцахъ изъ четырехъ строящихся на Ижорскихъ заводахъ, которые будутъ изготовлены къ испытанiямъ къ лѣту будущаго года, по словамъ «Котлина», рѣшено котлы приспособить къ отопленiю мазутомъ.

Как стану патриархом, то тогда, наверное, мне закажут книгу афоризмов житейской мудрости, как у Шопенгауэра. И я прямо на первой странице напишу: друзья, когда идете пить коньяк, говорите о бабах, лошадях, карьерном росте, или, на худой конец, ругайте правительство. Это безопаснее. Ну какой из меня строитель подлодок? Я о них, как и большинство населения, знаю только, что они есть, и там тесно. Но Степан Осипович уцепился за мои хвастливые утверждения, что деньги девать некуда, и их надо срочно потратить на что-то хорошее. Вот у Макарова в понятие блага входят железяки, перемещающиеся по воде. А я бы, не будь дурак, мог заложить больницу — самую лучшую в мире. Собрать в ней специалистов нужного уровня, и работать так, чтобы отметка о стажировке у нас ценилась больше диплома любой медицинской школы. Еще далеко мне до патриарха, еще на мне полупочтенный возраст. Житейскую мудрость потом изложу. А пока надо соответствовать. Сказал «А», говори и следующие буквы. Сумасшедший миллионер я или кто?

Инженер Джевецкий оказался невысоким, суетливым курильщиком, который сразу попросил разрешения зажечь папиросу и поискал взглядом пепельницу. Встречались мы в моем рабочем кабинете, где уже висели на стене фотографии с царем, великим князем. Что произвело на Степана Карловича правильное впечатление. Да и свой новый орден я не забыл прицепить — это тоже настроило беседу на нужный лад. Не сухопутный шпак какой-то, а человек, отмеченный властью! Это инженеру было понятно, это ему близко.

Джевецкий пришел на встречу с целым рулоном разных бумаг — в основном чертежей новой лодки водоизмещением 120 тонн, которую он прямо сейчас строил на Балтийском заводе. Из разговора стало ясно, что с оплатой счетов казначейство тянуло, стройка затягивалась — вся надежда на премию международной выставки в Париже, на которую инженер планировал податься со своим подводным аппаратом.

Мои знания в судостроении были минимальны, все сведения о подлодках базировались на фильме «Секретный фарватер», который я смотрел в своем детстве. Но кое-что мне было очевидно.

— В надводном положении ваше судно идет на паровой машине, — я быстро посмотрел описание, которое шло в комплекте с бумагами. — В подводном на электрическом двигателе.

— Все так, господин Баталов. Таковую же лодку, я могу начать строить и для вас

— Почему бы паровую машину не заменить дизельным мотором? Я был в Германии недавно, там подобные устройства вызвали большой интерес у публики

— Грязные и тяжелые, — отмахнулся Джевецкий. Но потом задумался. — Хотя топливо можно хранить в цистернах, что удобнее угля

— И от дизеля можно запитать зарядку батарей электродвигателя. Что увеличит дальность хода.

— Это каким же образом?

— Днем лодка идет на электричестве, ночью всплывает, включает дизельный мотор. Он заряжает батареи.

— Любопытная схема, — Степан Карлович внимательно на меня посмотрел. — Имеете инженерное образование?

— Имею широкий кругозор, — усмехнулся я. — Хорошо бы предусмотреть в моей лодке два торпедных аппарата в носу.

— Это уже военные технологии, — покачал головой Джевецкий. — На такую конструкцию нужно разрешение Великого князя Алексея Александровича! Да и зачем вам на партикулярной лодке торпедные аппараты Уайтхеда?

Объяснил, что если начнется война, то власти реквизируют подлодку.

— И с кем же воевать собираетесь? — иронично спросил Джевецкий — С англичанами?

— Японцами — коротко ответил я. Потом все-таки пояснил: — В прошлом году мобилизацию в Приморье проводили? Проводили? Японцы за вынужденный уход с Ляодунского полуострова зло затаили? Думаю, затаили. И кстати! Хорошо бы сделать лодку разборной. Чтобы можно было погрузить на несколько железнодорожных платформ.

— Об отечестве думаете? — еще больше удивился Степан Карлович. — Что же... Похвально. Могу приступить к строительству в начале следующего года. Разумеется, потребуется аванс в размере двухсот тысяч, чтобы заказать металл и место на верфи.

— Какая же будет итоговая цена? — поинтересовался я, опять заглядывая в документы. — Из расчета ста двадцати тонн водоизмещения.

— С дизельными моторами я еще не работал, — развел руками инженер. — Они ведь, кажется, еще промышленно не производятся? Напишу в Германию. Надо будет все посчитать. Думаю, в полмиллиона рублей уложимся.

Только хвастал своим богатством Макарову и вот, получите и распишитесь. Любая стройка — начальный бюджет умножь на два. Миллион за лодку... Которая неизвестно, поплывет ли еще.

***

Только успел закончить с Джевецким и проветрить кабинет от табачного дыма — напыщенный слуга в ливрее с позументами вызвал меня на улицу. Там, перед домом, стояла роскошная карета с незнакомым мне гербом. Но явно не царским — его вензеля я теперь узнаю всегда. Внутри сидела дама в платье с золотым шитьем и с вуалеткой на лице. На всякий случай я изобразил поклон глубже обычного.

— Лейб-медик Баталов? — спросила женщина, приоткрыв дверцу.

— Да. Чем обязан?

— Это вам!

Мне был выдан небольшой конверт, залитый сургучом. И тут же, без объяснений, дама постучала по передней стенке кареты и крикнула «Трогай».

Вернувшись в кабинет, я вскрыл конверт. И там было письмо от Лизы.

«Мой дорогой друг!

Как же давно я не получала от вас писем! Неужели вы забыли меня? Я каждый день просыпаюсь с мыслью о вас, вспоминаю наши прогулки под луной и разговоры до рассвета. Мне так хочется снова услышать ваш голос, ощутить тепло Вашей руки в своей ладони...»

Дальше Великая княгиня коротко, без деталей рассказывала о ребенке — здоров, активно набирает вес. Обещает мне внимательно следить за синяками — если таковые появятся на коже.

«...Очень прошу в ответном письме больше рассказать о той страшной болезни, который вы так напугали известную вам персону — мое сердце сжимается от страха за малютку Александра!»

Известная персона — это собственно, сам Великий князь, с которым у меня была беседа насчет гемофилии. Правда тоже без особых деталей — еще неизвестно, передался ли ген дальше в новом поколении, или моя здоровая наследственность взяла верх.

Письмо заканчивалось завуалированными признаниями в любви, правда в форме вопросов.

«...Но разве для любви есть преграды? Разве не связаны наши души навеки?»

В постскриптуме Лиза уже деловым образом сообщала мне, что переписку с ней можно вести через ее подругу — герцогиню Марию Павловну Мекленбург-Шверинскую, которая бывает в Петербурге по разными делам. Теперь ясно, кто был моим сегодняшним «почтальоном».

Подписано письмо не было и тут тоже было все понятно. Конспирация — наше все.

***

Попытка набросать ответное послание не увенчалось успехом. О чем мне писать Лизе? О новом романе с Агнесс, в который я стремительно влетаю галопом? Глупо. О Ходынке? Лиза и так о ней знает.

Прямо, как Скарлетт О`Хара из «Унесенных ветром» я решил «подумать об этом завтра». У меня случился синдром прокрастинации — займусь-ка делами клиники.

Прелесть должности самого большого начальника в том, что отчитываться не надо ни перед кем. На самом деле, это пункт второй. Первый гласит, что у хорошего руководителя работа организована так хорошо, что его отсутствие на результаты не влияет. Так вот, я — гениальный менеджер. Более полугода ценные указания письмами посылал, а денежки не просто шли, а Ниагарским водопадом текли. Хочется достичь поступлений уровня повыше, но это на следующем этапе.

Вот поэтому я зашел, посмотрел на очередь, страдальцев, пациентов, и пошел к Романовскому. Попили чаю, поговорили о том и сем, а потом я внезапно признался о ситуации с фройляйн Гамачек.

— Я не понимаю, а что ты здесь делаешь? — Дмитрий Леонидович отставил в сторону стакан с чаем. — Надо срочно ехать в гостиницу, хватать барышню, и показывать ей красоты нашего города. Думаю, в пятницу утром виноторговец уже давно трудится над умножением богатств. Красивая?

— На втором месте после Лидии Михайловны, — отшутился я.

О нежных чувствах, которые питал Романовский к своей жене, я знал хорошо. Трое детей и почти пятнадцать лет брака помехой тому не стали.

Короче, уже через пять минут я входил в «Англию». Может, смеху ради поселиться в пятом номере, как прежде? Вот герр Гамачек обрадуется. Но мысль промелькнула и пропала. Не до мелких козней. Надо действовать. Кстати, портье новый какой-то. Странно, вроде предпосылок к увольнению прежних не было. Заболел кто? За такое место держатся.

На его «Рады приветствовать», я только кивнул, даже останавливаться не стал, взлетел по лестнице на второй этаж, и замер перед дверью. Блин, опять без цветов. Ничего, по дороге куплю где-нибудь, сейчас их в продаже много, считай, лето почти наступило.

Пока я решался — стучать или еще подумать о какой-нибудь ерунде, дверь вдруг открылась. Хорошо хоть, не очень резко, и я успел отпрыгнуть, а то получил бы в лоб. На пороге стояла Агнесс и с любопытством смотрела на меня.

— Здравствуйте, Евгений, — улыбнулась она. — Увидела вас в окно, подошла к двери. Слышу — вы остановились, но почему-то не стучите. И я подумала: надо поскорей задержать моего гостя, пока он не сбежал.

Она заразительно засмеялась, и я, улыбнувшись, открыл рот, чтобы что-то сказать в свое оправдание, но был схвачен за рукав и втянут в номер.

— Рад видеть вас, фройляйн Агнесс, — наконец, сказал я слова приветствия.

— Какой вы скучный, Евгений! Как приказчик моего отца!

А ее русский, хоть и оставляет желать лучшего в плане произношения, но впечатляет словарным запасом. Похоже, она начала заниматься им вскоре после нашего знакомства. Небось, нашла какого-то студентика, желающего заработать на кружку пива и порцию сосисок с капустой. Это льстит, конечно, потому что явно было сделано с целью угодить мне.

— Фройляйн Агнесс, хочу пригласить вас на прогулку. Возьмем экипаж, постараюсь показать вам интересные места.

Почему я взял официальный тон в беседе? А на всякий случай. Это в письмах мы обращались по имени и на «ты». Где гарантия, что в дальней комнате не притаилась прислуга? А то сейчас скажу наедине что-нибудь игривое, получится урон чести. Тут как в медицине — лучше перебдеть, чем наоборот.

К счастью, Агнесс сразу решила дать четкий сигнал, что посторонних наблюдателей нет. Она обняла меня за шею, и поцеловала в губы, притянув к себе за голову. Поцелуй получился немного неловкий, короткий, будто на ходу сделанный. Девушка тут же отпрянула, покраснела. Наверное, такой смелый поступок ей непросто дался. А я так и остался стоять с протянутыми вперед руками — маневр по ответным обнимашкам оказался незавершенным.

— Да, ты прав, — продолжила она по-немецки. — Наверное, надо выйти из номера. Подожди меня снаружи.

Агнесс — чемпионка мира по скоростным сборам среди женщин. Не прошло даже двадцати минут, как она вышла, поражая всех присутствующих своим великолепием. Впрочем, извозчик в этот момент отвернулся, так что я был один.

— Предлагаю начать с Дворцовой площади, — сказал я. — Во-первых, это очень красиво, во-вторых, совсем рядом.

— А собор? — кивнула Агнесс на Исаакий. — Такой огромный!

— Отдельно сходим. Обязательно.

Мы поехали мимо Медного всадника, повернули к Адмиралтейству, и у Дворцового моста остановились. Прошли пешком через сад Зимнего дворца и вышли на площадь. Сегодня как по заказу — светило солнце, легкий ветерок с Невы добавлял свежести во внезапно очень теплую погоду. Александрийский столп чрезвычайно выгодно подсвечивался из-за здания Главного штаба. Короче, даже местным можно восхититься, не то что туристам.

— Как красиво!

— Самый большой монолит в мире, — начал я тоном заправского чичероне. — Ангел в натуральную величину!

Агнесс перекрестилась, а потом, когда до нее дошло, что я сказал, стукнула меня кулачком в плечо.

— Что ты себе позволяешь? — и прыснула, представив, как глупо она смотрелась.

— Пойдем на тот конец площади, оттуда открывается отличный вид на Зимний дворец. Здесь живет император с семьей.

— И сейчас он там?

— Нет, штандарт приспущен, — показал я на флагшток. — В каком-то другом дворце.

Мы дошли до арки, и повернулись к колонне. Побуду немного туристом, а то за всеми этими хлопотами и на достопримечательности глянуть нет времени. Как москвичи, которые на вопрос о Красной площади отвечали, что местоположение знают, но не бывали никогда, это для приезжих.

— Евгений Александрович, добрый день, — произнес кто-то очень вежливо в районе правого плеча.

Офигеть и не встать! Вот можно ли в двадцать первом веке представить, что простой врач идет со своей спутницей по улице, и его приветствует министр. Ладно, справедливости ради — заместитель. А вот тут — запросто.

— И вам здравствовать, Владимир Борисович, — поклонился я в ответ, повернувшись к нему лицом. — Позволь тебе представить, — повернулся я к Агнесс, — барон Фредерикс, помощник министра двора. Фройляйн Гамачек — моя гостья из Вюрцбурга.

— Рада знакомству, — по-русски ответила девушка, изобразив безупречный книксен.

— А вы бы зашли к нам как-нибудь, Евгений Александрович, — пошевелив своими знаменитыми усами, сказал Фредерикс. — Придворная медицина ведь по нашему ведомству. Кстати, поздравляю коллежским советником. Государь выразил удовлетворение действиями скорой помощи при известных событиях и лично распорядился о внеочередном производстве.

— Благодарю, — поклонился я. — Очень неожиданно...

Ну да, тут на днях самодержец чуть не ногами на меня топал, а почти одновременно распоряжался в шестой класс передвинуть. Вот и пойми их.

— Но весьма заслуженно. И государыня отдельно отметила ваши труды по помощи Великой княгине Елизавете Федотовне в ее непростой ситуации. Его величество выразил желание быть крестным родителем новорожденного.

Сергей Александрович, я в восторге. Такое организовать дорогого стоит. Это может значить лишь одно: он не только прощен, но и возвышен. Красавчик.

— Барон, а позвольте в честь такого события мне и моей гостье посетить Екатерининский дворец? — вдруг ляпнул я.

Вот тут-то Фредерикс от моей наглости и вытаращил свои глаза.

А что? Императорской семье всей вместе и каждому в отдельности угодил, можно и приз отхватить в виде эксклюзивной экскурсии.

— Я не ослышался?!

— Всего на полчаса! Клянусь, мы мигом. Янтарная комната и общедоступные помещения!

— Если узнают...

— Дворец же нежилой...

— Но там столько ценностей императорской семьи!

— Клянусь, я не буду распихивать столовое серебро по карманам.

— Вам все шуточки!

Фредерикс так возбудился, что принялся вытирать пот на лбу платком.

— Вы же можете дать нам сопровождающего. Да хоть двух!

— Там есть кому вас сопроводить, — вздохнул барон. — Сейчас напишу записку дворецкому, он вам всё покажет.

— Договорились!

Глава 9

Записочку Фредерикс накорябал на совершенно несерьезном листике, небрежно выдернутом из записной книжки, попеняв при этом, что официально дворец называется Большой Царскосельский. Буквально несколько слов, с небольшим подъемом в конце каждой из трех строчек. И это — пропуск к сокровищам короны? Ладно, не золотой запас, но всё же. Но склонность к розыгрышам — последнее, в чем можно заподозрить Владимира Борисовича. Мы раскланялись, и я потащил Агнесс назад, к извозчику. Надо спешить. А то пока доберемся, да обратно.

Девушка первые секунд десять молчала, но потом опомнилась от встречи с таким приметным усачом, и начала спрашивать:

— А куда мы едем? Что это за дворец?

— Очень красивый и величественный. По сравнению с ним ваша епископская резиденция — флигель для прислуги. Скоро увидишь. Обычно попасть туда можно только во время официальных мероприятий. Но нам повезло, никто мешать не будет.

— Этот чиновник и правда, заместитель министра? С чем он тебя поздравлял? Я совсем ничего не поняла, он очень быстро сказал.

— Мне присвоили следующий чин вне очереди. Оценили, так сказать, заслуги.

— И какой у тебя теперь чин? Высокий?

— Примерно как полковник в армии.

— Ого, такой молодой, и уже полковник? Ты меня всё больше удивляешь.

— Ага, еще я крестиком вышивать умею, — улыбнулся я.

— Это как?

— Не обращай внимания, это из одной детской книжки.

Увы, прогулка в экипаже отменилась.

— Не, барин, я в Царское не поеду, — заявил он. — Вот денежки ваши, я полтинник себе оставлю. Это ж двадцать верст в один конец! Лучше я тут потихонечку поработаю. Вот, на вокзал вас отвезти могу, на поезде поедете, всё быстрее будет. И надежнее.

И правда, до Петербургского вокзала он домчал нас минут за десять. Ни на Невском, ни на Владимирском, да и на Загородном даже не замедлились ни разу. Повезло, можно сказать. Поезда в Царское ходили каждый час. Я даже удивился такой интенсивности движения. И нам оставалось ждать меньше двадцати минут. Мы погуляли по самому первому российскому вокзалу, который еще к тому же был исполнен большей частью в стекле, посмотрели на паровозы, вагоны и публику. Занимались всем тем, что и остальные пассажиры — убивали время. Ну и общались. Удалось обучить Агнесс нескольким новым фразам на русском — девушка выражала неподдельный интерес к языку. Да и талант у нее был в наличии. Прямо готовый филолог.

Сама поездка длилась примерно полчаса, или чуть дольше — я на часы не смотрел, меня другое интересовало. А моя спутница показывала, с одной стороны, завидную эрудицию, с другой — потрясающую наивность. Похоже, ее затворничество аукнется еще не раз. Думаю, старший Гамачек это знает, даже с поправкой на любовь. Вот и опасается всяких проходимцев, в каковые автоматически записывает всех встречных мужиков.

Вот куда надо в извозчики идти — на вокзал в Царском. Они здесь за сезон, наверное, на золотые колеса для своих таратаек набирают. С меня сразу затребовали рубль, и на замечание, что грех за столь малое расстояние такие деньги требовать, получил пожелание прогуляться пешочком, раз недалеко. Торговаться при Агнесс с извозчиком я не стал, и мы поехали. Да уж, вот где Рублевка местная спряталась — особняки один другого представительнее, парки — куда там Летнему саду. И точно как в стихах, где-то за деревьями рявкнуло «Здорово, молодцы!» и тут же оглушительно прозвучало ответное «Здрааажлааа!».

За рубль мы получили мини-экскурсию. Возница то и дело показывал кнутовищем «посмотрите направо» — тут такой-то генерал проживает, «посмотрите налево» — там князь квартируется. И всё красиво, прямо каждые пятьдесят метров хотелось остановиться и рассмотреть повнимательнее. И в одном месте я не выдержал. На берегу Каскадного пруда я услышал: «А вот гимназия тут мужская», и дернул извозчика.

— Останови-ка, братец!

— Что это? — спросила Агнесс, глядя на вполне обычное, безо всяких архитектурных излишеств, двухэтажное здание.

— Здесь учился Пушкин, наш самый великий поэт, — объяснил я.

Да, а вон тот тощий гимназер с немного вытянутым лицом, освобождающий нос на крыльце, может оказаться Колей Гумилевым. А в кабинете директора можно найти Анненского.

Екатерининский дворец оказался ожидаемо грандиозным и даже слегка подавляющим своими масштабами. Дворецкий здесь явно не скучал — такие объемы поддерживать хотя бы в относительном порядке требует усилий огромного количества персонала. Но для нас время нашлось. Еще бы, с такими верительными грамотами.

К сожалению, записочку от Фредерикса зажилить на память не удалось: наш провожатый, представившийся Григорием Авдеевым, ее аккуратненько сложил, будто это был высочайший рескрипт на дорогущей верже, и спрятал в карман.

Кстати, про дворец этот кадр знал очень много. Когда и кто строил какой кусок здания, что там такого выдающегося происходило, время ремонта, что при этом менялось, и прочие детали. То есть мы неспешно шли по анфиладе, останавливаясь довольно часто, и получали возможность оценить ломберный столик, за которым Екатерина Великая играла в карты, место для оркестра, наяривавшего мазурки более ста лет назад, и прочие достопримечательности.

Янтарная комната ошеломила. Не ожидал. Правда, мне захотелось выйти довольно скоро. Давило чуть ли не физически. И я отступил к двери, остававшейся открытой, чтобы подышать, что ли. А Агнесс восторгалась красотами довольно долго. Был бы с собой фотоаппарат — отщелкала бы каждый янтарь.

Естественно, получасом не обошлось. За такое время мы бы только пробежали дворец бегом, нигде не останавливаясь. А потом еще захватили прогулку по царскосельскому парку. Где сюрприз — встретились с самой императрицей. Аликс гуляла в сопровождении фрейлин, казаков конвоя, каких-то чиновников. Царица носила «оттовский» (а в основном мой) воротник и выглядела вполне румяной и счастливой. Ну а чего бы ей не быть румяной? Ночью к новорожденной дочке вставать не надо — на это есть няньки и кормилицы, воротник снимает шейное ущемление, которое не давало жить не только ей, но и всему двору. Знаменитые истерики, как мне рассказывали знакомые врачи, ушли в прошлое, рождение Ольги так и вовсе укрепило ее позиции в императорской семье. Где всем заправляла маман Николая — Мария Федоровна и великие князья.

— Это Ее Императорское величество?!? — Агнесс получила после Екатерининского дворца второй, более мощный удар по сознанию. Впечатлений... выше крыши.

— Да. Давай не будем ее тревожить и отойдем в сторону, вон на ту аллею.

— Евгений Александрович?! Что же вы прячетесь! — царица нас все-таки заметила, сделала рукой жест, чтобы «штрафная стенка» из казаков расступилась — Представьте мне свою спутницу.

Пришлось знакомить побледневшую Агнесс с Александрой Федоровной, почтительно интересоваться здоровьем царицы, ребенка... Ее величество даже изволила перемолвиться с Агнесс на немецком. Разговор долго не продлился, свита отправилась дальше по дорожкам. На прощание Аликс попросила меня об услуге.

— Врачи никак не могут поставить диагноз моей подруге. Княгине... впрочем, неважно. Бедняжка вся измучилась!

— Что же с ней стряслось? — удивился я. Лейб-медиков при дворе — как собак нерезанных.

— Пропал аппетит, выпадают волосы... Только хорошо бы ее осмотреть инкогнито. Не афишируя визит. Могу я на вас рассчитывать?

Что же такое у подруги такого специфического, что не могут поставить диагноз? Сифилис? Но царские лейб-медики знают про спирохету и про серу — сделали бы анализы и укол без меня. Туберкулез? Я вспомнил про Великого князя Георгия Александровича. А я ведь обещал ему помочь! На коронации перемолвились несколькими словами и все.

Разумеется, обязался в ближайшее время встретиться с конфиденткой царицы. Собственно, на этом все и закончилось, мы с Агнесс почти одновременно исполнили поклон-книксен, после чего быстрым шагом направились к Царскоселькому вокзалу. Уже больно сильно потряхивало девушку — встречу еще с царем она явно не выдержит. Вышли прогуляться, называется.

***

В Петербург вернулись, мягко говоря, к позднему обеду. Наверняка Грегор Гамачек уже круги по стенам гостиничного номера нарезает. Наверное, поэтому я проводил Агнесс до двери номера, и сбежал, не дожидаясь родительского гнева. Прыгнул в экипаж и скомандовал извозчику на Моховую.

Зато в кабинете самого большого начальника, то есть в моем, гоняли чаи посторонние. Романовский и Склифосовский. У Дмитрия Леонидовича свой кабинет имеется, если что, но вот ронять крошки от баранок и приманивать тем самым всяких тараканов они решили в моем. Скорее всего, они перемывали косточки кому-то из коллег из института Великой княгини Елены Павловны. По крайней мере, что-то вроде «а он что сказал?» я услышал, когда открывал дверь.

— Евгений Александрович, рад видеть, — Николай Васильевич встал мне навстречу, обнял. — Долго же вас по заграницам носило. Читал, как вы с Микуличем подвиги совершали! Я бы не решился, честное слово! Молодцы!

— Ничего не дам, — сказал я, нахмурившись. — Так разговор начинают, когда просить что-то надумали, — и, не вытерпев, рассмеялся. — А икс-лучи?

— Да я Рёнтгену за них памятник поставить готов! Какое изобретение! Будто глаза открылись!

— Но ведь зачем-то вы пришли, — упорствовал я. — Не верю, что дома у вас самовары кончились.

— Есть просьба, — вздохнул Склифосовский. — На меня взвалили организацию скорой помощи в столице. Набрали врачей, проводим занятия. И я подумал, что лучше вас в этом вопросе никто не разбирается. Хочу пригласить вас прочитать пару лекций, может, практические занятия провести. Чтобы из первых рук.

— Проще было бы отправить их на стажировку к Моровскому, — потер я лоб. — Там и практические занятия, и лекции, всё на месте получили бы.

— Думал просить и об этом, но сами понимаете — надо их собрать, отвезти, разместить. Может, позже, в конце учебы организуем группу. Не знаю даже. Заехали бы завтра, подумаем вместе. Или я вас отвезу... Ну как, согласитесь? Выделите время? Я понимаю, у вас другое в голове сейчас...

Романовский виновато пожал плечами. А то я не знаю, кто меня продал.

— Соглашусь. Куда от вас денешься?

***

Вот зачем я приехал? Чтобы впахивать начинать? Мне после таких потрясений отпуск положен, года на полтора. В Ницце, или на Крите где-нибудь. Не успела дверь за одними закрыться — другой ломится. Тубин пришел.

— День добрый, Евгений Александрович!

— И вам того же. Проходите, присаживайтесь. Самовар к вашим услугам. Рассказывайте, что у вас.

— По ложному слуху. Несколько раз в стороне от пациентов заговаривали о новом лекарстве, гораздо лучшем, чем имеющееся. По аптекам, с которыми работали, запустили такой же слушок, интересовались, смогут ли они готовить для нас быстро и в больших количествах. За нужным человеком надзор ведут.

— Это хорошо. Ждем Жигана, он тоже помочь должен. Людей хватает?

Вот я тут контрразведчик весь из себя. Можно подумать, понимаю что-нибудь. Конечно, я же смотрел кино про Штирлица и про Соломина-адъютанта. Пал Андреич, вы шпион? Но что поделать, приходится с умным видом сидеть, кивать. Главное, я специалистов на это подрядил, мое дело — доклады принимать, и обеспечивать материально.

— Хватает. Там у нас... Местные кадры задействовали.

— Вот и хорошо. Еще что?

— По доктору Ельциной, вы велели узнать...

— Да? Как она? Пьет, играет в карты, увлекается кокаином? Какие грехи за ней?

— Ничего такого. Действительно, отец ее умер, она фактически одна содержит семью. Пагубных привычек за ней не замечено. Отзывы пациентов положительные, отмечают вежливость, почти все называют ее грамотным врачом. У меня...

— Нет, спасибо, — замахал я руками. — Хоть от этого увольте! Мы ее возьмем на работу, надо присмотреть за ней: не будет ли проявлять любопытство без меры, короче, Евгений Александрович, вы сами знаете.

— Непременно займусь. Разрешите идти?

***

Очень кстати пришел Романовский. Домой уже собирался, но решил на дорожку выпить чаю. Чтобы энергии хватило добраться. Надо уже Дмитрию Леонидовичу принудительно отдых организовать. А то скоро завалится прямо на рабочем месте. Процесс идет, и без него справимся. Слишком уж он во всё вникнуть пытается, через себя пропускает.

Только мы сели, налили по первой, я еще баранку взял — свежую, вкусную. Подумал, что стоит поесть основательно, а то весь день всухомятку питаюсь. И тут дверь открылась, и в кабинете появился господин Невструев. Который слуга мой. Собственный персоной. Красивыыыый, аж завидно стало.

— Кузьма, какими ветрами? Ты же поехал в Знаменку, говорил, недели на две, не меньше. Что так быстро вернулся? И главное: кто это тебя разукрасил?

Синяк у него просто на половину лица расползся. Судя по трехцветию — сине-фиолетовому оттенку в центре с зеленоватой каймой, переходящей в желто-коричневую периферию, приложили его примерно неделю назад. Или даже чуть больше. Как раз когда он должен был в Знаменке появиться.

— Да это... Пустое, — махнул он рукой. — Здравствуйте, Евгений Александрович! Дмитрий Леонидович, мое почтение!

Кузьма нам поклонился, тяжело вздохнул. Нет, не пустое там!

— Говори уже, что случилось! Может за льдом послать?

— Да, заживет! Не стоит беспокоиться. Приехал я, значица, денежку передать, всё чин чином, как положено. Ну позвали гостей, посидеть, поговорить. Что ж я, чужой какой? И вот кум мне доложил, что управляющий, значит, лесопилку совсем к рукам прибрал, налево бревна и доски пускает. Мол, барин далеко, а моя власть тут поболе других. Еще и кричит, что урядник за него вступится. Если б я выпимши был, может и стерпел бы такое. Но тут меня обида взяла — вас и государь-анпиратор привечает, и король немецкий, да и князья всякие руку жмут. А этот... никакого уважения, значит. Еще и ворует без меры, ирод! Вот и пошел я показать им... А там... набрал он себе помощников — один другого больше. Рожи поперек себя шире. Ну и... победили они. Но я им тоже! — потряс он кулаком.

Ясно. Попытка мятежа управляющим была подавлена. Надо ехать в Знаменку, ставить его на разбор — нельзя спускать такое. Эх! Как же не вовремя всё это... Продать имение, да и забыть про него. Натуральный чемодан без ручки. Уверен, там и воровать нечего, гроши какие-то. Урядник — это вроде участкового? Анискин местный. Ну, не самый крупный чин. На Кузьму, может, и подействует, а я запросто могу и к исправнику пойти, да и к губернатору, если понадобится... Взять Жигана, да навести там порядок... Когда? Это недели на две из жизни выпасть надо, самое малое. Да тут и на день не получится! Хотя и на полгода получалось, никто не умер.

— А ты один приехал? — вспомнил я. — Ты в Москве на Большую Молчановку заезжал? Или сразу сюда?

— Как не заезжал? Был я там. С Жиганом и приехали. Он вам пакет какой-то от Славки привез...

Я прямо подорвался со стула. Да так, что Романовский на меня испуганно посмотрел.

— И где он? И Жиган, и посылка?

— Так у меня, с дороги решили посидеть, перекусить, а потом...

Да уж, в комнатке Кузьмы при желании можно уместить целый десант тамбовской родни. Теоретически.

— Зови его сюда срочно!

Мы не успели выпить чай, как пришел Жиган. Безопасник привез мне опечатанную коробку и сопроводительное письмо. Едва прочитав первые строчки, я закричал:

— Срочно! Всем коньяку! Ааааааааааа!!! Сделали!!!

— Что случилось?? — спросил Дмитрий Леонидович.

— Сейчас. Вот, смотри, — я распаковал коробку, разбрасывая куски упаковочной бумаги. — Здесь — стабильная форма пенициллина! Получилось!

— Вот это? — Романовский взял в руки склянку. — Странно, я помню из твоего описания, что цвет порошка должен быть желтовато-серый, а этот с зеленцой. Не перепутали?

Черт! А не рано ли я раскричался? Достал письмо, быстро пробежал его глазами. И мой энтузиазм немного увял. Конкретики мало — много домыслов.

— Не знаю даже. Надо требовать копии лабораторных журналов! Этот засранец даже не написал, сколько единиц вещества в грамме порошка. Ну Антонов! Сейчас отправим телеграмму, пусть мчится сюда, все необходимое везет. Испытания...

Мы с Романовским посмотрели друг на друга и почти одновременно сказали «Да!».

— Он домой собирался!

— Я помню! Пойдем!

Заграбастал письмо, склянку, и мы побежали через дорогу. Испытания надо проводить по высшему классу, чтобы комар носа не подточил. Да, не принято сейчас так, никакой доказательной медицины не существует. Придумал лекарство — запускай в продажу, никто слова не скажет. Но только не это. Мы планировали выбросить на рынок препарат, который перевернет всю медицину с ног на голову. И мне хотелось, чтобы научные публикации даже тени сомнения ни у кого не оставляли. Что там проверять? Несколько десятков больных, контрольная группа, и через пару недель можно подбивать статистику.

А Склифосовский возглавляет институт, который курируют на самом верху. Там и прикроют, и помогут. И направят. Хрен с ними, с пиявками с верхов, нам хватит нашей доли на всё, что задумано. Надо успокоиться. Что-то я завелся. Ведь ожидаемое событие.

Дверь открыла прислуга. Романовский, возбужденный не меньше моего, молча отодвинул ее в сторону, и закричал на всю квартиру:

— Николай Васильевич!

Склифосовский вышел к нам уже в домашнем, успел переодеться.

— Что-то случилось?

— Мне нужна ответная услуга, — улыбаясь от уха до уха, я выступил вперед. — Думаю, в результате мы все должны получить Андрея Первозванного, не меньше.

Глава 10

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. Приводимъ со словъ газетъ описанiе вновь учреждаемаго ордена св. Николая. Знакъ этого ордена предположено сдѣлать изъ бирюзовой эмали съ бѣлымъ кантомъ. Сверху креста — восьмигранная серебряная звѣздочка, въ серединѣ - медальонъ съ изображенiемъ иконы св. Николая; орденская лента бѣлаго цвѣта съ бирюзовыми полосками, по рисунку Станиславской ленты.

Хорошо иметь дело с грамотными, а, главное, хладнокровными людьми. Да еще при этом желающими тебе только хорошего. Потому что первым делом Николай Васильевич пожелал узнать, на чем основаны мои утверждения.

— Ни один из присутствующих этот орден получить не может. Статут там другой. Но я готов выслушать историю, которая привела вас обоих в столь заметное возбуждение. Прошу, — он показал направление движения.

Тут я собрался. Начинается серьезный разговор — специалистам туфту не впаришь. Такие как Склиф видят на два метра под землей!

— Помните, Манассеин обвинил меня в воровстве его трудов? — спросил я, когда мы расселись в профессорском кабинете.

— Да, он потом дезавуировал обвинения и просил прощения за свою горячность, — закивал хозяин.

— Так вот, мы получили подобное вещество, — выставил я склянку на стол. — Его удалось очистить, стабилизировать, и довести до возможности промышленного производства.

На склянку Николай Васильевич глянул с интересом, но трогать не стал. И правда, он такой посуды в своей жизни видел много.

— Это у вас письмо от помощников? Позвольте полюбопытствовать, — протянул он руку.

Не только выдал послание Славки, но и отметил карандашом нужные места.

— Сейчас собирался телеграфировать, чтобы привезли недостающие документы, — сказал я, когда Склифосовский отложил в сторону листик.

— Если всё так, то позвольте поздравить. Это... — задумался Николай Васильевич. — Тут одним памятником не обойдется. Список микробов внушает, знаете ли, почтение. Но какова моя роль? Я никоим образом в разработке не участвовал, а к чужим достижениям примазываться не имею обыкновения.

— Внедрение, — сказал я. — Проведем испытание на базе клиники вашего института. Отберем несколько десятков участников, у каждого будет засвидетельствовано наличие той или иной патологии, бактериальной инфекции. Добавим контрольную группу с теми же поражениями. Результаты сравним. Заодно определим минимально необходимую дозировку. Понимаю, черновой вариант, требует доработки, проверки, но...

— Я вас понял... Но никто так не делал... — Склифосовский запустил пятерню в бороду, довольно смешно ее при этом всклокочив. — Кто придумал? — посмотрел он на нас, как на студентов, сдающих ему экзамен.

— Мы с Дмитрием Леонидовичем много обсуждали...

— Он, — тут же сдал меня Романовский.

— Я так и думал. Очень хороший метод, я считаю.

Ага, наплачетесь еще от доказательной медицины. Слова про систематическое использование лучших из существующих доказательств эффективности при выборе метода лечения хороши, а сколько же за ними яда скрывается... Но это — проблемы следующих поколений, не наши. Вот пусть и думают. Критерий Стьюдента и прочие способы калибровки распределений, что называется, в помощь.

— Я согласен, — припечатал Склифосовский конверт. — Верю вам. В такое, — он взял наконец в руки склянку, — верить очень хочется. Как приедет помощник с бумагами — давайте его ко мне. Дам команду, чтобы начали подбор как можно скорее. Привлечем студентов и ординаторов к черновой работе. Насчет орденов... — задумался он. — Вот я сейчас напишу свой прогноз на бумаге, спрячу в сейф, а потом проверим.

Он пододвинул к себе листок, быстро написал там несколько слов карандашом, и начал складывать.

— Ну что за детские игрушки, Николай Васильевич? Покажите, мне интересно, чего мы достойны, по вашему мнению, — попросил я, пока он не успел спрятать его.

— Ну смотрите, — подвинул он бумагу к нам.

Мы с Романовским склонились над прогнозом оценки наших трудов. «ЕА (лек) АН, ДЛ (сиф) БО, пом В3, я — таб», — прочитал я.

— И это значит...

— Тебе за лекарство Александра Невского, мне за сифилис — Белого орла, помощнику Владимира третьей степени, А Николаю Васильевичу — табакерку? — Романовский посмотрел на своего учителя. — Так?

— Да, — кивнул Склифосовский.

— Но ведь Невского дают только третьему классу, а Орла — не ниже четвертого!

— Присвоят, не сомневайтесь. За такое и в действительные тайные возведут. И сделают это очень быстро, пока от других государств награды не пойдут.

— Так, хватит мечтать, — прекратил я дискуссию. — Этот медведь еще из берлоги не вылез, а мы шкуру делим. Давайте работать.

Но пока потом шел к себе, всё прикидывал, как ко мне будут обращаться «Ваше превосходительство». Чертово тщеславие.

***

Неожиданность при звонках по телефону сейчас — дело маловероятное. Связь-то совершается вручную, и барышня видит, откуда звонят, а потом еще и сообщает об этом адресату. Так что я просто поприветствовал своего визави на том конце провода:

— Здравствуйте, герр Гамачек.

Больше я ничего сказать не успел. Ибо папа Агнесс рявкнул в трубку: «Я требую, чтобы вы немедленно явились для объяснений!», и связь разорвал.

Почему бы и не съездить? Что объяснять, правда, пока не знаю. Но скоро выясню. Даже пытаться догадаться не буду. Зачем?

Извозчика опять искать не пришлось. Вышел на Моховую — и пожалуйте. Они тут и раньше паслись — место богатое, живут тут люди серьезные. А уж после появления «Российского медика» я начал подумывать, не достоин ли я постоянной стопроцентной скидки, обеспечивая хороший приработок коллективу нынешних таксеров. Но мне о таких мелочах думать невместно. Будущему тайному советнику — и переживать за какие-то копейки, не рубли даже?

Сорок минут, потому что по дороге пришлось задержаться немного по важному делу, и я уверенно стучу в дверь седьмого номера. Никаких сомнений, как утром. Меня там точно ждут, и явно с нетерпением, если я правильно понял. Так что дождался «Комгерайн!» изнутри, и вошел.

— Добрый вечер, герр Гамачек, — поздоровался я. — Вы меня позвали, я пришел.

Немецкий мой — сугубо утилитарный, а потому слегка похож на протоколы. Никаких словесных кружев я и обычно не плету, неинтересно, а сейчас — и подавно не та ситуация.

— Милостивый государь, ваше поведение переходит все мыслимые границы! — Грегор включил сурового начальника, наверняка от таких интонаций его подчиненные становятся слабы на ноги. — Вы ставите мою дочь в положение, которое роняет ее репутацию!

Что же... Давайте сыграем в эту игру.

— Извините, но я не понимаю, какие мои действия стали основанием для столь веских обвинений.

— Без родительского согласия потащили ее неизвестно куда! Привезли, бросили, как девку, на пороге!

Накрутил себя папаша, вызвал самоподдерживающийся отцовский гнев. Надо бы остудить, а то сейчас наговорит на необходимость ответного шага, а мне этого совсем не хочется делать.

— Герр Гамачек, не забывайте, я дворянин, — как можно спокойнее выдал я в ответ. — А потому давайте сначала всё обсудим, пока вы не сказали лишнего. Первое. Честь Агнесс не пострадала никоим образом. Я пригласил ее на прогулку в присутствии свидетелей, и наедине с ней, что могло бы привести к кривотолкам, не оставался. За время, проведенное нами вместе, она была представлена помощнику министра двора, который разрешил ей посещение императорской резиденции. Поверьте, такие преференции не каждому доступны. После этого ваша дочь была представлена Ее Императорскому величеству, которая удостоила Агнесс своей беседы. И это вы называете бесчестным поведением?!?

Тут то папаша челюсть и уронил. Пока он пребывал в ауте, я решил совершить маневр в стиле «нормальные герои всегда идут в обход».

— Могу ли я объясниться с Агнесс?

Гамачек кивнул в сторону двери в соседнюю комнату. Туда-то я и направился. И, судя по раскрасневшемуся лицу девушки — она все слышала.

— Герр Баталофф, — присела в книксене, нервно улыбаясь и комкая платок. Одета Агнесс была довольно просто — белое приталенное платье в пол, красный поясок. Непослушные волосы фройляйн Гамачек убрала в обычный хвост. Но даже так она выглядела на все сто и у меня сжалось сердце от волнения.

— Дорогая Агнесс... В жизни каждого мужчины случаются такие моменты, когда надо принять решение, которое определит всю его дальнейшую судьбу. И не только его. Я вас люблю, прошу оказать мне честь и стать моей женой!

Девушка еще больше покраснела, задышала. Пауза затягивалась, наконец, Агнесс справилась с собой, улыбнулась:

— Я... я согласна!

— Прошу принять в честь этого события небольшой подарок.

Особо выбирать не было времени. Я заехал всего лишь к одному ювелиру, который, мне на радость, а кошельку на беду, не считал зазорным работать вечером в пятницу. Плевать, что с заходом солнца начинается шабат, помочь счастью молодого человека — гораздо богоугоднее. Тем более, что почти без торга. Особенно если к полуторакаратному бриллианту удалось впаять довеском простое золотое колечко, прикрыв это легендой о какой-то королеве, которой на помолвку именно такое и подарили. Мол, бриллиант — это чистота намерений, а золото — твердая решимость.

Легенду я повторил, посчитав, что это прозвучит красиво. Агнесс подарки приняла, при этом явно сдерживала попытки начать прыгать от радости. Признаюсь, погорячился, согласившись на самый здоровенный булыжник. Да ладно, камень симпатичный, пусть будет. Зато я был удостоен поцелуя. Настоящего, долгого.

— Что же... Дело сделано наполовину, — я глубоко вздохнул успокаиваясь. — Надо получить согласие вашего батюшки.

Я вернулся в кабинет Гамачека. Тот уже справился с собой, открыл рот, чтобы продолжить отповедь, но я ему не дал такой возможности

— Грегор! — я опять пошел в атаку, обратившись к Гамачеку по имени. — Как по-немецки «отец жены»?

— Швигарфатер, — сказал слегка охреневший виноторговец.

— А по-чешски?

— Невластный отец.

Бедный Гамачек даже привстал на стуле, намереваясь что-то сказать. И тут в комнату заглянула Агнесс, показала мне свою руку с кольцом. Село как влитое! Угадал с размером...

— Дорогой, Грегор! Я только что сделал предложение вашей дочери, и она его приняла.

Виноторговец просто рухнул обратно на стул. Он открывал и закрывал рот словно рыба.

— В-в-в-вы делаете предложение Агнесс?!?

— Йа-йа фатер! — защебетала девушка, бросившись к папе. — Смотри, какое кольцо мне подарил Евгений!

Блеск бриллианта вновь вогнал Грегор в ступор. Лысина виноторговца налилась кровью, покраснела. Как бы его не вдарил инсульт с инфарктом. Оторвется сейчас тромб и получите похороны вместо свадьбы. Надо его как-то перевести на другие рельсы. Деловые?

Я сделал знак Агнесс, чтобы она оставила нас вдвоем, произнес:

— Брак двух людей из разных культур и стран — дело серьезное. И даже рисковое. Понимаю ваши чувства, но вы поймите и наши!

— Это все так внезапно...

— Не сомневаюсь. Готов к серьезному разговору. Давайте обговорим условия.

Такой подход виноторговцу был понятен. Он подобрался — все-таки обсуждает чуть ли не главную сделку в своей жизни — быстро сказал:

— Если все так серьезно, то... Я требую брачный контракт!

Похоже, Гамачек, у себя в голове неоднократно репетировал этот момент, когда какой-то ухарь попробует связать его ненаглядную дочку узами Гименея.

— Абсолютно с вами согласен, — совершенно спокойно ответил я. — Очень трезвый подход к делу.

— Я вызову юристов, они...

— Конечно, без них никак. Думаю, основную мысль я озвучу сразу. Мне от вас не надо ничего. Я не претендую ни на пфенниг приданого, впрочем, как и самую мизерную долю ваших активов. Кроме этого, я обязуюсь обеспечить своей жене уровень жизни, которого она достойна. Минимальный размер ежемесячного содержания определим в результате переговоров, но сразу скажу — ни в чем нуждаться Агнесс не будет.

Хрен с ними, с деньгами, я заработаю. А вина и в лавке могу купить. Но посмотреть на физиономию Грегора Гамачека, когда он это услышал — за такое можно и приплатить. Он краснел и бледнел, на лбу у него собирался пот, нос от бесконечного шевеления чуть не повторил судьбу того же органа некоего майора Ковалева, описанную писателем Гоголем.

— Так нельзя! Приданое должно быть! — воскликнул он, оторвавшись на секунду от борьбы с когнитивным диссонансом.

— Ну пусть возьмет свои платья, перины, что у нее еще есть нужного?

— Как же вопросы религии? Я против, чтобы Агнес переходила в ортодоксальную веру! Вы знаете, что ее крестил сам епископ фон Райссман?!

Ну вот... пошла поехала заруба. Нет, не так я себе представлял сватовство!

***

В клинику Склифосовского я ехал в совершенно разобранном состоянии. Вроде бы и сделал предложение, решился-таки остепениться и окончательно врасти в обычную семейную жизнь, но что это будет стоить столько нервов... Нет, не ожидал.

Так, соберись, Женя! Тебя ждет ночное дежурство на скорой. Обещание Николаю Васильевичу поднатаскать питерских скоропомощников давал? Давал. Ну так и выкинь все из головы! Пациентам плевать — женишься ты с контрактом или без. И какая сумма там будет записана.

Понимаю, когда отец-основатель русской службы скорой помощи в России собирается прокатиться на пару-тройку вызовов, выглядит это как олимпийский чемпион, приехавший провести урок физкультуры в сельской школе. Но, во-первых, мне бронза дышать не мешает, во-вторых, я такие занятия не считаю уроном для престижа. Вот если накосячу где-нибудь, вот как раз это и будет ударом по репутации.

Коллектив подобрали небольшой — три врача, два фельдшера. Вряд ли вызовов будет много. Впрочем, коль скоро дело курируют на самом верху, то и обеспечением нас работой озаботилась Адмиралтейская полицейская часть. Я застал пристава пятого участка Травкина, который проверял телефонную связь между институтом и участком. Это пока учеба, скорая в институте, а потом они поселятся рядом с полицией.

Я становлюсь популярным, однако. Прежде я с этим полицейским знаком не был. Ну поздоровался бы при встрече — серебряная петлица всё же, чин для Петербурга немалый. Но пристав поприветствовал меня по всей форме, обозвал высокоблагородием, доложил, что выполняет указание самого генерала Клейгельса, начальника Адмиралтейской полицейской части. Вот тебе и мастер-класс. Не удивлюсь, если кураторы от августейшей фамилии — Георгий и Михаил Георгиевичи, заедут на огонек.

После расшаркивания с приставом пошел искать медиков. Познакомились, проверили укладку, тонометры с термометрами, и прочие шприцы. Тихо зашел профессор Тилинг и сел в уголке. Я оставил докторов разбираться с оборудованием — список есть, бери да сверяй, ничего сложного, и подошел к Густаву Фердинандовичу. А как же, мы с ним локоть к локтю не один час простояли, копаясь в животе Манассеина.

— Какими судьбами? Время позднее, можно и по домам.

— Да я дежурю в стационаре сегодня, вот и зашел посмотреть. Любопытно же. Это у вас в Москве — скорая помощь год как работает. А у нас только открывается. Может, чаю?

Тилинг родился в Риге, внешне — натуральный викинг с суровым взглядом и шикарной бородой. А чай пьет как замоскворецкий купец, хоть и действительный статский, профессор.

— Сейчас, закончим вводную часть, я подойду.

— Буду рад. Я хотел показать вам наметки по лоскутному доступу к коленному суставу.

— Помилуйте, Густав Фердинандович, где я, а где суставы? Я же полостной хирург, остальное — так, по верхам.

— Во-первых, вы — топограф, а во-вторых — голова у вас светлая. Думаете, я не знаю про вашу операцию на открытом сердце? Вдруг чего-нибудь заметите.

Как и ожидалось, работы много не было. Один экипаж, даже если постоянно занятый, много не накатает. Вызовы от полиции были ожидаемые — драки, поножовщина. Значит нам доставались ушибы и колото-резаные раны. Чтобы не толпиться, я брал врачей по очереди. Претензий почти никаких — люди все опытные, здоровья хватает, притрутся, и будут работать. Накаркал.

Глава 11

МОСКВА. Ихъ Величества выѣхали въ Петербургъ сегодня, въ 7 часовъ вечера. Станцiя Одинцово и другiя станцiи по пути до Брестскаго вокзала были убраны флагами и тропическими растенiями. Вѣнчанный на царство въ московскомъ Крѣмлѣ Верховный Вождь Россiи возвращается въ свою столицу для новыхъ трудовъ на пользу своей обширной Имперiи и своего многомилiоннаго вѣрнаго народа.

НИЖНIЙ-НОВГОРОДЪ. Правленiе электрической дороги Сименса пожертвовало въ пользу благотворенiя половину выручки проѣздной платы за время выставки. Лепта составитъ приблизительно 1,300 рублей въ день.

МОСКВА. 4-го iюля. На химическомъ заводѣ Лепешкина вчера позднимъ вечеромъ сгорѣли два каменныхъ двух-этажныхъ корпуса съ товаромъ и машинами, нѣсколько сараевъ и кладовыхъ съ товаромъ и корзинами и ящиками. Заводъ застрахованъ въ “Саламандрѣ” въ 375,000. Убытокъ еще не опредѣленъ.

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. “Гражданинъ” сообщаетъ, что московскiй оберъ-полицмейстеръ Власовскiй и устроитель ходынскаго гулянья д. ст. с. Беръ привлечены къ слѣдствiю.

Утром уже, светать начало, позвонили, дали адрес. Рядом совсем, Басков переулок, доходный дом возле бань Целибеевых. Повод - человек умирает. Молодой, двадцати с чем-то лет. А точный возраст никто и не знает. Так бывает. Поехали, даже помчались, нахлестывая лошадок.. Я взял с собой доктора Михеева, как раз очередь его подошла. На месте нас встретил невыспавшийся дворник, проводил к подъезду.

- Вот, человечка током ударило. Позвали чинить какое-то замыканье. А оно вона что… Мы побежали звать на помощь, а нам околоточный сказал, что через них можно какую-то скорую вызвать. Что за скорая?

- Срочные врачи, - пояснил я. - Это мы и есть.

Вот тут я оценил размах организации. Мы в газеты объявления давали, чуть не на столбах фонарных листовочки клеили. А пойти к Власовскому не подумал никто. А здесь просто - околоточный до дворников довел, вот и получили систему оповещения. Работает, как швейцарские часы.

Пациент - по виду мастеровой, в сапогах, поддеве - лежал прямо на полу, возле открытого электрического щитка. Который искрил, как не в себя.

- Что же вы идиоты, электричество не отключили?! - выругался Михеев, оттаскивая с моей помощью парня прочь.

- Так лопату искать пошли, надо же в землю прикопать, как после молнии, - начал рассказывать какой-то доброхот.

Лучше даже не пытаться что-то объяснять. Только время потеряем. Начал осматривать пострадавшего.

На руке у того был ожог от удара током, самого потряхивало - наблюдались судороги. Сознание отсутствовало, я начал слушать сердце. Ритм неправильный, экстрасистолы фигачат, дело дрянь. Пока грузили мастерового в экипаж, тот захрипел, начал синеть. Михеев растерялся, я сразу начал качать:

- Что глаза пучите, Александр Васильевич? - укорил я доктора. - Методичку по реанимации до вас не доводили?

Михеев пришел в себя, схватил мешок Амбу из укладки, начал помогать с вентиляцией легких.

- Доводили, даже практическое занятие было, Евгений Александрович. Но вот такой случай у меня первый.

- Засекаем время, - я посмотрел на наручные часы.

Парень “завелся” только на пятой минуте. Появился нормальный пульс, дыхание. Но все очень слабенькое. Эх, засадить бы ему адреналина в вену, да нету. При таких травмах можно только надеяться на силы организма. Мы помчались с сиреной в больницу - благо улицы по утреннему времени были пустые и тут мастеровой опять “встал”. Я не выдержал, выругался грязно матом.

- Извиняйте, Александр Васильевич! - повинился я, проталкивая врача к пациенту в узком “пенале” экипажа. Трясло и бросало нас нещадно , а тут еще реанимацию проводи. - Ваша очередь, я на мешке.

На сей раз “завелся” пациент быстро - и трех минут не прошло. А тут мы и к приемному покою подъехали. Где нас… никто не ждал. Хотя сирена орала. Отлично дела обстоят в питерской скорой, просто супер.

Пока Михеев качал мешок, я бросился ругаться в приемную. На входе попался молоденький, заспанный врач, которому я сразу закричал:

- Кончайте гонять лодыря! У нас тяжелый!

Поднялась суета, побежал народ с носилками. Осталось только покрыть их вдогон неласковыми словами, чтобы не расслаблялись. Вроде подействовало. Бледные врачи с фельдшерами потащили внутрь пациента, на подрагивающих ногах ко мне подошел Александр Васильевич. Попытался закурить папиросу, но спички каждый раз ломались. Пришлось помочь. Тоже не с первого раза получилось зажечь огонь.

- Как вас на подстанции кличут? - поинтересовался я, снимая белый халат и закидывая его в экипаж. Кучер обтирал вспотевших лошадок, над Питером всходило кроваво-красное солнце.

- Генералиссимусом прозвали.

- Так и думал, - я покивал, разгоняя рукой клубы дыма, что выдал в мою сторону Михеев. - Язвительный народ врачи.

- Кстати, знаете откуда пошло это ваше “гонять лодыря”? - видимо, обсуждать “суворовскую” кличку доктору было неприятно и он решил поменять тему разговора.

- Откуда?

- У императора Александра I был лейб-медик. Христиан Иванович Лодер - Михеев в несколько быстрых затяжек докурил папиросу, выкинул ее в урну. Аккуратист! Это хорошо для скорой, полезный навык.

- Так вот, он в Москве, на Остоженке открыл Заведение искусственных минеральных вод. Благодаря этому нововведению не обязательно было ехать за границу, чтобы лечиться «на водах». Москвичи, само собой, с иронией наблюдали за праздно прохаживающимися бездельниками, а кучеры и обыватели иронически говорили: «лодыря гоняют». Вот так и пошло в народ…

Мы посмеялись, сходили, проверили еще раз укладку. Все было на месте, ничего не потеряли на выезде. Главное внимание к наркотикам. Последний месяц вышел циркуляр МВД - ужесточили ответственность врачей, ввели учет ампул с морфием… Даже уже кого-то вызывали на ковер и оштрафовали за разгильдяйство.

Михеев предложил подняться в комнату ожидания, перекусить чего-нибудь, чайка попить. Но не сложилось.

Говорят, среди врачей встречаются атеисты. Может, и есть. Я вот считал себя агностиком. И шутил насчет признания этого философского учения национальной религией одной страны, жители которой сами говорят, что не верят ничему до проверки. Но в существовании зловредной сущности, которая строит козни врачам, сомневаться перестал очень быстро. Стоит только начать обедать - и пожалуйста. А уж в преферанс на работе играть вообще никому не советую. Как только дойдете до ловли мизера с паровозом вагонов на пять - милости просим, доктор такой-то, срочно пройдите туда-то, где вас ждет масса незабываемых моментов.

— Евгений Александрович, на выезд, - очень ласково прошелестел приятный женский голос за спиной.

От этого, правда, душевный дискомфорт от прерванного перекуса меньше не стал. Оно ведь каким голосом не говори, а ждут нас опять кровь, крики, людская боль.

— Что у вас? - подавляя попытку зевнуть во всю ширь рта, спросил я.

— Да вот, просят приехать, говорят, умирает. Двадцать лет.

Тоже обычное дело - парные случаи паровозом. Лишь бы опять не ток!

— Доктор, сворачиваемся - я повернулся к грустному Михееву - Не переживайте. Последний вызов.

Вот что сейчас делать без дворников в большом городе? Да и маленьком тоже? Как, допустим, найти жильца среди ночи, если адрес - только дом? Не будешь же бегать и ломиться во все квартиры подряд? А тут - и проведут, и покажут, и даже расскажут, если нужда появится.

— Священник приходил соборовать, отец Виталий, - объяснил нам очередной служитель метлы. - Совсем заплохел сыночек Марьи Ильиничны. Очень убивается. За полгода сгорел, почитай.

Вот сразу видно, что неведомая пока нам матушка больного дворнику весьма дорога. Наверняка рублем на Рождество не обходится. А что, таких жильцов обслуга ценит. Работа у дворника хоть и престижная, по крайней мере сейчас, но собачья. В режиме 24/7, пока не упадешь.

Я, как самый главный, вошел первым, остальные втянулись группой поддержки. Отец Виталий, встретивший нас прежде хозяйки, оказался похож на российский аналог брата Тука из рассказов о Робин Гуде - чуть ли не двух метров ростом, кулаки размером с мою голову. Но с вполне скрепной бородой и добрыми печальными глазами.

— Благодарю, что откликнулись. Прошу вас, - произнес он не очень уместным для его комплекции высоким баритоном. - Надежды мало, но как не попробовать…

Ладно, дядя, давай мы посмотрим. Ты у нас спец по соборованию и прочим загробным таинствам, а мы сейчас узнаем, точно ли умирает, и сколько там надежды осталось. Может, и рано в гроб.

Впрочем, стоило нам войти в комнату, где лежал больной, я со священнослужителем стал абсолютно солидарен. Дело пахнет ацетоном, что и в двадцать первом веке шансы уменьшает до абсолютного минимума. А сейчас… Пожалуй, у соборования шансов больше, чем у медикаментозного лечения.

Рассказ матери пациента всё только подтвердил. Началась болезнь с полгода назад. Полностью здоровый студент-химик, подававший большие надежды, вдруг начал худеть. Хотя ел при этом как бы не больше прежнего. И еще его постоянно мучила жажда. Обратились к врачу, тот выписал глистогонное и порекомендовал получше питаться. Не помогло. Альтернативные способы типа заказа молебнов и паломничество по святым местам дали надежду. Потому что состояние улучшилось. С тех пор к докторам не обращались. Состояние начало сильно ухудшаться примерно месяц назад. Улетел в канализацию набранный вес, пил парень по ведру в день, и этого не хватало - всё тут же выходило наружу через почки. И вот вчера начал терять сознание… Короче, вот и мы.

Диагноз ясен. Студентам показывать можно. Сахарный диабет первого типа, это который инсулинзависимый. Декомпенсированный. Кетоацидоз. Судя по «отчаянному» дыханию Куссмауля, глубокому, редкому и шумному, жизни пациенту осталось не очень много. Богомолие совпало с периодом мнимого улучшения - «медовым месяцем». А потом понеслось под откос. Лечения без инсулина не существует.

Кстати, а ведь Лангерганс островки клеток в поджелудочной описал давно, лет тридцать назад. И даже одна дама, проживающая в Петербурге, гинеколог вроде, описывала их экзокринную сущность. Как же ее фамилия? Леска? Резка? Улезко! Найти бы ее, пусть занимается инсулином, до открытия которого лет тридцать еще. Не забыть бы, потому что сейчас лезть в карман и писать в блокнотик не очень корректно.

Для порядка посмотрели, конечно. Хоть так проявить уважение к умирающему. Он достоин внимания до последней секунды своей жизни, так что как бы доктор не устал, а за руку подержаться надо, послушать то самое дыхание, заглянуть в иссохший рот, пощупать живот. Много чего сделать можно, даже когда понимаешь тщетность производимых манипуляций.

Мать пациента, Марья Ильинична, сидела на стуле без движения, тихо, как мышка. Казалось, она замерла и мысли ее витают где-то далеко отсюда. Может, устала уже от зрелища каждодневного угасания своего сына. Ну и пусть. Всё лучше, чем завывания и вопли с заламыванием рук. Насмотрелся выше крыши. Особенно поражает, когда плакальщица, только что выдиравшая волосы и бьющаяся головой о стену, стоит задать какой-нибудь вопрос, замолкает, выдает ответ, и продолжает лупить лбом обои.

Но здесь не так. Вот такие тихие потом стреляются и вешаются гораздо чаще крикунов. Надеюсь, отец Виталий за этим проследит.

— Что скажете, доктор? - спросила она, когда я закончил осмотр. Остальные еще копались, что-то уточняли, но главным Марья Ильинична безошибочно признала меня.

— Вашему сыну осталось очень мало. Он умирает. Мне очень жаль, но помочь ничем не получится. Болезнь называется диабет - отказывает поджелудочная железа.

— Неужто из какой-то одной железы можно умереть?!

— Можно

— Так вырезать ее! - женщина схватила меня за руку — Я согласная

— Боюсь, это очень важная железа. Без нее не усваивается важные вещества в организме. Он слабеет, умирает.

Врать ей я смысла не вижу. Финал и так случится скоро. Дай ей сейчас хоть миллиграмм надежды - разочарование потом будет гораздо хуже теперешнего.

Мать отпустила мою руку, схватилась за спинку стула и сжала ее так, что побелели костяшки.

— Гришенька, сыночек мой… За что мне такое? Господи, дай ему мою жизнь! Мне незачем без него, так пусть поживет хоть немного…

Столько боли… Мне показалось, что у священника глаза заблестели. А ведь, как и медики, чужих страданий насмотрелся с избытком. Блин, и у меня что-то в носу защипало. Как же паскудно на душе, а? И ведь ничего сделать нельзя. Нет, получить экстракт атрофированной поджелудочной железы можно. И даже ввести его какой-нибудь подопытной собаке или кролику. Но как наладить получение инсулина в промышленных масштабах? Кажется, первые партии получали на бойнях крупного рогатого скота. Но долго не могли наладить очистку - пациенты умирали от аллергии на чужеродный белок… Может все-таки “зарядить” Славку после антибиотиков заняться инсулином? А ведь на мне еще висит гирями тема туберкулеза. Я скоро год, как слово давал Великому князю Георгию Александровичу, что поищу лекарство… А воз и ныне там.

Я оказался прав. Вызовов больше не было, и как только мой Брегет сыграл семь утра - я со спокойной душой сдал смену и отправился в кабинет Склифосовского отсыпаться на его замечательном диване. Благо Николай Васильевич оставил мне ключ. Ну и накрутил дежурных ординаторов, медсестер, чтобы исполняли все прихоти - бегали за чаем, баранками. Только никаких хлебобулочных изделий мне не надо было. Только спать! Пусть мне присниться Агнесс, наша свадьба, даже не откажусь от фантазий на тему первой брачной ночи…

***

Ага! Раскатал губу. Стоило мне только погрузиться в объятия Морфея и увидеть даже что-то пикантное в грезах, как дверь кабинета распахнулась, внутрь повалила толпа врачей, медсестер. Возглавлял шествие не кто-нибудь, а сам Склифософский. Придерживая за талию доктора Романовского.

- Качать!

- Ура, ура!

- Поздравляем!!

Вихрь людей поднял меня с дивана, подхватил и понес. В процессе качали, обнимали.

- Да что происходит то?! - в главном коридоре клиники, мне удалось встать на ноги, пригладить волосы

Из палат выглядывали любопытствующие пациенты, сквозь толпу пробрался фотограф со вспышкой, принялся “выцеливать”.

- В Ланцете, оказывается, вышла статья про спирохету, лечение сифилис, - Романовский тоже выглядел ошалевшим. - Британские врачи подтвердили наши выводы. И даже пролечили какого-то пациента уколом серы.

Что же… Наш “секрет Полишинеля” выплыл наружу. Следовало ожидать.

- Десятки телеграмм, - Склифосовский вытащил из внутреннего кармана бланки, принялся зачитывать. - Из Северо-Американских Соединённых Штатов. Массачусетский госпиталь присудил вам с Дмитрием Леонидовичем премию Уоррена. Германская академия естествоиспытателей награждает вас медалью Котениуса. А вот еще… Секунду. Англичане тоже расщедрились. Лондонское королевское общество выдвигает вас обоих на Медаль Копли!

Мы с Романовским переглянулись. Последнее будет даже покруче, чем нобелевская премия, которой пока и нет - Альфред еще не умер и не успел завещать все свое огромное состояние наградному фонду.

- Это еще не все?? - удивился Дмитрий Леонидович, разглядывая, как Склифосовский копается в бланках

- Не все! Почетные докторские степени вам присуждают Кембриджский университет и Туринская академия наук!

- Господа, это успех всей нашей отечественной науки, - я улыбнулся в сторону вспышки фотоаппарата. - Без вашей помощи, протекции… Нет, даже думать невозможно, что мы бы справились в одиночку с Дмитрием Леонидовичем.

- Качать!

- Ура, ура!

Глава 12

МОСКВА. Имѣя въ виду, что въ Москвѣ ежегодно умираетъ болѣе трехъ тысячъ отъ чахотки, дума поручила комиссiи общественнаго здравiя вмѣстѣ съ управой подготовить проектъ устройства санаторiй въ принадлежащихъ городу загородныхъ имѣнiяхъ.

ПЕТЕРБУРГЪ. Въ непродолжительномъ времени отправляется на дальнiй Востокъ стоящiй въ кронштадтской гавани пароходъ добровольнаго флота “Кiевъ”, водоизмѣщенiемъ 10,500 тоннъ. Между многочисленными грузами его имѣется: шесть установокъ для 11-дюйм. орудiй владивостокской крѣпости; четыре пушки полковой артиллерiи; нѣсколько ящиковъ 3-хъ-лин. ружей; снаряды для пушекъ Канэ и 6-ти-дюймовыхъ орудий; пятьдесятъ желѣзнодорожныхъ вагоновъ; желѣзнодорожный мостъ въ 40 саж. длиной; грузы для Забайкальской желѣзной дороги; болѣе тридцати тысячъ ящиковъ ружейныхъ патроновъ; шесть котловъ для канонерской лодки “Бобръ”; 30,000 пудовъ желѣзнодорожныхъ рельсовъ; въ разобранномъ видѣ пароходъ “Атаманъ” (съ турбиннымъ двигателемъ) и въ разобранномъ же видѣ колесный пароходъ “Дозорный”.

ПЕТЕРБУРГЪ. 16-го iюля выѣзжаетъ въ Нижнiй-Новгородъ министръ финансовъ, статсъ-секретарь Витте.

После бурных поздравлений - сна не было ни в одном глазу. Попытался еще раз залечь на диван, но увы, Морфей обиделся на меня за такое пренебрежение и покинул стены госпиталя. Пришлось идти умываться, приводить себя в порядок, потом завтракать в больничной столовой. Щи да каша - пища наша. Обошелся французской булкой, хруст которой был слышен по всему залу, пшенкой на молоке и крепким чаем, почти чифирем. Чтобы уже наверняка распрощаться с Морфеем. Госпитальные подавальщицы даже перешептывались у меня за спиной, видимо, удивляясь силе и мощи заварки. Впрочем, они могли обсуждать и мои недавние полеты к потолку - это тоже сто процентов останется в памяти персонала.

Закончив с завтраком, я посмотрел на часы. Четверть одиннадцатого, вполне удобно для утренних визитов. Решил ехать к Великим князьям на Фонтанку. Благо в газетах прописали, что чета сейчас в столице. Надо бы объясниться по поводу Агнесс. Дабы не было сюрпризов. И зайти сразу сверху, с Сергея Александровича. И уже после того, как он проведет воспитательную работу с супругой - поговорить с Лизой.

Извозчик почти мгновенно меня домчал на угол Невского и Фонтанки, где располагался трехэтажный дворец Белосельских-Белозерских. Именно его Великий князь купил к своей свадьбе с Лизой и прожил там до самый опалы в девяносто первом году.

Встретил меня хорошо знакомый дворецкий - Фома Аникеевич. Лично принял шляпу, трость. Чуть ли не выстроил всех слуг в линию - так все начали суетиться. И кофе подали, и про все свои болячки рассказали. Фома шуганул “конкурентов”, начал рассказывать, как его сильно мучают головные боли. Я же ему посоветовал сходить в Императорский клинический госпиталь - там открылся рентгеновский кабинет. Народ пока не сильно стоял в очередь за снимками и ординаторы Склифосовского буквально сами бегали за пациентами. Похоже, до всех дошло - наработай собственную базу снимков и дуй защищать диссертацию. Целое новое направление медицины ждет своих кандидатов и докторов наук.

- Просветят шею?! - испугался дворецкий. - Изнутри?

- Новый метод, - покивал я. - Если есть какое защемление, искривление, то поносишь особый воротник и все пройдет.

- Как Ее императорское величество?

Эта идея Фоме пришла по душе, он заулыбался.

- Как Ее величество, - покивал я. - Если это не шея, то надо регулярно мерять давление. Вон у тебя лицо какое красное, может удар случится. Головная боль - первый симптом.

- И что же делать?

- Заваривать и пить ягоды боярышника, калины. Еще хорошо помогают корни байкальского шлемника. Ну и притормозить со спиртным.

Немного пообсуждали за кофе народные средства контроля давления. После чего Фома огорошил меня тем, что княжеской четы дома нет. Они уехали к брату Сергея Александровича - Великому князю Павлу Александровичу. На Английскую набережную. Вот же хитрован! Сказал в самом конце, когда получил все рекомендации и рецепты. Но надо отдать должное Фоме Аникеевичу. Взамен, дворецкий кликнул одного из кучеров и в особняк барона Штиглица я прибыл на личном экипаже Сергея Александровича. Шик и понты!

А вот там меня пускать сходу не захотели, пришлось передавать визитную карточку. И только после десяти минут ожидания, проводили в курительную комнату. Где оба князя читали газеты и травились табаком.

- Слышали, слышали о вашем успехе, доктор, - Сергей Александрович встал, пожал мне руку. Павел Александрович тоже поздоровался, разгоняя клубы дыма энергичными взмахами.

- А где дамы? - для приличия поинтересовался я, усаживаясь в кресло.

Сергей Александрович внимательно посмотрел на младшего брата, тот все понял, сообщил нам, что ему нужно отдать несколько указаний насчет обеда и он скоро будет. Мы остались с Великим князем наедине.

- Что-то случилось?

- Дамы в саду, играют в крокет, - коротко ответил Сергей Александрович, потом повздыхал, произнес сквозь силу. - Пошли нехорошие слухи. Я уже и сам хотел послать за вами, доктор.

- Какие слухи?

- Одна из нянек… Распространяла домыслы, что мой сын, - с нажимом произнес Великий князь. - Похож на вас.

Тут я слегка прифигел, но хватило такта промолчать. Пошелестел газетами, потом встал, открыл фрамугу. Надымили, хоть слона вешай. Окна курительной выходили как раз на сад - я увидел счастливую, раскрасневшуюся Лизу, бьющую по шару. Две незнакомые женщины в белых платьях и передниках смеялись, держась за руки и кружась. В сердце немного защемило, но я волевым усилием загнал чувства в узду. Не моя эта жизнь.

- Она хоть жива? - наконец, спросил я. - Нянька?

- Конечно, жива! - Сергей Александрович чуть не подавился папиросой. - Надежно изолирована!

Я мысленно потер руки. Как все складывается удачно! С помолвкой все должно пройти на ура.

- Сейчас все это крайне неудачно и не вовремя, - продолжал переживать Великий князь. - Как раз обсуждается вопрос о назначении меня председателем Госсовета. Мы с супругой очень хотим вернуться в столицу - тут бьется, как вы как-то удачно выразились, главный пульс империи.

На мой взгляд, пульс не просто бился, а изрядно частил в преддверии разных нехороших событий. Но я решил не влезать в политику, а помочь княжеской чете. Ну и себе немного тоже.

- Поздравляю! А как же нынешний председатель? Великий князь Николай Михайлович?

- Кузен сам просится в отставку, - пожал плечами князь. - По состоянию здоровья.

Похоже тут была какая-то интрига, не без участия семейства Николая II

- Слухи ни в коем случае нельзя опровергать, - задумался вслух я. - Будут еще больше судачить. Иностранные газеты напишут гадости. Нужно пустить встречный вал.

- Что это такое? - заинтересовался князь.

- Надо широко объявить о моей предстоящей помолвке.

- Вы намерены жениться?! Ради нас с Лизхен??

Разумеется, не ради вас, а ради собственного семейного счастья. Но это проговаривать я не стал, поиграл лишь бровями и пожал плечами.

- И что же? Есть кандидатка?

- Да. Немецкая подданная. Девушку зовут Агнесс, чешка, из хорошей семьи, отец крупный европейский виноторговец. Как раз сейчас в столице, налаживает деловые связи. Собственно, так мы и свели знакомство. Предварительные шаги уже сделаны, согласие получено, я даже кольцо подарил. Так что осталось объявление…

- Как удачно! - Сергей Александрович подскочил, начал накручивать круги по курительной комнате. - И что же… У вас с этой Агнесс чувства?

- Долг выше чувств, - громко произнес я. Это очень понравилось Великому князю. Он бросился жать мне руку, благодарить.

- О помолвке объявим в нашем дворце! Я лично разошлю приглашения нашим аристократам, репортерам… Организация торжественного ужина - самое малое, что я могу сделать для вас! Разумеется, все расходы по свадьбе тоже на мне! Через неделю, думаю, в самый раз будет.

- Только, Сергей Александрович! Вы уж с супругой поговорите предварительно. Дабы не было обид…

- Все устрою, даже не сомневайтесь!

***

Ну вот, раз гулянка уже готовится, осталось дело за малым - обеспечить участие противоположной стороны. Держись, старина Гамачек, Баталов идет!

Кстати, мой будущий тесть тоже развил бурную деятельность, и специалист по брачным контрактам уже мчится в Петербург. Я тоже озаботился поиском соответствующего крючкотвора. С моей стороны, исключительно в виде жеста доброй воли, будет выступать немец. Карл Фридрихович Энгельс. Нет, не сын, я специально спросил. И даже не родственник, хотя об английском фабриканте знает. Вот пусть поверенный и бодается за рубли, марки, и прочее приданое. Обсуждать там есть что, потому что дать за любимой дочкой пару комплектов постельного белья и набор для вышивания - для богатого виноторговца равно потере лица. Мне Грегор ничего плохого не сделал, так что пусть будет как ему удобно.

Зато Агнесс нашла занятие, которое нравится почти всем молодым девушкам: срочно шила платье. Думаю, если она узнает, где и как всё будет происходить, придется срочно искать портниху классом повыше. Может, у Лизы спросить, к кому лучше обратиться? Нет, а что тут такого? Невеста любимого во всех смыслах врача не должна выглядеть лохушкой. Хотя, если судить по счетам, Мария Ивановна Андреева шьет явно не для крестьянок. Да и небогатые купчихи у нее разве что какую-нибудь блестящую фигню на шляпку прикупить могут.

Гамачеки были на месте, никого искать не пришлось. Кстати, как только мы договорились о помолвке, я стал не то чтобы лучшим другом, но вполне желанным гостем. Даже не вполне, а весьма, так точнее.

— Доброе утро, у меня для всех нас отличное известие! - заявил я, едва переступив порог седьмого номера. - Только что я встречался с Великим князем Сергеем Александровичем, это губернатор Москвы и дядя императора. Его императорское высочество пожелал устроить объявление помолвки у себя в дворце. Естественно, все траты он берет на себя. Торжественный ужин - через неделю.

— Так быстро, - заворчал Гамачек.

— Потом будет пост, почти три недели. Сами понимаете, в это время никакие торжества не проводятся.

О Петровом посте мне великий князь сказал. Я как-то еще не сподобился запомнить все тонкости этого дела, и отсылки к постам в качестве временной привязки всякий раз приводили к уточнениям с моей стороны.

— Если так, то что же, пусть будет через неделю, - вроде как не очень довольно проворчал Гамачек.

Но глаза загорелись. А как же, дядя императора. Возможно, и другие высокопоставленные лица будут присутствовать. Вряд ли до этого виноторговцу, хоть и богатому, доводилось накоротке общаться с августейшими лицами.

***

Скоро надо будет проверяться на паранормальные способности. Как только глянул на карету, стоящую у подъезда моего дома, сразу понял - по мою душу. А ведь экипаж обычный, ничем особым не выделялся. Не то что мигающей надписи «Баталов, это за тобой!», даже отличительных знаков типа гербов никаких не было. А вот почуял. И выскочивший из-за кареты лакей совсем сюрпризом не стал.

— Ваше высокоблагородие! - сказал он с поклоном, остановившись за пару шагов. - У меня для вас письмо. Велено дождаться ответа.

Странное дело, вижу я его впервые. А он совершенно безошибочно определили меня среди десятков прохожих. Какие-то лакейские лайфхаки, не иначе.

Ни фига не письмо, так, записочка. Мол, ЕИВ говорила обо мне с вами, не соблаговолите ли прибыть в ближайшее время для осмотра, я готова. Ладно, неприятные вещи надо делать быстро. Потому что ожидание нехорошего намного хуже самого события. Так что выполню просьбу Александры Федоровны, а потом хоть трава не расти.

— Подождите, сейчас я возьму всё необходимое.

Предупредил своих, чтобы не ждали, схватил саквояж - и готов.

Хорошая карета, ход мягкий. В такой, наверное, и на длительные расстояния неплохо ездить. По ходу действия и покемарить можно на мягком сиденье. Был бы у меня собственный выезд… Да только нафиг он нужен? Извозчик довезет.

Пациентка обитала в особняке на Английской набережной. Вообще не удивлен. Не на Лиговке же обитать знакомой императрицы. Уверен, жилье не единственное. Да и ладно, мне чужие деньги считать ни к чему. Совсем неинтересное занятие.

Подвезли к крыльцу, встретил дворецкий. Чтут, однако. Не к черному ходу подкатили, и не лакей встречает. Что же, посмотрим, чем страдает аристократия.

Вот нравятся мне эти игры в анонимность. Врачебная тайна покруче банковской. Даже сам факт визита я разглашать не имею права, не говоря уж о деталях. Сочту нужным привлечь специалистов - согласовать предварительно надо. Но дворецкий настоятельно просил обращаться к даме «Ваша Светлость» - и никак иначе. Ребята, да мне любой извозчик сообщит не только имя этой дамы, но и что она на обед сегодня ела.

Так, у нас тут нечеловеческие страдания. Шторы задернуты, комната не проветривается. Присутствует запах пота, какой-то кислятины, вероятно, рвоты. Сама пациентка лежит на огромной кровати с балдахином и амурчиками на столбиках. Несмотря на летнюю почти жару, укрыта одеялом. Жар у нее, что ли?

— Здравствуйте, Ваша Светлость. Я - доктор Баталов. Вы меня пригласили для осмотра.

— Я помню, кого и о чем я просила, - довольно резко ответила пациентка. - Из ума не выжила.

Да, не с того начинаем. Впрочем, лучшая тактика с такими пациентами - не обращать на них внимания и продолжать заниматься своим делом.

— С вашего позволения, я открою шторы для лучшего освещения.

— Делайте что хотите.

К окну мне идти не пришлось - освещение восстановил тот самый дворецкий, который приперся со мной, и, кажется, не собирался оставлять нас наедине. Мне, в принципе, всё равно, но даме сейчас придется раздеться. Я же не отоларинголог, мне подавай к осмотру всё. Кажется, пациентка осознала это обстоятельство, и отправила дворецкого прочь. Странно, но женский персонал на замену не прибыл. Не моя забота. Поехали.

— Что беспокоит вас?

— Знаете, а нет такого, чтобы вот прямо сильно болело, или что-то еще. Просто слабею. Аппетит пропал, головные боли, тошнота. Часто рвота и жидкий стул. Мне приходится по долгу службы присутствовать… Не важно! Заметила, что стала раздражительной, устаю. Вот из рук прямо валится всё! Сыпь еще, вот что! И волосы! У меня выпадают волосы! Это так ужасно… Расчесываться страшно! Каждый раз пук целый на расческе остается! Даже начала парики присматривать.

— А такие симптомы… они только у вас? Другие домашние? И как давно это началось?

— Месяца четыре уже, наверное. О домашних сказать ничего не могу - муж сейчас в отъезде. Хотя вот Биби тоже заболела. У нее судороги и рвота.

— А Биби у нас?..

— Болонка. Я даже перестала брать ее с собой.

Ну да, всех домашних у тебя - муж да собачка. А насчет слуг спрашивать нечего, не царское это дело.

—- Что же, давайте посмотрим. Раздевайтесь.

Такс, сыпь у нас большей частью на руках и шее. Не особо радикально. Пятна, мелкие узелки. У нас такое можно увидеть после ношения какой-нибудь синтетики. Ну эритемки небольшие, со следами расчесов. Ладони шершавые, явно гиперкератоз, то бишь ненормальное накопление кератина. Так, а ногтики интересные, с поперечными белыми полосами.

Заглянем в рот. Ну язык ожидаемо с сероватым налетом, ничего выдающегося. А вот на деснах - темные полосы. Я даже заставил пациентку подойти поближе к окну, чтобы проверить, не ошибаюсь ли я. Нет, они самые. Живот, легкие, сердце… Бледная только, впрочем, это ожидаемо.

— Что скажете?

— Я могу и ошибаться, всё-таки моя основная специальность - хирургия. Но мне кажется, что это отравление.

— Чем? - испуганно спросила пациентка.

— Мышьяком.

— Но зачем?

Я откуда знаю? Кому-то надо. Хотя странно, что собачка пострадала. Вряд ли ее кормят тем же, что и хозяйку.

— А из прислуги никто не заболел?

— Горничная. Даже на работу сегодня не вышла.

Странное сочетание. Хотя… Я посмотрел на обстановку. Какое всё зелёное, какое всё красивое…

— Обивку на мебели и стенах давно меняли?

— Нет, осенью. Как раз привезли эту модную ткань… Я даже платья себе заказала…

Тут у меня что-то щелкнуло в голове.

— Считайте, что я нашел отравителя.

— И кто же это? - с любопытством спросила дама.

— Вы!

Глава 13

Оплата моих услуг превзошла все ожидания. За то, что я раскрыл секрет мышьяка в красителе обивки мебели и назначил лечение - пациентка выкатила мне просто царский подарок. В буквальном смысле. Оказалось, что недавно у императрицы появилось платье точно такой же ядовито-салатовой расцветки. Которая называлась парижской зеленью.

Перед этим, правда, пришлось выслушать порцию охов и ахов. Аристократические болезни, если не считать подагру, в основном основаны на аггравации - заведомом преувеличении симптомов и признаков. Особенно у дам - там любая головная боль значит гораздо больше, чем смертельная температура тридцать семь у мужиков.

Впрочем, мнимое приближение кончины не помешало больной развить бурную деятельность по сборам - оставаться в проклятом доме дамочка не планировала ни секунды. Исключение было сделано только для приема антидота. Молока, конечно. Никакого унитиола пока нет. А ведь формула у него простая. Вспомнить бы. Какой-то дитиол чего-то там. Не то я учил, оказывается.

Первой мыслью было взять руки в ноги и метнуться в Царское Село. Благо успевал на полуденный поезд. Но попасть дальше охраны вряд ли получится. Надо бы какую железобетонную бумажку. Ничего, до Дворцовой площади тут недалеко, пешком минут за пять дойти можно. А на конной тяге и того быстрее. По телефону такие вещи я обсуждать не захотел.

Владимир Борисович оказался на месте. И даже принял меня незамедлительно. Можно считать, повезло. Суть я изложил быстро и лаконично. Фредерикс ахнул, когда узнал подоплеку всей истории. И пропуск соорудил мгновенно. И даже написал записку для царицы, что у меня есть срочные новости, ее касающиеся.

А дальше всё просто - вокзал, поезд, извозчик. На этот раз обошлось без экскурсий, но точно так же дорого. Мне уже начинает казаться, что особняки эти принадлежат вовсе не князьям с генералами, а вот этим обнаглевшим таксистам.

Затык произошел у поста на входе. Как говорится, каждая муха на своей кучке дерьма - королева. Гвардейского подпоручика, который должен был меня пропустить и обеспечить провожатым, искали долго. А явившись, этот деятель скорчил недовольную физиономию и начал меня мурыжить. Мол, записка из министерства двора ничего не значит, и надо заявлять о визите заранее. А если сильно надо, то я могу изложить просьбу в письменном виде, а ее потом передадут Ее Императорскому величеству в установленном порядке. Ну и прочие отмазки из репертуара охранника магазина шаговой доступности. Минут десять я пытался воззвать к голосу разума. Тщетно. Сдался урод только после требования письменного отказа.

Еще минут десять понадобилось, чтобы провести неожиданного посетителя по коридорам. Меня оставили в какой-то комнате, минималистично обставленной - там только пяток стульев под стеной стояли. Провожатый, захватив записочки - от Фредерикса и мою, оставил меня одного. Хотя скучать долго не пришлось. Не дошло даже до изучения особенностей мебельной обивки. Меня провели в столовую, где августейшая чета… постигала премудрости обращения с бамбуковыми палочками. По крайней мере, об этом говорили несколько раздавленных суши на блюде. Скорее всего, опытом делился Николай, ведь именно он побывал в Японии во время своего кругосветного вояжа. А теперь и до императорского дворца дошла мода на японские рисовые шарики. Не будем упоминать, кто запустил это дело в оборот.

- Ваши Императорские величества! - склонился я в поклоне.

- Подходите поближе, Евгений Александрович, - ответил царь. - Пообедаете с нами?

Голос спокойный, даже можно сказать, с элементами доброжелательности. Никакого сравнения с показательным разносом в Москве. Глядишь, так все-таки и сделают меня Бата-князем. Вот будет сюрприз для Агнесс! И для ее папаши тоже. Записывали в договор просто дворянина, а тут Баталов взлетел на самый Олимп. Это Гамачеки еще дворца Сергея Александровича не видели!

- Увы, я по срочному делу.

Подошел и остановился в положенных трех шагах.

- Ваше Императорское величество, - снова согнувшись в поклоне, продолжил я. - У меня сообщение для Ее Императорского величества.

- Слушаем вас, - милостиво разрешил Николай.

- Дело касается пожелания Ее Императорского величества, которое она высказала недавно. По поводу болезни одной дамы.

Ну да, императрица просить не может, фамилию подруги я знать не могу. Смотришь, лет через пять я и научусь правильным словесным кружевам. Хотя согласно народной мудрости, счастье человеческое как раз подальше от начальства и поближе к кухне.

- Вы осмотрели ее? - с нетерпением спросила Александра Федоровна.

- Да. Сегодня прямо с утра. И выявил источник заболевания. Собственно, именно поэтому я и просил о срочной аудиенции.

Теперь уже две пары глаз смотрели на меня. До этого болячки какой-то подруги венценосца волновали не очень. Но не надо быть семи пядей во лбу, что если после осмотра я помчался сюда, то болезнь может оказаться заразной и угрожать императрице.

- И? - подогнал меня Николай.

- У пациентки хроническое отравление мышьяком, который она получила через обивку мебели, обои, и платья, выкрашенные одним и тем же красителем. Когда это выяснилось, дама вспомнила, что платье такой окраски есть и в гардеробе Вашего Императорского величества. Я не мог допустить даже малейшей вероятности нанесения вреда вашему здоровью и счел необходимым сообщить об угрозе немедленно.

Николай побледнел, даже привстал. Нет, не умеет он “держать” удар.

- Вызывайте срочно лейб-медиков! - помазанник кивнул стоящему рядом лакею.

- Что за платье? - спросила Александра Федоровна, явно сохраняя спокойствие из последних сил. Хотя немецкий акцент прорезался очень сильно.

Прониклись. А как же, история отравлений среди высшей аристократии обширна и уходит корнями в глубину веков. Сколько народу погибло в династических баталиях и придворных интригах от всяких хитромудрых ядов - не сосчитать. Так что любой властитель получает врожденную настороженность на такое.

- Ярко-зеленое, краситель - парижская зелень, Ваше Императорское величество, - снова поклонился я.

- Мы благодарим вас за это известие.

Николай подошел чуть ближе ко мне, пожал руку.

- Это мой долг, Ваше…

- И мы это не забудем. Как обстоит дело с вашей лечебницей? - вдруг сменил тему царь.

- Всё хорошо, Ваше Императорское величество. Недавно опубликованная статья в британском журнале “Ланцет” о наших скромных достижениях получила очень высокую оценку. Ряд университетов присвоили доктору Романовскому и мне почетные звания, присоединившись к вашим наградам.

- Мы рады, что достижения российской науки получили признание. Думаю, ваш труд еще будет отмечен.

“Минуй нас пуще всех печалей, И барский гнев, и барская любовь!” - процитировал я про себя “Горе от ума” Грибоедова. Вслух же ничего не сказал, только поклонился.

***

В то время, когда я бездельничал, посвящая себя чему угодно, но не работе, другие люди впахивали, не покладая конечностей. Но мне претензий пока никто не предъявлял. И это уже хорошо.

Пока я ехал с Петербургского вокзала, прокручивал в голове список приглашенных с моей стороны. Это у Гамачеков здесь никого, кроме деловых партнеров. Ну разве что в германском посольстве какой чиновник знакомый образовался. А я уже знатно оброс связями. Перво-наперво - те, кто поддержал, особенно в начале. Бобров, Дьяконов, Филатов, Россолимо. Эти обещали быть, естественно, вместе с супругами. Ректору Некрасову и декану медфака Клейну я тоже приглашения отправил, исключительно для порядка, но эти вряд ли снизойдут. Хотя скататься в Питер может и не откажутся - все-таки развлечение. Особенно для дам.

Впрочем, плакать не буду, если университетское начальство не увижу. Моровский, конечно же, тут без вопросов. Мой преемник и правая рука в Москве. Соучредители “Русского медика” - обе. Не пригласить - оскорбить. Да и вряд ли у них хватит дури выяснять отношения со мной. Может, обидятся и не приедут? Вот самое лучшее было бы. Моя любовь к маме и дочке Талль прямо пропорциональна квадрату расстояния между нами.

Местных - само собой. Романовского, Склифософского, разных нужных профессоров из императорского госпиталя. Впрочем, переживать и накручивать себя незачем, у меня секретарь для таких вещей есть. Не Должиков, но почти. Со всеми свяжется, встречу организует, до места довезет. Для меня затраты не критические.

Добравшись до клиники, я первым делом принял Жигана.

Бывший хитрованец окончательно раздобрел, приобрел даже какой-то лоск. Блестящие галоши, заколка для галстука с бриллиантом карат на десять, явно добытым на алмазных копях Гусевского хрустального завода…

- Ну, рассказывай, что удалось узнать.

- Вам бы Евгений Александрович, присесть! - Жиган разгладил усы, подвинул ко мне стул.

- Неужели такие шокирующие новости?

После “зеленого” платья у императрицы меня уже трудно было чем-то удивить.

- Мы проследили за аптекарем. Я лично ходил за ним. И знаете, кто с ним еще раз встречался?

- Кто?

- Из английского посольства, - Жиган достал из внутреннего кармана записную книжку, прочитал. - Какой-то Джек Вайт.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Пошла совсем высокая политика, век бы ее не видать. Посольский шпионаж это дело серьезное, государственное. Тут… даже не знаю, что делать.

Жиган терпеливо ждал моего решения, крутя папиросу в пальцах. Я таки сел на стул, подвинул ему пепельницу.

- Кури. Такой вопрос. Сможете тайком сфотографировать, как этот аптекарь встречается с посольскими? Кажется, у Кодака появилась секретная миниатюрная фотокамера…

- Не слышал про такое. Но всё равно надо близко подходить, - вздохнул “хитрованец”. - А это риск.

- Только никаких эксцессов! - я вскочил со стула, начал ходить по кабинету. Так думается лучше - Никаких поджогов и прочих твоих штучек-дрючек

- Нешто я не понимаю! - обиделся Жиган. - Тут большая политика.

- Я поговорю с Сергеем Александровичем, - решение пришло быстро. - Но не сразу, а как только его назначат председателем Государственного совета. Вроде бы скоро ожидается объявление.

- Великий князь переезжает в Питер??

- Пошел вверх наш “патрон”, - я усмехнулся. - Не завидую я теперь столичным евреям.

- Вышлет, как в Москве?

Я пожал плечами.

- Ты вот что. Вызови из Москвы еще людей. Слишком уж у тебя приметная физиономия. Посольские разведчики - не пальцем деланные. Срисуют тебя и прирежут тайком этого аптекаря. Ищи потом концы…

- Сделаю, - Жиган тяжело вздохнул. - Не по мне эти игры. Может, в охранку передать?

- А если попадем на людей прикормленных лимонниками? Есть у тебя гарантия, что красного петуха не пустят уже к нам в клинику? И все шито-крыто.

- Ох, как все сложно…

- А то брат. Это столица. Тут тонкий подходец нужен.

***

Сразу после Жигана порцию новостей вывалил на меня вернувшийся из “отпуска” Кузьма. Памятные знаки от сражения с неравными силами подлых захватчиков на его физиономии начали выцветать. Еще пару дней - и следов не останется. Пользовался бы дамскими ухищрениями, даже сейчас легко можно замаскировать. Хотя все эти временные изменения его внешности волновали больше меня, чем самого пострадавшего. Получил по мордам - тоже, нашли заботу. Со всяким случиться может.

Деятельность мой слуга развил бурную. А как же - столько отсутствовал. Тут и в квартире за порядком проследить, и с дворником общение возобновить, и с персоналом приятельские отношения укрепить. А это всё требует и времени, и усилий определенных. С учетом трезвого образа жизни легкой стезя не была. Раньше как - выпили по стаканчику, вот и дружба до доски гробовой. Когда крепче чая ничего - уже труднее. Потому что бутылку в кармане спрятать легко, а самовар за собой не потаскаешь.

Но мелкий шпионаж в виде сбора местных новостей дал свои результаты. И сейчас Кузьма делился информацией. Не иначе, все остальные слушатели вне зоны доступа. И мои уши захлестнул неструктурированный девятый вал сведений: у кого прислуга проворовалась, кто на дачу не уехал, а в городе остался, у кого любовник появился. Я занимался своими делами, и воспринимал бесконечный поток сознания в качестве фонового шума. Кузьма Невструев как предвестник службы новостей.

- А вдова Третьякова совсем умом тронулась, - вдруг услышал я.

- Это какая? Которая вдова товарища министра?

- Она самая. Приходила еще ругаться, помню, требовала лечебницу убрать. Вздорная баба. Вот и Мика говорит…

- Кто такой Мика? - я попытался ограничить круг вовлеченных лиц.

- Так дворник наш, чухонец. Он и рассказал, что Лидия Гавриловна заговариваться начала, бормочет что-то под нос себе. Грозилась вас, барин, застрелить. А давеча видели, как она ружье из окна высунула и высматривала кого-то.

Ну вот, только сбрендивших старушек мне не хватало. Предположим, даже если она умудрится зарядить охотничье ружье, попасть из окна по кому бы то ни было она вряд ли сподобится. А если на лестнице подкараулит? Да и мало ли кто пострадать может. Срочно надо сливать ее в сумасшедший дом. Только как это сейчас делается? Никогда не интересовался. На скорой буйных мы полиции передавали. А с тихими не сталкивался. Надо спросить у специалиста. А где-то у меня визиточка была. Вот, кстати. Бехтерев Владимир Михайлович, заведующий кафедрой нервных и душевных болезней Медико-хирургической академии, ординарный профессор, действительный статский советник. Нижегородская, десять. Телефончик имеется, четырнадцать семьдесят пять. Звоним.

К счастью, психиатр оказался на месте. И в положение вошел. Сказал, что ради помощи коллеге сам приедет, вместе с врачом из больницы Николая Чудотворца, Скржинской Еленой Владимировной. Ибо для недобровольной госпитализации нужна комиссия врачей и прочее. Вот и славно. Безумную старуху - на Пряжку, и жить дальше спокойно.

А Кузьма терпеливо чего-то ждал, не уходил. Неужели важные новости не все прозвучали?

- Что еще? - спросил я, когда закончил разговаривать с Бехтеревым. - Кстати, сейчас метнись, сладостей к чаю купи. Профессор приедет, большой человек, угостить надо.

- Так и вы, барин, тоже профессор. Всех угощать, что ли? Вон, баранки есть.

- Розог тебе не хватает, много говорить начал.

- Весточка вот из Знаменки пришла, почитайте пока, - вдруг выпалил слуга. - А то подумали, небось, что вру.

Он вытащил из кармана слегка примятый и сложенный пополам конверт. Адресован Невструеву, от какого-то Иванникова Петра.

- Это кто? Зачем мне твое письмо?

- Так это кум мой отправил, запутался маленько. А писано вам, не сомневайтесь даже.

Писал явно какой-то профессионал, почерк аккуратный, с завиточками, речевые обороты мелкобюрократические. Вначале стандартное “Милостивый Государь наш, барин дорогой! Покорно обращаемся к вам, ваши верные и преданные крестьяне с просьбой и жалобой на тяжкие наши обиды и несправедливости. Не на кого больше нам надеяться, кроме вас, нашего милостивого господина, что защитит нас и рассудит по правде”. И дальше традиционные жалобы на жизнь: “Управляющий ваш, Иван Петрович, и староста деревенский, Михайло Ильич, совсем без меры над нами измываются. Управляющий на нас тяготы накладывает невыносимые… Более того, свои дела тёмные он творит, присваивая себе часть наших трудов и стараний. Говорит, что якобы на нужды общие идут, а сам вон как разбогател. Наша жизнь стала невыносимой, совсем нет спасения… Надеемся на ваше доброе сердце и справедливый суд. С поклоном низким и верностью неизменной, крестьяне села Знаменка, числом сорок две души”.

Писарь там наклепал, конечно, от всей души и мелким почерком, хоть и разборчиво. По старой памяти вставил про тяготы и прочее, умершее с крепостным правом. Но все эти “приезжай, барин, и рассуди нас” мне читать как-то не хочется. Вот отыграем помолвку, провожу Гамачеков, а там и на родину знаменитых волков выдвинусь. И силовая поддержка в виде Жигана на месте. Так что ждите, и сорок две души просителей, и негодяи, позарившиеся на мой карман. Скоро, как водится, буду награждать непричастных и карать невиновных.

Глава 14

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. По свѣдѣнiямъ «Пет. Лист.» въ началѣ 1897 года на Балтiйскомъ заводѣ приступятъ къ разбивкѣ чертежей подводной лодки надводнаго водоизмѣщенiя около 100 тоннъ по частному заказу извѣстнаго профессора медицины Е. А. Баталова. Двигатель для лодки планируютъ изготовить на заводѣ Нобеля. Лодка предназначается для поиска затонувшихъ судовъ и поднятiя съ нихъ сокровищ, для чего будетъ оснащена электрическими подводными прожекторами. По словамъ профессора, онъ всегда мечталъ повторить опытъ капитана Немо изъ фантастическаго романа француза Жюля Верна «Восемьдесятъ тысячъ верстъ под водой», прочитаннаго имъ въ дѣтствѣ.

ВАРДЕ.. Крайнiй сѣверный пунктъ — 86¼ гр. достигнутъ Нансеномъ 8-го марта 1895 г. Льдины помѣшали ему двинуться дальше. Онъ направился къ землѣ Франца-Iосифа, куда и прибылъ 6-го августа. Послѣ того какъ, за недостаткомъ мяса заколоты были всѣ собаки, Нансенъ 19-го августа продолжалъ путь въ направленiи Шпицбергена. Послѣ утомительнаго шестинедѣльнаго путешествiя, Нансенъ нашелъ зимнюю стоянку Джексона, гдѣ пробылъ 1,5 мѣсяца до прибытiя парохода.

ХАБАРОВСКЪ. Наблюденiе солнечнаго затменiя въ селѣ Орловскомъ, въ 323 вѣрстахъ отъ Хабаровска, вполнѣ удалось.

Англiя, Японiя и Россiя. Въ «Daily News» сообщаютъ изъ Йокагамы слѣдующiе не лишенныя значенiя свѣдѣнiя: «Политическiй горизонтъ ясенъ, настроенiе мирно. Можетъ-ли по этому поводу радоваться Англiя — это вопросъ другой. Японiя понемногу падаетъ въ объятiя Россiи, и теперь уже не скрываютъ, что между первой и второй заключенъ договоръ для замiренiя Кореи.»

Я проснулся от оглушительного раската грома. Вернее, я от грохота проснулся, только потом сообразил, что это гром, когда в окно настойчиво начало фигачить ливнем. Ночная гроза! Что может быть лучше? Особенно если часовая стрелка только миновала цифру три. Это ж такая радость — смотреть на молнию, которая жахнула в какой-то громоотвод неподалеку. Да так, что пришлось даже глаза прикрыть от яркой вспышки. Там сейчас якобы оздоровительный озон вовсю пахнет. Мне не очень запах нравится, нанюхался от бактерицидных ламп. К тому же это оксидант, хорошего организму от него мало.

Я подошел к окну. Ливень такой, что не видно почти ничего. Только фонари мотает из стороны в сторону. Вот еще молния, тут же гром такой, что в ушах заложило. Почему-то вспомнилась страшилка из учебника по природоведению, где рассказывали, как учёный Ломоносов с дружбаном исследовали что-то крайне интересное, связанное с молниями, и в лабораторию залетела шаровая молния, которая сподвижника Михайлы Васильича и прибила насмерть. Добрые учебники были, нечего сказать.

Еще громыхнуло, только на сей раз вместе со звуком разбитого стекла. Ёксель-моксель, я же в кабинете окно на щеколду не закрыл! Створки прикрыл только! Сейчас там горизонтальным дождем обстановочку мне улучшит!

Я помчался по коридору, на ходу зазывая Кузьму. Неужели спит, обалдуй? Вот кому завидовать надо: выглянул из своей каморки с растрепанным чубом и заспанным лицом, будто и не слышал ничего.

— Что стряслось, барин? Гроза? Храни господи и Илья-пророк, — перекрестился он.

— В кабинете окно открыто, засранец! — крикнул я. — Давай имущество спасать!

На месте катастрофы нас ждала поистине удручающая картина. Под ногами хлюпало. Прощай, паркет. На стол из распахнутого настежь окна в комнату набросало несколько веток и листву. Древняя китайская ваза, подаренная мне Ли Хуаном на день рождения, разлетелась на осколки. Судя по всему, ее снесло разбитым стеклом. Странно, что с подоконника не сбросило забытый том топографической анатомии. Хотя книга явно на выброс — промокла насквозь. Даже если высушить, там всё покороблено. Только и счастья, что уходя, я всё остальное со стола спрятал в ящик. Есть надежда, что туда воды не налило.

— Батюшки! — ахнул Кузьма, увидев беспорядок. Перекрестился.

Времени на сетования не было. Я быстро захлопнул окно. Разбитой оказалась только внутренняя створка. Поступление воды снаружи прекратилось. А внутри Кузьма начал убирать с помощью ведра и тряпки. Гроза между тем ничуть не стихала. Раскаты грома сотрясали дом, а молнии полыхали все ярче, выжигая багровые всполохи за окнами.

Через полчаса грязной работы самое страшное было позади. Заодно и ливень почти утих, превратившись в малоинтенсивный дождик. Мебельную обивку менять. Ковер на полу мне и до этого не нравился. Паркет? Ну мастикой недавно натирали, позавчера, что ли. Может, и выдержит. А если вспучится — и ладно. Новый постелят. Книги немного пострадали, но кроме атласа, в пределах разумного. Вот кресло, в котором я сижу, вообще как новое. Утром увидим, когда света побольше будет.

Сейчас бы камин зажечь и согреться. Только кто ж тебе его летом растопит? Особенно, если в квартире ничего похожего нет. Печное отопление здесь, да и лето. Я передернул плечами и попытался сосредоточиться на дыхании, успокаивая нервы. Спать надо, с утра забот полон рот. Хорошо хоть... Неееет! Только не это! Я вскочил и бросился в угол, где возле двери в чехле висел мой новый костюмчик. Слава богу! И Илье-пророку спасибо, конечно же. Сухой, не пострадал. А то пришлось бы как нищеброду на собственную помолвку в старом идти. Или, еще хуже, в прокатном! Вот какой теперь сон?

— Ну вот, навроде всё поубирал, — отрапортовал Кузьма. — Пойду, барин, посплю немного. С утра стекольщика вызову и мебельщика.

Я кивнул и отпустил его отдыхать. Сам же решил больше не ложиться — все равно не усну. Сейчас соберусь с силами, сварю себе кофе.

***

Вот почему я не перебрался в кровать? Теперь спина колом стоит, шея затекла. Про то, как здорово спать, сидя в кресле, рассказывают те же гады, что распространяют домыслы о полезности увеличения налоговой ставки. Не верьте таким. Люди, летавшие в Таиланд в экономе, меня поймут. Хотя кресло как в бизнесе, и проспал я часа четыре, не больше.

Разбудил, кстати, стекольщик. Кузьма успел проснуться, найти нужного специалиста, и притащить к нам. Вазу жалко. Я в них не понимаю ничего, но красивая была.

Кстати, а лежать некогда. Надо срочно собираться, завтракать, бриться — и за дела. Ибо сегодня у нас подписание брачного договора. Германский специалист, наверное, телепортировался, потому что я даже не могу себе представить, как это из Вюрцбурга можно за два дня всего добраться. Или на воздушном шаре полетел. Почти как Филеас Фогг, короче. Только без Паспарту. И мой Энгельс с их немцем всё утрясли, и вот сейчас совсем скоро мы поставим свои подписи. Лишь бы не уснуть во время обсуждения.

Через два часа я, благоухая модным ароматом от Флорис, ждал гостей у себя. А что, мне в адвокатскую контору ехать? Или в гостиницу? Я самый крутой на этом празднике жизни. Кстати, натуральный одеколон выветривается часа через два. Спустя три остается только намек. В России выпускают аналоги — тройной и высший сорт, четверной. Я когда впервые название увидел, испугался. Но оказалось, что с клопомором, который продавался при советской власти, этот парфюм ничего общего не имеет. Свежий цитрусовый аромат, весьма приятный. Четверной держится на час больше, наверное. Я раньше пользовался, потом перестал. Кёльнская вода - удел франтоватых приказчиков и небогатых помещиков из глубинки.

Для гостей дорогих у нас самовар, бублики, пара розеточек с вареньем, и вазочка с шоколадом. Потом можно и винишком отпраздновать. Но так, символически. Чтобы Гамачек нос не задирал, вино сегодня бургундское, какое-то там шато очередное. Стекло вставили, ковер новый постелили, стулья сухие притащили. И кабинет проветрили. Как говорится, замели следы.

Все гости прибыли вместе. И вовремя, может, пара минут в какую-то сторону. Орднунг, что вы хотели? Важные все, как кроты из мультика про Дюймовку. Пришли, расселись. Хоть бы Агнесс взяли с собой — можно было тихо переговариваться. Но тут рулит папаша, пока дочь не замужем, он от ее имени такие документы подписывает.

И погнали. Я пытался сопротивляться, обозначил готовность выслушать краткий вариант — что изменилось по сравнению с первоначальными условиями. Но какое там. Возмущение было, как в пивной, когда всем сообщают, что вместо основного напитка сегодня лимонад.

Я пил чай и, чтобы не уснуть, представлял ход операции при забрюшинном расположении аппендикса. Пациент в моих фантазиях был таким толстым, что бока свешивались с обеих сторон операционного стола. И я сочинял очередную трудность, которую, конечно же, героически преодолевал. Развлекался, как мог. И ведь не скажешь, мол, ребята, я со всем согласен, давайте без меня. Зато Гамачек прямо цвел. А как же, дочь замуж выдает, приданого на три страницы убористым почерком, радость-то какая! А уж как узнают в Вюрцбурге, что зять богатый, да еще и с кайзером за руку здоровался, так епископ только у него вино закупать будет.

Ну наконец-то. Все со всем согласились, везде расписались, экземпляры договора разошлись по адресатам. Не удержался, вздохнул облегченно. Но немецко-чешское сообщество сделало вид, что такого не было. И ладно.

Выпили по бокалу бургундского, и попрощались. Кстати, тестюшка мой будущий совсем не обиделся, что я предложил не майнвайн. Дегустировал напиток потенциального противника с явным удовольствием.

Пока гости собирались, зазвонил телефон. Никак не привыкну к этой конструкции с разделенной на две части трубкой. Склифосовский. Пригласил на консультацию срочную, связанную с икс-лучами. Нашли знатока. Хотя, кстати, пить сульфат бария для исследования желудочно-кишечного тракта еще не додумались. Можно и подарить кому-нибудь идею. Вон, Бобров приедет, подгоню ему по дружбе. И настолько я помню, чаши Клойбера при кишечной непроходимости вообще в середине двадцатого века узрели на рентгенограммах. Будут чаши Боброва, студентам запоминать легче. Вот какой я щедрый на чужие изобретения, ничего не жалко.

***

— Обратилась три дня назад по поводу упорных головных болей, локализующихся в затылочной области с переходом на лобно-височную, плохо купирующихся обезболивающими препаратами, — бубнил ординатор, которого Николай Васильевич выставил рассказывать анамнез.

— Благодарю вас, коллега, — оборвал я его. — Если возникнут вопросы, мы вас расспросим подробнее. А фронтальный снимок есть?

— Да, вот, извините, что сразу не подал.

Ага, быстро поняли, что надо в двух проекциях фотографировать, чтобы понять, где и что.

— Ну и каковы предположения? — спросил Склифосовский, разглядывая и в удивлении качая головой.

— Игла швейная, скорее всего — почесал в затылке я, тоже обалдевая от происходящего — Торчит возле верхнего сагиттального синуса. Сколько здесь, сантиметров пять?

— Четыре и семь миллиметров, — подсказал ординатор.

Волнуется, молодой совсем, а тут позвали к тайному советнику и начальнику. Пыхтит потихоньку, потеет.

— Но вот внешних следов на волосистой части нет, — добавил подробностей Николай Васильевич. — И сама пациентка ничего такого не помнит.

Все посмотрели на меня. Между собой они, небось, обсудили не раз и ничего придумать не смогли. Я снова почесал в затылке. Что-то подобное где-то я читал.

— Ну так случиться это могло так давно, что и не помнит уже. В младенчестве. Воткнул недоброжелатель иглу в родничок, но желаемого результата не добился. Родничок потом зарос. А до недавнего времени шанс найти такое только на вскрытии был.

— Если бы не икс-лучи — хмыкнул Николай Васильевич.

— Если бы не икс-лучи — покивал я.

— А ведь я про такое и не подумал, — повинился Склифосовский. — И что же, производить трепанацию?

Мы все опять переглянулись. Нефиговое такое решение — вскрыть череп пациентке. Как говорится, с далеко идущими последствиями. А ну как что-то в ходе операции пойдет не так?

— Может, и надо... А может, и нет — тяжело вздохнул я — Меня смущает, что, судя по анамнезу, боли появились сравнительно недавно. Игла инкапсулировалась. Никаких признаков воспаления, насколько я понял, нет. Очень тревожит расположение. Одно неловкое движение — и оперирующий может повредить сагиттальный синус. Что после этого будет, думаю, рассказывать не надо.

Николай Васильевич задумался. А как же, сейчас даже слова такого «нейрохирург» нет. А Николаю Ниловичу Бурденко сколько? Лет двадцать, наверное. Вот и фигачим без особого разделения. И живот, и грудную клетку, и голову. А хуже черепушки только операции на открытом сердце.

— Кстати, коллега, — позвал я ординатора. — А при резком повороте головы боли не усиливаются?

— Н-не помню, — покраснел наш помощник.

— А почему вы спрашиваете? — полюбопытствовал Склифосовский.

— Потому что причина головных болей может быть совсем не там. Вот, видите, — ткнул я кончиком карандаша в тень первого шейного позвонка. — Дужка небольшая. Здесь позвоночная артерия делает резкий поворот. В норме это образование отсутствует. У пациентки как раз может сдавливать сосуд, что снижает поступление крови... и так далее.

Давайте, ребята, синдром позвоночной артерии — золотое дно. На одних воротниках, которые царица носит, разбогатеть можно. Дерзайте.

***

Знал бы, что даже объявление помолвки — такой геморрой, тысячу раз подумал бы, стоит ли жениться. И это при том, что я здесь — просто участник. На мне не висело помещение, меню, и куча всяких не очень приятных вещей.

Кстати, о меню. Просил ведь — давайте попроще, без выпендрежа. Сижу, читаю результат. Да тут пока до конца списка дойдешь, устанешь. А попробовать хотя бы по кусочку... И названия традиционно малопонятные. Расшифровать я смог только несколько, да и то, не до конца уверен. Допустим, тарталетки с осетровой икрой и крем-сыром, а также рулетики из ветчины с грушей и сыром с голубой плесенью вопросов почти не вызывают. Как и нарезку из говядины с рукколой и пармезаном. Это карпаччо, что ли? Но остальное... Салат Нисуаз — это из кого? И так по всем позициям. Буду есть филе миньон с трюфельным соусом и картофельным пюре, всё знакомо. А всякие шоколадные фонданы с ванильным мороженым лучше дамам оставить.

Винная карта вот вселяет надежду. Рислинг, шабли, совиньон блан — и каждого по три-четыре вида. И по красному тоже выступить неплохо можно — мерло, каберне совиньон, и даже любимый мной пино нуар. И шампанское. Пусть эту кислятину с ароматом дрожжей гусары пьют. Я более приятные напитки предпочитаю.

Фигня, прорвемся. Первый раз, что ли? Свадьба — не развод, сиди себе болванчиком, улыбайся, и старайся не нарезаться очень быстро.

Кстати, а как называют невесту на помолвке? Есть какое-то особенное слово? Не может быть, чтобы не придумали. Вот пока женщина не родила, но в процессе, она роженица. А как только, так сразу становится родильницей. А тут несколько месяцев в таком статусе. Пошел, спросил, оказалось, что как раз невестой и женихом пара называется после вот этой самой процедуры. Как всё запущено...

Учитывая, что я сирота, роль отца выполнял Великий князь Сергей Александрович. А что, он меня знает, мы с ним вместе не один кубометр винишка попили из герцогских подвалов. Авторитетный, потому как из августейшей фамилии. Так что никаких препятствий. Ну и Грегору Гамачеку в радость.

Невеста сражала всех красотой. Без иронии. Портниха отработала счета с числами, похожими на железнодорожный состав, на полную. Рядом с Агнесс я смотрелся как пионер возле супермодели. Какое-то шитье, воздушные ткани, и всякое такое прочее. Короче, после всего надо будет заказать стеклянную витрину и поместить наряд туда.

Официальная часть прошла без эксцессов. Гости поздравляли, жених с невестой, получившей еще одно колечко, радовались. Ну а потом все рассосались — сначала на обед, потом для общения по кучкам. Я обошел всех, поблагодарил, пообщался. Между прочим, ректор Некрасов с деканом Клейном прибыли, никуда не делись. Почуяли, наверное, что здесь не студенческая вечеринка, а великосветское сборище. Одних Великих князей аж четыре штуки — кроме хозяина, Георгий Александрович, Николай Михайлович и Владимир Александрович. Все московские знакомцы. Николай Михайлович даже тет-а-тет рассказал, как бесился французский посланник Монтебелло после моего письма с весьма оригинальными извинениями. Дури у графа хватило даже на то, чтобы пойти к царю и требовать меня наказать за столь хамское послание. Парню намекнули, что воздух в России для его здоровья не очень подходит. Короче, вот какой я молодец. На кой ляд тогда было устраивать выволочку?

Как ни прячься, а от судьбы не уйдешь. Вот только поговорили с Бобровым. Обрадовал Александра Алексеевича идеей заставить пациента выпить стакан сульфата бария и снимками живота при кишечной непроходимости. И только в сторону шагнул, как оказался перед Великой княгиней Елизаветой Федотовной

— Евгений Александрович, а я вас ищу. Давайте отойдем, я хотела задать пару вопросов о питании сына.

Глава 15

Санктъ-Петербургъ, 1896. Его Императорское Величество Николай II издалъ указъ, запрещающій продажу издѣлій, окрашенныхъ швейнфуртской зеленью, также извѣстной какъ парижская зелень. Данное распоряженіе связано съ наличіемъ въ красящемъ веществѣ мышьяка, представляющаго серьезную угрозу народному здоровью. Запретъ вступаетъ въ силу немедленно, и нарушители будутъ строго наказываться. Продавцамъ предписывается незамедлительно изъять указанныя издѣлія изъ оборота.

ЗАРУБЕЖНЫЯ ВѢСТИ. «Independance Belge» передаетъ, что Нансенъ тотчас-же по возвращенiи въ Норвегiю, вторично обвѣнчается со своей женой, съ которой онъ развелся передъ самымъ своимъ отъѣздомъ к сѣверному полюсу, съ той целью, чтобъ она могла безъ затрудненiй выйти замужъ, въ случаѣ, если-бъ онъ погибъ на полюсѣ безъ вѣсти, и нельзя было-бы представить законныхъ документовъ объ его смерти.

Про детское питание — так себе повод. Думаю, там провели кастинг кормилиц и победительница получает спецдиету, чтобы не понизилось качество молока. Хотя какой повод ни выбери, а поговорить придется.

Наши отношения за время беременности стали... более ровными, что ли. Никакого шторма, как в Пятигорске. Даже, скажем так, встреч не было с той самой минуты, как подтвердилась беременность. Потому что долг у Лизы был выше личных предпочтений и желаний. Надо выносить ребенка — и вперед. Железная женщина. Потом было то довольно странное, но единственное письмо, полное каких-то намеков. После этого мы не виделись. И вот — получай, Баталов. Сейчас пригодится то самое легендарное везение, которое некоторые мне приписывают.

Лиза, не мудрствуя, потащила меня из зала в какой-то коридор, а потом почти втолкнула в комнату. Похоже на начало эпизода в фильме для взрослых: дама тащит кавалера в уединенное место, дабы предаться там пороку в удобных только оператору позициях. Но нет, дистанцию Великая княгиня разорвала сразу после того, как дверь захлопнулась.

— Сережа сообщил мне о твоей жертве, — сказала она довольно спокойно.

Очень странное начало разговора. Женщина-загадка, однако. Тем более, что Лиза подошла и положила мне руку на плечо, будто мы собрались вальсировать и ждем, когда оркестр начнет играть. Память услужливо подсунула «Прощание с Петербургом» Штрауса. Какое-то не очень правильное название.

— Но слухи... Они не могли не возникнуть. Всякие доброжелатели легко сопоставят беременность и поездку в Пятигорск. Я много думал, как можно отвести подозрения...

Короче, ничего вразумительного я сказать не смог. Все заготовленные фразы куда-то делись, остался только детский лепет. Хорошо, что хоть собеседница соображала получше меня. Правда сформулировать все без волнения и сильного румянца на лице не получилось.

— Женя, любимый... — княгине явно не хватало воздуха. Да и мне тоже. — Я желаю тебе только счастья! Твоя невеста — замечательная девушка. Жаль, что видеться нам нельзя... Боже! За что такое наказание?!

Ну и так далее. Короче, претензий нет, всё хорошо, никаких цитат из ненаписанной еще «Попытки ревности» Цветаевой из серии «Как живется, милый? Тяжче ли, так же ли, как мне с другим?». До чего же мудрая жена досталась Сергею Александровичу. Мне бы такую. Впрочем, надеюсь, что с Агнесс повезет. К тому же нет препятствий в виде великокняжеского статуса, да и всей семьи Романовых тоже.

Выбирался я в зал немного погодя. Мало ли кто видел нас уходящими вместе, зато выходим мы порознь, и даже из разных мест, наверное. Если бы я здесь жил и знал планировку, тоже так сделал.

По дороге чуть не спугнул репортеров светской хроники. Один, что постарше, диктовал помощнику, или стажеру, кем он там числился. Я даже заслушался.

«Невеста облачена в роскошное свадебное платье, сшитое из шелков и атласов, сливочно-белого цвета, с легким перламутровым оттенком, придающим наряду роскошный блеск. Корсет украшен изысканной вышивкой золотыми нитями и жемчужными вставками, создавая сложный узор. Узкие рукава заканчиваются кружевными манжетами с мелкими пуговками из слоновой кости. Юбка пышная, с несколькими слоями тюля и кружев, создающими эффект воздушности и легкости. Верхний слой юбки украшен кружевными аппликациями в виде цветочных мотивов, деликатно переливающимися при каждом движении. Сзади юбка переходит в длинный шлейф. Голову невесты венчает вуаль из тончайшего шёлкового тюля, окантованная кружевом ручной работы и закрепленная диадемой. На шее ожерелье из жемчуга, подаренное её отцом. В руках небольшой букет из белых роз и лилий».

Я и половины этого не заметил. Вот это профессионалы, уважаю.

Агнесс мое возвращение не видела. Она как раз мило щебетала с Лизой. Создавалось впечатление, что они знакомы довольно долго. Чует мое сердце, что паломники с проектами «Подведите меня к Великому князю, я хочу присосаться к бюджету и поиметь много денях» после такого только возрастут числом. Пока большинство из них отсекаются на уровне секретаря. Наверное, придется еще одного завести.

Зато меня попыталась взять в заложники старая компания — соучредительницы «Русского медика». Пришлось отвечать на множество вопросов, давать какие-то обещания (в основном насчет приглашения на свадьбу). Виктория в отличие от активной и довольной мамаши, выглядела бледной, сильно похудевшей. Не похоже, что роман с фотографом пошел ей на пользу. Впрочем, никаких упреков, даже завуалированных, я не услышал, а вот Елена Константиновна завела разговор о браке дочери. Дескать, надо перебираться в Питер, вон какие тут женихи толпами ходят. Вдова показала веером на Великих князей, что кучковались вокруг Сергея Александровича. Конечно, мне король сказал: «очень рад вас видеть» — один раз, «ха-ха-ха» — один раз и «проходите, проходите, здесь дует» — один раз. Только вас тут и не хватало.

— Мама! — с упреком произнесла Виктория, краснея.

— Что мама?! Посмотри, какое тут общество!

— Не ты ли год назад искала покупателя на семейный сервиз?

— Евгений Александрович! — Елена Константиновна умоляюще посмотрела на меня. — Хоть вы повлияйте на нее.

Давать какие-то сложные жизненные советы я не решился, отделался общими фразами, что поучаствую в судьбе Виктории. Ага, не чужой человек!

Финал помолвки состоялся уже поздно вечером, когда Сергей Александрович произнес целую речь. Восхвалял меня и так и сяк, после чего объявил. За открытия нового метода лечения наградить профессора Баталова орденом Святой Анны второй степени! Публика зааплодировала, репортеры начали устанавливать треноги фотоаппаратов.

— Прошу со мной! — я подхватил Агнесс под руку, вывел вперед. Поймал обалдевший взгляд герра Гамачека. Только сейчас, он, похоже, понял, за кого отдает свою дочь. Эх, жаль, что не Андрея Первозванного дают, но сразу два ордена подряд... И так получается жирно. Кстати, Романовский получил симметричный ответ — такую же награду. Будем как у Чехова — с Аннами на шее.

***

Я все думал — как именно меня «не забудут» за историю с зеленым платьем? С орденами уже и так перебор — неужели дадут-таки княжеский титул? Который прилично повысит мои шансы встать у расстрельной стенки при большевиках. Или, может, деньгами отблагодарят? Но опять получилось даже лучше, чем я думал. Уже на следующий день в клинику приехал предупредительный, прилизанный флигель-адъютант и привез приглашение от царя сыграть партию в лаун-теннис. Ждали меня к одиннадцати часам в парке Александровского дворца.

— Прошу явиться за час до указанного срока. Костюм, ракетка все будет предоставлено.

— Но я не умею играть в теннис!

В своей «прошлой» жизни я был в основном по футболу. Мог изобразить в баскет. Но теннис?

— Так даже лучше. Его Императорское величество любит учить начинающих, — флигель-адъютант заложил в нос табак, чихнул, прикрывшись платком.

Наутро карета мчала меня по петербургскому тракту к парадным воротам Царскосельской резиденции. Уже знакомый адъютант сначала проводил меня в жилое крыло дворца переодеться, потом отвел к корту, расположенному среди высоких деревьев, что давали приятную тень. Царь уже был там, в белом теннисном костюме, с ракеткой в руке. Он выглядел расслабленным и дружелюбным.

— Добро пожаловать, рад видеть вас, — поприветствовал меня Николай II. — Надеюсь, вы готовы к игре?

— Честно говоря, Ваше Императорское величество, я никогда не играл в теннис, — признался я, чувствуя легкое смущение.

Царь улыбнулся, подкинул мячик, ударил по нему ракеткой: — Не волнуйтесь, я с удовольствием научу вас. Это замечательная игра, вы быстро освоитесь.

Собственно, так все и произошло. Первый урок начался с простых движений. Николай объяснил мне основные правила и показал, как держать ракетку. Он был терпеливым учителем, медленно демонстрировал всю технику, помогая освоиться с каждым ударом. Мы начали с простых подач и приемов. Мои первые попытки были неуклюжими, мяч часто улетал за пределы корта или попадал в сетку, но царь каждый раз подбадривал меня, и я постепенно начал чувствовать себя увереннее.

В какой-то момент, когда мы были возле сетки, у корта появился фотограф. Он поклонился нам, начал расставлять фотоаппарат на треноге. И тут-то я все понял. У меня будет снимок, как я играю с царем! Повешу его в приёмной клиники — и все, жизнь удалась. Рядом можно разместить фотографии с Великими князьями... Кто после такого посмеет тронуть или даже неправильно посмотреть в мою сторону? Нет таких в стране!

Щелкнула магниевая вспышка, потом еще одна. Фотограф делал снимки, как в процессе игры, так и парный, когда мы встали по обе стороны сетки.

В перерыве Николай похвалил меня за быстрый прогресс с учебой, спросил — нравится ли мне играть в теннис?

— Очень, ваше величество! — ничуть не кривя душой, ответил я. — Только способ подсчета очков странный.

Государь приветливо рассмеялся:

— О, это особая тонкость лаун-тенниса! Очки именуются по расположению минутной стрелки на циферблате — 15, 30 и так далее. Смотрите, первый розыгрыш — она показывает 15 минут или «четверть часа». Следующий выигрыш — 30 минут, или «половина часа». Затем «три четверти часа» и, наконец, полный час или «игра»! Своего рода условный циферблат!

— Ах вот оно что! — прояснилось у меня в голове. — Странноватая, но любопытная система!

— Да, согласен, — кивнул Николай. — Я и сам поначалу сильно удивлялся, когда учился теннису несколько лет назад в Англии. Но привык, и теперь она кажется мне весьма колоритной.

Я вроде слышал альтернативную историю происхождения системы подсчета очков, от какой-то средневековой французской игры, но начальство всегда знает более правильную версию.

Мы разговорились, и оказалось, что царь увлекся игрой еще в ранней юности, во время визитов в Британию. Там местные учителя и привили ему любовь к большому теннису — со всеми этими правилами подачи, с замысловатой системой геймов и сетов.

Партия тем временем возобновилась, и я уже не так путался при счете очков, геймов, даже самых сложных элементов, вроде подач. Хотя, разумеется, мой именитый оппонент заметно превосходил в мастерстве, регулярно обыгрывая. Чем явно был очень доволен.

После почти часа увлекательной борьбы на корте, небо в Северной Пальмире нахмурилось, из набежавших тучек начал моросить мелкий питерский дождик. Пришлось прерваться.

— Что же.. Надеюсь, это не последний наш матч, — Николай демократично пожал мне руку. — Я распорядился выписать на вас постоянную литеру во дворец.

А вот это даже покруче совместной фотографии будет!

***

Гамачеки уехали на третий день после помолвки. Грегор притих. Никаких заходов в стиле: «Я сказал, значит, так и будет» не слышал ни разу. Мы с Агнесс прогулялись по городу, совсем без эксцессов. Императрицы под ноги не бросались, товарищи министра за рукав не хватали. Нас даже попытались обсчитать в пафосной кофейне на Невском. Но девушку что-то тревожило. Я начал допытываться — никакого ответа. Показалось тебе, дорогой. С одной стороны — не хочет говорить, и не надо. Возможно, мое участие не предусмотрено. У дам такое бывает. С другой, жить вдвоём — значит вместе решать проблемы, которых не возникло бы, если бы вы не начали жить вместе. Не я сказал, но слова хорошие. Их я невесте и повторил.

— Понимаешь, — решилась все-таки признаться мне Агнесс — Я к такой жизни не готовилась.

— Какой такой? — уточнил я

— Высшего общества. Все эти дворцы, балы...

— Ты знаешь, я тоже!

Пришлось ради успокоения везти невесту к себе домой, показывать «хоромы», где будет жить в будущем Агнесс. Пусть и небольшая, в пять комнат квартира, успокоила девушку. Она даже оценивающим взглядом пробежалась по шторам, обивке мебели. Еще больше ее «расслабила» клиника внизу дома — тут я устроил натуральную экскурсию. Представил девушку персоналу, Романовскому...

После этого мы пообедали вместе в соседнем ресторане и определились с датой свадьбы. Не могу сказать, что это оказалось простым делом. Слишком много переменных. Осенью есть большой промежуток между православными постами, но у Гамачека в это время какие-то крупные ярмарки, которые никак нельзя пропустить. За месяц до Рождества у католиков адвенты, у православных — соответствующий пост. По окончании которого до самых Святок никаких свадеб не играют. В итоге сошлись на тридцать первом января следующего, девяносто седьмого года. Осталось подождать жалких шесть месяцев, и всё закончится. Или начнется, с какой стороны посмотреть.

Естественно, на вокзал я Гамачеков провожал. Как без этого? У них впереди долгая дорога — Варшава, потом Берлин, и только оттуда домой, в Вюрцбург.

Кузьма тащил корзину всякой снеди долгосрочного хранения, чтобы невеста с тестюшкой будущим не почувствовали голода ни на секунду. У меня руки были свободными, потому как букет алых роз я вручил Агнесс. Да, я знаю, что невесте надо дарить белые, ибо непорочность и чистота. Но мне нравятся алые. Не цвета венозной крови или печенки на разрезе, а посветлее. И мне по барабану, что они там символизируют.

Агнесс выглядела бледной, как будто всю ночь не спала, о чем-то размышляла.

Герр Гамачек проявил деликатность, ушел в купе. Я посмотрел на часы — до отправления поезда времени еще было достаточно, отчего бы и не пообщаться. Похоже остались какие-то недоговоренности.

Агнесс в тревоге мяла платочек, потом не выдержала, тяжело вздохнула:

— У меня состоялся сложный разговор с отцом. Пожалуйста! Не перебивай.

Я повернулся к Кузьме, который стал в трех шагах, даже корзину на землю поставил, скомандовал:

— Что застрял?! Иди к вагону.

Мы остались вдвоем.

— Так вот. Отец мне повторил ровно то, что я тебе сказала вчера. Когда мы познакомились, ты был простым врачом из России с немного смешным именем. Да, чуть-чуть знаменитым, но я подумала — ничего, появятся новые открытия у других, и слава нам не будет мешать. Приехала, и оказалось, что тебя знают министры, а императрица разговаривает со мной ради того, чтобы ты вылечил ее подругу.

— Ты ошибаешься. Она просто проявила вежливость.

— Не перебивай, пожалуйста! И это торжество... Дворец, Великие князья, сестра герцога Гессенского ведет меня есть мороженое и берет адрес, чтобы вступить в переписку. Тебе дали орден! Прямо на помолвке! На следующий день ты играешь в теннис с императором! И я испугалась. Отец тоже. Мы же не князья и даже не дворянского рода.

Агнесс перевела дух, собираясь продолжить. Да уж, накипело у девчонки. А вот это обстоятельство с адресом для дружеской переписки для меня совсем новость. Ничего так ее взяли в оборот...

— Ты хочешь расторгнуть помолвку?

Произнести это мне было сложно, но как говорится, «лучше горькая, но правда, чем приятная, но ложь».

— Тебе не стыдно? — Агнесс всплеснула руками. — Как можно так говорить? Я люблю тебя!

Щеки у моей невесты раскраснелись, глаза заблестели. Девушка выудила из рукава платья платок и промокнула уголки для профилактики возможного избытка влаги. — Я хочу быть с тобой! И переживаю, что эти люди могут сделать тебе плохо! Точнее, нам. И я не верю им ни на секунду! Потому что мы для них никто. Вот чего я боюсь!

— Если все эти люди захотят сделать нам плохо, мы уедем. Куда угодно. В Швейцарию, Америку, Бразилию. Деньги есть, устроимся даже в Антарктиде, если будет необходимо. И помни — мы всегда вместе. Клянусь тебе!

Под гудок паровоза мы подались друг навстречу другу и поцеловались.

Глава 16

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. По сообщенiю статистическаго комитета министерства путей сообщенiя, въ теченiе перваго полугодiя 1896 года по всѣмъ казеннымъ желѣзнымъ дорогамъ было перевезено: пассажировъ 16.111,478 и товаровъ малой скорости 1.360,829,000 пудовъ.

ВѢСТИ ИЗЪ ВНУТРЕННИХЪ ОБЛАСТЕЙ. По свѣдѣнiямъ центральнаго статистическаго комитета оказывается, что въ Европейской Россiи одинъ врачъ приходится на 8,920 человѣкъ, а въ Сибири - на 22,000 человѣкъ. Больницъ въ Россiи одна на 20,000, а въ Сибири на 28,000 жителей. Акушерокъ въ Россiи одна на 4,000, а въ Сибири - одна на 54,000.

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. Въ 1895 году правительственныхъ телефонныхъ сѣтей дѣйствовало 43, изъ нихъ 9 открыты въ теченiе минувшаго года. Абонентовъ на нихъ было 6,111, а провода занимали протяженiе въ 13,896 верстъ. Частныхъ телефонныхъ сѣтей въ 1895 году дѣйствовало 11 съ 9,007 абонированными аппаратами и 18,786 верстами проводовъ.

Теперь ничего не препятствовало ехать в Тамбовскую губернию. Надо с этим балаганом заканчивать, а то жить вроде не мешает, но какое-то неудобство причиняет. Коллектив определился быстро: Кузьма в качестве провожатого и Жиган в виде силовой поддержки. Каких-то несуразиц типа «А вот этого сарая здесь не было» и «Вася, узнаешь брата Колю?» не боюсь. Во-первых, я — барин. У меня голова не так работает, факт общепонятный. Во-вторых, на родине не был лет сто примерно, мог забыть. А в-третьих, я, как Полиграф Полиграфович Шариков, на колчаковских фронтах ранен. Это известно всем и каждому. Так что совершенно спокойно могу забыть, какое дерево использовалось для детских забав.

Романовский посоветовал взять с собой мундир лейб-хирурга. С орденами, вестимо дело. Для воздействия на умы. Идея хорошая, только вот нет у меня такого. Но если у человека есть деньги, и ему чего-то хочется, то можно получить искомое быстро. Буквально на следующий день я стал обладателем темно-синего кителя с воротником и манжетами из черного бархата. На воротнике еще и золотое шитье с кадуцеями. Погоны со звездами, штаны того же колеру вечернего неба с золотыми лампасами вдоль внешних швов. Высокие сапоги я приобрел отдельно. Как надел черную фуражку с золотым галуном и кокардой, так сам себе понравился. Любой урядник должен встать во фрунт и не вякать.

Позвонил Фредериксу. Вроде как барон мой начальник по дворцовой службе, предупредить надо, что буду некоторое время отсутствовать. Владимир Борисович с поистине остзейским хладнокровием известие воспринял совершенно спокойно. Полюбопытствовал только причиной.

— Да имение у меня в Тамбовской губернии, давно не был, надо проведать.

— Очень хорошо, что не забываете предупреждать об отлучке, Евгений Александрович. Сейчас в Тамбове новый губернатор Сергей Дмитриевич Ржевский, на всякий случай я его предупрежу о вашем приезде.

Осталось только поблагодарить за помощь. Лучше иметь страховку и не воспользоваться, чем наоборот.

Сборы много усилий не заняли. Мое участие свелось исключительно к указанию «собирайся, только сначала билеты возьми». А что там дальше Кузьма делал, меня интересовало мало. Слуга взял билеты на ближайший курьерский, чтобы негодяи побыстрее получили заслуженное наказание. Ну вот, придется ехать ночным поездом.

В итоге в два часа ночи я стоял на перроне Николаевского вокзала в Санкт-Петербурге — путешествие предстояло долгое. Двое суток в пути, с пересадкой в Москве. Слушая нытье Кузьмы, я поправлял сюртук и шляпу, то и дело поглядывая на карманные часы. Зачем я выехал так загодя — сам не пойму. У нас пока железнодорожный транспорт — эталон точности. Станция, блин, конечная, времени куча. Нет, понесло меня. А всё некоторые малосознательные личности, вопрошающие каждых три минуты «Барин, может, пора? Не опоздаем?».

Наконец, прибыл состав — закопченный паровоз, попыхивающий и посвистывающий, и вереница вагонов разных классов. Мой — синий. Можно бы и в желтом до Москвы, но если есть возможность, то почему бы и нет? Занял свое место в первом классе, устроившись на мягком бархатном диване у окна. Кузьма и Жиган отправились во второй. А что, мои служащие, захочу - и в одном вагоне со мной ездить будут.

Проводник в форменной фуражке проверил билеты, и поезд тронулся. За окном, стоило только выехать за город — темень несусветная, редкие фонари на разъездах. Ну и ладно, я не Радищев, могу и без подробностей обойтись. Ночью спать надо, а не в окно пялиться.

Проснулся я только утром, перед остановкой в Бологое. Проводник решил сообщить эту радостную весть всем пассажирам, вне зависимости от их желания. Я вышел размять ноги и полюбоваться на ту самую середину между двумя столицами, воспетую в какой-то мажорной и бестолковой песне, не помню уже чьей. Пассажиры потянулись в ресторан, а меня что-то пробило на романтику и приключения. И поперся на привокзальную площадь. И вот она — бабушка с пирожками. Вспомнил молодость, купил у нее горячих пирожков с капустой, зачем-то целых пять штук, и вернулся в вагон. Лучше здесь чаю сейчас попью.

За окном замелькали живописные пейзажи. Зеленые холмы сменялись густыми лесами, то тут, то там виднелись села с деревянными избами и луковками церквей. Сплошная пастораль, если не вспоминать о состоянии дорог. Впрочем, видами долго любоваться не пришлось. Севший в мое купе пассажир решил, что за такие деньжищи ему предоставлен бесплатный слушатель. Попутчиком оказался разговорчивый купец из Твери. Он охотно делился историями о своих торговых делах, жаловался на конкурентов и хвастался удачными сделками. Я вежливо кивал, украдкой поглядывая в окно на проплывающие мимо очередные домики.

Наконец, мне надоела его болтовня и я закрылся от назойливого соседа свежими медицинскими журналами, что взял в дорогу. Начал с немецких, потом прошелся по английским и американским. Разумеется, везде на первых полосах было про лечение сифилиса, икс лучи... Но вся эта волна уже сходила на нет — в медицинской прессе обсуждались и другие актуальные темы. Например, такая. В Центральном суде Лондона рассматривалось дело об убийстве доктора Ф. Врач был застрелен в своей приемной, когда собирался ехать к роженице. Подсудимый отрицает свою вину, утверждая, что совершил акт гражданского правосудия. Он обвиняет доктора Ф в непредумышленном убийстве своей жены из-за заражения родильной горячкой. Ссылаясь при этом на исследования Луи Пастера о микробах. Стрелок утверждает, что доктор не соблюдал гигиену, не мыл руки и не стерилизовал инструменты во время приема родов у его супруги. Дело передано на рассмотрение присяжных.

Еще сильнее я прифигел в рекламных разделах. Ну ладно, всякие микстуры с наркотиками дело привычное. Лечение электричеством — толку мало, но тоже не удивляет. Но ушлые врачи пошли дальше. В Штатах уже предлагали удаление нежелательных волос с тела с помощью икс-лучей. Безболезненно и навсегда! В рекламном объявлении было отмечено, что сеанс длится шесть часов и стоит сорок долларов. Тут-то у меня волосы дыбом и встали. За это время пациент получит такую дозу облучения! Минимум стерильным станет. А максимум заработает себе лучевую болезнь. Ну и как бонус — начнет слегка светиться в темноте. Но что делать? Послать срочную телеграмму в Штаты? А кому? Журналу, что принимает такую рекламу? Одни вопросы и никаких ответов.

***

Через два часа мы прибыли в Тверь. Здесь объявили получасовую стоянку, и я снова вышел на перрон. Фиг с ним, с рестораном, пойду обследовать окрестности. Пирожки, кстати, оказались вполне съедобными. Последний, правда, я отдал купчине, чтобы окончательно заткнуть его рот. На перроне не стал менять традицию — купил у местных торговок свежих яблок и калачей. Что за яблоки в конце июля — не знаю. Что-то не очень крупное, с красным бочком. Торговка божилась, что сладкие.

Тверь произвела впечатление уютного провинциального города с красивыми купеческими особняками и старинными церквями. По крайней мере из того, что удалось увидеть.

Мои сотрудники как знали, ждали меня возле вагона. Кузьма подбежал, и запросто схватил калачи.

— Спасибо, барин, что поесть купили. Уж изголодались!

— Яблок возьми.

Офигеть. Я этим гаврикам плачу жалованье, причем намного превышающее средние показатели «по больнице». Совершенно спокойно могли бы плотно поесть в буфете. Нет, ждали, когда я им куплю. А завтра за пивом посылать начнут, что ли? Выговаривать не стал, но на заметку взял.

Яблоки оказались безбожно кислыми. Может, через недельки полторы они набрали бы нужный вкус, но сейчас... Зато сочные. В итоге я и не поел толком, и посадил пятна на самые видные места. Красоты я теперь неописуемой. Попытался оттереть, но сделал только хуже. Выходить в таком из поезда? Ну уж нет. Позвал проводника, послал за Кузьмой. Один он знает, где и что лежит.

Вот если бы вместо того, чтобы ныть и подгонять меня, этот деятель попытался аккуратно сложить одежду... Цены бы такому слуге не было. Из всего, что мы везли с собой, один только лейб-хирургический мундир не выглядел прошедшим через пищеварительный тракт коровы. Придется повыпендриваться, не ходить же с пятнами.

В Москву приехали в пятом часу вечера. До пересадки на поезд до Тамбова времени более чем достаточно. С горой хватит, чтобы съездить на Большую Молчановку. Кузьме для приведения моего гардероба в порядок, а мне — для раннего ужина. Или позднего обеда. А то пирожки и булочки уже давно переварились.

И вот иду я, солидный до крайней степени, никого не трогаю. Сзади Кузьма с носильщиком, еще дальше — Жиган из второго класса добирается. Повернул за угол на площадь, а тут народное развлечение — толпа жаждущих чего-то рабочих. Человек сто с лишним, наверное. Наверняка из каких-нибудь мастерских рядом, иначе зачем бы им здесь кучковаться. И явно сборище со сторонним влиянием - имеется транспарант с нечитаемой с моей позиции текстом. Стихийности, значит, нет. В глубине кто-то лается с начальством, а по периферии — группа поддержки. Ребята самого пролетарского виду, о чем-то своем переговариваются, издают запахи чего-то технического в смеси с потом и легким перегаром. И мне бы обойти, так нет же, тормоза придумали трусы. В итоге я столкнулся с двумя митингующими, которые внезапно решили куда-то передвинуться.

В девяти случаях из десяти мы бы разошлись, забыв о столкновении через минуту. Никто не упал, любимые штаны не порвал. Бывает. Но пролетарии, видать, завелись еще до этого. И началось. Меня схватили за мой новенький мундир, причем не просто так, а за колодку ордена Владимира, и начался крик, что вот из-за таких мироедов нормальным людям не повышают оплату. Короче, я попал под раздачу.

Руку я конечно, быстро скинул, и даже заломил на болевой из приемов Ли Хуана. Второго, ринувшегося на меня — откинул ногой в сторону. Думал, уже придется вступать в рукопашную, но тут появился Жиган, схватил еще двух обнаглевших митингующих за шкирки, приподнял их над землей. Вот это силища! Работяги тоже впечатлились,

Я увидел, что местный городовой, придерживая саблю, перешел на быстрый шаг. Расчетное время прибытия к нам секунд пятнадцать. Но служителя порядка не понадобилось — народ отхлынул назад. Только один оборванный пацан наклонился за булыжником, который, как известно — орудие пролетариата, но ему хватило демонстрации Жигана. Хитрованец не только показал кулак, но и обложил толпу таким матом, что кто-то из митингующих даже уронил транспарант.

Я посмотрел на китель. Не хватало только, чтобы и эту одежку попортили. Не шили на заказ, подогнали готовое, потому и получилось быстро. Но все равно жалко будет, если колодку с мясом выдрали. Вроде нет. Так, пара ниток разве что потянулась, ленточка прикрывает. И не испачкали, слава богу.

Наконец подбежал полицейский, отогнал митингующих еще дальше, повернулся ко мне:

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие. Затеяли стачку, вызвал на подмогу жандармский полуэскадрон, разгоним сей же час.

— У меня всё в порядке, спасибо.

***

Ехать домой расхотелось. Пока прокатаюсь туда-сюда, а там придется еду на дом заказывать, ждать. Обязательно кто-то заявится, начнут решать деловые вопросы, совещание какие-нибудь затеют. На обратном пути заеду, тогда и пообщаюсь со всеми. А сейчас поем в ресторане, то же самое, только без затрат времени на дорогу.

Отпустил Кузьму, Жигана и пошел интересоваться, что там общепит предлагает. Отравиться не боюсь — кормят в ресторации при вокзале пристойно, запускают только чистую публику.

Меню простое, никакой молекулярной кулинарии и паштета из соловьиных язычков. Не успел сесть, как официант в жилетке и белоснежном фартуке поставил передо мной самовар. А как же без этого. Заказал себе консоме с пирожками, стерлядь по-русски, ризотто с куриной печенкой, и на десерт шарлотку с фисташковым мороженым. Два рубля пятнадцать копеек. Дешево и сердито. Интересно, почему в официанты только татар набирают? Надеются, что они бухать меньше будут? Славяне среди них попадаются, но реже. Монополия жителей Поволжья ощутима в этом бизнесе. От спиртного я поначалу отказался, а потом, подумав, заказал рюмку коньяка в качестве аперитива.

Вот когда заказанное начали приносить, я понял, что очень погорячился. Порции были немалыми. Пришлось как на великосветских пирах, отгрызать по кусочку, потому что поглоти я всё консоме, заедая пирожком, ни стерляди, ни ризотто в организме места не нашлось бы. Но я не спешил, ел с удовольствием, чтобы желудок растягивался постепенно, и объема хватало на заказанное.

Примерно на середине рыбного блюда к моему столику подошел мужчина. Среднего роста, лет шестидесяти, с окладистой бородой и большими глазами, не то умными, не то хитрыми. Наверное, и то, и другое вместе взятое. Костюмчик дорогой, цепочка от часов явно не рубль стоит. Да и в жилетном кармане наверняка что-нибудь пафосное скрывается.

— Здравствуйте, Евгений Александрович. Вы позволите к вам присоединиться?

Он даже не спросил, а, скорее, уведомил. Ответа ждать не стал, схватился за спинку стула и выдвинул его.

— Вопрос риторический? Присоединяйтесь, раз пришли.

Раз пришелец по-хамски себя ведет, то и ответ получит такой же. Раз он здесь, то и надо не мне.

— Позвольте представиться, — нисколько не смутившись, продолжил незваный гость. — Феррейн, Владимир Карлович, фармацевт, — он выудил из кармана визитку и протянул мне.

Я спрятал ее в визитницу, не глядя, и подал в ответ свою.

— Мое имя вы знаете, представляться не буду. Чем могу быть полезен?

Вопрос опять риторический. Потому что фармацевтам от меня нужно одно — прибыль. Чем больше — тем лучше. Пример Романа Романовича Келера не дает его конкурентам спокойно спать. Каждый рубль, который проходит мимо их кармана, воспринимается оскорблением. Бизнес, чтоб его.

— Хотел бы обсудить вопросы возможного сотрудничества.

— Скажите, Владимир Карлович, вы что, за мной слежку установили? Вот ни на секунду не поверю, что мы встретились случайно.

А этот Феррейн крут. Даже взгляда не отвел.

— Я давно хотел с вами переговорить. Вот узнал, что вы здесь, подъехал.

Вот спасибо за информацию, господин фармацевт. Признался, что возле меня твой соглядатай имеется. Печальная новость. В «Русском медике» есть шпик. Надо перехватить инициативу.

— Обедать будете? Ризотто отличное, рекомендую. Заказывайте что хотите, я угощаю.

— Спасибо, я не голоден.

Вот ведь кремень, а не бизнесмен, никаким хамством не проймешь.

— Ну тогда выкладывайте свое неслыханно щедрое предложение.

— Я знаю, сколько вы получаете у Келера. В прошлом месяце отчисления за зеленку, активированный уголь и другие препараты вы получили больше трехсот тысяч рублей золотом.

У Феррейна хватило ума озвучить эти цифры почти шепотом. Иначе бы на нас пялился весь ресторан. Я тихо скрипнул зубами. А ведь шпик имеет доступ к финансовой документации!

— А по линии товарищества, которое производит манжеты для измерения давления, лечебные воротники и другие медицинские изделия, вам пришло еще около ста тысяч. Могу поздравить, господин Баталов. Такими темпами через год, полтора вы станете одним из богатейших людей империи. Это если не брать во внимание ваши доходы от продажи патентов в Европу.

Врезать бы ему с правой. А потом добавить еще с левой!

— Говорите, что вам нужно и проваливайте!

И этот выпад совершенно не смутил Феррейна. Он покусал губы, произнес:

— Готов предложить... скажем, плюс двадцать процентов на все новые лекарства. Особенно на то, что вы собираетесь запустить вскорости. Пенициллин, кажется?

Туше. И про антибиотики знает. У меня в «Русском медике» не просто течет — льется рекой! И Жиган тут не поможет. Надо привлекать каких-то узких специалистов по отлову шпионов. Может, обратиться к Зубатову? Интересно, принимает ли Сергей Васильевич частные заказы? От Феррейна надо избавляться.

— Девяносто процентов от прибыли, и я готов к переговорам.

— Вы смеетесь, Евгений Александрович?! Ну кто вам даст такую долю?

Вот когда некий Питер Грант запросил подобные условия для «Лед Зеппелин», то организаторы концертов тоже так говорили. Недолго. А потом заплатили, и даже в очередь выстроились. Роман Романович Келер к музыке, настолько я знаю, спокойно относится, но быстро понял, что десять процентов от неприлично больших сумм — очень даже неплохо. И согласился.

— Ну раз вы не даете, значит, кто-то другой. Хочу сказать, что вы опоздали, Владимир Карлович.

— Не понял. Как это «опоздал»?

— Я обращался к вам по поводу стрептоцида. Не помните? Но вы даже не соизволили ответить на мое письмо. Будете у себя в конторе, поинтересуйтесь, кто не дал вам осуществить такую замечательную сделку.

— Послушайте, это была ошибка, — тут-то Феррейна, наконец, проняло. Магнат покраснел, задышал глубоко. — Я прошу у вас прощения!

— Принимаю. Но поезд, как говорится, ушел.

А вдруг согласится на девять долей из десятка? Что тогда делать? Сказать, что пошутил? Или делить производство с Келером? Вон как дышит, будто бегал только что. А ведь пожилой уже дядечка, как бы не случилась сосудистая катастрофа — оказывай потом помощь. И хочется, и колется, и жадность не велит. Ага, родил что-то, набирает воздуха побольше.

— Очень надеюсь, что вы рассмотрите мое предложение, Евгений Александрович, — сказал Феррейн. — Я действую честно, но в жизни, знаете ли, всякое бывает.

— То есть аргументация кончилась, и вы начали угрожать? Кто вас учил вести переговоры? Вы же не разбойник из дешевенького романчика, Владимир Карлович! Вам напомнить имя моего покровителя?

Фармацевт остановил взгляд на моем мундире. Я еще и качнул крестом Анны на шее, чтобы до него точно уж дошло.

Феррейн выпучил глаза, начал хватать воздух губами. Нет точно, его сейчас кондратий хватит. Впрочем, магнат оказался не лыком шит. Быстро пришел в себя, отогнал официанта, что пытался подсунуть ему меню.

— Точно ничего не будете? — показал Карлычу глазами на выход. — Я тогда перейду к десерту с вашего позволения.

Я пододвинул шарлотку, поставив блюдо с остатками ризотто на край стола, аккуратно сложив вилку и нож рядом поперек тарелки — мол, передайте повару мое почтение. Попробовал лежащее сверху мороженое, дождавшись, пока кусочек растает во рту, глотнул, и только после этого продолжил:

— Хочу вас информировать, что в случае, если со мной или моими близкими что-то произойдет, я в первую очередь буду думать о вашем участии. И приложу все усилия, чтобы испортить вам остаток жизни. И это не пустые слова, понимаете?

Феррейн молча кивнул. Посопел, вытер лоб платком. Но не сказал ничего, только откланялся и убыл в сторону выхода.

Фиг с тобой, золотая рыбка, ты список врагов не открываешь. Просто плюс один. Но течет где-то очень близко. Срочно заняться по приезде из Тамбова!

Глава 17

ЛОНДОНЪ. “Дэйли Ньюз” сообщаетъ изъ Константинополя, что число убитыхъ во время послѣднихъ безпорядковъ турецкихъ солдатъ опредѣляется въ 300 или 400 челов.

КОНСТАНТИНОПОЛЬ. По общему мнѣнiю, представляется безспорнымъ, что революцiонною дѣятельностью армянъ руководитъ лондонскiй комитетъ, а приготовленiя исходятъ отъ аѳинскаго подкомитета.

ПЕТЕРБУРГЪ. По высочайшему повѣленiю, 35 драгунскаго бѣлгородскаго его величества императора австрiйскаго и короля венгерскаго Франца-Iосифа полка штабс-ротмистръ фон-Брадке, поручики Григоровичъ, Барскiй и Петровичъ и корнеты Киселевъ, Македонскiй, Колодеевъ, Корбутъ, Земичковскiй, Дунаевскiй, Пущинъ и Богдановичъ разжаловываются въ рядовые.

Я уже думал, мы не доедем. Как же утомительно пилить со скоростью черепахи-инвалида. Бесконечные заправки водой, смены паровозов, перекусы в станционных буфетах и прочие радости. Плюс свежий воздух, густо сдобренный угольной гарью, отсутствие кондиционера и насекомые. Всё бесит несказанно. Но в итоге любое терпение вознаграждается.

Поезд медленно, буквально «ползком» подъезжал к станции Тамбов, натужно пыхтя и выпуская клубы дыма. Я выглянул в окно, жадно вглядываясь в очертания незнакомого города. Рядом со мной возился Кузьма, собирая те пожитки, что еще не успели упаковать.

- Барин, прибыли! - радостно воскликнул слуга, когда поезд наконец остановился и дал гудок.

Спасибо, без тебя бы я ни за что не догадался. Кивнул и поднялся с места, вышел в тамбур. Жиган, покуривая папиросу, уже стоял у выхода, настороженно оглядывая платформу. Я порадовал проводника двугривенным, вышел из вагона. И сразу почувствовал запах гари.

- Вроде бы не поездной дымок? – я повернулся к хитрованцу, отмахнулся от его табачных выхлопов.

- Да. Горит что-то. Уж я-то этот запах ни с чем не перепутаю!

Пройдя по перрону вместе со всеми пассажирами и завернув за угол вокзала, мы увидели, что горит деревянная пристройка – скорее всего дровяной сарай. Пожарные в медных касках уже суетились вокруг. Их багры мелькали в воздухе, растаскивая горящие доски.

- Эка незадача! - пробормотал Кузьма, таращась на пожар. – Плохая примета. Ох, все пойдет у нас дальше кувырком!

- Перестань каркать, – оборвал я слугу, разглядывая кое-что более любопытное, чем пожар.

Метрах в полуста от горящей пристройки был припаркован странный трехколесный велосипед с большим тентованным прицепом. На котором был нарисован… ярко-красный крест. Рядом стоял, сложив на груди руки, высокий мужчина в белом халате. Его косматая шевелюра вылезала из под докторской шапочки, на завязках вдоль шеи висела хирургическая маска. Прямо эталонный скоропомощник - хоть на обложку медицинского журнала ставь. Только в роли велорикши.

- Это что такое? - спросил я у Кузьмы, кивая на доктора.

- Так скорая помощь, барин, - ответил тот. - Прямо как в столицах! Когда прошлый раз приезжал, говорили, что заведут.

Заинтригованный, я направился к человеку в белом халате. Он как раз закончил разглядывать пожар, достал врачебный чемоданчик и начал копаться в укладке.

- Здравствуйте, - поприветствовал я его. - Позвольте поинтересоваться – откуда у вас такой странный велосипед? Вы же явно доктор!

- Не просто доктор, а врач скорой помощи! – косматый поднялся на ноги, с любопытством уставился на нашу компанию. - Я вас где-то видел! У меня очень хорошая память на лица.

Представляться я не спешил, обошел странный велосипед по кругу.

- И что же... Сюда влезает пациент?

- Даже двое! – косматый распахнул полог. – Видите, вон там есть дополнительная раскладная койка.

- А где… хм.. кучер? – к нам подошел Жиган, Кузьма бахнул рядом чемоданы.

- Я и есть кучер, – доктор замялся. – К сожалению, градоначальник выделил крайне мало средств на первую станцию скорой помощи. На лошадь и специальный экипаж, увы, не хватило. Я решил использовать собственный трицикл. Удачно вышло, правда? Он очень удобен на наших узеньких улочках. Заказал вот этот прицеп к нему, сам нанес крест краской.

Вот на таких энтузиастах держится земля русская! Я даже растрогался. Кузьма, похоже, тоже - громко высморкался в платок.

- Вы увезете сразу двух пациентов? – я засунул голову под полог. Там было довольно тесно.

- Даже троих. Если один сидя. Уже пробовал.

- В горку трех?! – хмыкнул Жиган, туша окурок в ладони.

- Позвольте представиться, – доктор повернулся ко мне. - Михаил Петрович Бортников, лекарь.

- Баталов Евгений Александрович, экстраординарный профессор Московского университета.

Хитрованец с Кузьмой вежливо отошли в сторону, к носильщику.

- А я смотрю, такое знакомое лицо! – всплеснул руками косматый. - Видел ваш портрет в газетах.

- Очень приятно, – я пожал руку Бортникову. – И как давно появилась скорая помощь в Тамбове?

- Уже месяц работаем! В смысле, пока работаю один я, так как градоначальник…

- … не выделил достаточно средств, – покивал я.

- Совершенно верно. Боже, как я рад этому знакомству. Евгений Александрович, я мечтал в апреле встретить вас на съезде скоропомощников в Москве. Но вы отсутствовали…

- К сожалению, дела задержали меня в Германии, – вздохнул я. - Моя помощь понадобилась великокняжеской фамилии.

Мне до сих пор было обидно, что не пришлось попасть на съезд и за всех отдувался Моровский. Ему же достались и все лавры. Хотя, судя по записям выступлений, меня там тоже славословил каждый оратор, подчеркивая вклад и всякое такое прочее.

- Да, да, слышал, что вас назначили лейб-медиком. Нет, подумать только! Сам Баталов приехал в Тамбов! Я просто обязан устроить званый ужин в вашу честь!

Пожарные дотушили огонь, начали проливать тлеющие доски из брандспойта, который был подключен к оранжевой бочке. Бортников же развил бурную деятельность. Подозвал какого-то знакомого паренька, поручил ему свой трицикл доставить в целостности и сохранности на подстанцию. Чем ввел пацана в натуральный экстаз. После чего бросился к стоянке извозчиков, договорился о двух экипажах для нас.

- Остановитесь у меня дома. Отказа я не приму, даже не говорите мне ничего.

- Нам удобнее в гостинице. Не хотелось бы вас стеснять.

Попытка отстоять личное пространство потерпела крах. Энергия так и била из Бортникова.

- Стеснять? Поверьте, места хватит на всех! Едем ко мне!

Уже в пролетке я спросил:

- А как вы стали врачом скорой помощи?

Михаил Петрович начал рассказывать про отца-инженера, тягу к естественным наукам, изучение анатомии на курах и кроликах, случай с оказанием первой помощи поранившемуся отцу.

- Мне двенадцать было. Рядом никого, кровь рекой течет, сильно порезался он. Ну пришлось самому взяться за дело. Наложил жгут, перевязал рану, остановил кровотечение. Отец потом говорил, что я ему жизнь спас. С того дня и решил - буду врачом, чего бы это ни стоило.

Отучившись по земской стипендии в Москве, Бортников вернулся в Тамбов. Целевое направление хорошо, пока учишься, зато потом надо записываться в рабство и отрабатывать инвестиции. Хотя Михаил Петрович не жаловался. Мало того, что получил громадный опыт, выступая на всех медицинских поприщах, так и клиентуру собрал немалую. Вот доходы от практики и позволяли пока заниматься благотворительностью. Чует мое сердце, лет так через надцать Тамбовская скорая будет носить его имя.

Небо над нами нахмурилось, пошел мелкий дождик. Бортников поднял полог, поторопил извозчика. Вроде и не очень большой город Тамбов, а едем уже порядком, минут пятнадцать, не меньше. А доктор всё рассказывал про свои злоключения. Городским властям выложил проект скорой на блюдечке с золотой каемочкой, осталось только взять и пользоваться. Ну и немного денег дать. Но нет, не получилось. Ведь не последний человек предлагает, а резину тянут. Видать, без взяток никак шевелиться не хотят. Гады, одно слово. И вся тягомотина шла до тех пор, пока прямо на обеде с участием почти всего состава городской думы одному из гласных не стало плохо - подавился. Бортников произвел прием Баталова - и спас чинушу. Разрешение дали, а бюджеты - курам на смех. Наверное, еще кого-нибудь спасти надо, чтобы власти расщедрились.

Долго дождик не шел, немного развиднелось. Полог был мигом опущен:

- Ну вот, почти приехали. Вы ведь давно родные пенаты покинули, Евгений Александрович?

Я невнятно пробормотал что-то вроде “давненько”, и получил микроэкскурсию о новинках градостроения - и обновленная Большая улица, и собор, и мостовая по всему центру.

Дом у Бортникова оказался богатым. Я бы даже назвал его особняком. Каменный, двухэтажный, только по фасаду полтора десятка окон на этаж. Во дворе, со слов хозяина, два флигеля, конюшня и дровяной сарай.

- Хорошо у нас на малой родине врачи зарабатывают, - я едва удержался, чтобы не присвистнуть. - В таких хоромах про полуголодное детство вспоминать легче, наверное.

- Да с этим домом целая история вышла, - закивал хозяин. - Проходите, не стесняйтесь.

Н-да, лепота. Дубовые панели, наборный паркет, лестница на второй этаж необычайной красоты. Окна в пол. Тут зимой, чтобы протопить, целое состояние потратить придется.

- Мне ведь эти, как вы точно выразились, хоромы, подарили натуральным образом, - явно стесняясь, сказал Михаил Петрович. - Вдова купеческая, Алевтина Андреевна, упокой господи, - он перекрестился на красный угол. - Я ее долго наблюдал, лечил. Мы и подружились, просто так уже заходил к ней, посидеть на крылечке, поговорить. Потом она диабетом заболела, гангрена стоп, трижды ампутации проводил, своими руками.

Доктор тяжело вздохнул, продолжил:

- Родни у нее близкой не осталось, так, седьмая вода. Как преставилась она, я и похороны по старой памяти устроил, мне не тяжело. Нотариус завещание вскрыл, а там… Дом этот она мне оставила, с условием, что я здесь жить буду и продать двадцать лет не смогу. Шуму было… Но за меня вступился священник наш, отец Михаил, он духовником у Алевтины был. И поверенный показал, что я про завещание не знал ничего. Теперь числюсь богатым женихом, - Бортников улыбнулся и лихо подкрутил ус.

- Зато зимой целое состояние в трубу улетает, наверное? - озвучил я свои опасения.

- Так у богатых, знаете, свои причуды, - засмеялся хозяин. - Алевтина Андреевна и об этом позаботилась, выделила денег на оплату отопления.

Наверное, с собой в Питер я Бортникова вряд ли переманю. А мысль была. Таких подвижников надо поближе к себе подтягивать. Поговорю, конечно, а вдруг согласится.

***

От званого ужина я Михаила Петровича отговорил. Мне ведь надо быстро всё, чтобы не застревать здесь на пару-тройку месяцев. Условились, как только вернусь из Знаменки, так и соберется медицинская общественность, пообщаться в узком кругу. А то знаю - сначала званый ужин, потом танцевальный вечер, отказаться от которого никак нельзя, потом суаре у губернатора. И всё, через какое-то время очнешься у кого-нибудь на именинах, спросишь, какое число, а тебе в ответ - так рождество послезавтра праздновать будем. И все по новому кругу.

Кстати, о губернаторе. Надо бы посетить, засвидетельствовать. Потому что раз Фредерикс про меня весточку отправил, то уже и неудобно будет - получится, что пренебрег. Опять же, за скорую помощь похлопотать перед новым начальством можно, если случай представится. Так что сейчас надо отправить записку, испросить разрешения посетить. А пока посыльный будет бегать, Кузьма как раз мундир отгладит да сапоги до зеркального блеска доведет.

Вместо мальчика с запиской к губернатору собрался сам Бортников. Под предлогом, что его там все знают и ответ будет получен в скорейшее время. Поражаюсь гостеприимству и коллегиальной солидарности Михаила Петровича. Ну и что такого - в газетах писали... У нас каждый день про кого-нибудь да тиснут в новости. Коллега? Ладно, познакомился, гостиницу хорошую посоветовал. А он - и домой пригласил, и о совершенно ему не интересном визите гостя к начальству переживает, старается устроить получше.

- В три пополудни, - выдохнул Бортников, вернувшись через полчаса.

Вот это скорость! Я представил, что пытаюсь организовать чей-нибудь визит к Сергею Александровичу, даже если гость и знаменит, и влиятелен. Ну не знаю, может и получилось бы за недельку. Без гарантии.

Резиденция тамбовского губернатора против здания на Тверской, конечно, проигрывала. Не тот размах. Хотя с поправкой на провинцию - очень даже неплохо. Заслуги нынешнего начальника в том нет, он здесь неполный месяц всего, обживается. Предшественники старались себя не обидеть.

То ли сегодня день был такой везучий, не знаю, но приняли меня почти вовремя. Всего минут десять лишних потомился в приемной.

- Проходите, его высокородие примет вас, - пригласил меня секретарь.

Вот его Ржевский явно с собой привёз - вроде и возраст уже не тянет на новичка, а видно, что место для человека еще не освоенное. Взять, к примеру, письменный прибор. Если привык, то и не смотришь, где он есть, не глядя ручку берешь и в чернильницу макаешь. А этот прицеливается еще. Наверное, специалист хороший, раз не оставил его начальник на старом месте.

Первое, что бросилось в глаза в кабинете у Ржевского - стоящие в углу зачехленные теннисные ракетки. Интересно, это Сергей Дмитриевич по велению сердца, или как у нас в девяностые? И не спросишь ведь.

Внешне исполняющий должность тамбовского губернатора производил впечатление человека крайне доброжелательного. На бравого гусара в исполнении Юрия Яковлева совсем не походил. Больше всего Ржевский напоминал старого профессора из советских довоенных фильмов - вроде снаружи Айболит натуральный, а на своем настоит. Не поленился выйти из-за стола и пройти мне навстречу. Улыбаясь, пожал руку и пригласил присесть.

Разговор у нас получился довольно короткий. Не то чтобы совсем уж протокольный, но до обмена свежими анекдотами не дошло. Немножко про общих московских знакомых из высшего общества, чуть-чуть про теннис - оказывается, губернатор играет уже давно. Потом “Айболит” поинтересовался целью визита, написал записку исправнику. Короче, что мог - сделал. Я рискнул и о скорой помощи местной рассказать.

- Знаю, все знаю! - губернатор тяжело вздохнул - Увы, бюджет этого года сверстан, нет средств. Я понимаю, что дело хорошее. И с доктором Бортниковым знаком. Лучше мы его пошлем в Москву набираться опыта, а потом поручим создание службы, чтобы было как положено, с каретой, а не на велосипеде. Лето кончится - по снегу сильно не покатаешься. А финансирование найдем, это я вам обещаю!

***.

Нет, мне сегодня положительно везет. И исправник нашелся на месте! Ну не Тамбов, а сказка сплошная - в столицах хуже работают. Все будто ждут меня, когда я к ним весь из себя красивый в синем мундире и с орденами прибуду и осчастливлю своим появлением.

Вот полицейский был классический - с густыми усами, аршинными плечами и пудовыми кулаками. Так и представил, как он выходит из присутствия, садится в служебный Майбах размером с маршрутку, и едет на местную Рублевку. Но на устный сигнал от коллежского советника, то есть мой, отреагировал, и выделил сотрудника для представительства. Чтобы ни у кого в Знаменке не появилось желания решить проблему так понравившимся способом. И не какого-нибудь урядника для мебели. Нет уж, я завтра буду наводить шороху в компании станового пристава.

Хорошо, что Знаменка географически находится в Тамбовском уезде. Все заинтересованные лица на месте, искать никого не надо. Отсутствует пристав? Не беда, точно известно, что он сейчас обедает. И где, и когда закончит ориентировочно. Не извольте беспокоиться, в нужное время появится. Короче, не успел на одном конце города чихнуть, а на другом уже “Будьте здоровы” сказали. А ведь Тамбовщина - четвертая по численности населения во всей империи. По крайней мере так говорится в бумаге, висящей на стене в приемной губернатора. Уж не знаю, это данные какой переписи, но не важно.

***

Становой пристав Чолокаев заехал за мной утром, чуть раньше условленного времени. Мы только начали завтракать, и Александр Сергеевич к нам присоединился. За столом полицейский развлекал нас с доктором рассказом о совпадении своей фамилии и тамбовского предводителя дворянства, князя Николая Николаевича. Пришлось постоянно отрицать родство, хотя карьере всё равно помогало. Знакомая история, меня тоже некоторые считают незаконным великокняжеским отпрыском.

К предводителю дворянства я, кстати, вчера заезжал. Где-то мы разминулись в дороге, потому что князь сейчас чем-то важным занимался в Петербурге. Жаль, конечно, что не пришлось потратить время на пустые разговоры. Постараюсь пережить, хотя, чувствую, трудновато будет. Оставил на память свою визитку с загнутым правым верхним уголком. То есть был лично, но не застал, прошу пардону. Считай, приличия соблюдены.

Транспорт у пристава был солидный - подрессоренный тарантас, который тащила двойка весьма крепких лошадок. Комфорт обеспечен. Небо ясное, но особой жары не предвидится. Вчерашний дождик пыль прибил, значит, и дышать будет чем. А ехать нам всего-то верст пятнадцать. Даст бог, к вечеру обернемся.

Мы с Александром Сергеевичем с удобством расположились на мягких сиденьях, а Жиган с Кузьмой примостились на козлах, рядом с кучером. Впрочем, ширина экипажа позволяла и им втроем ехать с изрядной долей комфорта.

Имение свое я увидел часа через два. Ничего выдающегося, если честно. Село среднерусское типичное, одна штука. Смотреть не на что. Пара дюжин деревянных домиков, церковь небольшая. Из плодовых деревьев преимущественно яблони, из бесполезных - березы, и почему-то рябины. Один только Кузьма пришел в состояние некоторого возбуждения. Наверное, предвидел, как поквитается со своими обидчиками. И моими тоже, естественно.

Поехали к желтому, с флигелями господскому дому. Где-то там рядом с ним должен обитать староста. А как же, представитель власти обязан удостовериться, где тут чье имущество, выяснить, справедливы ли претензии. А потом только действовать. А то мало ли что я могу придумать. Лучше перестраховаться. Да и я не против. Сверим реальность с теми документами, что я с собой привез.

Пока искали старосту, к нам во дворе начали подтягиваться любопытствующие. И все поголовно первым делом подходили и кланялись. Признали, значит. Не очень много, в основном лица преклонного возраста и дети. Лето сейчас, бездельничать некогда. Крестьяне будут вкалывать, пока холода не наступят.

- Это самое, Евгений Александрович, - подошел ко мне Кузьма. - Позвольте, я схожу, гляну, как оно. Осмотрюсь, - махнул он рукой в сторону. - Есть у меня тут знакомцы. Все расскажут!

И правда, рядом совсем. Лесопилка работает, телеги какие-то стоят, народ шевелится.

- Только прошу, без приключений, - кивнул я, разрешая. - Сейчас всё тут выясним, и наведем порядок. Драться не обязательно.

Кузьма двинулся чуть не бегом. Очень быстрым шагом, это точно. Жиган посмотрел на меня, и я махнул рукой, отпуская его следом за слугой. Пусть присмотрит, а то не дай бог опять мордобой начнется.

Хитрованец отстал от своего спутника метров на сто, наверное. Кузьма скрылся за воротами. Ничего не происходило до того момента, когда Жиган подошел к лесопилке. И сразу, как ждали, оттуда раздался выстрел, а потом и второй. Тут же заголосила какая-то женщина, да так громко, что и здесь я хорошо услышал вопль “Убили!!!”.

Глава 18

ХАБАРОВСКЪ. Шайки хунхузовъ безпокоятъ уссурiйское казачье населенiе. Приняты крутыя мѣры. Посланы команды русскихъ и китайскихъ войскъ на рѣку Норъ для уничтоженiя разбойниковъ. 8-го августа отрядъ льготныхъ казаковъ разсѣялъ шайку хунхузовъ противъ станицы Козловской.

КОПЕНГАГЕНЪ. На международномъ состязанiи велосипедистовъ въ гонкѣ для любителей на 100 километровъ званiе “всемiрнаго чампiона” получилъ - Понскарлсъ, вторым пришелъ русскiй - Дьяковъ, третьимъ датчанинъ - Антонъ Гансенъ.

Англiя, Японiя и Россiя. Въ «Daily News» сообщаютъ изъ Йокагамы слѣдующiе не лишенныя значенiя свѣдѣнiя: «Политическiй горизонтъ ясенъ, настроенiе мирно. Можетъ-ли по этому поводу радоваться Англiя — это вопросъ другой. Японiя понемногу падаетъ въ объятiя Россiи, и теперь уже не скрываютъ, что между первой и второй заключенъ договоръ для замiренiя Кореи.»

Ничего, как пишут в романах, не екнуло. Ну кричит, и ладно. Бабские оценки в таких вещах — дело ненадежное. Они и про разбитый нос могут громогласно заявлять, что убили. И только когда Жиган, заскочив во двор лесопилки, тут же вернулся и замахал руками, я понял — что-то непотребное там творится. И поскакал к воротам молодым козлом, срезая угол дороги.

Сколько там прошло времени? Минута, наверное, или чуть больше. Тут и расстояние было — курам на смех. За мной гремел тарантас, на ухабистой дороге растерявший всё преимущество в скорости. Сколько времени добежать - тут и расстояние курам на смех? Вот через минуту добежал и увидел. Собравшиеся во дворе, человек двадцать, наверное, образовали неправильный хоровод, отграничивая от внешнего мира моего слугу.

Тут я и замедлился. С одной стороны, надо быстро добраться до Кузьмы, с другой... С такими ранениями только в кино живут. Или в медицинских статьях из категории «уникальный случай». Дорогу мне освободил пристав. Александр Сергеевич растолкал зевак, и вошел в круг. Я за ним, и сразу ринулся к слуге.

Я стоял над телом Кузьмы, не в силах поверить своим глазам. Его лицо, всегда такое живое и выразительное, теперь было неузнаваемо изуродовано выстрелом из ружья. Стреляли крупной дробью — кровь и мозги забрызгали траву вокруг, а в воздухе стоял тяжелый запах пороха и смерти. Потрогал на всякий случай сонную артерию на шее. Ничего. Слуга был мертв. Я с трудом проглотил вязкую слюну, потом зачем-то еще раз попытался обнаружить пульс там, где его уже никогда не будет.

— Господи, помилуй! — перекрестился становой пристав.

— Евгений Александрович, — голос Жигана вывел меня из оцепенения. — Я все видел. Кузьма у лесопилки заговорил с молодым рыжим парнем, очень быстро у них все дошло до матов, — лицо хитрованца исказилось от гнева и скорби. — Я побежал, но не успел. Этот рыжий схватил ружье, которое стояло у стены. Ну и... пальнул Кузьме прямо в голову. Сразу наповал. Второй выстрел в молоко пошел, видать, от испугу. Он за ружье — и деру дал.

— Это сын старосты, Васька, — проскрипел какой-то дряхлый дедок в опорках и армяке.

Народу вокруг нас прибывало, пристав прикрикнул на людей, чтобы они не топтались рядом.

— Пойду пошлю кого-нибудь в город за начальником сыскной полиции. Тут дело злодейское, — сказал пристав.

Я сжал кулаки, чувствуя, как во мне сквозь оцепенение пробивается ярость. Кузьма ведь не просто слуга, он был первым человеком, которого я тут вообще увидел, очнувшись. Помогал мне, как мог, заботился...

— Где этот ублюдок? — процедил я сквозь зубы.

— Староста схвачен, барин, — ответил Жиган. — Он там, у амбара. А Васька сбег, не смог я его догнать. Винюсь! Уж больно резвый.

— И правильно, что не догнал, — вздохнул пристав. — Тогда бы тут два трупа было.

— Не успел бы перезарядиться.

Я решительно направился к амбару. Там, окруженный несколькими мужиками, стоял Порфирий Балакаев. Был он таким же рыжим, как и его сынок-убийца, но на голове уже волос почти не осталось, зато бороде мог позавидовать и сам царь. Лицо управляющего было красным от крика, а в глазах читался сильный страх.

— Барин! Барин! — завопил он, увидев меня. — Я ему говорил — не связывайся с Кузьмой, а он не послушал!

— Молчать! — рявкнул я. Староста мгновенно заткнулся.

— Где твой сын?? Куда он побежал? Признавайся, иначе хуже будет!

Балакаев помотал головой:

— Не знаю я! Истинный крест, не знаю!

— Говори ирод, что у вас было промеж с Кузьмой!? — я схватил Порфирия за грудки. Мужик оказался легким, удалось его приподнять на уровень глаз.

— Хр... барин.. пощади!

— Говори!

— Урожай мы налево пускали. Доходы с лесопилки також. Ну и займов на имение набрали в банках.

Народ вокруг охнул.

— Как ты мог брать кредиты без меня?

Я поставил Порфирия на землю, сплюнул вязкую слюну.

— Так по доверенности, что вы оставили, как в Москву уехали.

Староста повесил голову.

— Под суд пойдешь! Под замок его, — кивнул я Жигану. — Собирай людей, я дома видел псарню — возьмем собак. Сходи к старосте и найди какую-нибудь вещь Васьки.

Сзади завыл женский голос. Я обернулся, увидел, что какая-то крестьянка в платке и телогрейке, растолкав людей, бросилась на грудь Кузьме. Пристав сделал шаг к ней, взял за плечо. Но тут кто-то в толпе сказал, что это жена слуги — Авдотья. И я понял, что мне предстоит очень тяжелый разговор. Но не сейчас.

***

Вдова билась в истерике, поговорить с ней так и не удалось. Привели двух собак охотничьих. Других здесь быть не может. Шестеро мужиков, вооруженных разной степени дряхлости ружьями, присоединились к погоне. Плюс я со своим «Смитом с Вессоном». Ну и пристав. Тезка Пушкина не решился нас отпустить одних, даже строго предупредил, чтобы никакого самосуда. Какой правильный... Тут бы на лошадок, в стиле гонок южных плантаторов за афроамериканцами, так где их взять? Обитай я здесь, был бы выезд, в деревне без этого никак, а так... На своих на двоих. Это я от нервов цитатами думаю, не иначе.

След вел через поля, затем сквозь небольшой лесок. Собаки уверенно вели нас вперед, и я начал надеяться, что мы быстро настигнем убийцу. Слишком уж прямолинейно он двигался. Да и адреналин уже должен выгореть. Сколько у него форы было? Неполный час? Считай, ничего. Однако вскоре стало ясно, что Васька оказался хитрее, чем мы думали. След привел нас к небольшой речке. Здесь собаки заметались, потеряв направление. Псарь Фома матерно выругался, произнес:

— Хитер, сукин сын! В воду зашел, чтобы запутать нас.

Я стиснул зубы. Этого ублюдка мы достанем из-под воды.

— Разделимся. Одна половина пойдет вверх по течению, вторая — вниз. Ищите следы выхода на берег

Мы разошлись и продолжили поиски. Прошел час или даже больше, прежде чем один из мужиков, вернувшись к основной группе, крикнул:

— Нашел! Вот здеся вылез, ирод!

Мы собрались у места, где на илистом берегу четко виднелись следы босых ног. Собаки снова взяли след, и погоня возобновилась с новой силой.

Теперь путь вел нас через густой лес. Ветки хлестали по лицу, мы то и дело спотыкались о корни деревьев. Скорость движения сильно снизилась. Но мы упорно продвигались вперед, ведомые жаждой мести и справедливости. К тому же беглецу ничуть не легче нашего. А то и хуже. Приходится ему думать, а что дальше делать. У него с собой ни денег, ни одежды запасной, ни еды. Надолго его не хватит.

К вечеру мы достигли края обширного болота. Здесь след снова потерялся. Я выругался, понимая, что ночью продолжать поиски бессмысленно и опасно.

— Разбиваем лагерь, — скомандовал я. — На рассвете пойдем дальше.

Выставили охрану с ружьями, натащили валежника, разожгли костер. Перекусили всухомятку. Горячего бы похлебать, но потерпим. Уверен, скоро мы беглеца догоним. К тому же ему, в отличие от нас, сейчас холодно и голодно. Сначала Жиган, потом пристав пытались меня разговорить. Я отмалчивался, мрачно глядя в костер. Наконец, они оставили попытки народной психотерапии.

А ведь сегодня день рождения у Баталова! Точно, третье августа! Праздник просто зашибись какой...

***

Ночь прошла беспокойно. Я почти не спал, все время думая о Кузьме, о его семье, которая осталась без кормильца. Когда первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, мы уже были на ногах.

— Болото большое, — сказал Жиган, разглядывая расстилающуюся перед нами топь. — Ежели варнак туда забрался, найти будет непросто.

— Найдем, — твердо ответил я. — Даже если придется осушить все болото.

После короткого совещания мы осторожно двинулись вперед. Судя по рассказам местных, на этот торфяник в своем уме далеко лезть никто не будет. Пройти его, особенно в одиночку, почти невозможно. Так что мы двинулись вдоль края болота. Идти приходилось медленно, тщательно выбирая путь среди предательских трясин. Хоть и тыкали перед собой вырубленными слегами, но несколько раз люди проваливались по колено в жидкую грязь, и их приходилось вытаскивать.

Около полудня один из мужиков вдруг закричал: — Гляньте! Там, на кочке!

Мы все посмотрели в указанном направлении. На холмике, возвышающемся над болотной жижей, виднелся клочок ткани. Присмотрелись — и точно, кусок белой ткани, зацепившийся за ветку кустов.

— Его, — уверенно сказал Фома. — Я эту рубаху помню, Васька летась на ярмарке купил.

Теперь у нас появилось четкое направление. Мы продвигались вперед, внимательно осматривая каждый островок твердой земли. Болото, казалось, не хотело отдавать свою жертву, то и дело пытаясь затянуть нас в свои глубины. Сначала Жиган провалился по пояс, потом Фома, тащивший его за слегу, по грудь. Еле вытащили, особенно тяжелого хитрованца. Кое-где собак пришлось тащить на себе.

К вечеру второго дня погони мы достигли противоположного края болота. Вот тут, на небольшом сухом островке, мы обнаружили недавнюю стоянку — смятые кусты и примятую траву.

— Был здесь, — сказал Фома, осматривая место. — Ушел не больше часа назад. А потом нас услышал, и побёг. Видать, на ночевку устраивался, вон, веток наломал.

Усталость как рукой сняло. Мы были близко, очень близко. Несмотря на наступающие сумерки, я решил продолжить погоню.

— Вперед! — скомандовал я. — Он не мог уйти далеко.

— Выйдет к железке, не найдем, — согласился пристав.

Мы углубились в лес, двигаясь быстро, но осторожно. Собаки, почуяв свежий след, рвались с поводков. И вдруг...

Громкий выстрел разорвал тишину леса.

— Ложись! — крикнул Жиган, сбивая меня с ног.

Вести в лесу перестрелку — дело неблагодарное. Каждое дерево — препятствие. Поэтому охотнику приходится подбираться до пределов прямой видимости. Но кто знает, вдруг та самая дробина или картечина найдет свой путь вопреки теории вероятностей, и причинит именно тебе вред.

— Не подходи! — донесся до нас хриплый крик бегунка. — Всех перестреляю! Я белку в глаз бью, вы меня знаете!

— Ты, Васька, не дури, — громко ответил псарь. — Стрелять тебе нечем, нас много. Очень скоро тебе не в глаз попадут, а в жопу, которой ты думал. Сдавайся, да пойдем домой.

— Не возьмете живым! Лучше здесь сдохну, чем на каторге! — уже не так уверенно закричал убийца.

Ситуация казалась патовой. Мы не могли приблизиться, не рискуя получить заряд в организм, а Васька не собирался сдаваться. Мужики начали тихо переговариваться, обсуждая, как лучше обойти позицию стрелка. А ведь вот он, совсем рядом — каких-то метров тридцать по прямой. Даже если обходить, вон до того кустарника, потом влево...

Я подвинул от себя Жигана и произнес «Чок». Время замедлилось, стало тягучим, словно кисель. Я резко вскочил, рванул вправо. Потом, ломая траекторию, влево. Лишь бы не запнуться за что-нибудь и не упасть. Раздался выстрел, я почти увидел, как медленно разлетаются картечины из ствола. Но я уже точно не на линии огня! Быстрее, еще быстрее! Спустя мгновение я был уже возле дерева, за которым устроился стрелок, вскочил прыжком на ствол. Васька судорожно засовывал патрон в переломленное ружье.

— Ну здравствуй, сучонок, — произнес я после того как пробил с правой ноги ему прямо в голову.

***

Назад возвращались утром. В здравом уме кто ночью по лесу ходит? И так только и успели собрать дровишек для костра. Второй день всухомятку питаться — кусок в горло не лезет. И запивать приходится водой из природных источников.

Дорога до Знаменки заняла существенно меньше времени — нам же по прямой идти, да и останавливаться для поисков нет нужды — вон она, цель похода, со связанными руками бредет спотыкаясь. После пенальти, пробитого головой убийцы, на лице у него расплывается здоровенный кровоподтек, из-за которого разрез глаз у Васьки стал сильно китайским. Вменить мне насилие в отношении задержанного у кого-нибудь вряд ли хватит ума — пристав подтвердит, что тот в нас стрелял.

Поначалу я гада хотел просто придушить. Хорошо, подбежавшие мужики оттащили. Пожалуй, побегать с тачкой на Сахалине для убийцы будет намного хуже, чем умереть сразу. Пусть помучается. Ведь Васька этот — никакой не уголовный авторитет, поддержка и грев на каторге точно не предусмотрена. И сбежать у него вряд ли получится. А срок ему светит, со слов пристава, согласно уголовному уложению от шестьдесят шестого года, статья одна тысяча четыреста пятьдесят пятая — от двенадцати до пятнадцати лет каторжных работ. А с учетом вооруженного сопротивления при задержании — и вся двадцатка. Считай, пожизненно, потому что здоровья там надо очень много.

Кстати, раскройся в Пятигорске мой просчет с оружием во врачебном саквояже, Сахалин бы мне не светил ни разу. За посягательство на жизнь и здоровье членов Императорского дома каторжные работы не предусмотрены. Смертная казнь и лишение всех прав состояния. Вот такой юридический каламбур.

Пришли мы в имение после полудня. Оказывается, мы просто кругаля по округе дали. Не будь сдерживающих факторов типа уставших собак и Васьки, и быстрее бы на месте оказались.

В Знаменке я сразу от правоохранительных забав отошел в сторону. В господском доме за время моего отсутствия кое-как убрались в спальне, куда и занесли мои вещи. Открыл чемодан. Вот рубаху на перемену покойник взял, белье тоже. А с костюмчиком беда — остался в Тамбове. Эх, в баньку бы сейчас... Скажу, чтобы натопили, схожу со становым. А пока приступим к вещам неприятным, но нужным. Умыться, переодеться, и сходить к вдове моего слуги. И пусть она была не особо покойным любима, но о своей семье не забывал, деньги отправлял регулярно.

Гроб с телом Кузьмы стоял посередине большой комнаты. Горницы, наверное? У меня как доходит до всех этих народных названий, моментально ступор начинается. Рядом с гробом суетились какие-то женщины. Они на похоронах сразу откуда-то таинственным образом появляются и начинают производить некие ритуалы, призванные усилить интенсивность броуновского движения. В головах стоял дьячок и читал псалтырь. Без энтузиазма, монотонно и невнятно. Работа у человека такая. Ладно, подкреплю стремление к соблюдению обряда рублём. Смотришь, и терпения достойно закончить чтение добавится.

Постоял рядом с гробом, посмотрел на платок, что накинули на обезображенное лицо Кузьмы. Ткань слегка пропиталась кровью, вокруг кружили мухи. И за что человеку такая кара??

Вдова меня явно ждала. С порога бросаться с обвинениями, мол, из-за барских хлопот мужика потеряла, не стала, но зыркнула не очень приветливо. Ее понять можно: пенсии по потере кормильца в такой ситуации актуальным законодательством не предусмотрено.

Я отошел от гроба, нашел взглядом Авдотью, и кивнул, давая знак, чтобы вышла следом.

— Ох, барин, как жить теперь без Кузьмы? — начала она плач безо всяких предварительных телодвижений. — Ведь на нем держалось всё! И деточки вот...

— Соболезную! — я приобнял женщину и она не отстранилась. Всхлипнула на плече.

Я спокойно подождал, вздыхая и поглаживая по спине.

— Сколько сыновьям лет?

— Так Володьке вот четырнадцать на Успение Пресвятой Богородицы, — начала перечислять Авдотья, отстраняясь. — А Прошке двенадцать на Сретение было.

— Читать, писать умеют?

— А как же! — с гордостью ответила Авдотья. — Всё как положено, земскую школу закончили, уж мой строго наказывал, чтобы учились, они, значит...

По нынешним временам такое образование — серьезный плюс в карьере. При упорстве и наличии средств его можно продолжить вплоть до высшего. Но и так — приказчиком возьмут сразу. Или помощником счетовода какого. Но сказал я другое.

— С собой сыновей заберу. Смогут — в услужение возьму, нет — на хорошую работу устрою. В беде не оставлю.

— А когда? — охнула Авдотья.

— Завтра, после похорон. И вот, возьми, пока не видит никто, — я подал ей приготовленные заранее и завернутые в бумажку двести рублей. — На житье.

Глава 19

ЦЮРИХЪ. 16-го iюля, вечеромъ, происходили крупные свалки в кварталѣ Виндиконъ: разгромленъ домъ, въ которомъ жило 70 итальянцевъ; разнесенъ итальянскiй ресторанъ. Неоднократно получавшая подкрѣпленiя полицiя вынуждена была пустить въ дѣло револьверы. Ранено много людей, одинъ смертельно.

ПАРИЖЪ. Россiйскiй 3% золотой заемъ, выпускъ котораго во Францiи порученъ братьямъ Ротшильдамъ, какъ въ Парижѣ, такъ и въ департаментахъ, покрытъ болѣе чѣм в 25 разъ.

ПЕТЕРБУРГЪ. «Бирж. Вѣдом.» сообщаютъ, что общiй результатъ подписки на 3% русскiй золотой заемъ 1896 г. достигъ 11 миллiардовъ франковъ, взамѣнъ предложенныхъ 400 миллiоновъ. Въ Петербургѣ заявлено требованiй на 177 миллiоновъ. Разверстка составитъ приблизительно 3,5-4% подписанной суммы.

КЕНИГСБЕРГЪ. Отъ солнечнаго удара заболѣло въ четвергъ много рабочихъ; умерло 18.

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. 24-го iюля въ петербургскомъ почтамтѣ, на центральной телеграфной станцiи, въ присутствiи представителей почтово-телеграфнаго вѣдомства, произведены были опыты вновь изобрѣтеннаго г. Н. П. Кильдюшевскимъ телефона, для разговора на дальнiя разстоянiя. Опыты увѣнчались полнымъ успѣхомъ. Разговоръ и музыка ясно были и вполнѣ отчетливо слышны на разстоянiи 1,300 верстъ. Вновь изобрѣтенный телефонъ не требуетъ никакихъ особыхъ приспособленiй и примѣнимъ къ обыкновеннымъ желѣзнымъ проводамъ, что до настоящаго времени считалось невозможнымъ.

ВАРШАВА. Въ прошломъ году пултусскiй корреспондентъ «Утренняго Курьера» сообщилъ, что будто бы скончавшiйся въ Пултускѣ мясникъ Р. неожиданно поднялся въ гробу и свалился съ гробомъ на землю; тогда перепуганная родня послала за фельдшеромъ Iоскевичемъ, который, разъяснивъ семьѣ, что покойный Р. былъ «вампиромъ», вырвалъ у мертвеца всѣ зубы, за что взялъ 50 руб. Фактъ этотъ въ свое время былъ категорически опровергнутъ въ «Варш. Дн.» начальникомъ пултусскаго уѣзда, какъ плодъ фантазiи автора корреспонденцiи. Между тѣмъ, фельдшеръ Iоскевичъ привлекъ редактора «Утр. Кур.» г. Фризе къ суду за клевету въ печати, требуя вмѣстѣ съ тѣмъ 2,000 рублей въ возмѣщенiе врѣда и убытковъ, причиненныхъ ему корреспонденцiей. Варшавскiй окружный судъ, признавая обвиненiе доказаннымъ, приговорилъ г. Фризе къ двухмѣсячному тюремному заключенiю, отказавъ Iоскевичу въ гражданскомъ искѣ.

На похоронах выяснилось, что детей у Кузьмы четверо. Псарь Фома объяснил, что пацанов покойный особым вниманием не баловал — учиться заставлял, это да, но не более того. Считал, что те сами должны устроиться, потому как мужику сопли утирать никто не обязан. А дочек очень любил. И когда приезжал, всячески баловал их — покупал одежду и всякие финтифлюшки. Обещал собрать им приданое такое, что из женихов очередь выстроится.

Где мой слуга, беспробудный пьяница, собирался взять средства на такую затею, история умалчивает. Не иначе как клад надеялся найти. Впрочем, не страшно, я могу им дать такое приданое, что и дворяне в очередь встанут. Хотя для начала им вырасти стоит. Ибо одной семь лет, второй — девять. Даже с учетом ранних современных браков ждать еще немало.

Теперь, естественно, их судьба явно станет другой. Девчонок такого возраста, хоть и крестьянского происхождения, пристроить можно. Не в Смольный, конечно, но есть учреждения рангом пониже, дающие вполне себе хорошее образование. Мариинская гимназия, к примеру. Вернее, целая их сеть по всей России. И вдову... Не знаю, какими талантами она обладает. И планы ее мне неведомы. Может, скажет, что в моей помощи не нуждается, а я тут уже благотворительность развел во все стороны.

Похороны прошли быстро. Отпевание в церкви, соседи на руках отнесли гроб на знаменское кладбище. Даже повозка не понадобилась. Я бросил в яму пару комков сизого грунта, и отошел в сторону.

То же самое и на поминках. Хорошо, сейчас не устраивают пир на весь мир с десятком перемен блюд и бесконечными тостами. Тихо, быстро, скромно. Прощай, Кузьма. Я чувствовал его отсутствие, как кто-то говорил, будто зуб удалили, и теперь дыра в бывшем прежде сплошном строе мешает и мучит одним своим наличием.

Авдотья даже не пыталась изобразить вселенское горе. А что для нее изменилось? Была соломенной вдовой, стала простой? Лишилась средств к существованию? Но похоже, что любая неприятность для нее сюрпризом не была. Наоборот, оказалась собрана и руководила процессом как натуральный профессионал. Бесполезно шарахвшиеся накануне во все стороны женщины оказались каждая приставлена к делу.

И после поминок я подошел к ней опять.

— Почему про девочек не сказала?

— Так разве то ваша забота, барин? Вы и так для нас много сделали. Ребят моих обещали к делу пристроить. А уж девок я как-нибудь сама подниму...

— Как-нибудь не надо. Сделаем хорошо. С хозяйством управишься?

— Сколько лет, считайте, сама, научилась, — с гордостью сказала Авдотья. — Всё на мне.

— Предлагаю переехать ко мне в Питер. Посмотришь, пообвыкнешься, поставлю экономкой. Хозяйство большое — целый дом с клиникой внизу.

— Так я ж у вас... — и она замолчала.

Молодец, сразу не сказала ни да, ни нет. Думает. Это хорошо, не все могут.

— За дочек не беспокойся, пристроим. В поломойки отдавать не придется.

Слезы полились по ее щекам, зависая и капая на концы черного вдовьего платка. Авдотья постояла молча, глядя на землю, потом поклонилась. Низко, поясным поклоном.

— Благодарю, Евгений Александрович. Отработаю. Помнить буду вашу доброту всегда. А когда ж ехать?

— Чем быстрее, тем лучше. Есть кому хату передать?

— Сестре с мужем. Как раз у них старшие подросли, женить пора.

— Договаривайся.

***

Сразу после похорон и поминок, меня пригласили свидетелем. У старосты начался обыск. Не желая отдуваться одному — позвал с собой Жигана. В качестве, так сказать, силовой и моральной поддержки.

Дом Балакаева был одним из самых больших в деревне — двухэтажный, добротный, с резными наличниками. Солидный забор, конюшня, коровник — чего только не было у Порфирия во дворе. Натуральный особняк.

Становой пристав Чолокаев держал слегка потрепанный кожаный портфель, выглядел важным и даже официальным. Рядом с Александром Сергеевичем стоял, переминаясь, чиновник сыскной полиции, представившийся Игнатием Фомичом Соколовым — невысокий коренастый мужчина с острым взглядом и аккуратно подстриженной бородкой.

— Ну что ж, приступим, Евгений Александрович, — сказал Чолокаев, поправляя фуражку.

— К чему именно?

— Жалобу на растраты вашего управляющего подавали?

Однако быстро работает отечественная полиция, когда ей придают пинка сверху.

— Устным образом, — растерялся я. — Официально пока не писал ничего.

— А ничего и не надо писать. Сынок-то дал уже признательные показания, — тихо произнес «тезка Пушкина». — Сознался в убийстве, но там все просто — свидетелей с десяток. Но как начали крутить, и батюшку сдал-c с потрохами с его аферами. Сейчас сыщем доказательства на обыске и в суд Порфирия. Губернатор распорядился не тянуть с этим делом.

Я пожал плечами, и мы вошли во двор, где нас встретила полная женщина лет пятидесяти, с красным от слез лицом и растрепанными волосами. Наверняка супруга.

— Барин, помилуйте! — заголосила она, падая передо мной на колени — Не виноват Порфирий, оговорили его!

Чолокаев аккуратно, но твердо отстранил ее:

— Встаньте, Аксинья Петровна. Мы здесь, чтобы провести обыск. Это необходимая процедура.

— Позвольте приступить, господа, — сказал Соколов, доставая из кармана небольшую записную книжку.

Мы вошли в дом. Внутри было просторно и богато по деревенским меркам — дубовая мебель, иконы в серебряных окладах.

— Начнем сверху, — скомандовал Чолокаев, и мы поднялись на второй этаж.

Первая комната, очевидно, принадлежала сыну Порфирия. Здесь было относительно чисто, но Соколов все равно тщательно осмотрел каждый угол, каждый ящик. Порылся по сундукам.

— Ничего существенного, — пробормотал он, делая пометки в своей книжке.

Следующей была спальня Порфирия и Аграфены. Здесь Соколов действовал еще более методично. Он простукивал стены, проверял половицы, даже заглянул в печную трубу.

— А вот это уже интересно, — вдруг сказал он, извлекая из-под половицы небольшой сверток.

Мы с Чолокаевым подошли ближе. Соколов развернул сверток, и у меня перехватило дыхание. Внутри были золотые царские червонцы — не меньше сотни.

— Тут тысячи на полторы ассигнациями, — заметил Жиган, почесав в затылке.

— Откуда у простого старосты столько золота? — задал риторический вопрос пристав.

Продолжив поиски, полицейские вскоре нашли еще несколько тайников. В них обнаружились серебряные монеты, ассигнации и, что самое интересное, многочисленные расписки.

— Посмотрите, Евгений Александрович, — сказал Соколов, протягивая мне одну из бумаг. — Похоже, ваш староста занимался ростовщичеством.

Я взял расписку и пробежал глазами. Действительно, это было долговое обязательство одного из крестьян. Сумма была небольшой, но лихва была грабительской, больше ста процентов.

— Сколько же людей он таким образом обобрал? — пробормотал я, чувствуя, как внутри снова закипает гнев.

Мы спустились на первый этаж и принялись за осмотр комнаты, в которой я опознал кабинет Порфирия. Здесь нас ждало самое неприятное открытие.

— Евгений Александрович, взгляните на это, — сказал Чолокаев, протягивая мне несколько листов гербовой бумаги.

Я взял их и почувствовал, как кровь отливает от лица. Это были договоры займа с Дворянским банком на общую сумму в семь тысяч рублей. И в качестве залога указано мое поместье Знаменка. Нашли полицейские также и доверенность Баталова на Порфирия. Датированную девяносто четвертым годом. Я быстро просмотрел документ. И в нем не было ни слова, что Баталов разрешает брать займы!

— Как такое возможно? — спросил я, офигивая. — Я никогда не давал Порфирию права на залог имения.

— Похоже, мы имеем дело с подделкой документов, — задумчиво произнес Соколов. — Это серьезное преступление, Евгений Александрович. Возможно, тут задействованы еще какие-то подельники.

— Что теперь будет? — спросил я, глядя на Чолокаева.

— Теперь, Евгений Александрович, будет следствие, — ответил вместо него Соколов. — И суд. С такими доказательствами Порфирию грозит каторга. От четырех до двенадцати лет с лишением прав состояния. Это за подделку. За мошенничество отдельно. Тут уж как суд решит. Будет хороший адвокат, разжалобит присяжных, может, и меньше дадут. Но есть еще и ростовщичество. Тут зависит от того, сколько случаев докажут. Довеском пойдет.

Чолокаев тем временем продолжал осмотр. Он методично проверял каждый документ, каждую книгу в кабинете.

— Здесь, похоже, целая бухгалтерия незаконных операций, — сказал он, показывая нам толстую тетрадь. — Порфирий вел подробные записи всех своих сделок. Это нам очень поможет в расследовании.

Я кивнул, чувствуя странную смесь облегчения и горечи. С одной стороны, правда наконец-то вышла наружу. С другой — я не мог не думать о тех людях, которых Порфирий обманул и обобрал.

Обыск закончили сильно позже полудня. Двор был заполнен любопытными односельчанами, которые с тревогой наблюдали за происходящим. Всего где-то с полусотни человек — пополам бабы с мужиками. Я пошептался с Чолокаевым, забрал расписки, которые все равно не пойдут в дело.

После чего, вышел на крыльцо и обратился к собравшимся:

— Знаменцы! Сегодня раскрылась горькая правда. Порфирий, которому мы все доверяли, оказался не только отцом убийцы, но вором и мошенником. Но я обещаю вам, что Балакаев отправится под суд, как и его сынок. Все, кто пострадал от его действий, получат возмещение. Прямо сейчас.

По толпе прокатился гул. Я видел на лицах людей и облегчение, и страх, и надежду.

— Есть тут Иван Полоскаев? — я взял из пачки первую расписку, прочитал имя.

Вперед вышел косматый, бородатый мужик ростом с Жигана. Они даже померились взглядами, как бы оценивая друг друга.

— Ты полгода назад брал у Порфирия двадцать шесть рублей?

— Было, — тяжело вздохнул Иван. — Под урожай.

— Ты больше ему ничего не должен, — я порвал расписку на мелкие кусочки, развеял по ветру. Полоскаев аж рот раскрыл.

— Глеб Суровкин!

И расписку Суровкина я порвал. Тот даже бросился целовать руки — еле удалось оттащить. Так одним за другим все долговые бумаги знаменцев были уничтожены. Чем я очевидно поднял свои акции до невиданных высот. Если революция все-таки случится, желающих пустить в господский дом красного петуха будет мало. Если вообще будут.

— А теперь расходитесь по домам! Скоро здесь будет работать следственная комиссия. Всех, у кого есть какие-либо сведения о незаконных деяниях Порфирия, прошу не бояться и рассказать об этом властям. Балакаев уже ничего вам не сделает.

Когда люди начали расходиться, ко мне подошел Чолокаев.

— Это было весьма достойно. Но что вы планируете делать дальше, Евгений Александрович? В частности, с Дворянским банком? — спросил он.

Я глубоко вздохнул.

— Прежде надо найти нового старосту. И управляющего на лесопилку и в имение. Чтобы это были два разных человека, ничем друг другу не обязанные и не состоящие в родстве.

— Разумно

— Дальше разберусь с банковскими займами. Либо опротестую по суду...

— Либо?

— Возможно, и погашу, — развел я руками. — Сумма для меня не очень большая, точнее, совсем мелкая.

— Семь тысяч? — поразился пристав.

Хотел сказать, что только на одних ежемесячных процентах по счету в том же самом Дворянском банке я делаю больше десяти тысяч рублей золотом. Но не стал. Деньги любят тишину.

— Именно так. Я собственно, поэтому и не хочу ссориться с Дворянским банком. Опротестовать кредиты можно, но пойдут суды, да допросы... Банкиры найдут, чем нагадить в ответ. А мне не с руки тут сидеть — в столице большие дела начинаются.

— Слышал-с о ваших успехах, — кивнул Чолокаев. — Возможно, это весьма разумное решение. Я со своей стороны обещаю, что расследование будет проведено максимально тщательно.

Я посмотрел лежащие под ногами обрывки расписок. Какие-то клочки отнесло в сторону ветром. Блин, и ради этой кучки макулатуры человека убили? Какое же свинство, слов нет.

— Знаете, Александр Сергеевич... Я всегда считал, что хорошо знаю людей. А оказалось, это совсем не так.

— Такое случается, Евгений Александрович, — ответил Чолокаев. — Но важно не то, что мы ошиблись, а то, как мы исправляем свои ошибки.

***

Со старостой решилось все, к удивлению, быстро. На сходе народ выбрал Полоскаева — того самого лохматого мужика, чью расписку я порвал первым. Причем практически единогласно и без дебатов. Я-то ожидал «стенку на стенку», «взялись за грудки», даже опять позвал Жигана. Но нет, ничего такого. Сговорились заранее? Не исключено. Решение схода утвердил Чолокаев, я же сразу провел обстоятельную беседу с новым старостой. Больше даже не стращал, а договаривался о новых «правилах игры». Никакого ростовщичества в деревне, никаких афер.

— Дело нужно народу, денежное — вздохнул Иван, почесываясь. — Урожаи у нас небогатые, бывают совсем плохие года.

Я задумался. Что-то вертелось в голове, но никак не хотело вылезать наружу. Потом сообразил.

— Будет вам дело одно. Да такое, что озолотит всю Знаменку.

— Неужто?!

— Обещаю! Начинайте делать новый коровник на сто голов. Денег я на то дам, доски возьмете на лесопилке.

— Коров разводить??

Иван явно расстроился.

— На кормах разоримся.

— Не разоритесь. Обещаю!

Выдвинулись в Тамбов мы с утра пораньше. Делать в Знаменке больше нечего. Как и намечал — наградил непричастных и наказал невиновных. Хреново только, что вот таким способом вышло. Чолокаев мне разговорами не досаждал, за что я ему был весьма благодарен. Пристав распорядился своим временем довольно рационально — свернулся в уголке и спал. И не мешали ему ни тряска, ни жара, ни насекомые. Сопел спокойно, и даже похрапывал. От вынужденного безделья я считал, по сколько секунд у него остановка дыхания во время храпа.

Встречная коляска стала невольным развлечением. Интересно, куда спешит ее пассажир? Лошадок он не жалеет, гонит изо всех сил. Мало ли, случилось у него что-то. Вряд ли я об этом узнаю, да мне, в принципе, и всё равно.

Но я не угадал. Подъезжая к нам, он начал тормозить, затем, не дожидаясь полной остановки, спрыгнул на землю и побежал к нам. Жандарм, нижний чин какой-то с тремя лычками. Фельдфебель, что ли? Мундир запылился, конечно, ничего не поделаешь, дорога, но официального статуса это не отменяет.

— Господин Баталов? — козырнул он.

— Это я.

— Ваше высокоблагородие, прошу вас следовать за мной как можно быстрее. Вот записка от доктора Бортникова.

Глава 20

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. При московском университете, как сообщаютъ, открыты будутъ институтъ сравнительной анатомiи, фармацевтическiй институтъ, ботаническiй и зоологическiй институты. Всѣ эти учрежденiя будутъ помѣщаться в новомъ громадномъ зданiи по линiи Никитской улицы и Долгоруковскаго переулка.

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. Устанавливается прямое сообщенiе между нашими и итальянскими желѣзными дорогами.

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. Министромъ финансовъ утвержденъ проектъ устава музея гигiены и санитарной техники въ Москвѣ.

До губернаторского дома оставалось верст пять, если и больше, не сильно. Вскачь минут пятнадцать. Для сытых и ухоженных лошадок не велик труд. Но пристава никто внутрь не приглашал, а он и не стремился. Правильно товарищ понимает вертикаль власти — чем дальше от нее, тем лучше. Нас и тут хорошо кормят, как говорил один котик.

А неплохо устроился Ржевский — чистота и порядок везде. Газон если и не как в английских усадьбах, то близок к этому. Хотя как по мне, рассказы про необычайное качество островной травы — часть хорошо проведенной пиар-акции. А сами, прости господи, тарелки мыть не научились, воду экономят. Ладно, потом всё. Пока вперед за жандармом. Спрашивать у него что-то смысла нет, понятно, что послали вызвать, в подробности не посвящая.

На ступенях губернаторского дома жандарм передал меня ливрейному лакею с лицом, спокойным как у памятника. Они, наверное, тренируются вот такую непробиваемую рожу держать, будто во рту у них что-то не очень хорошее. Следующим эстафету принял камердинер, который проводил до кабинета. Странно, что на пороге дворецкого не встретили. Зато имелся знакомый — доктор Бортников. А что же, более высокопоставленные товарищи оказались не особо компетентными? Позвали теперь того, кто умеет не только лобызать филейные части?

— Михаил Петрович, — кивнул я доктору. — Вы меня вызывали. Что случилось?

Записка от коллеги никакой информации не несла. Одни только призывы явиться поскорее, ибо ситуация непонятная.

— Ах, Евгений Александрович, как хорошо, что вы приехали! — воскликнул Бортников, пожимая мне руку. — У нас тут странный случай, я в полном недоумении.

— А подробности? — спросил я.

— Сергей Дмитриевич внезапно заболел. Симптомы крайне необычные — все тело покраснело и покрылось белыми пятнами. Ничего подобного...

— Может, новое заболевание? Опишем, опубликуем, назовут «болезнь Бортникова», прославитесь в веках.

— Вам бы всё шутить. А мне уже не смешно, — чуть обиженно ответил Михаил Петрович.

— Ну давайте посмотрим. Где руки помыть можно? Давление? Температура? Что предпринимали? Рассказывайте, чтобы время не терять.

— Кроме слегка повышенной температуры, если тридцать шесть и девять можно считать таковой, остальное в норме. Использовали каламиновый лосьон. Эффект крайне незначительный.

Мы прошли в спальню хозяина. Сергей Дмитриевич лежал в постели, его лицо выражало страдание и тревогу. Прямо хоть картину пиши. «Умирающий начальник».

— Ваше превосходительство, - поклонился я. — Прошу прощения за свой вид — меня ваш посланник встретил в дороге, даже переодеться не успел заехать.

— Здравствуйте, Евгений Александрович. Не до протокольных условностей. Лишь бы разобраться с этой непонятной болезнью. — ответил он. — Вдруг заразное что-нибудь.

— Давайте посмотрим, что с вами стряслось.

Я внимательно изучил кожу губернатора. Действительно, большая часть тела была ярко-красной, а на груди, животе и руках виднелись странные круглые белые пятна различного размера. Кстати, довольно симметрично расположенные. И фигня эта исключительно на передней поверхности грудной клетки. Остальные участки начальственной кожи имели, как пишут в историях болезни, физиологическую окраску, из элементов сыпи нашелся единичный прыщик на левой ягодице. И всё. Организм Ржевского сигналов об имеющейся острой патологии не подавал. Лимфоузлы спокойные, ни одного даже чуть увеличенного обнаружить не получилось. Если придраться, найти много чего можно, от подагрического артрита вне обострения до искривления позвоночника легкой степени, но с имеющимся странным рисунком на коже не имевшего ничего общего.

Я померил давление тонометром, который взял у Бортникова. И тут все в норме. Можно губера в космос посылать.

Из жалоб удалось выудить головную боль, не очень интенсивную, да легкую сухость во рту.

— Ну рассказывайте, как всё произошло.

— Утром вышел в сад, позавтракал там. Решил не уходить, на месте поработать с документами. Да так что-то расслабился, пересел в шезлонг, и задремал. Проспал часа два, наверное.

— В чем одеты были?

— Так тепло, я халат домашний накинул прямо на голое тело, даже распахнул потом его.

— А в саду кроме вас был кто-то?

— Петр, сынишка. Сами понимаете, только переехали, друзей еще не нажил...

— А нельзя ли позвать молодого человека? Кажется, я догадываюсь, в чем причина вашего недомогания.

Сергей Дмитриевич дернул за шнур звонка, и послал за сыном. То, как я определил его состояние, губернатору вряд ли понравилось, наверное, он бы предпочел более жесткие формулировки. Но извините, я что вижу, то и говорю. На недуг пока не тянет.

Ржевский-младший явился быстро, буквально через пару минут. Вошел, вежливо поздоровался, и застыл у двери. Пацан лет семи, вылитая копия отца. Нос, тонкие губы...

— Петр, могу я попросить вас выложить на стол содержимое ваших карманов?

— Да, сынок, будь добр, — завизировал мои слова губернатор.

Без особой радости молодой человек требование выполнил. В карманах у Петра Сергеевича имелся небольшой склад вещей, без которых ни один уважающий себя мальчик играть в сад не пойдет. Перочинный ножик, перышки, скорее всего, найденные при исследовании местности, грязноватый носовой платок, две гильзы от винтовочных патронов и целое богатство — пригоршня меди.

— А давайте, я угадаю, сколько там всего монет и какого они номинала, — предложил я, поворачиваясь от стола.

Доктор и губер переглянулись. Что, мол, за цирк??

— Это фокус какой-то? — спросил Ржевский. — Какое отношение это имеет...

— Три двухкопеечных монеты, шесть по копейке, четыре полукопеечных и шесть четвертушек. Правильно, Петр?

— Да, — удивленно сказал мальчик. — Но как вы?..

— На минутку всего, — сгреб я мелочь. — Отдам в целости.

Подошел к Сергею Дмитриевичу, и начал раскладывать монетки по белым пятнам.

Ржевский конца процедуры ждать не стал, а сначала хрюкнул дважды, а потом начал хохотать.

— Так это я на солнце уснул, обгорел, а Петька на мне выложил... Рассказать кому! — губернатор сел, прикрыв ноги одеялом, и продолжал смеяться, вытирая слезы в уголках глаз. — Смертельное заболевание! Никто не мог разгадать! Ой, не могу! Ну, сынок, порадовал!

Я налил из графина воды в стакан, подал ему. Оно понятно — только что умирать собирался, а оказалось, пал жертвой детской шалости. Хорошо, что Сергей Дмитриевич оказался человеком отходчивым, виноватых назначать не стал.

— Ну, раз мои услуги больше не нужны, я пожалуй... С дороги, знаете ли...

— Евгений Александрович, я вас приглашаю на обед. Давайте... в четыре пополудни. Вы как раз успеете переодеться, и жду вас с Михаилом Петровичем. Так, знаете, по-семейному, посидим...

***

— Ну вот, теперь скорая помощь Тамбова у вас в кармане, — заметил я, когда мы с Бортниковым вышли из губернаторского особняка.

— После такого афронта... Не думаю.

— Главное, что вы смогли организовать так, что губернатор выздоровел. Руководитель не должен уметь всё. А вот подобрать исполнителей — это его задача. Так что не переживайте. Сейчас за обедом пообщаетесь, и всё на мази. К тому же Ржевский предварительно был согласен.

— А что у вас в деревне?

— Лучше и не спрашивайте. Как в готическом романе. Сплошной кошмар — воры и жулики. Слугу моего застрелили вот. Похоронили вчера.

— Какой ужас!

Времени у нас было практически в обрез — предстояло помыться, побриться, собраться. Словно угадав мои мысли, Бортников предложил:

— Вы, Евгений Александрович, не переживайте. Пока вы у меня, прислуга вас обслужит. Постирать, погладить — это ей не в тягость. Так что не стесняйтесь.

— Благодарю, Михаил Петрович.

Со слугой надо что-то делать. Пацаны, которых я пообещал пристроить, ничего не соображают в этом деле. Их обучать надо, и не пару недель. И матушка их тут совсем не помощница — сама вникать в чужое хозяйство будет. Ей бы в пару лакея какого грамотного, так где ж его найдешь? Ну, предположим, мне искать не надо. А вот телеграмму отправить, чтобы занялись подбором, надо. Чтобы было из кого выбрать, когда вернусь. И вообще, подумаю об этом завтра. Скарлетт О’Хара — мой любимый персонаж. Очень мудрая женщина, если отбросить ее придурь.

Жиган проникся проблемой и со своей стороны предложил помощь, но я отказался. Какой из него слуга? Брюки застегнуть я еще в состоянии. Чемоданы поднести — это одно, а остальное — и сам как-нибудь приспособлюсь.

К обеду мы прибыли вовремя, с королевской точностью. Когда ливрейный открыл перед нами дверь, часы начали бить четыре. Вышло довольно случайно, специально у крыльца мы не выстаивали, но эффект получился хорошим.

Нас провели через переднюю. Или такое большое помещение уже вестибюль? А хрен его знает, вот заведу себе особняк, тогда и буду думать. Или специально обученный человек разъяснит, как называется вот это, где галоши снимают. Ржевский вышел встречать нас в столовую, пожал руки, пригласил вести себя запросто, без чинов.

Так как обед был объявлен неофициальным, то и оделся я в простое партикулярное, а не в мундир с орденами. Прошли и сели за стол. Супруга Сергея Дмитриевича занималась сложными вопросами доставки всего нужного для существования из Симбирска в Тамбов, а потому отсутствовала.

На радостях по поводу исцеления от неизвестной болезни Ржевский решил устроить маленький праздник. Да уж, повар у него — на зависть. Ни к одному из блюд вопросов не возникло. Да что там — я всерьез начал думать, как бы этого человека втихаря к себе переманить. После таких разносолов не удивительно, что хочется прилечь и вздремнуть на свежем воздухе. Винный погреб у тамбовского губернатора, конечно, сильно проигрывает тому, на который я совершал набеги в Вольфсгартене, но идеал для того и существует, чтобы было к чему стремиться.

К разговорам, как водится, перешли после кофе. До того за столом общались на посторонние темы. Хорошо, что Бортников не молчал, и не пришлось втаскивать его в беседу. Нравится мне коллега — начальника не боится, и лебезить не пытается. Но и не дерзит. Такого трудно прогнуть будет. Хотя можно — всякого. На себе испытал. Чем больше вещей, от которых мы зависим, тем легче нами управлять.

— Так что там у вас в поместье? — спросил Сергей Дмитриевич, отставляя в сторону кофейную чашку. — Мне доложили, даже до смертоубийства дошло?

— Так и есть. Слугу моего застрелили. Но с божьей помощью становой пристав Чолокаев порядок навел.

— Князя Николая Николаевича родственник? — уточнил Ржевский.

— Нет, однофамилец. Но дело свое знает, никаких нареканий. Буду хлопотать перед исправником, чтобы поощрили.

— Я напишу записку... Но чем закончилось?

— Убийцу после натуральной загонной охоты удалось поймать, отец его, который использовал пост управляющего для жульничества и ростовщичества, арестован. Смог на семь тысяч набрать кредитов по фальшивой доверенности.

— Каков подлец! — рассерженно заявил губернатор.

— Ну, деньги — дело наживное. Надо искать управляющего толкового, с расчетом на ведение большого хозяйства. Я в Знаменке планирую сильно расшириться. В самом скором времени открою там исследовательский центр. А для этого будут нужны органы коров и свиней. Заодно и мясом торговать будем.

Ага, Сергей Дмитриевич чуть не руки потирает. Как же, в губернию сейчас инвестиции на ровном месте потекут. Значит, вырастут налоговые отчисления. Коровки со свинками? Тоже хорошо, ибо и это повышает сборы. А ему за такое — честь и хвала. Хотя ничего и делать не пришлось.

— Я со своей стороны готов это начинание поддерживать. Буде возникнет какая препона, Евгений Александрович, смело обращайтесь! А насчет управляющего... Завтра вам будет удобно? Есть кандидат на такую должность. И в крупном хозяйстве работал, и рекомендации самые лучшие.

***

То, что губернатор пришлет своего человека, меня не сильно страшило. С ним всё равно делиться придется, не одним способом, так другим. Это сейчас он испытывает благодарность и симпатию. А как пойдут мимо него денежки, так и сразу обидно станет. Так что управляющий от него — не самое страшное.

Для переговоров Бортников выделил свой кабинет. Всё равно большую часть времени простаивает. Да и сам Михаил Петрович отсутствовал — ему трудиться приходится, чтобы на пропитание заработать.

Кабинет, хоть и содержался в чистоте и порядке, но был уже на грани перехода в категорию музейных ценностей. А пока был просто старомодным. Наверняка всё здесь оставили, как было при покойном купце. Основательное и монументальное. Из-за дубового бюро при случае можно отстреливаться от бандитов, а столешница была такой толстой, что умелец в ней спокойно вырежет нишу для мини-бара, и бутылочки там стоять будут не по сто миллилитров, как в аэропортах будущего продаются.

В назначенное время ко мне вошел мужчина лет пятидесяти, среднего роста и крепкого телосложения. Внимательные серые глаза, аккуратно подстриженные усы и небольшая лысина, которой он, кажется, совсем не стеснялся.

— Позвольте представиться, Николай Петрович Суворов, — сказал он.

— Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — показал я на стул. — Сейчас чай подадут.

А служанка бортниковская под дверью с самоваром дежурила, что ли? Не успел я сказать, как она самовар принесла. Скорее всего, увидела, что гость зашел, сама и потащила. Наверняка у купца так заведено было.

Пообщались. Хоть и губернаторский протеже, а грамотный и опытный. Начинал в министерстве государственных имуществ, потом его сманил к себе двоюродный брат Ржевского. Десять лет управления имением. После чего судьба-злодейка довела ситуацию до продажи, и не по вине Суворова. Новый собственник от старого оставлять ничего не захотел. И вот Николай Петрович в статусе свободного агента. Или безработного, это с какой стороны посмотреть.

Короче, я согласился, он тоже был не против. Теперь у меня есть управляющий. Задачи я ему насчет коровника и свинарника поставил, про «специальную», медицинскую бойню объяснил. Удивил, конечно.

— Неужто из органов коров можно лекарства добывать?!

— Можно. Как раз этим там и будут заниматься.

— Вот наука что творит, каждый день что-то новое.

— Да, и вы причастны будете, будем спасать людей от всяких вредностей.

— А что полезно? — Суворов подкрутил ус. — Вы не думайте, я не праздно любопытствую. Хочу прожить долгую жизнь.

— Похвальное желание. Полезна умеренность. Во всем. В еде, в спиртных напитках. От курения лучше вообще отказаться. Спорт.

— Ох, эти английские забавы... — мой новый управляющий покачал головой. — Пробовал новомодный бокс. Говорят, Евгений Александрович, у вас в столицах даже князья этим увлекаются

— Врут.

— Так и думал. Только нос рассадил зазря.

— Попробуйте китайскую гимнастику. Я практикую ее. Называется ушу. Весьма доволен.

— Где же взять учителя?

— Давайте так договоримся. Даю три месяца на коровник и свинарник. Рядом срубите большой дом, два этажа, метров по двести квадратных на этаж. Примерные планы и требования к помещениям получите.

— Это же сколько в аршинах выйдет? — зачесал в затылке Суворов. — Сотни четыре? Ладно, потом посчитаю.

— Как все будет готово — телеграфируйте мне. Отправлю к вам в командировку своих сотрудников — они все организуют лабораторию. Среди них будет человек, который владеет ушу. Немного поучит вас.

В последний приезд в Москву — нет, не тот, который транзитом — я узнал, что внучка Ли Хуаня подвизалась у Славки в лаборатории. Вот ее вместе с ним и отправим!

Договорившись обо всем с Суворовым, я отправился в Дворянский банк. Пора было дать бой тамбовским финансистам.

Глава 21

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. Министерствомъ путей сообщенiя выработаны правила о передвиженiи грузовъ и пассажировъ на самодвижущихся экипажах по шоссейнымъ дорогамъ.

КАВКАЗСКIЯ ВѢСТИ. 23-го августа разбойники напали на Намарневскiй монастырь, находящiйся въ томъ-же уѣздѣ, ограбили его, взявъ массу церковныхъ вещей и около 3,000 рублей денегъ, ранили настоятеля-архимандрита Кирилла и скрылись.

..Стучат колеса, вдаль бежит вагон,

И за окном меняются пейзажи.

Вокзалы, встречи — скоро дом родной...

И откуда только вылезают строчки песен? Возможно, и правда стук колес на стыках рельс вызывает в мозгу всплеск работы нейронов и те вытаскивают наружу всякое разное ностальгическое? Скучаю ли я по «прекрасной России будущего»? Вовсе нет — удачно устроился в 19-м веке, нашел свое место и призвание. Даже... хм... обзавелся детьми и скоро осчастливлюсь нормальной семьей.

— Значит, женитесь, Евгений Александрович? — Бортников доразлил коньяк по рюмкам, перевернул бутылку и потряс, показывая, что, мол, все.

Михаил Петрович сорвался со мной в Москву внезапно. Как говорится, ничто не предвещало. Я решил все вопросы с банком, закрыл кредит вороватого старосты — чему тамбовские финансовые «воротилы» были счастливы несказанно. И уже начал собирать свои вещи, взяв билеты себе и семейству Кузьмы. На прощальном ужине в благодарность за все пообещал доктору устроить стажировку в московской скорой. Как самой продвинутой в стране. И даже выдать соответствующий диплом. И Бортников загорелся. Буквально умолял меня не откладывать дело в долгий ящик — взять его с собой в первопрестольную. И я дал слабину. Боль от потери Кузьмы еще не ушла, нужен был собеседник в дорогу. Да и желание переманить к себе доктора не исчезло. Дом мертвым грузом повиснет? Не велика потеря, жилье найдем, на вокзале ночевать не придется.

— Женюсь. И приглашаю вас на свадьбу! — мы чокнулись, выпили остатки амброзии. Не залпом, а как положено.

— Евгений Александрович, может мне сходить в станционный буфет за еще одной бутылкой? В Никифоровке будем полчаса стоять, воду менять.

Прислуживал нам старший из сыновей Авдотьи — Владимир. Прыщавый, нескладный подросток лет четырнадцати сначала дичился, но потом освоился. Осталось парня причесать да приодеть.

— Откуда знаешь про Никифоровку? — удивился я.

— Так расписание остановок на двери проводника висит! Я у него справился, ничего не изменилось.

Не только расторопный, но и сметливый. Сработаемся.

— Не надо. Иди к себе в вагон, поди мать с сестрами уже заждалась. Ложитесь спать. Завтра у вас сложный день.

Мой новый слуга, расстелив нам с Бортниковым постели, ушел. А мы продолжили наш неспешный разговор с доктором. Который повернул совсем в удивительную сторону. Про будущее медицины и про биоэтику.

— Пройдет лет пятьдесят — врачи научатся пересаживать органы от умерших людей здоровым.

— Думаете? — Михаил Петрович начал снимать запонки.

— Уверен. И вот вам задачка. Представьте, что нужных органов — дефицит. А желающих получить здоровую почку, печень или даже сердце — много. Они ждут в очереди. А некоторые сильно больные — ждать не в состоянии, скоро могут умереть. Врачам придется выбирать — кому дать шанс выжить, а кого... убить.

— Какие ужасы вы говорите, Евгений Александрович. Прямо оторопь берет!

— Представьте, что имеется три рецепиента для пересадки, — меня уже было не остановить. — Старик, студент и богатая купчиха средних лет, готовая построить новый корпус для вашей больницы в Тамбове. Допустим, для отделения скорой помощи. Кому пересадить сердце в первую очередь?

Бортников задумался, но ненадолго.

— С социальной точки зрения, наибольшая польза для здоровья горожан от купчихи. Ей отдам сердце. Хотя нет, надо заботиться о пожилых. Они же нам дали жизнь. Старику!

— А вдруг студент в будущем изобретет лекарство от рака?

Проблема «вагонетки» во всей красе. Бортников аж покраснел, начал тереть лоб.

— Усложним задачку. Представим, что старик — пьяница. И пересаженное сердце у него долго не проживет.

— Конечно, тогда купчихе!

— Но про пьянство старика вы не знаете — когда собирали анамнез он скрыл свою зависимость.

— Ну и задачки вы ставите, Евгений Александрович! Я не могу понять, к чему вы ведете.

— А к тому, что один раз и навсегда установленных твердо моральных норм в медицине нет, и не будет. Надо очень гибко подходить к работе. Это во-первых. А во-вторых, прогресс сильно влияет на мораль. Старые нормы уходят — приходят новые.

— И какие же самые важные из новых?

— С точки зрения тяжести состояния — сердце надо отдать старику. Чем дальше — тем больше будет роль протоколов в медицине. Пошаговых инструкций. Пока так вижу прогресс в нашей сфере.

— Давайте ложиться спать, Евгений Александрович. Ум за разум заходит. Иначе сейчас сам побегу за второй бутылкой в Никифоровке.

На этом наша дискуссия и закончилась.

***

Москва встретила нас салютом и фейерверком. Правда, человеческого участия в этом было не очень много. Все расходы понесли ребята на небесах, они обеспечили гром, молнию, и ливень с градом заодно. Сколько тут месячных норм осадков выпало, неизвестно, но пока мы с Бортниковым добежали от вагона до входа в здание вокзала, промокли знатно. Внезапно возникшие бурные мутные реки несли с собой мусор, ветки с листьями и продукты жизнедеятельности представителей отряда непарнокопытных.

Куда тут ехать? Надо переждать катаклизьму, потому что нормальный извозчик сейчас тоже спасается от дождя, а ненормальные нам не нужны.

Жиган устроил семейство Невструевых где-то в зале ожидания для пассажиров третьего класса, и подошел с докладом.

— Мы с Михаилом Петровичем пойдем в ресторан, там переждем. Купи нашим переселенцам перекусить что-нибудь, а то с дороги... На вот три рубля, экономить не надо.

— На трешку их неделю кормить можно. А если в обжорке, то и две, — буркнул безопасник. — Всё сделаю, не волнуйтесь. А как стихнет, я подойду.

Только нас посадили за стол, я обнаружил пятно на скатерти. Поначалу оно было прикрыто салфеткой, но стоило мне ее сдвинуть, как тут же вылезло наружу. Ясное дело, я потребовал нас пересадить. Не хватало еще извозиться в остатках чьего-то обеда. Хотя вид с того места открывался шикарнейший: вся стихия прямо перед нами, ливень в окна хлещет, град стучит, молнии сверкают. Но стоило нам отойти, как здоровенная ветка приложилась к окнам снаружи, и осколки стекол посыпались прямо на столы. В том числе и на тот, где мы только что сидели. Вот и не верь после этого в судьбу. Спасибо тебе, неизвестный ленивый официант, поленившийся перестелить скатерть. Надо бы полтину передать в знак благодарности. Наверняка он в этой группе энтузиастов, завешивающих незапланированный доступ свежего воздуха и атмосферных явлений подручными материалами.

Помня размер порций, я ограничился стерлядью и так понравившейся с прошлого раза шарлоткой. Чудо, а не десерт. Особенно с учетом обстоятельств его поглощения. Нет у вас методов против Жени Баталова. Скоро узнаете.

В зале стало чуть темнее, но ненадолго, освещение изобразили быстро. Правда свечами — электричества на вокзале почему-то не было. Мы с Бортниковым начали было обсуждать достоинства и недостатки стерляди и белорыбицы. Обычный предобеденный треп. Как по мне, белорыбица всё же жирновата. Балык из нее хорош, а вот в остальном... На что Михаил Петрович выражался в стиле «вы просто не умеете их готовить».

И тут откуда-то справа понесло таким концентрированным... Ну да, аромат отечественный, скрепный. Я посмотрел в сторону источника амбре. Там уселся некий нехороший человек, который решил устроить всем веселую жизнь, обильно смазав сапоги березовым дегтем. Купчина в классическом наряде. Поддевка, несмотря на жару, картуз с лакированным козырьком, борода лопатой. Запах знакомый всякому медику, академик Вишневский с ним бальзамический линимент придумал. Кстати, а как на латыни это отравляющее вещество называется? Пицис бетулэ? Или это родительный падеж? Ну да, как в рецепте писали: возьми такой-то фигни столько-то. А ведь вонючей мази еще в природе нет. Будущий академик может в школу еще ходит. Так, дегтя березового три грамма, ксероформу столько же, и любимого всеми олеум рицини, он же касторовое масло, до ста грамм. Смешать, но не взбалтывать. Вуаля — мазь Вишневского! Очередное чудо-лекарство для самых широких слоев населения, появись! С дегтем в России проблем никаких, ксероформом раны давно посыпают, а уж касторки Келер по одному щелчку пальцев доставит любое количество.

— А вы, я смотрю, везде работаете, — заметил Михаил Петрович, глядя, как я лихорадочно строчу рецепт в записную книжку.

— Так мысль, она такая. Только отвернулся — и готово, убежала. Вы же помните анекдот про Кольриджа, который забыл приснившуюся ему поэму?

— Мне кажется, в этой истории больше опия, которого поэт накурился. Наверняка начал писать, потом уснул, а красивую историю придумал для издателя.

— А вот и наш заказ несут, не дадут с голоду умереть.

***

Когда ливень закончился, мы как раз доедали десерт. Тут и Жиган появился с докладом, что извозчиков нет, придется подождать немного. Но мне уже хотелось домой. Там даже чудо сантехнической мысли под названием «Унитас» помнит все изгибы моего седалища. И ванна тоже соскучилась.

Кстати, унитазы — устройство довольно новое. Отечественный производитель еще не дошел до изготовления этого жизненно необходимого аксессуара. Пришлось в свое время озаботить Чирикова закупкой импортных. Зато теперь у меня в ватерклозете монументальное изделие, импорт с Британских островов.

Желание побыстрее обеспечить себе комфорт привело к злоупотреблению служебным положением. Я подозвал официанта и полюбопытствовал, есть ли у них телефон.

— Конечно, имеется, — ответил халдей с такой гордостью, будто он не только самостоятельно обеспечил связь в ресторане, но и изобрел телефон. — Извольте следовать за мной, ваше высокоблагородие.

Интересно, это он угадал, или просто прогнулся в надежде на чаевые? Гривенник я ему в любом случае дам, даже если он меня в ваше высокопревосходительство запишет.

А удобно сделали, специальный закуточек для посетителей придумали, чтобы не тревожить никого.

Телефонистка соединила меня с диспетчером мгновенно.

— Скорая помощь, слушаю вас, — раздалось в трубке.

— Это Баталов. Я сейчас на Рязанском вокзале. Пришлите экипаж, Жиган встретит. Со мной еще семь человек.

— Сию минуту, господин Баталов.

Эх, хорошо иметь в своем подчинении скорую. Отвезут куда надо в кратчайшие сроки. Ладно, подчинение уже не мое, городское, но мне в просьбе отказать не могут. Потому что главного врача назначаю как раз я.

***

Большая Молчановка встретила меня... никак. Не то что хлеб-соль, вообще никто не заметил. Заехали во двор, кучер сразу исчез. Выход из экипажа, сначала мой, а потом и Бортникова, вызвали интерес разве что у дворника, да и тот, глянул вскользь — и продолжил махать метлой. Вот только собачий лай добавился в привычные звуки.

Ну и ладно, раз у вас своя свадьба, у нас тогда тоже сугубо индивидуальная. Куда идти, я и без провожатых знаю. Сказал Жигану, чтобы Невструевых в комнату Кузьмы устроил, кроватей дополнительных туда занесли, и всякое прочее. Не в конюшне же людям ночевать.

Вдова моего слуги молчала. Так, шикнула пару раз на девчонок, схватила свои пожитки, да и пошла вслед за Жиганом к черному входу. Я сам ей сказал, чтобы много барахла с собой не тащила. Так, на первое время переодеться. Приедем на место, дам подъемные, пройдутся по лавкам.. А все эти портки из домотканого материала в комплекте со вшами — увольте. Понятное дело, всё осталось в целости и сохранности у родни под присмотром. Захочет — заберет потом. Сейчас ценность каждой тряпочки чуть поменьше, чем лет триста назад, но просто так вещами никто не разбрасывается. Хранят, используют по очереди до полного износа, попутно штопая и ставя заплатки. У кого двое штанов есть и пара сапог — тот вполне обеспеченным считается.

Блин, вот знают же, сволочи, что я никаких сюрпризов не люблю и считаю, что лучшую импровизацию необходимо всё равно несколько раз отрепетировать. И раз за разом приходится улыбаться, кланяться и говорить как я рад. Потому что стоило мне шагнуть за порог, как я понял, что происходит нечто не очень хорошее. На стене, глядя нежным взглядом на посетителей, висел мой портрет. В мундире, точно таком, как где-то у меня в вещах лежит — темно-синем. И со всеми орденами и медалями, отечественными и заграничными. Про мундир покойник, небось, растрепал, когда в последний раз мотался ко мне на квартиру. А про ордена в газетах пишут.

Потом начали подбегать всякие люди, преимущественно в белых халатах, возглавляемые проклятым пшеком Вацлавом, совершенно напрасно, как мне кажется, пригретым у меня на груди. Бездельник явно собрался к кому-то на свадьбу, потому что тащил в руках натуральный веник из полусотни роз, воплощенную мечту прыщавого приказчика. Самым странным было то, что букет вручили мне, после чего начали вразнобой вопить «Ура!» и «Поздравляем!».

И да, я улыбался, кланялся и благодарил. А что еще делать? Я рад, что эти люди помнят, кто дал им эту работу и обеспечил недосягаемые вершины денежного содержания. Да и открыл новые перспективы в медицине. Вот только портрет забирать не буду, пусть Моровский у себя в кабинете вешает.

Когда поздравляющие рассосались, я повернулся к Михаилу Петровичу. А то он стоял забытый и почти чужой на этом празднике жизни. Немного подтолкнул его вперед, и сказал:

— Вацлав Адамович, это наш коллега из Тамбова, доктор Бортников. Представляете, он там в одиночку организовал скорую, и ездит на вызова на велосипеде!

— Я помню, вы на съезде были, — пожал ему руку Моровский. — Михаил Петрович, если не ошибаюсь?

— Он самый, — почему-то смутился мой спутник.

— Доктор к вам на стажировку. Поэтому гонять как новобранца, чтобы через месяц всё знал и еще больше умел. Федор Ильич, — обратился я к Чирикову, — попрошу устроить нашего гостя, чтобы никакой нужды не испытывал. И приглашаю всех... давайте к семи, что ли, поедем поужинаем... да хоть в «Прагу».

— Всё сделаю, — кивнул стоящий в стороне Должиков.

Надо украсть его отсюда, сманю тройной зарплатой. Будет упираться — организую похищение.

***

Естественно, покоя мне не дали. Сначала подступился Винокуров-старший. Он схватил меня за рукав и попытался куда-то утащить. Но я не муха-цокотуха, во мне килограммов чуть побольше.

— Александр Николаевич, уважаемый, понимаю, дело у вас важное и отлагательств не терпит. Но верите — я только с поезда, и мне ужасно хочется посетить ватерклозет. А после этого залезть в ванну и помыться. Так что следуйте в фарватере, а дома у меня всё расскажете.

— Извините, Евгений Александрович, — сказал Винокуров.

Но не смутился и не отстал. Так и дошел за мной до заветной двери на третьем этаже. Дверь оставили открытой: вещи заносили, да и не стали закрывать, зная, что я наверх поднимусь. Чужие здесь не ходят, а свои и подавно без приглашения не зайдут.

— Излагайте, — велел я, садясь за стол в своем кабинете.

Вот молодцы сотрудники — порядок поддерживают, нигде ни пылинки, все протерто до блеска. Чирикову премию выписать за образцовое ведение хозяйства.

— Вопрос деликатный, — начал Винокуров.

— Требует жениться? Беременна? Родственники угрожают?

— К-кто? — удивился Александр Николаевич.

— Обычно так начинают рассказ о сложных личных обстоятельствах, вызванных пренебрежением вопроса предохранения от нежеланной беременности.

— Нет, что вы, — замахал руками Винокуров. — Не это. Я хотел просить способствовать смягчению наказания нашего товарища. Николай — очень талантливый медик, поверьте, это так. Он способен на гораздо большее, чем я. Я сейчас про Семашко...

— А по батюшке ваш Николай?..

— Александрович. Так вот, он был студентом медицинского факультета нашего университета, но его отчислили с четвертого курса без права восстановления и сослали под полицейский надзор на родину, в Орловскую губернию. Я знаю, у вас есть связи на самом верху — может быть вы поспособствуете?

Охренеть и не встать. Самый гениальный медицинский менеджер нашей, блин, страны. Пожалуй, и в мировой истории таких еще поискать надо. И вот вам — отчислен, сослан. Сколько же судеб ваши идиотские кружки сломали? Но что мне с ним делать? Недоучка, полицейский надзор. Даже если выторговать свободу, где гарантия, что юноша сдуру опять не сунется в это болото? Знаем, плавали. Собственно с братом Винокурова и плавали. Как же до них никак не дойдет, что про счастье народное громче всех кричат провокаторы и внедренные сотрудники. И у кого просить? Чем мотивировать? Одни вопросы.

— И кто поручится за благонадежность этого вашего Семашко? Я пока «нет» не говорю. Но сами понимаете, есть условия. Только при их соблюдении я соглашусь. Так что мне от вас пока нужны более точные сведения. И гарантии. Я шею за несомненно хорошего парня подставлять не собираюсь. Но помочь помогу. Для начала напишите-ка ему письмо. Так мол и так, в Москве есть возможность пристроится в скорую помощь. Но под письменные гарантии не участия в радикальных кружках. Вопросы?

— Нет, Евгений Александрович. Спасибо, что не отказали.

Какое же облегчение! Я когда в ванну залез, даже застонал от удовольствия. Но не дали спокойно покайфовать. Робкое покашливание под дверью четко указало на присутствие секретаря.

— Давайте уж, Егор Андреевич, не торчите там. Откройте, чтобы я вас слышал. Если надолго, возьмите стул.

— Благодарю вас, я постою.

— Ну что там срочного и такого, что в корзину не выбросить никак?

— Завтра утром к десяти — Его Императорское высочество. Форма одежды не указана. Потом торжественный вечер по поводу образования трех институтов при МГУ - сравнительной анатомии, фармацевтического и ботанического — никак нельзя отказать. Будет сам ректор и лучшие люди города.

Ага, знаем этих людей. Даже поименно. Сильно помогли мне на старте.

— И что от меня надо?

— Просят речь для церемонии. Сначала ректор Некрасов, после этого профессор Склифосовский, за ним — вы. Приглашены члены Императорской фамилии. Возможно, будет Великий князь Павел Александрович. Это уже пятнадцатого августа, в четверг.

— Ну хоть не завтра, и на том спасибо, — проворчал я.

— Фармацевт Келер просил связаться, когда будет возможно, — не замечая сарказма, продолжил Должиков. — И кабинет в «Праге» заказан на семь вечера, На этом всё.

— Слушайте, а что это у нас за собачья свадьба во дворе?

— Господин Антонов решил расширить виварий.

Я привстал, надел халат. Выглянул в окно. Ну да, целый питомник, как раз идет кормежка — вот псы и суетятся. А ну как мисок не хватит... Ладно, идем обратно в ванную.

— Кстати, об Антонове. Будьте добры, найдите его и доставьте побыстрее. Желательно живого, хоть это и не обязательное условие.

У Должикова не забалуешь. Над ним начальников всего два человека — я и Моровский. А остальные — так, субъекты, мешающие работать. Так что Слава дрожал под дверью в ванную минут через пять. Я только почувствовал, как с меня начала сходить слоями тамбовская грязь.

— Здравствуйте, Евгений Александрович, — проблеял завлаб. — С приездом.

— Антонов, а я ведь помню, тебя выпустили на волю условно. Ты еще не сдал зачет по той самой интересной методичке. Как она называется, напомни?

— «Партикулярные правила лабораторных работ с микробными началами», Евгений Александрович.

— И как успехи? Виктория Августовна, когда мы в Петербурге виделись, без запинки с любого места цитировала. А ты?

— Да вот всё времени нет заняться... Но я выучу!

— Собак зачем завел?

— Так для опытов. Кролики, это совсем не то, они не обеспечивают...

— В ссылку поедешь, Антонов. В Знаменку, что на Тамбовщине. Вместе с собаками, кроликами, Синцзюань и лаборанткой Аней. Хорошо бы и с девицей Талль в придачу, но этого не обещаю.

— А Аню обязательно брать с собой?

— С остальным согласен? Вот и славно. Открываем там исследовательский центр. Новое лекарство, признание на мировом уровне и слава в веках. Подробности позже. Понял?

— Понял, Евгений Александрович! Я оправдаю!

— Ага, куда же ты денешься. Пока слушай, что надо сделать. Опыт простой, но ответственный. Как раз и собачки твои пригодятся. Записывай.

Глава 22

ХАРЬКОВЪ. Балтiйскiй флотъ переходитъ на донецкiй каменный уголь.

НЬЮ-IОРКЪ. Число смертныхъ случаевъ отъ солнечнаго удара въ Нью-Iоркѣ и предмѣстьяхъ возросло до 188. Не хватаетъ фургоновъ для перевозки заболѣвшихъ. Въ странѣ большая смертность.

НИЖНIЙ-НОВГОРОДЪ. 4-го августа сгорелъ нефтеочистительный заводъ Теръ-Акопова. Заводъ не застрахованъ. Убытки огромны.

Антонов сейчас прямо весь внимание. А как же, все предыдущие попытки дали стопроцентный результат. Что стрептоцид, сваянный буквально в кастрюльке на кухне, что пенициллин, хоть и через огромное количество неудачных проб, но приведший к нужному результату. Слава давно понял, что науку только так и делают — железной задницей и упорством пополам с занудностью. А рассказы про Дмитрия Ивановича Менделеева, которому сон приснился, это для детских книжек. Потому что тот с материалом долгие годы работал, прежде чем оно в голове правильно сложилось.

— Пиши, Слава, — повторил я, и увидел, как кончик карандаша, чуть подрагивая, замер над чистой страницей. — Сначала мы научимся определять уровень глюкозы в крови. Для чего это надо?

— Можно узнать, болен ли человек диабетом... Наверное.

— Молодец. Почти угадал. Там всё просто. Берешь кровь, осаждаешь белки пикриновой кислотой. Количество и концентрацию определишь сам. После осаждения центрифугируешь. Объяснять, надеюсь, не надо, что получим?

— Сыворотку крови без белков, Евгений Александрович!

— Добавляешь раствор сульфата меди и щелочь. Получаешь осадок оксида меди. То же самое, определишь сам, чего и сколько. У тебя лаборантов много, найдешь чем занять.

— И мы спектрографом... или фотометром лучше... интенсивность... стандартные показатели... — забормотал Антонов, делая выводы уже без меня. — Спасибо! Ведь это… никто не додумался! Вы даже не понимаете... — вскочил на ноги Славка.

— Понимаю. Смотри только, правила поведения с пикриновой кислотой и сульфатом меди...

— Все будут знать и исполнять! Думаю, за неделю смогу предоставить черновой вариант! Я сейчас...

— Сядешь и продолжишь записывать! — остудил я научный энтузиазм. — Это мероприятие по подготовке к основному эксперименту!

Вот тут завлаба и проняло. Работа мысли была видна невооруженным глазом. Антонов пытался понять, что же такое эпохальное ему предстоит сделать, если открытие мирового уровня я называю мелкой предварительной работой.

— Я готов, — пробормотал он через минуту, вытирая внезапно выступивший на лбу пот.

Лысеет Славка. Молодой ведь пацан, а залысины уже ого-го. Ничего, с такой зарплатой и возможными премиями он завидным женихом с любой прической будет.

— Берешь двух собак. Документируешь уровень глюкозы в крови. Хорошо только, с повторениями и при разных условиях! Чтобы не тяп-ляп, а придраться никто не смог! Будто к тебе ангел явился, и божественное откровение показал! И не дергайся, акты разгильдяйства я помню.

— Извините, — пробормотал завлаб.

— Опыт номер один. Первой собачке удаляешь поджелудочную железу. Определяешь нарастающий уровень глюкозы. Но смотри мне, никакой вивисекции, обезболить, запротоколировать. Вторая — для контроля. Ферштейн?

— Ага, всё сделаем как надо.

— Хоронишь жертву первого опыта. Можешь даже памятник потом поставить, напишешь трогательное что-нибудь, «Они умерли, чтобы мы жили». Это как идея, воплощать не обязательно. Кстати, ты не сильно распаляйся, это уже делали до нас, лет шесть назад. Но без определения уровня глюкозы. Найдешь эту публикацию. Второй опыт. Иссекаешь поджелудочную железу следующей собаке, описываешь развитие диабета. Продолжаешь фиксацию результатов, с фотографиями и протоколами. Делаешь экстракт железы, вводишь несчастной животине, видишь улучшение. Вот этого не было еще. Тут мы первые. Но это еще не конец. После этого приступаешь к изучению экстракта из островков Лангерганса этой самой поджелудочной железы. Потому что вещество, из-за недостатка которого появляется диабет - там. И делать это будешь в глубокой тайне. Не здесь, в Знаменке. Спиртовая вытяжка для первой попытки. Очищение. Стабилизация.

— Евгений Александрович, но ведь если всё известно... Зачем предварительные опыты?

Вот что нравится в этом парне — ни разу не задал вопрос, откуда я всё знаю в подробностях. О самом процессе — сколько угодно, а про источник — ни разу. Верит ли он в неистощимость архива Талля, или считает, что мне это надиктовывают потусторонние сущности, неважно. Молчит, будто так и надо. Опыты эти, простые как методичка по нормальной физиологии для студентов второго курса, лет через двадцать пять, что ли, додумаются сделать. А до определения уровня глюкозы на уровне школьного химического кружка тоже лет пятнадцать остается.

— А ты сам подумать не хочешь? Что случится, если ученик вместо решения задачки просто напишет ответ?

— Учитель скажет, что он его списал... Ага, надо создать видимость постепенного получения результата! Понял!

— Молодец. Наладишь процесс — будет тебе мировое признание. Авторство отдам, не претендую. И помни, Антонов — пока никто ничего не знает, у нас всё хорошо. Отчеты мне еженедельно. Давай, работать. Блокнот в сейф.

***

Хрустят бабочки под подошвой ботинок, хрустят. А ведь ничего не предвещало. На следующий день после приезда, прямо с утра я поехал на Тверскую. Помимо письменного приглашения, дополнительно позвонил мой «любимый» адъютант граф Шувалов. Которому я сделал дырку в плече и тем самым заслужил искреннее уважение всей гвардейской братии при Великом князе. Не штафирка — понимать надо!

Быстро позавтракал, выдал семейству Кузьмы денег на шопинг, отдал распоряжения по клинике и выдвинулся в центр города. Буйство стихии уже окончательно закончилось, дворники убирали улицы.

На Тверской царила натуральная суета — клерки тащили коробки, грузчики — ящики. В приемной тоже было столпотворение. Но меня запустили почти сразу — даже не успел допить предложенного графом кофе. В дверях разминулись с грузным, бритым налысо чиновником с бородкой и усами а-ля Сергей Александрович. Я уже худо-бедно научился различать шитье, аксельбанты и прочие эполеты на мундире темного-зеленого цвета — передо мной был действующий генерал-губернатор. Мы раскланялись и я наконец, попал в кабинет Великого князя. Там было прилично накурено, обстановка напоминала взрыв в архиве. Повсюду бумаги, папки, много золы в пепельницах. Документы они тут, что ли жгут??

Сергей Александрович демократично пожал мне руку, предложил присесть возле рабочего стола. Поинтересовался моим визитом в Знаменку. Нагружать Великого князя своими проблемами я не стал, коротко ответил, что все вопросы решил, дальше должно работать без меня. Ну по крайней мере, я так надеюсь.

— А я дела сдаю, — развел руками Сергей Александрович. — Высочайшее назначение подписано, с первого сентября приступаю к работе в Государственном совете.

— А кому сдаете дела? — поинтересовался я.

— Варяга назначили на Москву. Вы видели выходящего отсюда генерал-губернатора?

— Усатого?

— Да. Пётр Дмитриевич Святополк-Мирский. Переводят к нам из Пензенского губернаторства. Генерал, дивизией командовал. Отличился в боях под Карсом, отмечен государем наградами за храбрость. Для него, конечно, очень серьезный карьерный шаг. Где там та Пенза? И сразу после этого Москва, да еще и генерал-губернатором.

Я покивал, правда, без особого энтузиазма. Во-первых, не всегда боевой генерал — хороший администратор. Во-вторых, теперь Моровскому надо будет топтать тропинку к новым московским чиновникам. Поди этот Святополк своих людей перетащит в первопрестольную Впрочем в деловых качествах Вацлова Адамовича я уже не сомневался — справится. Если что — помогу из столицы. Великий князь теперь третий человек в империи? Или должность председателя Госсовета важнее премьер-министра? Надо бы тихонько разузнать, не демонстрируя своей дремучести.

— Вот, Евгений Александрович, посмотрите свежим взглядом. Я решил подготовить программу развития страны до конца века. Пора придать дедам из Госсовета небольшое ускорение. Совсем там мышей не ловят. Меня в первую очередь интересует, что вы можете предложить по врачебной части. Вы у нас теперь прямо медицинский Менделеев!

Что же... сравнение с великим ученым было лестно, я быстро пробежал пункты программы князя. И лишь большим усилием воли сдержал выражение вежливого внимания на лице. Так хотелось скривиться! А может даже и выругаться.

Из документа так и сыпались скрепные скрепы. Горой. Ну ладно, Сергей Александрович — глава «русской» партии при дворе. Ему по должности положено агитировать за православие, самодержавие, народность, как придумал граф Сергей Семенович Уваров еще в лохматом тридцать третьем году. Все это Великий князь собирался усиливать и укреплять. Армии и флоту тоже были отсыпаны плюшки и пряники. Братским славянским народам даны твердые гарантии. Особенно на Балканах. Союз с Францией тоже был упомянут, его предлагалось расширить на другие дружественные страны — привет Антанта. Конечно, Желтороссия. Она нам край как нужна. И ничего действительно важного! Ни про социальную политику, рабочее движение, земельную реформу... С другой стороны, хорошо, что вообще появилась такая программа.

— Я в основном по медицине, — один из листков с пунктами спланировал на пол, я его поднял. — Но как верноподданный Его Величества, не могу не заметить — надо что-то делать с рабочим движением. Вопрос перезрел. Пролетариат в городах быстро радикализируется, левые идеи набирают все большую популярность. Считаю, что монархия может и должна стать посредником между рабочими и фабрикантами!

Рассказал о недавнем митинге, на котором я чуть не вошел в клинч с толпой. Чем изрядно повеселил князя. Смешно ему! А с оторванными ногами после взрыва бомбы будет весело?

— Рабочее законодательство надо срочно совершенствовать. Убирать детский труд, хотя бы в ночное время, на уровне империи повсеместно ограничить переработку. Установить законодательно максимальное время труда, штрафы заводчикам за переработку, дать социальные гарантии по лечению, выходным, отпускам...

— Отпускам?? — Великий князь задумался, потом что-то быстро черкнул карандашом в записную книжку — Идея единого Трудового кодекса не так уж и плоха! Мне кажется, такого сейчас нет даже у передовых европейских стран!

— Я бы еще наделил фабричную инспекцию правом устанавливать в губерниях дифференцированный размер минимальной оплаты труда. И большие штрафы фабрикантам и заводчикам в случае нарушений. Контроль фабричной инспекции на горных и казенных предприятиях. Соответственно штат инспекторов расширить, дать им карательные, что ли, права.

— Про такое я тоже слышу первый раз! Но в этом что-то есть... Рабочие — это подданные Его Величества. Если какой-то фабрикант нарушает законы, озлобляет людей и тем самым подвигает их на бунт — это ущерб всей монархии. Впрочем, там Сергей Васильевич Зубатов готовит предложения по этому вопросу. Интересно будет сравнить ваши точки зрения.

Карандаш Великого князя так и мелькал.

— А что по медицине?

— Тут все просто. Нужно отдельное министерство здравоохранения. В МВД не справляются с регулированием госпиталей и больниц, а уж про оборот лекарств — я и вовсе молчу. Вот вы после нашего разговора зимой запретили без рецепта доктора торговать в московских аптеках наркотическими веществами. А в Тамбов эти инновации не дошли — заходи и покупай что хочешь. Опий, экстракт коки, героин...

— Да, все это тоже нужно поднимать на уровень империи, — вслух задумался Сергей Александрович. — Вы, Евгений Александрович, вот что... Напишите-ка служебную записку с вашими предложениями по новому министерству. И поскорее! Я завтра уезжаю в Санкт-Петербург.

— До завтра не успею, — развел руками я. — Это надо прорабатывать, думать.

— Вы сами когда в столицу собираетесь?

— Неделя, другая. Нужно решить ряд вопросов по скорой и «Русскому медику».

— Что же... И в самом деле, спешить пока некуда... Даю вам три недели. Передадите записку уже в Питере.

Покивав в знак согласия, я поинтересовался здоровьем Лизы и сына, а после заверений, что все отлично, откланялся. И уже в дверях услышал:

— Евгений Александрович, загляните, как появится возможность, в московскую геральдическую палату. Вас там ждет сюрприз!

***

Окрыленный обещанием «сюрприза» я чуть не сбил с ног Зубатова. Который стоял наготове, ожидая своей очереди на аудиенцию.

— Куда это вы так торопитесь, Евгений Александрович?

Арабский звездочет!!! Вот умеют люди из охранки посмотреть на тебя так, что сразу виноватым чувствуешь и начинаешь вспоминать все прегрешения начиная с родителей. Тренируют они этот взгляд что ли? И вдруг Сергей Васильевич улыбнулся — и вся строгость куда-то пропала.

— Время Его Императорского высочества дорого, нельзя заставлять его ждать, — выдал я универсальную отмазку. — Но мне надо бы с вами переговорить.

— Так подождите меня, я сейчас быстро, мне буквально на несколько минут надо, — ответил Зубатов и закрыл за собой дверь.

Я посидел в приемной, выпил чашечку кофе, по просьбе Шувалова еще раз в подробностях рассказал историю с Монтенбло. Граф чуть не в голос хохотал над нанизывающимися одно на другое оскорблениями из моего письменного покаяния, комментируя каждое. Получалось, что я там штук на пять дуэлей натворил своими эпистолами. Гильотинка на конверте привела его в полный восторг — оказывается, эта деталь оставалась неизвестно широкой публике.

Несколько зубатовских минут сначала составили десять, потом это число удвоилось, и я уже наметил себе черточку на циферблате, на которую прыгнет минутная стрелка, обозначая мой уход. Очень уж хотелось проверить, что меня ждет в геральдической палате.

Но нет, не дотянул — дверь наконец распахнулась, и Сергей Васильевич вышел, широко улыбаясь. Я встал, и пожал руку Шувалову, прощаясь.

— Евгений Александрович, извините за ожидание, — сказал Зубатов, и, взяв меня под руку, вывел из приемной.

— У вас, может, что-то очень хорошее случилось? Слишком уж вы жизнерадостным вышли от Великого князя.

— Вам первому, — остановился Сергей Васильевич. — Утвердили мой перевод в Петербург. Товарищем министра.

— Поздравляю. Рад за вас.

— Получается, я вслед за вами, Евгений Александрович. Видать, судьбой нам предназначено быть рядом. Говорят, вы женитесь?

— В конце января.

— Надеюсь быть представленным вашей супруге. Но о чем вы хотели со мной говорить?

— Хочу попросить об услуге. Мне нужен, назовем это «начальник службы безопасности». Человек, который отвечал бы за личную и имущественную неприкосновенность. Хотелось бы на это место отставника с опытом работы. Денежным содержанием не обижу, сами знаете, мои сотрудники нужды не испытывают.

— Вы так перспективы расписываете, что самому захотелось.

— А давайте, Сергей Васильевич, — поддержал я шутку. — Сколько там получает товарищ министра внутренних дел? Умножайте на два, и приступайте хоть с завтрашнего дня.

— Выгонят с работы, обязательно воспользуюсь предложением. Но сами понимаете, я сейчас тех, кто меня поддержал, подвести не могу. Но вашу просьбу выполню. Переговорю кое с кем.

***

Стоп, а куда мне идти? Я как-то геральдикой не очень до сегодняшнего дня занимался. Где эта самая палата находится? Пришлось вернуться к Шувалову, благо, с Зубатовым мы разговаривали в закутке шагах в тридцати от приемной.

— Старый Гостиный двор на Ильинке, — улыбаясь, подсказал граф. — И примите мои поздравления.

Пройтись, что ли? Но жарковато. И душно. Я представил, как я иду по Тверской, Охотному ряду, Моховой, Манежной и Красной площади, Варварке, Ильинке... И прибываю на место с мокрой спиной и подмышками. Нет, лучше извозчик.

Сказано — сделано. Минут через пятнадцать я входил под своды... Да ну, обычное присутствие, вестибюль со служителем, полицейский на улице гуляет. Естественно, плаката «Господин Баталов, вас ждут!» не наблюдалось. Пришлось обращаться к местному специалисту и мотивировать поиски. Сначала я нащупал в кармане гривенник, но потом решил, что в таком месте меньше двугривенного давать не стоит. И монетка оказала просто чудодейственное влияние: куда только делся глуховатый дед, с трудом изображавший говорящую мумию — с неожиданной для его возраста прытью товарищ повел меня по коридору и доставил к нужной двери.

В кабинете сидел какой-то мелкий чиновник. Занятый по самые гланды, даже голову поднять не в состоянии. Наверняка не ел сегодня, бедняга. Дал несчастному пятерку на обед, и на диво быстро нашлись мои документики. Возможно, так совпало. Бывает.

Совершенно не радостным голосом чинуша прочитал выдержку из какого-то документа, где говорилось, что в ответ на обращение о признании меня потомком князя Батал-бея выяснилось, что именно я являюсь единственным и неповторимым отпрыском данного господина, чей род внесен в число российско-княжеских, о чем сделана запись в списки Департамента Герольдии Правительствующего Сената, а также в пятую часть родословных книг.

Потом там еще что-то было, но я начал опасаться за свое психическое здоровье и дальнейшие излияния на геральдические темы совершенно слабовольно пропустил мимо сознания. Очнулся только на словах «и вручаю вам полагающиеся по этому случаю документы». Схватил одной рукой красивый бювар с бархатным покрытием, второй сунул чтецу десятку, и начал поворачиваться к выходу.

— Еще герб, ваше сиятельство, — продолжил вестник монаршей воли, протягивая конверт, и я на секунду завис, соображая, к кому он обращается.

Ваше сиятельство? Я теперь целое сиятельство??

Глава 23

Рыбинскъ. Очень оригинальное зрѣлище 14-го августа представляла Стоялая ул., на которой въ этотъ день у магазина М. была нечаянно разбита бочка краснаго вина въ сорокъ ведеръ. Весь рабочiй людъ, бывшiй въ моментъ происшествiя на «крестѣ» и Никольскомъ бульварѣ, бросился къ магазину, въ надеждѣ безплатно попользоваться живительной влагой. Вино текло по мостовой, а зимогоры ложились на нее и жадно припадали губами. Многiе бѣжали съ посудиною и, зачерпнувъ, тутъ же на мѣстѣ процѣживали черезъ тряпки, отдѣляя такимъ образомъ живительную влагу отъ грязи.

БЕРЛИНЪ. Художникамъ Маковскому и Рѣпину присуждены берлинскою академiею художеств золотыя медали.

В «Русском медике» будто произошел взрыв нейтронной бомбы. Говорили, что при этом население вымирает, а материальные ценности в виде домов, магазинов и утюгов со стиральными машинками остаются целыми. Очень удобно: трупы быстренько вывез, заходи на кухню, жарь яичницу с хозяйской колбасой и запивай запасенным будто для тебя холодненьким пивком.

Вот и на Большой Молчановке: диспетчера что-то тихонько обсуждают, да Должиков трудится в приемной. А остальных не видно.

— Егор Андреевич! — позвал я секретаря.

— Извините, Евгений Александрович, заработался, не услышал, как вы вошли.

— Ничего страшного. Сделайте доброе дело, если не трудно.

— Слушаю, — Должиков взял блокнот с карандашом и приготовился записывать.

— Мне надо срочно заказать новые визитки. Всё то же самое, только добавить перед фамилией слово «князь». Шрифт прежний, чтобы...

— Ваше сиятельство, — секретарь вскочил и согнулся в глубоком поклоне.

— Бросьте эти расшаркивания, Егор Андреевич. Если мы тут будем изображать фигуры марлезонского балета, то времени работать не останется. Ничего не изменилось. Да, вот вам бумаги, — я отдал бювар, — и в конверте герб.

— Позвольте полюбопытствовать, — Должиков вытащил из конверта лист с описанием и начал громко зачитывать: — В центре герба изображён серебряный бунчук с золотым навершием, символизирующий княжескую власть и воинскую честь. Бунчук установлен на фоне зелёного щита, что подчёркивает его значимость и благородство. Справа от бунчука изображено сломанное копьё, также серебряное, указывающее на пережитые испытания и стойкость духа. Щит окружён золотыми дубовыми листьями, символизирующими силу и долговечность, и увенчан короной, подчеркивающей княжеский титул и верность империи.

— Ничего не понятно, н красиво. Хорошо бы добавить змею на чаше или кадуцей, но кто ж такое разрешит? Далее. Пожалуйста, узнайте, надо ли мне в связи с этим что-то делать. Последнее. Примите от меня пятьдесят рублей в честь такого события.

— Не могу, — шагнул назад Должиков, пытаясь защититься вытянутыми руками. — При поступлении на работу мне строго было указано денежные подарки только на двунадеся...

— Кто же это сказал?

— Федор Ильич.

— У вас что, солнечный удар? Я всяко выше Чирикова по должности, мое слово важнее его. Приказываю: деньги взять! И подготовьте списки сотрудников для поощрений. Я планирую выплатить премии всем без исключения.

— Даже дворникам??

— А чем они хуже остальных? Вы все работали на мой успех!

***

Был еще один вопрос, но его я оставил для Моровского. Он у нас самый крупный авторитет по всяким аристократическим заморочкам. Сяду в своем бывшем кабинете, письмо невесте напишу. И совесть чиста будет, и время с пользой проведу. Так, что тут в шкафчике? Очередные польские помои, самонадеянно названные коньяком? Прошу пардону, не знал. Растет над собой человек. Перешел на французский продукт, Курвуазье начал пить. Молодец. Небходимо срочно попробовать рюмочку, чисто для настроения.

«Здравствуй, дорогая моему сердцу и любимая Агнесс!

Писем твоих я не получал: все они приходят в Петербург, откуда я уехал, да так и не могу вернуться. Но секретарь все их получает и складывает в том порядке, в котором они приходят, чтобы я мог по возвращении насладиться чтением.

Начну с того, что я был в своем имении, где, пользуясь моим длительным отсутствием из-за болезни, а потом и из-за большой загруженности, свили гнездо жулики и воры. Узнав об этом, я поехал туда в сопровождении полицейского офицера, с помощью которого мы навели порядок. Ужасно писать это, но во время этих событий погиб мой слуга, Кузьма. Мы похоронили беднягу там же, на кладбище Знаменки. Я не мог оставить без попечения его вдову с четырьмя детьми — взял их всех к себе на работу. Ее я собираюсь сделать экономкой, так как она показала умение руководить хозяйством, подростков устроил пока в слуги.

Тамбовский губернатор, господин Ржевский, кланялся тебе и твоему батюшке. Понимаю, что фамилию произносить трудно, так что придется вспомнить свои чешские корни, в их языке и не такое бывает.

Далее в Москве я попал в самый настоящий ураган, но нисколько от него не пострадал — полоса моих неудач и бед закончилась. Меня вызывал к себе Великий князь Сергей Александрович, который окончательно переезжает в Петербург, заняв там место председателя Государственного совета. Их Императорские высочества выразили нам свое благоволение, которое простерлось настолько, что мне вернули родовой титул князя. Так что теперь меня положено титуловать „Ваше сиятельство“. Равно как и тебя, когда ты станешь наконец моей женой.

Вот такие у меня новости. Напиши, не надо ли тебе чего к свадьбе дополнительно к тому, что уже обсуждали. Хоть сейчас еще август, и остается больше четырех месяцев, но сама знаешь: время летит незаметно. Не успеешь оглянуться, а уже и зима.

С нетерпением жду нашей встречи, обнимаю и целую.

Твой Евгений».

Перечитал и скомкал. Фигня получается. Вот тут человека убили, но я немного попал под дождь, а потом стал князем. Позже в спокойной обстановке подумаю и все сделаю, как следует.

Писем я писать не умею совершенно. Почитаешь чьи-нибудь — Пушкина, допустим, или Чехова, так сердце радуется и душа поет. А тут больше «его высочество велел кланяться» и выдавить ничего не могу. Хотя в разговорном, так сказать, жанре, проблем не испытываю. Обязательно укажу в завещании, чтобы в полном собрании сочинений напечатали только одно письмо — французскому посланнику.

— Ваше сиятельство! — в кабинет ворвался Моровский, протягивая обе руки, чтобы пожать мои. — Поздравляю! Мне ведь Должиков как сказал, я... Поверить не могу! Боже! Есть справедливость на свете! Кому как не вам? Ведь сами, своими руками, такую махину поднять! Эх! Давайте в честь этого события! У меня здесь... Да нет, это для посетителей, оставьте! Вот!!! — и Вацлав вытащил из-за ряда книг умело замаскированную бутылку. — Извольте, «Мартель». Вы знаете, что у них используют специальную древесину дуба?

— Из гробов? Ладно, шучу, шучу. Наливайте уже, а про бочки после поговорим.

Мы молча выпили по рюмочке.

— А закусить? — встрепенулся Моровский. — У меня там такой сыр в леднике! Сейчас! — он вскочил, выглянул в приемную. — Егор Андреевич, голубчик, распорядитесь, чтобы нам порезали швейцарского, с верхней полки.

— Вот хотел узнать, — спросил я, когда Вацлав вернулся, — а что, собственно дает титул князя? Вы всё же эксперт в этой области.

— Вы знаете, — минутку подумав, изрек «граф», — а ничего. На какого-нибудь мелкого чиновника или городового в провинции, конечно, воздействует, так ведь и ваш шестой класс, извините, тоже немалого стоит. Ну и будете теперь сиятельством. Если неправильно титуловать будут, можно вызвать на дуэль, если понадобится, — хохотнул он, вспомнив мои бретерские похождения. — Визитки надо развезти, но это можно поручить кому-нибудь. Разве что самым-самым лично, с загнутым уголком. И пир на весь мир, без этого никак.

— Пожалуй, с пиром это самое простое. Благодарю за консультацию.

***

Особо налегать на французский коньяк с швейцарским сыром я не стал. День в разгаре, а сделать можно еще много. И самое важно из всех дел — встреча с Келером. И я хотел с ним увидеться, потому что после Знаменки появилась новая идея. Инсулин — наше всё на ближайшее время, если не считать антибиотиков. Но работа нужна адова. И полагаться в этом деле на одного Антонова с полудюжиной лаборантов не стоит. Вспоминаем про миллион обезьян, в течение миллиона лет тарабанящих по клавиатуре. Расширяться надо. Вот пусть Роман Романович и поучаствует.

Должиков дозвонился и нашел моего партнера на месте. Я услышал, как он важным голосом произносит: «его сиятельство, князь Евгений Александрович желает встретиться с господином Келером». Вот же засранец! Кажется, работать у князя моему секретарю нравится гораздо больше, чем просто у Баталова. Впрочем, тайны из своего титула я делать не собираюсь. А сотрудники скоро привыкнут и перестанут его выпячивать.

Фармацевт встречал на пороге дома, как самого дорогого гостя. Собственно, я таковым и являюсь. На одном стрептоциде приподнялся, если не считать попутку. А сейчас... Монополию на пенициллин удастся держать пару-тройку лет, и это принесет космические прибыли. А это он еще про инсулин не знает.

Мы прошли в кабинет, и нам тут же принесли какой-то чай с улетным ароматом. Такого в будущем, увы, уже не будет. Сидишь возле чашки и думать ни о чем не хочется, только о желании отпить еще хоть малюсенький глоточек. Буду уезжать, выцыганю себе упаковочку. Спрячу и начну употреблять только сам, тщательно заперев дверь.

— Знаете, Роман Романович, а ко мне тут недавно подходил некто Феррейн, Владимир Карлович. Знакомы с таким?

Можно и не спрашивать. Первейший враг и злейший конкурент. Главные аптеки у них почти витрина в витрину расположены, не забудешь, даже если и хочется.

— И что же он хотел? — нахмурился Келер.

— Известно что, переманить к себе. Обещал много. Будь я девицей, после таких посул точно сдался бы. Да что вы как лимона объелись? В итоге я сижу с вами и готов обсуждать новые проекты.

— Как новые? Еще что-то еще?

— Давайте есть слона по кусочку. Что у вас с производственными мощностями?

— Так посмотрите. Покажу, так сказать, свою гордость. Недавно открыли новый цех.

Благо дело, ходить далеко не надо — перешли через дорогу, вошли на фабрику. Что сказать? Во-первых, Келера тут уважают, кланяются безостановочно. Во-вторых, все оформлено в стиле «бедно, но чисто». Небольшие, деревянные цеха, отсутствие вентиляции, бесконечный «проходной двор».

Вот в этом закуточке клепают измерители давления, вон в том углу стрептоцид варят, а здесь у нас бриллиантовую зелень разливают по склянкам. И где в эту тесноту пихать технологический процесс по пенициллину? Не говоря уже об инсулине: там на одни склады с холодильниками вся имеющаяся площадь и пойдет. Но я кивал и улыбался, жал руки и отвечал на вопросы сотрудников. Говорил подобающие случаю вежливые слова и проявлял энтузиазм.

Но Келера на такие фокусы не купишь, он и сам улыбаться умеет, скорее всего, даже лучше меня.

— Не понравилось, Евгений Александрович?

— С точки зрения организации производства — всё хорошо, Роман Романович. Люди работают, склады забиты готовой продукцией. Но все мелковато уже выглядит для наших масштабов. Тут просто некуда расти. Брать площади в аренду — не выход. А ну как недоброжелатели вложатся материально, чтобы неустойку покрыть, и завтра договор расторгнут? Свое надо. Мы с вами пенициллин обсуждали, это производство куда? Предлагаю расширяться.

— Но ведь это... Время...

— Послушайте, если мы сейчас оформим землю, к примеру, в районе ипподрома, это не очень дорого получится. Оградить участок, поставить временный павильон, лишь бы перезимовать. Запустить производство там. А рядом уже ставить здание администрации, большое и красивое, чтобы там и приказчики, и юристы, и кто еще нужен. Рядом — лабораторный отдел, производственные корпуса.

— А деньги? Даже приблизительно если считать... — продолжал сомневаться Келер — Это же пара миллионов рублей!

— Какая выручка за прошлый квартал была только по стрептоциду?

— Шестьсот тысяч. Да, я вас понял, Евгений Александрович.

Понимаю — и хочется, и колется. Рисковать... А вдруг не пойдет? Или пойдет так, что придут и отнимут. Но с другой стороны, при успехе такой куш обломится, даже в самых смелых мечтах не представляемый...

— Два миллиона на фоне грядущего ажиотажа — сущие гроши. Зато и прибыль пополам.

— Евгений Александрович, а я вам верю. Согласен! Но сразу такую сумму...

— Не сразу. Оформляйте товарищество, закажем проект. Поговорите в банках насчет финансирования. Про землю я узнаю в ближайшее время.

И мы пожали руки в знак устной договоренности. Которая в это время ничуть не хуже письменной.

Пустошей между ипподромом и Ходынкой — неимоверное количество. Можно отгрызть кусок любых размеров. Даже больницу воткнуть на несколько сот коек чуть попозже. И поле для гольфа. Хотя я в него не играю, но вдруг захочется? Говорят, это единственный вид спорта, в который можно играть пожилым до самой смерти. Вот и проверю.

— Ладно, раз у нас дело сладилось, — сказал я, вставая. — Дам вам ориентир на ближайшее будущее. Чтобы работать хотелось еще больше. Расскажите мне, Роман Романович, о лечении сахарного диабета.

— Его не суще... Вы? Точно?

— Точнее не бывает. Думаю, через год результат можно будет представить.

Как бы с Келером чего плохого не стряслось от радости. Он столько нулей и вообразить не смог, наверное.

***

На Большой Молчановке меня ждал Должиков, весь из себя собранный и даже немного торжественный.

— Ваше сиятельство, надо подписать.

— Что там?

— В связи с обретением титула вам надлежит поблагодарить императора за оказанную честь. Естественно, при встрече вы сделаете это лично, но письменное выражение...

— Понял, не спорю. Где?

— Вот здесь, пожалуйста.

Наверное, бумагу на имя императора секретарь первый раз в жизни составлял. По утвержденному образцу, естественно. Просто шедевр каллиграфического искусства. Ставить размашистую закорючку под таким не хочется, так что автограф я вывел красиво. По крайней мере для меня.

— Что-то еще?

— Да. Необходимо обновить все документы, внеся в них новый титул. Я согласовал, завтра утром отвезу и сделаю. То, что касается министерства двора, вам придется в Петербурге...

— Хорошо, Егор Андреевич. Дальше.

— Я уведомил Московское и Тамбовское дворянские собрания и администрацию университета. Возможно, вы захотите в честь такого события утвердить именную стипендию или сделать благотворительный взнос. Мне сказали, так принято.

— Стипендия. Трем студентам, показавшим наилучшие успехи в изучении топографической анатомии по пятьдесят рублей ежемесячно на весь период учебы.

— Записал.

— Спасибо огромное за отличную работу. И вновь предлагаю подумать, Егор Андреевич, над моим предложением переехать в Петербург.

— Не смогу быть так полезен как здесь, ваше сиятельство. В Москве я знаю, у кого можно спросить, чтобы получить быстрый и точный ответ. Там — нет. Боюсь не оправдать ожидания.

— Оправдаете. Связи — дело наживное. Главное — умение работать. Ладно, если это всё...

— Нет, еще есть. Касательно вашего грядущего брака. Так как госпожа Гамачек относится к мещанскому сословию, брак будет признан морганатическим. Для устранения этой препоны рекомендуют обратиться к Его Императорскому величеству. Только в его воле разрешить эти трудности.

Да уж, подарочек... На тебе титул, а твоим детям ни хрена не достанется. А я уже губу раскатал, вообразил, как жену будут величать «ваше сиятельство Агнесс Григорьевна». Придется опять изображать теннисиста. Может, набраться наглости и пригласить царя на свадьбу? Вот смеху будет, если выгорит. А что, дядя обещал быть вместе со всей семьей, почему бы и племяннику не заглянуть на огонек, хлопнуть рюмашку за здоровье молодых и крикнуть «Горько!!!»?

***

Я посмотрел на часы. Время поджимало — надо было срочно садиться за написание речи. Хотя бы тезисно. Мероприятие статусное, поэтому ждут нечто более, чем обычное блаблабла как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, и прочая хренотень, которую никто и никогда не слушает. Все ждут конца церемонии, чтобы разойтись по домам, или отбыть на банкет — кому как повезло. Мне — второй вариант, естественно. Кто речи произносит, всех кормят потом. А также некоторых из тех, кто слушает. Но сначала, сугубо для активации кровообращения, надо пойти и позаниматься ушу. И мозги прочищает очень хорошо, кстати.

Переоделся и вышел во двор. В память о моих былых заслугах площадку за конюшней не трогают. Даже траву пропалывают, песочком посыпают. Хотя, может, кто-то еще занимается здесь, и вовсе это не мемориал доктора Баталова.

Начинаю с разминки: плавные движения рук и ног, растяжка. Главное, не спешить. Медленно поднимаю руки перед собой, ощущая, как энергия течет от земли через ступни, поднимаясь вверх по ногам. Ну так Ли Хуан всё время говорит, а я за ним повторяю, надеясь когда-нибудь эту самую энергию почувствовать. Затем основные упражнения. Медленно, но точно выполняю каждое движение, концентрируясь на дыхании и равновесии. Тут надо бы почувствовать, как энергия циркулирует по телу, наполняя его силой и спокойствием. Ладно, пусть будет так. Плавно перехожу в следующую стойку, перенося вес на правую ногу. Левая рука описывает дугу, отводясь назад, правая выдвигается вперед. Чувствую как растягиваются мышцы. Вот прямо жить легче становится. Выполняю серию ударов. Тут вся заковыка в том, что каждый наполнен силой, но остается мягким. И соблюдать при этом дыхание ровное и глубокое. Завершаю тренировку медитацией, сидя на земле, прислушиваясь к природе вокруг. Вернее, не сколько к окружающему, столько забываю обо всех мелочах. Вот это умение я развил если не до совершенства, то до очень хорошего уровня. Что бы я в лесу делал, когда убийца собирался стрелять в нас до последнего патрона?

Восполнившись после медитации вселенской гармонией, я отправился писать речь. Точнее, попробовал. Ведь на крыльце меня ждал пьяный в дымину Винокуров. Врач вышел покурить и все пытался зажечь спички. Они ломались одна за другой. Вселенская гармония вздрогнула и попыталась сбежать — врач был в белом халате, на ухе висела маска. Значит, на смене.. Огромным усилием я удержал гармонию в себе.

— Александр Николаевич, что с вами?!

— Ой, прошу пардону!

Винокуров икнул. Доктор сфокусировал на мне свой взгляд:

— Женя! То есть Ваш сиясс... Мои поздравления! Целый князь! Нет, ну надо же...

Тут гармония окончательно покинула меня и я начал орать.

— Пьяным на смену!? Сейчас же сдать всех пациентов и вон отсюда! Простым штрафом у меня не отделаетесь!

На крики из окон начали выглядывать врачи, на крыльце появился бледный Моровский. Увидев состояние Винокурова, он ахнул, начал пытаться затащить доктора в корпус, но тот ловко вырывал руки. Одним из обратных движений внезапно прилетело и мне в голову. Точнее прилетело бы, если бы я не поставил блок. Только вот за этим отмахиванием, Винокуров оступился, упал прямо на меня, стоящего на ступеньку ниже. Я перебросил пьяное тело через себя, доктор упал в пыль. Санитарки, внезапно появившиеся в окнах, охнули. Были бы сейчас смартфоны — завтра видео, как лауреат премии Уоррена валяет пьяницу в пыли, уже было бы на Ютьюбе.

Винокуров очень быстро вскочил, грязно выругался.

— Вацлав Адамович! Господина Винокурова перевести на месяц в санитары! На два. А вам штраф.

— Он... был трезв на утреннем обходе. Потом получил какую-то срочную телеграмму, попросил отлучиться...

— Вот и наотлучался. В нем литр белой сидит. А то и больше. Устройте ему промывание.

Краем глаза я заметил, что в мою голову летит кулак, присел под нем. Винокурова развернуло, потом еще раз. Наконец, он остановился, посмотрел на меня, как бык на красную тряпку:

— Сатра-апы... Отольются вам наши страдания.

Фантасмагория нарастала. Нет, ну что за семейка? Сначала Винокуров-младший мне делает нервы. Теперь еще и старший пошел в разнос. А ведь был таким спокойным, рассудительным.

— Какие страдания?

— Да что говорить с ним, пьяным. Я сейчас уведу его в процедурную, — Моровский протиснулся мимо меня, спустился по ступенькам.

— Что смотрите? На варьете пришли?? — накинулся я на любопытных санитарок, по-прежнему торчащих в окнах — Сбегайте кто-нибудь, позовите Жигана!

Зрителей заметно поубавилось.

Не дожидаясь появления безопасника, я закончил свое участие в этом шоу, зашел в здание. Нет, до чего же погано! Все настроение насмарку. И как теперь писать поздравительную речь??

Глава 24

ПЕТЕРБУРГЪ. По всеподданѣйшему докладу министра внутреннихъ дѣлъ, Государь Императоръ Высочайше повелеть соизволилъ: объявить строгiй выговоръ помощнику московскаго оберъ-полицмейстера, числящемуся по полевой конной артиллерiи, полковнику Рудневу и состоящимъ по армейской кавалерiи: полицмейстеру московской городской полицiи полковнику барону Будбергу и чиновнику особыхъ порученiй при московскомъ оберъ-полицмейстерѣ подполковнику Померанцеву за упущѣнiя по службѣ, обнаруженныя слѣдствiемъ по дѣлу о несчастномъ событiи 18-го мая сего года въ Москвѣ, на Ходынскомъ полѣ.

ЛОНДОНЪ. Вотъ уже третiй разъ, что англiйское правительство откладываетъ билль объ охраненiи жизни углекоповъ. Съ 1851 года убито 49,261, а изувѣчено всего 4,500,000.

ПАРИЖЪ. Завѣдывающему институтомъ Пастера доктору Мечникову пожалованъ офицерскiй крест ордена “Почетнаго легiона”.

Наверное, чтобы увести в сторону от тяжелых дум, сотрудники «Русского медика» решили меня отвлечь. Как утверждал академик Павлов, если ты работал головой, то для отдыха достаточно покопать землю. И наоборот — носильщикам помогает решение сканвордов. Других причин вовлечения меня в бесконечный дурдом скоропомощного стационара я не вижу.

И кого послали вперед на амбразуры? Правильно, Викторию Августовну. Остальные испугались. Она вошла в мою квартиру по привычке без звукового сигнала. Замок я не менял, а ключ девица Талль решила не сдавать. Ладно, не будет же она воровать смену нательного белья и комплект чайных кружек. Пусть пользуется, если так надо. Но постельное на всякий случай велю сменить от греха подальше.

— Женя, здравствуй. Говорят, тебя можно поздравить?

— Можно. Поздравляй, — ответил я, не поднимая головы. Демонстративно зевнул, разглядывая Вику. Румяная, веселая, на туго натянутой блузке расстегнута одна лишняя пуговичка. Девушка пошла в атаку?

— Тебя просят, если сможешь, в операционную. Там ножевое ранение живота.

— А Моровский где?

— Так уехал на вторую подстанцию вместо Винокурова.

Вот совсем не веселый разговор. Внутри все опустилось, я тяжело вздохнул.

— Хорошо, сейчас подойду.

А правда, когда я оперировал в последний раз? Надо эти вояжи пресекать, почаще к столу становиться. Вот Склифосовский — сколько лет профессору, но хирургию не забрасывает. А то я скоро забуду как скальпель держать. Помню, один российский министр здравоохранения раз в неделю ездил в Питер, оперировать в военно-медицинской академии. Результат, говорят, неважнецкий был, но чиновник все равно старался.

В операционной уже все ждали. Доктор Лебедев, очевидно, предназначенный на роль ассистента, бил копытом у стола, помытый и одетый. Пациентку уже ввели в наркоз, операционное поле выделили и стерилизовали.

— Здравствуйте, Никита Егорович, что там, рассказывайте, чтобы время не терять.

— Ваше сиятельство, разрешите...

— Предупреждаю, — громко, чтобы вся бригада слышала, сказал я. — Еще раз услышу про сиятельство в операционной — не поленюсь размыться, пинками гнать буду до ворот. Продолжайте, коллега.

— Проникающее ножевое ранение живота, рана свежая, не больше часа. Женщина, вернее, девушка совсем, шестнадцать лет, шла мимо пивной, случайно попала в драку.

— Показатели?

— Давление девяносто пять на шестьдесят, пульс сто двадцать, температура тридцать семь и ноль, частота дыханий двадцать четыре.

— То есть организм держится из последних сил перед гиповолемическим шоком. Группа крови?

— Вторая. Кровь нужной группы имеется, на всякий случай греем литр.

— Грейте два. С запасом. Место ранения?

— Левая подвздошная область.

— Приступим, помолясь, — скомандовал я и пробормотал неизменное «Не дай, господи, накосячить», повернувшись к иконе святого Пантелеймона.

Ну вот, чего и стоило ожидать: полный живот крови. В будущем на плазму можно было бы собрать... Но нет пока, используется только цельная. На выброс, значит, как и ранее.

Вычерпали восемьсот миллилитров, добрались до места кровотечения. Блин, верхняя мезентериальная артерия...

— Перевязываем, Евгений Александрович? — спросил Лебедев.

Вообще-то тактика такая сейчас считается методом выбора, но меня вдруг понесло:

— А тонкий кишечник вы после этого куда? Служитель в госпитальный отвал вывезет? А как ей жить потом? И что это за жизнь будет? Уж не лучше ли дать ей истечь кровью и не мучиться? Снимайте зажим, Никита Егорович, мы отвернемся.

— Да как же, нельзя так...

— Может, сосудистый шов? Не слышали про такое? Говорят, в фантастических романах пишут, что есть.

— Извините. Я сейчас.

Блин, с третьей попытки у Лебедева получился состоятельный шов. Резать концы артерии уже некуда было, чуть не внатяжку. Но я не вмешивался. Взрослые ребята, книжек начитались, а руками стараются побыстрее и попроще. Пускай покорячится, в следующий раз подумает, хороши ли простые решения.

— Вытрите лицо Никите Егоровичу, — велел я, когда Никита поднял голову. — Колпак и маску сменить, а то прямо вурдалак натуральный. И продолжаем. Ревизию кишечника за нас, похоже, делать никто не собирается.

***

Речь я написал. Лучше, конечно, без бумажки, но хотя бы тезисы надо. Вспомнить корифеев, всех учителей поименно назвать, про нынешних не забыть. Позвал потом Вику, заставил слушать с секундомером. Не очень девица Талль этому порадовалась, но меня это как-то мало волновало. Хорошо хоть, про свою тяжелую долю не начала рассказывать. Поняла, что меня такими сказками разжалобить трудно. Я ведь могу и к зеркалу послать, чтобы увидела истинную виновницу своих бед.

В итоге лег спать спокойно. И увидел редкую птаху — свою студенческую молодость. Но не эпохальное что-нибудь, а так, поездку в троллейбусе, девчонку в синем платье, с которой хотел заговорить, но традиционно для сновидения не мог добраться. Кто-то мешал, не пускал, но потом девушка исчезла и я с огорчением проснулся. И это снилось мне, и это снится мне, и это мне ещё когда-нибудь приснится... А как там дальше было в этом стихотворении? И не спросишь ни у кого, автор родится не скоро. Вот так и проживешь с невспомненными строчками.

Зато другое пришло на память, после чего, порывшись в письменном столе, выудил рецептурный бланк. И соорудил рецепт, в котором требовал от аптекаря взять березового дегтя с ксероформом по три грамма, да добавить касторочки до сотни, смешать и выдать на руки с пометкой «Для наружного применения».

Спустился вниз, зашел в стационар. Вчерашняя больная жива. Температурит слегка, но после такого — это норма. А остальное — пристойно. Молодцы мы. Сам себя хвалю.

Мелькнул в коридоре хмурый Винокуров. Увидев меня, пропал. Да и хрен с ним. Не завяжет — попрощаемся. У нас тут коллектив алкашей на поруки не берет. Не додумался пока никто.

Моровский после утренней пятиминутки сидел в кабинете и пил чай. Естественно, и мне предложил. Но я отказался. Перед длительными мероприятиями лучше ограничить и еду, и жидкость. А то в самый неподходящий момент захочется отлить, или еще чего похуже. И будешь мучиться, потому что отойти нельзя.

— Доброе утро, Вацлав Адамович. Послушайте, вот вам рецепт, пошлите кого-нибудь в аптеку, Ничего сложного. Испытайте на гнойных ранах, как пойдет.

— Сделаем, Евгений Александрович.

— Ну всё, я поехал.

— Спасибо за помощь на операции, Никита Егорович восхищался вашей техникой.

— Ерунду ваш Лебедев болтает. Ничего выдающегося. Кстати, сосудистый шов врачам подтянуть бы. Ленятся.

— Ни пуха ни пера с выступлением!

— Идите к черту

В коридоре встретил Антонова, который куда-то шел, не глядя по сторонам, а потому мне пришлось уворачиваться, чтобы не столкнуться.

— Послушай, Слава, а давай-ка быстро привел себя в порядок, поедешь со мной на торжественное мероприятие в МГУ и на последующий банкет, — вдруг решил я. — Десять минут тебе на сборы. Время пошло.

— Так а я там что?

— На людей посмотришь, себя покажешь. Всю работу всё равно не сделаешь.

Пора уже не только свое лицо светить по мероприятиям, а выдвигать вперед самых талантливых сотрудников. Пусть их тоже знает медицинская общественность.

В десять минут Славка не уложился, конечно. Внешний вид завлаба я забраковал. Рубашку, блин, будто корова жевала, а потом ее, скомканную, сверху немного утюгом пригладили. Отправил к специалистам, чтобы хоть чуточку на человека стал похож.

Ну и всё, сели в экипаж и поехали. Тут и пешком не очень далеко, но солидности не будет. Так что по Ржевским переулкам, потом по Ножовому, повернуть направо на Никитскую — и вперед, пока не доедешь. Нет, надо Антонова почаще в публичное пространство выводить. Будущий открыватель инсулина, придется по съездам и конференциям ездить, а он как пионер перед первым свиданием, всё пуговицу открутить пытается. Хотя что там переживать? Ему в толпе постоять, выступать не надо.

Показуху, конечно, с этой закладкой первого камня будущих институтов при МГУ устроили. Почему-то свалили в кучу, поздравляли и с открытием новых клиник в универе. Поэтому и медиков так много. Гораздо больше чем зоологов. Наверное, не хватало торжественных мероприятий на лето. Или кому-то типа ректора Некрасова понадобилось срочно засветиться рядом с великими князьями.

Ну вот, прибыли. Я сразу увидел Склифосовского, попытался пробраться к нему. Но был перехвачен, причем довольно жестко. Ну, доктору Филатову можно, он из-за ерунды беспокоить не будет.

— Здравствуйте, Нил Федорович. Где бы мы еще встретились?

— Так вы теперь, как и Николай Васильевич, гость редкий, — улыбнулся коллега. — Так сказать, птица высокого полета. У меня к вам просьба, неотложная.

— Для вас — что угодно. Рассказывайте, что стряслось.

— Мы хотим открыть производство противодифтерийной сыворотки. Это удешевит возможность лечения и...

— Дайте угадаю, финансирование планировали, а потом выяснилось, что обещать вовсе не значит жениться?

— Так и случилось. А у нас контракт на приобретение лошадей, очень выгодный. Мы бы за пару месяцев запустили производство. Вы же понимаете, как это важно для...

— Не надо меня убеждать. Какая сумма нужна?

— Восемь с половиной тысяч. Мне обещали еще...

— Давайте в сторонку отойдем, чтобы не мешали.

Я выписал чек на пятнадцать. Если Филатов сказал, что на сыворотку — значит, точно не на поездку с любовницей в Ниццу. На такое денег не жалко.

***

Ректор Некрасов выплясывал ритуальный танец возле Великого князя Павла Александровича. Тот всё это воспринимал спокойно, стойко и смотрел чуть выше головы чиновника куда-то вдаль. И даже не пытался изобразить внимание. Пожалуй, он покрасивее своих братьев — и тяжеловесных Владимира с Алексеем, и более стройного Сергея. И даже выражение безмерной усталости пополам со скукой не портит его.

Зато Склифосовский, увидев меня, тоже двинулся навстречу.

— Ну здравствуйте, Евгений Александрович. С титулом поздравляю.

— Благодарю. Как там наши испытания?

— Не очень. Я велел прекратить. Слишком много осложнений. Была бы сыпь с диареей, куда ни шло, но у нас погиб пациент. Там не только препарат, общее состояние тяжелым было, но так не пойдет.

Вот это номер! А на кроликах все было зашибись...

— Я понял. Вон, кстати, и заведующий лабораторией стоит. Сейчас расскажем ему о случившемся. Пусть очисткой занимается и определением дозировки.

— Уж будьте добры, Евгений Александрович.

Ткнули носом знатно. Опустил меня Николай Васильевич на землицу, жестко, но правильно. А то слишком всё хорошо складывалось, как в плохом кино. Махнула Василиса левым рукавом — стало озеро, махнула правым — поплыли по озеру белые лебеди. Вот и я надеялся, что так будет. Но нет. В реальной истории между открытием пенициллина и его внедрением в производство лет десять прошло... Неужели и тут не быстрее??

Наконец, собрались начинать церемонию. Великий князь с ректором подержались за камень, оркестр сыграл нечто бравурное, мы произнесли речи, получили относительно бодрые аплодисменты. Ну и всё вроде. Пора на основную часть, банкет в любом случае интереснее.

Павел Александрович подошел ко мне сам, я ничего не предпринимал для этого. Перед началом мероприятия я, конечно же, поклонился, получил в ответ кивок — и всё. А тут на тебе — целенаправленно двинулся. Вокруг нас образовалась пустота небольшой площади. Конвойцы этому совсем не способствовали — как стояли вдали, так и остались. Я успел заметить злой взгляд Некрасова. Обиделся, что ли? Так вперед него не лез, разговора не прерывал, и даже инициатива была не моя.

— Ваше императорское высочество, — поклонился я.

— Князь, — улыбнулся в ответ Павел. — Мои поздравления. Жаль, что не успел на объявление вашей помолвки. Говорят, невеста ваша — просто красавица.

— Может, убедитесь в этом на свадьбе, Ваше императорское высочество? — набравшись наглости, предложил я.

— Если не забудете прислать приглашение, приму с удовольствием. И оставьте титулование. Я все еще не поблагодарил вас за помощь с той неприятностью, которая случилась с моей дочерью по дороге на воды.

— Вы про попытку вырастить вишневое дерево у себя в носу? Бросьте, не стоит даже вспоминать. Если обращать внимание на все детские шалости...

Антонов подошел ко мне сразу после того, как Великий князь отчалил. О своей участи он не подозревал, явился, чтобы восхититься, с какими важными людьми я общаюсь. Но завлаб был схвачен за локоть и спроважен к Склифосовскому. Через минуту Слава годился для съемок в клипе на песню «Смуглянка». Вот как раз тех слов, где рассказчик то краснеет, то бледнеет. А еще обильно потеет и икает. Николай Васильевич — большой мастер устраивать разносы. Четко, лаконично, но с огромным воспитательным эффектом.

— Я пойду тогда, — проблеял завлаб, когда прозвучало последнее отеческое напутствие. — Работать и устранять недостатки.

— А банкет? — вдруг почти ласково спросил Склифосовский. — Работу вы проделали большую, жаль, не до конца. Но от участия в обеде это не освобождает.

***

На банкете Павел Александрович не задержался. Произнес первый тост, поздравил еще раз с великим для университета делом, и отбыл.

Власть сразу захватил Некрасов. Математик и философ — самое то для тоста продолжительностью минут на двадцать. Как фужер у него в руке выдержал — не знаю даже. Про роль математики, как главной царицы наук. К концу его спича я уже не знал куда себя деть. Люди собрались выпить и закусить, а не слушать всякую ахинею. Вот прямо злость взяла. Можно ведь по делу, а не растекаться мыслью как на лекциях.

Потом, правда, выступающие были покороче, дольше трех минут никто не славословил. Я понимаю тех, кто в подчинении у ректора — приходится прогибаться. Но я ведь не из таких. Да, альма-матер, дорожу и горжусь причастностью к такому учебному заведению. И звание экстраординарного профессора душу греет. Но вот подхалимаж — не мое.

Короче, я всё заводился. И спиртное, конечно, свое воздействие оказывало, хотя пил в меру и закусывал более чем достаточно. Возможно, плохие новости от Склифосовского тоже огоньку добавили. Короче, когда прозвучало «Слово предоставляется Евгению Александровичу Баталову», я был готов. Кстати, титул они намеренно пропустили? Должиков университет уведомлял, помню хорошо.

Я наполнил бокал, поднялся со своего места, и обвел взглядом собравшихся в зале. Кто-то на меня смотрел, другие тихо переговаривались между собой. Ждали повторения неоднократно перед этим сказанного. Много ли оригинальности в поздравительных речах?

— Уважаемые дамы и господа, меценаты и коллеги. Я стою перед вами с чувством глубокого уважения и благодарности за возможность выступить на этом торжественном мероприятии. Сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать не только основание новых институтов, открытие клиник университета — это, безусловно, важно и необходимо. Но я чувствую, что не могу ограничиться только приветствиями и восхвалениями. Так как я медик, то поговорю о своей науке. Долг каждого врача — говорить правду, даже если она горька и неудобна.

Местами слушатели оживились. А как же, дело пахнет скандалом, это не на каждом банкете случается. Да еще и не банальный мордобой, а выдача правды-матки в чистом виде. У нас такое любят. Будет о чем потрепаться с коллегами, «а потом Баталов им выдал...».

— Мы стоим на краю пропасти, господа! — продолжил я. — В то время как мы здесь пируем, в глубинке нашей необъятной империи свирепствуют эпидемии. Холера, тиф, дифтерия — вот истинные правители деревень и уездных городов! А что мы делаем? Открываем новые факультеты в столицах, где и без того достаточно врачей, в то время как в провинции на десятки верст нет не то что лекаря, но даже и простого фельдшера! О каком прогрессе можно говорить? Я недавно из Тамбова, зашел там в аптеку и что же? Совершенно спокойно продается детская микстура от кашля, в состав которой входят кокаин с героином. Да-да, господа, мы травим наших детей наркотиками, и это считается нормальным!

Ну всё, теперь я захватил общее внимание, никто не звенел вилками и не рассказывал свежий анекдот соседу.

— А вот еще один образчик нашего ’прогресса’! — я достал из кармана медный медальон на простой веревочке. — Это амулет, якобы заговоренный от всех болезней. Я купил его, вы не поверите — в университетской аптеке! В храме науки торгуют шарлатанскими побрякушками! И это в конце девятнадцатого века, когда весь цивилизованный мир движется вперед семимильными шагами!

Те, кто помоложе, смотрели на меня с явным одобрением. Кучка прихлебателей возле ректора покраснели, а сам Некрасов аж дернул и распустил галстук. Как же, кто-то посмел сказать не то. Меня уже было не остановить.

— Мы говорим об открытии новых институтов, но кого мы будем там учить? Тех, кто верит в силу заговоров? Или тех, кто будет прописывать младенцам кокаин? Нет, господа, нам нужно не новые здания строить, а менять саму систему медицинского образования и здравоохранения в стране!

Посмотрите правде в глаза — наши больницы переполнены, врачей не хватает, а те, что есть, зачастую не имеют должной квалификации. Мы теряем тысячи жизней ежегодно из-за банального невежества и отсутствия элементарной гигиены!

В банкетном зале повисла полная, оглушающая тишина.

Я добавил огонька, призвал бороться с шарлатанами и пересмотреть систему здравоохранения в целом. К счастью, на баррикады не звал. Ума хватило. А ругать университетское начальство у нас не возбраняется. Но Павлу Алексеевичу это сильно не понравилось. Стоило мне произнести здравицу за новую медицину, поддержанную далеко не всеми, как ректор поспешил ко мне. Даже не дождался, когда можно будет претензии в более узком круге предъявить.

— Что вы себе позволяете, господин Баталов? — пока Некрасов до меня добрался, уже успел слегка взопреть и в капельках пота у него на лбу красиво преломлялся свет от ламп. — Думаете, вы настолько непогрешимы, что можете своей выходкой омрачить всем праздник? Это вместо благодарности за то, что университет для вас сделал?!

— А что он для меня сделал?! — я тоже перешел на повышенный тон — Дайте, припомню вашу помощь. Когда я лежал, прикованный к постели и не было денег даже на оплату жилья, вашими стараниями меня выперли с работы. Студенты и преподаватели сдавали кто сколько сможет, чтобы я мог купить себе еды. Вашей фамилии в том списке жертвователей не припомню. Как и фамилий кого-либо из администрации университета. Так что не стоит рассказывать о том, чего не было!

— Да как вы смеете?!

— Ваше сиятельство, — тихо и спокойно добавил я.

— Что?!

— При обращении ко мне надо добавлять «ваше сиятельство». Уведомление об обретении мной титула князя было отправлено в университет в надлежащем порядке. Или вам наплевать на волю Его Императорского величества?

Смешно потрясая бородой, Некрасов попятился прочь.

***

По дороге домой Славка воспел мне «осанну». Непосредственно в карете. Правил в этот раз сам Жиган, ожидавший окончания банкета, так что лишних ушей не было — Антонов не стеснялся прославлять меня в полный голос. Даже прохожие оборачивались. Особенно на перекрестках.

Сил все это комментировать уже не было, я первым выскочил наружу, стоило нам въехать во двор клиники.

— Слава, все завтра! Сегодня меня хватит только на то, чтобы принять ванну и лечь спать.

— Евгений Александрович, вы просто пророчествовали и жгли глаголом. В газетах! Я уверен, что все будет в утренних газетах.

А я вот в этом не был уверен. Просто потому, что в стране никто не отменял цензуру. А я замахнулся, хоть и на небольшой, но столп. Качнул, понимаешь, посконные медицинские скрепы...

В сон я провалился, будто в черный омут. И тут же вынырнул обратно. Разбудил меня жуткий крик, который очень быстро перешел в стоны. Накинув халат, я выскочил в коридор. В его конце, в северном крыле я увидел человека в брюках, сорочке, который почему-то полз вдоль стенки. Причем делал это весьма странно — на боку, какими-то дергаными движениями. Горела всего одна керосиновая лампа, едва разгоняя тьму. Я подбежал к нему, попутно поскользнувшись в какой-то луже и с трудом удержав равновесие.

— Что случилось?

Из соседней комнаты, выглянула одетая в белую ночнушку Авдотья. И тут же завизжала — мужчина на полу повернул голову, и мы увидели, что это Винокуров, который зажимает руками живот. След, который за ним тянулся, оказался кровью. И что еще бросилось в глаза — бледное лицо, скорчившееся в судороге.

— Александр Николаевич!? — я упал на колени перед Винокуровым, силой раскрыл руки. Три ножевых. Одним ударом вскрыли живот — вон видны кишки, которые зажимал доктор — и еще две раны в груди. Из них хлещет кровь.

— Перестань орать! — прикрикнул я на Авдотью. — Беги за помощью. Пусть возьмут врачебный чемодан.

Я попытался запихнуть платки — свой и Винокурова, который добыл у него из кармана брюк — в раны. Туда же отправилась порванная сорочка.

— Не смей умирать, Саша, слышишь!? Не смей!

На лестнице затопали несколько пар ног, Моровский подгонял своих спутников. Вот показались носилки, следом за ними фельдшер тащил амбушку. Все это совпало с каким-то сдавленным хрипом, который издал Винокуров. За этим последовали несколько судорог — и всё.

— Реанимация! — закричал я, и начал запрокидывать ему голову, открывая рот. — Сейчас, погоди, все здесь уже.

Кто-то наложил маску, начали дышать. Моровский встал на колени, чтобы качать сердце, но тут же остановился.

— Нет смысла. У него ранение в сердце. Пока полз сюда, кровью истек.

Я закрыл глаза Александра Николаевича, откинулся ко стене. Потрогал себя — весь в крови. Кто-то подал полотенце, еще одно. Вокруг плакали женщины, тихо переговаривались врачи. Потом по коридору затопали сапоги — это явилась полиция. Быстро они.

— Околоточный надзиратель Репин, — представился статный усатый полицейский, раздвигая толпу. — Кто тута главный?

— Я.

Новый какой-то полицейский, я с ним не знаком. Подняться удалось с трудом, по стеночке.

— Доктор Баталов, Евгений Александрович.

Мне почему-то вдруг стало неловко представляться в этой ситуации князем.

Репин быстро осмотрел труп, тяжело вздохнул:

— Зарезан. Значица, смертоубийство. Кто это?

— Врач нашей клиники Винокуров. Он тут проживал.

— И кто его первым обнаружил?

— Тоже я.

Попытка оттереться от крови ничего не дала — только больше размазал.

— Господин Баталов, я вынужден вас задержать до выяснения.

Content

Столичный доктор. Том IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24