П.Ф. Преображенский

В мире античных образов

«ИЛИАДА» И ГОМЕР

Семь городов соревнуют за мудрого корень Гомера: Смирна, Родос, Колофон, Саламин, Хиос, Аргос, Афины», — говорит старинное двустишие о споре греческих городов за честь быть местом рождения человека, бывшего для древнего грека просто «поэтом», так как именно его произведения торжественно произносились на больших всенародных празднествах, как Панафинеи, по его произведениям училось греческое юношество, из них, вместе с творениями его эпигонов — кикликов, греческая драматургия обильно черпала мифологические сюжеты, умело приспосабливая последние к злобе текущего дня; недаром Эсхил называл свое творчество «крохой от Гомерова пиршества».

Современность, начиная с Вико и аббата д'Обиньи, создала вместо семи городов, может быть, несколько наивно споривших о месте рождения своего великого поэта, целый сонм ученых, для которых гомеровский вопрос был, по выражению Кауэра, не только «проблемой из проблем», но и проблемой, создавшей относительно себя не семь, а гораздо большее количество решений, начиная со сведения имени «Гомер» к простому символу, покрывшему целую эпоху коллективного народного творчества, и кончая утверждением подлинности Гомерова лика. Не надо удивляться только что приведенной высокой оценке гомеровского вопроса, — конкретное понимание всей истории древнегреческого общества с его культурой немыслимо без того или другого понимания Гомера. И это вовсе не значит, что «понять» Гомера — только объяснить, каким образом эпос «Илиады» и «Одиссеи», соединенный с его именем, связывается с известными общественными формами развития.

По глубокому замечанию Маркса, при изучении греческих искусств и эпоса «трудность состоит в том, что они еще продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном отношении служить нормой и недосягаемым образцом»[1]. Маркс резко подчеркивает, что обаяние греческого искусства «не стоит в противоречии с той неразвитой общественной средой, из которой оно выросло», и ищет разрешения указанной им трудности в заключительном замечании, сделанном в виде риторического вопроса: «И почему детство человеческого общества там, где оно развилось всего прекраснее, не должно обладать для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень?». В этом вопросе содержится и некое утверждение вечной прелести, заключенной в наиболее прекрасном развитии детства человеческого общества — древней Греции, для которой Гомер был как бы символом культурного единства и центром, откуда греческое образование, литература и даже изобразительное искусство черпали свой материал, сюжеты и каноны.

Но если греческое искусство и эпос являются для нас культурными памятниками прекрасного детства человеческого общества, то и для развитой греческой политики, скажем, для Афин эпохи Пелопоннесской войны, гомеровский эпос также был историческим детством. А между тем именно в эпоху 500–400 гг. до н. э. «Илиада» и «Одиссея» заняли особое, привилегированное положение среди других эпических поэм, получив исключительную связь с именем Гомера, и это обстоятельство стояло в прямой зависимости от укоренившегося обычая их публичной декламации во время Панафинейского праздника.

Возникает вопрос: что же именно влекло волнуемое бурной классовой борьбой афинское общество V века к этим самым значительным памятникам своего эпоса? Почему оратор Ликург, обращаясь к афинской демократии IV века, мог твердо заявить: «Ваши предки считали Гомера столь благородным поэтом, что они установили закон, по которому каждые четыре года празднования Панафиней его поэмы, и только его одного, должны быть произносимы рапсодами». Ведь мировоззрение Гомера, если пока условно покрывать этим именем творца или творцов «Илиады» и касаться только его социального содержания, глубоко аристократично.

И это понятно, так как гомеровский эпос в своих корнях был рассчитан на удовлетворение социального заказа феодальной аристократии. Гомеровские вожди — басилеи — «жирные», «тучные», даже «равные богам», и эти эпитеты физиологического порядка как-то незаметно переходят в моральные — «хорошие», «лучшие», в то время как рядовой человек — только «плохой» и «худой». Недаром Ницше так использовал эти, может быть, несколько наивные сопоставления в своей «Генеалогии морали». Можно сказать, что вся «Илиада» есть прославление рыцарской доблести храбрых героев-вождей, еще не сделавшихся, как у Господа, «даропожирателями». Резкие и, с точки зрения демократа V века, справедливые речи Терсита, обращенные к «полководцу народов» Агамемнону, причем сам оратор описан как «безобразнейший» из всех ахейцев, явно осуждаются эпосом, хотя вся противоположная аргументация Одиссея состоит в весьма неубедительном избиении демократического оппонента. Получается парадоксальное на первый взгляд положение, что афинские терситы V–IV веков одобряли расправу со своим прообразом.

Но не только гомеровская «земля» была чужда радикальной афинской демократии. Гомеровское «небо» представляло собою также отчетливую иерархию антропоморфизированных божественных сущностей, иногда столь же предприимчивых и драчливых, как их человеческие образцы. Правда, власть Зевса на Олимпе более оформлена и отчетлива, чем власть верховного вождя ахейцев Агамемнона, для обоснования которой даже дряхлый резонер Нестор не может придумать ничего более убедительного, чем указание на то, что

Стан твой полон вина…

Много в палатках твоих есть вина…

Всем к угощенью обилуешь…

В «Илиаде» имеется даже тенденция к выработке концепции единого верховного божества, воля которого до некоторой степени тождественна главнейшим мотивам позднейшей греческой драмы и поэтики. Dios aisa, «Зевсова» судьба, неизбежность, таинственным образом связанная с Зевсовой волей, правит миром. По-видимому, еще не вскрытая исследователями жреческая спекуляция, проникшая в круг певцов-аэдов, стоит за этой монархизацией феодального божественного распорядка. Может быть, сюда же надо отнести и первые нотки пронизывающего мировоззрение позднейших трагических поэтов пессимизма, звучащие в словах Аполлона про

Бедных созданий, которые, листьям древесным подобно,

То появляются пышные, пищей земною питаясь,

То погибают, лишаясь дыхания…

И это несмотря на эпитет «бесстыдной суки» (Kunomuia), которым, по словам поэта, одна богиня корит другую. Но пусть элементы возвышенной теологии причудливо сочетаются с фривольностью по отношению к богам, за которую греческие философы, начиная с Ксенофана Колофонского, так упрекали Гомера. Важно совсем другое — именно гомеровская теология создала официальный греческий Олимп, столь знакомый по традиционной мифологии и даже иконографии, так как канонизированный образ Фидиева Зевса — совершенно гомеровский. Но этот официальный олимпийский пантеон, признанный государственной традицией и запечатленный в демократической архитектуре и скульптуре, все же не был народной религией. Пусть афинская демократия была консервативна в своей массе и по отношению к этому, застывшему в своей пластической изолированности сонму бессмертных олимпийцев и за критицизм в сфере религии заставила Сократа выпить цикуту, — все равно рядовой афинянин жил в толще религиозных представлений, коренившихся в старинных культах демонов-предков, аграрных демонов и таких темных божественных сил, как «Эринния, мрака жилица» или «вредоносная Ата», о которых у Гомера встречаются лишь отдельные неловкие и смутные упоминания. Из-под тонкого, блистательного покрова олимпийской религии шевелился хаос неоформленных древних религиозных воззрений, и мрамор статуй богов не мог прикрыть матери-сырой земли. И тем не менее религия, созданная по образцу и закону полуфеодальной аристократии, одиссеев ионийской колонизации, была признана и возвеличена при господстве терсктов афинской демократии.

Разгадка этого парадокса может быть дана опять-таки в Марксовой формулировке: «Относительно некоторых форм искусства, например эпоса, даже признано, что они в своей классической форме, составляющей эпоху в мировой истории, никогда не могут быть созданы, как только началось художественное производство, как таковое; что, таким образом, в области самого искусства известные значительные формы его возможны только на низкой ступени развития искусства»[2].

Совершенная форма греческого эпоса возникла при иных социально-экономических условиях, нежели те, которые господствовали в эпоху расцвета афинской демократии, в условиях гораздо более элементарной общественной структуры. Более высокое общественное развитие как раз делало невозможным совершенство данной художественной формы, смененной с усложняющейся эволюцией общества другими формами художественного творчества, и это обстоятельство инстинктивно чувствовалось в эпоху расцвета греческой демократии. Не надо забывать, что этот расцвет, хотя он и основывался преимущественно на эксплуатации рабского труда и неполноправного населения, все же создал еще не повторившийся в мировой истории уровень художественного воспитания полноправной массы гражданства, и афинский демос, прекрасно ценивший также техническую сторону ораторского искусства, устанавливавший во время праздника Великих Дионисий сравнительное достоинство представленных на всенародный конкурс драматических произведений, ценил в гомеровском эпосе именно его художественное совершенство, несмотря на социальную враждебность его содержания. Эта популярность Гомера в среде греческой демократии, кажущаяся несколько парадоксальной, имеет свою разгадку. Политически враждебный сюжет, антидемократическое настроение самого поэта отошли на задний план перед художественной законченностью эпоса, которая одна сохранила свою убедительность для среднего афинянина, — именно потому, что сам сюжет потерял свою полную реальность, как бы транспонировавшись частью в область «божественного» мифа.

Это последнее обстоятельство оказалось особенно важным в процессе освоения поэзии Гомера новым классом. Когда наиболее популярные из «богоподобных», «богоравных» гомеровских вождей и героев, как Ахилл, Агамемнон, Елена, приблизились к богам еще на одну ступень, сделавшись почитаемыми как полубоги «героями», то обычный масштаб политической критики, применяемый человеком к человеку, как равным к равному, уже перестал существовать. Деяния и воззрения почитаемого героя-покровителя вышли из-под обстрела демократической критики. Пафос дистанции восторжествовал. Если некоторые из этих облеченных полубожественным нимбом героев проделали более сложную эволюцию — от какого-то божества к герою поэмы, а затем к герою культовому, — результат был один и тот же. Приобретя известный политический иммунитет внутри, Гомер в то же время вырос внешнеполитически. Рост и деятельность древнегреческой демократии почти что совпадают с возведенной Эсхилом и Геродотом на уровень эпоса эпохой борьбы с персидской монархией, когда, если и не создавалось национально-политическое эллинское единство, приняло более или менее осязаемые формы единство культурное. И в этой-то обстановке борьбы с Персией Гомер сделался как бы символом первого эллинского объединения в борьбе с «Азией» — с Троей и ее союзниками.

Если спартанские басилеи, предводительствовавшие в борьбе с Персией V–IV веков, как Павсаний и Агесилай, реально чувствовали себя новыми агамемнонами, то выполнявший одно время ту же роль афинский демос мог чувствовать себя Агамемноном идеальным, коллективным. Во всяком случае, создавшая в драматургии Эсхила и в историографии Геродота свой собственный эпос борьбы с могучей азиатской державой афинская демократия делала себе близким и Гомера, создавшего, как ей казалось, прообраз этой борьбы на самой заре эллинской истории. Скучноватый для современного читателя гомеровский каталог кораблей, отправившихся под Трою, казался реальнейшим доказательством такой параллели.

Любопытно, что хронологически более близкий к Гомеру Гесиод сравнительно остро чувствовал гомеровский аристократизм. Для мелкого крестьянина, полного страха перед грядущим разорением, каким был Гесиод, гомеровская муза «умеет нагромождать ложь, похожую на истину». Но эти чувства зажатого в тиски нужды беотийского крестьянина стали чужды ярко чувствовавшему весь блеск своего родного города афинянину, для которого Гомер стал воплощением художественной культуры демократических Афин. Гомер для образованного афинянина был синонимом не только поэта вообще, но поэта, гений которого обессмертил героев древности. Недаром в своей знаменитой речи, скомпонованной Фукидидом, Перикл, прославляя Афины, не находит лучшего комплимента родному городу, как указание на то, что «мы будем составлять предмет удивления и для современников, и для потомков, нисколько не нуждаясь при этом в восхвалениях Гомера».

Примечательно и то обстоятельство, что реакционная публицистика эпохи упадка афинской демократии плохо относится к Гомеру, Платон в своей «Политик» вносит Гомера в список книг, запрещенных в идеальном государстве. Очевидно, для политических реакционеров, как Платон, Гомер казался чересчур близко связанным с ненавистной им демократией. В этом отношении все европейское человечество в своем развитии, отводя гомеровскому эпосу первое место среди эпических произведений различных народов, только повторяло опыт древней Греции в пору ее наивысшего художественного творчества.

К миру гомеровского творчества всего интереснее, хотя, может быть, и труднее, подойти изнутри, из формальных особенностей и самого содержания «Илиады», привлекая сюда отчасти и «Одиссею», поскольку последняя и по традиции, и по своим формальным особенностям тесно соприкасается с «Илиадой». В самой «Илиаде» ни разу не встречается певец, аэд, если не считать главного героя Ахиллеса, поющего и аккомпанирующего себе на форминге. Зато в «Одиссее» дважды выводится на сцену профессиональный аэд в лице Демодока в стране феакийцев (может быть, старинный, вскрытый лопатой археолога, Крит) и Фемия на самой родине Одиссея, Итаке. Несомненно, что позднейшие «сказители» гомеровского эпоса считали себя в каком-то отношении роднёю или продолжателями Демодока и Фемия, и эта их взаимозависимость обладала какой-то реальностью. Задача исследователя и состоит в установлении реальных взаимоотношений между этими древними аэдами, с одной стороны, и Гомером и гомеридами — с другой.

Здесь прежде всего следует отметить основной факт: аэд Демодок поет в музыкальном сопровождении форминги, что было совершенно невозможно для позднейшего рапсода-гомерида, имевшего перед собой грандиозный эпос в 13 000 стихов, построенный на основе эпического гекзаметра. Уже Гесиод, выученик Гомера в стиле стиха, говорит в своей «Теогонии», что музы, посвятившие его в звание поэта, дали ему в руки не формингу, а жезл, употреблявшийся оратором в собрании. Не надо, конечно, предполагать, что рапсод-гомерид просто «читал» свой эпос. Скорее он был его ритмическим «сказителем». Подобно речи античного оратора, его сказительство было чем-то средним между простой речью и пением — жанр произнесения, в значительной степени уже утраченный. Но все же именно потеря музыкального сопровождения и была революционизирующим фактом, обусловившим дошедшую до нас форму гомеровского эпоса. В его первоначальном развитии определяющей формой художественного творчества была песня, славившая подвиг героя или рассказывавшая божественный миф, строфически стянутая, наполненная драматическим действием, лишенная богатых и пышных сравнений, столь обильных в эпическом повествовании. Можно даже отметить одну особенность героического гекзаметра, лишающую его всякой возможности инструментального аккомпанемента, — это разнообразие цезур, рассекающих гомеровский шестистопный дактиль с его возможными стяжениями. Именно это разнообразие цезурных рассечений, с одной стороны, нарушает равномерность стиха, с другой, — делает его свободнее и шире, но во всяком случае делает невозможными мелодию и струнное сопровождение.

Декламируемый рапсодами эпос прошел в своем развитии своеобразный путь — от старинной строфической песни, слитой с музыкой, имевшей мифологический или героический сюжет, через «малый» эпос, где, по-видимому, и совершился отрыв поэзии от музыки, к грандиозному эпосу «Илиады», который вряд ли где мог быть произнесен сразу, кроме, может быть, великих Панафиней, и в своем окончательном виде настоятельно требовал уже письменной фиксации, несомненно состоявшейся в VI веке, во время Писистратовой тирании в Афинах. Само содержание «Илиады» имеет ряд своеобразных особенностей.

Поэма вовсе не содержит в себе подробного изложения своего как будто основного сюжетного стержня — десятилетней осады и взятия малоазиатского города Трои, или Илиона, соединенными силами европейских греков под предводительством царя Микен Агамемнона. Вместо этого последовательного прагматизма оформитель эпоса применил прием, оцененный по своему достоинству еще в Аристотелевой «Поэтике», взяв лишь один драматический эпизод, разыгравшийся под стенами Трои, — ссору Агамемнона с главным ахейским витязем, вождем южнофессальского племени мирмидонов, Ахиллесом. Именно «Ахиллеида», или, точнее, «Гнев Ахиллеса», и является главным сюжетным остовом поэмы. Однако этот вырез из прагматической цепи событий использован чрезвычайно тонко в художественном отношении.

Над ссорой ахейских предводителей и конечной гибелью главного защитника Трои, Гектора, веют начало похода, похищение Парисом-Александром Прекрасной Елены и его трагический конец, смерть самого Ахиллеса и разрушение Илиона. Трагическое дыхание рока висит и над главными героями, и над самим городом Приама. Умирающий Патрокл предвещает Гектору:

Жизнь и тебе на земле остается недолгая: близко,

Близко стоит пред тобою и смерть и суровая участь

Пасть под рукой Ахиллеса, Эакова мощного внука…

И когда железный перст судьбы простерся над Гектором, он в свою очередь говорит Ахиллесу:

Но трепещи, да не буду тебе я божиим гневом

В оный день, когда Александр и Феб стреловержец

Как ни могучего в Скейских воротах тебя ниспровергнут!

И еще примечательнее, что и сам Ахиллес знает, что ему не вернуться из-под Трои:

Слишком я знаю и сам, что судьбой суждено мне погибнуть

Здесь, далеко от отца и от матери…

И Гектору ведома судьба родного города:

Твердо я ведаю сам, убеждаясь я мыслью и сердцем,

Будет некогда день, и погибнет священная Троя,

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

И все-таки каждый из героев «Илиады» смело идет навстречу своей судьбе — и Ахиллес совершает свои подвиги, и Гектор защищает свою родину.

Если борьба за доступ к Черноморью дала «широкий» сюжет «Илиады», а привлечение фессалийского героя Ахиллеса — «узкий», то завязка троянского цикла, не раз прорывающаяся в гомеровском повествовании, взята из божественного мифа, вскрытого в своих наиболее древних формах Узенером. Похищение Прекрасной Елены «богоданным» Парисом, гнев оскорбленного Менелая И его брата — вот внешний повод к войне, если придерживаться фукидидовской терминологии при классификации причинностей в историческом процессе.

Елена, эта классическая красавица древней Греции, имеет, несомненно, божественную родословную, ее культ сохранился в целом ряде мест в классическую эпоху, будучи особенно замечателен в лаконской Терапне.

Ее, согласно древним сказаниям, похищал не только Парис, но и Тесей, от которого она была избавлена своими полубожественными братьями Диоскурами. И наконец, дошел еще остаток старинного мифа, впоследствии искаженного и Стесихором, и Еврипидом, где божественная красота сохранила свою незапятнанность, так как Елена на самом доле была унесена Гермесом в Египет, откуда после окончания Троянской войны и возвратилась к своему законному супругу Менелаю. В этом мифологическом отрывке, курьезным образом использованном для морального обеления знаменитой красавицы, так как, согласно дополнительному мотиву, только образ Елены принадлежал Парису, сохранился отголосок древнего мифа о краже похитителем света Гермесом небесной богини Елены. Божественный образ Елены в значительной степени очеловечен у Гомера.

И тем не менее оформитель эпоса испытывал некоторую беспомощность, когда перед ним стояла задача описать красоту женщины, из-за которой умирали ахейские и троянские герои. Еще Лессинг указал на значительность эстетического приема, при помощи которого Гомер в первый раз показывает Елену, описывая не прямо ее красоту, а лишь впечатление, произведенное ею на троянских старцев.

Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы

Брань за такую жену и беды столь долгие терпят:

Истинно вечным богиням она красотою подобна!

И над Еленой тяготеет своеобразный рок. Если гомеровский герой должен сражаться, то героиня должна любить. Пусть она считает себя обладающей взором псицы (Kunopis) за свое прелюбодеяние, пусть она не желает взойти на ложе Париса, когда он оказался побежденным в поединке с ее прежним мужем, — ей приходится ласкать изнеженного сластолюбца, так как этого требует грозная богиня любви, «дивная» Афродита.

Но лишь узрела Елена прекрасную выю Киприды,

Прелести полные перси и страстно блестящие очи,

В ужас пришла…

Елене нужно повиноваться и идти на зов любви:

Ныне пылаю тобою, желания сладкого полный.

Рок любви над Еленой, рок смерти над Ахиллесом, Гектором и даже над почти насильным похитителем ее ласк — Парисом. Так сконструирован у Гомера этот образ легендарной красавицы, которую величайший поэт европейской буржуазии, Гёте, сочетал таинственным браком с доктором Фаустом, своим alter ego и спутником своего творческого пути, а хищники из Ругон-Маккаров Второй империи вывели на опереточные подмостки в виде полуобнаженной кокотки наполеоновского Парижа. От небесной богини до оффенбаховской «Прекрасной Елены» — таков путь одного из самых пленительных и вместе с тем таинственных образов женщины в мировой литературе. Даже античный прообраз средневекового Фауста, полулегендарный соперник христианства Симон, мог сочетаться в глазах своих последователей браком с якобы новым воплощением этого прообраза женской красоты в античном мире, хотя, по злостным инсинуациям христианских полемистов, это новое воплощение было обретено им в каком-то грязном вертепе.

Центр тяжести «гомеровского вопроса», несомненно, связан с вопросом о композиции «Илиады», и само представление о «Гомере» тесно зависит от того или другого решения этого вопроса. Когда Вольф и Лахманн (конец XVIII — первая половина XIX в.) считали, что обе гомеровские поэмы были оформлены только во времена Писистрата и материал для их оформления состоял из отдельных коротких песен, видоизменявшихся и продолжавшихся поколениями певцов (Вольф), или из оформленных до писистратовой эпохи 15 отдельных поэм (Лахманн, для «Илиады»), то это было, с одной стороны, открытым отрицанием «ком-позиционности» гомеровских поэм и грубой механичностью в решении гомеровского вопроса, а с другой — чрезвычайно неясным пониманием сущности «народной» поэзии, на безыменные плечи которой возлагалось все гомеровское творчество.

Последнее представление базировалось на взгляде, что народная поэзия есть нечто весьма свободное, бьющее, как родник, из таинственной «народной души». Но уже блестящие исследования Радлова в области северотюркской народной литературы показали, что как раз здесь о «свободе» можно говорить в очень условном смысле. «Сказителем» является далеко не всякий член рода или племени, а только особо одаренный к этому индивид; и не только одаренность, — для сказительства нужна предварительная выучка, посвящение в тайны этого мастерства, связанные со знанием известных loci communes, традиционных приемов при описании целого ряда ситуаций, как-то: рождения героя, его роста, приготовления к бою, выбора и красоты невесты, богатого пира.

В социальном смысле здесь имеется выделение полупрофессиональной общественной группы в полуцеховой союз греческих певцов из рода (genos), Гомера, певцов-гомеридов, отчасти напоминающий лесбийский женский союз любительниц лирики во главе со знаменитой Сафо и представляющий собой род общественной группировки, генетически связанной и со скромным «бахши» туркменского кишлака. А в смысле композиционном даже поэзия вообще рождается именно с ограничения «свободы» известным каноном, известной условностью, составляющей логический постулат всякого творчества. Поэтому уже германовская теория «расширения» эпоса из первоначального зерна, определить состав которого есть задача исследователя, теория, собравшая вокруг себя ряд крупных последователей, была по своему существу признанием некоего «плана» в композиции эпоса, так как именно таковым «планом» и был искомый «остов», или «зерно» поэмы. Это уже было отчасти ключом к истине, так как внимание исследователей было остановлено не на «деревьях», не на мало существенных для поэтического анализа противоречиях гомеровских поэм, — ведь выезжал же русский богатырь сразу и из «Индии богатой и Карелушки проклятой», — а на «лесе», на основном мотиве Ахиллесова гнева, стянувшем все повествование о Троянской войне.

Отсюда и Гротова «Ахиллеида», и кропотливые исследования Бете, определившего в размере приблизительно 1500 стихов величину Ахиллесова menis, положенного в основу позднейшей «Илиады». Однако для Бете одного этого первоначального «зерна» оказалось мало, для него понадобилась и «скорлупа» в виде основного вывода следующего содержания: «Наша "Илиада" задумана как письменное произведение, выработана писателем и передавалась только путем письма». Пусть Бете признает и древнюю устную традицию, создавшую поэму об Ахиллесовом гневе, и отдельные малые эпосы о Диомеде, Долоне, погребальных играх на могиле Патрокла, выкупе Гектора, и пусть даже его собственная гипотеза может быть подвергнута ряду критических замечаний, хотя, может быть, она и наиболее удовлетворительна в смысле объяснения существующих фактов, — все же за нею стоит не только ученая аргументация, но и определенный факт художественного восприятия, заключающегося в возможности спора о том, где больше архитектоничности — в Платоновом «Государстве» или Гомеровой «Илиаде», и в признании, что «патос» позднейшей греческой трагедии предвосхищен Гомером и что даже ей не удалось достичь той глубины «трагического», которая дается в гомеровском эпосе.

В самом деле, огромная кривая, описанная не певцами-гомеридами, а учеными-«гомеридами», от Вольфа и Лахманна до Бете и Ленга, объясняется не только различными аспектами в ученом исследовании, но и тем несомненным фактом, что гомеровскую «Илиаду» можно было для выяснения ее генезиса и анализа ее составных частей подвергнуть тщательному сопоставлению с эпическими произведениями других народностей — с саксонским «Беовульфом», германским фрагментом «Финна» и эпосом о Нибелунгах, эпической поэзией славянских народов, как это сделал Чадвик, с финской «Калевалой», как это сделал Дреруп. Более того, при современном расширении этнологических знаний этот круг сравнений можно было бы значительно расширить, привлекши сюда родословные полинезийцев, героические сказания турецких и монгольских народов или такие перлы западноафриканской феодальной поэзии, как записанный Фробениусом эпос о богатыре Самба Гана и красавице Анналья Ту Бари.

Но не следует обманываться относительно удельного веса этого сравнительно-исторического анализа. «Известные общественные формы развития», с которыми связан рост эпоса, будут выяснены; станет столь же ясным состав отдельных апосов, в том числе и «Илиады»; будет даже дана картина миграции и сплетения эпических мотивов, будут указаны специфические приемы эпического творчества, одним словом, будет более или менее точно охарактеризован весь запас эпического материала, выработанный «сказителями» каждой отдельной народности; но один роковой вопрос останется, — почему в смысле эстетической ценности «Илиада» производила и производит гораздо более сильное впечатление на читателя?

Конечно, может последовать возражение — только на читателя определенной культуры. Да, но ведь у этого же самого читателя есть и «Песнь о Нибелунгах», и «Песнь о Роланде», и если подобно Трельчу говорить о современной европейской культуре как о некоем синтезе, то совершенно ясно, что доля древних германцев в этой культуре не меньше греческой; но, тем не менее, именно Гомер, а не Нибелунги, именно в Греции человеческое детство «развилось всего прекраснее» (Маркс)[3], именно «один народ должен ты изучать, возможность изучать который уже есть высокая слава и выделяющая редкостность, — греков» (Ницше). Как раз на примере «Илиады» ясно сказывается, что по отношению к этой конкретной художественной индивидуальности, какой является гомеровская поэма, одного голого указания на исключительную роль греков и Греции в истории человеческой культуры еще мало, и, может быть, конечным пунктом последнего гомеровского исследования будет некий нерастворимый осадок, подобие недоказуемой математической аксиомы, именем для которого и следует оставить слово «Гомер».

Если древняя Греция, по Марксу, прелестна «как никогда не повторяющаяся ступень», то на этой ступени существовал и никогда не повторявшийся поэт, сумевший так оформить эпические предания своего народа, что не только родная ему малоазиатская Иония, но и вся Греция сделала его просто «поэтом», даже не нуждающимся в особом имени. И нарицательное имя может быть собственным. Недаром Шиллер недоумевал, как Гёте мог подвергнуться лахманновскому миражу, хотя, впрочем, автор «Фауста» понемногу обрел в себе веру в живого Гомера. Разумеется, прав в конечном счете Виламовиц: «Пусть для нас станет ясным, что в Гомере как в человеке для нас заключается вовсе немного. Нам важна "Илиада", ее поэт или поэты в ней, поскольку они дали что-то индивидуальное в своих стихах. Имя — звук пустой (Schall und Rauch), и, если все следы его телесного существования сметены, это не может быть поставлено ему в укор. Также и в науке значима лишь истина, которая достигнута: она укрепляется и остается.

Тот, кто добыл ее, рано или поздно станет безразличен». Может быть, именно поэтому Пушкин только «старца великого тень чуял смущенной душой». А древний эллин, канонизировавший Гомера в своей литературе и обиходе, желая своеобразно выделить фигуру «поэта», сделал его даже слепым в своей иконографии, как бы подчеркивая гениальность оформителя своего древнего эпоса, сумевшего слепыми глазами увидеть недоступное зрячим. Для определенным образом установленного научного ума могло казаться, что только теории Вольфа — Лахманна открывали двери подлинного научного познания: в них «Гомер» разлагался на более мелкие, как будто лучше осязаемые величины, он как бы атомизировался, и в этом атомизировании и усматривалось решение «гомеровской» проблемы. Но что делать, если этим совершенно не решалась задача понимания «Илиады» как нормы и недосягаемого образа? Именно этим последним путем не «Гомер» (в кавычках), а просто Гомер возвратился в какой-то форме в рамки научного исследования.

Однако у каждого поэта есть своя собственная судьба. Как уже указано Виламовицем, «имя — звук пустой»; и действительно, слову «Гомер» трудно даже придать какое-либо личное звучание, — он скрыт для нас за величественным эпосом «Илиады». Каллин в 680 г. до н. э. знает Гомера, но как автора «Фивиады». Это древнейшее свидетельство о Гомере. Тщательные изыскания того же Виламовица приводят к небогатому результату, что Гомер был уроженцем Смирны, жил и творил на острове Хиосе, где его имя из эолийского Гомар (Omar) стало ионийским Гомер (Omer). Хронологически получается дата около 750 г. до н. э., совпадающая со временем возникновения «Илиады». Таким образом, Гомер — один из немногих мировых поэтов, всецело растворившихся в своем произведении, характер которого таков, что оно эпически объективно и хранит упорное молчание о субъективной личности своего автора. В эпосе увековечен только безымянный, хотя и имеющий свое имя его предшественник, «вдохновенный», «чтимый в народе», «преисполненный бога» Демодок, да и то при сомнительном условии, что мы припишем сказочный эпос «Одиссеи» творцу подлинно героического эпоса «Илиады». А это последнее допущение более чем сомнительно. В упоминании Смирны, как места рождения Гомера, как бы запечатлен и канонизированный на много веков язык эпической поэзии древних греков. Именно этот город служит местом постоянной вражды греков ионийского и эолийского наречий до тех пор, пока ионийцы окончательно не завладели им. И язык греческой эпики остался ионийским с равномерно рассеянной примесью эолизмов. И таковым он удержался, несмотря на начавшееся господство аттицизма в греческой литературе.

В этой безличности Гомера как субъективной личности и в его личной индивидуальности как творца «Илиады» запечатлевается и самый характер эпоса. Он глубоко аристократичен — терситы для него противны и смешны, но там, где он уходит от шума ахейско-троянской распри, маленькая копия которой видна и на мастерски исполненном Гефестом щите Ахиллеса:

Рыщут и Злоба, и Смута, и страшная Смерть между ними:

Держит она то пронзенного, то непрошенного ловит,

Или убитого за ногу тело волочит по сече;

Риза на персях ее обагровлена кровью людскою,

там он видит и другие картины — труда пахарей, жнецов, виноградарей, пастухов, труда, благословенного великим поэтом, и пляски юношей и дев, где

В круге их отрок прелестный по звонкорокочущей лире

Сладко перстами бряцал, припевая прекрасно под струны

Голосом нежным…

Так и своего предшественника, более безвестного, чем Демодок, вырезывает на Ахиллесовом щите творец «Илиады». Эта эпическая объективность за грохотом бури и ссорами басилеев видит и нечто более твердое и вечное — постоянный героизм человеческого труда. И кажется, что не Ахиллес, вооруженный Гефестовым щитом, отправился в бой на погибель троянцев, а Гомер, с «Илиадой» в качестве божественного щита, величественно и спокойно, как его гекзаметр, стоит в первом ряду героев не человекоубийственных войн, а творцов великих произведений мировой литературы. Ибо древний грек был настолько мудр, что «героем был для него не только великий воин, но и великий деятель в человеческой жизни».

«ОДИССЕЯ» И ГОМЕР

В своем введении к «К критике политической экономии» Маркс указывает, что греческое искусство и эпос «еще продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном отношении служить нормой и недосягаемым образцом»[4]. Само историческое развитие древней Греции для него является «детством человеческого общества», обладающим «для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень». Но социальный мир греческого эпоса — это уже «детство детства», это эпоха разложения старинного греческого родового строя, «этой удивительной организации во всем ее младенчестве и простоте», по словам Энгельса. Этот процесс разложения старинного рода заметен в «Одиссее», пожалуй, еще больше, чем в «Илиаде». Это особенно заметно на видоизменении одной из характернейших черт родового строя — общего владения землей.

Когда Одиссей возвращается на родину и желает сохранить свое инкогнито, он рассказывает вымышленную историю о своем происхождении, как его, сына критского «богатого мужа» и рабыни, обделили при дележе наследства:

… сыновья же, богатства

Все разделив меж собою по жребию, дали мне самый

Малый участок и дом небольшой для житья…

Ему удалось поправить свои дела только женитьбой на богатой наследнице.

Во всем гомеровском эпосе часто встречается термин «клерос», первоначально, по-видимому, небольшой старинный надел с домом. Само по себе существование таких «клеросов» могло бы быть и совместимо со старинными родовыми порядками, но дело в том, что гомеровская терминология идет и дальше. Она знает термины: «аклерос» — безнадельный и «поликлерос» — многонадельный, что служит несомненным доказательством ломки старинных земельных отношений. Основной нерв старого родового быта: «земля — достояние всего племени», — был уже подрезан.

Эта земельная дифференциация предопределяла возникновение аграрного вопроса, всего более острого для мелкого землевладельца. Для «многоклерных людей» вставал вопрос о приискании рабочих рук. Появляются питающиеся милостыней неимущие и батрачащие безземельные.

Одиссею, возвратившемуся под личиной бездомного странника, приходится выпить горькую чашу приглашения на наемную работу:

Странник, ты, верно, поденщиком будешь согласен наняться

В службу мою, чтоб работать за плату хорошую в поле.

Рвать для забора терновник, деревья сажать молодые;

Круглый бы год получал от меня ты обильную пищу,

Всякое нужное платье, для ног надлежащую обувь.

Итакийскому царю, для лучшего сохранения своего инкогнито, остается только проглотить издевательские слова жениха своей собственной жены и выразительно характеризовать социальную картину, получившуюся в результате возвышения ему подобных:

Сам же себя, Эвримах, ты считаешь великим и сильным

Лишь потому, что находишься в обществе низких и слабых.

Этот процесс классообразования был основной причиной характернейшего признака греческой истории IX–VII вв. до н. э. — колонизации восточного Средиземноморья. В конце концов вся «Одиссея» представляет собой своеобразное новеллистическое и сказочное отражение этого формально основного процесса греческой истории. В одном случае этот процесс даже конкретизируется в эпосе. Как бы ни локализировать загадочную Схерию, остров счастливых феаков, ясно только одно: этот рассказ — может быть, древнейшее отражение колонизационного процесса. Когда-то феаки жили

… в широкополянной земле Иперейской,

В близком соседстве с киклопами, диким и буйным народом,

С ними всегда враждовавшим, могуществом их превышая.

Но напоследок божественный вождь Навситой поселил их

В Схерии, тучной земле, далеко от людей промышленных.

Там он им город стенами обвел, им построил жилища.

Храмы богам их воздвиг, разделил их поля на участки.

Правда, киклопы, «дикий и буйный народ», представлялись гомеровскому человеку живым отрицанием всякой культуры, но, если отбросить эту полумифическую маску, перед нами довольно типическое образование древнегреческой колонии — «полиса».

Видоизменяется и устройство первобытной родовой демократии. Постоянным органом власти был совет, буле, по характеристике Энгельса, «состоявший из старейшин родов, позднее же, когда число их слишком возросло, из специально выбранных из их среды, что содействовало развитию и усилению аристократического элемента». Эта аристократизация буле довольно характерна в сценке созыва народного собрания на Итаке. По всей вероятности, старейшины, члены буле, занимали особые места в народном собрании. Когда там появился молодой Телемах,

Старцы пред ним раздалися, и сел он на месте отцовом.

Зажиточность и богатство вытесняют столь ценимый прежде старческий опыт.

Появляется уже и «первый зародыш будущего наследственного предводительства, или монархии»[5]. Именно — зародыш, так как Энгельс правильно протестует против частого отождествления гомеровского басилея с монархом. Гомеровский басилей представляет собой верховного вождя на войне, с присвоением также жреческих и судейских обязанностей. Поэтому-то Энгельс и замечает, что «басилей был военачальником, судьей и верховным жрецом; правительственной властью в позднейшем смысле он, следовательно, не обладал»[6]. У Гомера эта власть басилеев несколько ретушируется. Царь Алкиной,

… феакийцами властвуя, чтим был как бог от народа. Его

Ныне державным владыкой своим признают феакийцы.

Это, скорее всего, пышная фразеология и поэтическая лесть, хотя у ней, по всей вероятности, был свой социальный резонанс. Важнее другое — гомеровский лексикон очень определенен в эпитетах для басилеев и их приближенных, этой возникающей эвпатридской аристократии. Гомеровские басилей и их соратники — «жирные, тучные», а потому и «наилучшие». «Богатый», «добрый», «наилучший» на языке эпоса — почти что синонимы. Эта социальная синонимика находит себе наглядное выражение в автохарактеристике скрывающегося Одиссея:

Мало найдется таких, кто б со мною поспорил в искусстве

Скоро огонь разводить, и сухие дрова для варенья

Пищи колоть, и вино подносить, и разрезывать мясо,

Словом, во всем, что обязанность низких на слубже у знатных.

Одиссею приходится разочароваться. «Богоравный свинопас», раб Эвмей ядовито замечает мнимому нищему:

Там не тебе, друг, чета — им рабы подчиненные служат;

Нет! Но проворные, в платьях богатых, в красивых хитонах,

Юноши светлокудрявые, каждый красавец, — такие

Служат рабы им…

И действительно, рабство, эта первая форма присвоения прибавочного продукта и эксплуатации человека человеком, гораздо яснее очерчивается в «Одиссее», чем в «Илиаде», и именно поэтому «Одиссея» отражает более прогрессивную фазу в становлении рабовладельческого общества, чем «Илиада». Это заметно уже на более отчетливых очертаниях, принятых характерным институтом древнегреческого общества — рабством. У царя феаков Алкиноя

Жило в пространном дворце пятьдесят рукодельных невольниц.

Рожь золотую мололи одни жерновами ручными,

Нити сучили другие и ткали, сидя за станками

Рядом, подобные листьям трепещущим тополя; ткани ж

Были так плотны, что в них не впивалось и тонкое масло.

Та же картина и во дворце самого Одиссея:

В доме теперь пятьдесят мы имеем служанок-работниц

Разного возраста; заняты все рукодельем домашним:

Дергают волну; и каждая в доме свою отправляет

Службу…

Конечно, повторение одного и того же числа может вселить некоторые сомнения в его правдоподобности: не есть ли это поэтическое «общее место»? Но ведь и такие общие места не возникают случайно, а отображают какую-то реальность. Тем более, что, по-видимому, количество рабов в хозяйстве Одиссея было еще многочисленнее. У него имелись еще специальные рабыни, работавшие на мельнице:

… на мельнице этой двенадцать

Было рабынь, и вседневно, от раннего утра до поздней

Ночи, ячмень и пшено там они для домашних мололи.

Перед нами, несомненно, прообраз будущего эргастерия, знаменитой рабовладельческой мастерской древней Греции. В рабское производство внесена уже некоторая организация. Заведующий свинарником Одиссея раб Эвмей не только имеет под своим началом пастухов-помощников, но именуется даже гордым титулом «повелителя мужей». Это прототип будущего раба-надсмотрщика, раба-надзирателя. Даже основная черта рабского труда — его малая техничность и производительность — отмечены в эпосе:

Раб нерадив; не принудь господин повелением строгим

К делу его, за работу он сам не возьмется охотой:

Тягостный жребий печального рабства избрав человеку,

Лучшую доблестей в нем половину Зевес истребляет.

Выделению класса рабовладельцев соответствуют изменения в структуре политических учреждений родовой демократии. Говоря словами Энгельса, «весь родовой строй превращается в свою противоположность: из организации плачен для свободного регулирования своих собственных дел он превращается в организацию для грабежа и угнетения соседей, а соответственно этому его органы из орудий народной воли превращаются в самостоятельные органы господства и угнетения, направленные против собственного народа»[7]. Ко времени сложения «Одиссеи» этот процесс разложения родовой демократии еще не вполне закончился, но целый ряд его симптомов весьма заметен. И особенно на эволюции основного учреждения родового строя — народного собрания. В «Илиаде» находятся особо торжественные, почти что величественные тона при описании созыва народной сходки:

Бурно народ волновался; земля застонала под тьмами

Шедших племен; воздвигну лея шум между оньтми; девять

Гласом гремящих глашатаев, говор мятежный смиряя,

Звучно вопили, да внемлют царям, Зевеса питомцам.

Последний штрих достаточно выразителен — аргивские племена должны внимать речам своих басилеев. Немудрено, что когда «празднословный» Терсит плохо внемлет речам вождей и позволяет себе язвительную агитацию по их адресу, тот же Одиссей находит только один аргумент — палочную расправу с дерзким оппонентом. В «Одиссее» имеются уже указания на постепенное отмирание гомеровской «агоры». Когда Телемах перед своим отправлением в путешествие созывает народное собрание, то

… благородный Эгипций,

Старец, согбенный годами и в жизни изведавший много,

меланхолически констатирует:

Мы на совет не сходились ни разу с тех пор, как отсюда

Царь Одиссей в быстроходных своих кораблях удалился.

Эгипций развертывает как будто широкую программу компетенции народного собрания — возможность совещаться и

… о идущей на нас неприятельской силе,

и вообще «о пользе народной какой». Но все это — не то старческие ремивисценции, не то благие пожелания. Народное собрание на Итаке не только уже не собиралось целых двадцать лет, но, собравшись, ничего не сделало и не постановило. Один из бесчинных женихов Пенелопы, Леокрит,

распустил самовольно собранье народа.

Здесь все очень типично для эпохи разложения родовой демократии: и пассивность массы, и ведущая роль Телемаха и Леокрита.

Гомеровская «агора» умирает, чтобы впоследствии воскреснуть в виде «экклесии» рабовладельческой демократии.

Энгельс классически формулирует создавшееся положение: «Мы видим, таким образом, в греческом строе героической эпохи древнюю родовую организацию еще в полной силе, но, вместе с тем, уже и начало разрушения ее…; рабство, сначала одних только военнопленных, но уже открывающее перспективу порабощения собственных соплеменников и даже членов своего рода; начавшееся уже вырождение древней войны племени против племени в систематический разбой на суше и на море в целях захвата скота, рабов и сокровищ… и злоупотребление древними родовыми порядками с целью оправдания насильственного грабежа богатств… Недоставало учреждения, которое увековечило бы не только начинающееся разделение общества на классы, но и право имущего класса на эксплуатацию неимущего и господство первого над последним. И такое учреждение появилось. Было изобретено государство»[8].

* * *

Если «Одиссея» моложе «Илиады» по своему социальному содержанию, то она и по своему литературному оформлению показывает, что поэтический опыт «Илиады» не прошел даром для ее составителя. Начало «Одиссеи» — совет олимпийских богов о том, как бы «возвратить отчизну» Одиссею — повторяет мотив последней песни «Илиады», где олимпийцы решают помочь страждущему Приаму получить тело Гектора для погребения. Но замечательно, что это — только литературный прием. Боги «Одиссеи» дали гораздо большую свободу людям и не вмешиваются постоянно в их действия. Смелые ионийские мореплаватели, отражение географического кругозора которых так сквозит в подробностях «Одиссеи», привыкли надеяться более на самих себя, чем на решение могучих жителей Олимпа. В этом отношении сам «хитроумный» Одиссей, не теряющийся в самых трудных обстоятельствах жизни, будущий идеал кинической философии, представляет собой прямой вызов божескому всевластию.

Изменились и словесные приемы поэтической изобразительности. Нет уже пышного цветения вольных, часто роскошных и всегда осязательно конкретных эпитетов и сравнений «Илиады», но зато богаче и разнообразнее запас слов, многообразнее и свободнее их сочетание. И не только более гибко владение словом, как инструментом художественной изобразительности, — все богатство первоначального сюжетного материала, послужившего основной базой для создания единого художественного целого, переработано в повествовательное единство еще более убедительно, чем соответствующий материал «Илиады». Своеобразное изящество, с которым переплетены приключения Телемаха, пребывание Одиссея у Калипсо, у феаков, его повествование о своих смелых похождениях и, наконец, трагический и благополучный финал всей поэмы как-то заставляют позабыть, что перед нами очень большая эпическая поэма, а не своевольный и фантастический роман приключений. А возможность такого романа вполне оправдана для эпохи. Именно процесс колонизации, освоение новых неведомых земель и обусловленная классовой борьбой на родине тяга к новым местам поселения и страх перед далеким, неверным путешествием создавали и притягательность, и популярность сюжета, его основных мотивов и принципов его художественного выявления. Эти литературные особенности «Одиссеи» вовсе не являются плодом критического анализа, произведенного европейской наукой последнего времени. Они в значительной степени были осознаны и определены уже в самой древности, которая если и не очень отчетливо представляла себе личность самого Гомера, но зато неплохо умела ценить его литературную значимость. Ведь так и кажется, что «лик» Гомера создан античностью по портрету гомеровского Демодока:

Муза его при рождении злом и добром одарила:

Очи затмила его, даровала зато сладкопенье.

Дерзко думать, что это «автопортрет», но слепота Гомера — его постоянный атрибут в античной иконографии. Но если «Гомер» не только слеп физически по античным представлениям, но и «темен» хронологически и географически, то его творчество в своем самом коренном чертеже уже было охарактеризовано завершителем классического эллинства — Аристотелем.

* * *

Аристотеля, по меткому выражению Виламовица — Мёллендорфа, «не поцеловала муза». Это, однако, не помешало ему быть тонким ценителем в той области, где музы властвуют. Если не величайший философский гений, то, во всяком случае, крупнейший энциклопедист классической Греции первый определил основную архитектонику даже «Илиады», несмотря на то, что в этой, более старинной части «гомеровского» эпоса исследователю легче фиксировать побледневшие и стертые контуры отдельных былин, послуживших материалом для «поэта», главного творца повествования о гневе Ахилла. По Аристотелю, «Гомер… при сравнении с другими может показаться божественным; ведь он и не попытался изобразить всю войну, хотя она имела начало и конец. Его поэма могла бы выйти в таком случае слишком большой и неудобоваримой, или, получив меньший объем, запутанной вследствие разнообразия событий». Аристотель здесь прямо указывает на лейтмотив гомеровского творчества: изображение широкого сюжета — троянского похода — посредством сюжета узкого — столкновения Ахилла с Агамемноном.

Повествование «Одиссеи» еще больше оторвалось от былинного материала, напоминая иногда по своей фабуле приключенческий роман, и Аристотель тщательно подчеркивает художественную компоновку младшей сестры «Илиады»: «Гомер… и тут, как кажется, правильно посмотрел на дело… Создавая "Одиссею", он но изложил всего, что случилось с его героем… Он сгруппировал все события "Одиссеи", так же как и "Илиады", вокруг одного действия». Один простой подсчет показывает действие этого приема художественной концентрации. Рядовому читателю может показаться, что хронологические рамки «Одиссеи» весьма обширны. На самом деле все действие поэмы продолжается всего-навсего сорок один день. Весь рассказ о длительном возвращении героя на родину (nostos) уложен в блестящий финал странствий и приключений «хитроумного» басилея Итаки, этого яркого прообраза смелого ионийского морехода, пирата, торговца, колонизатора.

Именно эта строгая художественность и симметричность «Одиссеи» дала сравнительно мало пищи механическому анализу в стиле Вольфа и Лахманна. «Гомеровский вопрос» как-то мало питался этой второй гомеровской поэмой, хотя a priori ей принадлежало бы одинаковое место в определении стиля «гомеровского» творчества. В одном отношении здесь можно наблюдать известный параллелизм в исследовательской работе. Как Германн пытался установить первоначальное «зерно» «Илиады», так Адольф Кирхгоф попробовал проделать ту же работу над «Одиссеей». Таким зерном, по Кирхгофу, было повествование о возвращении героя Одиссея на родину, к которому около 776 г. до и. э. был добавлен рассказ о событиях в Итаке после его возвращения. Эта двойная композиция получила впоследствии целый ряд добавлений, из которых наиболее значительными являются повесть об Одиссеевом сыне Телемахе, так называемая «Телемахида» (песни I–IV с продолжением в других, особенно в XV и XVI), и знаменитая nekyia — сошествие Одиссея в страну мертвых (песнь XI).

По-видимому, наиболее чужеродным телом во всей «Одиссее» является как раз эта XI песнь, очень плохо мотивированная заветом Цирцеи совершить это страшное путешествие.

И тем не менее даже друг Фридриха Ницше, Эрвин Роде, считающий, что отсутствие nekyia в первоначальной «Одиссее» является «одним из немногих достоверных результатов критического анализа гомеровских поэм», полагает, что «гомерик», создавший это дополнение, еще вполне стоит на почве геройского и безрадостного взгляда на загробную жизнь, выраженного в знаменитых словах Ахилла, обращенных к Одиссею:

О Одиссей, утешение в смерти мне дать не надейся;

Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле.

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать мертвым.

Но тот же Роде отмечает, что этот строгий «гомериям» прорван в самом чувствительном месте — там же, в «Илиаде»: он прорывается в вопле Ахилла:

Храбрый Патрокл, не ропщи на меня ты, ежели слышишь

В мрачном Аиде, что я знаменитого Гектора тело

Выдал отцу: не презренными он заплатил мне дарами;

В жертву тебе и от них принесу я достойную долю.

И здесь, как и в обрядах, совершенных Одиссеем, звучат уже ноты старины — возможность умилостивления мертвых путем принесения им загробных жертв. Строгий и логический вывод только один: nekyia частью стоит на твердой почве традиционного гомеризма, а частью соприкасается с еще более древними пластами догомеровского миросозерцания.

Если так ненадежно обстоит дело с хирургическим выделением nekyia, то и резкое выделение «Телемахиды» не вполне оправдано общей композицией поэмы и ее местом во всем троянском цикле древнегреческого эпоса.

Конечно, можно, подобно Ф. Ф. Зелинскому, доказывать, что после того, как Агий Трезенский написал эпическую поэму о «возвращениях» (nostoi), кончавшуюся трагическим возвращением Агамемнона и более счастливым Менелая, к «Одиссее» по закону «хронологической несовместимости» была добавлена «Телемахида», чтобы повествование началось как раз с окончания странствий мужа Елены. И более того, — так как жизненный путь Одиссея также нуждается в завершении, гомеровская поэма о его возвращении в Итаку получила свое заключение в рассказе Евгаммона Киренского о смерти итакийского царя от руки Телегона, его сына от Цирцеи.

Однако есть основания предполагать, что на самом деле вопрос об отношении «Телемахиды» ко всему повествованию «Одиссеи» несколько более сложен.

Тот же Ф. Ф. Зелинский, пытаясь восстановить утраченную трагедию Софокла «Смерть Одиссея», или, точнее — «Одиссей, пораженный шипом ската», приводит эксцерпт грамматика Прокла, согласно которому «Телегон, отправившись на поиски отца, высаживается на Итаке и грабит остров. Одиссей выбегает на помощь своим и по ошибке падает от руки сына. Убедившись в своей ошибке, Телегон и тело отца, и Телемаха, и Пенелопу увозит к своей матери. Та их делает бессмертными, и Телегон берет в жены Пенелопу, а Телемах — Цирцею». Эта последняя черта имеет исключительный интерес. Совершенно напрасно Ф. Ф. Зелинский предполагает, что эта двойная свадьба может быть результатом того, что герой завещает любовницу сыну. Может быть, впоследствии сюда и вносился такой «этиологизм», но но своему внутреннему значению это — отзвук далекой древности, эпохи материнского нрава, когда только женщина могла передать «законные» права и обязанности.

Наличие этих старинных напластований в сагах об Одиссее усложняется и еще одним моментом. Имена его сыновей: «Телемах» — «далеко сражающийся», «Телегон» — «далеко рожденный» являются скорее эпитетами, чем собственными именами. Невольно вспоминается теория Германа Узенера, по которой между именами божеств и их эпитетами существует постоянное взаимодействие. Правда, по Узенеру, прежде самостоятельные божества обычно присоединялись в виде эпитета к уже персонифицированной божественной индивидуальности. Но он не отрицает и другого механизма образования божественной сущности — персонификации какого-либо эпитета, выражающего действие или какую-либо сторону божества.

И здесь примечательно одно обстоятельство: если Телемах действует и живет в первых четырех песнях «Одиссеи», где отсутствует его отец, главный герой поэмы, то там, где он выступает вместе с отцом, он становится лишь бледной и неинтересной тенью. Далее, когда близится грозная развязка драмы и пророк Феоклимен прорицает:

Вы, злополучные, горе вам! Горе! Невидимы стали

Головы ваши во мгле, и невидимы ваши колена;

Слышен мне стон ваш, слезами обрызганы ваши ланиты.

Стены, я вижу, в крови; с потолочных бежит перекладин

Кровь; привиденьями, в бездну Эреба бегущими, полны

Сени и двор, и на солнце небесное, вижу я, всходит

Страшная тень, и под ней вся земля покрывается мраком.

………………….

Слышу беду; ни один от нее не уйдет; не избегнет

Силы ее никоторый из вас, святотатцев, губящих

Дом Одиссеев и в нем беззаконного много творящих,

то, казалось, после этой мрачной апокалиптики должен был бы следовать блестящий драматический финал, где «далеко сражающийся» герой принял бы самое деятельное участие. На самом деле Телемах удовлетворяется ролью простого оруженосца, а во время самого боя с женихами «богоравный» свинопас Эвмей совершает подвиги ничуть не менее Телемаха.

Все это наводит на одну мысль: и Телемах, и Телегон являются только эпитетами или ипостасями того же Одиссея, лишь впоследствии получившими отличное от него бытие. Только при художественном оформлении всей сложной массы мифического и былинного творчества в одно целое пришлось считаться с тем фактом, что образ главного героя как бы растройлся, и соответственно выделять для каждой из трех ипостасей особое поле деятельности. Оформителю «Одиссеи» пришлось самому накладывать швы на свой матерная, чтобы внести в последний разделение в зависимости от новой сюжетности. Телегона можно было элиминировать сравнительно легко, и он остался только в киклической «Телегонии». С Телемахом это было труднее, тем более, что этот эпитет Одиссея был особенно тесно приклеен к нему. Одиссей, сражавшийся десять лет вдали от своей родины, под Троей, был действительно «Телемахом» для Итаки.

Таким образом, критическая работа Кирхгофа и его последователей свидетельствует, может быть, не о том, что к первоначальному остову «Одиссеи» присоединились дополнительные части, а о том, что при выборке материала для окончательной редакции «Одиссеи» поэту-автору было необходимо произвести и некоторые разрезы и внести сюжетные дополнения, чтобы сделать древний миф и сказание более понятными и доступными. Евгаммон, автор «Телегонии», воспользовался для счастливого, «свадебного» эпилога своей поэмы и реальной близостью Одиссея к Пенелопе и Цирцее, и отмеченными еще Бахофеном остатками материнского права в гомеровском эпосе. Ведь даже в «Одиссее» женихи, несмотря на присутствие законного, с точки зрения отцовского права, наследника, усиленно добиваются руки Пенелопы, рассчитывая, конечно, вместе с ней получить и власть басилея в Итаке. И в блаженном царстве феаков встречаются явления того же порядка. Главный басилей феаков Алкиной получает свой сан, женясь на дочери своего брата, Рексенора, Арете. Сама генеалогия Рексенора и Алкиноя довольно любопытна. Их отец — сын «земли колебателя» Посейдона, явный признак того, что его отцовство было сомнительно и что кровь передавалась главным образом через мать. Именно в гомеровскую эпоху отцовское право окончательно превалировало над материнским, и этот период борьбы и смешения двух разнообразных принципов давал различные комбинации, вводившие в заблуждение не только современного исследователя, но даже и самого составителя эпоса, присутствовавшего при полном торжестве права отца. Именно в его эпоху закончилось событие, классически охарактеризованное Энгельсом: «Ниспровержение материнского права было поражением женского пола, имеющим всемирное историческое значение».

Если суждение Аристотеля о внутреннем художественном единстве гомеровских поэм не могло быть опровергнуто даже филологической гиперкритикой новой европейской науки, то гораздо более сложной представляется поднятая великим стагиритом проблема различного стиля «Илиады» и «Одиссеи». Краткое и выразительное определение Аристотеля гласит: «Из обеих его поэм "Илиада" составляет простое и патетическое произведение, а "Одиссея" — запутанное (в ней повсюду узнавания) и нравоописательное». Эта характеристика нуждается в некоторой расшифровке. В краткий срок действия «Илиады», всего 51 день, разыгрывается «патос» Ахилла, его гнев на Агамемнона, утрата его ближайшего друга Патрокла, умерщвление Гектора, и все это — при обреченности самого героя, его грядущей и неизбежной смерти. Уже сами древние греки воспринимали «Одиссею» несколько иначе, чем «Илиаду». Философия киников видела в главном герое поэмы бесстрашного носителя своей собственной судьбы, которому ревнивые олимпийские боги, может быть, и сочувствуют, но которого они не давят своим постоянным и тяжким вмешательством, как героев «Илиады», принужденных жить в двух планах — вершающего их судьбы Олимпа и сцены их страстей, «широкогрудой всекормилицы» земли. Именно поэтому «патосу» «Илиады» противостоял «этос» «Одиссеи».

Как раз в этом противопоставлении стержневых стилей обеих поэм основная позиция Аристотеля терпит некоторый ущерб. Для него нет никакого сомнения в том, что и «Илиада», и «Одиссея» принадлежат Гомеру, который превзошел всех «языком и богатством мыслей». Такое допущение более сомнительно для современного исследователя. Уже александрийские «хоризонты» (разделители) утверждали, что авторы «Илиады» и «Одиссеи» различны, хотя эта еретическая для древней Греции догма и не нашла себе поддержки у признанного главы александрийских грамматиков и филологов Аристарха. Но — кто знает? — может быть, придется примириться с дерзким утверждением существования двух «Гомеров», тем более, что и тот, и другой целиком воплощены для нас только в их великих поэмах, и не пойти дальше знаменитого безвестного певца в «гомеровском» гимне Аполлону Делийскому:

Если спросит вас кто из людей земнородных,

Гость из далекой страны, умудренный трудом многолетним:

«Девы прекрасные, кто из певцов, что сюда заезжают,

Всех вам дороже и чья наиболее по сердцу песнь вам?»

В голос один все ему дайте ответ благородный:

«То вдохновенный слепец; а живет на Хиосе гористом;

Песни его и в грядущем прославит молва у потомков».

Главный сотрудник автора реализации мифов «Илиады» — Шлимана — Дёрпфельд пытался найти местопребывание Одиссея и был принужден прийти к несколько парадоксальному выводу, что не маленький скалистый островок на западе Греции, носящий и сейчас это имя, являлся центром Итакийского царства, а полуостров Левкадия, быть может, когда-то отделенный от материка Морем. Почва древней Греции была богата археологическими находками, и не следует удивляться, что Дёрпфельду удалось найти какие-то остатки поселения, хронологически соответствующего Микенам и Трое. Всякому дерзновению бывает конец, в том числе и шлимановскому. Похождения итакийского царя гораздо более связаны с древним мифом, чем история ссоры Ахилла с Агамемноном. С одной стороны, сам Одиссей является легендарным смельчаком, который нисходит в царство смерти, к нимфе Калипсо («покрывающая»), и возвращается оттуда. Может быть, здесь он только ипостась старинного аркадского бога Гермеса; но как бы то ни было, здесь повторяется древний мотив о благополучном возвращении путешественника ив страны, откуда уже, по выражению древнего вавилонянина, «нет возврата». С другой стороны, Одиссей — солнечный герой. Недаром, состязаясь с враждебными ему женихами, он пропускает стрелу через двенадцать колец, и даже число женихов, требующих взаимности Пенелопы, почти равняется трети дней года (всего 118). И старинное символическое число 12, и такая же старинная архаика трети года. Именно здесь конец археологической дивинации Шлимана — Дёрпфельда. Живой новеллизм и нравоописательная фабула «Одиссеи» не могут быть воскрешены в материальных и конкретно осязаемых остатках современной археологии.

* * *

В отношении увлеки всего сложного и пестрого пучка исторических, культурно-бытовых и мифологических мотивов и напластований в одно композиционное единство «Одиссея» стоит еще выше, чем «Илиада». Произведенное александрийскими грамматиками разделение «Одиссеи», подобно «Илиаде», на 24 песни еще более подчеркнуло ее внутреннюю соразмерность и пропорциональность. Прежде всего «Одиссея» симметрична: первые 12 песен рассказывают о событиях, предваряющих возвращение героя на родину, вторые 12 — о событиях в самой Итаке. Но рядом с этой сравнительно элементарной симметрией имеется и более сложная: вся поэма как бы делится на шесть частей, по четыре песни в каждой.

Первая часть — уже упомянутая «Телемахида»: рассказ об отъезде Телемаха из Итаки на поиски отца и его пребывании у Нестора в Пилосе и у Менелая с Еленой в Спарте. Одиссей как бы только издали показывается нам поэтом.

Вторая часть имеет дело уже с самим героем поэмы. Одиссей, по решению богов, покидает нимфу Калипсо и после кораблекрушения погадает в счастливое феакийское царство. В этой части особенно примечательны два эпизода: встреча Одиссея с феакийской царевной Навсикаей (песнь VI) и знаменитое интермеццо — песнь аэда Демодока о хитрости бога Гефеста, поймавшего на месте преступления свою жену, «прекраснокудрявую Киприду», вместе с ее любовником, «грозным Ареем, губительным богом» (песнь VIII, 266–366).

Третью часть можно с полным правом назвать «Одиссеей» «Одиссеи». Это рассказ самого Одиссея о своих злоключениях, начинающийся со знаменитого:

Ветер из стен Илиона привел нас ко граду киконов.

Как известно из одного папируса, именно с этого стиха древнегреческий педагог начинал свои диктовки из Гомера греческому юношеству.

Кирхгоф в свое время полагал, что рассказ от имени самого героя, а не поэта (повествование в первом лице — Ich-Erzahlung германских филологов) — явление несколько необычное, и выдвинул даже гипотезу о переделке первоначального рассказа в третьем лице в имеющуюся в «Одиссее» форму. Однако Норден совершенно правильно указывает, что именно данная в «Одиссее» форма является совершенно устоявшейся и естественной для рассказа путешественника о своем путешествии.

Из отдельных приключений Одиссея в этой части особенно интересны его пребывание у киклопов (песнь IX) и нисхождение в царство мертвых (nekyia). Киклоп Полифем дан поэтом как полная противоположность культурному человеку, «общественному животному», по определению Аристотеля:

Муж великанского роста в пещере той жил; одиноко

Пас он баранов и коз и ни с кем из других не водился;

Был нелюдим он, свиреп, никакого не ведал закона.

Вторая половина «Одиссеи» открывается пребыванием итакийского царя у своего собственного раба, «богоравного свинопаса» Эвмея. (песни XIII–XVI). С социологической стороны эта часть поэмы интересна, описанием начатков рабовладельческого скотоводческого хозяйства, крупной свиноводческой фермы (по меньшей мере 960 свиней), которой управляет Эвмей с подчиненными ему пастухами.

Пятая часть (песни XVII–XX) поэмы описывает похождения неузнанного героя в своем собственном доме. Особенно поражают ее тонкие психологизм и лиризм. Только старый выкормок Одиссея, его старый пес Аргус, узнает возвратившегося и тут же умирает. Занавес кровавой развязки приподнимается. Нищий-незнакомец предсказывает:

… Одиссей возвратится;

Прежде чем месяц наставший сменен наступающим будет,

Вступит он в дом свой…

В последней, шестой части драматическое напряжение доходит до максимума. Измученная самоуправством «благородных женихов» Пенелопа предлагает состязание: тот, кто согнет лук Одиссея и метко пропустит стрелу через двенадцать колец, получает ее руку. Женихи бессильны выполнить предложенные условия. Только Одиссей, под личиной нищего, метко пускает первую стрелу в кольца, а вторую в сердце самого умного и главного насильника Антиноя. Начинается побоище, кончающееся гибелью всех претендентов на руку Пенелопы. Происходит знаменитая сцена «узнавания» Одиссея Пенелопой. Раздосадованный недоверчивостью Пенелопы Одиссей говорит старой ключнице Эвриклее:

… постель приготовь одному мне;

Лягу один я, когда в ней такое железное сердце.

И только когда Одиссей подробно описывает все приметы своего супружеского ложа, Пенелопа дает волю своим чувствам.

Но бедствия Одиссея еще не кончены. В городе начинаются мятежи против возвратившегося басилея, который сначала погубил многих итакийских граждан под Троей, а теперь перебил знатнейших из них. Родичи требуют отмщения, — любопытная подробность, показывающая всю справедливость слов Энгельса, что «современному значению слова "царь" древнегреческое "басилей" совершенно не соответствует». Однако вмешательство Афины и Зевса прекращает распрю. Этим своеобразным «deus ex machina» кончается поэма.

Героический эпос умер вместе с отмиранием родового строя, как живая форма художественного творчества, оставаясь жить лишь как образец блестящего литературного памятника. Последний крупный эпик в литературном отношении почти что бессюжетен, и древнее предание о состязании Гомера с Гесиодом, в котором победителем якобы оказался последний, — только плохой анекдот, противоречащий всему значению, которое имел Гомер в эллинской культуре. Конечно, Гесиод во вступлении к своей «Теогонии» получает от геликонских муз высокий завет — не увлекаться красивой ложью, но вещать людям только правду о мире, божестве, жизни. Разумеется, это выпад по адресу Гомера. Но в одном крестьянский пуризм Гесиода неправ. Кроме правды реальной, правды факта, есть правда и художественного вымысла. Именно здесь Гомер и неуязвим для стрел своего младшего современника. Он был также учеником Музы:

Всеми высоко честимы певцы; их сама научила

Пению Муза; ей мило певцов благородное племя.

ТЕРЕНЦИЙ И ЕГО ВРЕМЯ

«Сатана sum et nihil humani a me alienum puto», — издевался над Иваном Карамазовым «дрянной, мелкий черт», с «хвостом длинным, гладким, как у датской собаки, в аршин длиной…». Вряд ли кто из читателей Достоевского, и даже сам автор, подозревал, что «лакей», порожденный душой Ивана, только парафразирует напускную мудрость одного из героев Теренция:

… Я человек,

Не чуждо человеческое мне ничто.

Но и филолог, несмотря на свою осведомленность в происхождении этого затертого, как старая монета, выражения, находится в положении не намного лучшем. Теренций как-то весь несамостоятельный, «не свой». Даже по своему социальному происхождению.

Если верить раздробленным сведениям, сохранившимся благодаря его античному комментатору Донату (IV век н. э.), Публий Теренций Афер, северный африканец, хотя и не карфагенянин по происхождению, был рабом сенатора Теренция Лукана. Он был тщательно воспитан своим господином и отпущен на волю, сохранив, по всей вероятности, все правовые ограничения, соединявшиеся в древнем Риме со званием вольноотпущенника. Уже в этом мягкосердечии титулованного римского рабовладельца есть элемент внутренней неправдоподобности, так как эпоха, когда жил Теренций (умер в 159 г. до н. э.), была временем сложения наиболее жестокой рабовладельческой системы, какую только знала древность. Может быть, это его межеумочное общественное положение заставило его и дальше остаться «не своим» и прилепиться к кружку либеральничавшей римской интеллигенции, во главе которого стоял один из известнейших политических деятелей того времени, Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский, или попросту Сципион Африканский Младший. Сам Теренций довольно наивно указывает на свое зависимое положение в прологах своих комедий:

… А вот еще

Твердит старик-поэт из зложелательства,

Что автор вдруг принялся за поэзию,

Не на свое надеясь дарование,

А полагаясь на талант друзей своих.

Пролог другой комедии еще более красноречиво откровенен:

… А что твердят

Завистники, что будто люди знатные

Являются помощниками автору

И разделяют труд его писательский, —

Им это бранью самой сильной кажется.

А автору — хвалою величайшею:

Для тех людей он, значит, привлекателен,

Которые и вам всем привлекательны,

И городу всему: ведь к их-то помощи,

В войне ли, в мире ль, в важных ли делах каких,

Забывши гордость, всяк прибегнул в свой черед.

Теренций даже не пытается защититься от упреков в несамостоятельности. Сказывается ли здесь положение социального захребетника., готового в любую минуту юркнуть под защиту своих сильных покровителей, или же мы имеем здесь в миниатюре проблему, аналогичную той, которая волновала современных шекспироведов — вопрос о личном авторстве Шекспира, — сказать трудно, но, во всяком случае, «свое» Теренция становится под некоторый знак вопроса. И это — вдобавок к тому, что Теренций, подобно Плавту, не был «своим» и в области сюжета, черпая материал для своих пьес из новоаттической комедии, главным образом из Менандра и Аполлодора. Наконец, чей социальный заказ выполнял Теренций? Была ли у него «своя» большая публика или же его художественность (ars), не отрицаемая за ним даже таким строгим критиком, как Гораций, была предназначена на потребу немногих? Пролог к «Свекрови» ставит иод сомнение широкую популярность Теренция. Когда эта комедия впервые появилась на сцене,

Смотреть ее не стали, не могли ценить:

Народ, канатным плясуном увлекшийся,

Был занят только им…

Не лучше прошла и вторая постановка:

Пытаюсь ставить сызнова. И первый акт

Понравился; внезапно слух разносится.

Что будут гладиаторы; народ бежит.

Шумят, кричат, дерутся за места вокруг.

На сцене удержаться я не мог тогда…

И у Теренция вырывается мольба:

Не дайте ж этому искусству сделаться

Уделом лишь немногих…

Только на третьем представлении комедия Теренция была прослушана римской публикой. Едва ли можно объяснять эти злоключения писателя только грубостью и некультурностью римской театральной публики, которой были непонятны или недоступны «спокойствие» пьес Теренция или его изящный язык, бывший, по мнению таких тонких ценителей, как Цицерон, Цезарь, Квинтилиан, лучшей латынью республиканской эпохи. Разгадка состоит в том, что Теренций был очень мало «своим» для эпохи, в которой ему пришлось действовать, и его социальный резонанс был сравнительно очень невелик.

Теренций жил в начале той эпохи древнеримской истории, когда «купеческий капитал, денежно-торговый капитал и ростовщический капитал достиг высшего пункта развития — в пределах своих античных форм» (Маркс). В римскую казну широким потоком текли золото и серебро контрибуций, взятых из разгромленного во Второй пунической войне Карфагена, из Македонии, Сирии. Точно так же обогащался римский нобилитет, поставлявший из своей среды вождей в победоносных войнах, и офицерство римских легионов. Почти что к году смерти Теренция в римской казне находилось около 17 000 римских фунтов золота, около. 2. 2 000 фунтов нечеканенного и 18 000 фунтов чеканенного серебра.

Параллельно с этим потоком драгоценного металла в Италию вливался такой же поток «живого товара», т. е. невольничьей силы. Торговля рабами принимала все более и более организованный характер — их продажа шла не только в римских лагерях, где офицеры и следовавшие за римскими армиями купцы по дешевке покупали военнопленных, но и на всей периферии Римской империи, где поставщиками рабов являлись и мелкие царьки, и просто пираты. И с Запада и с Востока к берегам Средиземноморья сгонялись караваны закованных в цепи людей, огромное большинство которых попадало в Италию, в цепкие лапы римских плантаторов.

У нас нет точных статистических данных об этих рабских массах, притекавших в Италию, но несколько позже Теренциевой эпохи на крупном невольничьем рынке, на острове Делосе, одним утром было высажено около 10000 рабов и к вечеру все они были проданы. И это при том условии, что количество полнонравных граждан, на которых могла рассчитывать римская держава, доходило до 400 000 человек. Создавшееся положение народная мудрость четко резюмировала в пословице — «сколько рабов, столько врагов».

Все более и более зиявший основной антагонизм античного общества — рабовладельцев и рабов — осложнялся резким расчлевением в среде свободного гражданства. Если, с одной стороны, учащались рабские восстания, то с другой — социальные контрасты среди лиц, имевших право владеть рабами, становились все резче и резче. Социальное расщепление шло одинаково быстрыми темпами и в городе и в деревне. Римское «общественное поле» — ager publicus — путем аренды, часто фиктивной, а иногда просто захвата переходило в руки крупных рабовладельцев, практиковавших не только покупку крестьянских наделов, но не брезговавших и прямым их захватом. Именно для них эллинистическая и пунийская агрономия давала свои советы и по эксплуатации невольничьего труда, и по рационализации сельского хозяйства.

Против этого деревенского хищника ничего не мог поделать оторвавшийся от земли римский легионер, находивший при возвращении в родную деревню свое хозяйство либо совершенно запущенным, либо захваченным богатым соседом.

К такому безземельному или малоземельному плебсу через четверть столетия после Теренция обращалась гневная проповедь Тиберия Гракха, сохраненная Плутархом: «Дикие звери, живущие в Италии, имеют норы и логовища, между тем как люди, умирающие, сражаясь за Италию, не имеют ничего, кроме воздуха и света. Они без крова, лишенные постоянного местожительства, бродят с женами и детьми. Полководцы обманывают солдат, увещевая их сражаться с врагом за "могилы предков и храмы", — ни у кого из стольких римлян нет ни отчего алтаря, ни кладбища предков. Солдаты идут на войну и умирают лишь ради чужой роскоши и богатства. Их называют "властелинами вселенной", между тем, как у них нет ни одной глыбы их собственной земли».

В суровой диатрибе римского трибуна можно видеть литературный образец известной евангельской формулы: «Лисицы имеют норы, и птицы — небесные гнезда, а сын человеческий не имеет, где приклонить голову».

Эта сельская бедняцкая и батрацкая масса находилась в тесном соприкосновении с городским плебсом мелких ремесленников, разносчиков, носильщиков, приказчиков, из которых многие вспоминали о своих собственных клочках земли, о своей маленькой хозяйственной самостоятельности и в трущобах большого города мечтали о добром старом времени, когда каждый из них был хотя и малым, но самодовлеющим производителем.

Маломощные слои городского населения находились в экономической зависимости от его зажиточной части, куда входили самые разнообразные социальные элементы, начиная с крупных финансистов-ростовщиков, оперировавших обыкновенно большими компаниями, и кончая сравнительно мелкими сберегателями. Все они были, однако, объединены одним общим интересом по эксплуатации создавшейся империи. Современник Теренция, вероятно, знавший его по сципионовскому кружку, греческий историк Полибий, весьма ярко описывает это хозяйничанье купеческого и ростовщического капитала в Риме:

«Многие работы во всей Италии, перечислить которые было бы нелегко, по управлению и сооружению общественных зданий, а также многие реки, гавани, сады, прииски, земли, короче — все, что находится во власти римлян, отдается цензорами на откуп. Все поименованное здесь находится в ведении народа, и, можно сказать, почти все граждане причастны к откупам и к получаемым через них выгодам. Так, одни за плату сами принимают что-либо от цензоров на откуп, другие идут в товарищи к ним, третьи являются поручителями за откупщиков, четвертые несут за них в государственную казну свое достояние».

В этой умной и сжатой характеристике последнего крупного представителя греческой историографии есть некоторая доля искусственной ретушевки, так как Полибий чересчур увлечен и своим эффектным риторическим вопросом, поставленным в начале его труда, — «где найти человека столь легкомысленного или нерадивого, который не пожелал бы уразуметь, каким образом и при каких общественных учреждениях почти весь известный мир подпал единой власти римлян в течение неполных пятидесяти трех лет?» — и своим резонерски-академическим, а по существу фальшивым ответом в том смысле, будто счастливое сочетание монархических, аристократических и демократических начал дало Риму фактическую власть над миром, известным эллинистической науке.

Полибию хочется думать, что «почти все граждане» могут наслаждаться получением доходов с завоеванных территорий. Он не видит ни разоренной сельской Италии, ни городской бедноты Рима, соответствуя здесь в некотором разрезе Теренцию, тоже желавшему, чтобы его пьесы смотрели «многие». Городской и сельский хищник часто объединялись в одном персонаже, и рецепт Катона Старшего, заявившего, что «человека, в счетных книгах которого значится больше нажитого лично, нежели полученного в наследство, следует считать удивительным, божественным, заслуживающим всяческого уважения», имел одинаковое значение и для руководителя рационализированного сельского хозяйства по предложениям этого ненавистника эллинистической культуры, и для городского спекулянта, жаждавшего лучших процентов при ограблении государственных имуществ.

По мнению величайшего буржуазного историка XIX века Теодора Моммзена, в Риме наступала эра «революции». Говоря точнее, основной антагонизм римского рабовладельческого общества, антагонизм рабовладельцев и рабов, все глубже вовлекал в свой водоворот те слои римского общества, которые становились все более и более обездоленными благодаря максимальному развитию рабовладения и властвования ростовщического и купеческого капитала. Правда, у этих слоев не было правильного осознания основных причин своих бедствий, — их социальный идеал лежал если и: в не очень далеком, то, во всяком случае, невозвратимом прошлом — в утопии блаженного мелкокрестьянского труда. Но бурный, хотя и скоропреходящий, пафос их революционных выступлений все же мог выносить на своем гребне таких социальных реформаторов, как Тиберий и Гай Гракхи.

У Гракхов был также свой кружок любителей греческой мудрости, куда входили митиленский изгнанник ритор Диофан и уроженец италийских Кум философ Блоссий, принесшие с собой не только плоды радикальной социальной философии, но и практическую решимость применить их на деле. Плутарх сохранил нам несколько любопытнейших подробностей из политической практики этих греческих обычаев. Когда Тиберий Гракх, добивавшийся антиконституционным и незаконным образом народного трибунства на второй год, испугался вместе со своими приверженцами неблагоприятных предзнаменований от полета птиц, то «находившийся при нем кумец Блоссий сказал, что стыдно и больно, если бы сын Гракха, Тиберий, внук Сципиона Африканского, защитник римского народа, испугавшись ворона, не пошел на зов граждан». Это презрительное отношение к римскому суеверию, сильному даже у такого передового человека, как Тиберий Гракх, соединялось у Блоссия с настоящим революционным героизмом. Когда после катастрофы гракханского движения он был приведен для допроса к консулам, ему настойчиво задавали вопросы о мнимом намерении Тиберия Гракха поджечь Капитолий. Вряд ли римские магистраты могли рассчитывать на полученный ими ответ: «Если бы он велел сделать это, я должен был бы исполнить его распоряжение, так как Тиберий не приказал бы сделать того, что не принесло бы пользы народу». Примечателен был и конец Блоссия: ему удалось спастись, и он бежал в Малую Азию, к претенденту на пергамский престол Аристонику, возглавившему движение рабов и бедноты и обещавшего своим приверженцам основание государства свободы и равенства, граждане которого носили бы гордое название «гелиополитов» — жителей солнечного града. После поражения Аристоника Блоссий лишил себя жизни.

Совершенно по-иному, как сообщает несколько наивный Плутарх, отнесся к гибели своего двоюродного брата глава просветительного кружка, к которому принадлежал Теренций. Сципион Эмилиан, получив известие о гибели Тиберия, процитировал гомеровскую «Одиссею»:

… заслужил он погибель, и так да погибнет

Каждый подобный злодей…

Впрочем, чего же было ждать от человека, который вскоре после прибытия в Рим употребил все свое влияние, чтобы приостановить действие гракховского аграрного законопроекта, и старый друг которого, тоже член Сципионова кружка, Гай Лелий, заслужил прозвище «мудрого» только за отказ от бледного прообраза гракховской реформы.

Консервативная политическая мудрость типичного представителя греческого декаданса Полибия вполне импонировала этой кучке римских аристократов, пассивно воспринимавших кризис, в котором находилось римское общество, и не имевших мужества принять какие-либо решительные меры реакционного или революционного характера. В их практической деятельности было что-то обреченное и раздвоенное. Сам Сципион Эмилиан, с одной стороны, видел, что завоевательная политика Рима ведет к гибели крестьянской Италии, к уничтожению этого питомника победоносных римских легионов, к разложению старинных бытовых и моральных норм, а с другой — своими собственными походами содействовал этим разрушительным процессам. Как верно замечает Моммзен, «до его времени цензоры, при сложении с себя должности, молили богов о даровании государству еще большего могущества и славы, а цензор Сципион молил богов о сохранении государства в целости. В этом скорбном воззвании заключается весь его символ веры».

В политической деятельности Сципиона не было даже элементов оппортунизма или склонности найти хоть какой-нибудь компромисс между враждующими партиями. Зато было сколько угодно резиньяции и квиетизма, имевших в качестве своего естественного дополнения несколько эстетское наслаждение и любование плодами эллинской и эллинистической культуры.

В сципионовском кружке не столько занимались самостоятельным творчеством, сколько наслаждались греческими литературой и наукой, не столько ценили самобытное и оригинальное, сколько заботились о правильности стиля и чистоте языка. Под гул надвигавшейся социальной бури эти римские аристократы и, по существу, жившие у них на содержании, близкие к ним представители эллинской культуры наслаждались гомеровским гекзаметром, менандровским остроумием и психологией эврипидовских героев.

Получалось какое-то кричащее несоответствие между стилем эпохи и стилем жизни и интересов этих людей, укрывавшихся в эстетических проблемах от проблем социальных. Римский простолюдин, бежавший с Теренциевой комедии смотреть канатных плясунов или гладиаторов, может быть, по-своему был более прав, чем покровительствующие Теренцию эллинизирующие римские любомудры.

* * *

В самом деле, новоаттическая комедия Менандра, Аполлодора, Филемона возникала в эпоху политического омертвения классической Греции, когда ее торговые центры превращались в экономические захолустья, мелкая сплетня заменяла напряженную политическую борьбу и руководящим слоем греческих общин делались ленивые рабовладельческие рантье средней руки, жившие больше за счет славы своих великих предков.

Немудрено, что этот провинциализм экономической и политической жизни, бывший и результатом македонского завоевания и сдвига всех торговых артерий в область собственно эллинистической культуры, породил и свойственную ему литературу.

В частности, старая комедия Аристофана и его школы, которая, несмотря на весь консерватизм своего умонастроения, умела так живо отзываться на политическую злобу дня, стала не только невозможной в новых политических условиях, но, по всей вероятности, просто потеряла своих социальных заказчиков. Острота политической сатиры стала ненужной и непонятной. Уже послеаристофановская «средняя» комедия Антифана Алексида и Анаксандрида перешла от политических сюжетов к будничному бытовизму, сделав основными персонажами замкнутый круг бытовых типов и достигая комических эффектов путем создания внешне комических положений, органически не вытекавших из характеров действующих лиц или естественного хода пьесы.

Это перерождение комедийных сюжетов и приемов происходило еще на фоне политической самостоятельности Афин, когда афинская демократия, хотя и потеряла свою былую активность, но все же, в силу установившейся традиции, соблюдала демократический декорум. «Новая» комедия только сделала технические выводы из этого целеустремления «средней». Ее «типаж» получает научное обоснование в энциклопедических изысканиях Аристотеля и его школы.

В своем анализе трагедии Аристотель указал, что «характер — то, в чем проявляется решение людей, поэтому не выражают характера те речи, в которых не ясно, что известное лицо предпочитает или чего избегает; или такие, в которых совершенно не указывается, что предпочитает или чего избегает говорящий». Эти общие положения Аристотеля были развиты его учениками, главным образом Феофрастом, которые распределили доступных их наблюдению людей по известным категориям, получив своеобразную классификацию человеческих характеров.

Правда, новоаттическая комедия не удовольствовалась этой философской систематикой, но дополняла и совершенствовала каждый готовый тип художественной индивидуализацией. Тем не менее она все же была ограничена рамками социального типажа, содержание которого непосредственно давалось социальной средой.

Политическое убожество и моральное упадочничество последней ярко сказывалось в подборе основных персонажей нового комедийного творчества. Вокруг основного стержня новой комедии — мещанской, а иногда и слезливой романической интриги — группировались основные персонажи: снисходительный или строгий отец, сын-кутила или, наоборот, добродетельный, нежная супруга или верная своему чувству девушка, — хотя эти женские типы, как правило, очерчивались в более бледных тонах, чем мужские. Непременной принадлежностью комедийной интриги был хитрый и ловкий раб, обычно помогающий сыну своего господина достичь удовлетворения желания.

Этот несложный реквизит, представлявший собой как бы всю отвлеченную тематику комедийного сюжета, оттенялся, пожалуй, более выразительными привходящими жанровыми портретами. Откровенное признание Демосфена, что афинская законная жена служит только для деторождения, наложница — для удовлетворения, а гетера — для приятного времяпрепровождения, выразилось в том, что именно гетера была частым действующим лицом новоаттической комедии, притом более ярким, чем законные жены или переходившие в это звание скромные девушки. Саркастическое замечание Энгельса относительно афинской семьи, что нужно было сперва сделаться гетерой, чтобы стать женщиной, находит свое подтверждение в этом распределении комедийных красок и полутонов.

Рядом с этим достаточно красочным типом афинского общества стоят два более современных этой эпохе захирения метрополии греческого образования. Тип хвастливого воина, героя невероятных подвигов, победителя женских сердец, как будто выхвачен из среды греческих авантюристов и кондотьеров IV века. Уже знаменитый «Анабасис» Ксенофонта мог дать благодарную литературную канву для описания подвигов греческого воинства в «варварских» странах. Походы Александра Македонского, расцвеченные еще при жизни великого завоевателя стоустой молвой современников мнимого объединителя Греции в борьбе против ее векового врага — персидской монархии, наиболее надежные защитники которой набирались из тех же греков, дали еще более благодарный материал для обрисовки военных фанфаронов, представлявших собой помесь походного Мюнхгаузена с пошловатым Дон Жуаном.

А рядом с этими беспринципными и хвастливыми продавцами своей шпаги стоял не менее сочный тип «парасита», воплощение всех деклассированных общественных элементов этой отрицавшей свое политическое бытие и былую творческую оригинальность эпохи.

Не отличался изобретательностью и разнообразием и самый сюжет. По Плутарху, все пьесы наиболее выдающегося представителя новоаттической комедии Менандра объединялись единственным мотивом любви, проникавшим их «одним общим дыханием». Обычно герой оказывается либо несчастным влюбленным, либо безумным ревнивцем, либо разочарованным молодоженом, а героиня страдает либо от невозможности соединиться с предметом своей любви по причине своего темного происхождения, либо препятствием к этому соединению служит испытанное ею насилие, результатом которого является незаконный ребенок. Но Афанасии Ивановичи и Пульхерии Ивановны умиравшего эллинства нуждались в благополучном исходе этой романической коллизии, и ее разрешение достигалось поэтому во вполне старосветском разрезе. Или героиня оказывалась дочерью благородных родителей, или несчастный молодожен оказывался счастливым насильником.

В разработке этого скромного круга сюжетов новоаттическая комедия проявила немало артистизма и психологической деталировки. Плосковатый психологический эмпиризм перипатетической школы несомненно пошел ей на пользу. Драматические ситуации в ее пьесах и психологический рисунок главных персонажей обладали достаточной реалистической привлекательностью для греческого читателя и зрителя. Недаром крупнейший ее представитель Менандр пользовался такой популярностью. Реализм этого комика рельефно характеризуется в приписываемом Аристофану Византийскому изречении: «Менандр и жизнь, кто из вас двух подражал один другому?» А добродушный и простоватый Плутарх признавался, что пирушка скорее может обойтись «без вина, чем без Менандра», подчеркивая этой бытовой мелочью популярность писателя.

* * *

При анализе перенесения новоаттической комедии на римскую почву сложность и затруднение заключаются в том, что она социально звучала в обессиленной политически и затертой экономически Греции и в небольшом масштабе своих сюжетов выработала и свой стиль и свою художественную выразительность, но как раз именно эти ее качества на греческой почве становились недостатками на римской. Она могла быть приятна, как «летом сладкий лимонад» для испуганных своей эпохой людей, как Сципион Эмилиан, ее могли ценить образованные римляне, действительно знакомые с эллинской культурой или только кокетничавшие этим знакомством. Но в целом политическая безобидность Менандра и современных ему греческих комиков становилась явной несуразностью в Риме, где обостренная классовая борьба все более и более накаляла общественную психологию.

Самому Сципиону Эмилиану мало помогли и охранительные молитвы, и бегство к сокровищам эллинской мудрости: немного лет спустя после смерти старшего Гракха он был найден задушенным в своей постели. Характерно, что рука политического убийцы настигла его во время подготовки речи для выступления, когда, по всей вероятности, он призывал к себе на помощь все знание ораторского искусства греков.

Правда, римская полиция совсем не была намерена церемониться с попытками хотя бы скромно политизировать переводную комедию. Когда старейший римский драматург Гней Невий позволил себе толковать со сцены о «вольных речах» и об упадке могущественного государства — вещь совершенно невинная с точки зрения афинской комедии V века, — он был немедленно арестован и получил свободу только после покаяния.

Но эти полицейские меры, пресекавшие выступления политического характера со стороны римских комиков, вряд ли служили достаточно убедительной пропагандой театрального аполитизма в напряженной атмосфере римской жизни II века. Уже прошедший суровую жизненную школу от актера до разорившегося коммерсанта римский обыватель Плавт инстинктивно понимал, что его греческие оригиналы должны были быть как-нибудь приближены ко вкусам его аудитории. И если ему был отрезан путь политической сатиры, то он пытался проложить себе дорогу к публике через своеобразное романизирование греческого сюжета, введение в него подробностей из римского быта, грубоватого остроумия, понятного римской толпе, занимавшей в театре места позади специально резервированных для аристократических сливок римского общества.

В этой «народности» Плавта и заключалась его сила как писателя и в то же время секрет его непопулярности в эстетствующих кругах, близких к Теренцию. Теренций сознательно не желал отступлений от своих греческих оригиналов и внесения подлинно римского колорита в свою драматургию; он даже несколько филистерски содействует задушевным заботам своих принципалов о восстановлении терявшейся чистоты семейной жизни. Позднегреческое мещанство вступает у него в тесный союз с римской респектабельностью.

Понятно, почему он был «не своим» и для праздных гуляк римского театра и для жаждавших политической «новизны» радикально-демократических зрителей. Если обольщение девушки кончалось счастливой свадьбой, это торжество добродетели вовсе не гарантировало вышибленному из привычной жизненной колеи римскому крестьянину твердого заработка в городе или достаточного земельного надела. Сомнительно также, чтобы окончательно деклассированные элементы сельской Италии, кое-как освоившиеся с жизнью большого разросшегося города и ставшие типичными люмпен-пролетариями, могли найти утешение в этих заимствованных с чужбины моральных назиданиях.

Если несравненно более народные комедии Плавта исчезают из репертуара римского театра почти одновременно с гракховским Движением, то Теренций становится своего рода настольным пособием у практиков и теоретиков римского красноречия. В своем трактате «Об ораторе» Цицерон с особой похвалой отзывается о рассказе Симона в Теренциевой «Девушке с Андроса».

Но эта посмертная кабинетная слава отнюдь не служит свидетельством прижизненной, сценической. Последняя была исключена тем, что у раба, а затем у вольноотпущенника, Теренция, оказалось гораздо более тепличности, чем у свободнорожденного Плавта.

Но и сам бытовой реализм новоаттической комедии очень мало гармонировал с условиями римской жизни. Достаточно указать только на одну деталь, зато ведущую в самую лабораторию хозяйственной жизни античности. Плутарх так описывает рабовладельческое хозяйство Катона Старшего:

«Из его рабов ни один не смел войти в чужой дом иначе, как будучи послан Катоном и его женой. Если раба опрашивали, что делает Катон, он отговаривался незнанием». Конечно, Катон занимался греческой мудростью и интересовался ею только из-под полы, но в экономическом смысле этот истовый римлянин, соединивший в своем лице ловкого и жадного поставщика, спекулянта земельными имуществами и рачительного помещика-рабовладельца, едва ли не представлял собой героя римского будущего по сравнению с застывшим в своем политическом квиетизме Сципионом Эмилианом.

Если взять только эту бесхитростную характеристику Плутарха в качестве эпиграфа к комедиям Теренция, то нельзя будет не поразиться бытовым диссонансом между поведением Катоновых рабов и рабов — персонажей Теренциевых комедий. Рабы Катона не смеют сунуть своего носа в дела господина; более того, они крайне ограничены в пределах своей хозяйственной деятельности. Один из его рабов повесился только потому, что заключил без ведома Катона торговую сделку. А без участия Дава в «Девушке с Андроса», Парменона в «Евнухе» или Геты и Сира в «Братьях» Теренция почти вся комедийная фабула оказалась бы лишенной своего содержания. Весь остов новоаттической комедии имел как бы своей предпосылкой, что сметливый раб не только знает все дела своего господина, но и прекрасно входит в его психологические мотивы. Римский раб стоял накануне своего превращения, если уже не превратился, в instrumentum vocale («гласное орудие»), а раб эпохи греческого упадка в связи с падением экономической деятельности превращался в домашнее существо, поведение которого было малопонятно рядовой римской публике, когда он появлялся на театральной сцене.

Может быть, самой привлекательной частью комедийной фабулы римских комиков, в том числе и Теренция, для широких слоев римских зрителей была ее чисто романическая интрига. В самом деле, если еще Невий издевался над Сципионом Старшим, что отец увел его от любовницы домой в не совсем приличном виде, то легкомысленная свобода греческой комедии могла несколько забавлять среднего римлянина, переживавшего воочию крушение своих семейных устоев под напором денежных отношений, завоевавших Рим. В этом отношении ревнителей старинной строгости нравов мог только покоробить рискованный, если не совсем сомнительный, совет одного из Теренциевых героев, раба Парменона в «Евнухе», который

… средство отыскал, как может юноша

Узнать прелестниц нравы и характеры

И, вовремя узнав, возненавидеть их.

Такая рекомендация вряд ли могла прийтись да вкусу даже эллинизирующим членам сципионовского кружка. Главный его идеолог Полибий, характеризуя нравственные качества Сципиона, замечал: «Достигнуть такой цели, столь возвышенной самой по себе и трудной, было легко в тогдашнем Риме при господствовавшем в народе упадке нравов. Молодые люди отдавались со страстью любовникам или любовницам, другие увлекались представлениями, излишеством и расточительностью, в Персеевой войне быстро переняв у эллинов эту слабость».

Если уже в этой тираде просвещенного грека чувствуется осуждение моральной жизни римского общества, то как мог реагировать на смелые рецепты Парменона человек катоновского мировоззрения? Но жизненная философия Парменона не стоит у Теренция особняком. В «Братьях» к ней очень близко подходит эпикурейски настроенный Микион, сквозь пальцы смотрящий на шалости молодых людей и даже прямо потакающий им. Этот либеральный воспитатель непрочь дать молодому человеку денег на гетеру, утешая себя тем, что любовь гетеры недолговечна да и молодежь достаточно легкомысленна. Сама комедия «Братья» в достаточной степени программна, представляя собой своеобразную попытку разрешить проблему педагогического характера — конфликт между воспитательными взглядами сурового и старозаветного деревенского жителя Демеи и либерального, эпикурейски настроенного горожанина Микиона.

Разрешение поставленной Теренцием проблемы не отличается полной ясностью. Можно только догадываться, что симпатии автора скорее на стороне Микиона. С небольшой натяжкой можно думать, что тема, разработанная Теренцием, имела некоторую актуальность для эпохи. В ней отражалось столкновение между проникшими в Рим идеалами эллинистического воспитания и морали и староримскими установками в этой области, между «сципионовцами» и еще более радикальными «эллинистами», с одной стороны, и людьми катоновского направления — с другой. В еще более общей форме здесь устанавливалось наличие того факта, что Рим становился в значительной степени эллинистической державой.

Но для кого имела значение эта проблематика? Конечно, не для народной массы, заполнявшей театр. У нее были свои, гораздо более насущные, проблемы. В этом смысле зрелище циркового характера было проще и для нее приемлемее. Этим вовсе не подчеркивается грубость и некультурность римского городского плебса, а только констатируется малая доступность педагогических изысканий Теренция для массовой публики, малая заинтересованность последней в трактовке подобных сюжетов. Позднейшее использование микионовской морали Цицероном показывает только, кому на пользу шла литературная деятельность Теренция.

Еще в одном отношении герои Теренция могли дойти до римской публики. В Риме появлялось все более и более греков самого разнообразного звания. Если появление ученых, литераторов, артистов имело свое социальное оправдание, хотя вообще римская аристократия относилась к ним более чем свысока, то рядом с ними в Рим стекался всякий сброд, и таким образом римлянин мог наблюдать в натуре собственными глазами единственно реальный для него, исключая, конечно, гетеру, тип греческой комедии — парасита, или «прихлебалу». По всей вероятности, немало подобных элементов толкалось по порогам римских аристократов и богачей. Среди них могли находиться и более ловкие и умные, как Формион одноименной комедии Теренция, и более подловатые, хотя и достаточно вооруженные циничным остроумием, как Гнафон «Евнуха».

Римский простолюдин вряд ли видел в этих персонажах что-либо другое, кроме забавных шутов, и, может быть, даже смутно сознавал, что при данных экономических условиях нечто подобное может выпасть и на его долю. Зато таким людям, как Катон, почти все греки представлялись каким-то большим сборищем параситов, нахлынувших в Рим. Эпитет «подлец», который получает бессовестно льстящий своему покровителю Гнафон, очень гармонирует с курьезными наставлениями Катона своему сыну; «… я узнал об этих греках в Афинах по собственному опыту, и я докажу тебе, что их сочинения полезно просматривать, но не изучать. Эта порода окончательно испортилась и не признает никакой правительственной власти… этот народ все испортит, если перенесет к нам свое образование…»

Беда была только в том, что и этот твердолобый столп римского консерватизма уже находил «пользу» в греческой мудрости и пользовался ею контрабандным путем.

Характерно, что Теренций недолюбливал тип парасита в своих комедиях. Возможно, что он был неприятен писателю в силу полузависимого социального положения его самого. А может быть, этот тип не находил себе сочувственного отклика у покровителей драматурга, не желавших выставлять напоказ язвы того общества, культуру которого они как-никак пропагандировали.

* * *

Есть писатели, резко контрастирующие с эпохой, в которой они живут. К их числу принадлежит и Теренций. В самом деле, как помирить бурную, диссонирующую, разодранную классовыми антагонизмами римскую жизнь II века с идиллическими картинками из жизни прозябавшей в своем политическом ничтожестве Греции? Приступивший к самой грандиозной эксплуатации покоренных народов, какую только знала древность, Рим любовался скромной пасторалью из жизни маленьких рантье, и притом двоякого рода: рантье рабовладельческой формации, скромно и по-домашнему живших на счет ничтожной рабской силы, которой они располагали, и рантье своего знаменитого прошлого, людей, умело пользовавшихся процентами, оставленными им в наследство классическим периодом афинской истории.

И какой мирной была эта пастораль! Если порок не всегда был наказан, то добродетель всегда торжествовала; девушка без роду, без племени оказывалась полноправной гражданкой, дерзкий насильник — счастливым мужем, внебрачное дитя — законным наследником, раб — благодетелем своих господ, а хищная гетера проявляла самые человеческие чувства. Как будто предстоящие социальные потрясения, начиная с гракханского движения и кончая гражданской войной, заклинались этими бытовыми миниатюрами ив бытия миниатюрной страны.

Но контраст писателя и эпохи — понятие условное. Если Теренций не был самостоятелен ни в своих сюжетах, ни в оформлении своего творчества, если он не имел своей подлинно широкой публики и даже всей устремленностью своего творчества диссонировал с темпами и характером социальных процессов, происходящих в Риме, то все же был один пункт, где его поэтическая деятельность билась в унисон со своей эпохой.

С формальной стороны именно писатели, подобные Теренцию, окончательно закрепляли культурную значимость Рима среди государств эллинистического характера. Обычное представление о древней истории движется в канонизированных, но заведомо неверных рамках: Древний Восток, Греция, Рим. Уже не говоря о том, что отсюда как-то выпадает вся эллинистическая эпоха, в этой школьной и вульгарной последовательности сама римская история «следует» после греческой, хотя на самом деле здесь имеется параллельность, и сам Рим только занимает место Македонии в судьбах классической древности. Римская империя — Imperium Romanum — начинает занимать место в подлинно всемирной истории только как наследница эллинистических монархий и даже кончает свое существование в Византии, этом последнем отпрыске эллинизма.

Теренций вложил свою лепту в эту передвижку культурных ценностей и центра исторического процесса. Эта лепта имела очень узкую социальную обусловленность. Если говорить о диапазоне его влияния, то приходится признать, что его сюжеты дисгармонировали с социальной средой, его герои имели мало своих двойников в театральной толпе, а его стремление быть вполне приличным также не способствовало росту его популярности.

Ремесло педагога всегда было трудным и непопулярным, а писательская деятельность Теренция как раз имеет своеобразный педагогический отпечаток. В одном направлении это было перенесением на римскую сцену корифеев новоаттической комедии, и в этом перенесении Теренций был более педантичен и точен, чем Плавт, а в другом это было выработкой более адекватных форм латинской речи, нужных и для соответственной передачи греческих подлинников, и для изящного оформления литературного языка. Эта несколько педагогическая драматургия развивалась по заказу и при участии узкого круга образованных римлян, стремившихся ввести в римский обиход лучшие, как им по крайней мере казалось, достижения греческой культуры и в то же время внести дух зрелого эллинизма в только что начавшую развиваться латинскую литературу. Это стремление не могло иметь широкой социальной базы и шло в значительной степени по верхам римского общества. Именно потому Теренций так приглажен и причесан по сравнению с Плавтом.

Но «спокойствие» Теренция, пришедшего на место плавтовской шумливости, было отчасти куплено и дорогою ценой — утратой подлинной сочности и самобытности. Гладкость Теренциева диалога и склонность писателя к афоризму, заменившие некоторую безалаберность и даже сознательное шутовство Плавта, как это ни странно, иногда хуже передавали греческие оригиналы. Старательный педагогизм мстил за себя. Но эта же особенность творчества Теренция делала риторизм его прологов, сравнительную тщательность в передаче менандровского «рассказа» предметами пристального внимания со стороны римских риторов и теоретиков ораторского искусства. Здесь сказывалась не только переплетенность ораторского искусства с драматическим, но и особые удобства Теренция для изучения как автора, «академически» переработавшего греческие источники своих произведений и при этом старавшегося как можно меньше шокировать чувства «пристойного» римлянина. Достаточно указать на счастливую свадьбу, как обычный финал его пьесы, и на его склонность к подчеркиванию благородства в характерах выводимых им отцов.

Если Катон был уверен или делал вид, будто верит, что все шатание нравов и гибель здоровой, по его мнению, государственности происходит от греков, то люди сципионовского толка были кровно заинтересованы в доказательстве совместимости эллинизма и здоровых, по их мнению, моральных устоев. И, разумеется, деятельность покровительствуемых Сципионом и его друзьями Полибия, Панэтия, Теренция соответствовала поставленной таким образом задаче.

Историческая действительность пошла мимо этих мечтаний римских и эллинизирующих пуристов, и Рим получил вместе с эллинизмом все элементы распада и разложения, заключавшиеся в последнем. Но даже в эпоху Цицерона, которая одинаково привела бы в. ужас и Катона, и Сципиона, внешние приличия приходилось соблюдать, и для публичного морализирования мог пригодиться и Теренций.

Он начал как драматург для небольшой публики и кончил как писатель для немногих. Смерть не сделала его популярней. Теренций жил в преддверии самого бурного и кровавого периода римской истории. Его современники могли только предчувствовать, но не предугадывать грозное будущее. Сам он был, по всей вероятности, не способен даже и к этому. Он мало восхищал своих современников, но язык его был предметом удивления для потомства. Есть что-то трагическое в судьбе этого бывшего римского раба, вырабатывавшего изящную словесность для римских рабовладельцев. Однако горькая чаша и этого сознания минула его.

В истории римской литературы он проходит каким-то незнакомцем, и вся его деятельность — скорее отражение, нежели реальность, скорее зависимость, нежели самостоятельность. Он — только литературная тень на мрачном фоне надвигающейся социальной бури.

И тем не менее литературное наследство Теренция, это римское отражение греческого искусства, сохраняет для нас, хотя и несколько антикваризированную, своеобразную привлекательность. Оно похоже на засушенный цветок, сохранивший подобие своей формы, воспоминание о своем собственном запахе и сознание своей собственной красоты. Именно так воспринимается теперь Теренциева латынь — первое почти что безупречное подражание эллинской речи, то умное воспроизведение греческих подлинников, где даже контаминация произведена так безукоризненно, что без помощи комментатора нам было бы трудно различить ее швы. Может быть, только в одном он остался верным самому себе: критический центр его творчества лежал не в его социальной наполненности, а в языке, не в содержании, а в стиле, не в оригинальности, а во вкусе, проявленном в переделке, — так понимали его древние римляне, так должны понимать и мы. «Полу-Менандр» для Цезаря остался полу-Менандром и для нас.

СПАРТАК

В связи с «Гражданскими войнами» Аппиана Маркс писал Энгельсу: «Спартак в его изображении предстает самым великолепным парнем во всей античной истории. Великий полководец (не чета Гарибальди), благородный характер, истинный представитель античного пролетариата»[9]. Эта характеристика Маркса ставит Спартака на пьедестал настоящего героя греческой трагедии. Что мог сделать этот неукротимый предводитель восставших рабов в рамках общества, концом которого была «совместная гибель борющихся классов»?

Ленин так характеризует восстания рабов: «Рабы… восставали, устраивали бунты, открывали гражданские войны, но никогда не могли создать сознательного большинства, руководящих борьбой партий, не могли ясно понять, к какой цели идут, и даже в наиболее революционный момент истории всегда оказывались пешками в руках господствующих классов»[10].

Восстание Спартака расшатало республиканскую форму государственности рабовладельческого Рима и послужило одной из основных причин перехода рабовладельческого общества к его последней государственной форме — принципату и доминату, откуда был только один выход — революция рабов, колонов и варваров, уничтожившая рабовладельческую систему эксплуатации.

Римские рабовладельцы прекрасно сознали всю мощь и опасность спартаковского восстания: долгое время в их сознании вождь взбунтовавшихся гладиаторов ставился почти на одну доску с величайшим врагом Рима и величайшим полководцем античности — Ганнибалом. Чувство классового врага здесь было правильным мерилом значения спартаковского восстания. Спартак выступил в один из самых критических моментов для древнего Рима. Сулланская реакция не смогла сколько-нибудь укрепить власть сенатской олигархии и разрешить основную проблему римской государственности — приспособить политическую форму государства-города к нуждам создавшейся империи. Трещины в сулланской конституции становились все более и более ощутительными. Государственная машина оказалась беспомощной перед сложными задачами внутренней и внешней политики. В 75 г. до н. э. хлебная спекуляция так взвинтила цены на хлеб, что дело дошло до бунта римского пролетариата, уже в эпоху Гракхов понемногу привыкшего жить за счет того общества, частью которого он являлся. Два года спустя, как раз в год начала спартаковского восстания, специальный закон установил продажу пайка для неимущих по льготной цене. По меткому определению трибуна Лициния Макра, эта подачка представляла собою «пропитание не больше тюремного пайка».

Внешнеполитическая обстановка была также более чем беспокойна. Все Средиземное море кишело пиратами. Их центром была малоазиатская Киликия, где были расположены их главные базы и арсеналы. Они даже отказались от прежнего типа легкого каперского судна и перешли к постройкам бирем и трирем. Есть сведения, что общая численность пиратского флота достигла солидной цифры — тысячи судов. Они были разделены на флотилии, под предводительством особых «стратегов».

Пиратские суда были пышно разукрашены драгоценными металлами и пурпуром, что указывало на процветание этой разбойничьей организации. Нет никакого сомнения, что римские рабовладельцы были склонны смотреть сквозь пальцы на организованное пиратство. Пираты были великолепными поставщиками лживого товара» — рабов. Захваченные ими пленные находили свой главный сбыт на италийском рынке. Беда была лишь в том, что, благодетельствуя римским рабовладельцам, пираты в то же время помогали и последнему эллинистическому врагу Рима — понтийскому царю Митридату VI Эвпатору, мешая регулярному снабжению Рима хлебом. Эти «рыцари морских дорог» были непрочь при случае оказать помощь и римским изгнанникам в Испании, которые во главе с Серторием вели гражданскую войну против сенатского правительства, и даже восставшим рабам. Римский рабовладелец был поэтому готов оценить знаменитый афоризм Помпея: «Жить не необходимо, необходимо плавать».

Кроме того, и дальний запад Римской империи, и ее дальний восток находились в состоянии глубокого кризиса. В Испании наступил самый критический момент борьбы с Серторием. Даже самонадеянный Помпей писал в начале 74 г. сенату: «Я предупреждаю вас, что если вы не придете мне на помощь, то я не смогу помешать вашим армиям идти обратно в Италию и принести с собой всю испанскую войну». Эти ламентации заставили сенат отправить в Испанию два легиона и необходимые денежные средства. Этот же 74 г. был началом третьей и решительной войны с Митридатом Понтийским. Перед началом военных действий Митридат заключил даже договор с Серторием, обещая снабдить последнего деньгами и кораблями в обмен на военные консультации и признание прав царя на Вифинию и Каппадокию. Сенат был принужден отправить войска и в Малую Азию, поставив во главе их, может быть, лучшего римского полководца того времени — Луция Лукулла. Таким образом, внешняя и внутренняя политическая обстановка для спартаковского восстания была чрезвычайно благоприятна.

Античная историческая традиция, вообще не любившая выносить сор иа избы и поэтому крайне фрагментарно повествующая о движениях рабов, очень скупа биографическими данными о Спартаке. Он был фракиец родом, по Аппиану, когда-то воевал с римлянами, попал в плен и был продан в гладиаторы. Глухое упоминание Плутарха о том, что Спартак когда-то «впервые был приведен в Рим на продажу», говорит, может быть, о бегстве Спартака из рабской неволи. Любопытно, что Спартак, подобно некоторым другим героям рабских восстаний, был окутан пеленой религиозного предания. Жена Спартака, «пророчица и одержимая дионисовским вдохновением», истолковала один сон Спартака как «знак великого могущества, грозного для него по своему несчастному концу». Относящийся с некоторой симпатией к Спартаку Плутарх отмечает, что в гладиаторской школе Лентула Батиата в Капуе, где томился со своими товарищами Спартак, большинство гладиаторов было обязано своей судьбой не себе самим, а «несправедливости купившего их господина». Таким образом, психологическая атмосфера была вполне подготовлена для выступления. Сам Спартак уже раз изведал запретную свободу; ему и его товарищам было решительно нечего терять — в будущем их ожидала только смерть на потеху римской толпы, а обстановка гладиаторской казармы создавала благоприятную почву для организованных действий против своих господ. Первоначально около двухсот человек готовились к бегству, но вследствие доноса только семьдесят восемь вырвались на волю, да и то вооруженные кухонными ножами и вертелами.

Однако вскоре им посчастливилось обзавестись настоящим оружием и укрепиться на Везувии. По всей вероятности, уже в этот момент к Спартаку начали присоединяться новые подкрепления. По крайней мере, Плутарх упоминает о «местных пастухах», по всей вероятности, рабах-пастухах, быт которых так тщательно описывает Варрон. Иначе трудно объяснить, каким образом римский претор Клодий с трехтысячным отрядом был разбит Спартаком. Это первое сражение с регулярным римским войском сразу показало дарования Спартака как полководца. Отряду Спартака удалось спуститься с занятых им высот при помощи лестниц, сплетенных из виноградных лоз, и таким образом попасть в тыл окружавшим их римлянам. Не посчастливилось и другому римскому претору — Варинию. Сначала его помощники, а затем и он сам были разбиты Спартаком. Результаты кампании 73 г. были печальны для римлян. По выражению Плутарха, Спартак «был теперь велик и грозен». Если даже считать преувеличенной и фантастической цифру спартаковских войск, приводимую Аппианом, — семьдесят тысяч, все же приходится признать, что восстание приняло невиданные до того времени размеры.

Римские власти прекрасно осознали грозившую им опасность. Оба консула 72 г. были двинуты против Спартака. Одно время могло показаться, что счастье улыбнулось римлянам. Ближайший соратник Спартака, Крикс, не то кельт, не то германец по происхождению, отделился с тридцатьютысячным корпусом от главных сил рабов и был разбит консулом Геллием. Зато Спартаку удалось разбить обоих консулов и наместника Цизальпинской Галлии, Кассия. Теперь Спартаку был открыт путь через Альпы, и рабы могли вырваться на свободу из границ рабовладельческой Римской империй. Но вождь восставших неожиданно повернул на Рим во главе стодвадцатитысячного, если верить Аппиану, войска. Свою неукротимую вражду к римским рабовладельцам Спартак демонстрировал перед этим походом кровавой тризной по убитому Криксу, принеся в жертву духу своего товарища триста пленных римлян.

Наступил решительный и переломный момент спартаковского восстания. Марк Лициний Красс, крупнейший богач республиканского Рима, не брезговавший никакими средствами для своего собственного обогащения, мучительно завидовавший блестящей карьере Помпея, взял на себя расправу с восставшими рабами. На этой борьбе с внутренним врагом он хотел нажить себе политический капитал, достаточный для того, чтобы бороться с Помпеем.

События 72 г. дают ключ к уразумению финальной катастрофы спартаковского восстания, последовавшей в 71 г. Само по себе превосходство войск Красса в вооружении и в боевом опыте еще не дает ответа иа вопрос о причинах трагической гибели Спартака. Прежде всего необходимо подвергнуть анализу вопрос о социальном резонансе спартаковского движения. Аппиан, мотивируя отказ Спартака от прямого похода на Рим, указывает, что «ни один италийский город не примкнул к мятежникам; это рабы, перебежчики и всякий сброд». Следовательно, городское население осталось в стороне от революции.

Вряд ли можно придавать большое значение участию в спартаковском восстании сельского пролетариата. Это были лишь случайные, раздробленные элементы, которые не могли играть сколько-нибудь заметной роли в лагере рабов. Во всяком случае, раскол между Спартаком и Криксом отнюдь не объясняется тем, что в армии последнего находилось большое число свободного населения. Зато высказанное в старой исторической литературе мнение, что этот раскол имеет под собой племенную почву и объясняется преобладанием галло-германских элементов в войске Крикса, вполне правильно и нуждается только в одном существенном дополнении. Намерение Крикса — не уходить из богатой Италии, а промышлять грабежом рабовладельцев и бороться прямо против Рима — объясняется не настроениями экспроприированных мелких производителей, желавших разграбить своих угнетателей, а старинной традицией галльских и германских племен — смотреть на Италию как на лакомый кусок.

Среди галло-германских элементов спартаковской армии еще живы были воспоминания о походах кимвров и тевтонов, а недавние подвиги Помпея и его легата Фонтея, подавивших в 77 г. восстание в Транзальпинской Галлии и отдавших целые галльские племена, как, например, аллоброгов, на растерзание римским ростовщикам, могли только разжечь антиримскую традицию у галло-германцев, сгруппировавшихся вокруг Крикса. Момент союза между рабами, колонами и варварами, оказавшегося роковым для державного Рима, в эпоху Спартака еще не наступил. В основном все эти социальные группы брели розно: у мелкого производителя, несмотря на всю его ненависть к крупным рабовладельцам и ростовщикам, еще якала надежда стать самому хотя бы мелким рабовладельцем, «варвар» стремился к захвату италийских земель и богатств, а у раба не было никакой положительной программы относительно социальною переустройства. Его действия и подвиги обусловливались главным образом стихийной страстью к свободе.

По географической карте походов Спартака уже можно судить о его замыслах и программе действий. Предельные точки его походов — Мутина в северной Италии, Регий в Бруттии и окрестности Брундизия в Калабрии — свидетельствуют о первом и последнем планах вождя рабов: выводе своих товарищей из Италии. Нетрудно констатировать, что цели движения не отличались определенностью. В лучшем случае рабы смогли бы достигнуть своей родины и там попасть в социальную среду разлагавшегося родового общества. Римская империя продолжала бы существовать и снова получать свежие массы рабов из тех же областей, куда ушли восставшие.

Наименее освещенным пунктом маневров Спартака является его отступление с севера, — по всей вероятности, он не решился войти в долину реки По, где сидело крепкое италийское крестьянство кулацкого типа, от которого нельзя было ожидать поддержки и сочувствия. Проще объясняется отступление Спартака от Регия. Он, несомненно, хотел переправиться в Сицилию, эту классическую страну рабских восстаний, но обман со стороны киликийских пиратов, которые должны были снабдить его нужным флотом, разбил этот вполне правильный стратегический замысел. Брундизий, главный италийский порт для переправы в Македонию, был последней надеждой Спартака — он подошел к нему лишь для того, чтобы узнать, что там высадился проконсул Македонии М. Лукулл, брат знаменитого азиатского завоевателя, только что расправившийся с балканскими союзниками Митридата. Именно у Брундизия и произошла финальная катастрофа спартаковской армии. Италия оказалась огромной ловушкой, где металась спартаковская армия.

План прямой атаки на Рим был стратегической и социальной невозможностью. Даже сам Ганнибал не решился штурмовать «вечный город» — у Спартака было еще меньше шансов на успех. В социальном отношении опора на сочувствующие слои свободного населения была слишком слаба. Стремления Спартака наладить отношения со свободным населением вообще не приносили ощутительных результатов. При взятии форума Анни, когда, как рассказывает Саллюстий, местные рабы принялись хватать своих господ и конфисковать спрятанные последними ценности, Спартак прилагал все усилия, чтобы остановить эти «бесчинства»; при захвате города Фурий «он запретил, — как говорит Аппиан, — купцам, торговавшим с его людьми, платить золотом и серебром, а своим — принимать их. Мятежники покупали только железо и медь за дорогую цену, и тех, которые приносили им эти металлы, не обижали». Последняя черта крайне любопытна — если сопоставить это замечание Аппиана с его же упоминанием о том, что «Спартак делился добычей поровну со всеми», то приходится сделать вывод, что во внутренней жизни лагеря рабов большое значение имели уравнительные мотивы и запрещение золота и серебра преследовало цель уничтожить возможность имущественной дифференциации среди восставших.

Условия, в которых Спартак начал свою последнюю кампанию против Красса, были крайне неблагоприятны. Все шансы были против него — стратегическая неприступность Рима, равнодушие свободного населения и, наконец, закупоренность восставших в Италии.

В то же время Красс употреблял все усилия, чтобы оправдать доверие сената, сделать, наконец, себе военную карьеру и уничтожить кошмар, тяготевший над римскими рабовладельцами. Когда легат Красса Муммий, командовавший двумя легионами, потерпел поражение, Красс воскресил старинный обычай децимации, отобрав пятьсот легионеров, бежавших первыми, и казнил из них каждого десятого. Однако поражение части крассовских войск не облегчило положение Спартака. Он все же был оттеснен легионами Красса на Бруттийский полуостров, где римский полководец повел против него позиционную войну, заперев выход фортификационными сооружениями. Началась трагедия Регия и Брундизия. Правда, Спартак, действовавший по внутренним коммуникационным линиям, снова добился успеха, сосредоточив в одном месте кулак против растянутой линии войск Красса и прорвав ее. Если верить Плутарху, Красс даже заколебался между двумя решениями — просить у сената вызова Помпея из Испании и Марка Лукулла из Фракии и желанием одному пожать лавры победы. Он решился на последнее, и ему помог новый раскол среди приверженцев Спартака. От Спартака отделились Кай Ганник и Каст, вскоре разбитые Крассом. По Плутарху, более двенадцати тысяч рабов легло на поле сражения, причем только двое из них были ранены в спину.

Развязка приближалась. Армия Спартака совершала свой последний марш к Брундизию. Вождь рабов в последний раз показал свои полководческие способности, разбив одного из легатов Красса и квестора Скрофу. Но в Брундизии стоял Марк Лукулл, сзади надвигался Красс. Последний бой кончился истреблением революционной армии рабов. Спартак во время боя пытался добраться до самого Красса и убил двух римских центурионов, стремившихся поразить вождя ненавистных повстанцев, но в конце концов был изрублен. Тело его избегло посмертного позора, так как не было найдено на поле битвы. Крассу досталось другое утешение. Аппиева дорога была украшена шестью тысячами крестов, на которых были повешены пленные рабы. Другой герой римских рабовладельцев, только что вернувшийся из Испании Помпей, добивал остатки восставших. В своем донесении сенату он писал, что «Красс разбил рабов в открытом сражении, а он, Помпей, вырвал самую войну с корнем». Впрочем, Помпей ошибался — еще в апреле 70 г. Цицерон, возвращаясь из Сицилии, принужден был переменить в юго-западной Италии свой маршрут из сухопутного на морской, так как там еще бродили последние остатки великой спартаковской армии.

Таков был конец грозного восстания гладиаторов. Эта трагическая эпопея сравнительно слабо отражена в исторической литературе и почти не оставила следов в искусстве того времени. Только в 1927 г. в итальянской исторической литературе был опубликован любопытный фрагмент стенной живописи, найденный при помпейских раскопках. Фрагмент этот плохо сохранился и потому может быть интерпретирован с различных точек зрения. Главное затруднение состоит в решении вопроса о том, сколько сцен заключает найденный памятник. Одно остается совершенно бесспорным: на правой стороне картины изображены два сражающихся всадника, из которых один имеет над собой надпись «Спартаке», а другой, по остроумной конъектуре Майури, — «Феликс из Помпей».

На правой стороне картины изображен бой двух пехотинцев. Представляют ли обе сцены единую композицию или дают последовательное развитие схватки? Этот вопрос особого значения не имеет. Сверять версии Аппиана и Плутарха по этому фрагменту или проверять его литературными данными также рискованно. Несомненен лишь один факт: некто Феликс из Помпей претендовал на славу и вечную благодарность потомства и увековечивал себя как убийцу Спартака. Кто знает, может быть, голова предводителя рабов была даже оценена и этот Феликс выступал кандидатом на обещанную сумму. Как бы то ни было, этот плохо сохранившийся и беспомощный по своему художественному исполнению фрагмент совершенно уникален по своему историческому интересу.

Спартаковское восстание было последним, но самым грандиозным восстанием рабов эпохи Римской республики. После него, в последних схватках гражданской войны началась новая стабилизация рабовладельческого Рима. Возможности рабовладельческой социально-экономической формации еще не были изжиты, и нужны были еще целые столетия, чтобы власть рабовладельцев рухнула. Сравнительная живучесть рабовладения не была единственной причиной гибели спартаковского движения. Не только спартаковское, но и другие движения рабов в древности были крайне бедны в своих положительных программах. Рабы, даже и восставшие, не были «классом для себя». В политическом отношении они не шли далее подражания общественным формам, господствовавшим у них на родине, экономически их идеалы не простирались далее восстановления либо свободного мелкого производства, либо общинного землевладения.

При этих условиях этническая рознь восставших, территориальная и хронологическая рознь самих восстаний играли решающую роль в трагическом исходе классовой борьбы. Все эти пороки восстаний рабов можно найти и в спартаковском: и неопределенность целей, и рознь между отдельными группами восставших, и отсутствие связи с рабами других римских провинций. Даже личность Спартака, бесспорно наиболее выдающегося из всех предводителей рабских восстаний в древности, его таланты как вождя и полководца не смогли компенсировать этих коренных дефектов великого восстания рабов в античном мире. И, тем не менее, Ленин об этом восстании говорит: «Спартак был одним из самых выдающихся героев одного из самых крупных восстаний рабов около двух тысяч лет тому назад. В течение ряда лет всемогущая, казалось бы, Римская империя, целиком основанная на рабстве, испытывала потрясения и удары от громадного восстания рабов, которые вооружились и собрались под предводительством Спартака, образовав громадную армию»[11]. И, действительно, восстание Спартака не только дало окончательный толчок к падению римского республиканского строя, который уже не мог обеспечивать власть рабовладельцев над рабами, но и осталось в задушенной массе рабов живым примером борьбы против угнетателей. Если историк Евтропий, живший в эпоху поздней Римской империи, считал, что рабы «подготовили войну, пожалуй, столь же трудную, что и та, которую возбудил Ганнибал», и, таким образом, для рабовладельца IV века образ Спартака был грозным memento mori, то несомненно, что для рабов, современников Евтропия, которые вступали в последнюю и на этот раз победную борьбу против рабовладельческой империи, образ Спартака был знаменем и залогом ее удачного конца. Пусть восстания рабов спартаковской эпохи и эпохи, ей предшествовавшей, кончались поражением, но все же они служили мощным тараном, раскачивавшим могучее здание рабовладельческого Рима. Восстание Спартака ускорило процесс самоизживания рабовладельческого общества — в этом его историческое значение.

Один из крупнейших западноевропейских филологов последнего времени, Виламовиц-Мёллендорф, считал, что подвиги любимого мифического героя древних греков, Геракла, могут быть названы «евангелием дела». Если совлечь с Геракла мифические покровы, то он, как и Прометей, является одним из «культурных героев», «благодетелей» человечества. Спартак и тысячи убитых и казненных его сподвижников, несмотря на всю безнадежность их борьбы, были также проповедниками «дела», и дела революционного, направленного на борьбу с эксплуататорами и угнетателями. Эта борьба сделала жизнь вождя рабов эпопеей, достойной блестящего литературного оформления, а его самого — одним из подлинных героев человечества в многовековой борьбе за уничтожение всякой эксплуатации человека человеком. Даже Флор, римский историк второй половины II века н. э., считал, что Спартак погиб, «как император». Это — величайшая похвала в устах рабовладельца той эпохи. Для нас смерть вождя рабов была смертью истого и подлинного революционера.

МИФ О КАТИЛИНЕ

Зимой 1848/49 года, когда, несмотря на июньские лавры Кавеньяка, «призрак коммунизма» мерещился старой Европе, в одном захолустном норвежском городке молодой аптекарский помощник, готовясь к поступлению в университет, штудировал «Заговор Катилины» Саллюстия и речи Цицерона против Катилины. Плоды этого изучения были, может быть, несколько неожиданны для него самого. Не нужно было поступать в университет, чтобы понять, что «в истории найдется мало лиц, память о которых находилась бы в большей зависимости от врагов, чем память Катилины». Этот приговор молодого Ибсена получил свое литературное оформление в его первой юношеской драме «Каталина».

Нет никакого сомнения, что и тематика драмы, и та оценка, которую Ибсен дает исторической традиции, тяготеющей над Каталиной, находятся в теснейшей связи с революционным кризисом 1848 года. Ибсен как бы считал своим долгом оправдать перед современниками память погибшего римского революционера. Задача его «Катилины» — опровергнуть мрачное пророчество героя драмы:

… с отвращеньем

Произносилось имя Катилины.

К потомству перейдет оно, и будет

С ним связано навеки представленье

О человеке — смеси всех пороков,

В котором сочеталось буйство нрава

С ничтожеством душевным и враждою,

Презреньем ко всему, что благородно.

И никакому подвигу не смыть

Клейма, наложенного клеветою…

Юношеский порыв Ибсена не может нас удовлетворить: в его Драме совершенно отсутствует социальный фон, сообщники Катилины представлены ничтожествами, и сам Каталина является лишь одиноким борцом за индивидуальные права человеческой личности, прообразом будущих типических героев ибсеновских драм. Но это внимание к Катилине далеко не случайно со стороны юноши, по-своему переживавшего революционную драму 1848 года.

И эти переживания не были поверхностны — недаром в 1875 году Ибсен снова переделывал свое юношеское произведение. Не случайно и русский поэт, захваченный «тем мировым пожаром, которого все мы свидетели и современники, который разгорается и будет еще разгораться долго и неудержимо, перенося свои очаги с востока на запад и с запада на восток, пока не запылает и не сгорит весь старый мир дотла», вспомнил о заговоре Катилины, этом «бледном предвестнике нового мира». Пусть характеристика Катилины у Блока сделана трогательно ученически, а его попытка подслушать «музыку революции» в Катулловом «Аттисе» и спорна и сомнительна, пусть и у самого поэта не оказалось лебединых крыльев, о которых он так мечтал, — появление этой римской темы после Октября опять не случайность. Революция принудительно вызывала протест против обычной, вошедшей в школьный обиход характеристики движения катилинариев как уголовной корпорации отъявленных преступников и бандитов, возглавленных каким-то демоном всяческих пороков и злодейств.

Катилине действительно не повезло в исторической традиции, переданной нам античностью. Отчасти это объясняется свойствами самой античной историографии. Нельзя забывать большой близости античной историографии к искусству, к belles-lettres. Стремление античного историка к занимательности, драматизации событий, так ярко выступающее в своеобразном приеме вкладывания речей в уста своих героев, к постоянному морализированию и вытекающее отсюда пренебрежительное отношение к аналитическому источниковедению, в связи с весьма вольным обращением с чужой литературной собственностью, накладывают на исторические произведения античности краски, весьма отличные от современных.

Наклонность к художественному изображению особенно ярка у античного историка там, где он пытается дать исторический портрет, или, может быть, эта тяга к историческому портретизированию, к биографизации истории вызывается именно соображениями художественного порядка. И действительно, в сфере исторического портрета античная историография, и не только историография, до сих пор оказывает сильнейшее влияние на современного исследователя пластичностью и выразительностью своих фигур. В «том отношении античные исторические портреты напоминают произведения античной скульптуры, с той только разницей, что последняя, за редкими исключениями, давала канон красоты, а античный историк не связывал себя этим ограничением.

Но эта пластичность и выразительность вовсе не являются гарантией исторической правды. Как античный актер надевал маску и носил котурны, так и фигуры, созданные античной историографией, то щеголяют в маске порока, то высоко стоят на котурнах добродетели.

Разумеется, нельзя утверждать, что античный портретист работал только в черном и белом. Очень часто мы видим и градацию теней и красок. Только не нужно думать, что эта градация реалистична: художественная стилизация, обусловленная классовыми и партийными интересами, и здесь превалирует над конкретной действительностью. Но черное и белое античности особо интересны именно потому, что этот предельный случай наиболее ярко выявляет приемы античного литературного портретиста. Перикл в изображении Фукидида, Сократ в изображении Платона — это один полюс, Катилина в изображении Саллюстия и Цицерона, Нерон в изображении Светония и Тацита — другой.

Можно считать за редкое исключение европейского историка XIX–XX веков, на которого не оказала бы влияния точно изваянная фигура первого министра афинской демократии эпохи ее расцвета, афинского праведника, пьющего цикуту, или римского прожигателя жизни, служившего магнитом для всех натур с преступными наклонностями и сделавшего из пороков чуть ли не непреодолимый соблазн для окружающих, и, наконец, матереубийцы, шута на троне. Разве только отдельные черточки, случайно дошедшие до нас, или прокравшиеся в историческую стилизацию противоречия с основным тоном изображения, диссонируя с господствующими мотивами, заставляют настораживаться и, стирая блестящие краски, находить гораздо более серую и вульгарную, но зато и правдивую действительность. Пожалуй, это срывание покровов может иногда вызвать невольное чувство эстетической жалости, но здесь и проходит водораздел между историей современной и «историей» в античном смысле этого слова.

Трудность положения Катилины перед трибуналом историков осложняется еще и тем, что оба писателя, чернящие Катилину, — Цицерон и Саллюстий — находились между собой в крайне враждебных отношениях. Для Саллюстия Цицерон — «легкомысленный перебежчик» (levissimus transfuga), виновный в целом ряде преступлений, начиная с безнравственности и продажности и. кончая полнейшей политической беспринципностью. Не лучше отзывался о Саллюстии Цицерон.

Тем не менее провести грань между отзывами о Катилине того и другого — вещь далеко не легкая. Вот портрет Катилины по Саллюстию. «Запятнанный, враждебный богам и людям, он и днем и ночью не мог найти себе покоя: настолько совесть терзала его потрясенную душу. Отсюда его бледность, омерзительный взгляд, Походка, то торопливая, то медленная, — словом, все признаки душевного расстройства, как во всей наружности, так и в выражении лица». Окружение Катилины вполне гармонирует со своим вождем. Тут «все бесстыдники, сладострастники, кутилы… всевозможные убийцы, святотатцы… те, кого руки и язык питали кровью и клятвопреступлением… все, кого мучили позор, бедность, угрызения совести…»

Риторические вопросы Цицерона окрашены в такие же густые и однообразные тона: «Какое клеймо постыдных поступков в кругу собственного семейства не выжжено на твоей жизни? Какой позор в личных отношениях с людьми не тяготеет на твоей репутации? Какой разврат не приковывал к себе твоих взоров, какое преступление когда миновало твоих рук? Какой омерзительный порок не растлевал твоего существа?»

Какова ценность этой инвективы Цицерона, видно из того, что Саллюстий рисовал самого Цицерона приблизительно в тех же красках. По сохранившейся в ватиканских палимпсестах[12] сочинений Саллюстия политической брошюре римского историка, направленной против Цицерона, последний является «преступнейшим человеком», составившим себе состояние «насилием и грабительством», «отдавшим с детства тело свое… на удовлетворение желаний первою встречного и этой ценой купившим свое искусство говорить».

Уже это сопоставление, да еще взятое в связи с тем, что Цицерон летом 65 года серьезно считался с возможностью стать консулом вместе с Каталиной, ясно показывает, как следует относиться к подобные характеристикам у античных историков и ораторов. Не мог же будущий «отец отечества» просмотреть, что ему придется стать коллегой человека, относительно окружения которого ему придется трагически вопрошать: «Найдется ли во всей Италии отравитель, гладиатор, бандит, разбойник, убийца, подделыватель завещаний, мошенник, кутила, мот, прелюбодей, публичная женщина, совратитель молодежи, развратник, павший отщепенец, которые не признались бы, что их соединяют с Катилиной узы самой интимной дружбы?»

Как видно, стилизация и самого Катилины, и его сподвижников сделана и у Саллюстия, и у Цицерона в совершенно одинаковой манере. Немногим отличаются свидетельства и других античных историков.

Если даже у более серьезного Аппиана Катилина, «человек легкомысленный…, благодаря честолюбию докатившийся до нищеты, по оставшийся еще пока в фаворе у влиятельных мужчин и женщин», только надеялся «захватить тираническую власть», то наивный и легковерный Плутарх в своей биографии Цицерона не брезгует какой-то уголовной фантастикой: «Имея Катилину своим вождем, злодеи, между прочими данными ими взаимными клятвами, убили человека и съели его мясо».

Это мрачное братание заговорщиков символически увенчивает фантастически-уголовную трактовку Катилины в античной историографии. Впрочем, Саллюстий называет авторов этой небылицы, указывая прямо на «сторонников Цицерона, пытающихся чудовищностью этого преступления смягчить ту ненависть, которая впоследствии вспыхнула против него, казнившего заговорщиков». Саллюстий — недруг Цицерона, но у нас есть все основания предполагать, что клевета и фабрикация всевозможных лжесвидетельств широко применялись Цицероном в его кампании против катилинарцев. Цицерон был одним из самых деятельных творцов мрачного уголовного мифа, окутавшего реальные черты Катилины.

Но тот же Плутарх в биографии Цезаря проговаривается, что Катилина покинул Рим, когда «против него были еще самые пустые улики», показывая этим, что даже в самый острый персонально для Катилины момент «заговора» не было еще достаточного количества материалов для обличения этого театрального злодея; а Саллюстий, как бы позабыв о своей характеристике катилинарцев, увенчивает свое произведение почти апофеозом этой преступной банды: «Когда сражение окончилось, можно было воочию убедиться, какая смелость и духовная мощь царили в армии Катилины». Ведь не перед лицом же смерти подонки всего римского общества превратились в героев!

Да и позиция самого Цицерона во время произнесения его первой речи против Катилины была более чем шаткой. Все нагромождение его запальчивой риторики свидетельствует только об одном, — что ему очень хотелось бы спровоцировать своего противника на какие-нибудь компрометирующие действия, а присутствие Катилины в это время в сенате говорит не столько о его дерзости, так расписанной и Цицероном, и Саллюстием, сколько о сравнительной легальности его положения.

Как ни искусны стилизации в «черном», вышедшие из-под пера Цицерона и Саллюстия, — целый ряд их структурных черт и вполне конкретных подробностей заставляет сомневаться и в красках, наложенных на Катилину с его единомышленниками, и, может быть, в существовании самого «заговора».

* * *

Эпоха 60-х годов до н. э. в Риме является временем последних выступлений римской демократии и ее окончательного кризиса. Если рассматривать эту эпоху только с внешней стороны, то может показаться, что римская демократия переживает своего рода ренессанс. В 70 году сулланской реставрации приходит конец, восстанавливается политическая власть народных трибунов и влияние «денежных людей» (сословия всадников) в специальных судах по вымогательствам. Обычно это восстановление гракханских учреждений ставится в непосредственную связь со своеобразным блоком двух соперников за политическое преобладание в Риме: Помпея, как представителя крупного землевладения, и Красса, этого римского денежного туза, для которых демократия была лишь удобным орудием для достижения политических целей.

Такое объяснение вполне гармонирует с установившейся традицией рассматривать весь конец Римской республики как состязание нескольких сильных личностей в борьбе за корону. Партийные лозунги, агитация — все подлежит объяснению с телеологической точки зрения: выгоды того или иного лозунга, той или иной политической программы для отдельного героя, избравшего их средством для достижения поставленной цели. Для Моммзена весь смысл последнего века республиканского Рима сводится к одному фокусу — появлению Цезаря, этого «первого и единственного императора» в мировой истории. Для Ферреро тот же Цезарь — «роковой человек» (uomo fatale), в котором концентрируется разгадка судеб Римской республики. Даже сухой академизм Э. Мейера не находит лучшего титула для обозначения последних конвульсий республиканского Рима, как «монархия Цезаря и принципат Помпея», причем все последние представители римской демократии оказываются какими-то жалкими марионетками в ловких руках этих настоящих вершителей (Hintermanner) исторического процесса на данном отрезке времени. Над историческим построением тяготеет достаточно наивный телеологизм, видящий в последовавшем принципате и цезаризме истинную цель исторического развития.

За всеми этими суждениями скрывается один реальный и несомненный факт: несмотря на свое восстановление, римская демократия I века до н. э. переживает глубокий кризис. Внешним выражением этого кризиса как раз и служит то обстоятельство, что и она сама и находящийся в ее распоряжении организационный аппарат действительно часто становятся орудием в руках претендентов на руководящее положение в государстве.

Но это вовсе не значит, что значение демократического движения I века целиком исчерпывается этими незавидными служебными функциями. В катилинарском движении участвовали и Красс, и Цезарь, — по крайней мере, для современников их замешанность не была секретом. Но как только революционный кризис перерос известные, приемлемые для них границы, оба они поспешно отстранились, причем Цезарь еще пытался спасти жизнь арестованных заговорщиков, Красс же обратился на путь прямого предательства. Таким образом, наиболее типичные и яркие вспышки демократических движений вовсе не отличались политическим приспособленчеством и немощью.

Два противоречия лежат в основе сравнительного бессилия римской демократии I века. Первое — несовместимость политической формы государства-города, основанной на коллективной власти активных граждан над рабами, с одной стороны, и образовавшейся Римской империи — с другой. Благодаря ему небольшое количество граждан, способных принимать активное участие в политической жизни «мирового» города, распоряжалось судьбами огромного политического организма.

Но и внутри самих демократических кадров жило второе противоречие, основанное на характерной для античности противоположности между городом и деревней. Не так легко было спаять воедино интересы сельской демократии (plebs custica), жившей идеалами крестьянского землевладения, и демократии городской (plebs urbana), в значительной своей части бившейся в цепких лапах денежно-торгового и ростовщического капитала. Если еще городская демократия кое-как могла быть организована благодаря своей концентрации на территории Рима, то кадры сельской плохо поддавались такой организации по своей рассеянности, да и сама сельская Италия еще испытывала последствия сулланского террора, когда, по меланхолическому замечанию Аппиана, «молодежи италийской погибло до ста тысяч».

Оба указанных противоречия, ослаблявших римскую демократию и державших ее в состоянии перманентного кризиса, коренились в самой природе-рабовладельческой формации с ее основным классовым антагонизмом — рабов и рабовладельцев. Именно труд самостоятельного производителя, как городского ремесленника, так и крестьянина, терпел от конкуренции дешевого рабского труда, именно применение последнего в широких размерах делало возможным развитие латифундиального хозяйства. Римская демократия, последовательно стремившаяся к идеалу мелкого самостоятельного производства, во время всего своего существования не могла осознать, что только уничтожение рабства позволило бы ей добиться своих целей.

Смутное сознание связи между существованием рабства и положением мелких свободных производителей было скорее у крупных рабовладельцев, вынужденных делать уступки демократическим элементам всякий раз, когда основной классовый антагонизм античности вырывался наружу и принимал вполне осязательные формы в виде рабских восстаний. Далеко не случайно первое сицилийское восстание рабов под предводительством Эвна и Клеона хронологически совпадает с гракханским движением, второе сицилийское восстание Трифона и Афиниона — с движением Аппулея Сатурнина, а движение «самого великолепного парня во всей античной истории», «истинного представителя античного пролетариата», Спартака, — с восстановлением демократических учреждений, уничтоженных Суллой. Этот факт почти не отмечался исследователями, а если и констатировался, то без всякого указания на лежащие в его основе закономерности.

Лишь в исключительных случаях и сами демократические вожди практически подходили к обнажению основного антагонизма своего общества. Так, во время Союзнической войны вождь южных повстанцев, Юдацилий, по свидетельству Аппиана, присоединял к своему войску простой народ и рабов, а в момент решительной борьбы против Суллы Цинна и младший Марий, как рассказывает тот же Аппиан, призывали в свои армии рабов, обещая им свободу.

Вопрос об отношении рабов к катилинарскому движению несколько более сложен, но Аппиан, который, по выражению Маркса, старался «докопаться до материальной подкладки этих гражданских войн»[13] определенно указывает на то, что Катилина собирал под свои знамена и рабов. Демократия рабовладельческих обществ билась в заколдованном кругу именно потому, что такие попытки делались как бы ощупью и носили спорадический характер. А между тем только при их систематизации утомительно повторяющиеся в среде свободных лозунги всех античных революций — передел земли (в Риме — lex agraria), кассация долгов (в Риме — tabulae novae) — могли бы стать действительностью.

Задачи демократического движения усложнялись с конкретной исторической обстановкой, в которой развертывался его новый этап. Сулланская реакция еще более ускорила процесс концентрации земельной собственности в руках крупных землевладельцев. Именно в это время появляется знаменитый термин «латифундия». Интересно отметить, что войско катилинарцев собирается в Этрурии, где крупное землевладение особенно укоренилось. Новый рост латифундиального землевладения с широким применением невольничьей силы ведет за собой новую полосу захирения сельской Италии и вследствие конкурентной борьбы с дешевизной рабского труда, и в результате голых насилий, чинимых земельными магнатами над мелкими сельскими собственниками. Ветераны Суллы, образующие один из разрядов катилинарцев, попадают туда не из-за своей неспособности к регулярному труду и не из-за благоприобретенной ими на богатом Востоке изнеженности, а вследствие тех тяжелых экономических условий, в которых им приходится обеспечивать свою хозяйственную самостоятельность.

В эту эпоху римский рабовладелец и землевладелец точно фиксируют свое знаменитое деление сельскохозяйственного инвентаря на орудия немые (instrumentum mutum — телеги, плуги), орудия полугласные (instrumentum semivocale — окот) и орудия гласные (instrumentum vocale — рабы). Но вернувшийся из походов и севший на землю римский легионер очень скоро убеждается, что его старая мечта о зажиточной крестьянской жизни далеко не так привлекательна, а часто вместо желанной самостоятельности несет одно разорение. Отсюда необычайная популярность старинного лозунга об аграрном законе, даже несмотря на сомнительные результаты его применения на практике.

Рядом с развитием латифундиального землевладения и рабовладения усилился торгово-денежный и ростовщический капитал. Это усиление стояло в непосредственной связи с новым подъемом римской завоевательной политики. Походы Лукулла и Помпея на восток и крушение последней крупной эллинистической монархии царя Митридата создали новый приток драгоценных металлов в Рим и предоставили римским откупщикам широчайшее поле для их эксплуататорской деятельности. О росте римских финансов можно судить уже по тому факту, что походы Помпея подняли доходы Римского государства податями с новых провинций с 38 до 64 миллионов золотых франков. Этот прирост финансовых средств, львиная доля которых попала в карманы римских ростовщиков и людей, близко к ним стоявших, вызвал новый напор ростовщичества на самостоятельных производителей, с обычным результатом разрушения и разорения всех форм, «при которых производитель еще является собственником своих средств производства».

Понятно, почему Цицерон так негодует по адресу Катилины: «Ни в Риме, ни в самом захудалом углу Италии не найдешь ни одного запутавшегося должника, которого не удалось бы ему присоединить к своему неслыханно-преступному союзу». Поэтому неудивительно, что лозунг кассации долгов приобретает в эту эпоху особо острый смысл и значение. Разумеется, оба этих кардинальных факта — усиление латифундиального землевладения и ростовщического капитала — создавали весьма благоприятные условия для демократической агитации. Но в то же время наряду с ослаблением и рассеянностью сельской демократии два обстоятельства осложняли политическую ситуацию для демократической партии.

Для городской демократии аграрная реформа уже потеряла свое былое значение. Римский люмпен-пролетариат привыкал жить за счет своего общества. Пусть это существование было достаточно скудно, — беспечная и красочная жизнь большого города притупляла здоровые политические инстинкты, и только программа нового долгового законодательства еще могла рассчитывать на поддержку части городского населения. Иначе трудно понять, как мог Цицерон, выступая против наиболее разработанного аграрного законопроекта I века, внесенного в 64 году Сервилием Руллом, позволить себе перед своей аудиторией такие блестящие, хотя и сомнительные, ораторские эксперименты, как: «Нет, квириты, послушайтесь меня, не давайте вырвать у вас то, что обеспечивает вам влияние, свободу, голос, достоинство; дорожите этим городом, форумом, играми, празднествами, всеми остальными выгодами городской жизни; или вам приятно будет, оставив все это, оставив весь этот блеск республики, дать прикрепить себя к какой-нибудь сипонтинской пустыне или к зачумленной трясине Салапии?»; или: «Если бы было предложено разбить Марсово поле на наделы и назначить каждому из вас по два фута, — чтобы ему было где стоять, — вы предпочли бы вместе все пользоваться им всем, чем каждый — незначительной частью его».

Эта поразительная смесь демагогии на тему «хлеба и зрелищ» и плоского издевательства над аграрным уравнительством могла импонировать только типичному люмпен-пролетарию, а не крестьянину. У подобных элементов такие рискованные комплименты и шутки только и могли рассчитывать на успех. Очевидно, сельские интересы были более чем слабо представлены в самом Риме. Именно этот факт объясняет неудачу рулловского законопроекта. Народный трибун, даже с внешней стороны пытавшийся подойти к народным низам (по язвительному замечанию Цицерона, Рулл «стал носить тогу старомодного покроя, запустил свою наружность, отрастил волосы и бороду»), был принужден взять свой законопроект обратно еще до голосования.

По-видимому, и уход Катилины из Рима в Этрурию к войскам Манлия объясняется слабостью революционных настроений в самом Риме: в городском плебсе Рима было мало людей, жаждавших переворота (cupidi rerum novarum). Невольно хочется думать, что имело свой смысл неосторожное словечко Рулла, якобы вырвавшееся у него в сенате и так ловко и умело использованное против него Цицероном: «Городской плебс забрал себе слишком много силы в государстве: нужно вычерпать его (exhaurienda esse)».

Но наиболее грозным и роковым фактором, появившимся на политическом горизонте Рима, было для римской демократии появление новой армейской организации, возникшей вследствие реформ, произведенных Марием. Старинное римское ополчение, крестьянское по своему социальному составу, было заменено почти профессиональной армией, набранной из самых разнокалиберных элементов, вплоть до вольноотпущенников, в военном отношении объединенной строгой муштрой и технической выучкой, а в социальном — только надеждами на военную добычу, награды и, что особенно важно, на земельные наделы после окончания удачной военной экспедиции. Осуществление всех этих надежд зависело более всего от счастливого полководца, от победоносного императора: в отношении денежных наград — от его личных качеств, а в смысле земельного вознаграждения — от его значения на политической арене.

Армия при этих условиях легко могла превращаться в мощное орудие для достижения политических целей в руках отдельных лиц. Власть полководца-императора в завоеванных областях была первым шагом на пути перерождения республики в монархию. «Вьючный скот» Мария, как стали называть солдат реформированной армии, нес на себе не только снаряжение и провиант, но и монархизацию политических учреждений.

В глазах позднейших поколений «счастливый» Сулла был первым римским монархом. Трезвый Аллиан, характеризуя Суллову диктатуру, замечает: «Таким образом, римляне, у которых в течение более 240 лет было монархическое устройство, а потом в продолжение 400 лет народное правление… испытали опять монархию». А главной опорой Суллы была все-таки армия, достигшая, по некоторым сведениям, невиданной цифры в 47 легионов, преданная своему вождю при жизни и демонстрировавшая свою привязанность к первому римскому монарху даже при его торжественных похоронах, когда («было много и таких людей, которые боялись его воинов и самого мертвеца не менее, чем живого Суллы».

Счастливый восточный император Помпей, возвращения которого с войны против Митридата с таким трепетом ожидали римские политиканы во время движения катилинарцев, по несколько анекдотическому изложению Плутарха, прекрасно сознавал свое собственное значение как предводителя легионов. «Где ни топну я ногой в Италии, — везде вырастут из земли и пехота и конница», — успокаивал он своих единомышленников накануне решительной борьбы с Цезарем.

Но и приверженцы Цезаря исповедовали ту же самую философию. Один из сподвижников Цезаря, узнав, что сенат не желает продолжить командование галльского императора, ударил рукой по мечу и сказал: «Вот кто даст». В этой лапидарной формуле крайне отчетливо выразилась гордая самоуверенность новой силы, выросшей на разлагающемся теле республиканского Рима и сознавшей себя уже господином положения. Прошли времена «Фауста» Суллы, близилось время «Августа» Октавиана. Первый был только «счастливцем», второй оказался «приумножителем». В этой перемене титулатуры отразился известный сдвиг в общественной психологии: баловень судьбы сделался чуть ли не спасителем мира.

Наиболее талантливые вожди римской демократии прекрасно сознавали, как изменилась обстановка, в которой им приходилось действовать. Сохраненная Саллюстием речь народного трибуна Лициния Макра, относящаяся еще ко времени господства сулланских учреждений, отчетливо рисует паралич демократических учреждений и навыков, получившийся вследствие появления военных владык. «Все вы, — говорил Макр, — уже согласились допустить господство немногих, которые в силу своей военной славы захватили казну, войско, царство, провинции и построили крепость из останков ваших. Вы, толпа, отдаете себя наподобие скотов на власть и потеху немногих, после того как вас лишили всего, что оставили предки. Одно осталось вам — своими голосованиями назначать себе владык, как некогда только старшин». Несмотря на эту саркастическую характеристику, Макр все же считает возможным повторить в своей речи старые гракховские мотивы на тему, что «солдаты идут на войну и умирают только ради чужой роскоши и богатства. Их называют властелинами вселенной, между тем как у них нет ни одной глыбы своей собственной земли». У Макра эти мотивы звучат почти так же энергично: «Не проливайте крови за них. Пусть они захватывают командовачия и распоряжаются ими по-своему, пусть добиваются триумфов и, водрузив свои гербы, преследуют Митридата, Сортория и остатки остальных изгнанников, но пусть вы будете свободны от опасности и трудов, которые никем не вознаграждаются. Разве только они вознаградят ваши старания по хлебному закону и тем самым оценят свободу любого в пять модиев — пропитание не больше тюремного пайка».

Но ведь вопрос заключался в резонансе этих пламенных призывов, и, если судить по отдельным словечкам Цицерона, этот резонанс был не очень велик. Издеваясь над Руллом, Цицерон представляет курьезнейшую, по его мнению, сцену, когда народный трибун «пошлет Гнею Помпею повестку, текст которой, очевидно, уже заготовленный им, будет гласить так: Рнею Помпею, Гнееву сыну, — «Великому» он вряд ли припишет… — от народного трибуна и децемвира Сервилия Рулла». Для самого Цицерона, а также и для его слушателей казалось более чем смешным, как народный уполномоченный будет требовать каких-то отчетов от могущественного полководца, от подлинного «владыки», по терминологии Макра.

Взаимоотношения между колониальными императорами и демократической партией получали свой особый колорит из-за того, что новоявленные «владыки» нуждались в услугах обветшалого государственного аппарата республики. Наделение солдат землей могло, конечно, проходить антиконституционным путем, через военную диктатуру, как это сделал Сулла, но этот путь еще не получил достаточного юридического оправдания в глазах римского общества. Недаром одним из главных пунктов аргументации Цицерона против Рулла было намерение скомпрометировать народного трибуна указанием на то, что Рулл стремится к легализации земельных владений сулланских посессоров. Сенатская олигархия вовсе не была склонна санкционировать чрезмерные притязания руководителей военщины, даже несмотря на свою социальную близость с ними, так как опасалась за свою доминирующую роль в государственной машине. Волей-неволей предводителям армий приходилось искать какой-то компромисс с римскими «народниками» (populares). Искание такого компромисса облегчалось тем обстоятельством, что сама армия, несмотря на свой профессионализм, была все же частью народа.

Таким образом, расстановка социальных сил вела к тому, что один из популярнейших лозунгов римской демократии — аграрный закон — начинал получать своеобразное одностороннее применение. Объектом земельного наделения переставало служить римское гражданство в целом, и путь к наделу лежал через военную службу. Рулловский законопроект был последней крупной попыткой провести земельную реформу в широких масштабах для всего римского гражданства. Его крушение было сигналом не только последнего революционного выступления римской демократии — катилинарского движения, но и грозным признаком того, что старинные демократические лозунги перехватывались новой силой, пока еще кокетничавшей с демократией, но по существу наиболее ей враждебной. Само катилинарское движение пыталось по-своему использовать этот новый социальный фактор: пока Катилина сидел в Риме, его сообщник Манлий набирал армию в Этрурии. Это не было военным бунтом, а судорожной инстинктивной попыткой римских демократов использовать то же самое орудие, первое применение которого показал Сулла, которым мог воспользоваться в данный момент Помпей и которое впоследствии создало цезаризм.

* * *

Точная характеристика катилинарского движения по его социальным признакам является нелегкой задачей. Историк встречается здесь с двумя основными препятствиями — с густыми черными тонами, наложенными на Катилину и Цицероном и Саллюстием, и с резко морализующими тенденциями, которые особенно заметны у Саллюстия.

Несомненно, что провал рулловского законопроекта развязал в римском обществе какие-то потенциальные, готовые вспыхнуть революционные силы. Риторический вопрос Цицерона в его крайне фрагментарной первой речи против Рулла уже намекает на грядущие для государства опасности: «Какой оплот остается у вас для защиты и республики и вашей собственной свободы, вашего собственного достоинства, когда Рулл и все те, которых вы боитесь гораздо более, чем Рулла, во главе войска, в которое поступят все неимущие и на все готовые люди, с казной, полной золота и серебра, займут Капую и прилегающие к Капуе города?» Совершенно бесспорно, что Цицерон намекает на катилинарцев: сенат, составлявший его аудиторию, боится именно их более, чем Рулла. И тут же дается первый штрих, рисующий социальную физиономию этих опасных людей, — нужда и нечестность (egentes atque improbi). Почти полная синонимичность этих понятий в толковании Цицерона довольно ярко характеризует и оратора и слушателей. И вообще весь римский государственный организм представляется Цицерону одержимым каким-то «внутренним домашним злом». Все это крайне неотчетливо, но ставит первую веху на пути исторического анализа — для типичного представителя римской плутократии, каким был Цицерон, бедность нечувствительно переходит в нечестность.

Но как только исследователь пытается найти у Цицерона и Саллюстия более общую картину революционного движения, почва становится более чем зыбкой. По Саллюстию, «весь плебс в целом стремился к государственному перевороту, сочувственно относился к начинаниям Катилины. Создалось впечатление, что страсть к переменам была у плебса даже в обычае». Особенно подчеркивается Саллюстием революционность городского плебса.

Более того: Саллюстий считает, что победа Катилины вследствие этого настроения плебеев была возможна, хотя, наученный опытом военной диктатуры, он полагает, что в результате «власть и даже свободу вырвал бы тот, кто посильнее», — размышление, вполне понятное для эпохи военного магнатства и достаточно убедительное для человека, пережившего борьбу Цезаря с Помпеем.

Таким образом, для Саллюстия поголовная революционность плебейства — твердый факт. Правда, объяснение этого факта у морализующего историка-цезарианца весьма своеобразно. Одно явление им подмечено вполне правильно — резкость экономических контрастов и обострение социальных антагонизмов, но этот социологический анализ затушевывается горестными размышлениями собственника роскошных садов, виллы и поместья, добытых путем грабежа в провинции, о моральной испорченности римского плебса. Конечно, пессимистическая философия историка Саллюстия не щадит и олигархов (pauci), т. е. сенатское правительство, которое также впало во ало (malum), но это обстоятельство не вносит особой конкретности в общую картину революционности, выросшей на почве морального огрубения.

Как это ни курьезно, у Цицерона краски наложены совершенно по-иному. Во время сенатского заседания, когда арестованным в Риме катилинарцам был вынесен смертный приговор, Цицерон, произнося обвинительную речь подсудимым и похвальное слово самому себе, заявил, что «данное дело со времени основания города оказалось единственным, в котором все проявляют полное единодушие, за исключением тех, кто, видя перед собой неизбежную гибель, предпочел бы погибнуть зараз со всеми, чем гибнуть одному». И «количество», и «энтузиазм», и «неустрашимость» этих ревностных защитников государственности для Цицерона не подлежат сомнению.

Но всякая попытка раскрыть эти большие риторические скобки наталкивается на ряд затруднений. Сам оратор не очень-то уверен и тверд в исчислении своих безусловных приверженцев. Разумеется, им молчаливо предполагается, что его слушатели — сенатская олигархия — целиком на его стороне. И это понятно, так как политическое острие катилинарского движения было направлено как раз против нее. Затем идут всадники, уступающие сенаторам «в политической мудрости», но могущие поспорить с ними в «преданности государству». И немудрено: весь смысл политической роли Цицерона в 63 году заключался в устройстве блока между представителями рабовладельческого землевладения и римскими ростовщиками. В этом и был смысл знаменитого «соглашения сословий» (concordia ordinum). Да и экономический нерв движения, программа кассации долгов всего более била но интересам денежных людей. Затем Цицерон поспешно называет эрарных трибунов, хотя мог бы и не делать этого, так как эти денежные капиталисты средней руки были только агентами и приказчиками всадников. Столь же уверенно Цицерон причисляет к своим сторонникам «всех канцелярских чиновников» (scribae universi). Вся эта бюрократия различных рангов вряд ли могла что-нибудь выиграть от переворота.

А дальше это уверенное перечисление сразу срывается, появляется прежний мотив — «вся масса свободнорожденных». Но странным образом, как только оратор переходит к конкретизации этой массы, у него на первом плане появляются вольноотпущенники, что опять-таки не может вызвать особого удивления, так как связь вольноотпущенника со своим прежним господином сохранялась, а в психологии римских либертинов всегда было достаточно и сервилизма, и тех черт ренегатства, которые всегда заставляют ренегатов выступать большими роялистами, чем сам король.

Следующей опорой рабовладельческой государственности в устах Цицерона оказываются рабы, живущие «в сколько-нибудь сносных условиях рабства». Ясно, про каких рабов здесь идет речь. Это домашняя челядь, не изведавшая прелести римских тюрем для рабов и за чечевичную похлебку господских подачек продававшая свое классовое сознание. На этом, собственно говоря, перечисление «хороших» (boni) граждан кончается, потому что идущая дальше диссертация о прелестях трудовой жизни ремесленников и торговцев, якобы влюбленных в свои «рабочие табуретки», «ежедневные заработки», «комнаты, постели и кровати» и, наконец, «внешний покой», показывает более благие пожелания оратора, чем реальную действительность.

К разряду таких же благих пожеланий относятся и заверения второй речи против Катилины, что «укрепленные города колоний и муниципальных общин устоят, конечно, перед лесистыми пригорками, на которых придется действовать Катилине». Цицероновские надежды следуют непосредственно за патетическим призывом: «Вызовите цвет и силу Италии против шайки злостных банкротов», и, по-видимому, ни в каких комментариях, кроме указания на то, что желание родит мысль, не нуждаются. Да и ниоткуда не видно, что муниципии ответили на консульские пожелания. Даже напротив — именно в муниципальной Италии катилинарское движение завербовало себе более всего сторонников.

Таким образом, подавляющая благонамеренность в цицероновском изображении является гораздо большим мифом, чем сплошная революционность в описаниях Саллюстия. И то и другое — лишь последовательно проведенная риторизация исторической действительности, белое и черное античной историографии. Малая реальность Обеих стилизаций, их небольшая историческая ценность вскрываются довольно наивным указанием Саллюстия, что «плебеи, которые сначала вследствие своей склонности к государственным переворотам относились к войне весьма сочувственно, после раскрытия заговора переменили свое мнение и, осыпая проклятиями замыслы Катилины, стали до неба превозносить Цицерона». Такая внезапная перемена декораций показывает только шаткость социологической характеристики Саллюстия и сама по себе не белее реальна, нем общие построения Саллюстия и Цицерона.

И тем не менее основное ядро заговорщиков было спаяно очень крепко. «Ведь несмотря на два сенатских декрета, из такой массы народа ни один человек не захотел хотя бы из-за награды разоблачить заговорщиков и покинуть лагерь Катилины. Столь стойкой и сильной оказалась тлетворная зараза, охватившая большую часть граждан», — меланхолически замечает Саллюстий. Эта твердость катилинарцев не только разоблачает лживую легенду об их полууголовном составе, но является другой важной вехой на пути исследователя.

Если Общие характеристики катилинарского движения оказываются социологическими стилизациями, то остается направиться по пути отыскивания деталей, которые помогли бы уяснить его истинное лицо. В этом отношении Цицерон как будто дает солидный материал для историка в своей второй речи, обращенной к народу; но при ближайшем рассмотрении пресловутая («осведомленность» «отца отечества» оказывается мало вразумительной.

Более или менее ясна первая группа катилинарцев — это состоятельные люди, владеющие большими поместьями, но обремененные долгами, — результат хозяйничания ростовщического капитала в среде римской земельной аристократии. Их основная цель — добиться сложения долговых обязательств посредством переворота. Характерно, что для Цицерона они нисколько не страшны. У него даже есть готовый рецепт для исцеления обуревающего этих невольных катилинарцев зла — не «новые долговые книги» (tabulae novae), но книги аукционные (tabulae auctionariae). Попросту говоря, Цицерон предлагает им частичное банкротство, употребление части своих богатств на погашение своих долгов. Рецепт более чем понятный в устах присяжного охранителя интересов римских ростовщиков. По-видимому, именно эту группу заговорщиков имеет в виду Саллюстий в своем перечислении лиц сенаторского звания, замешанных в катилинарском движении, хотя некоторые из них вовсе не оказались такими невинными агнцами, как представляет дело Цицерон. Может быть, сюда относится и так своеобразно запортретированная Саллюстием Семпрония, богато наделенная «знатностью и красотой», «прекрасно знакомая с греческой и латинской литературой», умевшая «играть на цитре и танцевать», правда, несколько более изысканно, чем это требуется для честной женщины, и «сочинять стихи», в которой вообще «было много остроумия и много прелести», но вместе с тем искавшая «мужчин чаще, чем они ее», бравшая взаймы и клявшаяся, что «никогда не брала», и бывшая даже «сообщницей в убийствах». Одним словом, тип великосветской львицы, пустившейся в политическую авантюру. Весьма сомнительно, чтобы этот разряд катилинарцев был многочислен, — большинство из них (скорее было пеной революции, чем самой революционной волной.

Второй разряд революционеров в характеристике Цицерона уже не так ясен. Это люди, также «обремененные долгами», но целью их участия в движении является не достижение экономического благополучия, а захват верховной власти. На первый взгляд такая помесь банкрота с политическим честолюбцем может показаться странной, но, если вспомнить, какую роль играл в политической жизни Рима подкуп, вызывавший иногда даже кризис на римском денежном рынке и очень часто принимавший форму ссуды в надежде на будущее обогащение при отправлении магистратуры, то появление такой породы людей не будет удивительным. Пожалуй, наиболее типическим представителем этой группы был Юлий Цезарь, щедро бравший деньги у кредиторов и участие которого в известных стадиях катилинарского движения не было секретом для современников. Недаром Плутарх сообщает, что против Цезаря «имелись улики», и даже рисует трагическую сцену после объявления смертного приговора схваченным в Риме сообщникам Катилины, когда «толпа молодых людей, охранявших тогда Цицерона, побежала на Цезаря с обнаженными мечами». Белая гвардия, набранная Цицероном из сыновей римских всадников, жаждала расправиться с этим беспокойным и подозрительным политиком. По существу, к этой же группе принадлежал и сам Катилина, но, по соображениям риторического порядка, Цицерон отнес своего противника к разряду развратников эпохи упадка, оставленных им для большего эффекта к концу своей мелодекламации.

И эта группировка не особенно опасна, по мнению Цицерона. С характерной для рабовладельца иронией он отмечает только: не придется ли этим честолюбцам «уступить свое место какому-нибудь беглому рабу или гладиатору». Очевидно, воспоминания о Спартаке еще были живы у изворотливого адвоката.

Можно подумать, что данная группировка не составляла кадров катилинарцев, но скорее была тем резервуаром, откуда могли появиться вожди подобных движений. Слабость демократических и революционных движений, в древнем Риме в особенности, очень ярко иллюстрируется тем фактом, что во главе этих движений обычно становились выходцы из высших слоев населения. Социологически это вполне соответствует тому, что подлинной социальной революции с захватом политической власти новым классом на почве появления нового способа производства рабовладельческая социально-экономическая формация не знала. Политические перевороты ограничивались в ней лишь переходом собственности из одних рук в другие. И закончилась она «совместной гибелью борющихся классов».

Гораздо более серьезным представляется следующий, третий, разряд катилинарцев. Это сулланские ветераны, граждане в общем «благонамеренные и твердые», но живущие «слишком не по средствам и совсем несоответственно со своим положением», а потому впавшие в долги, от которых «им и захотелось избавиться». Эти любители роскошной жизни возбудили надежду на грабежи «в некоторых поселянах — людях маломочных и бедных». Эта странная комбинация задолжавших сибаритов и бедняцкого крестьянства нуждается в расшифровке. Эта расшифровка дается в цицероновской речи за Мурену, сказанной еще до ликвидации катилинарского движения, перед двумя последними речами Цицерона против Катилины. Пытаясь спасти Мурену, обвиненного в подкупе, указанием на то, что его подзащитный был конкурентом Катилины, Цицерон рассказывает: «Катилина тем временем расхаживал бодро и весело, окруженный толпой молодежи, сопровождаемый своими кинжальщиками и доносчиками… шумно приветствуемый своей ратью из арретинских и фезуланских колонистов, из разношерстной толпы которых выдавались жертвы бедственной сулланской эпохи. Его лицо дышало свирепостью, его взор — преступлением, его речь — самомнением». «Арретинские и фезуланские колонисты» — роскошествующие сулланские ветераны, а «жертвы сулланской эпохи» — обездоленные проскрипциями и конфискациями Суллы сыновья жертв реакционного террора. Давление ростовщического капитала объединило в одну единую группу и экспроприаторов и экспроприированных. Это уже настоящие и частично обладающие военной выучкой кадры революционного движения.

Чрезвычайно реальна и ощутима следующая группа катилинарцев. В нее входят должники самого разнообразного рода и калибра, и «все они в своем подавляющем большинстве из города и деревень, как слышно, двигаются в лагерь Катилины». Саллюстий — и это очень важно — резко подчеркивает тот факт, что Катилина решился на свое выступление, «учитывая факт колоссальной задолженности, лежащей повсеместно на римских гражданах». Более подробный анализ этого крайне разношерстного слоя катилинарцев представляет некоторые затруднения, но сюда, по всей вероятности, входили и разорившиеся крестьяне, и разорившиеся ремесленники, на которых конкретно оправдалось замечание Маркса о том, что ростовщичество разрушает и уничтожает античную собственность и мелкокрестьянское производство. Благодаря участию в катилинарском движении массы должников всякого покроя и пошиба лозунг кассации долгов и выдвинулся на первый план и придал специфическую окраску программе «анархистов», как именует катилинарцев Моммзен, но нельзя сомневаться и в том, что разоренное италийское крестьянство, когда-то привлеченное в Рим Сатурнином и которым не смог или не сумел воспользоваться Рулл, широко влилось в ряды революционеров.

Цицероновская классификация здесь обрывается, так как последний разряд катилинарцев, «из которого произрастут новые катилины», принадлежит к области уголовно-нравоучительного романа, созданного родосской риторикой оратора. Цицерон характеризует здесь не столько реальных участников движения, не один из его основных кадров, сколько размножает портрет своего врага. Это «все прелюбодеи, все развратники и бесстыдники», которые ходят «напомаженными, щегольски причесанными, гладко выбритыми или с изящной бородкой, в туниках с длинными рукавами, ниспадающими до самых пяток, закутанными в целые паруса, а не тоги», которые «научились не только любить и быть любимыми, не только танцевать и петь, но также владеть кинжалами и приготовлять ядовитые напитки». Цицерон и сам чувствует, что зашел чересчур далеко в своих ораторских эффектах, и на свой вопрос: «Чего же хотят эти жалкие люди?» — находит, правда, язвительный ответ: «Неужели взять с собой в лагерь своих развратных девчонок? Да и как, в самом деле, им обойтись без них, особенно в теперешние уже длинные ночи!» Но за этой язвительностью зияет пустота. Странная задача у будущих катилин!

Таким образом, произведенная Цицероном попытка рассечения катилинарцев на разряды крайне искусственна и представляет собой искусную риторизацию действительности, рассчитанную главным образом на воздействие на толпу, которая не без удовольствия могла слушать издевательства над задолжавшими собственниками и развратными кутилами. Оратору пришлось по возможности вуалировать основной факт экономического положения, а именно: бешеный натиск ростовщического капитала и на античную собственность, и на мелкого производителя.

Цицерон имел все основания для такого ретуширования действительности. Вторжение ростовщического капитала в античный способ производства вело только к усилению эксплуатации, к вечному возобновлению одной и той же формы, причем менялись только ее субъекты или, в блестящей формулировке Маркса: «Обремененный долгами рабовладелец или феодал высасывает больше, потому что из них самих больше высасывают. Или же в конце концов они уступают свое место ростовщику, который сам становится земельным собственником или рабовладельцем, как всадники в древнем Риме. Место старого эксплуататора, у которого эксплуатация носила более или менее патриархальный характер…, занимает грубый, жадный до денег выскочка. Но самый способ производства не меняется»[14]. Экономическая борьба, лежавшая в основе катилинарского движения, была борьбой должников всякого рода и размера, городских и деревенских, части крупных и массы мелких против этой неустанной работы ростовщического капитала, опутавшего римское общество.

Сам Цицерон впоследствии прекрасно сознавал, во имя чего произошла смута 63 года: «Никогда еще так не стремились к неплатежам, как во время моего консульства, — этого добивались вооруженным образом люди всякого рода и сословия; я им сопротивлялся так, чтобы уничтожить все это зло в государстве», и, как истый поборник ростовщических интересов, этот «политический лицемер», по характеристике Моммзена, прибавляет: «… и после уничтожения надежды на обман наступила необходимость платить». Это движение массы должников осложнялось присоединением к нему безземельных и малоземельных крестьян, жертв того же ростовщического капитала и земельных захватов со стороны крупных землевладельцев. Неудача рулловского законопроекта заставила и сельскую демократию, стремившуюся осесть на собственных наделах, связаться с антиростовщической революцией.

Порочный круг, в котором вращались социальные революции античности, заключался в том, что для своего полного успеха восставшие массы должны были ликвидировать самый рабский способ производства и для этого блокироваться с рабами. Нужно было почти поголовное закрепощение населения рабовладельческим государством, чтобы произошла финальная революция, положившая конец рабовладельческой социальнонэкономической формации. В движении катилинарцев, этом «анархистском комплоте», по Моммзену, движении, отличавшемся сравнительно большим радикализмом, несмотря на всю свою судорожность и прерывистость, наблюдается известная половинчатость по отношению к этому «гвоздю» революции.

Само движение катилинарцев происходит на фоне разгорающейся в Капуе и Апулии невольнической войны. Нам неизвестны подробности этого рабского мятежа, но несомненно, что он представлял собой вполне реальную опасность для рабовладельческого государства. Римский сенат удаляет из города гладиаторов, соразмеряя их количество со средствами местного населения. Рабам-доносчикам обещается полная свобода и денежные награды. Последнее имело своей целью внести раскол в рабскую среду.

Всего труднее определить отношение вождей движения к этому брожению среди рабов. Что у Катилины первоначально имелись планы относительно использования рабского восстания, — на это указывают, правда, весьма бегло, Аппиан и несколько более подробным образом Саллюстий, по которому Катилина рассчитывал при содействии промотавшихся развратных женщин «поднять восстание городских рабов, зажечь город». Само по себе это свидетельство Саллюстия не является бесспорным, так как курьезны и самые агенты агитации среди городских рабов, а главное — все это соединено с уголовным мотивом очень подозрительного характера. Конечно, этот мотив о предполагавшемся поджоге Рима очень твердо укоренился в исторической традиции, но невольно напрашивается неизбежный вопрос: к чему было поджигать Рим? Ведь не для того же, чтобы дать Цицерону великолепное средство для агитации, чем он прекрасно и воспользовался в своей третьей речи против Катилины, обращенной как раз к народу. Даже сам Саллюстий указывает, что после раскрытия замыслов Катилины плебеи как в мгновение ока отвернулись от него, и думается, что именно указание на готовящийся поджог могло иметь здесь немалое значение. Подозрительны и другие черточки в обрисовке этого демонического замысла. По Саллюстию, город должен был быть подожжен «сразу в двенадцати удобных пунктах». К чему такое «зодиакальное» число? Кроме того, у Саллюстия Рим должны поджечь Статилий и Габиний; у Цицерона автором этого плана скорее является Лентул, даже пишущий об этом в перехваченном у аллоброгов письме, хотя в самом письме, приведенном в нескольких различных вариантах и у Саллюстия и у Цицерона, об этом нет ни строчки; на Лентула указывает и Плутарх, а затем у того же Цицерона неожиданно появляется Люций Кассий, требовавший себе «руководящей роли» в организации городских поджогов, хотя, по Саллюстию, этот же Кассий перед самым отъездом аллоброгских послов уезжает из Рима. Эта путаница заставляет думать, не имеем ли мы здесь дело если не с сознательным мифотворчеством, то во всяком случае с сознательной прической катилинарцев под нераскаянных злодеев, со своеобразным locus communis (общее место) при описании всяческих злоумышлении? Ведь такое же обвинение Нерон якобы предъявлял христианам, а сам Тацит, этот «клеветник Нерона», по выражению Наполеона, — самому Нерону. И каждый раз без достаточных оснований.

Тем не менее нет достаточных причин, чтобы начисто отрицать тот факт, что некоторые из катилинарцев были непрочь использовать рабское движение. Упомянутое письмо Лентула к Каталине предлагает последнему искать помощи у всех, «даже у самых униженных», как говорит Саллюстий, или «самых низов населения», как говорит Цицерон. Словесное добавление того же Лентула объясняет, кого следует разуметь под этими «униженными» и «низами». «Раз сенат объявил тебя врагом отечества, по каким соображениям ты гнушаешься рабами?» — спрашивает Каталину Лентул. По-видимому, даже принимались кое-какие меры для агитации в рабских массах. Так, Марку Цепарию, по каким-то свидетельским показаниям, «была отведена Апулия для ведения в ней пропаганды среди пастухов», а Апулия была областью крупного рабовладельческого скотоводческого хозяйства. Недаром Варрон, рассуждая о выборе пастухов и об обращении с ними, упоминает Апулию. Впрочем, затем Саллюстий проговаривается: террацинец Цепарий собирался отправиться в Апулию с целью поднять там рабов. И эта агитация была не без шансов — катилинарцы были популярны в рабской среде.

По крайней мере, рабы и вольноотпущенники Лентула и Цетега, узнав об аресте своих господ, пытались освободить их насильственным образом, а к самому Катилине в армию Манлия рабы вначале стекались «огромными толпами». Но этот картинный злодей не решился на величайшее злодеяние с точки зрения рабовладельческого общества. По свидетельству Саллюстия, «всемерно полагаясь на силы своих сообщников, он вместе с тем считал совершенно неподходящим для своих интересов создавать впечатление, что он допустил в деле, касающемся римских граждан, участие беглых рабов». И, может быть, этим самым окончательно подписал смертный приговор возглавленному им движению. Этот отщепенец не только своего сословия, но и всего рода человеческого, если на минуту поверить Саллюстию и Цицерону, не мог встать выше своего класса.

Географическая карта катилинарского движения, даже несовершенная, вполне подтверждает данные литературного анализа. Центром революционного брожения, где собирал свое войско Манлий, была Этрурия, которая кишела обедневшими и заговорщиками. И понятно, почему именно в Этрурии процесс концентрации земельной собственности в руках немногих магнатов зашел очень далеко. Еще в 78 году Марк Эмилий Лепид пытался поднять там восстание против сената, опираясь на экспроприированных Суллой италиков. В Бруттии, Пицене, Апулии было постоянно сильно движение среди рабов. Кроме того, большой рост революционных настроений наблюдался в Транспаданской Галлии, жители которой добивались вдобавок прав римского гражданства. Даже трансальпийские аллоброги, сыгравшие в истории катилинарского движения не очень почтенную роль, толковали о том, что «не существует таких помех и трудностей, которых они не преодолели бы с полной готовностью, только бы избавить свое государство от долгов». Можно сказать, что как раз те области Италии, где наблюдался рост крестьянского обезземеления, где особенно свирепствовал ростовщический капитал, где были особенно живы традиции рабских восстаний, и были потенциальными очагами революционных выступлений, куда была направлена пропаганда катилинарцев.

* * *

Сама программа катилинарского движения довольно точно соответствует создавшейся расстановке классовых группировок. Произнесенная еще летом 64 года в доме Марка Порция Леки речь Катилины перед своими сообщниками ярко рисует нам и социальную направленность движения, и дает некоторые любопытные указания относительно писательской манеры самого Саллюстия. Самая речь Катилины построена у Саллюстия в фукидидовском стиле, осложненном щедрым использованием блестящих контрастов. Римское государство, по словам оратора, «попало в полную зависимость от олигархов (pauci), только им одним цари и тетрархи платили дань, а народы и племена отсчитывали свои оброки», а все остальные граждане превратились в «бесправную презренную чернь». Здесь резко и лапидарно дан лейтмотив всего ораторского выступления. Все остальное — лишь игра на этом основном контрасте. Они не знают, «куда девать свои богатства, транжирят их на застройку морей и срытие гор», у других «не хватает средств на самое небходимое». Одни «приобретают картины, статуи, расписные вазы», у других «дома бедность, вне дома долги». А отсюда и программа действий — захват власти либо легально, путем выбора Катилины в консулы, либо нелегально, путем вооруженного восстания. Впрочем, в Риме I века до н. э. легальное уже с трудом отличалось от нелегального.

Это программа политическая. А в экономическом отношении основной пункт — кассация долгов и проскрипции богачей. По всей вероятности, под этими проскрипциями проходил и аграрный закон — мирные рулланцы принуждены были осуществлять свои требования совсем не демократическим путем, а теми средствами, которыми в свое время воспользовался фактический римский монарх — Сулла. Курьезными при произнесении этой программной речи являются два обстоятельства. Речь Катилины по своему содержанию — вовсе не подпольный документ — римский форум не раз был свидетелем таких декламаций, и совершенно непонятно, к чему Саллюстий запрятал оратора с его аудиторией в частный дом, да еще в отдельную часть этого дома, да еще с удалением всех посторонних свидетелей. Не для того ли, чтоб открытую политическую агитацию превратить в заговор? Вторым интересным признаком скомпонованной римским историком речи является почти полное совпадение характеристики правящей верхушки римского общества у обличителя и у обличаемого, у Саллюстия и у Катилины. Совпадение иногда дословно, и может показаться, что арсенал изобразительных и обличительных средств у Саллюстия либо ограничен, либо здесь опять происходит искусственная и условная риторизация реальности посредством фиксированных приемов.

У Саллюстия также «множество частных лиц до основания уничтожали горы и постройками застраивали моря», а дальше краски чуть ли не усилены — «мужчины предавались отвратительным мерзостям, а женщины открыто торговали собой», высшие слои общества «не дожидались, пока наступит ощущение голода, жажды, холода или усталости, но предупреждали эти потребности изысканными искусственными средствами». Разница только в том, что Саллюстий на базе награбленных им: за услуги Цезарю богатств нашел себе «изысканное средство» для философствования в конце своих дней в виде сибаритского пессимизма, а Катилина пошел по пути активного вмешательства в описанный им мир социальных контрастов. Этот «неистовый разбойник» накануне своей попытки пройти в консулы открыто призывал сочувствующих: «Только тот, кто сам несчастлив, может быть верным заступником несчастных; не верьте, раненые и обездоленные, обещаниям невредимых я счастливых; если вы хотите восполнить прорехи, возместить утраты, то взгляните на мои долги, мое имущество, мою отвагу; наименее робким и наиболее пострадавшим должен быть призванный вождь и знаменосец пострадавших».

Вряд ли можно было сформулировать более четкую классовую установку и дать более определенные директивы для надвигавшейся схватки с римскими ростовщиками. Антиростовщический характер катилинарского движения еще более резко подчеркнут в поручении (mandata), переданном послами вождя этрурийской армии катилинарцев, Гая Манлия, одному из командующих правительственными войсками. Манлий так характеризует своих единомышленников: «Мы, которые влачили через насилие и жестокость ростовщиков жалкое и нищенское существование, в своем большинстве лишены родины и все без исключения потеряли как хорошую репутацию, так и свое имущество». И за историческими реминисценциями о старинных выступлениях плебеев против патрициев и о сравнительно недавней девальвации долгов следует гордый вызов, что повстанцы добиваются «свободы, которую истинный гражданин утрачивает вместе со своей жизнью», и не задумываются над вопросом, как дороже продать свою кровь «в борьбе не на жизнь, а на смерть». Не нужно удивляться этому обострению антиростовщических настроений. И ростовщики и их жертвы были воодушевлены одинаковыми чувствами друг к другу. Начало войны с Митридатом и захват им Малой Азии ознаменовались избиением ста тысяч италиков, мужчин, женщин и детей, которые были истреблены всяческими способами.

Это поголовное избиение, не пощадившее ни пола, ни возраста, было вызвано хозяйничаньем ростовщиков в малоазиатских областях. Зато и сами ростовщики не оставались в долгу. Когда во время союзнической войны претор Азеллион пытался найти какой-нибудь компромисс между жестокой практикой по выколачиванию процентов и старинным законом, воспрещавшим вообще давать деньги в рост, то ростовщики не только убили несговорчивого претора, но скрыли виновных так, что, несмотря на обещанные сенатом награды за изобличение виновников — денежные суммы свободным и свобода рабам, — не нашлось ни одного доносчика. Так развился дух корпоративности среди римских денежных людей.

Следовательно, и программная часть «заговора» была в первую очередь направлена против представителей ростовщического капитала. Именно антиростовщические лозунги пользовались и наибольшей популярностью, и могли собрать вокруг себя наибольшее количество приверженцев. Аграрная часть программы стояла на втором плане, хотя это вовсе не обозначало ее отсутствия. В самих кадрах движения «аграрников» было не меньше, чем «должников», тем более, что обе эти категории недовольных иногда нечувствительно переходили одна в другую. Концентрация военных сил инсургентов в Этрурии указывает также на удельный вес сельской демократии в движении.

Организаторы заговора нисколько не сомневались в том значении, какое для осуществления их целей имел захват государственной машины. Первоначально для этого был избран вполне легальный путь. Катилина дважды терпит неудачу на выборах, и только после этого катилинарское движение переходит к средствам военного бунта. Если военные магнаты медленно, но верно похищают у демократии лозунг аграрного закона, то крайние демократы пытаются похитить у претендентов на престол их основной рычаг действий — армию и таким образом изгнать дьявола при помощи Вельзевула, как замечает Моммзен. Ирония историка в данном случае бьет мимо цели. Кто виноват, что Вельзевул его любимого героя Цезаря оказался сильнее демократического?

В своей речи за Мурену Цицерон приводит любопытную притчу, рассказанную Каталиной в сенате во время бурных заседаний осени 63 года: «В государстве два тела — одно слабое, с бессильной головой, другое сильное, но без головы; пусть это второе тело поддержит меня, и оно, пока я жив, без головы не будет». Несколько загадочный смысл этой притчи становится понятным из краткого комментария Плутарха, что Катилина здесь намекал на сенат и народ. В Плутарховом «приставлении головы» к большому и сильному, но безголовому телу и содержится программа политического переворота для осуществления экономических требований. Как видно, эти последние не были чем-либо новым в классовой борьбе античности и были скорее обыкновенны в практике и греческой, и римской демократии.

Сравнительно большей решительностью отличалась чисто политическая программа, но и она в условиях римской действительности того времени нисколько не выходила за пределы допустимого. Примеры Суллы, Мария, положение на Востоке Помпея — все эти явления, по существу, входили в ту же категорию, как действия Манлия и Катилины в Этрурии. Крах римской демократии последовал не оттого, что она обратилась к нелегальным и антиконституционным методам борьбы, а потому, что эти методы были проведены ею недостаточно последовательно и с большим опозданием по сравнению не только с военным магнатством, но и с обветшавшей сенатской олигархией. Во всяком случае, действия катилинарцев менее всего могут быть подведены под мифическую традицию, укоренившуюся за ними с легкой руки Саллюстия и Цицерона. Изучение самой тактики катилинарского движения может привести только к одному выводу — элементов «заговора» в этой тактике было меньше, чем в действиях легального правительства, возглавленного по иронии судьбы «демократическим консулом», да еще «инквилином» — квартирантом в чужом доме, как с насмешкой называл Цицерона Катилина за то, что кумир римских ростовщиков не был уроженцем Рима. Денежный капитал из патриция Катилины сделал революционера, из «новичка» Цицерона — столпа олигархического государства.

* * *

Только с этой точки зрения понятна связь с катилинарским движением таких людей, как Цезарь и Красс. Они вовсе не были его инспираторами, в их руках вовсе не находились пружины революционных выступлений. Только свойственное историкам vaticinium post eventum (пророчество после событий) навязывает им эту роль, о которой они и не мечтали при жизни. Оба они смотрели на развертывающиеся события как трезвые политики, менее всего думавшие о преступности тех лиц, с которыми они находились в соприкосновении. Только когда чаша весов склонилась в пользу сенатской олигархии и само движение приняло откровенно революционный характер, они отшатнулись от него. Для них катилинарцы перешли не тот Рубикон — беда была не в захвате власти, а в конечных целях этого захвата. Симпатии Цезаря к катилинарцам не были случайны. Даже в 61 году, когда Цезарь отправлялся в Испанию как претор и не имел денег расплатиться с долгами, ростовщики наложили запрещение на его обоз. На помощь пришел Красс, поручившийся за него перед кредиторами в очень крупной сумме. Наивный телеологизм, напитанный блеском моммзеновской тенденциозности, не без юмора предполагает, что он уже тогда мечтал о том, как после смерти он сделается divus Julius. Думается, что в «великий» год Цицерона он более мечтал о снятии пенок с катилинарского движения, чем о своей провиденциальной миссии.

Участие Красса в «заговоре», или, вернее, его прикосновенность к нему, конечно, не были столь меркантильного происхождения. Плутарх в своих биографиях Цицерона и Красса упоминает, что Красс, почуяв опасность от своего скомпрометированного положения, явился к Цицерону ночью с письмом или письмами, полученными от Катилины, и таким образом выступил в роли добровольного доносчика. Более неприятны для Красса были показания, очевидно, сикофанта-специалиста, некоего Тарквиния, который сообщил, что он был отправлен Крассом к Катилине с советом не смущаться произведенными в Риме арестами, а поскорее наступать на тород. Характерно, что финансовая зависимость большинства сенаторов от Красса заставила не только признать ложным это показание Тарквиния, но даже начать расследование о том, «по чьей инициативе он сочинил такую возмутительную небылицу». Трудно сказать, действительно ли Красс обращался к Катилине с посланием такого содержания.

Атмосфера провокаторства и доносительства, господствовавшая в сомнительном с точки зрения законности процессе катилинарцев, скорее говорит против этого. Саллюстий тут же сообщает пикантную подробность, что Катулл и Пизон «ни просьбами, ни своим влиянием, ни подкупом не могли склонить Цицерона к тому, чтобы аллоброгами или каким-нибудь доносчиком было сделано ложное заявление, компрометирующее имя Гая Цезаря». Правда, Саллюстий — цезарианец, но тем не менее здесь все весьма показательно — и старания обоих почтенных сенаторов, и обилие доносчиков, и зависимость последних от Цицерона. Указание на правительственную лабораторию официальных сплетен и лжи о «заговоре» достаточно определенно. Но связь Красса с катилинарцами остается фактом, который может иметь только одно объяснение: этот беззастенчивый спекулянт, ловкий финансист, блудливый политик и бездарный полководец более чем ревниво относился к возвращению своего страшного соперника с востока и для создания противовеса Помпею был готов пойти на любую политическую комбинацию.

Насколько отношения к «заговорщикам» не представляли особой опасности, видно уже из того, что даже во время произнесения первой речи против Катилины Цицерону серьезно приходилось считаться с тем, что ряд сенаторов считал все слухи о жутких намерениях катилинарцев за простые городские сплетни. «Тем не менее встречаются в нашем сословии люди, которые не замечают надвигающейся грозы или притворяются, что не видят ее», — с нетерпением замечает Цицерон по адресу таких неверующих.

И действительно, нужна была немалая доза провокации и лжесвидетельства, чтобы изобличить столь ненавистное Цицерону «внутреннее зло». Скептицизм по отношению к подозрениям Цицерона, методам его сыска и результатам его следственных изысканий нашел даже особую формулировку — в сенате подсмеивались над его вечным «дознался» (comperisse). И первым в этих насмешках был коллега Цицерона по консульству Антоний. В своей третьей речи против Катилины Цицерон открыто и цинично признается, что «если бы столь энергичного, столь дерзкого, столь хитрого, столь неусыпного на преступления, столь точного исполнителя темных дел я не прогнал из городских засад и не толкнул на путь открытого военного разбоя… мне не легко было бы сбросить с ваших плеч эту непомерную тяжесть бедствия».

Поэтому всего проще анализ столкновения легального правительства с катилинарцами начать с обзора тех сил и средств, которые находились в распоряжении у каждой из враждующих сторон. Катилинарцы обладали сравнительно небольшими реальными ресурсами. В самом Риме находился немногочисленный кадр сторонников Катилины, осведомленных о целях ведущейся борьбы. Сила катилинарцев заключалась, конечно, не в этой организационной группе, по существу мало отличавшейся от обычных партийных римских группировок, возникавших для предвыборной агитации и проведения выборов. Истинным базисом их действий служило широко распространенное сочувствие их планам, основанное на ненависти массы задолжавших к ростовщикам. Это настроение могло легко кристаллизоваться, но не носило на себе отпечатка явной противозаконности, и именно поэтому положение Цицерона было таким затруднительным. Атмосфера была очень тяжелой, и разрядить её Мог либо неосторожный акт со стороны недовольных, либо провокационный акт со стороны правительства. На последний путь и встал Цицерон.

Несколько более определившимся было положение вне Рима. В Этрурии организовывалась армия Манлия, который, после поражения Катилины на выборах, 27 октября поднял знамя восстания. Старый марианский орел, вокруг которого собрались инсургенты, воплощал и старую демократическую традицию, несмотря на то, что поднял его бывший сулланец, и последний ресурс демократического движения — собственные легионы, созданные в новой форме Марием. Однако не следует преувеличивать противозаконность этого шага. Он был предпринят катилинарцами уже в последний момент, после ряда экстраординарных правительственных мер, а затем после эпохи Мария и Суллы и накануне эпохи «трехглавого чудовища», — первого триумвирата Помпея, Цезаря, Красса, — римская демократия имела свои основания к таким решительным мерам. И опять опасность была не в этой неорганизованной массе (omnis copia), собравшейся в Этрурии и из которой Катилине удалось сформировать всего два легиона, причем четверть этого войска «была снабжена настоящим оружием, прочие, кого как вооружил случай, имели при себе охотничьи копья и пики, а некоторые — заостренные колья». Корень зла заключался в том, что малейшая заминка в военных операциях правительственных войск или какой-нибудь успех повстанцев могли радикально изменить ситуацию и из почвы Италии действительно бы выросли легионы, но не для Помпея.

На стороне блока сенатской олигархии и денежных людей, нашедшего себе услужливого выразителя в лице Цицерона, были не только обычные средства государственного принуждения, как нормальный закон и регулярное войско. Еще до консульских выборов на 62 год, когда Катилина благодаря бешено работающему подкупу снова потерпел неудачу, сенатское правительство как бы перерезало все нервы демократической агитации, закрыв все политические клубы и союзы, которые признавались враждебными государственному строю. Этим распоряжением демократическая избирательная машина была застопорена. Зато деньги ростовщиков, шедшие на подкуп и угощение избирателей, получили более широкий диапазон действия.

Рядом с этим кастрированием демократической агитации сенат вручил консулам неограниченную власть по управлению государством, введя таким образом в Риме осадное положение. Формой консульской диктатуры было senatus consultum ultimum, объявление отечества в опасности. Но эта легализация диктатуры никогда не признавалась римскими демократами, и поэтому действия «законного» правительства с самого начала получили резко выраженный, открыто партийный характер. Таким образом, последнее легальное выступление катилинарцев — попытка избрать Катилину консулом на 62 год — происходило в самых неблагоприятных условиях подавления демократической агитации и чрезвычайного положения. Сенатская олигархия, создав себе исключительное правовое положение, усилила его системой террора. По-видимому, ни у Цицерона, ни у его наиболее рьяных соратников не было вполне твердой уверенности в военных силах.

Демократический консул предпочел окружить себя более надежными отрядами из благонамеренных (boni) людей, попросту говоря, — из вооруженной до зубов всаднической молодежи, которая торжественно эскортировала его при отправлении всех функций и охраняла его дом. Даже на консульские выборы, вопреки установившейся традиции, Цицерон явился и сам вооруженным, и в сопровождении вооруженной охраны. Хвастливый рассказ такого штатского человека, каким был Цицерон, о своих подвигах на Марсовом поле, где происходили выборы, повествует скорее о неудавшейся провокации: «Я и сам сошел туда под надежной охраной храбрых людей и одетых в широкую сверкающую броню, не в видах обороны, — я ведь знал, что Катилина направляет свои удары не в грудь и живот, а в голову и шею, — а для того, чтобы все добрые граждане узнали об опасности своего консула и дружно, как они ото и сделали, оказали ему помощь и защиту».

Все это дышит неподдельным сожалением о несостоявшемся выступлении демократов, раздраженных видом этой консульской «белой гвардии», которое было бы немедленно задушено, но дало бы желанный предлог для применения самых крутых мер. Но выступление не состоялось, и консулами были избраны Силан и Мурена, из которых последний был немедленно привлечен к суду по обвинению в подкупе избирателей, причем обвинение поддерживал даже Катон, так добивавшийся казни арестованных в Риме катилинарцев, — хорошее свидетельство о финансовой деятельности ростовщиков на выборах. Цицерон, разумеется, выступил судебным защитником Мурены.

Таким образом, этрурийской полувооруженной армии Манлия Цицерон противопоставил свою собственную «белую гвардию», только вооруженную как следует и готовую уничтожить не только ошельмованного Цицероном Катилину, но и Цезаря. Одна антиконституционная сила выступала против другой. И в этом смысле правительство также организовало «заговор», как и Катилина, а последний, пребывая в Риме и отправляясь на сенатские заседания окруженный патрулями цицероновских головорезов, подвергался, пожалуй, большей опасности, чем щеголявший своим опасным положением Цицерон.

К организации специальных отрядов из подлинно «золотой» молодежи сенатское правительство прибавило сеть неплохо сорганизованной провокации. Типы шпионов и провокаторов, пригретых Цицероном, достаточно колоритны. Из среды эмансипированных женщин Рима выходили не только семпронии, но и фульвии. Эта последняя, любовница «столько же пустого, сколько и наглого» Курия, на несчастье, близкого к катилинарцам, не ограничивалась дамской болтовней о целях движения, но сделалась простой шпионкой Цицерона, который «не жалел обещаний», чтобы завербовать в ряды своих сикофантов и Фульвию и Курия.

Интересно отметить, что портрет Фульвии выписан Саллюстием почти в тех же красках, что и портрет Семпронии. Оба портрета деклассированных римских дам сделаны по одному и тому же стереотипу, что служит еще лишним доказательством того, насколько общи стилизации античной историографии, и в то же время показывает одно из больных мест катилинарского движения, принужденного опираться на сомнительные в смысле социального подбора элементы и даже иметь их в своих руководящих центрах. Неплох по-своему и Вольтурций, провожатый аллоброгских послов и, по-видимому, доверенное лицо Лентула. Замешанный в заговоре и получивший специальные поручения к Катилине, он получает гарантии личной неприкосновенности и «открывает все дело в том виде, как оно происходило в действительности». Вернее, как оно должно было происходить для Цицерона. Вольтурций мог смело рассчитывать на благоволение властей предержащих за данные им показания, но хороши были и власти, обещавшие личную неприкосновенность явному, с их точки зрения, преступнику за его переход на шпион-око-провокаторские рельсы.

Еще более характерно поведение самого посольства аллоброгов, превратившихся из представителей угнетенной национальности в доносителей своим собственным угнетателям. Эти провинциальные дипломаты поступили подобно Вольтурцию, «их долги, склонность к войне, солидная компенсация в перспективе победы» — все это стало легким на весах предательства по сравнению «с значительными преимуществами в материальных средствах, осторожным образом действий, не связанных с риском, верными наградами вместо призрачных ожиданий». В результате аллоброги мало того что стали шпионами Цицерона, но по его наставлениям пошли по путям прямой провокации: как рекомендовал им Цицерон, они постарались «притворно проявлять горячий интерес к заговору, войти в сношения с прочими заговорщиками; не жалея щедрых обещаний, принять все меры к тому, чтобы окончательно вывести их на свежую воду». Это протокольное повествование Саллюстия прекрасно иллюстрирует методы, употребленные Цицероном для окончательной ликвидации движения катилинарцев.

Финал таков: в известное правительству время доблестные преторы Флакк и Помптин инсценируют задержание галльских послов и доставляют их в сенат для достижения последнего эффекта — допроса всех шпионов и провокаторов в стенах этого почтенного учреждения. И поразительно: как победителем Катилины на консульских выборах оказался так рьяно орудовавший подкупом Мурена, так героем Мульвийского моста, где были задержаны аллоброги, оказался будущий взяточник по управлению провинцией Азией Флакк, «весьма твердый и горячий патриот», по уверениям Цицерона. И, конечно, защитником Флакка опять выступил Цицерон.

Были среди этих баловней провокаторского дела и неудачники, как Тарквиний, зарвавшийся до того, что, не уяснив всех деталей создавшейся обстановки, он назвал в числе катилинарцев самого козырного туза римского денежного рынка — Марка Красса. Для Цицерона это было уже слишком: одно дело было создать атмосферу «заговора» с мифом о готовящемся поджоге Рима, а другое — ввести в число действующих лиц главного спекулянта на римских пожарах. А организация шпионажа и провокаторства была более чем нужна Цицерону — патриции многому не верили. Иначе как объяснить обещание Цицерона держать такой ненадежный народ, как гладиаторы, в повиновении, «хотя они в смысле убеждений являются более благоразумными, чем иные патриции»?

После спартаковского восстания и поспешных распоряжений сената о высылке гладиаторов из Рима это было верхом ораторской эквилибристики. Теперь актеры были расставлены, и мог начаться последний, заключительный акт трагедии. Как воплощение всяческой добродетели мог появиться доблестный консул перед зрителями и, подобно проповеднику, возгласить: «На нашей стороне борется чувство справедливости — там наглость, здесь целомудрие — там разврат, здесь добросовестность — там обман, здесь чувство долга — там преступление, здесь постоянство — там дикий экстаз, здесь воздержанность — там сладострастие». Только в одной оговорке прорвался внутренний смысл этой блистательной антитезы: «Избыток выступает против нищеты». Эта полная параллель обычной цицероновской мудрости, что нужда и нечестность чуть ли не синонимы, вполне гармонировала с самодовольством оратора. Рассказывает же Плутарх о Цицероне: «Нельзя было явиться ни в сенат, ни в народное собрание, ни в суд, без того, чтобы не услышать здесь вечной песни о Катилине и Лентуле. В заключение он начал наполнять похвалами о себе даже свои сочинения, вообще все им написанное… Эта отвратительная привычка не отходила от него, как злобный демон».

С другим, последним напутствием обратился перед решительной битвой к своему войску Катилина: «А если судьба все-таки изменит вашей доблести, старайтесь отдать подороже вашу жизнь; берегитесь попасться в плен, где вас перережут, как скотину; боритесь, наоборот, как настоящие мужчины, и оставьте врагам победу, насквозь пропитанную слезами и кровью».

Для нас не имеет особого значения юридический спор Моммзена и Мейера, было ли совершено над захваченными в Риме катилинарцами незаконное убийство, так как они были лишены права апелляции к народу (ius provocationis), как полагает Моммзен, или юрист Цицерон мог позволить себе роскошь соблюдения всего декорума законности, как полагает Мейер. Эта схоластическая полемика лишает смысла последнее крупное выступление римской демократии. Ей нельзя было держаться в узких рамках легальности, так как противная сторона еще более охотно с этими рамками расставалась. Судьба Гракхов, Сатурнина, диктатура Суллы красноречиво свидетельствовали о возможной судьбе ее выступлений и были той меркой легальности, которая могла быть практически применена. Если катилинарцы были в «заговоре», то еще в большем «заговоре» было сенатское правительство. Про катилинарцев можно повторить слова Бренна: «Горе побежденным!» — они не только были побеждены, но после своей гибели достались на литературный поток и разграбление победителям.

Античная трагедия очень любила сюжеты мифологического характера, хотя и наполняла древний миф современным содержанием. Античная историография жила близко по соседству с трагедией. Разве не в одном плане созданы эсхиловские «Персы» и исторический труд Геродота? И разве венец «научной» историографии античности Фукидид не переходит иногда в драматический диалог? Поэтому античный историк мог так легко наполнить и историческую действительность мифическим содержанием. Мифичен Катилина, как театральный злодей, мифичны катилинарцы, как сборище преступного сброда, мифичен самый «заговор», как закулисная махинация этих героев уголовной хроники, и вся эта мифология крупного масштаба начинена мификами всякого порядка и характера, уголовного по преимуществу. Историческая пьеса сделана так хорошо, что трудно рассмотреть ее реквизит, декорации, грим актеров. Все начинает казаться самой доподлинной реальностью.

Когда-то Уайльд утверждал, что лондонские туманы выдуманы Тернером. Парадокс английского эстета перестает быть таковым при анализе созданного Саллюстием и Цицероном мифа о Каталине. Цицерон не отличался скромностью. «Что скажет про меня история лет через шестьсот?» — спрашивает он в одном из писем к Аттику. За почти две тысячи лет, «im Wandel der Jahrhunderte», по выражению Зелинского, Цицерона изучали с разных точек зрения: и как оратора, и как политика, и как государствоведа, и как философа.

Но мы не можем пройти мимо другой стороны его облика: он предстает перед нами как политический провокатор и мифотворец, до неузнаваемости исказивший образ последнего римского революционера республиканской эпохи.

ПОЭТ ЗОЛОТОЙ СЕРЕДИНЫ

В ненастный октябрь 42 года до нашей эры при Филиппах решалась судьба установленной Цезарем военной диктатуры. Армия «наследников» Цезаря стояла против армии организаторов его убийства. Может быть, самый способный из Цезаревых генералов, Марк Антоний, в невольном союзе с никому не известным еще за два года до этого внуком веллетрийского ростовщика, но зато приемным сыном Цезаря, Октавианом, будущим императором Августом, добивался решительной схватки с Брутом и Кассием, защитниками староримского республиканизма и сенатской олигархии римских нобилей. Брут и Кассий несомненно являлись «легитимистами», с; точки зрения республиканской традиции древнего Рима, но исторический процесс шел против них. Республиканская форма города-государства уже не соответствовала интересам рабовладельческого общества, имевшего объектом своей деятельности огромную империю. Вернее, аристократическая республика как политическая форма уже не могла обеспечить властвования класса рабовладельцев., На горизонте вполне четко обрисовывался призрак военной диктатуры, уже осуществленной Цезарем, а до него еще Суллой. Поражение и гибель Брута с Кассием не были результатом ни случайности, ни больших военных талантов Антония; республиканский строй отмер как реальность и мог влачить свое существование только в области идеологических мечтаний, враждебной грядущему режиму оппозиции.

В разбитой армии в качестве военного трибуна находился и Квинт Гораций Флакк. Трудно сказать, какие мотивы заставили Горация принять участие в защите рушащегося республиканского порядка. По своему социальному происхождению он менее всего Мог сочувствовать республиканским староверам. Как сын вольноотпущенника, он имел мало шансов на большую политическую карьеру при господстве сенатской олигархии; как сын мелкого землевладельца он мог испытывать все экономические превратности, которым были подвержены мелкие производители в эпоху латифундиального рабовладения. Вдобавок его отец как-то сумел дать сыну хорошее образование, и не только в самом Риме, но и в Афинах, где молодой Гораций штудировал философию Академии и увлекался греческой поэзией, греша, может быть, даже своими первыми стихотворными опытами на чуждом ему греческом языке. По всей вероятности, господствовавшая в Афинах атмосфера заставила Горация сделать свой выбор. Вследствие живучих в Афинах демократических традиций, Брута и Кассия приветствовали там, как новых Гармодия и Аристогитона, а живой в греческой лирике мотив прославления тираноубийства, возможно, повлиял на начинающего поэта.

Впрочем, зто единственное активное политическое выступление Горация окончилось почти что плачевным образом. Может быть, его 43-й эпод сохранил кое-что из Горациевых воспоминаний о трагических днях филиппской равнины. Ему запомнилась и мрачная буря, и снежная метель, и фракийский аквилон. Тогда ли именно пришел он к той жизненной мудрости, которой он служил впоследствии, вряд ли можно решить с уверенностью, но в момент создания этого эпода ему казалось, что из всех злоключений выход только один — не пропускать мгновений и, пока не придет старость л не станут подгибаться колени, пить хорошее вино. Во всяком случае, позднее Гораций не постыдился описать свое поведение в знаменитой битве:

С тобой Филиппы, бегство проворное

Узнал я, бросив щит опозоренный…

Хуже было то, что неудачный политический дебют повлек за собой экономическое разорение. Военная колония Венузия, где было расположено отцовское поместье, попала в число городов, предназначенных для нарезки земельных наделов Цезаревым ветеранам, и единственное солидное имущество Горация было конфисковано. Политически амнистированный, он возвратился в Рим, имея нескольких молодых рабов и с небольшой суммой денег, достаточной для того, чтобы купить маленькое место казначейского писца, ведшего счетные книги квесторов. Так греческая лирика привела Горация к существованию скромного счетовода.

* * *

Положение Горация было очень нелегким. До некоторой степени оно напоминало обычную роль мелкого производителя в условиях рабовладельческого общества. Критическое и враждебное отношение к власть имущим и отсюда оппозиционное настроение, с одной стороны, стремление войти в их ряды и отсюда своеобразный интеллегентский паразитизм — с другой. Обычно исследователи подчеркивают известную независимость Горация от Августа и Мецената, ссылаясь на тот факт, что поэт отклонил предложенное ему место тайного секретаря в собственной канцелярии принцепса. Конечно, у Горация нет того сервилизма, который позднее встречается у Марциала, но не надо забывать, что свою экономическую самостоятельность Гораций получил именно от Мецената, а его поэтическая деятельность была в значительной своей части не только прославлением своих высоких покровителей, но и нового политического режима, то есть принципата.

Уже в 39 году Гораций через посредство Вергилия представляется Меценату, но без особого практического успеха. Он только смог, опираясь на некоторую популярность опубликованных им сатир, несколько приблизиться к общественным верхушкам. Однако в следующем, 38 году, он уже провожает Мецената до Брундизия, испытывая с ним различные дорожные приключения, не без добродушной иронии описанные поэтом («Сатиры», 1, 5). Все же нельзя сказать, чтоб он чувствовал себя очень устойчиво; содержание появившихся в 36 году его первых эподов довольно незначительно, и, если ему удалось приспособить к латинской речи архилоховские ямбы, их значимость была далеко не архилоховская. Только около 34 года Гораций находит твердую почву под ногами. Хозяйственное положение Италии к этому времени несколько улучшилось: прекратился бандитизм и даже образовался слой разбогатевших во время гражданской войны людей, которые были непрочь выступить в качестве разумных консерваторов, после того как они с таким старанием приняли участие в разделе всего захваченного и награбленного триумвирами. Именно к этому времени Гораций получил, наконец, от Мецената скромное, но достаточное экономическое обеспечение — именьице в Сабинской области.

Немудрено, что Гораций мог так торжествовать при мысли, что

Войне, раздором нашим затянутой,

Конец положен…

и волноваться при каждой возможности ее возникновения.

Как буржуазный Париж, по выражению Гонкуров, «танцевал» после якобинского террора, так и рабовладельческий Рим начал находить особый вкус в новой жизни, когда воспоминания о гражданской войне стали чем-то очень неприятным, тягостным, и римское общество, еще не примирившееся с принципатом, было бессильно обойтись без него.

* * *

Энгельс в письме к Марксу от 21 декабря 1866 года дает довольно жесткую характеристику Горацию: «Старик Гораций напоминает мне местами Гейне, который очень многому у него научился, а в политическом отношении был по существу таким же прохвостом. Представьте себе этого честного человека, бросающего вызов в vultus instantis tyranni[15] и ползающего на брюхе перед Августом. В остальном старый похабник все же бывает очень мил»[16]. «Прохвост», конечно, звучит серьезно. В «похабнике» сквозит скорее лапидарная ирония по отношению к великому представителю Августова «золотого века». Вполне понятно, что некоторые качества Горация как придворного поэта заслужили такую резкую политическую характеристику со стороны великого вождя революционного пролетариата, питавшего глубочайшую ненависть к эксплуататорским классам.

Экономическое благополучие Горация, как своеобразного рантье-рабовладельца, целиком зависело от Мецената, «красы всадников», по собственному выражению поэта. Одна мысль о возможности смерти своего покровителя приводит Горация в ужас:

Нет больше силы, нет и решенья

Богов, чтоб умер ты, опора

Жизни моей, Меценат, и радость…

Ах, если смертью ты, полдуши моей,

Взят скоро будешь…

… Нет, наши жизни

День тот же кончит…

Гораций был уверен, что в этих его словах содержится «не ложная клятва», и по капризу судьбы поэтическая мечта стала действительностью, — он пережил своего благодетеля только на несколько месяцев и умер в том же году. Вряд ли Меценат, этот «отпрыск прадедов царственных», часто откликался на призыв Горация посетить его скромное поместье и

Пить из скромных чаш сабин дешевый, —

хотя заветная бутылка была засмолена самим поэтом. Может быть, это поэтическое приглашение было только попыткой Горация несколько облагородить собственное положение почти что клиента.

Сложнее было с эволюцией взглядов поэта по отношению к Августу. Важен только ее результат. Обращаясь к «отцу людей», «сыну Сатурна» — Юпитеру, Гораций восклицает:

… Цезарь великий роком

Попеченью дан твоему: ты первый,

Он — за тобою…

Утешая поэта и грамматика Г. Вальгия Руфа в понесенной им потере, Гораций не находит ничего лучшего, чем призыв спеть про «Августа победы». Он сравнивает Августа с Гераклом и желает «славу вечную Цезаря в звезды вплесть». Это не только политический сервилизм, но и психологически вполне понятное довольство рабовладельческого рантье наступившим «римским миром», который все более и более олицетворялся в невзрачном когда-то приемном сыне Цезаря. Сюда еще прибавлялось радостное сознание филиппского беглеца, что —

У власти Цезарь — и уж не страшны нам

Войны гражданской ужас, насилие…

Столь часто поминавший в своих стихах греческих и римских героев, Гораций всего менее был героем сам, и его сознание было тесно ограничено рамками его бытия.

Август унаследовал от своего деда ростовщические способности, богато примененные им в области политики. Оппортунист во внутренне-политических делах, генерал, одержавший победы при помощи чужих военных талантов, он прекрасно сумел извлечь хороший процент и с писателей своего времени. И здесь у него нашлись таланты для собственного прославления. Энгельс ядовито замечает по поводу обожествления Августа, что предполагавшийся его отцом бог Аполлон «не был в родстве с тем, которого воспел Гейне», то есть имел вполне человечески-телесный вид; но то, что Аполлон с его музами мог дать идеологическое основание принципата, да еще в поэтической форме, Август понимал прекрасно. В значительной степени по его заказу и его воле была создана Вергилием «Энеида», прославившая и происхождение рода Юлиев, и историческую миссию Рима:

Римлянин, помни одно, — что ты призван народами править.

Вот все искусство твое: всюду мира закон налагая,

Тех, кто смирился, щадить и войной сокрушать непокорных.

Вергилий был хорошо вознагражден за свой труд — он оказался обладателем состояния почти в десять миллионов сестерциев (около пятисот тысяч рублей золотом). Трудно сказать, из-за незаконченности, ли своей грандиозной поэмы, или из-за горестного сознания ее экономической обусловленности он завещал своим друзьям уничтожить рукопись «Энеиды». Но Вергилий несколько чуждался «большого света». Более светскому и покладистому Горацию такая мысль не пришла бы в голову. Самое большее, что он мог сделать, — это, с осторожной ссылкой на отдаленные гомеровские времена, бросить скользкий намек:

Сходят с ума-то цари, а спины трещат у ахейцев.

Именно Горацию было поручено написать юбилейное стихотворение к празднованию секулярных игр, которые, по сибиллиным оракулам, препарированным особой комиссией, должны были справляться каждые сто десять лет для обеспечения римского благополучия. Когда серия архаических церемоний, продолжавшихся целых три дня, пришла к концу, 3 июня 17 года раздался заключительный гимн, сочиненный Горацием. Его исполняли двадцать семь юношей и двадцать семь девушек. Эти избранные юноши и девушки пели:

Важный гимн богам, возлюбившим Рим наш,

Град семихолмный…

Призывы к умножению всякого счастья в грядущий новый век, к увеличению потомства, укреплению супружеских союзов, росту стад и урожаев чередовались с гордыми заявлениями:

Солнце! Свет благой…

… не знай ничего ты в мире Рима прекрасней…

Или:

Мощна Рима рать на водах и суше.

Присутствующим, наверное, казалось, что

… льет изобилье полный

Рог благодатно…

Так Гораций расплачивался и с Августом и с Меценатом. Сам он присутствовал на церемонии только потому, что сенат приостановил на эти дни действие закона, запрещавшего холостым присутствовать на публичных зрелищах. Автор гимна, так воспевавшего брак и потомство, был как раз холостым.

* * *

Политические стихотворения Горация представляют большой интерес для историка. Но у Горация были и другие темы, также обусловленные в своем раскрытии социально-экономическим положением автора, но имевшие несомненно больший резонанс и большую человеческую значимость. Эту Горациеву тематику можно определить тремя словами: богатство, любовь, смерть.

Первые два члена этой троицы объединены у Горация одним общим принципом — в них может преуспевать только тот, «кто держит путь золотой середины». Понятно, что смерть есть нечто целое, никакой середины, тем более золотой, не допускающее. Для эпохи становления принципата, этой новой, а потому колеблющейся, формы рабовладельческого государства, этот «путь золотой середины» был самым надежным. Если бы адресат Горациева стихотворения, Л. Лициний Мурена, избрал такой жизненный путь и не участвовал в заговоре против Августа, он не кончил бы жизнь от руки палача. Маркс, анализируя философию и психологию собирания сокровищ в античности, значения денег, как «одного из предметов страсти к обогащению», замечает, что Гораций «ничего не понимает в философии собирания сокровищ…»[17]. В самом деле, по Горацию —

Тот, кто деньги и золото прячет, не зная, что делать

С тем, что скопил, и боясь коснуться его, как святыни, —

подобен безумцу, который скупает цитры, сапожные колодки, паруса, не зная, что делать со всем этим. Это вовсе не обозначает, что Гораций отстал от античной экономики или не дошел до нее. Он просто представляет собой фигуру рабовладельца-рантье, этого своеобразного паразита античного общества. Он спокойно живет на продукт рабского труда, не стараясь его увеличить; единственная забота состоит только в стабильности этого продукта, в отсутствии возможности его преуменьшения. Отсюда и умудренный совет Горация:

Деньги, власть — тебе не помогут сбросить

Тяжесть горьких мук, что в душе гнездятся.

С высоты своего мнимого рантьерского величия в одном из своих посланий он советует своим современникам:

Граждане, граждане! Прежде всего заботьтесь о деньгах:

Доблесть — монете вослед…

Может быть, это бравурный и цинический перепев старинного Алкеева «chremat'aner» (человек — это деньга), но, во всяком случае, здесь трудно усмотреть что-либо больше иронии со стороны римского эпикурейца «золотой середины».

А так как Гораций всю жизнь помнил о всех несчастьях гражданской войны, то к философии «золотой середины», присоединялась еще философия наслаждения данным мгновением, острое сознание текучести и преходящести всякого земного счастья. Об этом поэт говорит и Левконое:

Долгих планов не строй… Мы говорим,

Время ж завистное

Мчится… Миг уловляй, меньше всего

Веря грядущему…

То же он повторяет не только красивой девушке, но и твердит при виде прекрасной весны. И даже своему вельможному покровителю Меценату Гораций дает благой совет:

Уладь день сущий. Мчится грядущее,

Как Тибр…

Для Горация как социального типа погоня за мгновением — это неутомимое использование доступных жизненных благ — основная нить, лейтмотив всей его житейской философии. Ее фундамент коренился и в общем состоянии рабовладельческого общества, только что пережившего жестокий кризис, чувствовавшего глухие толчки в самом своем пьедестале — рабских массах, на труде которых оно покоилось, и в жизненном пути самого Горация, потерявшего почти все при филиппской катастрофе, но нашедшего себе достаточный базис при дворе Августа.

* * *

В обществе августовской эпохи, проникнутом наслаждением от наступившего «римского мира», разложение семьи шло ускоренным темпом. Римское общество торопилось жить, и эта торопливость выражалась и в учащавшихся адюльтерах, дошедших до самой семьи принцепса, и в увеличении числа разводов, и в уменьшении рождаемости. Август пытался даже возглавить пуританское движение против растущей распущенности. Регламентация и поощрение браков, кары на холостяков — все это должно было показать стремление принцепса к доброму старому времени.

Гораций не только не женился, но и в своих отношениях к женщине пошел по пути наименьшего сопротивления. Поэтому «старый похабник» без труда избежал участи, которой подвергся чересчур неосторожный Овидий, осмелившийся откровенно вскрыть «практику любви» римского «света». Гораций всю жизнь провел среди девушек и дам римского полусвета, неуклонно придерживаясь обеих максим своей житейской мудрости: не увлекаться — золотая середина в любви и пользоваться моментом — тактика всей жизни, по Горацию. Правда, все возлюбленные Горация причесаны под изящных гречанок в соответствии с греческими метрами его стихов, но по отношению ко всем ним, к их любовникам и даже к самому себе он придерживался размышления о русой Пирре, которую ласкает стройный юноша:

Пьет он счастье теперь, — ты, золотая, с ним!

Верит — будешь любить, будешь верна ему!

Он не ждет перемены Ветра. Жалок в неведеньи

Обольщенный тобой!

Прообразом возлюбленных Горация может служить куртизанка Барина, «толпы приманка», слышавшая все любовные клятвы и тем любезная Венере:

Смех на то — смотри — и самой Венере,

Легким нимфам смех; Купидон жестокий

Жгучих стрел концы оселком кровавым

Точит со смехом…

Как будто иногда у Горация прорываются и более серьезные нотки отношения к женщине. Когда поэт, воспевавший Лалагу, встретил волка, ему пришла в голову мысль:

Пусть хоть там, где мчит колесница солнца.,

В той земле, где нет и жилья людского, —

Сладкий смех любить я Лалаги буду,

Сладостный лепет.

И в воспетых им муках ревности слышится жалоба:

Трижды благо — и счета нет —

Тем, кто в жизни провел связь неразрывную, —

И не раньше, чем смерть придет,

Разлучит их любовь, жалоб не знавшая.

Но вся любовная философия Горация всего ярче и полнее дана в лучшем, может быть, по ритму и мелодии его стихотворении («Оды», III, 9), представляющем собой любовный дуэт Горация и его бывшей возлюбленной Лидии. Сюжет элементарен и прост. Гораций сменил Лидию на Хлою, а Лидия, очевидно, столь же философски настроенная, как и Гораций, сменила его на некоего Калая. Поэт задает Лидии вопрос: что случится, если

Русой Хлое конец придет

И растворится дверь — вновь перед Лидией?

Ответ совершенно примечателен. Думается, что хотя он вложен, по ходу стихотворения, в уста Лидии, под ним мог бы подписаться и Гораций:

Пусть звезды тот прекраснее,

Ты же легче коры, моря гневливее,

Моря едой Адриатики, —

Жить с тобой хочу — и умереть, любя.

Получается возможный только у Горация эротический парадокс. Влюбленные — легче коры в своих чувствах и хотят умереть, любя друг друга. Обещания в серьезности и вечности любви — своеобразный способ дразнить друг друга.

* * *

Но и житейская мудрость Горация столкнулась с событием, неизбежным во всякой человеческой жизни. Казалось бы, что именно здесь никакие мудрствования относительно «золотой середины» и ловли мгновения делу не помогут. Своеобразной заслугой или характерной чертой Горациева мировоззрения было то, что если он и не преодолел страха смерти, то из самого факта его существования он создал новую базу для своего взгляда на жизнь. В самом деле, к чему изощряться в собирании богатств, в муках ревности или недоступной любви, если сосчитаны дни и часы человеческой жизни?

Увы, мой Постум, Постум, уносятся Года проворным бегом, и святостью — Морщин и старости грядущей Не отдалить, ни могучей смерти.

Это вступление одного из самых лиричных стихотворений Горация как нельзя более ярко дает ключ к последней Горациевой мудрости: если смерть впереди, то жадно пей каждое мгновенье и не порть себе жизни излишними и безмерными желаниями. Гётевский Фауст всю жизнь ждал того момента, когда бы он мог сказать: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — и этот момент был бы мигом его смерти, так как жить было бы более нечего; а Гораций именно потому, что смерть должна была неизбежно наступить, хотел каждое мгновенье назвать прекрасным, так как иначе ему было бы трудно жить.

Поэтому и Сестий, правящий теперь пирами, получает от Горация в напутствие:

Жизни недолог нам срок, и надеждою

Долгой брось питаться —

Тебя охватит ночь и мертвых тени…

Молодой девушке Хлое, которая бегает от поэта, «как серночка», Гораций советует с наивным и изящным цинизмом:

Но не дикий я тигр и не гетульский лев…

Не затем я иду, чтобы терзать тебя…

Брось за матерью бегать —

Время быть и с мужчиною.

А иначе бедную Хлою ждет печальная участь Лидии, которой часто приходилось прежде снимать крюк со своих дверей, а теперь к ней редко стучится в окна буйная молодежь:

Очередь твоя — и дурной старухой

Тщетно будешь звать в переулке дальнем

Блудных…

Так наслаждение мгновеньями любви получает новую остроту и новую привлекательность из осознанности предстоящей смерти:

… Но ведь всех одинаково ждет нас

Ночь — и дорогою смерти ступать нам.

Политический ренегат Деллий, этот «перелет» гражданских войн, очевидно, составивший себе на этом промысле кругленькое состояние, получает от Горация совет сдерживать дух «в счастьи от радости чрезмерной», так как все равно он «предназначен судьбою к смерти»:

Ты дом свой бросишь, лес твой накупленный

И виллу с Тибра желтыми волнами,

И твой наследник завладеет

Кучей громадной твоих сокровищ.

Так «золотая середина» в накоплении имущества, разумное искусство пользования этим имуществом получают еще новое обоснование в том, что:

В одном мы месте все будем собраны…

Вращает урна жребий: он выпадет

Поздней иль раньше — и усадит

В лодку Харона навек в изгнанье.

Миросозерцание античного человека вообще отличалось обилием пессимистических мотивов, что имело определенную социологическую обусловленность. Постоянная зависимость воспроизводства от конъюнктуры захвата рабской силы и вследствие этого постоянное перемещение ведущих центров рабовладельческих обществ, отсутствие в рабовладельческом обществе перспектив на будущее вследствие отсутствия такого класса, который мог бы взять на себя организацию производства на новых, прогрессивных началах, — все это приводило к перевернутой философии прогресса: блаженство могло быть найдено либо где-то далеко позади, в золотом веке, либо у нетронутых культурой варваров. Гораций пытается преодолеть этот пессимизм указанием на возможные блага быстротекущей жизни, но это преодоление куплено сомнительной ценой хрупкой хозяйственной автаркии, чувством относительной стабилизированности своего экономического положения. Сужение желаний и стремлений, искусство использовать будущее мгновение было, пожалуй, при этих условиях единственным, хотя временным и малонадежным, способом отвлечься и от пессимизма, и от проповеди бесстрастности и безразличия.

* * *

Основной и неотъемлемой заслугой Горация для римской поэзии является его мастерство в передаче латинскому языку «мелоса» греческой лирики VII–VI веков. Ему действительно удалось достигнуть настоящего звучания Архилоховых, Алкеевых, Сапфических строф на родном ему языке. Из более поздних эллинских поэтов только талантливый александриец Асклепиад повлиял на метрику Горация. Поэт прекрасно, может быть, даже чересчур самоуверенно сознавал значение того, что он первый

… Преложил песню Эолии

В италийских ладах…

В своем знаменитом «poscimur» он сравнивает себя с Алкеем, хотя этот поэт был столь же лириком, как и страстным политиком, за что поплатился даже изгнанием, что было диаметрально противоположно проповедовавшемуся Горацием умению жить. Возможно даже, что известный рассказ Горация о своем бегстве во время филиппской битвы, будучи несомненно подлинным в самом факте, — в своем поэтическом оформлении, в частности в красочной детали о том, как поэт бросил свой щит, восходит к аналогичному стихотворению Алкея, сведения о котором сохранены (Геродотом, И это формальное родство с Алкеем дает Горацию повод гордо воскликнуть:

Лира! Будь со мной, украшенье Феба!

Ты краса пиров у богов верховных,

Людям ты в трудах и покой, и сладость.

Поэтическое самосознание Горация здесь перерастало в сервилизм перед Августом и экономическую зависимость от Мецената. Именно к Меценату этот сын вольноотпущенника гордо обращается:

Нет, сыну бедности,

Кого зовешь ты, — нет, не назначено,

Мой милый Меценат, мне смерти,

Волны меня не задержат Стикса.

Поэтическая фантазия рисует Горацию его превращение после смерти в лебедя, певучую птицу, мчащегося и к берегам Босфора, и к гетульским Сиртам, и в гиперборейские страны:

Меня узнают колхи и в Дакии,

Пред ратью Рима тщетно храбрящейся,

Гелон далекий, и заучит

Умный ибер иль из Роны пьющий.

Это была не только вольность по отношению к своим покровителям, — только здесь Гораций позволил себе выпрямиться в придворной обстановке и заявить о самостоятельных правах поэтического гения. И он смотрел не только вширь географически, — в своем стихотворении, может быть, наиболее популярном в новой литературе, он заявил притязания и на бессмертие. Гораций уверен, что его поэзия — «памятник, меди нетленнее», и с бурным пафосом продолжает:

Нет! не весь я умру — часть меня лучшая

Избежит похорон; славою вечною

Буду я возрастать, в храм Капитолия

Жрец восходит пока с девой безмолвною.

Для Горация, как и для Вергилия, понятие абсолютной вечности совпадало с вечностью «города» — Рима. Это не было узостью их исторического кругозора; даже учителя христианской церкви, для которых языческий Рим был нечестивым Вавилоном, великой блудницей, верили в «вечность» Рима, ограниченную только наступлением «града божьего». Но Гораций ошибся: проходя, и в очень разнообразных формах, через европейскую литературу, он дошел и до начала подлинной «истории» человеческого общества. Дошел потому, что, несмотря на свою социальную и даже бытовую ограниченность, он остался изумительным мастером стихотворной формы и звука.

В одном отношении Гораций может показаться специфически несовременным и классово-неприемлемым. Он, будучи сам зависимым в своем благоденствии человеком, имел свой «point d'hon-neur» — острую неприязнь к той неопределенной величине, которую поэт презрительно называл «чернью». Проповедуя, что «малым жить легко», что «жизнь коротка», Гораций так скромно перечислял свое имущество:

… Ну, а мне нелживой

Парки суд послал небольшую виллу,

Музы скромный дар, да еще презренье

К черни злонравной.

А вступительная песнь третьей книги прямо начинается с известного:

Непосвященных прочь удаляю я…

А вы — молчите…

Надо отметить, что терминам «чернь» и «непосвященные» русского перевода соответствует один латинский термин «volgus», так что каждый раз смысл Горациева выражения один и тот же.

Нет, однако, сомнения, что Гораций под термином «volgus» понимал не простонародье, не низшие слои римского населения, а своих не в меру придирчивых критиков, которые нападали на смелого новатора главным образом с консервативно-архаизирующей точки зрения. Им не нравились Горациевы новшества, смелость этого выскочки, для которого даже Люцилий был уже превзойденной ступенью.

Этот факт все же не спасает Горация. У него несомненно имеется аристократическое презрение рафинированного интеллигента ко воем, для кого недоступны тонкости и прелесть его поэзии. Да и как мог римский раб, римский люмпен-пролетарий, римский мелкий производитель, бившийся в нужде в условиях рабовладельческого общества, разобраться в «италийских ладах эолийских песен» Горация?

Гораций ошибся в определении «вечности» своего творчества. Он ошибся и в том, что поэту всегда противостоит «чернь» или «толпа». И Гораций, и Пушкин, употребляя это противопоставление, были жертвами своей эпохи, тех классовых обществ, к которым они принадлежали. Однако художественное наследство Горация и, в частности, его «Оды», несмотря на его классовую ограниченность, принадлежит к лучшим памятникам древнеримской художественной культуры. Прошло две тысячи лет со дня его рождения, — «вечность», и в более широком, чем его собственное, понимании, за ним осталась. Но его пафос по адресу «черни» стал обветшавшей и ненужной архаикой.

ВОЛЬТЕР АНТИЧНОСТИ

Одна из интереснейших проблем в истории античной общественной мысли — отношения античного человека к созданному им сонму богов. Как будто не представляет большого труда сконструировать историю античного богоборчества. Если уже у Гомера бога не стесняются в подборе эпитетов при разговорах друг с другом, а сам поэт непрочь представить их в достаточно легкомысленном, виде, то расцвет рационалистической мысли в античной Греции еще более развенчивает каноническую религию. Еврипидовский Беллерофонт прямо заявляет: «И после этого говорят, что на небе есть боги. Их нет там, их нет, если только люди не хотят безумно верить старым сказкам». Правда, Еврипид — новатор и просветитель, но и аристофановская комедия часто преподносит бессмертных в буффонном и гротескном виде: трусишка Дионис страдает медвежьей болезнью при посещении подземного царства, герой Геракл оказывается обжорой, а по характеристике своего спутника Посидона — «негодником, простофилей, лакомкой» или, еще выразительнее, «брюханом… жадиной». И это консервативный Аристофан, очень недолюбливавший Еврипида за его просветительство и злостно окарикатуривший Сократа за религиозно-моральные «новшества».

Однако рядом с этим вольномыслием, захватившим даже людей консервативных взглядов, имеются явления совсем другого порядка. Древняя Греция не знала ни развитой власти жреческого сословия, ни процессов инквизиционного типа, но своеобразный суррогат церковной организации и церковной кары все же существовал в виде своего рода государственной религии, минимума вероисповедных норм, обязательных для рядового гражданина. Даже в Афинах эпохи Перикла предложение знатока древностей ханжи Диопифа давало возможность применения процесса эйсангелии, употреблявшегося лишь по важнейшим преступлениям против государства, ко всем отрицателям божественного миропорядка. Софист Диагор, отрицавший существование божества С этической точки зрения, на основании отсутствия справедливого возмездия людям, был не только заочно осужден на смерть, но и другие греческие города-общины получили приглашение принять участие в преследовании вольнодумца. Участь Сократа общеизвестна. Но есть один характерный момент во всех процессах подобного рода: религиозное обвинение обычно густо пропитано политическими мотивами.

Получается впечатление, что само обвинение в «безбожии» только предлог, неуклюже прикрывающий борьбу на политической почве. Признание культа законных богов — своеобразный паспорт или свидетельство о политической благонадежности. Не иначе дело обстояло и во времена Лукиана. При весьма шорокой веротерпимости римское правительство время от времени требовало от подданных либо хотя бы внешнего исполнения обряда в честь капитолийских богов, либо еще более обнажало политический смысл античной религии, вводя знаменитый культ императоров. Юридический анализ «гонений» на христиан свидетельствует лишь о максимальном либерализме римских властей вплоть до эпохи Диоклетиана и о минимальных требованиях, вдобавок чисто формалистического характера, предъявлявшихся к инакомыслящим, в том числе и к христианам.

* * *

Разрешение этой кажущейся антиномии между античным свободомыслием и религиозным формализмом в своих общих чертах содержится в формулировке Энгельса: «… всякая религия является не чем иным, как фантастическим отражением в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над ними в их повседневной жизни, — отражением, в котором земные силы принимают форму неземных»[18]. Социальный аспект официальной античной религиозности заключался в том, что греческий Олимп или римский Капитолий являлись фантастическим отражением власти рабовладельческой верхушки античного общества. В «Немецкой идеологии;) сущность этой рабовладельческой верхушки, державшей в своих руках аппарат государственного принуждения, характеризуется следующим образом: «Граждане государства лишь сообща владеют своими работающими рабами и уже в силу этого связаны формой общинной собственности. Это — совместная частная собственность активных граждан государства, вынужденных перед лицом рабов сохранить эту естественно возникшую форму ассоциации»[19]. Античное рабовладение и ростовщический капитал систематически давили и разрушали все формы производства, «при которых производитель еще является собственником своих средств производства». Именно в этой постоянной борьбе рабовладельца и ростовщика с мелким крестьянином и ремесленником заключается основной производственный антагонизм рабовладельческого способа производства, который мог быть разрешен лишь при условии, если бы гибнущие свободные производители приняли деятельное участие в уничтожении основного классового антагонизма античного общества — между рабами и рабовладельцами.

Представитель интеллигентных профессий, поскольку он не предавался «изящным искусствам» только как дилетант, был очень близок по своему социальному положению к мелкому самостоятельному производителю.

В римской истории это приниженное и зависимое положение представителя интеллигентных свободных профессий еще более обнажается. В этом отношении уже достаточно характерно все поведение Горация, человека по своей природе скорее самолюбивого, но для получения мало-мальски самостоятельного положения принужденного всю жизнь унижаться перед сильными мира сего. У Марциала лесть и прислужничество принимают еще более грубые и раболепные формы.

* * *

Лукиан скорее принадлежал к числу баловней судьбы из среды космополитической интеллигенции Римской империи. Он не терпел больших лишений и во время своих странствований в качестве софиста или ритора, а на склоне дней получил даже хороший пост на государственной службе. Сын мелкого самосатского ремесленника, он закончил свою карьеру на должности крупного чиновника александрийского суда. Уже это одно показывает, что риторская и писательская деятельность Лукиана не смогли его достаточно обеспечить и послужили лишь трамплином к занятию хлебной государственной должности. Характерным же для Лукиана как писателя следует считать его положение в Антиохии, когда ему пришлось осыпать комплиментами бездарного соправителя Марка Аврелия, Люция Вера, и любовницу последнего, гетеру Пантею.

По-видимому, в это время положение Лукиана не слишком отличалось от положения философствующей интеллигенции вообще, как оно охарактеризовано в «Немецкой идеологии», — т. е. было близким к положению придворного шута.

Естественно, что в длительной и довольно безуспешной борьбе между крупными рабовладельцами и мелкими производителями эти обездоленные интеллигентские группы должны были занять свое место, которое предопределялось их экономическим положением, более всего близким к положению мелкого ремесленника. И, подобно последнему, в душе каждого интеллигента жило два идеала: один — потенциального рабовладельца, достижимый лишь в счастливых и исключительных случаях, другой — сохранения своего самостоятельного и независимого положения, невозможный при существовании рабовладельческого общества. Это обстоятельство обусловливало и половинчатость тех лозунгов и программ, которые формулировались отдельными интеллигентскими группировками в революционно-демократических движениях античности. Разумеется, идеологическая борьба против существующего строя не прекращалась и в более «мирные» времена, когда отсутствовал непосредственный революционный кризис. На религиозном фронте она принимала разнообразнейшие оттенки — от попыток реформации, «очищения» официальной религии рабовладельческого общества до проповедей либо полного религиозного скепсиса, либо атеизма. Таким образом, и в ней жила та же половинчатость, что и в революционных программах социально-экономического порядка. Разрешение кажущегося парадокса, заключающегося в противоречии между официальным «благочестием» античности и ее богоборческими течениями, следует искать в основном производственном антагонизме античности. Государственная религия и интересы рабовладельческой верхушки, с одной стороны, реформаторство, богоборчество и интересы самостоятельного физического и умственного труда — с другой.

* * *

По установившейся в исторической — особенно германской — науке традиции принято считать, что Римская империя первых двух веков нашей эры была самой благополучной эпохой за все существование античного мира. Установление «римского мира», развитие промышленности и товарооборота, повышение культурных потребностей, наконец, наличие большого количества «мудрых» императоров — вот основы этой укоренившейся точки зрения. Пристальное изучение источников и социологическая оценка имперской жизни I–II вв. н. э. вряд ли смогут оправдать этот беаудержный исторический оптимизм.

Экономическое хозяйничанье италийского центра в завоеванных провинциях сводилось главным образом к безжалостному вычерпыванию невольничьей силы и финансовых средств, причем не принималось почти никаких мер к поднятию производительность, труда. Евангельский мытарь был, пожалуй, самым подходящим олицетворением Римской империи в глазах рядового провинциала. Если указывают на появление различных индустрии в отдельных провинциях, то при этом забывают, что это явление сопровождалось определенным регрессом в художественном качестве продукции. Если подчеркивается абсолютный рост товарооборота, то забывается, что территориальное расширение империи делало реальность этого роста весьма сомнительной. И, наконец, благоденствие Римской империи находится в каком-то странном несоответствия с восстаниями и мятежами, разгорающимися в различных провинциях. Стоит только вспомнить знаменитые иудейские восстания 66–73 и 132–137 гг. н. э. Но эти революционные провинциальные движения получили уже качественно иной характер по сравнению с революционно-демократическими движениями в государствах-городах классической Греции и в республиканском Риме. Они находят своих предшественников в аналогичных движениях больших эллинистических монархий. В этом отношении Рим действительно оказался наследником эллинистических государств и последним звеном античной истории.

Для провинциальных революций эпохи Римской империи характерны две черты. Прежде всего они уже не являются партийной борьбой за власть в рамках обычной республиканской конституции античного государства. Как правило, они направлены против центрального правительства вообще и стремятся к свержению государственного аппарата рабовладельческого общества, Это стоит в непосредственной связи с их второй чертой: их социальный контингент приближается к народным низам, в силу чего они становятся более радикальными и непримиримыми.

Для интеллигентских групп, участвовавших в революционно-демократических движениях античности, это обстоятельство имеет немаловажные последствия. По своим возможностям и претензиям, а также часто и по своему социальному происхождению эти группы занимают еще более промежуточное положение, чем свободные самостоятельные производители, и поэтому в гораздо меньшей степени способны радикализироваться в борьбе против рабовладельческого государства. Кроме того, омертвение политической жизни, придавленной цезаристской бюрократией, не только понижало возможность самостоятельной политической карьеры, но и загоняло в тупик всякую попытку свободного мышления. Когда буржуазная историография восхваляет культурный расцвет первых двух веков Римской империи, то очень часто совершенно не принимается в расчет его тепличность и упадочность. Фигуры действительных и мнимых основателей философских школ, как Платон, Пифагор, Аристотель, Эпикур, становятся похожими на божественные образы основателей религий; в современной философской действительности успех имеют чудотворцы, как Аполлоний, боговидцы, как Плотин, или причудливые искатели магико-религиозных приключений, как Апулей. Даже скепсис превращается в какую-то затверделую догму у Секста Эмпирика, а расцветшая в эпоху от Гиппократа до Герофила медицина — в своеобразную схоластику Галена. По словам Энгельса, «это было время, когда даже в Риме и Греции а еще гораздо более в Малой Азии, Сирии и Египте абсолютно некритическая смесь грубейших суеверий самых различных народов безоговорочно принималась на веру и дополнялась благочестивым обманом и прямым шарлатанством; время, когда первостепенную роль играли чудеса, экстазы, видения, заклинания духов, прорицания будущего, алхимия, каббала и прочая мистическая колдовская чепуха»[20].

Не нужно думать, что все это пышное цветение всевозможных суеверий было уделом только народных низов. Наиболее утонченные формы богоискательства, демонологии, магии, болезненной эротики процветали как раз в «культурной» среде, и их изобретателями и поставщиками являлись и сознательные шарлатаны, как описанный Лукианом Александр из Абонотиха, и осознавшие «божественность» своей миссии гностики, как Валентин, и многочисленные представители бурно росшей епископальной христианской церкви. Именно усиленный рост христианства свидетельствовал о наступивших изменениях в идеологической структуре античности. Вместо прежнего, часто половинчатого, но иногда резкого и радикального протеста против господствующих социально-экономических и этических норм, появляется самое настоящее бегство, если не от мира вообще, то от рабовладельческого государства, если не в реальную пустыню, то в пустыню мысли и чувства, одним словом, бегство от самих себя в объятия сверхъестественного авторитета, где можно было бы забыть о прежних идеалах свободы исследования. Христианство, по-видимому, всего более соответствовало этому сонливому идеалу покорного интеллекта.

* * *

В эту наслаждающуюся своим мнимым спокойствием, пухлой, но не здоровой упитанностью эпоху вошел, как живое наследие крепкого здорового аттицизма, максимального расцвета античной общественности и культуры, Лукиан из Самосаты, «Вольтер классической древности», одинаково скептически относившийся ко всякого рода религиозным суевериям — и языческим и христианским. Он идет против течения, употребляя всю живость ума, весь блеск остроумия, всю изысканность стиля против захлестывающих общество Римской империи волн магии и мистики.

Перед Лукианом было два фронта борьбы: один — усеянный мертвыми костями обитателей Олимпа, так как официальная религия классической Греции уже окончательно изжила сама себя и вряд ли кому могла импонировать, и другой, гораздо более опасный, на котором со временем воззрения Лукиана сделались гласом вопиющего в пустыне: это — появление новых «церковных», пропитанных восточными традициями культов с христианством во главе.

В борьбе против фактически уже поверженных олимпийцев сирийский ритор мог ограничиться сравнительно добродушным смехом и почти что грустной иронией. Его основной прием состоял главным образом в крайней антропоморфизации выводимых им богов и богинь. «Богоподобие» греческих героев и «человекоподобие» греческих божеств сводилось им к определенной норме — к рядовому человеку его эпохи. С олимпийского божества срывались последние покровы его божественности, и только некоторые атрибуты нечеловеческого могущества и способностей оставлялись, как жалкие рудименты, еще более подчеркивая всю несообразность получившегося рисунка. Лукиановский Зевс не очень возмущен ухаживаниями Иксиона за Герой, — «любовь ведь большая сила и владеет не только людьми, но иногда и нами», — и согласен бросить этого, по мнению Геры, нечестивца в Аид и привязать там его к колесу только за «хвастовство». В своих ухаживаниях за Ганимедом владыка Олимпа недалеко ушел от персонажей Петрониева «Сатирикона». Более того, если сравнить «Разговоры богов» с «Разговорами гетер», то получится очень своеобразный результат. Характеры действующих лиц, тематика бесед, моральный уровень собеседников совершенно неотличимы. Пожалуй, даже юноша Памфил, не желающий покинуть гетеру Миртию, забеременевшую от него, в этическом отношении не имеет себе конкурента среди обитателей Олимпа. В «Суде Париса» все три богини ведут себя не хуже и не лучше земных гетер. Они охотно идут навстречу желанию Париса, чтобы они разделись «для большей точности исследования», и с ревнивостью, вполне достойной какой-нибудь Трифены или Филинны, зорко наблюдают, чтобы их прелести как можно больше выиграли на конкурсе.

Характерной чертой эпохи Лукиана был религиозный синкретизм. Это был процесс, совершенно аналогичный процессу ассимиляции римского гражданства, нашедшему окончательное выражение в известном эдикте Каракаллы, давшем право римского гражданства всем свободным Римской империи. Правда, этот либеральный жест римского императора был не дарованием всему римскому гражданству каких-либо особых преимуществ, а скорее всеобщим уравнением в политической приниженности и бесправии. Божественный пантеон Римской империи представлял собой точный сколок с космополитического ее населения. Старинные ряды греко-римских небожителей были наводнены целым потоком восточных божеств, отчасти присоединившихся к исконным божествам, отчасти слившихся с последними. Это растворение канонического пантеона, яри котором всего более пострадали как раз официальные государственные божества, было также с неподдельной иронией отмечено Лукианом. Богам, как рассказывает Лукиан, пришлось произвести чистку своих рядов, — «ввиду того, что многие чужеземцы, не только эллины, но и варвары, отнюдь не достойные делить с нами права гражданства, неизвестно каким образом попали в наши списки, приняли вид богов и так заполнили небо, что пир наш стал теперь похожим на сборище беспорядочной толпы, разноязычной и сбродной…» Конечно, издевательства Лукиана над олимпийской разноплеменностью не являются полной новостью в античной литературе. Уже в «Птицах» Аристофана Писфетер подзадоривает Геракла:

… знай, ни крошечки

Ты не получишь из добра отцовского.

Таков закон: ведь ты байстрюк, не честный сын.

У Лукиана эта тема «незаконного» разрастания Олимпа дана лишь в более развернутом виде. Не утешает и расширение Олимпа в сторону философии. Насмешник Мом возмущен не только «незаконнорожденными» и «неправильно вписанными в наши списки». Он еще более удивлен присутствием тех, «которых у нас нет, которые даже не могут принять определенного образа… Ибо где же находятся пресловутая Добродетель, Природа, Рок, или Судьба, — все эти ни на чем не основанные и пустые названия вещей, выдуманных тупоумными философами». Этот несколько неожиданный кивок в сторону философии лишний раз свидетельствует о том, что в эпоху синкретической религиозности философия облекалась в религиозные одеяния, и наоборот.

* * *

Однако старая олимпийско-капитолийская религия, даже в ее подновленном и синкретизированном виде, представляла собой чересчур легкую и удобную мишень, чтобы только нападками на нее и издевательством над ней Лукиан мог заслужить имя «Вольтера классической древности».

Энгельс справедливо замечает, что Лукиан является «одним из самых лучших источников о первых христианах». Показания самосатского мудреца тем более ценны, что они принадлежат к числу очень немногих высказываний языческих писателей о религии, оказавшейся впоследствии победительницей. Правда, его сведения о христианстве не выходили из рамок тех общих сведений, которые циркулировали в образованной «языческой» среде об адептах новой религии. Но две, скорее бытовые, черты в лукиановском описании христианской общины очень не нравились благочестивым историкам христианского мира, почему эти историки и были склонны считать их за самую настоящую клевету; а между тем как раз эти черты и проливают яркий свет на социальные условия, в которых зарождалась христианская религия.

Герой лукиановского рассказа, несмотря на свое заведомое шарлатанство и более чем сомнительный нравственный облик, сделался у христиан «и главой общины, и пророком, и руководителем собраний, — словом, был во всем всем». И более того: «что касается книг, то он толковал, объяснял их, а многие и сам сочинил». Эти наблюдения над жизнью «простецов», какими, по Лукиану, являются христиане, весьма характерны для эпохи сложения епископальной церкви с ее иерархией, каноном писания и правилами веры. Понятно, почему богослову так неприятны эти нескромные напоминания самосатского нечестивца. Вместо божественного источника боговдохновенной религии перед нами появляется чрезвычайно обыденная и тривиальная картина возникновения реального исторического христианства. В эпоху сложения церковного христианства действовало сколько угодно таких перегринов, конечно, далеко не всегда сходных с героем лукиановского повествования по образу жизни, но более чем смелых и в толковании «писания», и в сочинении новых «книг». Лишь сложное сцепление различного рода обстоятельств, своеобразная идеологическая и экономическая конъюнктура вели к тому, что одни перегрины становились учителями церкви и святыни, другие еретиками, а третьи просто погружались в небытие. Именно в этих будничных условиях, в этом беспорядочном кипении мысли вырабатывался будущий «столп и оправдание истины», превращенный совместными усилиями богословов, историков и инквизиторов в извечную догму, возвещенную чуть ли не при сотворении мира и окончательно оформленную явившимся в мир «божественным спасителем всего человечества».

Еще более интересен рассказ Лукиана о гонении на Перегрина. Христианская община не только старалась вырвать своего руководителя из тюрьмы, пользуясь для этого даже услугами ходатаев из малоазиатских общин, но, когда это не удалось, проявила о нем массу забот. «Когда у христиан случится подобное общественное дело, они проявляют невероятную быстроту действий и прямо-таки ничего не жалеют. Поэтому к Перегрину от них поступали значительные денежные средства ввиду его заключения в тюрьме, которое превратилось для него в хороший источник доходов». Арест кончился вполне благополучно для Перегрина: он был освобожден правителем Сирии, «человеком, склонным к занятиям философией». И в дальнейших своих скитаниях Перегрин пользовался поддержкой христиан, пока не попался за едой чего-то запрещенного и не был отлучен. Все повествование Лукиана выдержано в сухих, почти протокольных тонах, что и придает умную и едкую иронию всему описанию. По своему же содержанию рассказ Лукиана замечателен тем, что он дает подлинную и неприкрашенную картину обычных «гонений» на христиан. Именно эта его неприкрашенность, переводящая трагическое в комедийную плоскость, и возбуждает неудовольствие, а поэтому и критицизм богословствующих исследователей. Блистательная легенда о крови мучеников и исповедников, своими страданиями скрепивших церковное строительство, свертывается до более чем скромных размеров.

Есть все основания предполагать, что, несмотря на все нападки со стороны богословов, описание Лукиана вполне реально. Здесь у него есть совершенно неожиданный союзник в лице далеко не склонного к шутливости африканца Тертуллиана, писателя не только христианского, но занимавшего крайне враждебную позицию по отношению к грешной языческой империи. Тертуллиан много занимался вопросом о гонениях, и с теоретической и с практической стороны. У него имеется целый ряд указаний на то, что страдания, описанные в христианской литературе, — хотя нередко «страданий» по существу не было, — служили источником высокого авторитета, а иногда и просто материальной наживы для потерпевших. Тертуллиановский Тристин, вверженный в темницу, но пользовавшийся там и ваннами и всеми удобствами жизни, вполне соответствует лукиановскому Перегрину — Протею. Более того, Тертуллиан не без язвительности отмечает распространенное в то время явление — «хвастовство мученичеством». Стремление того же Перегрина прославиться всякого рода лишениями, самоистязаниями и, наконец, добровольным самосожжением совпадает с этим христианским «хвастовством».

* * *

Весь секрет успеха христианской пропаганды заключался как раз в том, что христианство не уходило от «мира» и не противополагало себя ему, но было своеобразным экстрактом из всех настроений, господствовавших на исходе классической древности. Одним из этих настроений было стремление угнетенных найти спасение в потустороннем мире, но Лукиан не принадлежал к угнетенным.

В воззрениях на загробную жизнь у Лукиана соединилась старинная гомеровская мудрость с трезвыми и спокойными взглядами эпикуреизма. По словам Диогена, («голый череп — вот вся наша красота». В царстве мертвых, перед тем как войти в прогнившую лодку Харона, приходится совлечь с себя все: тирану — богатство, спесь, надменность, жестокость, безрассудство, гордость; атлету — победные венки и похвалы; богачу — богатство, изнеженность, роскошь, происхождение, славу; философу — любовь к наслаждениям, ложь, самомнение, — все вплоть до бороды, тяжелого и лохматого свидетеля его псевдомудрости. Размышления Мелиппа над черепом Елены напоминают думы Гамлета над черепом «великого Александра»: («Значит, из-за этого черепа целая тысяча кораблей была наполнена воинами со всей Эллады, пало столько эллинов и варваров и столько городов было разрушено?» Может быть, только подлинные духовные богатства как-то переживают человека, и Диоген с гордостью говорит «обессмертившему» себя мавзолеем Мавзолу: «Диоген не знает даже, есть ли у его тела вообще какая-нибудь могила… Зато после себя он оставил среди лучших людей славу человека, жившего… жизнью более высокой, чем твой памятник, и основанной на более твердой почве». Так Лукиан отрекается от обычного утешения современников — надежды на будущую жизнь. Она ему кажется детской и жалкой. Популярность этой надежды — верный признак политического бессилия и экономической забитости, и ее разрастание менее всего свидетельствует о земном благополучии императорской эпохи.

* * *

Казалось бы, у Лукиана оставался еще один путь — занятия философией. И действительно, он побывал случайным гостем почти во всех философских школах. Беда заключалась только в том, что античная философия его эпохи скорее напоминала кладбище, чем обиталище живых. Когда-то полные жизни школы превратились в сборища схоластов, творивших из живого учения закостенелую догму. Мистика и магия окончательно вытравили научное исследование из философских систем.

Первоначально этические воззрения кинизма остановили на себе внимание Лукиана, может быть, именно потому, что в кинической философии еще сохранился дух живого скепсиса, позволявший более или менее свободно осмыслить окружавшую действительность. Но последнее свое успокоение Лукиану удалось найти в эпикуреизме. «Основные положения» Эпикура были для него «самой… прекрасной из всех книг, заключающей в себе все главнейшие догматы мудрого учения этого мужа», «источником великих благ для тех, кто с ней встретится». Демонстративно сжегший это произведение «трижды проклятый» Александр «не знал того, какой мир, свободу и избавление от душевных волнений приносит она читающим, что она удаляет от нас страхи, привидения и пугающие нас сомнения, так же как пустые надежды и чрезмерные желания, влагает в наш ум истину и действительно очищает мысль… верным словом, истиной и смелой откровенностью». Эпикур для Лукиана был «исследовавшим природу вещей и единственным человеком, знавшим о ней истину», «мужем поистине святым и с божественным естеством».

Без всякого сомнения, эпикуреизм стал для Лукиана убежищем от застывшей философской догмы, от овладевшей всеми слоями общества мистики. Замечание Маркса и Энгельса о том, что «Эпикур… был подлинным радикальным просветителем древности, он открыто нападал на античную религию, и от него ведет свое начало атеизм римлян, поскольку последний у них существовал»[21], объясняет нам, почему эпикурейство подвергалось такому злостному гонению и со стороны христианских писателей, и со стороны языческих шарлатанов и чудотворцев, подобных Александру. Но и эпикурейский якорь спасения не всегда и не вполне удовлетворял Лукиана, — по всей вероятности, уже потому, что и само эпикурейство находилось в процессе вырождения, и сам Эпикур становился чуть ли не божественным основателем определенной философской школы, а его последователи — бездарными схоластами, делавшими из учения своего учителя хлеб насущный.

Лукиановский Менипп, подвизавшийся в царстве мертвых, получил в напутствие от «бледно-желтого старикашки» Тирезия последнее слово земной мудрости и последний завет: «Лучшая и самая разумная жизнь — это жизнь невежд. Оставь нелепые исследования небесных светил, не ищи целей и причин и наплюй на сложные построения мудрецов. Считая все это пустым вздором, преследуй в жизни только благополучие данного мгновения. Все прочее минуй со смехом и не привязывайся ни к чему прочно».

Если бы не усмешка, сквозящая в этой проповеди не то обскурантизма, не то философского нигилизма, ее можно было бы принять за чистую монету. Но это всего лишь итог наблюдений бесстрашного ума, разочаровавшегося в прошлом и настоящем и не видящего будущего. Лукиан вместе с аттической простотой и изяществом своей прозы сохранил и лучшие традиции эллинской науки, — стремление к свободному познанию мира, из которого вынуты таинственные силы и божественные сущности, — сохранил эту традицию в эпоху, для которой лучшие традиции античности были уже мертвым грузом, а наука чуть ли не превратилась в помесь магического заклинания с чудотворным действием. Именно с точки зрения этих традиций окружавшая Лукиана действительность могла вызвать с его стороны только злую иронию. Лукиан с одинаковой усмешкой взирал и на умирающую греко-римскую культуру, и на восточного пришельца — растущее христианство.

ФЛОБЕР И «САЛАМБО»

Роман Флобера «Саламбо» является одним из замечательных достижений западноевропейской литературы XIX века. В чисто литературном смысле он знаменует собой отход от прежних приемов построения исторического романа, практиковавшихся в эпоху романтизма. Для писателей, как Виньи или Гюго, исторический сюжет был только маскарадом, скрывавшим вполне определенные политические симпатии и программы. Задача, поставленная Флобером, была совершенно иной — дать историческую документальность, воплощенную в художественные образы.

Современники Флобера не вполне поняли задачу писателя — для значительного числа их подлинный реализм флоберовского творчества приобретал какой-то сомнительный и даже циничный отпечаток. Однако Флобер твердо шел своим путем.

Почти одновременно с «Саламбо» появился самый крупный роман Гюго «Отверженные», и, несмотря на все уважение Флобера к автору «Отверженных», он с полным правом замечал, что «современнику Бальзака и Диккенса непозволительно так неверно, так фальшиво описывать общество».

Строгая историческая документация и творческая фантазия художника находятся между собой как бы в некотором: антагонизме, который может быть примирен только в каком-то высшем синтезе. Этот антагонизм чувствовался и самим Флобером, который, с одной стороны, горделиво заявлял, что ему «плевать на археологию», а с другой — торжественно проповедовал: «… если деталь не соответствует действительности, нравы не проистекают из религии, а факты из страстей… если одеяния и архитектура не приноровлены к обычаям и особенностям климата, одним словом, если нет гармонии, — значит я на ложном пути».

Флобер «плевал» на археологию, но проделал гигантскую работу над изучением всех доступных ему трудов по истории древнего Карфагена; он хотел соответствия действительности с деталями — и не осталось почти ни одного древнего автора, писавшего о карфагенской истории, который не был бы им изучен. И здесь нет никакого противоречия, так как художественное творчество исторического романиста, отправляясь от «документальной» действительности, имеет свои собственные права и, как увидим ниже, свою собственную идеологию.

Действие романа развертывается на фоне самого крупного события в политической истории древнего мира — образования «всемирной», если придерживаться географических масштабов античности, Римской империи. Грандиозность этого процесса ясна не только в исторической перспективе. Его современник, последний крупный представитель эллинской историографии, Полибий, считал основной задачей своей «Всемирной истории» уяснение следующего вопроса — «каким образом и при каких общественных учреждениях почти весь известный мир подпал единой власти римлян в течение неполных пятидесяти трех лет?» Казалось бы, что у Полибия имелись все данные для разрешения поставленной им проблемы. Теоретически образованный политик, практический дипломат, прекрасно знакомый с положением современных ему греческих государств и с внутренней жизнью самого Рима, Полибий оказался не в состоянии дать сколько-нибудь удовлетворительное разрешение этой проблемы. Полибию не помогла в этом даже близость к римскому полководцу Сципиону Эмилиану, вместе с которым он принимал участие в так называемой третьей Пунической войне, закончившейся «потоком и разграблением» знаменитого соперника Рима. Карфаген был не только разрушен до основания и отдан на разграбление римским легионам, но даже самое место, на котором он стоял, запахано и предано вечному проклятию римскими жрецами.

Этой жестокостью Сципиона Эмилиана объясняется целый ряд трудностей, с которыми пришлось иметь дело Флоберу при бытовой реконструкции древнекарфагенской жизни. Лопата археолога дала нам много, интересного из жизни позднейшего, уже римского Карфагена, но Карфаген гамилькаровской эпохи известен только по ничтожнейшим археологическим остаткам, и даже его внутренняя топография может быть восстановлена крайне гадательно.

Естественно, что при этих условиях Флоберу приходилось пользоваться рядом косвенных источников для восстановления многих бытовых подробностей.

Полибиевское объяснение причин возникновения Римской империи сводится к отвлеченному заявлению, что только римляне осуществили практическую цель всей греческой политической мудрости, соединив в своем государственном устройстве благодетельные черты всех («правильных» форм правления: монархической (консулы), аристократической (сенат) и демократической (народное собрание). Эта теория не только отвлеченна — она противоречит даже конкретным фактам, приводимым самим Полибием. Всюду, где у него изображается повседневная римская практика, — преимущественное влияние сената, этого сгустка римской правящей олигархии, выступает более чем ярко. Но, если отвлечься от этих теоретических выкладок греческого историка и остаться только на почве его конкретно-исторических данных, картина сразу резко меняется. Дошедшие до нас части сочинений Полибия дают такое богатство исторического материала, что этот материал начинает говорить сам за себя.

Полибий вполне правильно считает вторую Пуническую, или, как он ее называет, «Ганнибалову» войну решающим моментом в деле римской завоевательной политики, так как, по его словам, «победивши карфагенян в упомянутой выше войне, римляне полагали, что ими совершено самое главное и важное для завоевания целого мира». Тем не менее прагматическое изложение своей истории он начинает с описания первого столкновения Рима с Карфагеном.

К эпохе этого столкновения Рим был уже мощной всеиталийской державой, преимущественно аграрного типа, но не чуждой и торговых интересов. Эти торговые интересы значительно усилились со времени захвата южноиталийских греческих колоний, которые были старинными и наследственными соперниками Карфагена по торговле в Средиземноморском бассейне. Фактически верховным учреждением италийского государства Рима был римский сенат, где сидели представители крупного землевладения и торгово-ростовщического капитала. Несмотря на всю алчность своей политики, сенату все же удавалось до некоторой степени удовлетворять интересы римского крестьянства, из которого вербовались основные кадры знаменитых римских легионов. К началу заморской экспансии Рима мелкий сельский производитель еще не был разорен появлением крупного рабовладельческого хозяйства и влиянием ростовщического капитала. Это обстоятельство до поры до времени не давало резко выступать наружу одному из внутренних противоречий рабовладельческого общества. Это противоречие заключалось в том, что для постоянного воспроизводства рабской силы нужны были захватнические войны, а для последних — сильное и крепкое войско, которое по преимуществу набиралось из мелких производителей деревни, но на известной ступени своего развития крестьянство начинало разоряться под влиянием рабовладельческого хозяйства, и, таким образом, из-за истощения основного резервуара для пополнения войска новый захват рабских масс становился все более и более затруднительным.

Социально-экономическая структура Карфагена значительно отличалась от римской. Сухопутной мощи Рима разбросанная по всему западному Средиземноморью карфагенская держава могла противопоставить свое господство на море. Сам Карфаген, это старинное детище финикийского Тира, был расположен на том выступе Африканского континента, где последний всего ближе подходит к Сицилии. В его непосредственном распоряжений была сравнительно значительная северная часть Африканского материка, где были расположены рабовладельческие поместья карфагенских богачей и ряд подчиненных Карфагену городов с ливо-финикийским населением.

Уже в хозяйничанье этими ближайшими владениями ясно выступал хищнический характер карфагенского купца и рабовладельца. Карфаген как рабовладельческое государство в данный момент находился на более высокой стадии развития, чем Рим. В карфагенских рабовладельческих имениях работали тысячи рабов. В самом романе Флобера хозяйство Гамилькара является ярким примером сельскохозяйственного предприятия крупного масштаба, и это неистовое эксплуататорство давало практические основания трактатам по рабовладельческой экономии сельского хозяйства, которые были составлены в Карфагене, а впоследствии, по специальному постановлению римского сената, были переведены на латинский язык. Не только одни рабы служили объектом беспощадной эксплуатации, — крестьянское население Северной Африки и городское подвластных Карфагену городов находилось в тяжелой зависимости от купеческой аристократии Карфагена.

Полибий картинно рисует отношение этой эксплуатируемой массы к Карфагену: «Со всех деревенских жителей они брали половину земных плодов, а на горожан наложили вдвое большую дань против прежней, при этом не было никакой пощады неимущим и никакого снисхождения…» Конечно, эта характеристика относится к тяжелым временам первой Пунической войны, но в ней, как в увеличительном зеркале, дается рельефное изображение карфагенской политики по отношению к подчиненным ему городам и сельскому населению.

Кроме этой североафриканской территории, Карфаген властвовал над целым рядом укрепленных пунктов и торговых факторий в Средиземном море. В западной Сицилии ему принадлежали богатые хозяйства земледельческого типа, Сардиния и Корсика доставляли металлы и строевой лес, а Балеары служили важной соединительной станцией на пути к Испании, где были расположены знаменитые в древности серебряные рудники и откуда открывался путь к полутаинственным Касситеридам, за современный Гибралтарский пролив, путь к прибрежью Атлантики, источнику столь нужного для фабрикации бронзы олова.

По всей вероятности, карфагенские мореплаватели и купцы действовали во всех своих опорных пунктах наполовину как торговцы, а наполовину как пираты и сухопутные разбойники и, наживая большие средства, наживали столь же жгучую ненависть местного населения. Вряд ли кто к началу III века до н. э. мог сравниться в морской технике с карфагенскими мореходами. Их корабли, имевшие от трех до пяти палуб, с прикованными к веслам рабами-гребцами, управлялись прекрасными штурманами и капитанами, которые славились во всем «Серединном коре» — так называлось в ту пору Средиземное море.

Государственное устройство Карфагена было таким же олигархическим, как и в Риме, но с той существенной разницей, что Карфаген шел по пути все большей и большей замкнутости круга богатых правящих фамилий, вдобавок находившихся между собой в непримиримой вражде. Прекрасным художественным изображением этой борьбы в правящих карфагенских кругах может служить описание Флобером прений в совете старейшин, собравшихся в храме Молоха. В противоположность Риму Карфаген, с его вполне развитым рабовладельческим хозяйством, уже не мог иметь свою собственную армию. Часть карфагенского населения превратилась в фактически бесправный и в военном отношении мало пригодный люмпен-пролетариат, а ничтожная верхушка стала вершителем судеб большой средиземноморской державы, раскинувшей свою жадную, но не очень крепкую сеть по значительной части Средиземного моря. Поэтому свои военные силы, главным образом сухопутные, карфагенская правящая верхушка набирала среди всех народностей, которые могли их поставлять. На военной службе у Карфагена были и уроженцы Северной Африки — та лих поставлялась знаменитая в древности нумидийская конница, и жители Испании, и галлы, и даже италийцы, покинувшие по каким-либо причинам свою родину. Правда, Карфаген не был в этом смысле исключением — наемничество в эллинистическую эпоху было нормальным и привычным делом. Выработались даже определенные формы найма и содержания профессиональных армий. Но этот военный профессионализм, таивший в себе ряд опасностей, стал впоследствии роковым и для Римской республики, а пола, в начале борьбы с Римом, едва не погубил и богатый Карфаген. Недаром Полибий говорит, что во время войны с наемниками карфагеняне «потерпели много серьезных опасностей и под конец вынуждены были бороться не только за свою землю, но даже за самое существование свое и своей родины».

Вполне понятно, что наемническое войско было выгодным только во время победоносной войны, когда являлась возможность щедро оплатить его услуги, но становилось почти проклятием, когда война оказывалась проигранной и когда нужно было оплачивать не только ее издержки, но и содержание этой пестрой массы профессиональных воинов. Первая Пуническая война тем и характерна, что крестьянская милиция Рима оказалась тверже и выносливей, чем разношерстная армия карфагенских наемников, а римская правящая олигархия — более прочной и солидарной в своей среде, чем карфагенская.

Двадцатитрехлетняя борьба римской и карфагенской олигархий отличалась крайним упорством и окончилась победой Рима только благодаря большей сплоченности и целеустремленности римских рабовладельцев, торговцев и ростовщиков. Последний римский флот, одержавший над карфагенским решительную победу при Эгатских островах, был сооружен уже не на средства пустой римской казны, а по частной подписке богатейших римских граждан. И все же Рим был настолько истомлен войной, что условия мира были сравнительно сносными для Карфагена — уступка Сицилии и платеж значительной контрибуции. «Непобежденный полководец побежденной нации», по выражению Моммзена, Гамилькар удалился с горы Эрикс, где он так долго выдерживал натиск римлян, и передал в их руки остававшиеся у карфагенян сицилийские крепости. Однако заключенный мир принес Карфагену, как выражается Полибий, «самую ужасную и нечестивую войну, о которой я когда-либо слыхал». Наемные карфагенские войска, сражавшиеся против римлян, были стянуты в карфагенскую Африку, где и потребовали окончательной расплаты у своих хозяев.

Карфагенская казна была истощена и военными издержками, и взносами римской контрибуции. Претензии собравшейся под Карфагеном наемнической армии оказались ему не под силу, тем более, что руководители последней, видя затруднительное положение карфагенских властей, стали предъявлять все новые и новые требования. С большим трудом и ценой целого ряда новых обещаний наемные войска удалось отвести от стен Карфагена, но это послужило поводом к открытому бунту, поставившему финикийский город на край гибели, так как к взбунтовавшимся присоединились и жители угнетавшихся Карфагеном городов, и изнуренное постоянными поборами сельское население, и, в чем можно не сомневаться, рабы карфагенских латифундий. У карфагенской олигархии не хватило гражданского мужества поступиться своими частными средствами, чтобы удовлетворить наемников (как это сделала римская олигархия для сооружения последнего флота), и теперь эксплуатируемые ею народные массы ничего не жалели для поддержки ее самых страшных и злостных врагов.

Для Карфагена прибавилось еще новых три года и четыре месяца тяжкой и изнурительной войны, особенно опасной потому, что враг непосредственно угрожал центру карфагенской державы. Эгоистическая и жадная карфагенская олигархия была принуждена признать свое собственное банкротство, поставив во главе предназначенного для борьбы с восставшими войска сицилийского героя Гамилькара, главу фамилии Баркидов. Этот влиятельный дом карфагенских рабовладельцев и заморских предпринимателей был давно под подозрением у близорукой и ревнивой к своим привилегиям карфагенской знати из-за его стремлений получить монопольное положение в политической жизни Карфагена. Однако опасность положения заставила карфагенскую олигархию пойти на унижение, предоставив Гамилькару основные полномочия в войне с наемниками.

Военные таланты Гамилькара, технические возможности финикийской метрополии привели к тому, что жестокая борьба кончилась победой Карфагена и гибелью повстанцев. Сухо и лаконически повествует об этом Полибий: «Гамилькар ринулся на них со слонами и всем своим войском и перебил их до единого Там было сорок тысяч человек, и место избиения называлось «топором» благодаря сходству с одноименным оружием».

Главные персонажи полибиевокого рассказа перешли целиком во флоберовский роман, но с характерными изменениями, свидетельствующими и о методе творчества французского писателя, и о его идеологии.

В наибольшей исторической неприкосновенности сохранился главный герой Карфагена — Гамилькар. Образ крупного и хищного торговца-спекулянта, умного и расчетливого политика и решительного полководца дан Флобером с исключительной яркостью и полнотой. А между тем создание этого образа было далеко не легким, так как Флобер творил его, исходя не только из данных исторических источников об этом именно карфагенском государственном деятеле, но и из сведений об его римских противниках, столь схожих с ним и методами и целями своей политики.

Значительно видоизменена Флобером характеристика Спендия, этого главного по своей политической устремленности противника Гамилькара. Для Полибия «Спендий — раб, перебежавший от римлян к карфагенянам, человек необыкновенной силы и отважный на войне. Он опасался, что господин его может явиться в Карфаген и получить обратно своего раба. Поэтому Спендий делал все для того, чтобы не допустить до примирения наемников с карфагенянами». Флобер свободно, но в пределах исторической реальности, изобразил Спендия рабом Гамилькара, освобожденным пирующими наемниками.

Несколько перемещен у Флобера и центр характеристики Спендия. У Полибия основной упор сделан на его физическую силу и отвагу, а для Флобера Спендий — умелый и сообразительный психолог, одинаково ловко воздействующий и на массу и на несколько тяжелодумного в своей страсти Мато.

Несмотря на нелюбовь Флобера к буржуазной культуре, — ведь хотел же он именно в «Саламбо» утопить «буржуа в гроте одиннадцати тысяч градусов», — французский романист никогда не имел сколько-нибудь определенного политического идеала, а освободительная борьба пролетариата была ему органически чужда. И тем не менее, флоберовский Спендий — настоящая победа художника, давшего в своем персонаже выразительное олицетворение той классовой ненависти, которую питали рабы к своим господам. Реализм Флобера здесь полностью себя оправдал.

Гораздо сложнее трактуется Флобером образ Мато. Одна сторона этого образа — но как раз менее всего значимая для романа — взята в реально-историческом плане. Вождь ливийских наемников, отважный и неукротимый воин, грубо и наивно суеверный, — таков Мато с этой почти что «полибиевской» стороны. Но волей писателя он превращен чуть ли не в романтического героя, одержимого своей страстью к Саламбо; в романе в один причудливый клубок слиты стихийная страсть «варвара» к девушке, чуждой ему и гораздо более высокой культуры, своеобразная, несколько противоречащая его первобытной солдатской натуре сентиментальность и даже эротический экстатизм, так как предмет его страсти незаметно для него сливается с образом богини Танит, этой «небесной богини», покровительницы Карфагена. Сам по себе этот второй, целиком созданный Флобером облик Мато может быть принят и даже понят, несмотря на то, что он является продуктом сложнейшего лабораторного творчества писателя, хотя, конечно, он плохо соответствует «ярости африканских страстей», которую хотел живописать Флобер.

Образ Мато в целом наиболее характерен для всего метода флоберовского творчества, пытавшегося на базе строгих исторических изысканий создать сложную ткань «современного» романа, как он его понимал. В понимании образа Мато чувствуется некоторая принужденность, хотя Флобер, следуя аналитическим приемам, примененным им в «Госпоже Бовари», пытался до некоторой степени оправдать всю эту усложненность психологической характеристики вождя наемников. Эта принужденность особо ощутима для историка, так как, поскольку мы вообще можем судить по историческим и литературным типам, жизнь чувств в древности была гораздо целостней и проще, чем это изобразил Флобер.

Но если для создания образа Мато у Флобера были, хотя и скудные, указания Полибия, то фигура главной героини романа создана целиком самим Флобером. Флобер прекрасно сознавал всю трудность затеянного им предприятия. По его мнению, «никто, ни из древних, ни из современников, не может знать восточную женщину». Вряд ли можно согласиться с этим взглядом Флобера на какую-то особую и специфическую непроницаемость восточной психологии. Трудность его работы скорее вытекала из поставленной им неисполнимой задачи создать в среде карфагенской знати, про представителей которой он пишет, что «привычка к странствованию и ко лжи, к торговле и к власти наложила на них отпечаток коварства и грубости, скрытой и судорожной жестокости», какой-то двойник святой Терезы, символ религиозной экстатичности, своего рода отреченности от духа торговли, захвата и грабежа, которым все дышало вокруг нее. Но дело в том, что финикийская религия вообще, и в частности карфагенская, плохо известны современной науке. Древнесемитическая религия, поскольку о ней можно судить, была чересчур бедной, чтобы допустить возможность создания такого образа, как Саламбо, а более поздние религии Сирии были слишком богаты сексуальной эротикой, заимствованной ими из земледельческих культов Малой Азии и старинного Двуречья, чтобы оправдать перевоплощение католической подвижницы в карфагенскую девственницу.

В частности, именно религия пунийского Карфагена давала всего менее простора для осуществления дерзкого замысла Флобера. В ней было достаточно жестокости, недаром праздники в честь ревнивых божеств выражались в детских жертвоприношениях. Черствость и расчетливость карфагенских торговцев и рабовладельцев накладывали достаточно четкий отпечаток на их религиозные представления, очень мало гармонировавший с «сентиментальной Эльвирой», как называл Саламбо французский критик Сент-Бёв.

Если проследить всю роль Саламбо в романе, то получится впечатление какой-то внутренней несоразмерности в его построении. С одной стороны, исключительно блестящее историческое панно, которое по своей, может быть, даже излишней, выпуклости и насыщенности можно сравнить с картинами Рубенса (достаточно вспомнить пир наемников в садах Гамилькара, описание его богатств, заседание в совете старейшин, жуткую драму в «ущелье Топора», почти что паталогическое описание мучений Мато, которое заставило одного из критиков Флобера говорить о его «садическом воображении»), а с другой, — бледный символ экзальтированной девушки, внутренне зависимой от своего «духовного отца», жреца Шагабарима, столь же схематичного, как и она сама, а внешне действующей, как автомат, заряженный смутными религиозными переживаниями и болезненными усилиями познать их сущность.

И все же реализм «современного» романа прорвал роскошный «заимф», это таинственное одеяние Танит, которым Флобер окутал свою героиню. И сразу в двух отношениях. Бесплотная и экстатичная Саламбо облечена Флобером в роскошные одеяния, каждая деталь которых тщательно выписана художником. Не забыта даже «свидетельство девственности» — золотая цепочка, соединяющая щиколотки. И эта роскошь одежд скрывает не только тело религиозной экстатички, но и девушку, в которой начинают шевелиться смутные желания пола. Флобера даже упрекали за излишний «физиологизм» в изображении переживаний Саламбо.

Флоберу самому было ясно, что романическая коллизия Мато и сама героиня романа мало заметны на фоне монументальной исторической декорации, им созданной.

Недаром он писал Сент-Бёву: «Пьедестал слишком велик для статуи… Следовало написать еще сотню страниц, посвященных исключительно Саламбо».

Характерно, что первоначально роман должен был называться «Карфаген». Заглавие было снято, самый сценарий романа претерпел значительные изменения, но власть прежнего замысла продолжала тяготеть над автором.

Из этого вовсе не следует, что любовная интрига Мато и Саламбо может быть безболезненно вынута из романа — творчество Флобера чересчур систематично и органично для выполнения подобной операции, но, тем не менее, вся мощь, весь центр, весь пафос флоберовского произведения находятся не в героине и ее личных переживаниях, а в огромном историческом полотне, созданном писателем.

Можно, конечно, спорить об отдельных деталях этого полотна, но эти споры и даже возможные поправки нисколько не умалят его значимости. Суховатый и трезвый рассказ Полибия превращен Флобером в блестящий и подлинно исторический роман. Это превращение последовало в результате огромной и кропотливой работы над массой исторического материала, неблагодарного по своей фрагментарности. Флоберу пришлось стать эрудитом, чтобы собрать всю пеструю мозаику отдельных фактов, бытовых деталей, нужных для воссоздания жизни древнего Карфагена, а уже затем произвести художественный синтез результатов своей научной работы.

Обращение к прошлому, работа над «роскошным сюжетом» «Саламбо» были для Флобера способом бегства от буржуазной сюжетности — «башней из слоновой кости», куда он хотел уйти от буржуазной действительности. Возможно даже, что стремление Флобера подчеркнуть всю силу африканских страстей, мрачную жестокость древнекарфагенской жизни в некоторых ее проявлениях было вызвано желанием противопоставить силу и цельность всех этих эмоций «подсахаренной водичке» буржуазных страстишек и переживаний.

Будучи плодом огромной научной работы, творческого труда художника и его своеобразного отталкивания от буржуазной культуры, «Саламбо» является одним из замечательнейших, если не самым лучшим, историческим романом в мировой литературе. По крайней мере, трудно назвать другое аналогичное произведение, которое могло бы соперничать с «Саламбо» в отношении методического реализма и объективности, соединенных с исключительно блестящей художественной формой. Может быть, ни один «научный» исторический труд не дает такого выпуклого изображения, а главное — такого понимания жизни древнего Карфагена, как «Саламбо» Флобера.

ФЛОБЕР И «СВЯТОЙ АНТОНИЙ»

В сентябре 1849 г. Дю Кан и Буйле целых четыре дня подряд слушали чтение первой редакции «Искушения св. Антония». Перед ними прошел весь грандиозный аппарат героев флоберовского произведения от Аполлония Тианского и царицы Савокой до убогой абстракции римского пантеона, бога Крепитуса. По остроумному замечанию Дю Кана, они не слышали ничего, кроме словесной риторики, нагромождения блестящих литературных фраз, «которые можно было бы переставлять, не нарушая целого книги». Вердикт слушателей был суров: «Мы думаем, что все это надо сжечь и никогда об этом не заговаривать». Возражения автора были безрезультатны: ему пришлось смириться. Переход к работе над «Госпожой Бовари» явился финалом этого первого поражения.

В 1856 г. Флобер снова перерабатывает «Искушение», утешаясь тем, что на этот раз его любимое детище имеет «план». Холодный прием, оказанный публикой отрывкам новой редакции, напечатанным по инициативе Теофиля Готье, и ряд других причин заставляют Флобера сдать в архив плод мучительного «воловьего» труда. За этой второй неудачей следует напряженная работа над «Саламбо» и «Воспитанием чувств».

В настоящем душевном смятении создается с 1869 г. третья редакция «Искушения». С одной стороны, — Флобер находится в состоянии «устрашающего возбуждения» — в переработке «Искушения» он видит способ «забыть Францию». Наконец, приходит миг желанного освобождения, но по весьма сомнительному соображению: «совершенство не от мира сего…»

Однако и последняя редакция «Искушения» не возбудила особого энтузиазма у читателей. В своем письме Флоберу Ипполит Тэн, несмотря на ряд лестных замечаний по адресу автора, указывает своему корреспонденту, что он рассматривает еретические секты через призму Епифания, их злейшего врага, дает греческие божества под их римскими именами и, наконец, приписывает Антонию чересчур большое знакомство с естественными науками.

Странным образом Тэн почти не обращает внимания на коренной «юрок прочитанной им «феерии», который должен был бы всего более задеть его внимание как историка.

И в «Саламбо», и в «Трех повестях» Флобер, хотя с ним и можно спорить о частностях, об исторических деталях, является подлинным историческим реалистом. Во всех редакциях «Искушения» нагромождение деталей александрийской религиозности, мифологии не могут прикрыть кричащего противоречия между флоберовским Антонием и подлинным фиваидским отшельником, носившим это имя.

Вряд ли даже справедливые замечания Альфреда де Виньи о том, что для исторического романиста существует разница между «истиной искусства и истиной факта», что здесь «тень факта» может оказаться «историчной навсегда», могут стать спасительными для Флобера. Даже допуская, что мучения и искушения христианского аскета могут в какой-то степени составить «дух» позднеантичной эпохи, если воспользоваться устаревшей формулировкой того же Виньи, становится непонятным, почему вся тяжеловесная флоберовская феерия прикреплена не к «вымышленному центру», как это предполагал автор «Сен-Марса», а к фигуре достаточно реальной, хотя и расцвеченной благочестивыми красками христианской легенды.

Пушкин в бытность свою в Тригорском рассматривал копию чьей-то картины «Искушения св. Антония», где перед святым отшельником были изображены бесы всяческого неподобного вида, и по этой картине навел чертей в известный сон Татьяны. Пожалуй, не будет парадоксом сказать, что в бутафории, введенной в сон своей героини, русский поэт оказался как-то ближе, чем Флобер, к грубоватой демонологии египетского анахорета.

* * *

Относительно исторической подлинности жития св. Антония одно время высказывалось много сомнений. Позволительно, однако, думать, что прагматическая часть жития в достаточной степени может быть принята, и как раз она-то в своей несложности и малой искусственности не соответствует основному замыслу флоберовского произведения.

Родился этот «основатель» восточного монашества около 250 г. н. э. в Гераклеополе, в Среднем Египте. Далее его биография впадает в некоторую непоследовательность. Если его родители как будто не отличались бедностью, то сын отличался редким отвращением к науке. Искушаемый у Флобера всеми соблазнами поздней античности, Антоний был всю жизнь не только неграмотным, но и говорил только по-коптски, не понимая греческого языка.

Уже одна эта нескромность Антониева биографа в корне губит всю многогранность искушений Антония; они предложены ему Флобером, а отнюдь не реальными возможностями подвижника. Как только умерли родители Антония, он покончил с жизнью «в миру» и отдал свою сестру «в дом девственниц». Это свидетельствует о том, что пропаганда аскетизма не являлась каким-либо новшеством в Египте его эпохи. Флобер лишь вскользь касается этого эпизода, а, может быть, горестное воспоминание его Антония о том, что «сестра издали делала мне знаки, чтоб я вернулся», представляет собой трогательный и правдивый минимум в исповеди, служащей прологом всего «Искушения». Около пятнадцати лет он вел аскетическую жизнь среди сподвижников в окрестностях Гераклеополя, но затем, стремясь к более полному одиночеству, перебрался через Нил и устроился полным анахоретом у Аравийских гор, в Писпире, где занимался плетением циновок, общением с богом и борьбой с демонами.

Уход Антония к одиночеству и последующий его успех в привлечении сотоварищей подозрительно совпадает с максимальной изнуренностью Римской империи в борьбе различных претендентов на престол, господстве разнузданных армий и разорении городов.

Вступил в свои права последний этап существования рабовладельческого общества, характеризовавшийся развитием самой яростной эксплуатации общественных низов и закрепощением всех трудовых элементов общества. Немудрено, что даже благочестивый составитель биографии Антония говорит о множестве христиан, стекавшихся к строгому отшельнику в поисках спасения от несправедливостей судебных органов и от чиновников фиска. Если в «Саламбо» Флобер дает грандиозное социальное полотно, на фоне которого бледнеют переживания самой героини романа, то в «Искушении» этот социальный момент не только упущен, но и просто искажен, так как Антоний мало того, что не чувствует грозного дыхания социального кризиса, но даже искушается превращением в Навуходоносора и прелестями царицы Савской. Таким образом, неубедительность переживаний центральной фигуры еще более подчеркивается неверной характеристикой социальной обстановки, породившей психологическую атмосферу переживаний флоберовского героя.

В Писпире Антоний провел почти двадцать лет, а затем, в поисках еще большего уединения, отправился вместе с караваном бедуинов к Красному морю. Там, на крайнем востоке Фиваиды, он нашел последнее убежище, откуда только в редких случаях появлялся в Писпире.

Интересно, однако, что даже из этой глуши он поддерживал связь с Александрией и совершил туда в 338 г. путешествие, чтобы приветствовать вернувшегося из ссылки александрийского архиепископа Афанасия, главного противника арианизма. Дружба Антония с Афанасием несколько загадочна. Трудно определить, что могло соединить александрийского специалиста по христологическим вопросам с неграмотным анахоретом. Сомнительно, чтобы это было знаком трогательного единства между бежавшим от мира анахоретом и одним из крупнейших представителей все более и более обмирщавшегося епископа. Скорее властный Афанасий мог пользоваться славой Антония как подвижника и им самим в качестве мощного орудия против еретических измышлений александрийского дьякона.

В громадном параде еретиков всякого масштаба и калибра, который проводится Флобером перед искушаемым Антонием, одно место несомненно оправдано. Это — краткий монолог Ария: «Безумцы, ратующие против меня, берутся истолковать бессмыслицу; чтобы не срамить их до конца, я сочинил песенки, такие забавные, что их знают наизусть на мельницах, в кабанах и в гаванях». Нельзя сказать, чтобы дошедшие до нас отрывки Ариевой «Талии» — так называлась его длинная поэма, посвященная защите арианства, — отличались «забавностью». Поэтически они банальны, и, чтобы оценить их содержание, нужно быть представителем александрийской «черни», для которой богословская формула все же покрывала какие-то экономические надежды и чаяния.

Но один факт вполне установлен — «песенка» Ария распевалась александрийским простонародьем, и для борьбы с популярностью своего злейшего врата Афанасий выносил свою живую «икону» — знаменитого и, по всей вероятности, импонировавшего только этой «арианской» аудитории отшельника. Неверный ракурс, в котором построено у Флобера изображение переживаний Антония, заключается в том, что все они перенесены почти исключительно на почву рационалистических умствований и мудрований, причем социальный момент выключен целиком и даже элемент сексуально-чувственный, имевший столь большое значение в анахоретской жизни, оттеснен на задний план.

Антоний умер в 356 г., в весьма почтенном возрасте ста пяти лет. Благочестивое предание рассказывает, что своему другу Афанасию он завещал свое последнее имущество — тунику из бараньей шкуры и старенький плащ, служивший ему постелью. Однако у неграмотного анахорета было и другое наследство в виде толчка, который был дан им развитию отшельнической формы восточного монашества, как ее обычно характеризуют исследователи. Казалось бы, что это подлинное наследство почти что лишено интереса для исторического анализа флоберовского произведения, но как раз аналитический и исследовательский стиль флоберовского исторического романа вынуждает к этому экскурсу в область творчества уже не Флобера, а Антония.

Хорошим примером Антониева наследства в его настоящем виде может служить знаменитый нитрийский монастырь, основателями которого явились ученик Антония Макарий Египетский и некий Амун, который после смерти удостоился того, что Антоний увидел его душу в объятиях ангелов. Церковный писатель IV–V веков Палладий рассказывает, что в этой монашеской обители, расположенной на запад от Нила, к югу от Александрии, проживало около 5000 монахов, живших группами и поодиночке. Самым любопытным элементом в описании Палладия является его указание на великую хозяйственность нитрийских отшельников. Они охотно принимали благочестивых богомольцев, даже поселявшихся в Нитрии на целые годы, но при одном существенном условии: новые поселенцы должны были заниматься полезной хозяйственной деятельностью. Не только поощрялось виноградарство совокупно с продажей вина, но некий Аполлоний, торговец по профессии, слишком старый для занятия каким-либо ремеслом, закупил в Александрии различного рода медикаменты и в результате спасал свою душу, будучи вольнопрактикующим врачом у нитрийских анахоретов.

Нитрийские анахореты представляли собой естественное выделение рабовладельческого общества, которое неуклонно двигалось к последнему взрыву. Ф. Энгельс вполне точно отвечает на вопрос о составе этого выделения: «Всякое сопротивление отдельных мелких племен или городов гигантской римской мировой державе было безнадежно. Где же был выход, где было спасение для порабощенных, угнетенных и впавших в нищету — выход, общий для всех этих различных групп людей с чуждыми или даже противоположными друг другу интересами? И все же найти такой выход было необходимо для того, чтобы все они оказались охвачены единым великим революционным движением. Такой выход нашелся. Но не в этом мире. При тогдашнем положении вещей выход мог быть лишь в области религии»[22]

Ко времени деятельности Антония и его соратников всякая революционность первохристианства была уже безнадежно утрачена. Оставалась только религия. Но в очень земном аспекте. От тягот нового, теперь ужо христианского государства, представители трудящихся слоев населения бежали куда попало. И не только к нитрийским пустынножителям, но и к пустынникам Целлии, где кельи отшельников стояли одна от другой на расстоянии взора и звука голоса, и даже в скитскую пустыню, где господствовало конечное одиночество. Все это было паническим бегством людей от цепких лап императорского фиска, от последних усилий рабовладельческого государства сохранить самого себя путем закрепощения всех свободных элементов античного общества. В социальном отношении египетский отшельник Антоний, «основатель» восточного монашества, и марсельский священник Сальвиан ведут между собою перекличку. Последователи одного уходят в недоступные пустыни, другой взывает (здесь выражение «глас вопиющего в пустыне» кажется самым подходящим): «Римский народ просит у неба только одной милости — возможности провести жизнь среди варваров… Вот почему наши братья не думают оставлять варваров, но бегут из наших провинций, чтобы у них искать убежища».

Социальный момент в бегстве Антония от мира и, тем более, в бегстве его последователей как нельзя более ясен. Именно он досадно пропущен и опущен в «Искушении» Флобера. Этот социальный фон имел свою психологию, и для оценки флоберовского произведения, как «исторического», правдивость этой психологии имела бы первостепенное значение.

* * *

Далеко не случайно Антоний и его нитрийские последователи жили и действовали именно в Египте. Ряд папирологических памятников, открытых за последнее время и, разумеется, неизвестных Флоберу, свидетельствуют, что своеобразное «подвижничество» было свойственно позднеегипетской религии в ее эллинистической раскраске. Эти памятники рассказывают о «катэках», пребывающих в великом Сарапейоне в Мемфисе. Вокруг этих «катэков» возникла целая полемика относительно того, являются ли они предшественниками христианского монашества, «одержимы» ли они богом или только находятся «в плену» у него. Ясно только одно — все эти «пленные» занимаются аскетическими подвигами, как то: постятся, носят цепи и проделывают это иногда долгие годы с единственной целью достигнуть общения с богом и своего собственного спасения.

Вряд ли может подлежать сомнению, что тот же Антоний мог знать об этих подвигах языческих аскетов и, может быть, несколько несознательно переводить их на христианский лад. В этом нет ничего удивительного, так как гораздо более образованные, чем Антоний, учители христианской церкви всегда поражались кознями дьявола, который придумал для своих сторонников и посты, и целомудрие, и даже обрядность, подозрительно смахивавшую на христианскую.

Вполне понятно и то обстоятельство, что именно область Фиваиды явилась позднейшим центром египетского монашества. Еще во времена Птолемеев Фиваида была носительницей оппозиции греко-македонскому господству. В 88 г. до н. з. Фивы были даже разрушены в результате одного из восстаний местного египетского населения. Римские времена принесли мало изменений: Фиваида оставалась центром всех недовольных.

Нет никакой необходимости, как это делает большинство буржуазных исследователей, приписывать этим фиваидским движениям «национальный» отпечаток. Это была вполне естественная реакция местного населения, истощенного оброками и барщинами, против господства греко-македонских и римских угнетателей. Конечно, при случае и местная египетская знать, главным образом жрецы, могла воспользоваться этим движением народных низов, чтобы «возглавить» оппозицию угнетенных против угнетателей и, таким образом, выторговать свое право на получение большей доли прибавочного продукта с тех же египетских феллахов и ремесленников. (Поэтому «бегство от мира» в южном Египте было также своеобразным способом выражения протеста против политики римской императорской власти.

Характерной чертой раннего христианского отшельничества и аскетизма было твердое убеждение в том, что весь окружающий мир густо населен демонами всякого звания, всякого вида и калибра. Неистовый и неукротимый Тертуллиан, вопящий у Флобера: «… скрывайте девиц под покрывалами… плачьте, умерщвляйте плоть! Прочь философию! Прочь книги! После Иисуса знание бесполезно!» — был большим мастером по демонологической части. Он утверждал, что в самом Риме заседает собрате демонов, а в Капитолии их число равно числу находящихся там людей. Особой привилегией христианина является его способность бороться со всей этой нечистью. Только одна страшная опасность грозит при этом — самому попасть в какую-либо дьявольскую западню. Значительная часть официального жития Антония занята описанием борьбы с этими темными и враждебными силами. То же самое происходит и у его нитрийских последователей: хитрые демоны, и особенно в виде соблазнительных женщин, постоянно смущали благочестивое созерцание отшельников, и борьба с этими искушениями принимала наивные, грубоватые, а подчас и дикие формы. Побывавший в нитрийской обители в самом конце IV века Кассиан наивно хвастался тем, что со времени подвигов Антония и численность, и активность демонов сравнительно изменились. Для борьбы с демонами ревнители благочестия применяли средство, которое было стариннее христианства и иногда оказывалось сильнее их самих. Это средство было аскезой.

Аскетизм сам по себе не что иное, как искусство «упражнения» с целью приобрести необычные психические особенности. Будучи укоренен в грубых анимистических представлениях, он приобретает большую виртуозность в развитых религиях, всегда сохраняя, однако, некоторые черты первоначальной первобытности. Выступающий у Флобера индийский гимнософист, удалившийся в уединение, «подобный носорогу», для которого «теперь нет надежды и нет тоски, нет счастья, нет добродетели, ни дня, ни ночи, ни тебя, ни меня, ничего совершенно», представляет собой типическую фигуру внехристианского аскета. Флобер не без умысла ввел ого в свое повествование: торговые сношения с Индией начались уже в эллинистическую эпоху и шли как раз через Египет, через античный суррогат Суэцкого канала — канал, прорытый между Нилом и Красным морем еще при фараоне Нехо и возобновленный при Птолемеях. Молва об индийских самоистязателях могла возбуждать любопытство среди нижнеегипетского населения и даже стимулировать подвиги египетских аскетов.

У аскетизма всегда было как бы два полюса: особые свойства человеческой психики возбуждались либо воздержанием, переходившим в лишения изуверского типа, либо, наоборот, крайней распущенностью. Второй тип аскетических «упражнений» более редок, но имел своих представителей и в раннем христианстве. Таковы искушающие Антония «лежащие с женщинами на шарлаховых подушках» карпократиане и николаиты, восклицающие: «Вот идоложертвенное мясо, — вкуси его! Отступничество дозволено тому, чье сердце чисто. Насыщай свою плоть тем, что она требует. Старайся уничтожить ее распутством». В основании таких призывов лежит нехитрая философия «совершенных», «имеющих знание» гностических сект, что «чистому все чисто», что обладающий совершенством не может быть чем-нибудь осквернен и, следовательно, должен пройти всю стезю пороков, тем более, что откровенный дуализм сектантов мог приводить их к парадоксальному положению, что земное зло — добро на небе и наоборот. Тэн совершенно напрасно упрекает Флобера в том, что автор «Искушения» пользуется враждебным гностикам Епифанием, христианским писателем IV века. Антонию все еретики могли являться лишь под определенными формами, продиктованными не столько его фантазией, возбужденной аскетическими подвигами, сколько теми слухами, которые охотно передавались в массе христианских простецов верхушкой церковной ортодоксии. Все ереси могли представляться фантазии египетского отшельника, воспаленной лишениями, только в их «оклеветанном» виде. Именно таким образом мог быть осуществлен максимальный соблазн для его изможденной плоти, его невежественного духа. Может быть, только в некоторых частностях Флобер анахронистичен: гностиков, проповедовавших, что распущенность — основной мотив жизни человека на земле, было чрезвычайно много в Александрии и во времена Климента Александрийского, и во времена Епифания, но те же карпократиане исчезли уже в III веке. По крайней мере, Ориген откровенно сознается, что ему уже не приходилось встречаться с ними.

Монашеский аскетизм в стиле флоберовского героя имеет одну вполне определенно окрашенную черту. Это — самобичевание крайнее воздержание в пище; недаром Антоний горько смеется у Флобера: «Вот прекрасное существование — гнуть на огне пальмовые палки для посохов, выделывать корзины, плести циновки, а затем все это выменивать у кочевников на хлеб, о который зубы сломаешь…». В жизни Антония и его последователей аскеза лишения были лейтмотивом подвижнической деятельности. Но это обстоятельство влекло за собой и определенные последствия, которые в очень малой степени были учтены Флобером. Аскетическая простота подвигов Антония всегда имела такие же простейшие результаты — крайнее напряжение мужской плоти, и этот трагический финал искушения звучит в страстном монологе: «Обладание малейшей частью моего тела наполнит тебя более сильной радостью, чем завоевание целой империи. Приблизь уста! У моих поцелуев вкус плода, который растет в твоем сердце! Ах! как ты забудешься под покровом моих волос, как упьешься моей грудью, как изумишься моим рукам и ногам…». Эта полная рационалистической рефлексии тирада вложена Флобером в уста царицы Савской — этого условного олицетворения красоты в литературной традиции Древнего Востока; но на этот раз царица Савская обращается не к обычному своему партнеру, такому же условному олицетворению древне-восточной мудрости — царю Израиля и Иудеи, Соломону, а к покинутому всеми земными прелестями фиваидскому анахорету Антонию.

Но именно здесь, и только здесь, Флобер нащупал ахиллесову пяту простоватых христианских подвижников, подобных Антонию. Фиваидский отшельник только к одному из своих видений обращается с напряженным призванием: «Учитель! Ко мне! Ко мне!» — и призываемый им человек всего более ясно выразил общую муку, терзавшую христианских аскетов. Христианские девицы находят у Тертуллиана только одно приветствие: «Все возрасты в опасности от тебя», и Тертуллианова эротика полна размышлений, возможных только у распаленного постоянным неудовлетворением аскета. Связь религии с сексуальной проблемой особенно остро выступает в аскетическом обострении религиозного чувства, где аскеза повышает половую чувственность до пределов, недоступных нормальному человеку, и это обострение, в его самых элементарных формах, было главным предметом искушений Антония и его ближайших последователей. У Флобера этот момент облечен в блестящую литературную форму — «лакомую и тревожащую», по мнению Тана, передающего свои впечатления от появления царицы Савской в инсценировке Флобера. Пусть вся риторика этого появления доведена у Флобера до фальши — так женщина не могла появиться у грубого фиваидского монаха, но именно в этом пункте французский романист коснулся основных и самых острых переживаний египетского отшельничества. Тот же Тэн говорит о «прекрасной психологической и физиологической подготовке» всех покушений Антония у Флобера. Но есть ли хоть малейшая возможность доказать, что длиннейшая интеллектуальная пытка, которой подвергается у Флобера убогий фиваидский монах, относится действительно к герою «Искушения», а не к его автору, гениальному романисту, заблудившемуся между отрицанием буржуазной культуры и дикой враждой к движению парижских коммунаров?

* * *

Неверная установка на чисто интеллектуальные переживания Антония и аскетов его типа привела Флобера к грубейшему анахронизму финала его произведения. Когда флоберовский Антоний видят «маленькие шаровидные массы величиной с булавочную головку и покрытые кругом ресницами», он оказывается современником естественной науки нового времени, менее всего подходящей, даже в смутных предчувствиях античной эпохи, для человека, жившего в момент потускнения и полного упадка всякой подлинно научной мысли. А когда тот же Антоний желает «погрузиться до дна материи, быть самой материей» и для него при настоящем дне и открытом небе — в «самой его середине, в солнечном диске, сияет лучами лик Иисуса Христа», то историческая противоречивость флоберовского героя еще более обнажается. Пусть его Антоний, «осеняет себя крестным знамением и становится на молитву» — этому никто не поверит.

Перед нами своеобразная трагедия всей флоберовской жизни. На протяжении своего, огромной значимости, художественного творчества писатель дал нам картины разложения буржуазной семьи, карикатуры на буржуазную общественность, дал нам образец подлинно исторического романа и вдруг надел на себя маску невежественного фиваидского анахорета в произведении, занимавшем его всю жизнь, не дававшем ему спать более пяти часов в сутки при своем окончательном оформлении.

В типах различной религиозности, различных чудотворцев, словопрениях и тонкостях различных ересей, картинах и видениях прошлого Эллады читателю преподносится разброд буржуазной мысли в период, начавшийся июньскими днями 1848 г. и кончившийся расстрелом коммунаров. Если внимательно вчитаться в произведение Флобера и подвести ему итог, то один факт может оказаться неожиданным и поразительным: искушениям Антония несть числа, даже заштатный римский божок выведен в качестве крошечного искусителя; но ниоткуда не видно, во имя чего сам Антоний так твердо и самоотверженно стоит на своем посту, во что он верит и как он верит. Или Флобер предполагал у своего читателя твердое знание твердокаменной веры своего героя? Это предположение более чем сомнительно. Сам Антоний не может противопоставить своим искусителям ничего, кроме стенаний о том, что он вдался в какой-то соблазн.

Флобер, изумительный обличитель современной ему буржуазии, не имел своей собственной социальной устремленности, героическая борьба парижского пролетариата в 1848 и 1871 гг. была ему органически чужда. Свое собственное неверие, свой собственный агностицизм относительно проблем мира, физического и социального, он придушил и прикрыл, как гробовой крышкой, тяжкой ученостью «Искушения». Мастер реального историзма в «Саламбо», сумевший из сравнительно небольшого количества источников создать даже детали подлинно исторического романа, превратить фрагментарную мозаику в огромное историческое полотно, оказался, несмотря на всю историческую громоздкость «Искушения», историческим ритором, пытавшимся замаскировать пышной исторической декорацией свои собственные переживания, опустошенные отсутствием идеала и философским агностицизмом.

Интересно наблюдать, как изменялись персонажи флоберовского произведения по мере приближения работы писателя к концу. Кроме чаще появляющегося, чем в последней редакции, дьявола, в первых редакциях можно найти и «веру», и «надежду», и «логику», и «милосердие», и «скупость», и «роскошь» — все бесплотные символы, на которые писатель пытается разложить душу своею героя. Столкновения всех этих фантомов, якобы порожденных душой фиваидского отшельника, с самим отшельником происходят на строго логической почве, менее всего характерной для подлинной Фиваиды. В последней и окончательной редакции все они вытравлены, заменены персонажами и историческими, и мифологическими. Как будто с внешней стороны все обстоит благополучно — голые абстракции защеголяли в конкретно-исторической форме. Но это лишь видимость — вместо реально-исторической действительности получился только псевдо-исторический театр, населенный актерами, принадлежащими далеко не к той эпохе, к которой относит их сам автор. Флобер изнемог в этой длительной попытке дать самого себя.

Проблема исторического романа, исторической драмы еще далеко не является сколько-нибудь исчерпанной. Нет никакого сомнения, что при определении содержания и оформления этого литературного жанра целый ряд произведений будет привлечен в качестве конкретных образцов. Исторический анализ флоберовского произведения приводит к парадоксальному выводу — к констатированию его псевдоисторизма. И это несмотря на то, что отдельные частности «Искушения» выписаны с большой точностью, почти с профессиональным знанием источников. Конечно, история может служить в литературе маской для современности. Быть может, подобный литературный жанр и вполне законен. Но внутренний и мучительный диссонанс флоберовского «Искушения» отчасти и происходит оттого что современная Флоберу действительность буквально подавлена тяжким бременем авторской эрудиции.

Невольно хочется вспомнить, что среди отвлеченных флоберовских персонажей первых двух редакций отсутствует один, и весьма существенный — «истина», хотя ему и полагалось бы присутствовать в таком сообществе, как «вера» и «надежда». Сам Флобер более чем аллегоричен в своем произведении. Его герои любят аллегории и в речах и в действиях. Критик «Искушения» так же имеет право если не на аллегоричность, то на вскрытие конечной аллегоричности объекта своей критики. Самый генезис флоберовского произведения, если его рассматривать в последовательных редакциях, показывает, что нагота авторских аллегорий прикрывалась историческими ризами, показывает, как чуть ли не из формы философского диалога получилась историческая декорация и исторический маскарад. Главный герой этого маскарада, по крайней мере в своем становлении, не имел дела с истиной и не знал ее, как и сам Флобер. И точно таким же образом историческая истина, историческая правда ускользнули от автора. Если на жизненном пути Флобера «Искушение» действительно жило с ним и поэтому является памятником жизни писателя, то на его творческом пути оно осталось только свидетелем его поражения.

«ИПАТИЯ» Ч. КИНГСЛИ

Когда ты предо мной, и слышу речь твою.

Благоговейно взор в обитель чистых звезд

Я возношу, — так все в тебе, Ипатия,

Небесно, — и дела, и красота речей,

И чистый, как звезда, науки мудрой свет…

Так Паллад, один из последних талантливых представителей «языческой» поэзии обращался к Ипатии, так же, как и он сам, одной из последних носителей умиравшего эллинства.

Один из героев «Ипатии», епископ Синезий, сочетавший в себе философа-неоплатоника и христианского епископа, приветствовал ту же Ипатию в своих письмах гомеровской цитатой:

… Не забуду его, не забуду, пока я

Между живыми влачусь и стопами земли прикасаюсь!

Если умершие смертные память теряют в Аиде,

Буду я все-таки помнить и там благородного друга…

Так перекликались между собой в оценке и женской красоты, и человеческой значимости героини романа Кингсли последователь умиравшего «язычества» и приверженец уже победившего христианства. Тем более трагичной представляется судьба самой Ипатии. В марте 415 года н. э., в великопостный день, толпа христианских фанатиков вытащила из экипажа, заволокла в церковь и там совершила своего рода жертвоприношение, содрав с прекрасной, но ненавистной, представительницы проклятого язычества острыми устричными ракушками все мясо до костей и бросив жалкие останки в пламя. Именно эта жуткая трагедия в связи с обрывочностью всех сведений, иллюстрирующих жизнь и учение Ипатии, очень рано превратила ее жизнь почти что в легенду, в блестящий аргумент для борьбы с деспотизмом восторжествовавшего христианства.

Светлый образ Ипатии и ее трагический конец давали прекрасный материал для достижения художественного контраста, а бледность исторических сведений о ней представляла широкий простор фантазии писателя и публициста. В самом деле, не совсем вразумительный и не вполне надежный рассказ историка церкви Сократа и отрывочные, хотя и любопытные фрагменты Гезихия и, в особенности, Дамаския[23], сохраненные византийским лексикографом Свидой, — вот и все, что известно о прекрасной дочери александрийского математика Теона, преподававшей философию Платона в ее позднем, неоплатоническом толковании, а также математику и астрономию. Уже у Дамаския, этого упорного приверженца умиравшего эллинства, Ипатия превращена в «святую» античной религии, достойную конкурентку бесчисленных святых и мучеников христианской церкви. Любопытно, что сама христианская церковь чувствовала некоторую неловкость за кровавую расправу с Ипатией. Приходилось тщательно выгораживать Кирилла Александрийского, чтобы снять с этого признанного авторитета в области христологии и других частей церковной догматики клеймо погромщика.

Это было почти безнадежным делом. Недаром трезвый и саркастический историк поздней Римской империи Эдуард Гиббон замечает — «убийство Ипатии наложило неизгладимое пятно на характер и религию Кирилла Александрийского». По странной иронии судьбы Кирилл, этот ревностный и неутомимый борец за достоинство христианской богоматери, как девы и матери не человека, а именно бога, оказался идеологическим вдохновителем гнусного растерзания девушки, правда, «языческой». Интересно, что растерзанная Ипатия доставила даже материал для христианской агиографии. Составленное около 7 века н. э. житие мифической Екатерины Александрийской почти точно повторяет житие Ипатии. Обе героини, «языческая» и христианская, занимаются философией, математикой, астрономией, блистают красотой, чистотой, красноречием и обе погибают мучительной смертью в руках разъяренной толпы. Таким образом, жертва христианского фанатизма и изуверства превратилась в христианскую святую.

Но если церковь использовала «страсти» Ипатии, как материал для житий своих собственных мучеников, то это была лишь благочестивая, хотя с изрядной примесью цинизма, литературная контрабанда. Подлинной и настоящей темой образ Ипатии стал только в руках писателей-антицерковников и атеистов. Уже в 1720 году Джон Толанд[24] посвятил Ипатии один из очерков своего «Тетрадима», характеризуя свою героиню, как «… добродетельнейшую, ученейшую и достойнейшую даму, разорванную на куски александрийским духовенством, чтобы удовлетворить гордость, завистливость и жестокость своего архиепископа, обычно, но незаслуженно называемого святым Кириллом». Памфлет Толанда, превозносящий Ипатию в пику официальной церковности, очевидно, попал в цель, так как вызвал против себя злостное, но беззубое опровержение клерикала Льюиса, трактовавшего Ипатию как «самого бесстыдного школьного преподавателя Александрии».

Не забыл Ипатии в своей борьбе против католицизма и Вольтер. Чтобы яснее представить своему читателю облик Ипатии, он переносит александрийскую трагедию в современный ому Париж, где кармелитские монахи якобы растерзали некую парижскую красавицу за то, что она предпочитала Гомера поэме кармелита, посвященной Магдалине. Вольтер, которому свойственно иногда сочетание сарказма и цинизма, приписывает александрийским монахам даже мотивы низменного сладострастия, прибавляя к своей смелой модернизации следующую сентенцию: «Прекрасных дам обнажают вовсе не для того, чтобы их убить».

В самом конце XIX века образом Ипатии воспользовался известный автор «Истории атеизма» Фриц Маутнер, роман которого «Ипатия» имеет кое-что общее с романом Кингсли, с той, однако, существенной разницей, что маутнеровское произведение гораздо резче заострено против официальной церковности. Для Маутнера Ипатия — духовная дочь Юлиана Отступника, борющаяся с «галилейским» учением во имя реставрации эллинского мировоззрения. Для выполнения своей заветной миссии она даже отказывается от личной жизни, покидая в брачную ночь своего жениха, который ввел ее в теорию любви платоновского «Пира», а сам оказался самым обычным мужчиной. Надо отметить, что, несмотря на свою болезненную целомудренность, маутнеровская Ипатия все же не проповедница противоестественного аскетизма. Духовным антиподом Ипатии выступает у Маутнера отвергнутый ею жених Исидор, двойной ренегат, сначала превратившийся из христианского апологета в соратника Юлиана, а затем — снова в христианского отшельника. Именно Исидор, воспользовавшись ненавистью и завистью Кирилла к Ипатии, получает, наконец, от последнего разрешение уничтожить дочь Теона, так как именно в ее образе сатана соблазняет его в пустыне. Толпа изуверов-отшельников во главе с Исидором зверски волокут обнаженную Ипатию по улицам города, чтобы показать «греховный соблазн» своим единоверцам, и с фанатической яростью убивают ее.

Конечно, приведенными выше характеристиками Ипатии далеко не исчерпывается трактовка образа Ипатии в мировой литературе, — они указывают лишь общую направленность этой трактовки, ее, если не всегда атеистичность, то во всяком случае антирелигиозность. У французского писателя XIX века Леконт де Лиля Ипатия становится даже настоящим символом погибавшей эллинской культуры, последним воплощением «духа Платона и тела Афродиты», и этот план ее изображения дает возможность Леконт де Лилю выразить одну из основных мыслей своей поэзии — любовь к миру и культуре древнего эллинства.

«Ипатия» Кингсли занимает несколько особое место в истории данной темы. Роман Кингсли несомненно самое популярное из всех произведений, посвященных трагической смерти этой незаурядной представительницы позднеэллинской философии и науки. Но уже и в самом выборе темы, и в ее трактовке сказывается как сам автор, англиканский священник, поднявшийся до высокого поста духовника самой королевы Виктории, так и его идеологическое окружение. Находившийся в конце 40-х годов под впечатлением размаха чартистского рабочего движения и под влиянием социальных идей Карлейля[25], Кингсли занимается пропагандой безвредных для английской буржуазии идей христианского социализма, куда входило и основание производственных товариществ, и посвящение рабочих, и разъяснение английским капиталистам их «социальных обязанностей». Это нашло свое отражение и в первых литературных опытах Кингсли, особенно в наиболее значительном из его первых романов — «Олтон Локк». Однако это увлечение Кингсли рабочим движением оказалось очень недолгим. Уже в начале 50-х годов, под влиянием наступившей реакция во Франции, развала чартистского движения в Англии и своего собственного классового положения, Кингсли значительно охладел ко всякого рода социальным проблемам. Позднее он сам рассказывал, что еще будучи двенадцатилетним мальчиком он наблюдал в Бристоле восстание рабочих и сделался на целых десять лет «аристократом до мозга костей, полным ненависти и презрения к этим опасным классам». Можно думать, что таким, несмотря на весь внешний покров христианского «добролюбия», Кингсли остался на всю жизнь.

Вслед за Карлейлем он пробовал бороться с «cant» — специфически английским видом лицемерия, которое обладает способностью не видеть очевидных вещей и презирать тех, кто эти вещи видит. И, по-видимому, сам заразился этам лицемерием на всю жизнь. Его дальнейшая «социальная» деятельность с ее упором на улучшение санитарных условий жизни английского пролетариата, на пропаганду эмиграции избыточного населения была лишь данью своему духовному сану и поверхностной филантропии. Даже Карлейль стал казаться ему чересчур нейтральным по отношению к той религии, служителем которой он являлся.

Шотландский мыслитель был вытеснен у Кингсли типичным английским богословом Морисом, книга которого «Царство Христа» сделалась чуть ли не настольной у автора английской «Ипатии». Морис пытался оживить засохшую официальность англиканизма довольно примитивной мистикой, — учением о постоянном и непрерывном откровении божественного начала в жизни человечества. Вполне понятно, почему Кингсли с таким рвением и жаром выступил против штраусовской «Жизни Иисуса», подрывавшей веру в божественность Христа и новозаветные чудеса. Да и как мог Кингсли сочувствовать Штраусу, если в одной из своих «Вестминстерских проповедей» он прямо заявил — «Мир должен быть сотворен именно таким образом, потому что он сотворен Иисусом Христом, нашим господом, и законы мира — подобие его характера — милосердны, так как он милосерд, и строги, так как он строг». Кингсли чересчур глубоко сидел в рамках официальной церковности, чтоб пойти не только за Штраусом, но даже за Карлейлем.

Именно Морису Кингсли во многом обязан в своей работе над «Ипатией». Прежде всего общей установкой романа. Действие последнего происходит главным образом в области чистой идеологии. По совету Мориса Кингсли пользовался преимущественно неоплатонической литературой для воссоздания александрийской культуры начала V века н. э. Занятия неоплатонизмом не прошли для Кингсли безрезультатно, позднее он издал специальный очерк — «Александрия и ее школы». Даже один из важнейших мотивов романа — обращение в христианство Рафаэля Эбен-Эзры после бесед с Августином подсказан Кингсли Морисом. Последний факт весьма важен для объяснения отношений Кингсли к главнейшим персонажам своего романа и, в первую очередь, к самой Ипатии. Кингсли, хотя и церковник, не может отрицать огромного впечатления, производимого Ипатией на большинство ее культурных современников. Поэтому его Ипатия окружена учениками самых различных народностей и в его изображении является живым воплощением эллинизма на его закате. Но Кингсли нужно и другое — показать какую-то ее внутреннюю неполноценность, внутренний дефект, присущий ей уже потому, что она явный враг христианства. Конечно, под христианством Кингсли разумеет не официальную организацию Александрийской церкви, руководимой Кириллом, а «вечные» христианские истины, которыми в романе обладают Августин, Синезий и даже Авфугий-Арсений.

Отрицательное отношение Кингсли к Кириллу имело и свой социальный смысл. В эпоху своей «социальной» деятельности, следуя в этом отношении опять-таки за Карлейлем, Кингсли обличал англиканское духовенство в полном небрежении даже к его религиозным обязанностям, не говоря уже об общественных. Правда, эти протесты очень скоро сменились новым проявлением — «cant» — в своих позднейших произведениях Кингсли уверял, что духовенство, членом которого он являлся сам, все более и более сознает свои обязанности и выздоравливает от своей моральной спячки. Эта компромиссная позиция избавила Кингсли от чересчур резкого отношения к Кириллу, так как возможное для английских священников было тем более возможно для александрийского архиепископа, да еще сопричтенного к лику святых.

К своему «разоблачению» Ипатии английский романист приступает очень осторожно. Самый скептический, самый искушенный в тонкостях философии и благах жизни ее ученик Рафаэль, еврей, «профессиональный» враг христианства, становится христианином и упрекает Ипатию в том, что она не смогла понять внутренней сущности божества — справедливости, милосердия и любви. Бог, спекуляциями о природе которого Ипатия занималась всю жизнь, полностью не раскрылся для нее. Богословие Мориса вступило здесь в свои права.

Ту же самую цель разоблачения Ипатии преследует Кингсли, сводя Ипатию с колдуньей Мириам. Гордая дочь Теона, отчаявшись в своих усилиях лицезреть божественные силы, прибегает к колдовским услугам Мириам и терпит при этом жалкое фиаско. Отчасти Кингсли может быть здесь исторически оправдан: уже у Плотина экстатическое слияние с бесконечным абсолютом — цель всей философии, а после Ямблиха, как правильно замечает Целлер, «реставрация политеизма[26] становится главной задачей неоплатонической школы». Бесспорно также, что последний период существования «языческой» философской мысли дает целый ряд примеров тесного слияния философской мысли, синкретической религиозности и грубого магического суеверия.

Но как все это показано у Кингсли! До своего политического крушения Ипатия пребывает в сфере чистой александрийской науки, а затем совершается ее «падение» в бездну колдовства и магии. Кингсли уничтожает свою Ипатию внутренне перед тем, как предать ее в руки Кирилла и его преспешников. В ее последнем разговоре с Рафаэлем она уже в положении жалкой обороняющейся стороны, а не в виде едкого критика «галилейского» учения. По-своему она могла повторить легендарные слова Юлиана: «Ты победил, галилеянин». Так английский проповедник, несмотря на все свое внешнее почтение к блестящей представительнице умиравшего эллинизма, привел ее к внутреннему краху.

Совершенно ясно, кто из героев «Ипатии» более всего по сердцу английскому романисту. Таким является смелый и веселый птолемаидский епископ Синезий. В его родной Кирене он считался ведущим свой род от самого Геракла через Эврисфена, первого дорийского царя Спарты; по остроумному замечанию Гиббона, «такая генеалогия… не имеет себе равной в истории человечества». Уже одно это могло импонировать такому респектабельному англичанину, как Кингсли. Столь же своеобразен был Синезий в качестве христианского епископа. Он еще кое-как расстался со своими собаками, но никак не согласился разойтись с женой, получил разрешение от предшественника и дяди Кирилла, Феофила Александрийского, заниматься в своих проповедях не «мифами», а «философствованием» и в качестве философа сомневался в христианских представлениях о конце мира и воскресении мертвых. Все это опять-таки было приемлемо для английского просвещенного европейца XIX века, писавшего Дарвину после выхода в свет «Происхождения видов»: «Дорогой и почтенный учитель. Если люди по соглашаются с вами — это потому, что они не знают фактов». Недаром Христиан Бунзен, ориенталист и знаток античности, в своем предисловии к немецкому переиоду «Ипатии» писал, что сам Кингсли является прототипом «сквайра-епископа» Синезия. Да и сам моральный победитель Ипатии, Рафаэль, говорит про Синезия, что это единственный христианин, который умеет искренне смеяться. С мнением Бунзена можно во многом согласиться, так как этот прусский дипломат не только хорошо знал древность, но во время своего пребывания на посту посла в Лондоне мог неплохо ознакомиться и с английскими «сквайрами-епископами». Для Кингсли Синезий одновременно и античный аристократ, умело сочетавший в себе все, что было здорового в эллинской культуре, со столь дорогими для английского священника истинами христианства, и борющийся за благополучие своей епархии духовный пастырь, чего как раз не хватало, по мнению проповедника-романиста, английскому духовенству.

Христианская установка «Ипатии» еще более рельефно выступает при литературном анализе двух других персонажей романа, созданных Кингсли так же свободно, как Рафаэль. Разлученные брат и сестра — Филимон и Пелагия — также живые показатели морального торжества христианства. Филимон из молодого анахорета делается сподвижником Ипатии только для того, чтобы, впитав в себя частичку эллинской мудрости, обнаружить ее тлен и безумие без христовой веры. Замкнутый аристократизм Ипатии, когда она говорит о его падшей сестре, и участь самой Ипатии гонят его обратно в пустыню. Здесь Кингсли снова наносит удар своей главной героине. Иначе он относится к Пелагии. Пелагия, эта антитеза Ипатии, эта настоящая служительница Афродиты «народной», если придерживаться платоновской терминологии, не найдя своего спасения у почитательницы Афродиты «небесной», при помощи не вполне раскрытой читателю благодати находит свое блаженство в той же пустыне, где и брат. Невольно вспоминается гипотеза германского филолога Германа Узенера, который считает, что вымышленная христианская мученица Пелагия — только ипостась эллинской богини любви Афродиты, вышедшей из пены «морской», — Афродиты-«Пелагии». Грильпарцер[27] в одном разговоре с Бетховеном говорил, что женщина — либо «дух без тела», либо «тело без духа». Кингсли создал с известными оговорками своих двух героинь по этому рецепту. И что удивительно, — никто из литературных критиков не заметил того, что «тело без духа» победило «дух без тела». В романе Кингсли беспутная Пелагия такая же победительница мудрой Ипатии, как и Рафаэль, это воспроизведение мудрости Екклезиаста в сочетании с философией упадочного эллинизма. «Галилеянин победил» и распутство плоти, и распутство духа. В этом внутренний смысл романа Кингсли и торжество благовоспитанного и благонамеренного английского епископа.

Идеалистическое построение романа Кингсли совершенно не дает ответа на самый существенный вопрос романа — почему же, в конце концов, христианство в лице самых различных своих представителей, от антипатичного автору Кирилла до любимого им Синезия, оказывается победителем в борьбе с гибнущей греко-римской культурой? Если отказаться от теории божественного происхождения христианской религии, а это является непременным условием научного рассмотрения всякой религиозной системы, то само христианство окажется только продуктом рабовладельческой социально-экономической формации в момент ее разложения и, следовательно, составной частью той же греко-римской культуры. Поэтому победа христианства была обусловлена не тем, что в некоторых конкретных своих проявлениях и в своем основном учении оно содержало в себе истину, как уже по своему званию предполагал священник Кингсли, а его большей приспособленностью к социальным условиям того времени. Классовые антагонизмы эпохи разложения Римской империи имели такой характер, что греко-римские и восточные культы неминуемо должны были уступить место победоносной христианской церкви.

Полное небрежение к социальному фактору и составляет основной порок «Ипатии». Энгельс, говоря о более ранней эпохе Римской империи, которая, по воззрениям ряда буржуазных историков, отличалась исключительным «благополучием», отмечал экономическую приниженность и задавленность народных масс, входивших в ее состав. Рабы, мелкие производители города и деревни подвергались жесточайшей эксплуатации со стороны римских рабовладельцев и ростовщиков. По четкой формулировке Энгельса: «Где же был выход, где было спасение для порабощенных, угнетенных и впавших в нищету — выход, общий для всех этих различных групп людей с чуждыми, или даже противоположными друг другу интересами?.. Такой выход нашелся. Но не в этом мире. При тогдашнем положении вещей выход мог быть лишь в области религии. И тогда открылся иной мир… Но вот появилось христианство, оно всерьез приняло воздаяние и кару в потустороннем мире, создало небо и ад, и был найден выход, который вел страждущих и обездоленных из нашей земной юдоли в вечный рай»[28].

Естественно может появиться вопрос, почему же именно христианство оказалось этим «выходом», а не какая-либо другая синкретистическая религия поздней античности, как например, столь популярный культ Изиды или бывший во второй половине III века серьезным соперником христианства иранский культ Непобедимого Солнца, Митры?

И на этот вопрос Энгельс отвечает вполне точно: «Вместе с политическими и социальными особенностями народов Римская империя обрекла на гибель и их особую религию. Все религии древности были стихийно возникшими племенными, а позднее национальными религиями, которые выросли из общественных и политических условий каждого народа и срослись с ними. Раз были разрушены эти их основы, сломаны унаследованные общественные формы, установленное политическое устройство и национальная независимость, то, разумеется, рушилась и соответствующая им религия… Отрицая, таким образом, все национальные религии и общую им всем обрядность и обращаясь ко всем народам без различия, христианство само становится первой возможной мировой религией»[29].

Действительно, любая религия древности, несмотря на всю свою «интернационализацию» в эпоху эллинизма и Римской империи, не могла окончательно перерезать пуповину, связывавшую ее с определенной народностью. Даже процесс слияния различных религиозных форм, известный под именем синкретизма, не мог вытравить из религий поздней античности их специфических национальных черт. Только христианство, возникшее в эпоху всеобщего имперского смешения и уравнения всех во всеобщем бесправии, могло с полным правом претендовать на подлинную универсальность.

Эти установки Энгельса имеют еще большую значимость для эпохи, в которой происходит действие «Ипатии». Существование Римской империи, по крайней мере ее западной части, подходило к своему концу. Приближался грозный час ликвидации рабовладельческого общества. Революция рабов, колонов и варваров, которая отменила рабовладельческую форму эксплуатации трудящихся, была в полном разгаре. Рабовладельческая социально-экономическая формация изжила все возможности своего развития. Уже смута III века н. э., эта эпоха «тридцати тиранов», подорвала жизнь городов, этого основного связующего элемента Римской империи.

Окончательное установление домината[30] при императорах Диоклетиане и Константине повело к своеобразному закрепощению огромного большинства всего имперского населения. Крестьянин-колон оказался прикреплен к земле, многочисленные категории городских производителей были прикреплены к своим профессиям, включая даже членов городских курий, звание которых из знака почета стало знаком отдачи чуть ли не в каторжную работу по выполнению фискальных повинностей, взимавшихся в пользу непомерно разросшегося государственного аппарата с худосочного, неплатежеспособного населения.

Современник и отчасти апологет императора Юлиана, последний крупный латинский историк Аммиан Марцеллин, описывая бунт готов, которые введены Кингсли в его роман «Ипатия», говорит: «Большим вспоможением для них явилось то, что со дня на день присоединялось к ним множество земляков из тех, кого продали в рабство купцы, или тех, кто в первые дни перехода на римскую землю, мучимые голодом, продавали себя за глоток скверного вина или за жалкий кусок хлеба. К ним присоединилось много рабов с золотых рудников, изнемогавших от тяжести поборов». Таково свидетельство «языческого» писателя, приближенного того императора, делу которого в борьбе с христианством хотела служить и Ипатия.

Марсельский священник Сальвиан, который был почти современником Кирилла Александрийского и которого никак нельзя заподозрить в служении «языческим демонам», выражается еще энергичнее: «И мы думаем, что, обращаясь с бедными с такой жестокостью, мы не заслуживаем за это божьего наказания? Мы верим, что нам позволено быть несправедливыми, а бот не будет справедлив в отношении нас? Где и у кого, кроме римлян, можно встретить подобное зло? Чья несправедливость превышает нашу?.. Ничего подобного нет ни у вандалов, ни у готов… Неудивительно, что у римлян нет желания находиться под римскими законами. Единственная и всеобщая мечта римского простонародья состоит в том, чтобы жить с варварами».

Рабовладельческая империя «вечного города», Рима, пришла к своему концу; только ничтожная кучка «посессоров», богатых землевладельцев и в то же время рабовладельцев и крепостников, подобно рою трутней, продолжала еще высасывать все соки из трудящегося населения Римской империи. «То был безвыходный туник, в который попал римский мир, — писал Энгельс, — рабство сделалось невозможным экономически, труд свободных считался презренным с точки зрения морали. Первое уже не могло, второй еще не мог быть основной формой общественного производства. Вывести из этого состояния могла только коренная революция»[31].

Именно это грандиозное движение низов проходит мимо поля зрения благонамеренного английского романиста. Казалось бы, что Кингсли, видевший могучую поступь рабочих батальонов в чартистском движении, мог почувствовать шатания рабовладельческого пьедестала, на котором зиждилась Римская империя. Но Кингсли-богослов одержал верх над Кингсли-социальным реформатором. Правда, само христианство уже изменилось — из религии общественных низов оно переродилось в религию имущих, бежавших от государственных тягот, и в то же время манившую всех обездоленных и отчаявшихся великолепным зрелищем Нового Иерусалима и Нового Сиона, будущим царством праведников, если не на земле, то во всяком случае в новом зоне, небесном царстве. И, тем не менее, даже эта переродившаяся христианская церковь давала широкой народной массе больше, чем государство. Пусть это переродившееся христианство не посягало на «основы» и, провозглашая равенство всех перед божеством, вовсе не стремилось уничтожить земное рабство, — все же своими благотворительными организациями оно давало какой-то выход тяжкой нужде и этим самым усыпляло революционные стремления народных масс. Отсюда успех тех же александрийских «параболанов» Кирилла, которые не только растерзывали таких противников христианства, как Ипатия, но и занимались благотворительной деятельностью среди низов такого городского центра, как Александрия. Отсюда успех монашества, бегущего от мирской жизни, тем самым обессиливавшего государство, но зато находившего покровительство у церкви. Если церковник Сальвиан горестно замечал: «Мы стыдимся не порока, а добродетели», то еще в забитой народной массе тлела надежда на своих церковных вождей, которые, по крайней мере, обещали компенсировать наградами в потустороннем мире все тяготы в настоящем.

Столь же грозны были и политические события, сопровождавшие эти видоизменения в классовой структуре поздней Римской империи. В августе 410 года вождь вестготов Аларих захватил и разграбил «вечный город», Рим. Вестготского предводителя тщетно пугали многочисленностью населения Рима. Как передает историк Зосим, Аларих иронически ответил на эти предостережения: «Чем гуще трава, тем легче ее косить». Можно думать, что Аларих был прекрасно осведомлен о настроениях римского населения и очень мало боялся его многочисленности — в августовскую полночь городские рабы и бедняки открыли ему саларийские ворота Рима, и в первый раз за все свое существование столица империи была захвачена неприятелем.

Смерть постигла Алариха в этом же году. Его преемник Атаульф заключил мир с империей и удалился в Галлию.

Как раз во время этих длительных и сложных переговоров бездарного и ленивого императора Запада Гонория с Атаульфом произошел мятеж наместника Африки Гераклиана, служащий фоном заключительных сцен «Ипатии». Сам Гераклиан представлял типическую фигуру бесцеремонного претендента на шатающийся престол Римской империи. Лукавый царедворец, коварный убийца Стилихона, хотя и «варвара» по происхождению, но одного из последних крупных римских полководцев, человек, не побрезговавший после разгрома Рима Аларихом торговать бежавшими в Африку римскими женщинами и девушками, Гераклиан оказался бездарным полководцем и, разбитый в Италии, был позорно обезглавлен в Карфагене, столице управляемой им провинции. Интересно отметить, что именно здесь роман Кингсли анахронистичен. Гибель Гераклиана произошла в 413 году, смерть Ипатии — в 415 году, но Кингсли стянул оба события почти что в один хронологический момент для того, чтобы оправдать свою фабулу о бракосочетании Ореста и Ипатии. Это последнее событие — «поэтическая вольность» английского романиста, следующего здесь главным образом Сократу, который, пытаясь выгородить Кирилла, приписывал неистовство александрийской толпы в расправе над Ипатией господствовавшему якобы в Александрии убеждению, что влияние воинствующей представительницы эллинизма мешает примирению наместника Ореста, этого представителя светской власти, с Кириллом, духовным главой христианской Александрии. Эта вольность была бы простительна, если бы Кингсли не прошел совершенно мимо того грандиозного социального фона, на котором развертывались изображаемые им события. А это обстоятельство повело к тому, что вся созданная им историческая панорама обескровилась, превратилась в царство теней, управляемых идеалистической концепцией автора.

Если революционное движение масс поздней античности прошло мимо Кингсли, то не следует удивляться, что и сами христианские деятели у пего даны крайне однообразно и монотонно. Для них у него есть только две квалификации — хорошие и дурные, пользующиеся симпатией автора и лишенные таковой. Зато совсем упущена социальная характеристика христианства IV–V веков. В эту эпоху официальная церковь все более и более делается оружием в руках рабовладельческой верхушки, орудием специального назначения, приспособленным для того, чтобы сдержать революционную энергию низов в каких-то легальных рамках, благо сама по себе церковная организация еще пользуется в известной степени народными симпатиями и доверием.

В этом отношении характерен эпизод с антисемитским выступлением Кирилла.

Александрийские евреи уже со времен Птолемеев пользовались рядом существенных льгот и известным самоуправлением, что, однако, не мешало Александрии быть одним из центров античного антисемитизма и даже погромных выступлений против еврейского населения. Правящие александрийские круги всегда умело пользовались этими антисемитскими выходками в своих собственных интересах, и их достойным наследником в этой почтенной деятельности оказалась христианская церковь. Без всякой санкции со стороны императорской власти христианский епископ повел фанатических монахов и городскую чернь на приступ еврейского квартала Александрии, который был разграблен, а захваченное имущество было разделено между ревнителями веры. Несомненно, что этот погром носил демагогический характер, что религиозный фанатизм александрийских христиан был использован Кириллом для того, чтобы сделать богатое еврейство ответственным за нужды александрийского простонародья.

Характерны и последствия этого «геройского» поступка. Когда префект Египта Орест пожаловался на самоуправство Кирилла императорскому правительству, то науськанная архиепископом банда нитрийских монахов чуть не расправилась с префектом на улице. Захваченный на месте преступления монах Аммоний был казнен по приказанию Ореста, но под новым именем «Таумасия» — «удивительного», был причтен к лику мучеников Кириллом. Вся эта антисемитская инсценировка была достойной увертюрой к растерзанию-Ипатии. Нельзя, конечно, сказать, что Кингсли симпатизирует этим подвигам Кирилла, но весь этот эпизод изложен им так спокойно и «объективно», что эта невозмутимость английского джентльмена и духовного лица приобретает какой-то сомнительный характер.

Порочность романа Кингсли и состоит в какой-то патологической нечувствительности автора к социальному фону, на котором происходит действие. Чартистское движение, вызвавшее какие-то социальные потуги в деятельности самого Кингсли, не заставило его пристально всмотреться в социальную борьбу, скрытую за спорами неоплатоников и христианских апологетов, за александрийским погромом и трагической смертью Ипатии.

Бунзен все же называет «Ипатию» «социальным романом». Это может быть принято только с весьма существенной оговоркой. Робкая социальная критика, имеющаяся в «Ипатии», направлена главным образом не против невежественного александрийского монашества, не против политики Кирилла, а против фарисейства современного Кингсли англиканского духовенства. Впрочем, и здесь Кингсли скоро утешился, и англиканская иерархия весьма скоро оказалась у него на пути к духовному выздоровлению.

И тем не менее истина может оказаться сильнее самого автора. Пусть роман Кингсли неглубок, пусть он односторонен и идеалистичен, — сами факты, изложенные в нем, вопиют и рассказывают вполне недвусмысленную повесть о том, как победившее христианство показало черты самой резкой религиозной нетерпимости, фанатизма и ненависти. Если знаменитые десять традиционных «языческих» гонений на христианскую церковь являются позднейшей тенденциозной выдумкой, благочестивой легендой церкви-победительницы, и трезвая историческая критика сводит эти гонения к весьма скромным размерам, то те гонения, которые устраивались христианской церковью на всех инакомыслящих, — вещь весьма реальная.

Эпоха падения древнего мира и торжества христианства очень бледно освещена художественным творчеством. Это и понятно. Еще так недавно эта область истории была под строгим табу — либо прямого запрещения, либо своеобразного буржуазного лицемерия. Кингсли, как типичный англичанин викторианской эпохи, не мог, конечно, раскрыть глубокого социального смысла того переворота, который отделяет древний мир от европейского средневековья. Его собственный социальный идеал находился где-то в созданных фантазией Карлейля блаженных средних веках, когда существовали якобы мирные и патриархальные отношения между работодателем и рабочим. Но он имел смелость взять сюжетом своего романа такой исторический эпизод, где самое елейное благочестие было бессильно обелить действия христианской иерархии, хотя сам Кингсли входил в ее ряды. Более того, и самые исторические факты, поскольку они доступны историку, изложены им в их подлинном виде.

И эти упрямые факты — слабость государственной власти, рост церковной тирании, погромные действия христианского святого, жуткая сцена умерщвления Ипатии — сами по себе таковы, что почти не требуют комментариев и до сих пор оказывают должное действие на всякого, кто ознакомится с ними. Сентиментализм Кингсли в изображении «подлинного» христианства, его христианские умонастроения в обрисовке созданных его художественной фантазией лиц объясняются его социальным положением и по своей некоторой наивности легко могут быть вскрыты при аналитическом отношении к роману и его автору.

Всякий исторический роман есть сложный результат двух слагаемых: во-первых, — эпохи, в которой жил автор, и его классового положения в ней, и, во-вторых, — эпохи, описываемой в романе. А в восприятии такого романа действует еще третий фактор — эпоха, к которой принадлежат сам читатель и общество, в котором он живет.

Именно наш советский современник обладает всеми данными для того, чтобы правильно оценить факты, изложенные Кингсли, отношение автора к ним и, что еще важнее, установить свое собственное отношение и к этим фактам, и к их сюжетной расстановке.

Примечания

1

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 12, стр. 737.

2

К. Маркс и ф. Энгельс. Сочинения, т. 12, стр. 736.

3

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 12, стр. 737.

4

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 12, стр. 737.

5

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 106.

6

Там же, стр. 107.

7

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 164–165.

8

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 108.

9

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 30, стр. 126.

10

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 82.

11

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 77.

12

Рукописи, написанные по смытому или соскобленному тексту.

13

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 30, стр. 126.

14

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 25, ч, II, стр. 146.

15

Лицо жестокого тирана.

16

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 31, стр. 228.

17

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 13, стр. 115.

18

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 328.

19

Там же, т. 3, стр. 21.

20

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 22, стр. 475.

21

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 127.

22

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 22, стр. 483.

23

Писатели поздней античности.

24

Английский просветитель и атеист XVIII в.

25

Английский социальный мыслитель XIX в.

26

Многобожие.

27

Немецкий писатель XIX в.

28

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 22, стр. 483.

29

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 312–313.

30

Деспотическая форма управления Римской империей, установившаяся с конца III в. н. э.

31

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 149.

Content

П.Ф. Преображенский
В мире античных образов

«ИЛИАДА» И ГОМЕР

«ОДИССЕЯ» И ГОМЕР

ТЕРЕНЦИЙ И ЕГО ВРЕМЯ

СПАРТАК

МИФ О КАТИЛИНЕ

ПОЭТ ЗОЛОТОЙ СЕРЕДИНЫ

ВОЛЬТЕР АНТИЧНОСТИ

ФЛОБЕР И «САЛАМБО»

ФЛОБЕР И «СВЯТОЙ АНТОНИЙ»

«ИПАТИЯ» Ч. КИНГСЛИ

Примечания