Карисса Бродбент

Война потерянных сердец. Книга 2: Дети павших богов

Carissa Broadbent

CHILDREN OF FALLEN GODS

Copyright © 2021 by Carissa Broadbent

Published by permission of the author and her literary agents, Ethan Ellenberg Literary Agency (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

All rights reserved

© Г. В. Соловьева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

* * *

Вам

Вы читаете это сейчас, и это невероятно круто. Спасибо вам. Надеюсь, вам нравится.

Пролог

Начиналось шепотом, а закончится воплем. Между ними танец запутанных нитей судьбы.

Когда-то я верила в судьбу или во что-то вроде этого. Я верила в богов, божеств и великий направляющий план. Почему меня так утешала вера, что я – лишь малый кусочек чего-то большего? Почему я упивалась мыслью о своей незначительности? Может, от отчаянного одиночества я так дорожила мыслью, что есть неустранимая, врожденная связь? «Вы не сумеете меня покинуть, потому что все мы – камни одной дороги».

Больше я ни во что такое не верю. Если бы боги существовали, они бы уже заговорили со мной. Я давно стою так близко к смерти, что чую ее запах, могу тронуть пальцем заиндевелое стекло, отделяющее меня от их мира. Я всматриваюсь и вижу за ним лишь прах да кости.

Я узнала, что в жизни и смерти есть кое-что несомненное. Например, несомненно, что кости не говорят. Прах не поет.

Начиналось шепотом, а закончится воплем. Что будет между – увидим.

Я жду.

Часть первая. Пламя

Глава 1

Тисаана

В грудь ворвался воздух. Глаза распахнулись в черную бездну. Пот прилепил волосы к загривку, а грубые простыни – к телу. Гул крови в ушах глушил все корабельные шумы – скрип обшивки, рев океана, ровное дыхание спящих рядом.

…Что-то близится…

Шепот объял мой разум, залил его беспричинной паникой. Стоило моргнуть, меня осадили воспоминания Решайе: блеск золотых волос, белая, белая, белая комната и всепоглощающее чувство, что нечто невидимое встает из-за горизонта и тянется ко мне.

К нам.

Я медленно села. Вставая, перелила в Решайе свое спокойствие, сколько смогла собрать. Двигаться приходилось очень-очень осторожно, чтобы никого не разбудить. Корабль был велик, но взял столько людей, что нам пришлось сменить отдельные койки на раскатанные по полу тюфяки, настелив их практически вплотную. Как-никак «имение» Эсмариса Микова больше походило на город, и населяла этот город добрая тысяча рабов: солдат и слуг, служанок, объездчиков, крестьян, ремесленников, поваров. И конечно, танцовщиц. Одной из них когда-то была я.

Иные не захотели покинуть Трелл – решили вернуться к семьям или остаться в перешедшем под власть Орденов поместье Микова. Но большая часть отправилась с нами на Ару. В страну, которая даст им свободу, да. Хотя бы потому, что теперь мой поводок был в ее руках.

При этой мысли в глубине моей памяти шевельнулся Решайе. И даже от этого легкого шевеления я вся напряглась.

Я смотрела под ноги, выбирая, куда ступить. Рядом похрапывал Серел, и я, хотя прошла почти неделя, все еще глядела на него и не верила. Мне все хотелось схватить его и ощупать, чтобы убедиться – настоящий.

Я давно не верила в богов. Слишком много смертных правили моей жизнью – и от мысли, что нити, протянутые к моим рукам и ногам, держат еще и бессмертные, легче не становилось. Но если что и приписать божественному вмешательству, так это возвращение друга.

Тюфяк по другую сторону от меня был пуст.

Я прокралась между спящими, на цыпочках поднялась по скрипучей лесенке. На палубе натолкнулась на холодную воздушную стену, а небо развернулось надо мной черным бархатом. Я проковыляла к борту, взглянула на море. Порыв ветра выстудил пот на теле, но сердце билось все так же часто.

«Это был сон, – шепнула я Решайе. – Ты в безопасности. Этого нет».

Шипящий шепот коснулся моих мыслей.

…Все всегда есть. Так или иначе. В этом мире и в другом. Здесь или там, под ногами…

От дыхания пустоты по загривку пробежали мурашки. Ощутив беспокойство Решайе, его страх, я подняла глаза к краю небосклона.

…Что-то…

Взгляд задержался на линии, соединяющей мир неба с миром моря. Решайе тянулся туда, хотел знать, что там вдали. Тянулся, вглядывался.

Я дальше перегнулась через борт.

Не знаю, что я искала. Но что-то тянуло меня вперед – как будто, склонившись еще дальше, я могла увидеть.

Кто-то оттащил меня от борта. Я пошатнулась, тихо ахнула, натолкнувшись спиной на знакомую грудь и очутившись в знакомых руках.

– Холодновато для купания, – пробормотал голос так близко, что ухо пошло мурашками, но совсем не такими, как на загривке.

Шепот прерывался дразняще короткими касаниями губ.

Решайе молча канул в глубину сознания.

– Я и не думала падать.

– Я бы не стал рисковать. Как я понимаю, в плавании ты не сильна.

– Пф-ф! – Я провела пальцами ему по ребрам, заранее зная, что он захлебнется смешком и выпустит меня.

Обернувшись, я увидела на губах Макса слабую улыбку. Заметно было, что она собиралась стать досадливой, да не сумела. Левый уголок губ, конечно, обогнал правый.

На такие улыбки отвечаешь не раздумывая.

– Ты злоупотребляешь врученной тебе властью, когда вот так пользуешься моей слабостью, – сказал он.

Я пожала плечами:

– Бывают такие соблазны, что никак не устоять.

Мы прожили неделю в непрестанной мучительной близости, но почти не касались друг друга. Негде было уединиться, хотя, стыдно признаться, в голове у меня все крутилось, чем мы займемся, когда найдем где.

В ухе по-прежнему билась теплая волна. Я хитро усмехнулась, заранее готовя словесный отпор, но он теперь смотрел серьезно и озабоченно.

– Кошмары? – тихо спросил он.

– Как настоящие.

– Настоящие и есть.

Конечно, Максу ли не знать.

Он протянул раскрытую ладонь.

– Что? – Я подняла брови.

Он фыркнул:

– Тисаана, будь добра.

Что-то во мне противилось, не желало показывать ему – не желало давать ему еще один повод для беспокойства, особенно теперь, когда я узнала, скольким он поступился, чтобы остаться со мной рядом. Я положила руку ему на ладонь – ладонью вверх, и мы оба стали всматриваться.

Вены на запястье и локте, раньше почти невидимые под бесцветной кожей, потемнели, казались черными.

Макс свел брови.

– Мы так много не знаем о Решайе, – пробормотала я. – Может быть, это просто очередная неизвестная странность.

– Не люблю я неизвестности.

Я чуть не расхохоталась. Вот беда! У нас ведь кругом сплошная неизвестность.

Он вскинул на меня взгляд, и слова застряли у меня в горле. В лунном свете глаза Макса сухо блестели. Напоминали, на что способна затаившаяся во мне тварь. Я как сейчас видела: полупрозрачные веки расходятся, отворяя темноту решительного взгляда, и тело его взрывается пламенем.

Красиво. И страшно.

Я снова всмотрелась в свою ладонь. Пожала плечами, убрала руку.

– Пусть это будет нашей самой большой заботой, – пожелала я, снова обратив взгляд на море. К Аре.

Я не знала, что нас там ждет. После владений Микова победный восторг на несколько дней заставил забыть обо всем. Потом кошмары стали ярче, побережье Ары приблизилось, и я ощутила, как натягивается цепь, на которой держали меня Ордена.

Что ни говори, я заключила сделку. Ордена дали мне силу свергнуть одного из владык Трелла и спасти покинутых мной людей. Но за эту силу я снова продалась в рабство. Только теперь мое орудие не легкие касания и милая болтовня, а смерть.

От этой мысли защемило сердце. Под веками еще стояли воспоминания Макса о разрушении Сарлазая. Я не хотела новых разрушений.

– Лично у меня в голове хватает места для всех забот разом, – пробормотал Макс.

Я взяла его за руки. Он стал перебирать мои пальцы – знакомое и теплое движение.

– Как ты думаешь, что мы увидим, когда доберемся?

Он долго молчал.

– Я думаю, что чего-то не понимаю, – наконец ответил он. – Слишком долго Нура молчит. И странно, что Ордена решились встать против власти Сесри. Я думаю, это они от отчаяния, и это пугает меня сильнее всего, потому что я не вижу для него причин. Так что не знаю, что ждет нас дома, но уверен – нам это не понравится.

«Когда мы вернемся на остров, – сказала мне Нура, – я надеюсь, что ты будешь готова сражаться изо всех сил».

А что мне еще оставалось? Мне со всех сторон напоминали, как много от меня зависит. Восемь лет прошло с тех пор, как моя мать поцеловала в лоб единственную дочку и отправила в страшное, смутное будущее. Все ради надежды – всего лишь надежды, что я уцелею, буду жить. И вот передо мной единственный шанс оправдать своей жизнью все те, которые я погубила. Чтобы девочек больше не отрывали от матерей среди ночи. Чтобы матерей больше не убивали работой в рудниках.

Ради этого ничего не жалко.

Мой взгляд потянулся к Максу, встретил его далекий и неподвижный взгляд. Вина и любовь переплетались во мне и подпитывали друг друга.

Макс уже принес столько жертв – ни от кого нельзя такого требовать.

– Я пойму, – тихо сказала я.

Он стрельнул глазами мне в лицо:

– Мм?

– Если ты не сможешь – я пойму. Если у тебя больше нет сил воевать – пойму.

По его лицу прошла тень – словно от резкой боли – и отступила.

– Если ты сможешь, то и я смогу. – Он погладил меня по щеке и продолжал тихим голосом: – Куда бы мы ни шли, одну я тебя не отпущу.

Боги! Мой взгляд ускользнул к волнам океана, потому что я больше не могла смотреть на него – и видеть, как он смотрит. В эту минуту для меня не было ничего невозможного.

Но голос Решайе уже протянулся к мыслям, как струйка дыма в темноте.

…Он прав… – шепнул этот голос. – …Одной тебе не бывать…

Наутро мы с Серелом стояли, опершись на перила борта. Ночью я почти не спала, но усталости, не считая боли в глазах, не чувствовала. Во мне словно проскакивали маленькие молнии.

Серел вскинул голову, заморгал от соленого морского воздуха.

– Сегодня причалим, да?

– Сиризены сказали, берег близко. Если бы не дымка, уже показались бы Башни.

– Башни! – Серел негромко и протяжно свистнул. – Какое, должно быть, зрелище!

– В самом деле, есть на что посмотреть.

Спорить не приходилось. В первый раз я плыла на Ару больная, в жару и почти не запомнила дней пути. Запомнилось одно – вот это зрелище: Башни над неприступным береговым утесом Ары. Такие величественные, что все внутри меня замолчало.

И впервые за много недель я ощутила надежду.

Решайе в памяти фыркнул и безрадостно захихикал.

…Как ты была глупа. Какая наивность!..

– Не думал, что доживу до того дня, когда смогу их увидеть.

На губах Серела еще сохранилась легкая улыбка, но голос немного упал, и я угадала, какая сладкая горечь скрывается в этих простых словах.

В горле встал комок.

– Тебе понравится, – пообещала я.

Я сказала себе, что так и будет. Так должно быть. Серел любил едва ли не весь мир. Он не уставал видеть во всем лучшее. Отчего бы ему к Аре отнестись иначе? И все же… Он так много еще не знал. И я так много не знала.

Отвернувшись, окинула взглядом палубу. Почти все наши уже поднялись, и здесь стало на редкость тесно. Что же, все знали, что скоро конец пути, и каждый надеялся первым увидеть Ару.

Беженцы в сравнении с аранцами просто кипели чувствами. Волнение висело в воздухе густым туманом. И за его сладким вкусом мне чудилось другое. Робость. Сомнение. Страх.

Взгляд мой упал на дальний конец судна, где беженцы обступили двоих. Первый, парень по имени Филиас, был немногим старше Серела, с короткими черными волосами, со щетинистым подбородком. Его большие, глубоко посаженные глаза почти всегда щурились, с вечной подозрительностью оценивая все вокруг. Рядом стояла женщина лет пятидесяти, спокойная, с сединой в рыжих волосах – Риаша.

Эти двое были неразлучны и всегда среди людей. Оба были из рабов Эсмариса, но я их почти не знала. Я была прикована к дому, а эти жили на дальнем краю поместья, работали на земле. Серел, когда его отряжали в охрану, несколько раз встречался с Филиасом. А я познакомилась с обоими только на борту, и первое, что заметила, – какая от них исходила решимость.

Почти все на этом судне рассчитывали устроить жизнь для себя. А Филиас с Риашей желали чего-то большего.

Я, конечно, была полностью на их стороне. Однако они, особенно Филиас, относились ко мне с глубоким недоверием.

Я не обижалась. И даже не удивлялась.

Они, конечно, всякого обо мне наслушались – и о моей ужасной магии тоже. А люди на этом корабле, хоть и были все рабами одного хозяина, в остальном сильно различались. Принадлежали к разным покоренным народам, которые, пока не встала перед ними общая угроза в лице Трелла, много лет враждовали друг с другом. Для одних я была спасительницей. Для других – низеринкой из племени продавшихся какому-то темному божеству. Да, я пришла им на помощь, но доверять такой нельзя.

И может быть, рассуждавшие так были правы. Может быть, я спасла своих людей из одной растерзанной войнами страны только для того, чтобы затащить их в другую. Смогу ли я защитить их, если себя-то не умею защитить – если моей кровью подписан договор с Орденами, а в глубине сознания окопался Решайе?

Глаза сами собой зашарили по палубе, пока не отыскали Макса, опиравшегося на перила борта рядом с Саммерином. Судя по лицам, они жарко спорили. Я задумалась, представляет ли Макс, как легко все читается у него на лице. Я стояла далеко, но казалось, слышу каждое его слово.

– Так-так. Приятно ли переспали?

Брови у меня взлетели к самым волосам. Рывком развернулась и встретила хитрую улыбочку Серела.

– Что?!

– Что слышала.

– Ни с кем я не переспала.

– Ох, извини. Занималась любовью.

– Серел! – Я чувствовала, как горят щеки, хотя говорить старалась серьезно и убедительно. – Я ни с кем не спала и любовью не занималась.

– Очень было бы жаль, будь это правдой, только ведь врешь.

– Что это тебе в голову взбрело?..

– Он так смотрит, будто съесть тебя готов. Понемножку. Одним языком.

Теперь пылало все лицо. И все же я позволила себе мгновение полюбоваться картиной, которая вспыхнула в голове.

– Видала? – Серел указал рукой, и я, понятное дело, обернулась к уставившемуся на меня Максу.

Встретив мой взгляд, он будто невзначай махнул рукой и отвернулся.

Боги, у него на лице видно все!

– Я…

Я еще не нашла подходящих слов, когда Серел круглыми глазами уставился мне за плечо. Послышались возгласы на теренском, по толпе пробежал благоговейный ропот.

Серел ошарашенно выбранился.

Я обернулась.

Дымка, занавесившая аранский горизонт, разошлась.

И перед нами встали долгожданные Башни.

Глава 2

Макс

Было время, когда вид Башен меня успокаивал. Больше того – воодушевлял. Я дивился их мощи, красоте, воплощенному в них несокрушимому постоянству. Как это правильно, думалось мне, что они видны за много миль. Как маяки, изливающие вечную истину на земные и морские просторы, как сами Ордена.

Больше мне никогда так не думать.

Теперь при виде Башен я помрачнел. До берега оставалось еще несколько часов плавания, но они были первой приметой Ары: две светящиеся колонны, уходящие в небо и скрывающиеся в густом тумане. Треллианцы ахали, улыбались, тыкали пальцами.

А у меня поверх этой картины стояла перед глазами другая. Образ Тисааны до нашей первой встречи: она так же вцепилась тогда в перила борта, спина изодрана в клочья, все тело горит от лихорадки, совсем одинокая. Она тоже, наверное, захлебывалась облегчением при этом зрелище – облегчением! – она ведь так верила, что Ордена спасут всех. А они вместо того порвали нас в клочья, так что и взяться не за что.

Там, где мне чудились сила и надежность, я видел теперь чудовищный памятник обману. Два выставленных к небу средних пальца.

Ну и их туда же.

Она стояла рядом с Серелом. В его глазах светилась та же надежда, что у других. А вот взгляд Тисааны был чуть-чуть жестче, чуть-чуть холоднее. И уголки губ кривились не в улыбке.

Мне показалось, что она обдумывает план. Тисаана всегда любила планы.

А я? Я всем сердцем желал уверенности, знания обстановки, а действовал почти всегда наугад. И сейчас внутренний голос подталкивал меня, громко требуя дела – какого, я еще не понимал.

– Жду не дождусь, когда сойдем на землю, – пробормотал Саммерин. Он с изысканной беззаботностью опирался на перила, хотя я сильно подозревал, что друг с трудом одолевает тошноту. – Хорошо, когда под ногами твердая земля.

– Не знаю, ждет ли нас там что хорошее.

– Мм, – невразумительно отозвался Саммерин.

Однако глубоко затянулся и выпустил на ветер струйку трубочного дыма. Он курил только от неуверенности. Один этот выдох сказал больше множества слов.

Я завидовал его умению скрывать тревогу. При всей моей нелюбви к плаваниям, эти дни на корабле прошли не без пользы. Чтобы понять восторженные надежды треллианцев, не требовалось понимать теренский. И в эти несколько дней мне легко было от них заразиться – особенно глядя на Тисаану. Она так поглядывала на Серела, будто сомневалась, не во сне ли его видит. И в каждом их взгляде и слове чувствовалось, как они оба счастливы, что нашли друг друга.

Мне приятно было на них смотреть. От этого казалось, что и все остальное было не зря. Ничего не жалко, чтобы увидеть ее такой – счастливой.

Но я чувствовал надвигающуюся тень.

Я оглянулся на мнущуюся рядом с Эслин и Ариадной Нуру. А вот эта картина была нерадостной. Рядом с сиризенами всегда не по себе – чудится, словно они и без глаз видят тебя насквозь, – но молчание Нуры казалось особенно тягостным. Она все время пути почти не открывала рта. Однако я достаточно ее знал, чтобы заметить жесткое предвкушение в устремленном к Аре взгляде.

– Ты будешь сражаться? – спросил Саммерин. – Против Сесри, вместе с Тисааной?

– Одну ее я, конечно, не оставлю.

Ответ пришел сам собой, без заминки. Но ложью было бы уверять, что при этой мысли не потели ладони. Одно дело – рубить рабовладельцев. Другое – поднять оружие против людей, которые всего лишь идут за другим вождем. Последняя война оставила на мне немало следов. Я хорошо знал, как высока цена и как мало за нее получаешь.

– Я останусь с ней, – твердо сказал я, словно говоря сам с собой. – Но и только. Ради нее, а не ради них.

Саммерин выпустил новый клуб дыма. Ривенайская война и его поглодала, хотя он лучше меня умел скрывать шрамы. За последние дни он стал спокойнее. И молчал не так, как обычно, – не в свинцовых думах, а в сомнениях.

– Знаешь, – сказал я ему, – мы наверняка сумеем кого-нибудь найти. Если на Аре ты захочешь вернуться к своему ремеслу.

Я говорил небрежно, но взгляд Саммерина пробил мою деланую беззаботность.

– Такого, как я, не найдете. – Он мельком взглянул на Тисаану – взгляд был мрачен, словно он видел не ее, а то, что в ней таилось. – И я не поручусь, что кто-то, кроме меня, сумеет, если понадобится, сдержать ту тварь. Хоть и надеюсь, что до этого не дойдет.

К горлу подкатил ком. Я презирал себя за это чувство облегчения. Потому что и сам сомневался, что поверю кому другому, как верил Саммерину. Сильная магия – власть над плотью – позволила бы ему, одному из немногих, совладать с Тисааной, если бы Решайе вырвался на свободу. А такой силы воли, чтобы на это решиться, я ни за кем больше не знал.

Его не было с нами, когда Нура вскрыла мой разум, чтобы казнить целый город. И когда Решайе моими руками убивал мою семью, тоже не было.

Но хотя Саммерин никогда не говорил об этом вслух, я знал, что эта ноша и его тяготит.

Больше говорить было не о чем. Я просто хлопнул его по плечу и снова устремил взгляд на море. А над морем все ближе и ближе вставали Башни, и тень их становилась все холоднее.

– Что-то неладно, – пробормотал я.

Я не заметил, что говорю вслух, пока не услышал рядом голоса Саммерина:

– Да, неладно.

Тисаана вышла на нос, к нам с Саммерином. Она молчала, но я и в молчании ее слышал сомнение.

Нам уже виден был порт. Но если треллианцы кипели радостным волнением, остальные, сбившись на носу корабля, вглядывались в него с опаской.

Что-то было не так.

Люди на причалах казались пока лишь цветными пятнышками, но я заметил много, слишком много золотых мундиров – форму королевской гвардии. И высившиеся над нами Башни казались… темнее обычного. И молчаливее. И столичные причалы, обычно облепленные десятками, а то и сотнями рыбачьих суденышек, теперь были сплошь обставлены стройными, узкими кораблями.

– Военные корабли, – сказал я.

– Военные? – Тисаана с тревогой обернулась.

В этом слове звучало: «Так скоро?»

Я чувствовал себя так же. Я готовился к войне. Но не думал, что она будет ждать нас прямо на причале.

Все мы оглянулись на Нуру – Нура наверняка знала больше, чем сказала. Но и в ее лице, вытянувшемся при виде кораблей, мне почудилась озабоченность, а то и недо-умение.

– Нельзя туда править. – Тисаана покачала головой. – У нас столько людей на борту. Я не стану рисковать.

– Причаливать не будем. – Я кивнул на шлюпки у борта. – Сперва сплаваем сами, разберемся, что за дела. А уж тогда подведем корабль.

Никто мне не возразил. Мы приготовили шлюпку и сели в нее. Нам передали с палубы оружие. Обхватив ладонью рукоять своего меча и передав Тисаане ее Иль Сахай, я на миг заглянул ей в глаза. Оба мы думали об одном. Вот сейчас, сжав в руках оружие, мы рухнули с небес – из выпавшей нам недели мира – на землю.

Шлюпка с громким плеском опустилась на воду. Она приняла в себя Тисаану, Саммерина, Нуру, Эслин и меня. Ариадна осталась и без глаз наблюдала за нами с борта. Я взялся за весла.

Мы молчали. Порт приближался. Скосившись через плечо, я увидел одетые в золото фигурки. С нашим приближением они подтягивались на причал. Теперь я разобрал, что не так с их мундирами: они выглядели почти как у королевской гвардии, но с одним отличием. На груди у каждого краснело пятнышко – герб или значок, издалека я не мог разглядеть.

Такого раньше не бывало. Королевская гвардия не носила родовых гербов. Даже герба королевы.

К тому времени, как шлюпка стукнула о доски причала, я насчитал на нем более двух десятков солдат, и подходили еще. Капитан в откинутой за спину красной мантии стоял впереди и разглядывал шлюпку. Двое солдат подняли нас наверх.

Не было времени порадоваться надежной опоре под ногами. Я узнал капитана и стал понимать меньше прежнего.

– Привет, Максантариус. – Капитан улыбнулся, не разжимая губ. – Давненько не виделись. Я не слишком верил слухам о твоем возвращении.

– Элиас… и вправду давно.

Когда я его знавал, он, тридцатилетний, был лучшим из известных мне воинов. Наверняка и сейчас оставался таким же грозным, хотя темные волосы побелели на висках и на лице собрались морщины.

Я не упустил взгляда, которым он смерил меня, Тисаану, Саммерина, Нуру, оценивая каждого, как солдат оценивает противника. Не упустил и того, как взялись за рукояти мечей его люди, скрывая под сдержанной любезностью то же предвкушение боя.

Я поднял взгляд на поднимавшийся ступенями город за их спинами – и подавился ругательством.

Город был от нас отрезан.

Со стоящего в отдалении корабля нам из-за причалов не видно было деревянных заграждений, заслонивших лестницы к городу. Вдоль них выстроились солдаты. Вот почему в порту так тихо: вход перекрыт.

Ловушка. И по взглядам Элиаса я догадался, на кого она расставлена.

Элиас кивнул Нуре:

– Нура, всегда рад видеть.

– Не можешь ли объяснить, зачем вы приперли нас к стенке? – холодно откликнулась она.

Он усмехнулся, ничуть не удивившись такому ответу:

– Не собираюсь припирать вас к стенке. И охотно объясню, как только вы сложите оружие.

Он оглядел Тисаану с любопытством, от которого мои пальцы крепче стиснули рукоять.

– Я бы предпочел в обратном порядке, – сказал я.

– Не нужно доводить до грубости.

Краем глаза я увидел, как Эслин поднимает копье, как напрягается всем телом, будто кот перед прыжком на птичку.

– Мы служим аранской королеве, – сказала она. – Поднять против нас оружие – измена. Дайте пройти.

Элиас в недоумении сдвинул брови.

– Вы служите Зериту Алдрису, – сказал он, – изменившему законному королю Ары Атрику Авинессу. И мы, разумеется, не можем этого допустить. Связь с Алдрисом делает вас предателями Ары и трона. Бросайте оружие.

Что?

Мы остолбенели. Наше смятение можно было пощупать руками.

Атрик Авинесс? Атрик приходится Сесри дядей по матери. А Зерит тут при чем?

– Зерит? – повторил я.

– Королю? – переспросила Тисаана. – Мы только…

В эту минуту еще была надежда решить все миром. Но Эслин одним движением разбила ее.

Она метнулась вперед и приставила копье к горлу Элиаса. Наконечник искрился магией.

– Ты нам не грози! – прорычала она.

И тогда пристальный взгляд Элиаса сделался стальным.

– Долой оружие! – повторил он.

Все его солдаты подняли мечи.

– Не вставайте против нас, – прошипела Нура.

Время замедлилось. Мой взгляд метнулся к гвардейцам за спиной у Элиаса – судя по глазам, все были в полной готовности. Каждый уже выбрал себе цель. Нас не собирались отпускать живыми.

– Я три раза не прошу, – сказал Элиас.

Он сказал правду. Но слова еще не слетели с его губ, как его люди пришли в движение. И моя магия без участия мысли хлынула по жилам, через рукояти, в поднятые клинки.

Доля секунды, и я рванулся вперед, отразил удар, еще один. По моему оружию лязгнула сталь, я оказался лицом к лицу с Элиасом, задрожавшим, когда я сковал его движения.

– Отставить, – приказал он сквозь зубы.

– Вы и не собирались нас отпускать.

Он упрямо скривил губы. Я услышал удары раньше, чем ощутил. Один отбил, другие пропустил. И оказался коленями на земле.

Развернулся к занесшему клинок солдату.

И увидел, как тот запнулся, замычал от боли. Как схватился за живот. Я увидел черную гнилую плоть у него между пальцами. Солдат качнулся назад, Тисаана следом за ним. Ее Иль Сахай был в крови.

– Не тронь его, – проскрежетала она, пока я поднимался на ноги.

Некогда было ее благодарить. Некогда задавать вопросы. Вздохнуть некогда.

Все, что я мог бы сказать, заглушил лязг стали.

Глава 3

Тисаана

Враждебность молниями пронизывала воздух. Лопнула туго натянутая нить, и вот эта волна сомкнулась над нами.

Я еще владела собой, но едва-едва. Решайе бился в теле, питал мышцы силой, заставлял меня ее поглощать. А ярость, когда я увидела, как они кинулись на Макса… ей так легко было уступить.

Магия ревела в моих жилах и в кончиках пальцев, перетекая в Иль Сахай.

…Вот как нас встречают!.. – рычал Решайе. – …Предатели! Покажем им, кого они предали. Покажем, на что мы способны!..

Руку пронизала боль. Меня достали кончиком меча, я откатилась от удара. Чуть не подвернулась под удар другого солдата, но тот вдруг застыл как каменный. Краем глаза я увидела Саммерина – в одной руке меч, другая, сжатая в кулак, вбивает врага в землю.

На «спасибо» мне не хватило дыхания. Доля секунды, и я разворачиваюсь навстречу новой атаке, потом еще одной. И вот Иль Сахай полосует гнилью плоть нападающих. Я пробилась к Максу, встала спина к спине, защищая его, как он меня. Он вел бой красиво – с искусством и изяществом. Но каждый его удар под конец немного сбивался, острие, минуя горло, уклонялось к конечностям, подсекая жилы, но не убивая.

Решайе во мне разразился презрительным шипением:

…Он трус!..

Я перехватила жадные пальцы, молившие дать ему больше воли, и тут же поплатилась за то, что отвлеклась: по бедру резанул меч.

Ахнув, я пошатнулась и на миг осталась беззащитной. Но в это мгновение передо мной сверкнула белая вспышка; Нура скользнула в промежуток, оставленный моим сбитым ударом, и ее клинки вошли противнику между ребрами. Магия лепилась к ней клочьями тени. От одной ее близости у меня по хребту пробежал неестественный страх.

Проморгавшись, я увидела забрызганное кровью лицо Эсмариса.

Увидела золотистые волосы, кровь под ногтями и белую, белую комнату…

Ужас Решайе едва не сломал меня. Чтобы загнать его обратно в глубину, ушли все душевные силы. Я сумела увернуться от следующего удара. И сама ударила сильнее, чем намеревалась, – в груди солдата открылась гнилая дыра, он качнулся ко мне, и я увидела его клочковатую бородку, распахнутые перепуганные глаза над угреватым лицом. Почти мальчишеским лицом.

Некогда сомневаться. Некогда задаваться вопросами. На меня тут же насели новые солдаты. С яростью Решайе в жилах я срубала их одного за другим, моя темная магия сплеталась с пламенем магии Макса…

Я обернулась и нашла глазами наше судно в море – со всеми его ничего не подозревающими пассажирами. От пирса отчалили два узких корабля. Меня ударила паника.

«Уходите! – чуть не выкрикнула я. Если бы мой голос донесся до них над волнами… – Уходите сейчас же!»

В тело врезалась волна силы, вышибла дух, отбросив навзничь на землю. Надо мной склонился Элиас, ухватил за руки. Мне невмочь было отбросить его утяжеленное доспехом тело. Он, с любопытством щурясь, всмотрелся в мое лицо:

– Ты кто?

Я в ответ собрала в себе магию, стянула ее к зажатым в его руках запястьям. Он крякнул, отдернул почерневшие от гнили ладони.

С трудом поднявшись, я вступила в бой. Макс в одиночку сдерживал четверых и справлялся с трудом. Нуры не видно было за спинами. Саммерин держал в магической хватке семерых, но все они понемногу высвобождались из-под его власти. А окруженная трупами Эслин, выдергивая копье из убитого, едва не пропустила удар в спину.

Слишком их много. Слишком много.

У меня скрючились пальцы.

…Мы можем с ними покончить… – шепнул Решайе.

Этого я не хотела.

…У нас хватит силы на всех…

«Нет».

…Почему?..

«Нет».

Я еще удерживала последние нити его уз…

Земля содрогнулась от взрыва.

Я ударилась коленями оземь. В ушах звенело. Кто-то вздернул меня на ноги, повернул спиной к взрыву. Я готова была ударить, когда женский голос шепнул в ухо: «Я тебя спасаю!»

Наконец дым разошелся, и я увидела, что происходит.

Сиризены. Больше десятка сиризенов выходили из невидимых дверей. Одна безглазая воительница сгребла Макса, выдернула его из боя – другие занялись Саммерином, Нурой, Эслин. Из пустоты появлялись новые. Крови было столько, что доски причала скользили под ногами.

– Держись, – сказала мне в ухо одна из сиризенов.

– Корабль… – заикнулась я.

Договорить мне не пришлось. Мир распался, и нас не стало.

Оглушительная тишина. Опомнилась я, стоя коленями на влажной земле, промокшей не от крови, а от росы на траве. Ладонями я упиралась в землю.

– Паршивка меня обожгла, – возмущался кто-то рядом.

– Не обожгла бы, если бы вы нас хоть как-то предупредили, – проворчала в ответ Эслин. – Я сама едва не снесла голову Вивиан.

Я стала оглядываться. Макс, скорчившись, лежал со мной рядом. Кое-как поднявшись на четвереньки, он посмотрел на меня.

– Ты цела? – выдохнул он, и я кивнула.

Оттолкнувшись руками, я встала на ноги и обернулась к сиризену. Эта женщина меня спасла – светловолосая, веснушчатая, с темнеющей на запястье открытой раной. Как видно, моя работа.

– Судно, – заговорила я. – Беженцы, которых мы привели…

– Судно у нас, – довольно нетерпеливо отозвалась она. – Туда мы тоже послали своих. Они его приведут вдоль берега. Что, без этого никак нельзя было? Это же…

– Зачем мы здесь?

Что-то в голосе Макса заставило меня резко обернуться. Он уже поднялся и стоял теперь совершенно неподвижно: в лице ни кровинки, смотрит прямо перед собой.

Я только теперь осознала, где мы находимся.

Перед нами был большой дом в сельской местности. Дом красивый: выложен гладким белым камнем, украшен золотыми пластинами и статуями. Золотые колонны поддерживали кованую чугунную галерею, огибавшую дом по всему фасаду с единственным промежутком – белой аркой тяжелой двери. Мы стояли за воротами – тяжеловесными и нарядными, в лад владениям, которые они охраняли, и с них на нас подозрительно посматривал бронзовый лев.

За домом поднимались горы. Не без труда я разглядела вдали стены и большие квадратные постройки. Возможно, укрепления.

Я узнала место. Узнала, хотя никогда здесь не бывала. Узнала, но не сумела вспомнить, где это.

Внутри беспокойно зашевелился Решайе.

…Много дней… – шепнул он. – …мы не видели этих мест…

В воротах стояла еще одна женщина-сиризен. Ее опоясывал широкий красный шарф, конец она, пришпилив к плечу, свободно перекинула за спину. Эта была старше других, седеющие волосы туго стянуты.

– Идем, – позвала она. – Король желает вас видеть.

– Король? – повторил Саммерин вслух то же, что я подумала.

Даже ему было не по себе: глаза, устремленные на здание, расширены.

Макс, по-моему, даже не дышал.

– Зачем мы здесь? – повторил он.

– Король вам все объяснит, – небрежно ответила седая. – Идемте.

– Я туда не войду.

Макс перевел взгляд на меня, стиснул зубы, блеснул глазами – и мое сознание затопили воспоминания.

Его воспоминания.

Темноволосые братья и сестры, выбегающие ему навстречу, к этим самым воротам. Улыбка отца, материнские объятия.

Ярость Решайе и их мертвые тела.

Все произошло здесь, в этом доме.

Перед нами был Корвиус – дом, где Макс провел детство.

Ансерра склонила голову.

– Он говорил, что ты не захочешь входить, – сказала она, – и велел передать, что чем скорее ты с ним переговоришь, тем скорее сможешь выйти.

Макс, глядя перед собой, стиснул зубы до скрипа.

– Он? – вырвалось сквозь сжатые зубы.

– Кто же еще, – буркнула Нура, обходя нас. – Зерит, туда его, Алдрис.

Глава 4

Эф

Когда-то я носила титул принцессы.

Конечно, я была еще ребенком. По глупости принимала ту власть – и ту безопасность – как должное. Мне, как почти всем детям, окружающее казалось незыблемым и вечным. Я не спрашивала себя, заслужила ли то, что имею. И не спрашивала, могу ли все это потерять.

Да у меня и не находилось причин о таком думать. Я была тиирной Дома Обсидиана, наследницей высшей власти в высочайшем роду народов фейри. Что еще нужно, чтобы ощутить себя неприкосновенной? Я жила в красивой комнате, выложенной блестящим черным камнем, на самой вершине утесов, занятых Домом Обсидиана, мне открывались с них невероятные виды, и я все принимала как должное.

Я обитала высоко над землей, и мне даже в голову не приходило посмотреть вниз.

Я прожила так десять лет – пресыщенная роскошью, властью и, главное, любовью. Сейчас все это представлялось другим миром или жестоким видением одинокой души. Может статься, это и было видение, потому что оборвалось оно внезапно, как обрывается сон от удара грома.

Так или иначе, то было краденое время. Я не имела права на свой титул. Кровь во мне текла нечистая, проклятая. Негодная.

Однажды ночью я легла спать как тиирна, а проснулась оттого, что отец держал меня за горло. Может, ему следовало убить меня тогда за то, чем я была. Но он оставил мне жизнь, а отобрал только титул.

Самое поразительное, как просто все это случилось. Уже тем же утром все, что было моей жизнью, стало принадлежать сестре, словно проще простого сменить одну принцессу на другую и ничего в мире не переменится, хотя я падала, падала, падала с высот власти и смотреть мне оставалось только вниз.

Когда-то я носила титул принцессы.

Но это было давным-давно, а с тех пор я все билась о землю.

Я ударилась головой о каменную мостовую, прикусила изнутри щеку. В глазах потемнело, все звуки заглохли.

Губы мои скривились в усмешке. Густое и теплое просочилось между зубами и закапало подбородок лиловыми пятнами. Еще секунду мир двигался медленно и беззвучно.

Потом на меня обрушилось все разом: запах пота и пролитого вина, выкрики пьяных зевак, пересыпающийся под ногами гравий. Расцарапанные ладони, которыми я оттолкнулась, чтобы выпрямиться, прохладное дуновение на щеке, когда обернулась…

И боль в костяшках, бьющих по костлявому, угловатому лицу. Он пошатнулся. Противник был больше меня, но тощий и обрюзгший. Я кинулась на него, оскалила зубы, острые резцы выдвинулись из десен.

Он не успел увернуться. Я поймала его за верхушку уха. Он взвыл.

Я выплюнула откушенный кусок уха, сплюнула его кровь – полный рот. И, не дав ему подняться…

– Эф!

Я застыла от этого окрика.

Бросила взгляд за плечо, успела выхватить знакомое, совершено несчастное лицо в толпе.

Моему одноухому другу этого мгновения хватило, чтобы подняться и закрутить мир вокруг меня одним убийственным ударом по голове.

Я мешком осела на землю. Все затянул серый туман. Когда зрение вернулось, надо мной стояла Сиобан, моя начальница, со скрещенными на груди сильными руками. Темные кудри упали ей на лицо, когда она покачала головой.

– Если уж позволила себе ввязаться в эту жалкую драчку, – сказала она, – могла бы хоть победить.

– Он оскорбил тиирну, – огрызнулась я.

Старалась дышать ровно и все равно пыхтела.

– И ты взялась разъяснить ему его заблуждения? – Она холодно, неодобрительно разглядывала моего противника, который, безостановочно и невнятно бранясь себе под нос, нашаривал на земле откушенный кусок уха. – Он, бесспорно, выглядит преображенным.

– Я…

– Оправдания мне ни к чему. Встать. К Стене. Сейчас же.

Она швырнула мне мой плащ, и я поморщилась, когда ком ткани ударил меня в живот.

– Да, командир, – просипела я.

Она уже отворачивалась, но напоследок взглянула, как я ворочаюсь на земле, и прищурила алые глаза:

– Ты оскорбила присягу, применив воинскую выучку в таком месте, ты оскорбила тиирну, оправдывая ее честью такой фарс, и ты оскорбила себя, проиграв.

Я сжала губы. Уперлась взглядом в землю, будто больше всего меня занимал развязавшийся шнурок.

Когда-то я носила титул принцессы. Теперь – нет, и это, вероятно, к лучшему. Я мало гожусь для такого дела. Слишком вспыльчива, слишком откровенна, слишком часто бываю в дурном настроении. И Дом Обсидиана без меня только выиграл, стал сильнее и крепче, удалив от трона мою порченую кровь. Я бы скорее писала кровью на полу таверн, чем изящным почерком на листах королевских декретов.

И все-таки… Иногда в такие минуты я невольно оглядывалась в прошлое и желала этого.

Пока я поднимала себя с земли, Сиобан скрылась из виду.

Стена стояла почти в миле за границей Обсидианового Удела – так далеко, что от нее утесы под восходящим солнцем видны во всей своей скорбной славе. Мне они напоминали звездную ночь. Темноту, черную до блеска.

Это впечатление еще усиливалось прожилками серебра, вьющимися по поверхности камня. С этого расстояния они выглядели нарядными металлическими накладками, заметными только под прямым лучом солнца. Только вблизи открывались широкие, в ладонь, изгибы и врезанные в камень картины, тщательно залитые серебром. Каждая нить серебра складывалась из множества бороздок, и самые длинные тянулись от вершины утесов на сотни шагов, сплетаясь с нитями других историй. Многие увековечивали легенды, мифы о богах и героях, родословную королей и королев. А многие другие рассказывали о будничной жизни. Рождение ребенка, история венчания и переходящего от поколения к поколению ремесла. Всё на равных.

Обсидиановый Удел был нам домом, и все мы – сидни – смотрели на него с восхищением. Но я видела в скалах не гордость страны и народа, не великие достижения предков. Нет, для меня это были истории. Истории, которыми мы настолько дорожили, чтобы врезать их в тело родного дома, как вбивали в свои тела.

– Эф!

От резкого окрика Сиобан моя Рее вскинулась, натянула поводья, качнув меня вперед. Обернувшись, я встретила совершено несчастный взгляд командира:

– Что?

– Она еще спрашивает – что! – Сиобан фыркнула. – Я просто не знаю, что мне с тобой делать.

– Я прошу прощения. Я…

– В том-то и беда, Эф. Просишь прощения… Извинения предполагают, что ты берешь на себя какую-то ответственность. Что ты раскаиваешься и собираешься исправиться. В первый раз я тебе поверила. А теперь? – Она смерила меня каменным взглядом, пристальным и воинственным взглядом хищника. – Не думаю, что ты раскаиваешься. Сожалеешь о своем поступке – да. Но не думаю, чтобы ты хотела перемениться, не то бы ты это уже сделала.

Я проглотила обиду. Вздохнула и, распустив шнуровку рукава, сдвинула его до локтя, сунула обнаженную руку ей под нос и стала ждать.

Сиобан с поджатыми губами посмотрела.

– Убери, – велела она наконец. – Там уже места нет.

– Но я…

– Нет. Убери.

Поколебавшись, я опустила руку.

Она была не совсем права, но почти. Всю руку от кисти до локтя исчерчивали плотные ряды черных крестов, шрамов поверх татуировки. По кресту за каждый проступок, за каждый позор, они отмечали все новые клочки моей кожи, которым отказали в чести хранить память о подвигах.

Для сидни это было самым страшным наказанием: вычеркнуть твою историю и, хуже того, не оставить места для новой.

Иногда взгляд на собственную руку ощущался мной как удар. Все эти мелкие проступки вырастали из очередного порыва или вспышки. Мое отчаянное желание войти в историю, стоящую того, чтобы ее рассказать, вело к тому, что ее вовсе вычеркивали.

Стиснув зубы, я зашнуровала рукав и скрыла кресты под его черной кожей.

– Еще немного, Эф, и я уже ничем не смогу помочь, – тихо сказала Сиобан. – Клинки не могут оставить в своих рядах такого непредсказуемого бойца. Это и бесчестье, и угроза нам.

Ужас пронзил мне грудь. Я взглянула на нее круглыми глазами:

– Сиобан, меня нельзя изгнать.

– Командир! – резко одернула она. – Обращайся как положено.

Ее отповедь тяжело и остро повисла в воздухе, и я не сразу собралась с силами, чтобы заговорить. Я чувствовала на себе ее пристальный взгляд, но духу не хватало на него ответить. Она не была самой блестящей, самой опытной, самой опасной среди командиров Клинков. Но она была честной и надежной и от того самой грозной. Если она была о тебе плохого мнения, это мнение рождалось не случайной вспышкой страсти или гордости, а тщательно взвешивалось на выверенных весах. Не она одна из командиров меня не любила, но злобу других я могла списать на личные обиды. А Сиобан… Если Сиобан сочтет меня недостойной, тому может быть единственная причина – что это попросту правда. Может быть, поэтому я так добивалась ее дружбы и уважения – потому что знала им цену.

Взгляд Сиобан смягчился.

– Я иногда задумываюсь: может, ты и не хочешь оставаться в Клинках?

– Как же не хочу! – быстро ответила я. – Мне только одного этого и нужно.

– Почему?

– Для королевского семейства нет никого важнее Клинков, – напомнила я. – Никто не служит так верно. Никто больше их не достоин королевского доверия.

Клянусь, я уловила в ее глазах проблеск жалости.

– Эф, тебе незачем служить королевскому семейству – ты к нему принадлежишь.

– Мы обе знаем, что это неправда.

– Правда. Что бы ни говорил твой отец.

Матира! Почему так больно это слышать, ведь здесь все просто? Я разрывалась надвое: одна половина с благодарностью отозвалась на ее слова, а другой хотелось встать на защиту отца. Ведь он не был виноват, что я не гожусь для трона. Но в ее словах, возможно, содержалась доля истины. Может, я стремилась не столько служить в Клинках, сколько показать себя. Как кошка, приносившая к ногам моего отца убитых крыс. «Смотри, что я тебе принесла. Теперь ты меня любишь?»

Я отбросила эту мысль.

– Все равно, – сказала я. – Мне нельзя потерять это место. Скажи, что мне делать, чтобы его сохранить.

– Не мое дело – спасать тебя от собственной глупости. А даже будь оно моим…

На этом месте я перестала ее слушать. Мой взгляд метнулся к стене леса впереди.

– Я не сумела бы тебя переделать и даже подсказать, как этого добиться.

– Тсс, – шепнула я.

– И не затыкай мне рот…

– Командир, прислушайся!

Я морщила лоб, напрягая слух.

Вот, опять тот же звук, что мне почудился. Низкий гортанный голос вдалеке, лес почти поглотил его. Чуть слышный шум движения. Мы с Сиобан переглянулись, ладони легли на рукояти мечей.

Слова были ни к чему. Мы медленно соскользнули с седел. Вступили в чащу, ступая осторожно, совершено беззвучно.

Шум стал громче. Теперь точно – голос. Что говорит? Отдельные звуки не складывались в слова.

«Су-та-на… га… Cу…»

Еще два шага.

И я вдруг поняла.

– Сатанага! – выдохнула я. – Он взывает к сатанаге.

Сатанага, право на помощь и убежище, известное и признанное всеми домами, – но прибегают к нему только при самых страшных бедствиях.

Сиобан распахнула глаза. Развернулась, в спешке отбросив осторожность.

– Говори! – проревела она. – Мы объявляем себя. Мы – Клинки сидни. Мы слышим твой призыв.

Одним мощным ударом она проломила гущу ветвей, и мы вырвались на заболоченную поляну. И я захлебнулась воздухом.

Перед нами лежали тела.

Десять тел, если не больше, раскинулись по болотистой земле жуткой кровавой вереницей. Мужчины, женщины, несколько детей. Все неподвижны, кроме ближайшего к нам мужчины с медными волосами. Одну руку он выбросил вперед, словно пытался ползти, цепляясь ногтями. Другой зажимал залитый кровью живот.

– Сатанага… – прошептал он.

– Матира! Они мертвые?

Слова эти сорвались с губ, я не успела их удержать. Я упала на колени рядом с мужчиной, а тот поднял на меня стеклянный взгляд.

Он покачал головой – слабо, но с отчаянной настойчивостью.

– Возвращайся в Удел! – гаркнула мне Сиобан. – В расположение, приведи подмогу. Сейчас же. Они, если еще живы, без помощи долго не протянут.

Она уже стояла по колено в воде, вытягивала тела из болота. Я начала подниматься, но слабые пальцы поймали меня за рукав. Опустив взгляд, я увидела того мужчину с темно-рыжими волосами. Он с трудом держался на грани беспамятства.

– Возьми… меня…

– Я вернусь, – успокоила я.

– Прошу… – Он хрипло дышал. – Они должны… увидеть.

Неужто он правда так думал? Что фейри Обсидиана так холодны, так бессердечны, что не помогут, пока своими глазами не увидят его кишки?

Я не могла его так оставить.

Так что я распрямилась, подняла к губам висевшую на шее стальную трубочку и свистнула Рее. Та галопом прорвалась сквозь заросли, и я – как могла бережно – подняла раненого с зыбкой земли. Он так дрожал, что едва не выскользнул у меня из рук, его горячая кровь пропитала мою одежду. Крови было много, так много…

– Прости, – бормотала я, взваливая его на спину Рее.

Он слабо, с бульканьем постанывал. Взобравшись в седло и пустив Рее самым быстрым галопом, я старалась прижиматься к нему всем телом, чтобы его как можно меньше трясло. Мимо пролетали деревья. Опустив глаза, я заметила большой порез на его сюртуке. Высокий ворот был отделан бронзовой нитью, сзади его скреплял треугольный значок.

Дом Камня. Малый, но почтенный род и ближайший сосед Обсидиана, хотя до владений Каменных лежало немало миль. Я наморщила лоб.

Неужели они сами сюда дотащились?

– Кто это сделал? – прошептала я. – Что это было?

Мы уже вырвались из лесу. Стала видна Стена и за ней гладкая тьма Удела.

Я не ждала ответа. Мой спутник совсем обмяк, навалившись Рее на шею, от его крови мы все трое промокли. Но он повернул лицо, так что мне стал виден уголок его глаза и краешек зеленой радужки.

– Люди, – выдавил он.

Люди?

Насколько я знала, ни один из наших Домов сотни лет не сталкивался с людьми. Да и слабы они в сравнении с нами. А там, на болоте, я насчитала больше десятка зарезанных фейри.

Быть такого не может.

– Потом, – сказала я. – Потом поговорим.

С губ фейри сорвались невнятные слова.

Я склонилась ближе. Мы влетели в ворота, в знакомую, гостеприимную тень Удела.

– Я тринадцатый, – прохрипел он. – На корону.

И обмяк, замолчал насовсем.

Глава 5

Макс

– Как я рад, что вы добрались благополучно вопреки… препятствиям. Вы, как видно, не получали в море наших писем. Садитесь. Ешьте. Вы, верно, голодны.

Зерит, стоя во главе стола, указал на расставленные по всей длине блюда: курица и рыба, рис и хлеб, вяленые плоды и влажное, багрово блестевшее под свечами мясо. Здесь хватило бы места на три десятка, а нас было пятеро, тесно рассевшихся на одном конце. На другом, не поднимая глаз, сидел Таре, вальтайн и советник Сесри. А во главе стоял Зерит и обаятельно, непринужденно улыбался нам.

Зерит. Зерит здесь, где сиживал мой отец, в обеденном зале моего фамильного дома.

Зерит Алдрис, и на голове у него корона.

– Зачем мы здесь? – резко спросил я.

Но мои слова прорезал свист рассеченного воздуха. Три серебристые молнии просвистели у самого уха, взъерошив мне волосы.

– Ты, змея! – прошипела Нура.

Зерит в мгновение ока пригнулся к столу, потирая шею и поглядывая себе за плечо, – все три метательных ножа торчали из обоев у него за спиной.

Нура рядом со мной застыла, глаза ее затянул лед ярости.

– С возвращением, дражайшая моя Вторая, – сладко протянул Зерит.

– Стыда у тебя нет!

– А у кого есть? У тебя? Кто и полминуты не может вытерпеть без покушения на убийство?

Она промахнулась. Жаль. Я все еще не находил слов. Со мной это редко случается.

– Тебе многое придется объяснить, Зерит, – тихо, но со смертоносной сталью в голосе проговорила Тисаана.

– Я объясню. – Зерит, выпрямившись, улыбнулся нам. – Садитесь, поговорим.

«Садитесь»! Удивительно – из всего прочего именно это слово заставило меня горько расхохотаться.

– Что смешного? – Улыбка Зерита стала ледяной.

– Зерит Алдрис приглашает меня отобедать в доме моего Вознесенными клятого детства! Пристроив на макушку корону. Я бы не назвал это смешным.

Я не заметил, когда наклонился к нему, упершись ладонями в черное дерево стола. Большой палец левой лег на царапину. Царапину оставил Вариасл лет пятнадцать назад – прорвал кончиком пера слишком тонкий пергамент.

А теперь здесь расселся Зерит, и он приглашает меня садиться!

– Где Сесри? – спросил Саммерин.

– Зачем мы здесь? – добавил я.

Несмотря на все, у меня в голове засел один этот вопрос.

И я никак не ждал, что Зерит без заминки, с полным хладнокровием ответит:

– Королева Сесри умерла. – Он сунул в рот кусок мяса, стал шумно жевать. – Ешьте. Не пропадать же угощению.

Мы ошеломленно молчали. Все теперь смотрели на Таре, а он словно ушел в кресло и молча, тупо смотрел в свою пустую тарелку.

– Убилась, упав с лошади, – пояснил Зерит. – Ужасный случай.

– Случай… – без выражения повторил Саммерин.

Зерит повел бровью, отложил вилку и продолжал:

– Сесри слишком полагалась на Ордена. Что ни говори, Таре был ее самым доверенным советником.

Зерит указал на вальтайна рядом. Таре послушно потупил взгляд.

– Всем известно, что Сесри не имела наследников и, учитывая ее возраст, ждать их пришлось бы очень долго. Поэтому перед смертью она издала декрет, вручив, на случай своей смерти, регентство над короной верховному коменданту. Вот…

Зерит достал из нагрудного кармана сложенный пергаментный лист. И, расправив его на столе, придвинул к нам. Вытянув шею, прочитал:

Декретом королевы Сесри, первой правящей под этим именем, она, не имея преемника, сим заявляет, что в случае ее безвременной смерти…

Я скользнул глазами к концу, через несколько абзацев словесных завитков. В конце было главное:

…корона перейдет к верховному коменданту Ордена Полуночи и Ордена Рассвета как наиболее преданному Аре и наиболее соответствующему этой роли.

Ниже стояла подпись Сесри.

– Но разумеется, – в голосе Зерита слышалась самодовольная, ехидная усмешка, – мою дорогую Вторую все это не удивит. Разве она не посвятила тебя?

Понимание накрыло меня холодной тенью.

«Для чего? Ради того, чтобы удержать на троне капризную двенадцатилетнюю девочку?» – спрашивал я Нуру всего несколько недель назад по дороге в Трелл. Теперь все сложилось. Они – Зерит и Нура – использовали Сесри, заменив множество властителей одним, по своему выбору. Принудили ее навлечь на себя такое страшное недовольство, что любую замену приняли бы с распростертыми объятиями.

Нура не потому метнула в Зерита нож, что он похитил корону. А потому, что похитил без нее.

Я вскинул голову. Тисаана сверлила Нуру взглядом, но та по-прежнему смотрела только на Зерита, и по ее лицу, затянутому слоями льда, ничего нельзя было прочитать.

– Ты так и не ответил, – процедил я. – Зачем мы з…

– Немного терпения, Максантариус, и ты услышишь, что все мы здесь потому, что предстоят большие дела. Что, никто не будет есть. Совсем?

Он испустил вздох и встал, подхватил со столика у локтя пергаментный свиток, отодвинул свое блюдо и торжественно раскатал пергамент по столу. На нем была карта Ары. Красные пятнышки отмечали города, а столица была обведена большим кружком.

– Как вы все убедились, – говорил Зерит, – Сесри объявила верховного коменданта, то есть меня, законным наследником короны в случае ее смерти. Но, как и следует ожидать, ее многочисленные родичи не готовы это признать. Особенно Атрик Авинесс. Я вскоре после оглашения декрета отправился на север, чтобы укрепить свои позиции среди ривенайской знати и собрать верные мне войска. – Он метнул взгляд на меня. – Всем известно, что Корвиус – военная столица севера. Твоя тетушка Лизара охотно снабдила нового короля войском, особенно узнав, что ты в союзниках.

– Лизара, – повторил я.

Кто же еще. Моя жалкая тетушка вполне способна была снабдить Зерита войском. И все же я ощутил… разочарование? На миг что-то во мне усомнилось…

– Ты, конечно, не думаешь, будто меня пригласил Брайан, – заметил Зерит.

Нет. Смешно подумать.

– Он бы этого не сделал.

Зерит наморщил нос:

– Да, только не он.

Насколько я знал, мой старший брат лет десять как покинул Ару. С превеликим удовольствием оставил поместье тетке и пустился странствовать по Бесриту. Не мне его винить.

– Так или иначе… – Зерит откашлялся, голос его стал кислым. – Я признаю, что покинуть дворец с такой поспешностью было ошибкой. Я недооценил верности некоторых столичных жителей королевскому роду. Пока меня не было, силы Авинесса захватили дворец. Это, конечно, всего лишь препятствие на пути. Учитывая наше превосходство в силах.

Когда он повернулся к Тисаане, я скрипнул зубами. Она ответила ему холодным взглядом.

– Ты знал, как нас встретят в имении Микова, – тихо сказала она. – Ты воевал с Азином Миковым. Ты знал, что он в обиде на Ордена. Ты знал, что то приглашение было западней. И ничего нам не сказал. Надеялся, что не все мы вернемся живыми? Или просто хотел нас отвлечь, чтобы самому вернуться на Ару и похитить корону?

– Я принял приглашение за чистую монету. Кроме того, я вполне полагался на ваши возможности. И, как мы видим, не напрасно. О событиях той ночи рассказывают невероятное. – Зерит перевел взгляд на меня. – В самом деле, очень интересные вещи рассказывают.

– И после всего этого, – продолжала Тисаана, – ты ждешь, что мы отобьем для тебя столицу и подарим тебе похищенный трон?

Я прямо-таки видел, как вращаются колесики у нее в голове.

– Мне не нравится твой выбор слов. – Зерит надвинул корону на лоб. – Но да. Разумеется, мы должны усмирить бунтовщиков, препятствующих законной передаче власти.

– Бунтовщиков? – фыркнула Нура. – Послушать тебя, это шайка вооруженных оборванцев. У Атрика Авинесса одна из лучших армий на Аре, если не в мире. И я вижу на твоей карте не менее пяти других домов старинной крови.

Она была права. Среди отмеченных красным были древнейшие и самые могущественные области Ары. Я бы не удивился, если бы их наследственные правители всей силой восстали против правления Зерита. Для некоторых гибель королевского рода означала и утрату собственного права на власть. Но и помимо того многие возражали бы просто из принципа. Да, Зерит в Орденах приобрел большую силу, но он был из безродных. Для аранской знати безымянный бастард на троне выглядел угрозой привычному укладу.

– Твое предложение отбить столицу, – сказал я, – означает кровавую баню… сколько бы сил у нас ни было.

Я не упустил, с каким удовольствием Зерит посматривал на Тисаану. И на меня.

– А как поступил бы ты?

Я многозначительно промолчал. Конечно, ответ у меня был. Но я не собирался подсказывать Зериту Алдрису способ покорить Ару.

Вместо меня заговорила Нура:

– Если столицу удерживает только армия Авинесса, захватить ее, возможно, было бы не так трудно. Но для этого пришлось бы отсечь от союза с ним по меньшей мере семьи Гридот, Лишан, Варнилл и Архерат. – Она один за другим указывала города на карте. – У них сильные войска и прочная связь со старшей кровью. Без них у Авинесса все рассыплется.

– Согласен, – кивнул Зерит. – И вот как мы за это возьмемся. Тисаана поможет мне скинуть власть Варнилл и Архерата. А ты, Макс, возьмешь владения Гридота, Лишана и еще несколько крепостей помельче на западе.

Мы с Тисанной быстро переглянулись.

– Ни в коем случае, – сказал я.

– Если ты привлечешь этих людей в союзники, – сказала Тисаана, – это даст тебе больше силы, чем победа над ними. Ты впитаешь их силу, вместо того чтобы ее уничтожить.

Я видел: Тисаана сама понимает, что предлагает невозможное. А я, лучше зная верхушку Ары, видел, что это не просто невероятно – это чистое безумие. Те семейства пожертвовали бы и своей жизнью, и тысячами солдат, лишь бы не склониться перед таким, как Зерит.

Судя по его взгляду, он тоже об этом знал. Меня поглотила безрадостная мысль. Вот ради чего было все, что было? Коварство Орденов, согласие Тисааны на договор крови… Вот война, которую ей предстоит вести. Вот какой службы он потребует. Ей придется убивать во имя Зерита.

А я не собирался оставлять ее одну. Ни на минуту.

– Я здесь, чтобы держать в узде Решайе, – объявил я. – И только. Я не собираюсь топтать эту проклятую землю, завоевывая для тебя власть.

– Давай отбросим притворство. Всем присутствующим известно, почему ты здесь. И причина тому не в Решайе. – Зерит подался вперед, его усмешка изменилась – стала такой колкой, что у меня кровь вскипела. – Гордость не помешает мне признать, что ты, Максантариус, великий боец и выдающийся повелитель магии. Для любой армии честь видеть тебя в первых рядах, и для моей в том числе. Но… – Он скривил губы. – Если ты на волосок выбьешься из ряда, если станешь копать под меня, если только глаза скосишь в сторону, которая мне не нравится, я сделаю ближайшие пять лет худшими в жизни Тисааны. А ты, зная ее прошлое, представляешь, как много это значит.

Я услышал, как медленно цедит воздух Тисаана.

Ярость обжигала вены. В этот миг я готов был его убить – на месте, не откладывая. И мог бы убить. Кто из присутствующих сумел бы мне помешать?

Зерит сверкнул глазами – знал, о чем я думаю.

– Я хотел бы показать вам еще одно.

Он опустил руку, расстегнул манжет и закатал рукав до локтя. На предплечье у него темнела татуировка. Я не узнал рисунка – похож на стратаграмму, но более запутанный, беспорядочный, линии расходятся от центра так плотно, что отдельных форм не различить. По краю лепились крошечные угловатые значки – может быть, надпись, но такого алфавита я раньше не видел. Черные чернила на бесцветной коже Зерита заливала яркая багровая сыпь.

– Мило, – равнодушно произнес я. – Очень мило, Зерит. Хотя и воспалилось, как мне кажется.

– Это не просто татуировка. Это заклинание. Оно сочетается с моей кровью и с кровью Тисааны. И привязывает ее жизнь к моей. Если умру я, умрет и она.

У меня замерло сердце. Взгляд метнулся к Тисаане, задержался ровно настолько, чтобы увидеть, как расширились ее глаза.

– Так не бывает! – рявкнул я.

– Нет ничего невозможного, Макс. – Зерит усмехнулся, опуская рукав. – Присутствующим здесь это известно, как никому другому.

«Невозможно, – упрямо твердило что-то во мне, что-то, отчаянно не желающее, чтобы это обернулось правдой. – Этого невозможно добиться. Невозможно».

Тисаана беззвучно шевельнулась. Я только тогда заметил ее движение, когда она, склонившись рядом со мной, оперлась ладонями на стол и всем телом подалась к Зериту. Лицо ее было совершено спокойно, только глаза блестели, горели огнем.

– Я подписала твой договор, – тихо и отчетливо проговорила она. – Я буду сражаться за тебя. Тут у меня нет выбора. Но знай, что я побеждала людей посильнее тебя, Зерит, и их жажда власти лишь облегчала мне победу.

– Ничего личного, – сказал Зерит. – Я сознаю, чем рискую. И защищаю себя. Не притворяйтесь, что кто-то из вас на моем месте поступил бы иначе.

Я и не притворялся. Именно поэтому я никогда не оказался бы на его месте.

Он рассеянно погладил кончиками пальцев корону, и по его лицу скользнула тень сомнения.

Но ее тут же прогнала легкая беззаботная улыбка.

– Ты знаешь, что такое сила? – спросил он, откинувшись на спинку кресла. – Сила – это сидеть наедине с четверыми, желающими тебя убить, и знать, что уйдешь живым.

Глава 6

Тисаана

Я очень немногое помнила из своей жизни в Низерине до его падения. Слишком маленькой я была к моменту нашего бегства: моя погибшая родина съежилась до выжженных в памяти обрывков ощущений. Иногда, совсем неожиданно, с ревом накатывали моменты, которых я вроде бы и не помнила. Сейчас, пока я шагала с Максом и Саммерином по коридорам прекрасного дома, в котором никогда не бывала и притом помнила яснее родного, – а Решайе, пробужденный силой моей ярости, бесился и шипел на задворках сознания, – ожила и расцвела во мне одна из тех забытых картин.

Отец держал у себя на столе маленькую бесполезную металлическую вещицу – сплетение латунных колец, которые раскачивались без остановки. В ту ночь, когда захватили столицу Низерина, я стояла у него в кабинете, вцепившись в край стола, и смотрела, как качаются, качаются, качаются те колечки, – хоть что-то в моем мире осталось неизменным.

Сейчас такими представлялись мне собственные мысли. Что-то такое, что всегда должно пребывать в движении, потому что слишком многое разлетится вдребезги, если они остановятся. Я сжимала в кулаки опущенные руки, впивалась ногтями в ладони.

В ушах отдавались слова Зерита: «Если умру я, умрет и она».

Как небрежно он это выговорил. Как легко впутал в свою игру мою жизнь – игровую фигурку, которую можно сдать и отбросить, которая ценна, только пока ему полезна.

…Так было всегда… – шептал Решайе.

И вытягивал одно из воспоминаний – лицо Эсмариса, говорящего мне: «Ты стоишь тысячу золотых монет».

Макс шел быстрым шагом, уставив взгляд прямо перед собой, как будто не хотел видеть ничего вокруг. Не скажу, чтобы я его винила. Уголком глаза я видела призраки его семьи – краешки разрозненных воспоминаний Решайе – в каждом дверном проеме, в каждом коридоре, на каждой попадавшейся нам картине. И все же нельзя отрицать: здесь было красиво – обомлеешь, увидев такое впервые. Внутри все было изукрашено с тем же тонким изяществом, что и снаружи. Блестящие фигурные колонны отделяли коридоры от бального зала на нижнем этаже, где полы выложены сложной мозаикой, а двери мастерски вырезаны из красного дерева. Мельком я замечала живописные полотна, украшавшие каждую стену.

Макс нашел мою руку и крепко сжал, словно боялся, что меня отнимут.

Ни разу не остановившись, он провел нас вниз по винтовой лестнице, через потрясающий атриум, залитый светом со стеклянных потолков, и через него к двойной двери, которую распахнул плечом.

Меня встретила стена прохладного влажного воздуха. Небо нависало низко, стало темнее, чем при нашем прибытии. Макс немного замедлил шаг. Мы очутились в саду, от мощеной площадки посередине разбегались дорожки. Над нами стояли горы. То, что показалось сначала военными укреплениями у горизонта, оказалось всего в миле от нас. Вокруг царило неожиданное оживление. Повсюду пестрели солдатские мундиры, еще больше солдат направлялись к отдаленным фортам.

– Зерит говорил, что явился сюда собирать верное ему войско, – пробормотал Саммерин. – В этом, как видно, не солгал.

Макс тихо выругался, но не задержал шаг. К нам оборачивались, шептали вслед: «Это Максантариус Фарлион? Никогда бы не подумал, что он и вправду…»

– Что дальше? – процедил наконец Макс так тихо, что я еле расслышала.

«Что дальше?» Не о том он спрашивает. Что будет дальше, я знала точно. Я буду исполнять заключенный с Орденами договор. Буду драться за Зерита, хотя бы он меня и предал, хотя бы и использовал мою жизнь, чтобы управлять теми, кого я больше всего люблю. Хотя бы я и ненавидела его почти наравне с Миковым.

Высказать этого я не успела, потому что Макс вдруг встал как вкопанный. Впился глазами в солдат вдалеке, наморщил лоб с таким лицом, что у меня захолонуло сердце.

– Что там? – спросил Саммерин, когда Макс свернул поперек дорожки.

– Моф! – рявкнул тот.

Моф?!

Я проследила взгляд Макса – да, это Моф стоял среди молодежи в темно-зеленых мундирах. Он обернулся на голос Макса так стремительно, что светлые волосы хлестнули по лицу. Просияв, забыв о прерванной беседе, с улыбкой до ушей, он почти бегом бросился к нам.

– Вы вернулись! Мне говорили, что вы будете здесь, но так скоро я не ждал. Ну как, получилось у вас? Перебили рабовладельцев?

– Моф… – Саммерин говорил спокойно, но что-то крылось в его звенящем голосе. – Почему ты…

– Ты что здесь делаешь? – гаркнул Макс. – И что это на тебе за дрянь?

Он не слышал Мофа. И даже не смотрел ему в лицо. Он смотрел ниже – на мундир. На солнечный герб на лацкане, на вышитое там имя и такие знакомые латунные пуговицы.

Мое недоумение перешло в ужас. Военная форма.

Моф сник:

– Ну… вас не было, а Элен учитель не из лучших, а две недели назад нам предложили кучу денег за…

– Ты завербовался, – тихо сказал Саммерин.

– Каким. Местом. Ты. Думал? – Макс начал тихо, но с каждым словом повышал голос. – Стоило Саммерину оставить тебя на две недели, и ты бежишь наниматься в солдаты?

Из всех известных мне жителей Ары Моф хуже всех скрывал свои чувства – я ощущала каждое движение его души и сейчас уловила, как радостное волнение превращается в обиду.

– Я… я просто подумал… вы с Саммерином оба служили, вот я и… подумал.

– Ты не подумал. Моф, это было глупо. Безрассудно.

– Я… я только…

– Что «только»?

– Макс, – тихо сказала я, тронув его за локоть.

Он выдохнул сквозь зубы.

Моф забегал глазами от одного к другому, остановил взгляд на Саммерине.

– Я думал, ты обрадуешься, – жалобно сказал он.

Саммерин изменился в лице, будто его ударили. Мне было не легче.

– Почему ты так думал? – спросил Саммерин, а Макс фыркнул:

– Обрадуешься! Нет, Моф. Мы были о тебе лучшего мнения…

– Макс. – Я ухватила его за запястье, и тогда он рывком обернулся ко мне. – Хватит.

Долю секунды он молча смотрел, и я видела все несказанные слова, которые повисли между нами. Потом он выдернул руку, отвернулся и зашагал по дорожке.

Моф, видно, с трудом сдерживал слезы.

– Простите, – тихо сказал он, похоже просто не находя других слов и сам не зная, за что извиняется.

Зато я знала. Я все поняла.

– Моф, дело не в тебе.

Я оглядела парнишку: вот он весь, круглолицый, почти ребенок, до персикового пушка на щеках еще не один год. Потом я наткнулась на взгляд Саммерина и поняла, что он думает о том же.

Мне было плохо, тошнило от злости. Не на Мофа, а на все, что его сюда привело.

Он просто ребенок.

И что дальше? Что сотворит с ним этот мир?

…Что этот мир сотворит с каждым из нас?.. – шепнул тихий голос в глубине сознания.

– Дело не в тебе, – повторила я и пошла за Максом.

Я догнала его далеко за домом. Он круто свернул с главной дороги к заросшей травой лужайке на краю поместья. Темнело, собиравшийся туман добавлял небу серости, а далекие горы превращал в силуэты. Перед нами простирался темно-зеленый лес, позади нависал дом.

Макс резко остановился, склонив голову, засунув руки в карманы, перед стеной деревьев. Мы постояли молча.

– Туда его не пошлют, – наконец тихо сказала я. – Или пошлют?

– Не знаю. Они его приняли. Если у них такая отчаянная нужда… – Он прочистил горло. – В прошлый раз брали в солдаты четырнадцатилетних, под конец даже тринадцатилетних. Детей.

Я заметила, как он сделал движение к дому, будто хотел оглянуться через плечо, да передумал. Война забирала детей, не только вербуя их в солдаты.

Один миг, и его воспоминания – воспоминания Решайе – хлынули на меня. Кровь, огонь, ярость – и жизни всех детей Фарлионов смяты в одну страшную ночь, как лепестки под ногами.

Я потянулась к его руке, и он обхватил ее пальцами с неожиданной силой, словно цеплялся за нить, связующую с берегом его тонущий челн.

А может, все было наоборот.

– Вот ради чего все затевалось, – пробормотала я. – Чтобы посадить Зерита на трон.

– Я должен был видеть, к чему идет. – Макс закрыл глаза. – Но не увидел, конечно. Ничего не видел, будь я проклят, пока не стало поздно.

Я знала, он говорит не только о короне. Не только о войне. Не только о Зерите. Он говорил и обо мне. В моих мыслях зашевелился Решайе, и я вздрогнула.

– Так не бывает, – сказал Макс. – Невозможно так связать одну жизнь с другой. Он блефует.

Я молчала.

Я вполне допускала, что Зерит способен поймать нас на ложь. И все же та странность, что почудилась мне в узоре на его руке: чужая магия, ощущавшаяся в воздухе, когда он показал… Я подозревала, что не так все просто. И подозревала, что Макс это тоже видит, только не хочет признавать.

– Должен найтись способ разорвать ваше соглашение, – сказал Макс. – Ходили слухи, что и договор крови можно разорвать. Надо найти нужных людей, поговорить и, может быть…

– Разорвать?

– Конечно. Или ты хочешь стать «той самой, что посадила Зерита на трон»?

«Нет. – Ответ твердо прозвучал в голове. – Нет, не хочу».

Но вслух я сказала другое:

– Не хочу. Но стану.

Макс метнул на меня взгляд. Его глаза – так смотрят на предавшего – мне все нутро вывернули.

– Этот человек не заслуживает права дышать.

– Не в этом дело.

– Не в этом дело?

– Думаешь, я его не ненавижу? Как же не ненавидеть! Он… он сделал меня…

Я даже не знала, как закончить. Какое тут слово выбрать. Он однажды оставил меня в рабстве, а теперь снова сделал рабыней. Мое отчаянное желание спасти беззащитных он превратил в орудие убийства. А теперь пытался завладеть самой моей жизнью, чтобы через нее управлять другими. От гнева на него у меня теснило в груди.

Но тут же перед глазами встали беженцы на корабельной палубе. Как они на меня смотрели – будто на последнюю надежду.

– У меня была причина заключить этот договор, – выдавила я. – И она никуда не делась. Я буду сражаться в его войне, чтобы вместе с тем вести свою.

– За что эта война? За его честолюбие?

– Проливая кровь на тот договор, я думала, что отдаю ее за честолюбие Сесри. Какая разница?

– Разница в Зерите. Разница в Решайе.

– Я сдержала его раз, сдержу и в другой. Я сумею использовать эту силу, чтобы сделать войну менее кровавой.

– Ты говоришь, как Нура.

Он зарезал меня этими словами. Я вырвала у него руку, хотя и видела по лицу, что он уже раскаялся в сказанном.

– А что ты от меня хочешь? – огрызнулась я. – Хочешь, скажу, что я хотела бы все это бросить? Хочу, Макс. Как не хотеть? Но сколько народу не могут все это бросить. Они останутся и будут страдать. Такие же девушки, как я. Ты ненавидишь Зерита за то, что он оставил меня здесь, а меня просишь поступить так же.

Что-то мелькнуло в его глазах.

– Не так же.

– А в чем разница? В том, что те не стоят перед тобой. Что ты не любишь их так, как любишь меня. Если ты чего-то не видишь, это не значит, что этого нет, а они так же кем-то любимы, так же для кого-то важны. Ничего не делать – особая привилегия, Макс. Так многим она не досталась…

Он уставился на меня, стиснув зубы, и в его глазах раскаяние смешалось с печалью и гневом.

– Невозможно вести войну, не замарав рук, – сказал он. – Невозможно даже для тех, кто воюет за правое дело. Даже для победителя.

Я знала, он прав. Победа в треллианской войне стоила мне многих своих. Но разве у меня был выбор?

Я шагнула к нему, взяла в ладони его лицо.

– Ты не обязан воевать, – прошептала я. – Ты и так многое отдал.

Макс прижался лбом к моему лбу, тело его находилось так близко, со всех сторон окружая теплом. Он заговорил уже без гнева, с холодной усталостью.

– Тут мне выбирать не приходится, – пробормотал он и прижал меня к себе.

Земля ушла у меня из-под ног. Только что я цеплялась за свои планы, держалась на краю и вот вся провалилась в него. Его запах – сирень и пепел – окутал меня. Я уткнулась носом ему в плечо, вдыхая этот запах. Я слышала, как вздрагивает его дыхание: он силился не сорваться.

Я отстранилась немного, отвернула лицо, приоткрыла губы, хотя еще не знала, что с них сорвется. Но заговорить не успела – он поцеловал меня, и этот поцелуй сказал все, чего он не умел вложить в слова. Несколько драгоценных секунд ничего больше не существовало, кроме нашего согласного дыхания, движения его губ, касания языка.

Осталось одно: мы живы, мы здесь, мы вместе.

Мы разделились, но не отстранились, он все еще прижимался ко мне лбом.

– Прости, – пробормотал он. – Просто я… это место…

Кажется, даже эти обрывки слов дались ему с трудом. У меня ныло в груди. Разве могла я не заметить, как он переменился, шагнув в эти двери, – не заметить жестокой осязаемой боли, словно он ступал по бритвенным лезвиям.

– Мы не допустим, чтобы вышло, как в прошлый раз, – шепнула я. – Мы найдем способ.

Я твердила себе, что сумею это исполнить. И спасибо ему, что он не поймал меня на сомнении, хотя наверняка его распознал.

Он просто поцеловал меня в щеку и тихо сказал:

– Я хочу тебе верить.

Глава 7

Эф

– Не может быть, – сказал король.

– Все выжившие говорят одно и то же, повелитель, – возразила Сиобан.

Она стояла перед моим отцом на коленях, у нижней из стеклистых черных ступеней, что поднимались к тронному месту темной и скользкой лестницей под аркой блестящего камня.

Отец, и моя мать, и сестра – все они стояли наверху, каждый с короной на голове. У отца – из «ночного стекла» поверх длинных, припорошенных пеплом каштановых волос. У матери – с зубцами из витого серебра на бледном лбу и гладких исчерна-рыжих локонах – почти как у меня. Право, мое сходство с матерью почти пугало. Копия, только не такая красивая, признаем честно. Щеки у меня были румянее, рот шире, глаза больше и скошены книзу, из-за чего мать всегда подшучивала, что у меня на лице вечная скорбь.

Раньше подшучивала. Давно моей матери не случалось шутить. Теперь она сидела на своем троне, глядя в пустоту, и по ее прекрасному лицу не заметно было, слышала ли она хоть слово из нашего рассказа.

Было время – я его почти забыла, – когда мать была умной, веселой, разговорчивой. Теперь в ней осталась только красота, а под ней все было выедено, как моль выедает шелк. И все же от нее глаз было не отвести – мне никогда не бывать такой красивой.

А вот сестра безупречно воплощала грацию матери. Так же держалась, хотя наружностью больше напоминала отца: кожа смуглее, волосы светлее, и эти темные глаза – как прудики ночи. Оршейд сидела рядом с матерью, благовоспитанно сложив руки на укутанных бархатом коленях, надо лбом у нее свивались серебряные завитки.

Она слабо улыбнулась мне, когда я вместе с Сиобан вошла в зал, но озабоченного взгляда не подняла.

Отец хмурился, явно еще не веря.

– Невозможно, чтобы такое сотворили люди, – сказал он.

Сиобан склонила голову:

– Мы послали в Дом Камня шесть Клинков. Они нашли множество тел, тиирн. Насчитали шестьдесят и остановились, потому что всех не перечесть, но пойми, это лишь малая доля потерянных жизней. Может быть, кто-то и выжил, но в Атекко наши разведчики не нашли живых.

– В Атекко не осталось живых? – прошептала Оршейд. (Я видела, как она напугана – как в детстве, когда я, негодная старшая сестра, запугивала ее сказками о призраках и чудовищах.) – На весь город… никого?

– А сколько выжили в наших лечебницах? – спросил мой отец.

– Девятнадцать, – ответила я.

Его взгляд скользнул ко мне.

– Кто-то из них может говорить?

Я как дура съежилась под пристальным отцовским взглядом:

– Сейчас нет. Сейчас все они без сознания. Что это сделали люди, сказал тот, которого я везла. Но больше ничего сказать не сумел.

– Слышал, – угрюмо отозвался отец.

Конечно, теперь уже все слышали. Мой спутник в толпе встречавших нас у входа в Удел едва сумел выдавить несколько горячечных обрывков фраз и, вцепившись в плечо какой-то оторопевшей женщины, рухнул наземь.

Я взглянула на свой рукав, запачканный его лиловой кровью.

– Еще одно. Он мне сказал, что был тринадцатым от каменной короны. Если Атекко пал и других выживших не осталось, это означает…

По комнате разнеслось сдавленное, задушенное мычание. Моя мать зажимала рот пальцами, на лице у нее читалось отчаяние. Такое простодушное отчаяние, какое бывает на лице малых детей.

– Совсем один, – прошептала она так тихо, будто и не собиралась выговаривать этого вслух.

Отец не дал ей ничего больше сказать: остановил, взяв ее за руки. И, уставившись на их переплетенные пальцы, задумался.

– С выживших не сводить глаз и доложить мне, как только кто-то из них очнется, – велел он. – Особенно тот. Я хотел бы поговорить с ним немедля. Думать не хочу, что им пришлось вынести.

Я совсем обессилела. Покинув родителей, свернула к своей комнате, но Сиобан меня перехватила:

– Надеюсь, ты не так глупа, чтобы решить, будто это все.

– Сиобан, я только что выудила из болота десяток мертвецов.

– А еще ты плюнула в лицо присяге всего… – она прищурилась на времяуказатель, – всего четыре часа назад. Стена теперь, после последних событий, под плотным наблюдением. Но дополнительная охрана – не основание пренебречь чисткой оружия.

С другим командиром я бы, пожалуй, заспорила. Но спорить с Сиобан – все равно что говорить с камнем. И я с усталым вздохом отправилась в оружейную – бросив по дороге еще один взгляд на расписанное предплечье и заметив на нем клочок чистой кожи. Если уж выбирать, лучше наряд в оружейную, чем еще один крест.

Так что я собралась с силами и дотащилась обратно в Сердце Клинков, в самую глубину Удела, в такую темноту, что чудилось – идешь сквозь ночное небо.

Дом Обсидиана строился в пределах Удельных утесов и наполовину внедрялся в стеклистый черный камень. В стены были врезаны мерцающие серебряные светочи, бросавшие рябь отблесков на потолок. Под нашими утесами угнездился целый городок: дома, лавки, правительственные здания. Каждый строился по своему плану, но все из одного камня, и все соединялись с одним Сердцем.

Когда я была ребенком и еще оставалась одной из тиирн, мне случалось сопровождать родителей в дипломатических визитах к другим Домам. Тогда я дивилась высоким, свободно стоящим зданиям и нарядным дворцам – каждым из них можно было гордиться. Но мне и тогда они казались беззащитными, как бумажные фигурки под дождем. Вот так, открыто, под небом, дождями и ветрами? Так отделены друг от друга? Тогда мне это казалось немыслимым. Маленькой, испугавшись темноты, я прижимала ладонь к стене и, клянусь, чувствовала биение тысячи сердец – всех сидни, живших в этих стенах, и биение сердца самого Удела. А в этих домах стены были простым холодным кирпичом.

В эту ночь те бумажные дворцы не шли у меня из головы. Я бывала когда-то в Доме Камня и там тоже видела такие дворцы. Теперь его разрозненным строениям предстояло рассыпаться в прах.

Работу я закончила незадолго до полуночи, но страшно было подумать – вернуться к себе и лежать там одной в темноте. А вот в таверне меня приняли с распростертыми объятиями, несмотря на переполох, который я наделала накануне. Мне, не спрашивая, подали любимое вино, воздух был жарким, как поцелуй, гремела музыка, какой-то незнакомец задержал на мне взгляд.

Среди много другого я любила Дом Обсидиана и за это: мы были одним из самых больших Домов фейри, а значит, то и дело встречались с незнакомцами. Если не сумею забыться вином, можно было забыться другим: урвать поцелуй у стены – и за дверь, в постель. В темноте я не увижу, какими глазами он рассматривает кресты у меня на предплечье. А если основательно напиться, мне и дела не будет до его взглядов. Лишь бы не оставаться одной.

Но в эту ночь меня преследовало что-то, чего не растворишь в чужом дыхании. Я выпила, потом еще выпила и еще – довольно, чтобы пожелать прикосновений. И все же вывалилась из пивной в одиночку. Не скажу точно, куда я собралась. Я сама удивилась, когда прошла, пошатываясь, мимо своей двери и зашагала в глубину Удела.

В лекарском квартале всегда хватало работников, но в такой поздний час было тихо, шаги не слышались. И сама я, даже пьяная, ступала бесшумно – недаром десять лет прослужила в Клинках. Свернув за угол, я скользнула в приоткрытую дверь, и вот передо мной тот медноволосый из Камня.

Он походил на картину. Совершенно неподвижен, глаза закрыты, темные ресницы лежат на светлой щеке. В прошлый раз я почти не разглядела окровавленного, искаженного болью лица. Сейчас оно было чистым и гладким, будто фарфоровое.

Безмятежность лица разительно, мрачно противоречила остальному. Неудивительно, что он потерял столько крови. Тело его было изорвано в клочья.

Черная шелковая простыня покрывала его до бедер, оставляя открытым живот. При виде его я резко выдохнула сквозь зубы. Бинты в лиловых пятнах стягивали его ребра, и под этими бинтами творили целительную магию травы, цветы и заклинания. Целители-сидни, верно, весь день и немалую часть ночи накладывали заклятия и нашептывали молитвы Матире и ее сестрам. Многим сестрам, судя по тому, как это выглядело.

Я не сводила с него глаз. Мне вдруг стало стыдно. Непонятно, зачем я сюда пришла.

Глупо. Это была глупая мысль.

Я уже хотела отвернуться, когда услышала звук – стон.

Я снова повернулась к нему. Веки Каменного чуть дрогнули. Одна рука потянулась к животу.

– Не надо. – Я в два больших шага пересекла комнату и успела поймать его руку. – Не трогай, ты ранен.

Голова его перекатилась набок, глаза приоткрылись. Они были зелеными, как мох, – невиданного среди сидни цвета.

Он с удивительной силой выдернул у меня руку, невнятно забормотал и приподнялся на локтях. Вытянул шею, разглядывая свой изуродованный живот.

– Перестань, – сказала я, когда он хотел ощупать повязку. – Это для твоего блага.

Но когда я снова потянулась к его руке, он покачал головой и отдернул ладонь.

– Я должен увидеть, – свистящим шепотом выдавил он.

Он сдвинул два витка повязки, забулькала кровь, а он просто смотрел, как она льется, хотя я, выбранившись, искала глазами целителя, новую повязку, что-нибудь – что угодно, лишь бы остановить новый поток крови.

– Не приснилось… – чуть громче шепота выговорил он.

Я похолодела от его голоса. Он нашел меня взглядом – больным и гневным.

– Да, – шепнула я, словно ужалив.

– Сколько… сколько осталось?

– С тобой – девятнадцать.

Лицо у него перекосилось. Кровь уже разливалась по бледной равнине его живота, расцветала пятнами на простынях. Я выбранилась.

– Не шевелись.

Я поправила повязки на ранах. Наверняка он ощущал жуткую боль, но ничем ее не выдал.

– Ты здесь в безопасности, – сказала я.

Взгляд у него потемнел, будто я сказала что-то страшное.

– В безопасности?

Голос как зазубренное лезвие.

– Не разговаривай, – просила я, но он и так уронил голову на подголовье, будто разом лишившись сил.

– Как дождь шумит, – пробормотал он, и ярость его разом сменилась непроглядной, беспросветной скорбью.

Я его не поняла. Кажется, он сам себя не очень понимал. Но его горе держало меня, не давая уйти. Ни о чем не думая, я накрыла ладонью его руку.

– Все будет хорошо, – зашептала я, но в его глазах уже стояла равнодушная пустота.

Он еле заметно мотнул головой:

– Плохо.

Но пока это слово долетело до моих ушей, он провалился в беспамятство.

Мне здесь было не место. Кое-кто счел бы большой угрозой присутствие такой, как я, – отверженной богами – в святой обители исцеления.

Но я смотрела на лежащего, и в голове было одно: мой давний визит в Дом Камня. Множество маленьких строений, разделенных дождем. Нет ничего печальнее такого одиночества. А теперь оно навсегда.

И я осталась, держала его за руку, пока не опустились веки. А когда я глубокой ночью распахнула глаза, сердце колотилось как бешеное. В темноте я нащупала холодную поверхность камня. Я прижала к нему ладонь… воображая себя единой со всеми; под одной ладонью была теплая кожа Каменного, а под другой сотни тысяч других и сам Удел.

Глава 8

Макс

Когда я вернулся к Зериту, час был уже поздний. Стражники молча махнули мне, позволяя пройти. Мне не понравилась их беспечность. Она означала, что меня ждали. Что Зерит знал – я вернусь.

Когда я открыл дверь, Зерит непринужденно развалился за столом в библиотеке и всем видом показал, что не удивлен.

– Максантариус. Какая неожиданность. – Он улыбнулся и скроил чрезвычайно удивленную мину. – Ты еще не смирился с последней частью нашего разговора?

– Моф Ретам, – сказал я. – Новобранец. Он в отделении командира Чарла. Хочу забрать его к себе.

– Новобранца? Зачем?

– Отдаешь его мне или нет?

Зерит передернул плечами:

– Отлично. Чарлу, думаю, это все равно. – Он покосился на меня. – Я понимаю это как официальное согласие на щедро присвоенный тебе ранг, генерал Фарлион.

У меня кожу закололо от такого именования. А когда я услышал свой ответ, покалывание перешло в мурашки.

– Да, согласен.

Его бодрое: «Рад слышать» – догнало меня уже в дверях.

На полпути по коридору я остановился. Из-за угла вывернула Нура, и мы молча уставились друг на друга.

На миг меня ошеломила мысль, что с прошлого раза, когда я видел ее в этом доме, все у нас переменилось. Тогда была жива моя семья. И я любил Нуру, бесконечно доверял ей. Теперь это представлялось жестокой шуткой. Теперь здесь нас обоих окружало все, что отняли война и Решайе. А оказались мы тут из-за нее.

– Открылась великая тайна, – заговорил я. – Сколько всего было, и все ради одного удара.

Она чуть заметно переменилась в лице:

– Не так все просто.

– Разве? На мой взгляд, выглядит так, будто ты готова убить тысячи ради… чего? Короны? Вот зачем тебе понадобилась Тисаана?

– Ты будто забыл, что я исполнила все ее желания.

Я захлебнулся воздухом. Подумать только: было время, когда именно это ее умение меня восхищало – ее способность отшелушить чувства, быть беспощадной. Она всегда была лучшим солдатом, чем я. Десять лет, чтоб мне лопнуть, понадобилось, чтобы понять, какую она заплатила цену.

– Не понимаю тебя, Нура. – Я отвернулся. – Не понимаю, как ты можешь, глазом не моргнув, говорить так в этом доме.

Я не ждал ответа. Я уже прошел половину коридора, когда Нура окликнула:

– Макс, ты сказал Зериту, что возглавишь войска?

Я придержал шаг. Не оглянулся. Ей хватило моего молчания.

– Это окупится, – сказала она. – Даю слово.

Я чуть не расхохотался. Как будто ее обещания еще чего-то стоили!

Когда я в первый раз продавал душу Орденам, я хоть был молод и глуп – не понимал, что вгоняю кинжал себе в живот.

В этот раз я чувствовал каждый дюйм стали.

Ту ночь мы с Тисааной проспали в садовом флигеле. Я не шутил, когда говорил ей, что не могу оставаться в этом доме. Да и теперь, свернувшись рядом с Тисааной на койке в холодном домике на краю поместья, я все еще ощущал над собой его стены. Думаю, дело было в запахе. Едва попав сюда, я и с закрытыми глазами мог бы сказать, где очутился. Этот запах сосны и железа в считаные мгновения отбросил меня на десять лет назад. И не отпускал.

Я смотрел в потолок, на пробивающиеся между стропилами лунные лучи. Тисаана спала, но чутко, неглубоко. Ее руки и ноги переплелись с моими – как корни в земле.

Одна фраза застряла у меня в памяти: «Завтра я ухожу воевать за Зерита Алдриса».

Нелепые слова, отражающие страшную, кривую правду.

Я с горечью вспоминал, каким был пять лет назад. Когда, еле выбравшись из притонов Севесида, пытался окружить садом свою хижину в глуши. Тогда я рад был бы там и залечь, как камень посреди бурного потока.

Не знаю, жалел я того себя или завидовал ему. В том человеке была уверенность. Он был уверен: нет в этом мире ничего, что стоило бы спасать. Он был уверен: если что-то и стоит спасения, он все равно ничем не может помочь. А больше всего он был уверен, что никогда, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не окажется больше на поле битвы.

Я тосковал по той уверенности.

Но зато…

Я снова ощутил руку Тисааны на своей груди. Тепло ее дыхания под подбородком. Щекотавшую мне нос прядь волос.

«Зато, – подумал я, – есть это».

Было за полночь, когда я осторожно откинул колючее одеяло. Выпутался из рук Тисааны, сунул ноги в незашнурованные сапоги и встал.

От холода за дверью застучали зубы. Вознесенные над нами, я и забыл, как холодны ночи здесь, на севере, в это время года. Я не додумался прихватить куртку, но засунул руки в карманы штанов и зашагал по дорожке к большому дому. Людей вокруг было теперь не много, суета затихла, и установилась жутковатая тишина.

Идти до дома было не близко. Я не пошел в главные ворота – обогнул сзади, через площадку, где когда-то Брайан муштровал меня, загоняя до того, что я меча не мог удержать, – и дальше по дорожке, где когда-то мы носились наперегонки с Атраклиусом. В ряду деревьев угадывался в темноте просвет дорожки, что когда-то вела к домику Киры.

Маленькая дверца пряталась под одним из балконов – совсем неприметная в сравнении с великолепием парадного входа. Я провел пальцами по дверному косяку с внутренней стороны. Что-то внутри сразу напомнило, где она – та щербинка, которая, если знать, как нажать, высвободит язычок замка и позволит повернуть ручку. Нашел ее когда-то Атраклиус. Мы, дети, считали ее своей тайной. Каждому случалось иногда незаметно выбираться из дома. Даже Брайану.

Я проскользнул в дверь.

Так тихо было… Все, кто здесь обитал, расположились наверху, оставив эти коридоры в тусклом свете настенных лампад. Я прошел к лестнице, поднялся по узкому пролету на этаж и еще на один, пока не открылся узкий проход для слуг, выводивший в главный атриум. Там я остановился.

Не мог сойти с места.

Передо мной была двойная дверь. За ней – бальный зал, и широкая лестница, и проход в мою прежнюю спальню и комнаты родных. Там они жили и там умерли. Там я их убил.

Девять нарисованных пар глаз смотрели на меня со стены у двери – старые фамильные портреты. Маленькие, скорее наброски, чем законченные работы, но матери они нравились, и она нашла для них место. Вся семья, переданная свободными естественными мазками, отвечала моему взгляду. Родители – у отца и здесь улыбка в глазах, а мать в глубокой задумчивости. Кира – ей здесь всего десять лет, и видно, что у нее нашлись бы дела поважнее. Вариасл, очень старающийся держаться с изяществом, и дальше близнецы: одна ухмыляется, другая хмурится. Атраклиус, суровый до смешного: каждому видно, что суровость напускная. Брайан благородный, серьезный. И я в восемнадцать лет, чем-то недовольный и понятия не имеющий, какой я счастливец.

Мне вдруг стало трудно дышать. Так долго я видел эти лица только во сне.

– Странно оказаться здесь после стольких лет, – прозвучал голос за спиной.

Мне стало холодно.

Знакомый голос. Чистый выговор.

Я обернулся. Лунный свет показал мне лицо шагнувшей к картинам Тисааны. Но движение было не ее – неуклюжее, дерганое.

Я зажмурился, напрягся каждой жилкой:

– Уходи.

Я едва выдавил из себя это слово – единственное, на какое хватило сил. Ничего не могло быть страшнее лица Тисааны, в котором не осталось ничего, что делало ее – ею. А здесь, среди призрачной семьи, отвращение было таким острым, что дыхание сперло в груди.

Она сделала еще один шаг, протянула руку:

– Ты сердишься.

– Не тронь меня! – Я отшатнулся.

Решайе отстранился, с холодным любопытством выглядывая из глаз Тисааны:

– Ты и столько лет спустя все грезишь мертвецами. Хотя они делают тебя слабым. – Любопытство сменилось обидой. – У тебя никого, кроме меня, нет. А ты все грезишь мертвецами.

«Они были лучшим во мне, – мысленно ответил я. – Как ты смеешь так о них говорить!»

– Тебе здесь не место, – сказал я.

– Я навсегда здесь. Так же как в тебе.

Она снова и снова тянулась ко мне. Я дернулся в сторону, схватил Тисаану за плечи:

– Не тронь меня.

Но она смотрела с сердитым вопросом в расширившихся глазах.

– Почему ты так говоришь со мной? Ты брал мою силу. Тебе досталась моя любовь, я…

– Любовь! – выплеснул я вместе с кипящим, обжигающим гневом. – Ты не знаешь, что такое любовь.

– Любовь – это желание, – возразила она. – Любить – значит вожделеть. Жаждать. Думаешь, мне это незнакомо? Думаешь, я не вижу этого в тебе? Всего, чего ты жаждешь, Максантариус. Всего, чего ты желаешь. Если любить – значит жаждать биения чужого сердца, я знаю любовь. Я люблю ее. А до нее – тебя.

Впервые за десятилетие я слушал Решайе без ненависти и страха.

Я жалел это существо.

– Должно быть, это мучение, – прошипел я. – Такое вот существование – чуть-чуть не дотягивать до человечности и притом совершено ее не понимать. Ты только и способен, что передразнивать тень тени того, кем ты, может статься, был в незапамятные времена. И способен ты только уничтожать, все остальное у тебя отнято.

Лицо Тисааны исказила несвойственная ей презрительная усмешка. Она снова потянулась ко мне и, хотя я отстранил ее на вытянутую руку, коснулась пальцем моей щеки. Я ощущал магию, бьющуюся в ее прикосновении.

– Ты взял у меня все. Все, Максантариус. А оплакиваешь их и тянешься к ней, и сердце твое обращается к иному, как и ее сердце. Я чувствую вашу боль. Я вижу, как мучит ее мысль завтра потерять тебя. Я вижу, как мучат тебя те, кто даже не способен увидеть твоего горя. Вы оба от этого делаетесь слабее и все равно цепляетесь за это всеми силами. Почему?

Вопрос повис в воздухе, отточенный гневом и странным, почти детским недоумением. Она шарила пальцами по моему лицу, словно искала в нем ответа.

Но я медленно отвел ее руку:

– Я говорил тебе меня не трогать.

Она сжала зубы, отступила, но не отпускала моего взгляда.

– Она сильнее тебя, – сказал я. – Я был слабее, а она сильнее. Но если ты причинишь ей зло, Решайе, я загоню тебя в твою любимую белую комнату. И запру в ней навсегда. Навсегда. Понял?

Ее ладонь поднялась и снова прижалась к сердцу.

– Знаешь, что-то изменилось, – тихо сказала она. – Очень глубоко. Глубже всего этого. Я будто чувствую… – Она нахмурилась. – Будто что-то ищет. Тянется. Старается меня увидеть. А мне что-то не хочется, чтобы меня видели.

Не хватало у меня терпения на его бессвязный бред. Тем более здесь.

– Ты понял, Решайе?

Два разных по цвету глаза взглянули на меня: сперва тусклые от обиды, затем засверкавшие жутким нелюдским восторгом. И по губам расползлась улыбка.

– Понимаю ли? – повторила она. – Как же не понять? Максантариус, мы всегда понимали самые темные тени друг в друге.

Глава 9

Тисаана

На следующий день Макс уехал.

Зерит, не теряя времени, собрал ему войска. Я стояла с ним рядом, когда он в первый раз смотрел на море зеленых, голубых и золотых мундиров с верхнего балкона Ривенайского форта.

Здесь все казалось явственным до боли в глазах. Макс со своим войском должен был отправиться в Антедейл, захватить одну из самых укрепленных областей Ары, а затем владения семьи Лишан. Между делом ему полагалось взять несколько городов поменьше. А я здесь должна буду заниматься тем же самым: воевать и покорять.

Свои сражения беспокоили меня меньше, чем его.

Я и без магии знала, о чем думает Макс. Глядя на собирающееся войско, он стиснул сложенные перед собой руки, расправил плечи, сжал зубы. Он был в мундире командующего. Встающее солнце очертило золотом его профиль. Наверное, со стороны он выглядел до мозга костей полководцем, полным целеустремленности.

Но я была с ним, когда он, застегивая мундир, на долгих полминуты засмотрелся в зеркало и все его лицо источало злобу. И в его рукопожатии я чувствовала безмолвную мольбу, или просьбу о прощении, или то и другое вместе. Я знала, что его жесткие морщины выражают не воинственную решимость, а ужас.

Я видела, как он погружается в страшнейший из кошмаров.

И все это из-за меня.

Перед его отъездом мы урвали несколько минут наедине. Когда он обернулся ко мне и я поняла, что это прощание, сердце застряло у меня в горле. Меня душили слова – на аранском и на теренском.

Я всегда умела найти что сказать. Но в такие минуты, когда слова – не радующие слух звуки, а грубая шершавая правда, они не шли с языка.

– Обещаю, что выживу, если выживешь ты, – слабо улыбнулась я.

– Сулишь поощрение? – Он поднял бровь.

– Конечно, – шутливо сказала я, прижимаясь к нему. – Соблазняю, чем могу.

– Рад, что последние события не подорвали твоей самоуверенности.

Ком в горле разбух и не давал говорить. Улыбочка медленно сходила с лица Макса.

– Если ты сможешь, – пробормотал он, – то, наверное, и я смогу. – Его глаза оказались так близко, что я видела каждую прожилку, каждый перелив цвета. – А ты должна выжить! Договорились?

Не доверяя своему голосу, я кивнула. Взяла в ладони его лицо и поцеловала – долго, глубоко. Когда отстранилась, губам стало холодно и в руке, когда из нее выскользнули его пальцы, стало до боли пусто.

Вместе с Зеритом я смотрела с балкона военного штаба, как он уезжает. Не могла отвести глаз, даже когда Макс превратился в золотое с зеленым пятнышко вдали. Перед тем как пропасть из виду, он в последний раз оглянулся и махнул мне рукой. Я ответила. У меня щипало глаза.

Я чувствовала на себе взгляд Зерита, но не повернулась к нему.

– Он вернется, – сказал Зерит.

«Пусть бы попробовал не вернуться! – подумала я. – Должен!»

– Почему он? – спросила я. – Почему ты поставил во главе армии того, кто так тебя ненавидит?

– Потому что он хороший полководец.

– Уверена, у тебя много хороших.

– Может, я выбрал его потому, что он меня ненавидит, а я смог его заставить.

Я метнула на него взгляд. Зерит, непринужденно опираясь о каменную стену, кривил уголки губ в улыбке. Внешне смотрелся беззаботным, как угревшийся на солнышке кот.

Но я заглядывала глубже.

Что-то во всем этом было не так. Небрежная поза хорошо отработана, заучена, и улыбка как бы вымученная, и приторный до липкости голос с деланой ленцой…

Нет. Не так все просто. Не совсем так.

– Что ты на меня так смотришь? – Зерит склонил голову к плечу.

– Помнишь нашу первую встречу? Мне было, наверное, лет четырнадцать.

Он хмыкнул:

– Пожалуй.

– Я так взволновалась, увидев такого же, как я. Пусть и с некоторыми отличиями. – Я коснулась золотистых пятен на своем лице и с усмешкой подняла бровь. – Я просила рассказать мне об Аре, и ты взял нож и вырезал на яблоке очертания континентов. Трелл, и Бесрит, и даже земли фейри. Показал мне, где расположена Ара.

– Не припоминаю. – Его улыбка стала отчужденной.

– Конечно, ты забыл. А я хранила то яблоко, пока совсем не прогнило.

Я и сейчас помнила, как это выглядело: белая мякоть сморщилась, пестрая кожица «континентов» проедена мухами. Я все испробовала, пытаясь его сохранить, – невозможное дело удушливо-жарким треллианским летом. К тому времени как я наконец сдалась и его выкинула, яблоко выглядело погибшим миром – почерневшим, распадающимся, как гниль, которая теперь зарождалась на телах под моими пальцами. Зерит к тому времени был, конечно, далеко за морем. А я, выбросив яблоко в помои, вернулась в свою комнатушку с одной мечтой – о том, что лежало за ее глухими стенами.

– Я была так молода, – сказала я, – что приняла за доброту то, что ты со мной сделал. Ты, Зерит, всегда умел подвесить перед носом целый мир так, что чудится – только руку протянуть.

Я плотнее закуталась в плащ, сунула в карманы заледеневшие пальцы и направилась вниз.

Умом я понимала, что семья Макса была из важных. Но, проходя коридорами поместья Фарлионов, видела ее новыми глазами. Увидеть самой – совсем не то, что в отпечатках памяти Решайе. Те смутные картины не передавали размаха и непривычной красоты. Макс редко говорил о родных. А теперь я в точности представляла, чем были Фарлионы до их гибели. Такое поместье подобает семейству в двух шагах от вершины власти.

Коридоры были увешаны картинами. Я задержалась перед женским портретом: длинные темные волосы, устремленные вдаль карие глаза. На губах полуулыбка – такая же, как у Макса, когда он уходит в свои мысли. Наверняка его мать. Рядом был мужчина – черноволосый, с сединой на висках, с глубокими улыбчивыми морщинами, всей лепкой лица так похожий на Макса, что я с одного взгляда узнала его отца.

Сзади прозвучали легкие шаги.

– Нам сегодня же надо браться за дело, – сказала Нура. – Работать над стратегией. И упражняться, конечно. Взять Казару будет не просто, наши силы разделены. Нам во многом придется полагаться на тебя. И чем раньше мы возьмем столицу, тем скорее закончится этот кошмар.

Я впервые видела Нуру такой многословной, и впервые она так открыто выражала отвращение – не считая вчерашнего метания ножей в столовой. И еще что-то появилось в ее голосе – отзвук скрытой неловкости. Я даже заметила, как дрогнуло ее лицо под маской ледяной невозмутимости, едва мы вошли в этот дом.

Я развернулась к ней:

– Почему ты промахнулась, бросая ножи?

Она растянула губы:

– Думаешь, тебе одной хватило дури пролить кровь на договор?

А-а…

Теперь, когда это прозвучало, выглядело совершенно очевидным. Как я раньше не поняла.

– Ты не можешь действовать против него.

– Убить точно не могу.

Она выразилась иначе, чем я. Стоит взять на заметку.

– Мы с Зеритом… никогда не ладили, – сказала она. – А всякий Второй – неудачливый соперник верховного коменданта и наследник его власти. Заручиться клятвой верности – разумно. Как бы я ни презирала этот путь.

Казалось, слова причиняли ей настоящую боль. Я не сомневалась, что ей это действительно ненавистно. И не сомневалась, что это – единственная причина, по которой Зерит еще жив.

– В этом мы с тобой заодно, – добавила она. – Нам обеим желательно покончить с этим как можно скорее.

Я не ответила. Сделала несколько шагов по коридору, без всякой цели, разглядывая другие полотна. С них смотрели темноволосые, темноглазые подростки. Потом я остановилась, увидев лицо, от которого сжалось сердце.

Он поразительно переменился. На этом портрете Макс был юным, почти мальчишкой. Лицо мягче, да. Но прежде всего разительно отличались глаза – у мальчика не было знакомого мне холодного, пронзительного взгляда.

– Он выглядел совсем другим.

– Он и был другим – в те времена. Не таким… боязливым. Если чего-то хотел, готов был на все. – Нура смолкла. И не сразу, с отзвуком грусти, добавила. – Он был невероятно одарен.

Она так это сказала, что у меня зубы заскрипели. «Был невероятно одарен» – как будто потом он все дарования растерял. И «на все готов» звучало у нее как что-то похвальное.

Макс увидел, во что обходится война, и счел цену неприемлемой. Не от робости – от жалости. А этот ребенок, что надменно смотрел на меня со стены? Он был не отважным, а глупым. Сколько я видела молодых треллианских солдат с таким взглядом – взглядом, говорившим, что они заранее отпустили себе вину и то, что они сейчас со мной сотворят, – просто еще один шаг в их «на все готовы».

Он ничего не потерял. Он кое-что приобрел.

Я отвернулась.

– Сиризены сказали мне, что беженцы устроены, – произнесла я. – Хочу их увидеть, прежде чем браться за другое.

– После можно будет.

– Я прежде всего повидаю их. Потом будем работать.

Видно, она по моему голосу поняла, что спорить бесполезно, потому что с досадой вздохнула:

– Хорошо, если ты настаиваешь.

Это были не дома – лачуги. Треллианских беженцев разместили в больших уродливых строениях у городской черты; камень крошился, дерево прогнило. Внутри они оказались разбиты на маленькие комнатушки, что было бы и не плохо, не будь они такими ветхими и запущенными. И местность кругом выглядела не лучше. Здания стояли за пределами столицы – достаточно близко, чтобы над ними нависали стены и виднелись башни за стенами. Так близко, что у меня вспотели ладони при мысли о скором сражении за город.

– Здесь безопасно, – заверила в ответ на мой вопрос Ариадна. – Никому эта земля не нужна. Да и не станут ни Авинесс, ни Зерит разрушать город, который рассчитывают занять, – ни внутри стен, ни снаружи.

Мне это не нравилось. Совсем не нравилось. И я холодела, будто в ледяной тени, вспоминая все, чего не додумалась внести в договор. Я не один час обдумывала свои требования, постаралась избежать всех возможных ловушек. Но могла ли я предотвратить вот это? Как было подобрать слова, требующие, чтобы уборные работали и окна были целыми?

Беженцы деловито устраивались в новой жизни, уж какая была. Но магия во мне улавливала в них не только радость, но и сомнения. Они, что ни говори, знали, как выглядит убитая войной земля. И знали, что ей грозит.

Нура с Ариадной отошли в сторону. А вот Саммерин остался со мной, и его молчание говорило, что думает он о том же.

– Я должна была предусмотреть, – вырвалось у меня.

– Невозможно предвидеть все исходы.

«Но нельзя ли было выторговать за мою жизнь больше этого?» Я не сказала этого вслух, но Саммерин коснулся моего плеча, коротко, без слов утешая в невысказанной боли.

Потом я помогала Серелу перебраться в новое жилье. «Перебраться» – не совсем то слово, ему просто надо было разобрать свои пожитки. Из имения Эсмариса он захватил всего один маленький мешок – потертый кожаный ранец, с которым и там не расставался. Пока он доставал из него три рубахи и две пары штанов, я обошла комнату, подсчитывая пятна сырости на потолке. Четыре потрепанные, изорванные книги он бережно сложил в углу, где стена сходилась с полом, – книжных полок не нашлось. В единственный шкафчик с ящиками он спрятал три вещи: серебряное ожерелье – я знала, что оно перешло к нему от матери. Жестяную дудочку, на которой он за эти годы наловчился красиво играть. И вырезанную из кости фигурку птицы.

Последним был его меч – самое ценное имущество, возможно стоившее дороже всего жилища.

– Я его чуть не оставил, – заметил он, отложив оружие, и, наморщив нос, смерил его взглядом. – Он… это его, знаешь?

– Знаю.

Я вспомнила окровавленный плащ, который с наслаждением сбросила сразу после прибытия на Ару. Вспомнила, как скручивались в очаге у Макса клочья моих обрезанных волос.

– А все-таки… – Серел тронул рукоять, как трогают за плечо друга. – На всякий случай.

На всякий случай.

Как мне хотелось, чтобы моему другу никогда больше не выпало «всякого случая». Чтобы ему можно было расстаться с острой сталью. Я смотрела, как Серел кружит по комнате, изучая свое новое жилье, и комок вставал у меня в горле.

– Прости, – сказала я. – Не думала, что будет так… – Я запнулась на слове. – Я скоро раздобуду тебе что-нибудь получше.

– Что? Да тут шикарно! – Он наградил меня ухмылкой.

Боги, ничто не сравнится с его улыбкой. Она осветила все лицо. Он подошел к окну, простер руки:

– Ты посмотри! Из него видна свобода, Тисаана!

Свобода – глаз не отвести: узкий переулок, заваленный мусором, и кирпичная стена с накорябанным на ней очень нехорошим аранским словом.

– Что с того, что не ласкает глаз, – добавил Серел, словно подслушав мои сомнения. – С хорошим часто так.

В другое время я бы непременно воспользовалась приоткрытой им дверью, чтобы, по обыкновению, отпустить на свой счет глупую и злую шуточку. Но сейчас не находила слов.

Мне хотелось ему верить. Но я видела его силуэт на фоне окна, когда он уронил руки, оглядывая столичные трущобы. Видела, как погасла его улыбка и между бровями собрались морщины. И я чувствовала – он тоже в сомнении.

Свобода – да. Но его и многих других снова вырвали из привычной жизни и вышвырнули в мир, которому нет до них дела.

И мое дело – как-то это возместить.

Остаток дня я прожила как в тумане. Упражнялась. Обдумывала стратегию. Вместе с Нурой, сиризенами и Зеритом склонялась над картами. Тщательно следила за Решайе и старательно латала дыры, которые проделывала у меня в груди тревога. И конечно, ничего не показывала. Я мало что умею лучше, чем скрывать колебания, вот и теперь прятала их за спокойной, гладкой как шелк самоуверенностью.

И все же, судя по тому, как за ужином поглядывал на меня Саммерин, он угадал кое-что из того, что я не хотела показать.

– У тебя усталый вид, – сказал он.

В его устах это прозвучало не обидно, а ласково. Был у него такой дар.

– У тебя тоже.

Он тихо усмехнулся:

– Не сомневаюсь.

– Тревожишься за Мофа?

– Макс его прикроет. От всего, от чего сумеет.

«От чего сумеет». Мы оба понимали, что это значит. Одно дело – прикрыть Мофа от магии и стали, прикрыть от ран на теле. Но мы с Саммерином знали, что война ранит глубже.

Саммерин задумчиво раскручивал вино в бокале. При первом знакомстве его спокойствие показалось мне совершенно непробиваемым. А теперь я и в нем видела невысказанное сомнение, оседавшее на молчании, как туман на запотевшем стекле.

– Иногда я боюсь, что всему этому не будет конца, – пробормотала я.

Он помолчал, прежде чем ответить.

– Иногда я тоже. – Он отставил бокал, опустил глаза в стол. – Но я для того так рвался в целители, чтобы чинить то, что сломалось. Пусть даже мои способности так хорошо подходят… для разрушения.

«Подходят для разрушения»… Я вспомнила, как выглядело исцеление силами Саммерина: мышцы, жилы, кожа стягивались будто по собственной воле. Еще я вспомнила, как ощутила его власть над моим телом, когда не сдержала Решайе, – тогда, в казарме рабов в Трелле.

Он сделал то, что был должен, и я была тому рада. Но солгала бы, сказав, что не вижу темной стороны его силы. И Саммерину, наверное, приходилось отталкивать ее так же, как мне – мою.

– Понимаешь, человеческое тело – великолепная машина. – Он говорил будто бы сам с собой. – Все мускулы, сосуды, нервы безупречно согласованы. Но это согласие так легко нарушить. Боец я так себе, но на моем счету больше убитых, чем у остальных в моей части. Я убиваю умело. Вот они и не хотели меня отпускать.

При этих словах он брезгливо наморщил нос, и по спине у меня прошел озноб.

– Как ты вырвался?

– Я им был нужен ради Макса, когда в нем обитал Решайе. Но все равно они ждали от меня работы воина, а не целителя. Макс тогда поднажал. Сказал, что ему необходим целитель и почему бы не я, раз уж я все равно его оседлал. – Слабая улыбка. – Это, конечно, он так выразился.

Я улыбнулась. Конечно он.

– Мне трудно представить тебя кем-то, кроме целителя, – сказала я. – Тебе это так подходит.

– По правде сказать, Тисаана, целительство – это война. – Он только теперь вскинул на меня глаза, и в них под обычным спокойствием мелькнуло что-то острое и шершавое. – Действуешь иногда чисто по наитию. И бывает, вопреки всем стараниям, проигрываешь бой. Исцелять по любому счету труднее, чем убивать. Но это уж всегда так. Я прошел обе дороги. Разрушать просто. Создавать трудно.

Он откинулся назад, глубоко затянулся из трубки. И когда заговорил снова, улыбка сползла с его губ.

– Но дело того стоит, – сказал он. – Это дело всегда того стоит.

Мне выделили комнату в гостевом крыле дома. Здесь не пахло смертью, как в главных жилых помещениях, и в Решайе эта комната тоже не всколыхнула воспоминаний. Но все же я, лежа в темноте, костями чувствовала отсутствие Макса. А ведь я привыкла терять тех, кого люблю. И не ждала, что у одиночества окажутся такие острые зубы.

Решайе обвился вокруг моей боли, как струйка дыма вокруг чашечки трубки. Я чувствовала, как он перебирает и с любопытством рассматривает мою печаль.

При других обстоятельствах я бы ее отняла. Сейчас слишком устала.

«Ты знаешь это чувство?»

…Я знаю печаль…

«Не печаль. Скорее это…»

Что «это»? Я показала ему, что пережила, оставляя за спиной Серела, как с тех пор каждую минуту мечтала его вернуть. И еще сочащуюся кровью рану от потери матери, хотя с тех пор прошло столько лет, что ее черты стерлись в памяти.

…Горе… – пробормотал Решайе.

Я удивилась: ему понятно горе?

«Пожалуй, это можно назвать горем. Боль от чьего-то отсутствия».

…Для меня было таким горем лишиться Максантариуса. Пока не появилась ты…

Я подавила отвращение. Мне хотелось сказать: «Какое у тебя право грустить по нему, тосковать? После всего, что ты с ним сделал?» Но я старательно спрятала эти мысли, скрыла их там, куда Решайе не дотянуться. И спросила его:

«А что было до того?»

…До того ничего не было…

«А другие люди, носившие тебя в себе?»

…До Максантариуса была белизна, белизна, белизна. Другие были. Но теперь они всего лишь разбитое окно в иные жизни…

Запах моря, женщина глядится в зеркало, убирает от глаз медные волосы. Вкус малины.

«А до того?»

…До чего?..

«Когда у тебя не было других. Или всегда были?»

Молчание. Горестная пустота.

…Не думаю… – прошептал он. – …Может быть, что-то было. Но не помню что. А может быть, всегда только ненужные, разрушенные другие…

Протянутые сквозь травы руки. Снова и снова. Золото под солнцем. Блестящая чернота и отраженное в ней лицо, которое никак не разглядеть, сколько бы ни ворошил свою память Решайе.

Это было почти… по-человечески. Такая грусть.

«Чего ты хочешь, Решайе?»

Долгое молчание. Я чувствовала, как зацепил его мой вопрос.

…Я хочу историю…

«Историю?»

…История – это доказательство, что существует нечто между жизнью и смертью Я так долго существую между. Я хочу… – Он пошарил в поисках нужного слова, не нашел. – …Я хочу чего-то настоящего. И хочу жизни или смерти – вместо того ничто, что между…

Я сморгнула удивление. Не знаю, чего я ждала от него, но только не желания смерти. Хотя разве бы я ее не желала, живи я, как он?

«У нас есть дело, – пробормотала я. – Надо показать им все, на что мы способны. И делать это надо очень осторожно. Но если ты мне поможешь, Решайе, я обещаю тебе историю. И я придумаю, как дать тебе смерть».

…Разве я могу тебе верить? Ты столько раз меня предавала…

Арена. Руки Макса касаются моего тела. И как я отрезала Решайе в доме Микова.

«Я не сумею доказать тебе, что не лгу. Придется просто мне довериться».

…Доверие!.. – с гадким смешком выплюнул Решайе. – …Люди так дорожат такими вещами. Верой без причины…

«Или тебе придется со мной схватиться, и победа будет за мной. Как тогда, в Трелле».

Хотя иногда я гадала: осталась ли победительницей? Или сделала то, чего хотел от меня Решайе либо какая-то его часть?

Долгое молчание.

«Выбор за тобой», – сказала я и плотно задернула занавес сознания.

Передо мной тоже был выбор.

Правда, я не выбирала войну за Зерита. Но пусть не все в моей власти, все же что-то решаю я.

Я хочу победить. И хочу победить быстро. Я всю жизнь выкрадывала малые осколки силы из жадных лап треллианских лордов. Я умею сложить из осколков что-то большее.

Я для того и создана.

Глава 10

Эф

– Что ты здесь делаешь?

Разбудивший меня голос наждаком прошелся по налитой болью голове.

Я с усилием разлепила веки. Шея болела. Щека лежала на черном шелке, поясницу свело, лицом я уткнулась в край кровати. Воспоминания расплывались в выпитом накануне спиртном.

Старая целительница презрительно смотрела на меня:

– Тебе здесь нечего делать.

– Я просил ее побыть со мной.

Голоса прозвучали совсем рядом, ясно, хоть и с хрипотцой от долгого молчания. Я заставила себя выпрямиться. Посмотрела на свою ладонь – ладонь, еще прикрывающую тонкие длинные пальцы. От его пальцев проследила глазами руку до плеча, увидела лицо… два зеленых глаза, внимательно взглянувшие на меня, прежде чем снова обратиться к целительнице.

Тот, Каменный.

Разом вернулась память. Я утонула в смущении. Отдернула руку, отшатнулась от кровати.

– Прости, я…

Но целительница круглыми глазами смотрела только на Каменного.

– Прости, я не хотела так скоро тебя будить. Тиирн пожелал увидеть тебя, как только очнешься. Позволь, я извещу. – Ее взгляд похолодел. – Твой отец не обрадуется, что ты была здесь. Советую удалиться, пока его нет.

Я отвела глаза.

Она торопливо вышла, оставив нас с Каменным в неловком молчании. Я с заметным усилием встала:

– Приношу извинения.

– Не за что. – Он бросил на меня странный взгляд. – Целительница сказала: «твой отец»…

Я скривилась. Иногда – чаще всего – проще, если об этом не знают.

– Значит, – спросил он, – я говорю с?..

– Нет. Тиирна – моя сестра, – слишком поспешно ответила я. – Я тебя оставлю.

Я повернулась к выходу.

– Погоди. Как твое имя?

Я остановилась, обернулась. За хриплым голосом только теперь заметила выговор Каменных, придававший словам странную мелодичность.

– Эф, – сказала я. – Эф Ай-Аллауф.

– Эф, – повторил он медленно, катая слово на языке, как глоток вина.

Глаза у него были обведены темными кругами, смотрели устало, но от этого почему-то казались еще острей. Я чувствовала, что меня видят – рассматривают – так внимательно, как давно-давно не смотрели.

По спине прошел холодок. Не знаю, с непривычки или от неловкости.

– А твое? – спросила я.

– Кадуан Иеро.

Иеро. Этого рода я не помнила, но ведь мне давно уж не было нужды помнить устройство других Домов, тем более малых, как Дом Камня.

– Рада, что нам довелось узнать другу друга, Кадуан Иеро, – тихо сказала я. – Вчера я на это не слишком надеялась.

Что-то мелькнуло в его лице.

– Останься, – попросил он.

– Мой отец этого не хотел бы.

– А я хотел бы. Ты меня сюда привезла. И тебе следует услышать, в чем дело. – Он добавил: – Прошу тебя.

Я колебалась.

Мне и так страшно было взглянуть в лицо отцу, когда он застанет меня здесь и придется объяснить, как это вышло. Но что-то в лице Кадуана, что-то скрытое под его необыкновенным бесстрастием, напомнило мне мои худшие страхи.

Нет ничего печальнее такого одиночества.

Я подсела к его постели.

– Хорошо, – сказала я.

Отец пришел не один. С ним была Сиобан и еще Клеин, сиднийский наставник воинов и разведчиков. Все трое наградили меня странными взглядами. В глазах Сиобан было тщательно скрытое недоумение. Клеин ничуть не скрывал чистого отвращения, на которое я охотно отвечала тем же. А отец мой чуть заметно запнулся и чуть заметно сощурил глаза. Это длилось не дольше секунды, но его неодобрение легло мне камнем на душу.

Если Кадуан что-то заметил, то не показал виду. Не выказывал он и признаков боли, хотя я не сомневалась, что он страшно мучается: боль истерзанного тела и боль полного, внезапного одиночества. Мой отец, и Клеин, и Сиобан торжественно принесли ему соболезнования, но Кадуан их как будто не услышал.

– Мы глубоко опечалены случившимся с Домом Камня, Кадуан Иеро, – сказал мой отец. – Это страшное несчастье, и мы никогда не допустим, чтобы такое случилось с другим домом.

Кадуан лишь мельком взглянул на него.

– Вы там были? – спросил он. – Видели?

– Да, – тихо ответила ему Сиобан.

– Ничего не осталось.

– Ничего.

– Ты мне сказал, это сделали люди, – пробормотала я. – Но я думала… такого не может быть!

Или может? Вопрос тяжело и едко повис в воздухе.

Все смотрели на Кадуана в ожидании ответа, а он смотрел мимо, на дальнюю стену, словно сквозь нее видел горизонт.

– Вы знаете, – заговорил он, – что в мире нет созданий более чувствительных, чем бабочки Каменного Атривеза.

– Прости? – Отец наморщил лоб.

– Они – одни из немногих обитающих среди фейри созданий с врожденной чувствительностью к магии. В следовых количествах, но достаточно, чтобы способностью к предвидению превзойти всех животных. Поэтому их трудно убить. В Атекко они быстро расплодились, потому что мало кто из хищников способен их поймать. При малейшем, самом отдаленном намеке на опасность они просто улетают.

Только теперь он обратил к нам зеленые, как мох, глаза.

– В то утро они все разлетелись. Тысячами потянулись в небо, как пар над озером. Знаете, на что похож шум крыльев десяти тысяч бабочек?

Так спокойно он говорил. Но я перевела взгляд на его руки – они комкали, стискивали край простыни.

Горячечные обрывки слов, услышанных прошлой ночью, всплыли у меня в памяти.

«Как дождь шумит».

– Как дождь, – шепнула я.

Уродливое подобие улыбки скривило ему уголок губ, и он чуть опустил подбородок:

– Именно так. Было красиво.

Я почти услышала это. Почти увидела.

Он больше не улыбался.

– Совсем не похоже на то, что было дальше. Дальше было отнюдь не красиво. Тысячи человеческих солдат обрушились на Атекко. Я не видел, откуда они взялись. Я работал в архивах на окраине города, когда услышал крики, вопли. Выглянул в окно, когда все уже случилось. Они были повсюду. Многие применяли магию.

Короткое молчание. У него дернулся мускул на скуле.

– Спастись почти никто не сумел, – наконец заговорил он. – Слишком много их было. Я собрал тех, кто сумел вырваться, и привел сюда. Остаться нельзя было, мы бы не выжили.

– Но ведь люди настолько слабее нас, – заговорил Клеин. – Как же?..

– Слабее! – Кадуан беспомощно фыркнул. – В природе так не бывает. Даже у самых сильных хищников есть враги. А когда их трое на одного…

– Трое на одного? – ахнула Сиобан.

– Чему удивляться? Срок человеческой жизни – малая доля нашего, и да, телесно они, может быть, слабее. Но в то время как фейри производят хорошо если одного или двоих детей за пятьсот лет, люди плодятся легко и часто. А когда они снова получили доступ к магии… – Взгляд у него потемнел. – Мы засели тут, оставив людей покорять горы, пустыни и моря, очищать от главных угроз самые негостеприимные местности в мире. И при этом… все думаем, что мы им не по зубам.

– Потому что так оно и есть, – с напором произнес Клеин. – Трагедия владений Каменных не повторится. Клянусь тебе в этом. Ваш Дом они застали врасплох. Но нас не застанут, и никого другого тоже.

Кадуан ответил ему жестким взглядом:

– Меня гордыня не успокаивает. Не вижу для нее причин.

Он говорил просто, как о сверившемся факте, – и, пожалуй, был прав. Можно утешаться клятвами мести и надеждами на скорое возмездие. Но что они значат для Кадуана? Разве они возместят то, что уже потерял его народ?

Нет.

Мне представились те одинокие дома под дождем – теперь от них остались холодные груды кирпича.

– Ты можешь остаться здесь. – Слова сами сорвались с моих губ. – Сколько тебе нужно. Ты и все, кто уцелел, здесь дома, если… если вам нужен дом.

У меня горели щеки. Я чувствовала три пары глаз, сверлящих мое лицо. Не мне было раздавать такие обещания. Дом Обсидиана упорно держался наособицу, и хотя Дом Камня был с нами в неплохих отношениях, к союзникам тоже не принадлежал.

Я старательно прятала глаза от отца, глядела только на Кадуана.

И опять мне показалось: он даже не догадывается, что я забыла свое место. Вместо того в его лице едва заметно мелькнуло… что-то мелькнуло.

– Благодарю тебя, – сказал он. – Ты очень добра.

– Разумеется, ты и твои сородичи можете оставаться здесь сколько пожелаете, – заговорил мой отец.

Я удивленно заморгала: даже после моего неуместного обещания не ждала, что он так легко даст убежище чужакам.

– Сородичи, – тихо, словно про себя, повторил Кадуан.

– Их еще восемнадцать, все в лечебнице. Почти все пока без сознания, но ты сможешь навестить их, как только встанешь на ноги.

Кадуан побледнел сильнее, морщинка между бровями углубилась.

– Мне говорили, – продолжал отец, – что ты из рода, имеющего права на каменную корону.

Кадуан быстро покосился на меня и снова уперся взглядом в свои ладони:

– Тринадцатый в очереди. Это, почитай, не право.

– Теперь это не так.

– Какая разница, кто взойдет на престол исчезнувшего народа. Призракам и руинам не нужны вожди.

– Восемнадцати душам в этой лечебнице, как никогда, нужен король.

Кадуан заметно поежился, словно этот титул обжег его:

– Я не рожден править.

– Возможно, – возразил отец, – но придется.

Все надолго умолкли. Наконец Кадуан поднял голову и снова встретился со мной глазами. Я увидела застывшее в них неохотное, невысказанное решение – из тех, от которых у меня озноб шел по спине.

– Темное дело.

Прямо из лечебницы мы направились в отцовский кабинет. Едва закрылась дверь, все резко переменилось. Спокойная уверенность осталась снаружи. Внутри – только холодная сосредоточенность.

– Нам ни к чему всюду видеть угрозу, – сказал Клеин. – Дом Камня – малый народ, и их застали врасплох. С нами такого…

– Ты как будто намекаешь, что погибшие Каменные сами в том виноваты! – не удержалась я.

– Я просто здраво оцениваю ситуацию.

– Здраво! Что здравого в гибели тысяч фейри?

– Мы слишком многого не знаем, – подала голос Сиобан. – Я не понимаю, как им это удалось. Пусть численный перевес был на их стороне, но такое небывалое побоище… И причины мы не знаем.

– Не думаю, что ответы на твои вопросы нам помогут, командир Ай-Рейд. – Отец остановился перед окном.

Из окна открывался вид на поля, начинавшиеся сразу за Уделом. Дальше поднималась Стена, а с такой высоты виден был и пышный ковер леса за ней.

Где-то там лежали руины Дома Камня. Не так уж далеко.

– Согласна, – признала Сиобан. – И все же полезнее найти эти ответы, чем действовать сгоряча. И при всем моем сочувствии к Дому Камня, следует помнить, что мы защищаем интересы сидни, а не Каменных.

У меня брови полезли на лоб. Я развернулась к ней, не находя слов от гнева.

– А в чем состоят интересы сидни? – задумчиво протянул отец. Посмотрел через плечо, и его взгляд упал на меня. – Кажется, ты хочешь что-то сказать, Эф?

Я так отвыкла говорить с отцом, что в другое время онемела бы под его взглядом, – я не могла понять, почему он вообще допустил меня сюда. Но сейчас передо мной стояло искаженное горем лицо Кадуана, и ярость туманила мне мысли, подстегивая язык. Я ответила, не успев ничего взвесить:

– Люди дрались как трусы. Взяли числом. Если люди поступили так с Домом Камня, не пощадят и других. Нам нельзя этого допустить.

– Нам все еще неизвестна причина нападения, – сказала Сиобан. – Рано делать выводы. Возможно, их враждебность относится только к Каменным.

– Думаешь, границы наших домов значат для них больше, чем для нас – их границы? В этой резне пролита кровь фейри. Все равно, какого Дома, – это заслуживает мести. – Я остановилась у стены, прижала ладонь к холодному камню. – Нас хотя бы защищает Удел. У других Домов и того нет. А если другие дома постигнет та же судьба, что Дом Камня, если фейри будут выбивать род за родом, пока мы не останемся одни… Тогда мы в своих тоннелях будем как мыши в норах.

Я не смела встретить взгляд отца. Спустя несколько долгих секунд подняла голову – он все еще смотрел в окно.

Сиобан повернулась к карте, выведенной на стене посеребренными желобками:

– Главная опасность угрожает тем домам, что дальше на юг, ближе к человеческим землям, и в них же больше всего надежды что-то узнать. – Она указывала на значки, обозначившие приморские и островные дома. Дом Тростника. Дом Бурных Волн. Дом Кораблика. Но все они в союзе Титери.

– Иеро об этом промолчал, но и Дом Камня негласно принадлежал к Титери, – добавил Клеин.

«Титери» у него прозвучало, как у другого – «жидкий навоз», и все, соответственно, наморщили нос.

Почти все Дома фейри принадлежали к одному из двух союзов. Титери возглавлял Дом Своевольных Ветров, а Дом Обсидиана держал знамя Кайдра. Отношения между ними были… не из лучших. С последней войны между двумя союзами минуло много лет, но, пока воевали, войны шли ожесточенные. Такие не скоро забываются.

– Эф права, – заговорил наконец мой отец.

При этих словах я невольно захлопала глазами.

– Возможно, это важнее розни между Домами, – продолжал он. – И если для получения ответов придется сотрудничать с Титери, будем сотрудничать.

Клеин вздернул брови:

– Со всем почтением замечу, что Своевольным Ветрам нельзя доверять. Из боязни воображаемой угрозы нельзя забыть о той, что уже держит кинжал у нашего…

– Я принял решение, – ответил отец. – Ныне же вечером напишу Своевольным Ветрам.

Через день-другой после того, как очнулись все Каменные, Кадуан короновался.

На этом настоял мой отец, что меня не удивило: отец превыше всего чтил старый обычай, хотя Кадуан от одной мысли о короне покрылся смертной бледностью.

– Перед кем короноваться? – спросил он. – Перед десятком подданных?

Отец, очевидно, не понимал, в чем вопрос.

– Да, именно, – ответил он.

Коронация состоялась в отцовском тронном зале. Каменные стояли на черном стекле перед помостом – их малая горстка выглядела затерянными в море одинокими суденышками. Произносились положенные слова, шепотом звучали молитвы, обряд Каменных смешался с обрядом сидни. Корону Кадуану вручил мой отец. Над прекрасным изделием из меди и блестящих каменьев поднимались тонкие, как оленьи рога, зубцы – Клинки принесли ее в числе немногого спасенного из руин Дома Камня.

Кадуан встал, и горстка подданных склонилась перед ним. У меня защипало глаза.

Мой отец на своей коронации выглядел властелином всего света. Я благоговела перед ним – перед его быстрой улыбкой, перед отважной решимостью, приставшей скорее стихийной силе, нежели живому, уязвимому созданию.

А Кадуан? Кадуан смотрел мимо своих подданных, мимо моего отца, сквозь Удел, словно искал глазами лежащий вдали родной дом. И казался таким… потерянным.

На рассвете следующего дня прибыли фейри Дома Своевольных Ветров.

Глава 11

Макс

Я честно старался не оглядываться.

Казалось, что так будет легче. Когда мы выезжали, я дышать не мог. Мне вручили столько жизней, велев бросить их тараном против самых мощных городов Ары. Начать предстояло с Антедейла, города-крепости и одного из драгоценных ключей на дороге Зерита к победе. И это, конечно, было бы только первым шагом.

Да, я старался. Но когда, по моим прикидкам, стены почти скрылись из виду, не выдержал, обернулся. Тисаана стояла на балконе – красное пятнышко. Я поднял руку, махнул ей на прощанье.

Моф ехал со мной рядом. Ему дали большую неуклюжую скотину – тягловую лошадь, не желавшую ни шевелиться, ни слушаться всадника, – это было бы очень смешно, будь я в настроении посмеяться.

Он повернулся в седле, проследил за моим взглядом:

– Что она будет делать?

Вознесенные в небесах! Ну и вопрос…

– Будет защищать Корвиус.

– В одиночку? – Моф насупил брови.

В животе у меня все перевернулось.

Я мог бы сказать: «Нет, не в одиночку, с ней вся армия Зерита».

Я мог бы сказать: «Нет, с ней Зерит, который ее предал, и Нура, заготовившая отравленный кинжал на каждую глотку».

Я мог бы сказать: «Нет, с ней Решайе, древняя кровожадная сущность, способная только уничтожать».

Вместо всего этого я сказал «да». Показалось, так будет ближе к истине.

Моф надолго замолчал, что было ему несвойственно. Но краем глаза я видел, что он все оглядывался, пока крепость не скрылась за клубами тумана.

До Антедейла предстоял долгий путь. В моем войске были не только повелители, поэтому нельзя было сократить дорогу стратаграммами. Да и вообще перемещать этим способом сразу сотни – мысль не из лучших: высок риск, что люди будут валиться друг другу на головы. Или, как в одном недоброй памяти случае, – проваливаться друг в друга.

У меня было два заместителя, каждый помогал управлять половиной войска.

Одна из них, Эссани, соларий выше меня ростом, собирала каштановые волосы в высокий пучок на макушке. Ей было, пожалуй, за сорок, в глазах застыло вечное «со мной не шути». Я знал ее по годам службы, хоть и не слишком близко. Она казалась мне сильной и дельной. Странное дело, с Зеритом ее связывала близкая дружба. Я еще тогда этому удивлялся.

Второй – Арит, был вальтайн с замечательной белой бородой и блестящими из-под вечно насупленных бровей глазками. Тощий и большой гуляка. Но еще и умен, и люди им восхищались, а такими предводителями, как я давно убедился, стоит дорожить.

Оба выглядели знающими свое дело командирами, искусными повелителями и хорошими солдатами. Но я твердо знал, что выбрали их не только за опыт и искусство. Мне Зерит усердно внушал, будто держит меня в руках, но только идиот не приставил бы ко мне самых доверенных своих людей. Эссани и Арит повиновались моим приказам, но верность их, конечно, принадлежала Зериту. И стоило мне переступить черту, оба мигом донесли бы ему.

Впрочем, я и не собирался своевольничать. Как ни противно признать, Зерит был прав. Я прискорбно осторожен по натуре, и его угрозы Тисаане засели у меня в памяти. Хотелось бы верить, что исполнить их невозможно. Проклятье, я и верил, что это невозможно. Но за такой долгий срок успел забыть, как силен этот страх – страх перед потерей. Были вещи, которыми я просто не мог рисковать.

В тот вечер я наблюдал, как солдаты разбивали лагерь. Если ближайшее будущее страшило кого-то из них, они не выдавали страха. Только очень уж молодых набрали вербовщики. Таких мальчишек, как Моф, больше не попадалось, но немногим старше – были. Эти пыжились, расхаживали враскачку, усердно выставляя себя дураками.

Тошно было смотреть. Отяжелевшие веки и усталость в теле подсказывали, что после долгого дня пути меня должен мучить голод. Но я равнодушно смотрел в миску с супом и в конце концов придвинул ее Мофу, который выхлебал все до капли в одиннадцать впечатляющих глотков.

После ужина, когда большая часть солдат собралась к выпивке, ко мне подошел высокий долговязый юнец:

– Генерал Фарлион. Позвольте вас отвлечь?

Я моргнул. Не от чего было отвлекать, разве что от молчаливого рассеянного созерцания ужаса бытия. Я откашлялся и поднялся от стола:

– Прошу.

Было темно, светила только луна и догорающие отблески лагерных костров и фонарей. У парня были всклокоченные волосы мышиного цвета, почти скрывавшие глубоко посаженные глаза, и кривая виноватая полуулыбка. Я чувствовал, что должен его знать, только не мог вспомнить.

– Просто хотелось самому вас увидеть, сударь.

Он вскинул руку в салюте и склонил голову – мне стало не по себе от этого зрелища.

– А, это ни к чему… просто…

Я протянул руку – парень непонимающе уставился на нее, потом жадно схватил и пожал.

– Большая честь, сударь! Фелип. Фелип Алеор.

Я вспомнил, и меня как камнем ушибло.

– Алеор, – повторил я.

Он удивленно выгнул брови. И расплылся в улыбке:

– Вы помните?..

– Помню, конечно.

В моем голосе невольно прорвалась досада: «Ты думал, я мог забыть?» Я опять прокашлялся.

– Ты ему кто?

– Брат, сударь.

Я разглядывал юнца. Сколько ему может быть? Девятнадцать? Двадцать? Примерно столько было его брату, когда тот стоял на его месте. Сходство между ними немного пугало. Та же неуклюжая осанка, мосластые конечности, такие же нелепо растрепанные волосы.

– Райан всегда так хвалил вас. Вот я и, когда узнал, что вы нас поведете… – Фелип покачал головой. – Если позволите начистоту, вы в нашем доме считались легендой, еще когда я был мальчишкой. А после вашей победы в Сарлазае… это такая честь, сударь. Такая честь идти за вами в бой.

Честь… Меня затошнило.

– Это честь для меня. Райан был хороший человек. Мир без него стал хуже.

– Спасибо, сударь. – По лицу Фелипа прошла тень грусти. – Он был хороший солдат. И уверен, для него много значило бы, что вы тоже так думаете.

Мне понадобились все силы, чтобы не возразить: «Нет, я не это сказал. Он был не хорошим солдатом, а хорошим человеком, а это в тысячу раз большего стоит».

Я слишком долго молчал, и Фелип смутился:

– Ну, мне пора возвращаться, но просто я хотел сам вас увидеть. Еще раз спасибо вам, сударь. Это такая честь.

Вознесенные, снова это слово!

– Так же и для меня, – буркнул я.

Фелип, снова отдав салют, отошел к кострам на берегу, оставив меня с чувством, что я только что беседовал с призраком.

Отчего меня так встряхнуло? Я просто смешон. И вдруг я… что я? Рассердился? Слово казалось неподходящим, но чем другим ответить миру, который выбрасывает жизнь Райана Алеора как ненужную вещь, а потом швыряет в ту же алчную пасть его братишку?

– Макс, ты в порядке?

Робкий оклик Мофа вырвал меня из задумчивости. Я обернулся. Парень, обхватив пустую миску, большими глазами смотрел на меня. Он весь день со мной почти не заговаривал, – верно, моя вчерашняя вспышка его напугала.

– Зачем ты пошел в армию? – спросил я вместо ответа.

Его круглые глаза стали еще круглее.

– Я же говорил: Элен – учитель не из лучших, и…

– Не то, Моф. Я… – Я со вздохом ущипнул себя за переносицу. – Я не для того спрашиваю, чтобы тебя выбранить. Я хочу знать ответ.

Он с опаской разглядывал меня.

– Начистоту, – попросил я. – От сердца к сердцу.

– Я и не вру. Все так и было. Элен как учитель не сравнится с Саммерином. А там сулили уйму – правда уйму денег, – а ты же знаешь, мой отец…

– Если твой отец нуждался в деньгах, мы могли бы найти другой способ.

Он потупился:

– Не только в этом дело. Просто… Вы с Саммерином и Тисааной отправились бить рабовладельцев! А я учил уроки и ничем не мог помочь. Поэтому, когда вербовщики стали зазывать, я подумал… – Он пожал плечами. – Хоть какой-то прок с меня будет вместо…

– Моф, тебе, проклятье, двенадцать лет!

– Тринадцать!

Я воздел руки:

– Разумеется, это все меняет.

– Вы с Саммерином служили с двенадцати.

Меня будто под дых ударили.

– Это другое.

– Почему? Повелеваю я хуже вас. Но я научусь. Кое-чему уже научился, я все время упражнялся. Я с вашего отъезда в Трелл даже не поломал ничего. Я смогу быть не хуже вашего. – Брови у него сошлись, пальцы стискивали край миски. – Я буду работать втрое больше. Но я хочу быть не хуже вас.

Я зажмурился. В темноте под веками вставало давнее воспоминание. Брат, семнадцатилетний, вкладывает меч в руку мне, десятилетнему. Или я сам схватил, насмотревшись, как он машет клинком?

Я втянул в себя воздух и выдохнул медленно, сквозь зубы.

– Время, проведенное на поле боя, не придаст тебе ценности и не увеличит твоего искусства.

– Но…

– Мы с Саммерином чуть не десять лет пытаемся исправить то, что сотворила с ними Ривенайская война. Ты это понимаешь?

– Но, Макс…

– Не перебивай меня. – Я погрозил ему пальцем. – Слушай. Я перевел тебя в эту часть, чтобы ты мне помогал. Когда доберемся до Антедейла, будешь в лагере заниматься важнейшими делами снабжения и обустройства и на милю не подойдешь к полю боя. Понял?

Он сильнее прежнего свел брови:

– Но?..

– Моф, ты понял?

Он надолго замолчал, задумался. И наконец выговорил:

– Значит, не будет с меня никакого проку.

– Иногда лучшее, что ты можешь сделать, – это быть бесполезным, – сказал я ему.

И оборвал разговор.

Глава 12

Тисаана

Мне снилось воспоминание. Снился Эсмарис.

Мне было пятнадцать, и я сидела в одном из множества его изукрашенных бархатом салонов. Со мной были еще две женщины, тоже рабыни, – под конец я стала фавориткой, но тогда еще нет. Обе были старше меня и невиданно красивы. Они увивались вокруг Эсмариса и его полководцев, а те воспринимали их как деталь обстановки, уже поднадоевшую. Впрочем, женщины знали свою роль, как и я свою. Они были приевшимся угощением, а я – еще диковинкой: девочка-фрагмент с необычной кожей, необычными глазами и умением создавать таких красивых бабочек.

Эсмарис с его генералами говорили о делах. Я порхала по комнате, исполняя свою маленькую роль, но одним ухом прислушивалась к разговору. Я была молода, но уже понимала, как дорого стоят обрывки незаметно подслушанных бесед.

В тот день Эсмарис был недоволен.

Он воевал с другим властительным родом Трелла за ценные земли на востоке. Исключительно военной мощью он захватил малый участок и намеревался зажать в кулак остальное. Но соперники, озлобленные его победой, посылали своих людей выжигать его поля. Посылали на смерть. Поджигатели – рабы – погибали, выполняя задание. А земля прежним хозяевам не возвращалась. Это делалось назло, и только назло.

Конечно, у треллианских лордов такие игры были в обычае. Они не голодали – что для них горы уничтоженной еды? И рабы для них были имуществом, а не людьми, так что выбросить несколько жизней ради мести почиталось недорогой ценой.

Недовольны были и генералы Эсмариса, лица у них на протяжении его речи шли пятнами, на худые плечи раскинувшейся рядом женщины летели брызги слюны. Я восхищалась ее самообладанием – женщина не стирала плевков.

– Мы их уничтожим, – брызгал слюной один генерал, обрушивая кулак на стол. – Сил у нас почти вдвое больше, и лучше обученных не найти во всем Трелле. Мы могли бы навсегда избавить Трелл от этого рода.

Но Эсмарис и в гневе оставался холодно-расчетлив.

– Могли бы, – невозмутимо произнес он, – но не станем.

Даже я удивилась, а лицо генерала прямо скомкало недоумением.

– Невозможно терпеть такое унижение!

– Разумеется. Но они избрали бессмысленное уничтожение потому, что за их узкими лбами ничто большее не умещается.

– Они оскорбляют имя Микова! – прорычал генерал. – И не заслуживают пощады.

Гнев Эсмариса сорвался атакующей змеей. Так всегда бывало: безмятежный покой – и вот уже он, дотянувшись через стол, держит генерала за горло.

– Пощады? – медленно выдохнул он. – Не о пощаде речь.

Генерал корчился, боролся за дыхание. Шевельнуться он не мог. Женщины отводили глаза, старательно показывая, что не замечают происходящего.

– Зачем мне тысяча мертвецов? – Эсмарис весь подался вперед, продолжая: – Мертвые бесполезны. Мертвые не вспомнят твоего имени.

Он поймал мой взгляд. В его глазах блеснула такая злоба, что у меня перехватило дыхание, отнялся язык. Мне не полагалось видеть в нем этой жестокости. Я не смела показывать, что видела.

Но вероятно, я значила для Эсмариса так мало, что осуждение на моем лице показалось ему не более сильным, чем на лицах украшавших салон статуй. Он выпустил генерала, оставив его бессильно сползать на пол.

Эсмарис Миков не атаковал соперничающий дом. Он мог уничтожить города и сжечь посевы. Но не стал.

Вместо того он захватил детей рода, искалечил их, оскопил. Я только по слухам знала, что с ними проделывали, и молилась, чтобы слухи преувеличивали, хотя и догадывалась, что они правдивы. Одним ударом, потратив лишь несколько жизней, Эсмарис убил будущее семьи. Он вернул родным трупы. И оставил в живых по одному ребенку из каждой ветви рода – сохранив им языки, чтобы они точно знали, кто это сделал и каково его милосердие.

На Эсмариса Микова больше не нападали.

– Тисаана!

Я разом открыла глаза. И сразу поняла – что-то случилось. Пока расступалась темнота, рука одолела полпути до рукояти Иль Сахая.

Глаза уже выделили из темноты человеческий силуэт. Белая кожа, белые волосы, белые глаза, белые одежды.

– Вставай, – сказала Нура.

Я уже вставала.

– Что случилось?

Мне не требовалось ответа. Воздух звенел, как бывает перед ударом молнии – из тех ударов, что возбуждали голод Решайе.

– Казарцы ударили первыми. Они у порога. Надо отогнать.

Она говорила об этом как о скучной обязанности – так говорят о пробравшихся в амбар крысах или о давно не чиненной изгороди. Встав, я взяла из ее рук военный мундир, сунула ноги в сапоги и быстро, не зажигая огня, оделась.

Когда я шагнула к Нуре, она бросила на меня быстрый взгляд с легчайшим намеком на колебание. Не было времени его осмыслить – она уже применила стратаграмму, и мне ударил в лицо вал холодного воздуха.

Темнота спальни сменилась серебристой тенью ночных гор, лунный свет перетекал через вершины пролитым нектаром. Мы стояли на одном из пограничных постов, в обе стороны протянулась стена. Кругом, обратив лицо к горизонту, стояли сиризены.

Я не сразу разобрала среди деталей ландшафта, что мы видим.

А потом изображение разом проявилось. Я сдержала ругательство.

Сколько их было? Тысяча? Две? Они вливались в ложбину хребта – пешие и конные, с разметившими ряды кровавыми огоньками факелов.

– Как они успели, гады? – резко спросила Нура.

– Стратаграммами. Из укрытий в горах. – Ансерра смерила меня взглядом. – Хорошо хоть с нами великая спасительница.

– И впрямь спасительница, – промурлыкал знакомый голос.

Я обернулась к подошедшему Зериту – руки в карманах длинного белого плаща, губы кривятся в улыбке. Но когда он шагнул ближе, я разглядела кое-что под невозмутимой гладью его лица, под этой усмешкой, и знакомая мина превратилась в нераскрашенную маску.

– Тебе известно, что я положил к ногам Эсми Варнилл в обмен на союзничество Казары. И вот чем она платит за мою щедрость.

– Вести расходятся быстро, – сказала Ансерра. – Проведали, что вчера ты отослал войска.

– И вообразили, будто я так глуп, чтобы подставить им глотку, как жертвенный агнец? Они еще узнают, кто из нас растянут на мясницкой колоде.

Когда он вновь обернулся ко мне, маска сползла с его лица, открыв зазубренную сталь. Что-то в нем переменилось, стало грубей, острей, не так туго зажато в кулак. Он подступил вплотную, и я увидела, что в глазах у него одна только ненависть, а вокруг глаз тени, каких раньше не бывало.

– Я видел, что ты сотворила с теми рабовладельцами! – прорычал он. – И требую, чтобы этим пришлось хуже.

Решайе напрягся; мой страх, или близкая кровь, или то и другое вместе пробудили в нем голод.

Я смотрела на наступающих. Тысячи людей. Тысячи жизней.

– Рабовладельцев было полсотни, – сказала я. – Здесь тысячи.

…Перед нашими силами это ничто… – прошипел Решайе, будто оскорбленный моей нерешительностью.

Зерит мерзко хихикнул. Взял меня пальцами за подбородок, повернул к себе и склонился, будто для поцелуя:

– Как будто я не знаю, на что ты способна!

Сейчас, в упор, я видела паутину темных сосудиков под бледной кожей век.

Он выпустил меня и обратился к остальным:

– Они подходят через перевал Эрваи. Если обрушите там скалы, они будут раздавлены.

Раздавлены… Буквально. К горлу подступила желчь. Ноздри вдруг наполнились запахом дыма.

– Это неразумно, – сказала я. – Если Эсми Варнилл сложит оружие, ты получишь Казару со всеми войсками. Зачем уничтожать то, что можно присвоить?

– Эсми Варнилл и жители ее города очень ясно дали понять, что не хотят быть мне полезными.

– Ты позволил злобе затуманить рассудок, – вмешалась Нура. – Тисаана права: ты разбрасываешься ценным достоянием.

– Ой, Нура. – Зерит тихо усмехнулся. – Подумать только, неужто в твоей холодной и плоской груди бьется такое нежное сердце?

– Зерит, они же аранцы, – прошипела она. – Тот самый народ, которым ты хочешь править. Подумай об этом.

«Они же люди». Воспоминание мелькнуло и пропало. Это сказал Макс в Сарлазае перед тем, как Нура вынудила его казнить горожан.

…И они никогда его не забудут… – шептал Решайе. – …Он им показал, на что мы способны. Он останется в памяти. Те смерти – цена победы…

– Ты оспариваешь мое решение, Вторая? – оскалился Зерит. – Я это обдумал. Я обдумал, сколько раз Варнилл швыряла мне в лицо предложение переговоров. Я обдумал, сколько раз она называла меня отребьем с грязной кровью. Обрушьте скалы! Мне нужна победа, которая потрясет мир.

Он вытащил из кармана и сунул в руку Эслин склянку.

– Пойдешь с ней, – велел он. – Это вам поможет.

Эслин непонимающе уставилась себе на ладонь:

– Это?..

– Сама знаешь, – ответил Зерит, но я почти не слышала его слов за гулом крови в ушах.

– Зерит, это ошибка.

Он обрушился на меня, гнев прорвался наружу искрами.

– Не спорь со мной! Ты получила приказ. Властью договора, Тисаана.

Воздух рвал мне горло. Прозвучавшие слова душили, как затянутая удавка. Ощутила я и протянувшуюся ко мне магию Зерита – она коснулась мыслей и теснила, теснила…

– Тисаана, мне нужна победа. Дай мне такую победу, после которой Варнилл со всеми своими высокородными дружками будут дрожать при звуках моего имени. Научи их меня бояться. Любой ценой. Это приказ.

Это приказ.

Это приказ.

Каждое слово – как звено цепи, врезавшейся в кожу, подкосившей рассудок. Все вдруг затянуло туманом.

Зерит поспешно отошел, оставив меня стоять на подгибающихся ногах. Так же поспешно рядом оказалась Эслин.

– Похоже, мы получили приказ, – пробормотала она.

– Постой, – попросила я. В голове колотил молот. – Постой, я…

«Я не могу этого сделать».

Вслух я этого выговорить не могла, слова барахтались где-то между мыслью и губами, как мухи в меду.

…Можешь! Мы можем сделать все, чего он просит, и больше того…

Этого я и боялась.

…Люди! Вы вечно боитесь сами себя!..

Солдаты вливались на перевал все быстрей и быстрей.

Во взгляде Эслин было что-то похожее на жалость.

– О чем ты думала, когда подписывала?

Нура дернула меня в сторону, прижала к себе.

– Знаю, как это тяжело, – сказала она. – Поверь, я-то знаю. Но то, чего он просит, даст решительную победу. Чем больше силы мы проявим сейчас, тем скорее закончится война. И тем скорее ты сможешь начать свою войну с Треллом. Подумай об этом.

Боги, она подсовывала мне оправдание. Как будто это простой расчет, склонение весов, игра с числами.

И все же…

Я подумала о тех, кто меня ждет, о данных мной обещаниях. Вот, значит, как? Чтобы расчистить дорогу им, эту мне придется завалить кровавым мясом?

…Ты думаешь, кто-то из тех людей позаботился бы о тебе или твоем народе?..

Я не успела обдумать ответ.

Эслин обхватила меня, и обе мы растворились в воздухе.

Это приказ…

Слова – ошейник, биение сердца, обещание и проклятие.

Я не раздумывала. Иль Сахай в руках, мускулы повиновались не мне.

Насилие опьянило Решайе, его пропитанное гневом довольство захлестнуло меня.

Это приказ…

Мы с Эслин очутились в средоточии боя.

Зерит уже двинул свои силы из-за фортов. До ухода Макса мы во много раз превосходили противника в числе. Теперь же наша оборона заметно ослабела. Я даже сквозь туманивший голову приказ сознавала, что в этом Зерит прав: между победой и поражением стояла я.

Это приказ…

– Надо пробиться наверх! – Голос Эслин почти затерялся в грохоте битвы. – Пройдем вдоль хребта. Я умею определять стратаграммы. С твоей помощью ослабим их и пробьемся.

Должно быть, она что-то увидела в моем лице, потому что добавила:

– Не беспокойся, это мы сумеем.

Конечно, она решила, что меня тревожит «это». При других обстоятельствах для любого повелителя попытка снести магией целый утес была бы безумием – особенно для вальтайнов, чья власть над камнем невелика.

Но у меня был Решайе. И я знала, на что он способен.

Солдаты противника не сразу заметили нас. Вместе с нами, в тот же миг, появились и другие сиризены – шагали из воздуха, уже нацелив копья, и оставляли кровавые тела как жуткие гостинцы. Кругом тотчас воцарился хаос. Первого врага я убила поневоле.

Он шел на меня, подняв топор, и я ударила, не успев задуматься. Пока нашла глазами его лицо, он уже обмяк, кожаный доспех охватила гниль. Иль Сахай покрылся кровью и почерневшей плотью. Магия была у меня на кончиках пальцев, в коже, в прожилках Иль Сахая.

Я успела забыть, каково оно – это могучее опьянение, в котором купался Решайе. Он отнимал у меня власть по кусочку, пока я не перестала понимать, где заканчиваются его мысли и начинаются мои.

…Позволь, я помогу… – шептал он. – …Позволь мне это сделать…

Это прозвучало на удивление мягко; словно он милосердно предлагал мне отпущение вины. Но я держалась за власть над собой, как бы ни тянул ее на себя Решайе.

Мы с Эслин вышли на край утеса, и она, достав полученную от Зерита склянку, раздавила ее в ладони. На порезанной коже кровь смешалась с серебристой жидкостью. Она тихо ахнула, вздрогнула, словно не ждала обрушившейся силы.

Но тут же выпрямилась. Прижала ладонь к камню и кровью вывела угловатую стратаграмму.

– Помогай! – выдавила она.

Это приказ…

Я приложила ладонь к скале.

Поначалу я ничего не почувствовала. Я ведь вальтайн. Я не умею говорить с камнем, и он не желал меня слушать.

Я дала больше воли Решайе. Позволила ему пролить сквозь меня чуть больше силы.

Трещина. Этого мало. Эслин развернулась, уперлась в камень спиной, заставила себя уделить часть внимания обороне.

– Тисаана, время кончается, – процедила она, сбрасывая с копья безжизненное тело.

…Дай мне!.. – рычал Решайе.

Это приказ…

Я уступила. Чужая улыбка растянула мне губы. Сила хлынула сквозь меня легкой убийственной тенью. Черные щупальца протянулись от моей ладони и стали крошить камень.

Это приказ…

Что-то с щелчком встало на место. Что-то страшное, неподвластное мне. Мир расплылся в глазах. Горячая кровь заливала лицо. Мы с Эслин повернулись. Иль Сахай поднялся, его скользкая рукоять рвалась из ладони.

Можно было уверять себя, что это не я. Что не моя рука, а Решайе направлял смерть. Я могла позволить себе ничего не видеть за туманом: ни смерти, ни смрада, ни восторга Решайе, ни отчаяния на лицах рабов – тех, что ждали меня и чье время было на исходе.

Это приказ.

…Тут нечего стыдиться… – шепнул Решайе, когда упал еще один убитый. – …Эти люди зарубили бы тебя без колебаний. Ты не дождешься их уважения. Жизни твоего народа для них ничто. Научим их нас бояться. Пусть видят, кто мы есть…

Еще одна стратаграмма и еще две. Эслин наносила удары с убийственной точностью, мы с ней пронизывали воздух, как игла пронизывает ткань. И с каждым ударом утесы подавались.

И я отпустила себя.

На свой лад это было так легко – предоставить все Решайе. Легко сбросить с себя ответственность. Отпусти я себя еще самую малость – выскользнула бы из тела, оставив Решайе грязную работу: исполнять приказы Зерита, вести его войну, а после увести меня обратно к моим людям с добрыми вестями.

Почему бы и нет? Сопротивляться я все равно не могла. Решайе засел у меня в костях, Зерит держал за горло. Магия трепетала на кончиках пальцев – магия, умеющая только убивать. А на моих плечах лежала ответственность за жизни тысячи рабов.

Это приказ.

Пока перед глазами не мелькнуло лицо, от которого у меня захолонуло сердце.

Юноша лежал на земле между мной и моей целью. Раненый, удар подкосил ему ноги. Я не помнила, мой удар или кого-то из сиризенов. Слипшиеся от крови и грязи волосы падали ему на лоб, под которым блестели большие голубые, как вода, глаза.

Воспоминание искрой пронзило меня, выдернуло из хватки Решайе.

Он был похож на Серела. Тот был таким же в тот день, когда я увидела его впервые и вымолила у Эсмариса его жизнь.

Я застыла.

Это приказ.

…Шевелись!.. – взревел Решайе.

Заметив, что я открылась, какой-то солдат рассек мне плечо. Эслин оттолкнула меня в сторону, чтобы воткнуть в него копье, а меня оттеснила к утесам. Мы ускользнули в пустоту и возникли снова у самого гребня.

– Ты что творишь? – прошипела она. – Не отвлекайся! Еще чуть-чуть, и он свалится.

Магия Решайе пульсировала у меня в пальцах.

Это приказ.

Я закрыла глаза, припоминая каждое слово Зерита. «Тисаана, мне нужна победа. Дай мне такую победу, после которой Варнилл со всеми своими высокородными дружками будут дрожать при звуках моего имени. Научи их меня бояться. Любой ценой».

– Нет! – выдавила я.

– Нет? – повторила Эслин.

…Нет?.. – прошипел Ришае.

– Перенеси меня вперед, – сказала я Эслин. – Быстро. Вон туда, прямо за линию фортов.

Большую часть солдат на перевале мы оттянули на себя, но в проход вливались все новые и устремлялись к передовым постам на границе Корвиуса.

– Но нам приказано…

– Я исполняю приказ. Эслин, сейчас же!

После мгновенного колебания она повиновалась.

Мы приземлились у тропинки между утесами. На ней теснились солдаты, плоть и сталь извивались кровавой змеей.

Я не сомневалась, что справлюсь и без утесов. Со всеми. Такую силу дал мне Решайе.

…Они нас не одолеют… – нашептывал Решайе. – …Бей их! Покажи им, на что мы способны!..

«Нет».

Меня трясло. Власть ускользала.

…Почему? Что за слабость при твоем могуществе? Что за мелочность при твоем опыте? Я дарю тебе самое для тебя желанное!..

Солдаты нас не замечали. Они приближались.

– Тисаана! – встревоженно позвала Эслин.

Я подняла руки. Выпустила поток магии и наращивала, наращивала – обуздывая ярость Решайе.

«Если хочешь, чтобы тебя запомнили, – шептала я, – зачем губить зрителей? Ты хотел быть сильным? Я тоже хочу. Как получить силу?»

…Применяя ее…

Магия полыхнула одновременно с натиском Решайе. Я чуть не уступила, но удержалась.

– Становясь богом, – бормотала я, – и оставляя им жизнь, чтобы уверовали.

Голос Эсмариса струйкой дыма развернулся в памяти. «Мертвые не вспомнят твоего имени».

Солдаты наступали на нас.

«Решайе, покажем все, на что способны. Напишем свою историю».

И я ударила всем, что имела, выплеснув магию до крошки, силу до капли. Я выплескивала все в землю, в камень, в воздух. Меня окутало облако алых бабочек.

Сперва я решила, что этого мало. Мне нужен был Решайе. Он медлил, озлобленный моим сопротивлением, не понимая намерений. Но вот он увидел, как столбенеют солдаты.

«Видишь? – зашептала я. – Видишь, как они на нас смотрят?»

Так смотрят не на чудовищ. На богов.

И этого оказалось достаточно. Решайе завладел мной, вливая свою магию в мою с такой силой, что у меня все сжалось внутри. Я не могла ни дышать, ни говорить. Я почти ослепла от окружившего меня сияния.

Могучим порывом ветра я оттеснила солдат назад – назад по расщелине.

А потом я прижала ладони к земле и впервые в жизни ощутила, что она говорит со мной, – ощутила, как вливается в нее моя магия.

Магия вставала волной. Камень шел трещинами.

Кровавые бабочки затмили солнце, окрасили его багровым.

– Давай, Решайе, – велела я.

И Решайе повиновался.

Я исполнила приказ Зерита, обрушила утесы.

Когда рассеялась пыль, солдаты увидели щебень и обломки, завалившие им дорогу.

И меня – с воздетым клинком Иль Сахая и с развернувшимися за спиной кроваво-черными крыльями, заступающую им путь к городу.

Глава 13

Эф

Больше пятисот лет прошло с тех пор, когда, задолго до моего рождения, сидни дружески встречались с вишраи. И еще больший срок мы не открывали свои двери, чтобы впустить в Удел хотя бы одинокого их посланца.

Моя семья и Клинки собрались на верхней, самой широкой галерее Удела – на широком, выложенном серебром скальном уступе. Отсюда открывался прекрасный вид. Лес, за ним болота и далеко-далеко – видно только в ясные дни – очертания высочайших вершин в Доме Камня. Сейчас все это было окрашено кровавыми лучами восхода.

Силуэты моего отца, матери и сестры рисовались на фоне неба, и я невольно отметила, как они хороши собой. Совершенны, как на картине.

Мы услышали их до того, как увидели. Как ветер в лесу: ш-ш-ш-ш-ш-ш.

Но небо было чистым.

Звук усиливался. Ветер превратился в шквал, плащ рвался с плеч, стягивая мне горло, длинные черные волосы матери взвились вороновым крылом. Сестра вцепилась, чтобы не сдуло, в свою диадему. Моя рука нащупала рукоять меча.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

И вот они повсюду.

Небесную синеву скрыли устремившиеся вверх из-под галереи крылья. Они двигались так быстро и дружно, что на миг показались одним гигантским созданием, черным в тени, забрызганным кровью в свете зари.

А обернувшись, они превратились в облачка цветных перьев – белые голубки, черные вороны, нежная желтизна зябликов. Все это мелькнуло и скрылось за окутавшим их туманом, а когда его изящные клубы развеялись, нам открылись опускающиеся на балкон фейри.

Фейри с прекрасными распростертыми крыльями.

– Матира!.. – прошептала я.

Сиобан поспешно цыкнула.

Я просто не сумела сдержаться. Такое зрелище…

Они опускались идеально ровными рядами, тонкие ткани колебались на их плечах. Последними спустились двое, мужчина и женщина с одинаковыми золотистыми волосами и в особенно изукрашенных нарядах. Расступившись, прибывшие поклонились.

Отец, к моему удивлению, ответил тем же. И мы, потрясенные этим, без колебания последовали его примеру. Я едва успела поднять голову, чтобы увидеть ее прибытие; Шадия, королева Дома Своевольных Ветров. Крылья особенно поражают белизной рядом с ее длинными рыжими кудрями. И золотые зубцы короны на голове.

Она оглядела нас, еще не сложив крыльев. Потом плотно свернула их, и они просто… пропали в туманном облачке.

Она склонилась перед отцом. Бирюзовый шифон складками падал к ее ногам.

– Тиирн Реднахт. Быть принятой в Уделе после стольких лет – честь для меня.

В ее речи слышалось тихое мурлыканье.

– Для меня честь принимать здесь тебя и твой народ, Эсрин Шадия, – отозвался отец.

Мы, два народа, застыли, разглядывая друг друга и напрочь не умея скрыть любопытства. Мы были как нельзя более разными. Все сидни надели лучшие свои наряды – черные как ночь, багровые с серебряной нитью. На кожаных одеждах Клинков были вырезаны истории каждого.

А вишраи одевались… нет, едва ли это можно назвать «одеждой». Казалось, на них накинуты длинные куски некроеной ткани, невесть каким чудом державшиеся на теле. Сквозь оттенки золота, бирюзы, белого просвечивала голая кожа – у сидни такое вызвало бы скандал. Мужчины просто перекидывали через плечо одно полотнище, оставляя грудь открытой. Женщины накручивали ткань на тело, прикрывая – большей частью – грудь и спуская остатки шлейфом.

– Они что, и сражаются в этом? – шепнула я Сиобан. – Одно неверное движение, и все твои тайны наружу.

На сей раз она не только не цыкнула, но даже усмехнулась краешком рта.

Я остановила взгляд на двух златовласых вишраи рядом с королевой. Женщина что-то шептала на ухо мужчине. Может быть, столь же непочтительное, как моя шпилька, но, видно, несмешное, потому что он и бровью не повел. Свет из окна ложился на его кожу золотистым блеском. Крепкие плечи. Мускулистые руки. Лицо словно собрано из мраморных блоков – прекрасное и совершенно неподвижное.

Пусть они и расхаживали в таком виде, у них хватило приличия выглядеть при этом что надо. С этим никто бы не поспорил.

Отец отступил на шаг в сторону:

– Имею честь представить тебе, королева Шадия, мою жену Альву. И мою дочь Оршейд. Тиирну.

Сестре женственности было не занимать. Она залилась румянцем и элегантно поклонилась.

– Великая радость видеть вас обеих. – Шадия кивнула. – Ваша красота превосходит молву о ней.

Я смотрела молча. Очень давно я не стояла на месте Оршейд и все же невольно задумалась: каково это – склоняться перед королевой Своевольных Ветров.

Мой отец повернулся к Кадуану:

– И позволь также представить тебе, моя королева, короля Кадуана Иеро.

Королева отдала новый поклон, склонившись ниже, чем перед отцом.

А Кадуан, с ужасом увидела я, не ответил. Стоял и смотрел, взглядом словно разнимая Шадию на части.

Мне хотелось броситься к нему, встряхнуть.

«Что стоишь, болван, Матирой проклятый! Кланяйся!»

Воздух натянулся до звона. Наконец Кадуан преклонил колени, и все беззвучно перевели дыхание.

Когда оба распрямились, Шадия тепло улыбнулась Кадуану, словно не заметив заминки:

– Приношу поздравления по поводу коронации, король Кадуан, хотя глубоко соболезную по поводу обстоятельств, которые к ней привели. Заверяю, что мы не допустим повторения того, что случилось с твоим домом. – Она обвела нас всех взглядом и повысила голос: – Спустя половину тысячелетия дома объединятся, чтобы это исполнилось.

Она вновь обратила к Кадуану пылающий взгляд, и видно было, что ждет от него подобающего ответа. Может быть, заверения в неразрывном союзе или клятвы мести, пылкого обещания надежды и крови.

А он просто сказал:

– Я это ценю.

Я чуть не подавилась:

– Ценю?!

– Ш-ш! – одернула меня Сиобан, сама даже не пытаясь, впрочем, скрыть изумления.

Кадуан будто не заметил наших полных испуганного недоумения взглядов. И Шадия тоже предпочла не замечать его странностей. Она повернулась к остальным, распростерла руки.

– И это, конечно, возвращает нас к причине встречи, – сказала она. – Нам очень многое надо обсудить, а времени так мало.

– Не могу возразить. – Отец серьезно кивнул. – Идемте.

Мы собрались за длинным столом черного стекла в лучшем зале собраний. Стены украшали самые подробные, затейливые карты домов фейри и человеческих земель, какие могли изготовить наши мастера. Конечно, это было обдуманно, как все, что делал мой отец. Даже эти листы пергамента должны были рассказать нашим невольным союзникам о силе клана сидни. Слова были слаще меда, но в каждом сквозил привкус горечи – и горечь эта могла остаться лишь привкусом, а могла обернуться отравой.

Стол был длинный, позволял рассадить вокруг одной черной плиты блестящего камня целые дворы. Свет лился в высокие, обрамленные серебром окна. Вишраи сидели по одну сторону, спиной к окнам, отчего их струящиеся локоны и свободные одеяния словно светились, пронизанные солнцем. Сидни расселись по другую – непроницаемая темнота и темная кожа одежды. Кадуан оказался посередине – так явно не принадлежал ни к одному из кланов, что его одиночество резало глаз.

Немало времени самые почтенные стратеги обоих народов очерчивали положение дел. Кадуана призвали описать события в Доме Камня – он выступил сдержанно и деловито, хотя я заметила, что он, рассказывая, не поднимал глаз; единственная трещина в его самообладании. Сидни и вишраи выложили все, что знали о нападениях людей: общим счетом – ничего.

– И потому, – подытожила наконец королева Шадия, – мои военачальники советуют действовать очень обдуманно. – Она кивнула на уже замеченных мной светловолосых вишраи. – Два моих главных полководца, Ишка и Аяка Сай-Эсс, разработали план, который я нахожу взаимно приемлемым для нас, – сказала Шадия.

Названные встали по сторонам большой карты.

– Из обзора известного нам в настоящее время и из отчета короля Кадуана, – негромко и гладко проговорила женщина, Аяка, – видно, что людям непостижимым образом удалось застать нас врасплох, и потому нашим первым шагом должно стать исключение подобного риска и выяснение природы врага.

– Мы предлагаем начать со сбора сведений и выработки оборонительной стратегии, – подхватил мужчина, Ишка.

– Время не позволяет осторожничать, – возразил Клеин.

– Я вполне понимаю ваше желание применить военную силу, – ответил ему Ишка. – Жестокость, с которой был уничтожен Дом Камня, заслуживает воздаяния кровью. И я заверяю вас, что мы его дадим. Со временем.

Он повернулся к карте, узкой ладонью указал на северные владения фейри – туда, где стоял Обсидиановый Удел:

– Я предлагаю провести малочисленную отборную команду через Дома фейри на юг, разведать силы нападающих и причины атаки. – Он провел пальцем через континент фейри к малым, отрезанным от суши островам. – Мы двинемся к югу, начав с Дома Тростника, мимо Домов Кораблика и Бурных Волн и далее в независимые земли и в государства людей.

– В государства людей? – повторила Сиобан. – Благоразумно ли это?

Лицо Ишки осталось почти неподвижным, только легчайшее движение губ намекнуло на улыбку.

– Я почти век прослужил в армии Своевольных Ветров и половину этого срока командовал. За это время я уяснил: в военное время мало что стоит дороже нескольких отборных бойцов на месте действия – с острым глазом и еще более острым оружием. Это позволяет остановить войну до ее начала.

Не то, чтобы меня заворожили гладкие речи вишраи, но сказанное было бесспорно, и Сиобан понимала это лучше всех.

Отец кивнул:

– Мы, конечно, можем собрать войско, которое двинется вместе с вами.

– Никакого войска, – возразил Ишка. – Я предлагаю послать всего двоих – по одному от Дома Обсидиана и от Дома Своевольных Ветров. В малом числе легче вести разведку, не привлекая нежелательного внимания.

– А тем временем, – выступила вперед Аяка, – мы соберем и подготовим объединенное войско, готовое встретить любой поворот событий. Войско фейри, собранное из лучших Домов – Обсидиана и Своевольных Ветров, – в единстве станет мощнейшим и самым отточенным оружием во всем мире.

Под конец она стала говорить немного быстрей, как бы поддавшись волнению. Я его разделяла. При всей их чопорности и нелепых нарядах, о воинах этого народа рассказывали легенды. Их смешные одеяния только подчеркивали смертоносность красоты – за узкими полосами ткани сквозили мышцы и отточенная грация, а боевые шрамы они носили с той же гордостью, как Клинки – свои татуировки.

Я моргнула, и на миг все заслонила картина: Клинки сражаются плечом к плечу с богатырями-вишраи – тень и свет, небо и камень. Даже в воображении образ был так прекрасен, что у меня встопорщились волоски на руках.

Я перевела взгляд на отца – видит ли он красоту предстоящего. Если и видел, он ничем того не показал.

– Вы уже выбрали, кто из вишраи пойдет в разведку?

– Аяка возглавит подготовку объединенного войска, – сказала Шадия, – а Ишка будет моим представителем в разведке. Конечно, вы можете назначить ему в равноправные напарники любого, кого сочтете нужным. Это можно обдумать, когда…

– Нет нужды откладывать, – гладко вставил отец. – Клеин, мой главный стратег, вместе с командующей Аякой будет собирать войско. А моя дочь Эф из Клинков сидни представит Дом Обсидиана в разведывательной партии.

Я чуть не захлебнулась воздухом. Из всего сказанного я толком расслышала только свое имя.

Вишраи кивали, в отличие от меня не видя в происходящем ничего примечательного. А вот сидни напряглись. Я чувствовала, как множество пар глаз недоуменно всматриваются в меня. Никто ни слова не сказал, но я словно слышала их общую мысль: «Почему?»

Взгляд Клеина говорил мне, что он видит в решении отца страшную ошибку. Взгляд Сиобан сверлил мне висок. Но я смотрела на отца. На отца, не питавшего ко мне ни любви, ни уважения. На отца, у которого были десятки Клинков куда искусней меня.

На отца, который вопреки всему выбрал меня.

– Я тоже пойду.

Новый голос заставил меня очнуться. Взгляд метнулся на дальний конец стола, где сидел Кадуан.

– В разведку, – пояснил он, словно ответившее ему молчание объяснялось непониманием.

Он, как всегда, прискорбно ошибался.

Первой отозвалась Шадия:

– Возможно, столь опасное задание было бы лучше поручить солдатам. Ты, как король, можешь оказаться нужнее здесь.

– Народ Камня насчитывает теперь чуть больше десятка, и никому из них я не нужен, – ответил Кадуан. – Уверять, будто я нужен им здесь, стоящим без дела вроде… фигуры на игральной доске, – значит оскорбить их и меня.

Шадия выгнула бровь. Ишка три раза подряд моргнул – и ничем больше не выдал изумления.

Мне трудно было сдержать неуместный смешок. Я не могла понять Кадуана. Я убить была бы готова за уважение, какое усердно выказывали ему все и каждый, а он раз за разом отбрасывал его прочь.

– Мне это представляется неразумным, – сказал мой отец.

– Не соглашусь. – Взгляд, которым Кадуан обвел сидящих, стал вдруг острее бритвы. – Позвольте напомнить. Я видел гибель своего Дома. Видел, как убивали моих родных. Я видел, как горит мой мир. И не готов забиться в здешние тоннели в ожидании, когда кто-то принесет мне решения. Я хочу знать причину и, найдя тех, кто этому виной, услышать ответ из их собственных уст.

Слова звучали тихо, но повисали в воздухе.

– Не нам ему возражать, – сказала я, не заметив, что говорю вслух.

– Действительно. – Шадия бросила на Кадуана любопытный взгляд – он не ответил. – Не наше. Итак, в разведку идет король Кадуан.

Совет сменился пиршеством. Я немного оправилась от удара, но соображала еще смутно, и несколько кружек по-праздничному крепких напитков, выхлебанных за обедом, меня не успокоили. Я нырнула в музыку, в танец посреди зала. А когда увидела наконец, как отец, поднявшись, понемногу продвигается к выходу, – когда я увидела его в тихом коридоре, вглядывающимся в каменные тени тоннелей Удела, – то погналась за ним, чтобы тут же, застеснявшись, остановиться в нескольких шагах.

У меня уже нашлись причины усомниться в собственных словах – слишком часто я говорила сгоряча, не подумав. Я стояла и молчала.

– Что тебе, Эф?

Он не обернулся. Смотрел вглубь коридора, такую темную, что казалась черной стеной.

– Куда ты смотришь?

– На Удел. Иногда, когда мир кажется опасным и ненадежным, я просто… смотрю.

Он прижал ладонь к каменной стене. При этом незначительном, таком знакомом движении что-то во мне встрепенулось. «И я так же!» – вскричала ребяческая часть моего существа, словно цепляясь за ниточку сходства.

Я прочистила горло:

– Служить Уделу – большая честь. Великая честь. Спасибо тебе.

Отец оглянулся на меня, – клянусь, в его глазах мелькнула искорка жалости.

– Что бы ты ни думала, Эф, я действительно вижу в тебе… большие способности. – Его внимательный взгляд упал на мою протянутую руку, на лес темных крестов на предплечье. – Просто ты не умеешь ими воспользоваться.

– А разве могло быть иначе? – тихо ответила я. – Ты можешь себе представить, что могло быть иначе?

Я вся сжалась, едва он открыл рот. Опять задала вопрос, которого задавать не следовало, и знала, что от ответа будет больно.

– Бесполезно грезить несуществующим.

– А все-таки я твоя дочь. – Я сдвинула рукав на правой руке, покрытой не крестами, а чернилами и выпуклыми шрамами, рассказывающими историю моих предков. – Твоя история у меня на коже, как и в крови.

– Если бы кровь несла в себе лишь историю предков…

Я вздрогнула. Вот оно. Я знала, что услышу, но каждый раз ответ причинял боль.

Только потому, что был и оставался правдой.

Отец повернулся ко мне. Лицо его было непривычным, выражало что-то непонятное, но много более глубокое, чем обычное для него холодное равнодушие. Не знай я правды, могла бы принять это за теплые чувства. Или… за сожаление.

– Мне действительно хотелось бы, чтобы все обстояло по-другому, – сказал он. – Но ты замарана богами. Ты знаешь, почему тебе невозможно быть тиирной…

– Не хочу я быть тиирной, – прошептала я. – Я хочу быть тебе дочерью.

Отец отвел глаза, будто мои слова задели что-то очень личное, и я сразу пожалела о сказанном. А когда он снова заговорил, голос был размеренным и чужим, так что я возненавидела свою искренность, оборвавшую ту мимолетную связь.

– Эф, мы стоим на развилке. На перекрестке, от которого расходится много залитых кровью дорог. Тебе поручено важное дело, его исход решит, ведет ли к крови наша дорога. Я не доверяю этому вишраи. Наблюдай за ним. А кроме того, ищи правду. Сидни на тебя полагаются. – Помолчав, он добавил: – Я на тебя полагаюсь.

Помимо воли, я упивалась последними словами. Я не надеялась их услышать.

Он придержал меня за плечо:

– Покажи мне, чем ты можешь стать, дочь моя.

Может быть, виной тому было выпитое. Или волнения прожитого дня. Или тепло его руки на моем плече – знакомое и почти забытое прикосновение. Только мне пришлось проглотить слезы.

– Да, – выдавила я. – Я покажу. Покажу.

Глава 14

Тисаана

– Яприказал тебе другое, – сказал Зерит.

Он мерил шагами свой кабинет – необычное зрелище. Зерит был не из тех, кто от волнения мечется по комнате. Я стояла перед ним в грязной одежде, с пятнами крови на груди, все еще с Иль Сахаем в руках. Меня выдернули прямо из боя.

– Ты позволила им отступить! – Зерит резко развернулся ко мне.

Темные мешки под глазами. Взгляд, блестящий осколком битого стекла. Таким острым я его еще не видела. Незнакомым.

– Ты хотел, чтобы я их всех убила.

– Они должны были понять последствия своих действий.

– Они, бесспорно, напуганы.

– Этого недостаточно.

Он снова зашагал взад-вперед.

Я не спускала с него глаз. Человек, владеющий положением, так себя не ведет.

– Ты ждал, что я одарю тебя горой трупов? – тихо спросила я. – Что навело тебя на мысль, что резню, учиненную тобой, они оценят выше, чем учиненную Сесри?

Он поджал губы. На миг его лицо скомкал внутренний спор. И страх. Но исчез, едва я успела его заметить.

– Ты должна бы понимать лучше всех, кто здесь есть, – отрезал он. – Думаешь, окажись ты на моем месте, тебя стали бы уважать без принуждения? Тебя, заморскую рабыню? Не смотри на меня сверху вниз. Тисаана, ты не хуже меня знаешь: они не преклонят колени перед безвестным бастардом, если их не принудить. Как они принуждали меня.

Его голос перешел в крик, отдался в воздухе и увяз в чем-то похожем на стыд. Он отвернулся.

И я вдруг поняла.

Вот почему Зерит поставил во главе своего войска не кого иного, как Макса. Потому что Макс обладал тем, чего больше всего хотелось иметь Зериту: не просто даром стратега, а еще и родовым именем, почитаемым аранской знатью.

Макс рассказывал мне о давнем соперничестве за звание верховного коменданта. Стоило вспомнить тот рассказ, все встало на место. Претендентов, говорил мне Макс, оказалось четверо. Одного унесла война. Макс отступился после гибели семьи. И Нура, еще не оправившаяся после Сарлазая, не могла продолжать борьбу.

Остался один Зерит, он и стал комендантом. Никто его не выбирал. Выбора просто не было.

Картина мира переменилась, стоило мне понять, как зыбко положение Зерита.

– Ты свободна, – сказал он.

Не оборачиваясь, словно не желал видеть мое лицо. Может быть, понял, что я осознала.

Пока я добиралась до своей комнаты, ноги стали оставлять кровяные отпечатки. В коридоре я изо всех сил старалась шагать твердо. Но едва закрыла за собой дверь, все швы полопались.

Я даже до кровати не добралась – повалилась на пол.

Я раскинулась на бархатной кушетке в кабинете Эсмариса, с моих пальцев слетали бабочки. На поле битвы они выглядели зловещими – а здесь серебряными облачками. Всего лишь украшение, как и я сама. Эсмарис держал за горло своего генерала, мы с двумя рабынями делали вид, будто так и надо, будто человека не прижали лицом к столу, будто мы не заперты в одной клетке с чудовищем, способным в любую минуту обратить свою свирепость на нас.

Настанет день, когда она обратится на меня.

– Зачем мне тысяча мертвецов? – рычал Эсмарис. – Мертвые не вспомнят твоего имени!

Я подняла взгляд.

Комната внезапно опустела. Не стало генерала, и женщин не стало. Угрюмый Эсмарис мрачно уставился на меня – словно заметил вдруг, как пристально я наблюдаю.

– Воображаешь себя очень умной, Тисаана? – спросил он.

– Самую малость, – улыбнулась я.

– И все равно ты рабыня. Рабыней и останешься.

Я встала, прошла через комнату. Мне видна была самая крошечная морщинка на его лице, каждая родинка, каждый седой волосок. Я даже во сне узнавала каждую мелочь. Он, глядя на меня, видел красивую вещь, а я запоминала его.

– Мертвецы не помнят имен, – пробормотала я, – но скажи, вспомнишь ли ты, живой или мертвый, мое имя?

Я приподняла ему подбородок – от перемены ролей меня пробрала приятная дрожь, мне нравилось смотреть на него сверху вниз.

– Было время, я рвалась показать тебе все, чему у тебя научилась. Казалось бы, ты должен мной гордиться. Не забавно ли?

Нет, в тот день, когда он решил забить меня насмерть за то, что не превзошла его ожидания, в его глазах не было гордости.

– Эсмарис, я и теперь не прочь тебе показать, – шептала я. – И надеюсь, тебе доведется это увидеть. Надеюсь, ты увидишь, как похищенные у тебя знания уничтожат твой мир.

И только тогда он улыбнулся.

И в моих ладонях вдруг оказалось лицо Зерита с темными прожилками на нижних веках.

– Тисаана, нам никогда не называют цены, – сказал он. – Цены за то, что карабкаешься с самого дна. Ты готова платить?

Миг…

Пропал Зерит. Пропал Эсмарис. Поместье развалилось, сменившись знакомыми объятиями. Запах пепла и сирени наполнил легкие, кожу щекотало тепло – теплые губы касались плечей, груди, горла, губ.

– Не так уж плохо сгореть вместе, – шептал мне в ухо Макс. – Ты бы не прочь? Я знаю, что не прочь.

Он высказал правду, которую я боялась признать. Насколько я готова была все отдать ради него. Насколько боялась его потерять.

А я уже его отпустила.

Один вздох, и он пропал.

Я была одна.

…Не одна! Ты не бываешь одна!..

Я обернулась к одетой тенью фигуре. Решайе, каким я увидела его в поместье Микова, – тень человеческой тени. Он отвернул от меня лицо в темноту.

Я приблизилась:

«На что ты смотришь?»

И тут я почувствовала. Шарящую руку. Непреодолимое ощущение чужого взгляда.

…Не я смотрю… – тихо отозвался Решайе. – …Нас видят…

Я потянулась в темноту…

– Тисаана, дыши.

В лоб ударил ледяной холод. Все тело свело судорогой, я слепо потянулась… к чему, не знаю, а наткнулась на край миски, в которую и выплеснула в корчах содержимое желудка.

Потом я заморгала на тусклый свет фонаря. Надо мной склонялась Нура.

– Что ты здесь делаешь? – непослушным языком выговорила я.

Так плохо мне не бывало с… боги, да никогда не бывало.

– Нельзя тебе вот так оставаться одной. Вот… – Она сунула мне в руку склянку. – Выпей.

– Как ты?..

– Ты сотворила немыслимое. Даже я такого не видела. – Она жестко взглянула на меня. – Не забывай, я все прошла вместе с тобой. Знаю, чего это стоило. Извини уж, что я не позволила нашему самому ценному достоянию помереть наедине с собой, лишь бы не выдать слабости. Пей же! Ради самой себя, пропади ты пропадом.

Я проглотила содержимое склянки – и тотчас об этом пожалела.

– Смотри, чтобы не вытошнило, – предупредила Нура.

– Постараюсь, – буркнула я.

И приподняла голову, вернее, попыталась. Нура изменилась, распустила волосы. И вместо обычного жакета с высоким воротом надела камзол, оставлявший открытым больше тела, чем я видела до тех пор.

Тело покрывали страшные, уродливые шрамы от ожогов.

Мне нелегко давалось удержать веки открытыми, и все равно я вытаращила глаза.

– У тебя свои шрамы, у меня свои. – Нура невесело подмигнула мне. – Пожалуй, мы обе знаем, каково платить по счетам.

«Я не такая, как ты!»

Вслух я этого не сказала, потому что накатила волна боли. Решайе страшно взвыл. Прошлое смешалось с будущим – моим и многих других разом. Меня завалили осколки сотен воспоминаний.

Все это утонуло в белизне, белизне, белизне.

И в боли.

Очнулась я на полу. Дрожала. Вся в поту. Лоб холодила мокрая тряпка.

– Дуреха! – бормотала Нура. – Неужто оно того стоило? Неужто стоит так дорого платить за то, чтобы показать себя?

Странное дело, какую ясность приносит страшная боль.

«Думаешь, окажись ты на моем месте, – спрашивал меня Зерит, – тебя стали бы уважать без принуждения? Тебя, заморскую рабыню?»

Может, Эсмарис не ошибался. Мало жить по-человечески и умереть человеком. Надо было еще врезать память о себе в их шепотки.

Сегодня во мне видели не рабыню, не женщину – богиню.

– Ну и стоило оно того? – повторила Нура, пока я корчилась над миской.

Мои губы свела мерзкая усмешка.

– Да, – выдавила я. – Да, стоило.

Сознание снова померкло, в бреду действительность смешалась с серыми пятнами тьмы. И может быть, мне приснилось, что какое-то время спустя мои веки поднялись, повинуясь чужой воле. Приснилось, что, перевернувшись, я опять увидела Нуру с бокалом вина в руке.

– Ты…

Голос у меня скрипел.

Взгляд Нуры скользнул ко мне, похолодел. Она отставила бокал:

– Привет, Решайе.

Усмешка так и застыла у меня на губах.

– Не боишься остаться со мной наедине?

– Вздумай ты меня убить, уже убил бы.

– И все же я вижу твой страх. Знаю, как глубоко он засел.

Воспоминания – как осколки стекла. Нура со сведенным ненавистью лицом в пятидесятый раз падает наземь. Нура заливает своей кровью протянутую безжизненную руку в белой, белой, белой комнате.

Нура снова и снова повторяет попытку.

А теперь Нура медленно, холодно улыбается мне в лунном свете.

– Возможно, – сказала она. – Но ненависти во мне больше, чем страха. Я ненавижу тебя сильнее.

– Ненависть… – Я покатала это слово на языке. Моя ладонь прижалась к груди. – Она тоже тебя ненавидит. Ненавидит почти так же, как я.

– Я иного и не ожидала.

Она медленно встала, приблизилась ко мне.

– Почему она? – после долгого молчания зашептала Нура. – Почему ты выбрал ее, отвергнув так много других?

У меня вырвался тихий смешок.

– Ты ей завидуешь.

– Нет.

– Да. И не потому, что ей достался твой бывший любовник, а потому, что в ней живу я. А где, по-твоему, мне жить? Ты рассчитывала запереть меня во дворце из льда и стали вместе с другими своими страхами?

Я села, хотя каждый мускул кричал от боли. И склонилась к ней близко-близко, почти нос к носу:

– На самом деле ты не хотела меня, потому что я вижу тебя насквозь.

У Нуры окаменело лицо. А глаза в темноте блестели каплями металла.

– Решайе, между нами еще не все кончено. Мы открываемся заразе ненависти, позволяя ей дать нам силу, или лишить рассудка, или то и другое сразу. Нет, не ошибись – я и правда тебя ненавижу. Ненавижу, как никогда ничего не ненавидела.

Она отстранилась, отошла к окну, устремила взгляд на горы.

– Но мы с тобой знаем, что близится другое. И наши дороги по-прежнему переплетаются.

По коже у меня прошел озноб. На миг почудилось, что я вижу: склоняющуюся тень, силуэт, обративший ко мне лицо сквозь многие слои магии.

Сознание утекало, возвращая меня в мир сновидений.

И последнее, что я услышала, был голос Нуры.

– Настоящая война, – пробормотала она, – только начинается.

Глава 15

Макс

На подступах к Антедейлу нас застало известие об атаке на Корвиус. Сообщение представляло собой не более и не менее как военный рапорт, где все сводилось к сухому и краткому перечислению событий. Как будто в таком деловом докладе могло уместиться невероятное свершение Тисааны и ее блистательная – дурацкая – блистательная отвага.

Я чуть не расхохотался, читая простые слова:

Тисаана Витежиц обрушила утесы и накрыла город иллюзией крыльев. Демонстрации силы оказалось достаточно, чтобы побудить казарцев к отступлению.

Кто бы сомневался.

Ее голос в воспоминании ласкал слух. «Мы найдем способ», – шепнула она тогда. И нашла. Применила оружие, которым лучше всего владела, одержала бескровную победу искусным представлением.

Блестяще!

Но гордость моя продержалась не дольше секунды. Доклад заканчивался подсчетом боевых потерь и ущерба имуществу. Я пролистал это – дальше шла чистая страница. О Тисаане, о ее состоянии – ни слова. У меня скрутило живот.

Слишком хорошо я представлял, во что обходится магия Решайе. А такая, как тут описывалась? Такая вполне могла ее убить.

Я перечитал рапорт. Отложил его. Достал чистый пергамент и перо. Я колебался – что написать? О чем спросить? И в лучшие времена я с трудом излагал мысли на письме, а теперь слов подступило столько, что не умещались в чернильные штрихи. В конце концов я написал:

Тисаана,

напиши мне, что ты цела, дуреха расчудесная.

Макс

Посидел, уставившись на страницу, и втиснул между строками еще одно слово:

Тисаана,

напиши мне, что ты цела, дуреха расчудесная.

Люблю.

Макс

Лавры по части изящной словесности мне не светили. Я не умел выразить свои чувства. Но все же я сложил письмо, вывел на нем стратаграмму и отослал.

Город Антедейл был надежно укреплен, над высокой окружной стеной виднелись золотые шпили. Над воротами скалился волк – родовой герб Гридота. До отвращения жуткая морда видна была за милю, а отполировали ее так любовно, что изображение лоснилось в скудеющем предвечернем свете.

Как видно, Гридот был извещен, что мы собрались вырвать титул у него из рук. Подступив к городу, мы увидели изготовившееся войско, ряды солдат у ворот.

Замечательно.

Мы остановились на таком расстоянии, чтобы не представлять непосредственной угрозы, показав притом, насколько мы сильнее. Превосходство было заметно с первого взгляда – при численном равенстве за моей спиной стояли сотни повелителей, а на защиту Антедейла собрались в основном добровольцы, ополченцы.

Меня это не утешило.

Я послал гонца с письмом начальнику стражи – требовал сдачи и присяги Гридота законному (тут я чуть не подавился) королю Зериту Алдрису. Через час письмо вернулось ко мне смятым и измазанным – хотелось надеяться, в грязи. Ответ состоял из одной строки:

Великий город Антедейл отвергает безосновательные требования Зерита Алдриса.

И я не мог ни в чем упрекнуть противников.

– Глупо, – заметила Эссани.

Я не знал, глупо или отважно.

– Они и часа не продержатся, – согласился Арит.

Вот тут сомневаться не приходилось.

– Мои люди готовы выступить, – сказала Эссани. – Удар в любом случае лучше наносить ночью. Мы сможем вызвать свет и огонь, а у них повелителей мало.

Еще одно преимущество, позволяющее нам перебить этих бедолаг у ворот. А мы их, конечно, перережем.

Арит кивнул:

– К завтраку двинемся обратно. – Он вставил смешок. – Вознесенные, как порадуется моя жена, что я успею к нашей годовщине! Знаешь, она…

– Можешь и не успеть, – перебил я.

В руках у меня была карта Антедейла, я рассматривал чернильные линии, повторяющие изгибы улочек.

– Прошу прощения?

– Не разжигай надежды жены. – Я сложил карту и повернулся к заместителям. – Сегодня мы не выступим.

– Прошу прощения, но почему? – удивилась Эссани. Она смотрела так, будто я объявил, что ухожу в отставку – разводить редких птичек. – Чего ждать? Мы бы победили.

Отвечая, я держал в уме верность Эссани Зериту и мою клятву ему.

– Мы бы победили, – сказал я, – но, наголову разгромив их, мы не укрепим репутации Зерита. Он превратился бы во вторую Сесри. Того ли нам надо?

Эссани озадаченно переглянулась с Аритом.

– Полагаю, сейчас королю нужнее всего проявить силу, – сказала Эссани. – Показав, что с нами не стоит валять дурака, мы дадим урок другим мятежникам. Эту стратегию, при всем почтении к вам, генерал, избрал король.

Это уж точно.

– Мы не можем ослушаться его приказов, – подтвердил Арит.

Конечно, мы не могли.

– И не ослушаемся. – Я встал, потянулся. – Не сомневайтесь, мы одержим для него весьма зрелищную победу. Но не этой ночью. Возвращайтесь к войскам и скажите, чтобы располагались на ночлег как пожелают. Новые приказы поступят к утру.

Оглушительное молчание. Я сунул руки в карманы, смерил подчиненных взглядом. Оба не двинулись с места.

– Ну? Хотите что-то сказать?

Судя по лицам – Эссани неодобрительно кривилась, лицо Арита выражало полное недоумение, – они многое могли бы сказать. Но оба прошли хорошую выучку, были опытными солдатами, а обученные опытные солдаты не спорят с начальством. И они, поклонившись и отсалютовав, оставили меня одного в палатке, после чего я, развалившись на стуле, уставился в полотняный потолок.

Зерит хорошо меня знал. Я был осторожен по природе, а здесь шла рискованная игра. Он оказался бы мной недоволен.

Но у меня не шла из головы Тисаана и все, чего она сумела добиться одним только блестящим представлением. И еще вспомнился старый друг Райан и его брат, чья жизнь была теперь в моих руках. И все эти выстроившиеся перед воротами бедняги, каждый из которых запросто мог бы оказаться на другой стороне. Неужели я должен приговорить их всех к смерти только за то, что отказали Зериту в короне?

Нет, будь я проклят.

Письмо от Зерита пришло той же ночью. Я еще не дописал своего, в котором сообщал ему свои планы, а он уже прислал стратаграммой листок. Чем подтвердил мои подозрения, что Эссани с Аритом верны ему – как видно, настолько, чтобы доносить, опережая меня.

Письмо было кратким.

Капитан Фарлион,

ради нас всех надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

З.

Я ответил:

Мой славный король,

знаю.

генерал Фарлион

Глава 16

Эф

Мы впятером выехали на заре. Прощались в тихий предрассветный час. Мы с отцом обменялись сдержанными поклонами, мать целомудренно поцеловала меня в щеку, обдав запахом лаванды, нестойким, как ее привязанность. Одна только Оршейд – всегда только Оршейд – проломила лед между мной и родными. Издали она выглядела такой чистой и безупречной – как произведение искусства. Я всю жизнь со страхом ждала дня, когда она станет такой же, как они, – дня, когда она станет больше тиирной, чем сестрой мне. В то утро она выглядела так элегантно, что мне подумалось: «Вот и пришел этот день». Но тут ее безупречное лицо дрогнуло, и она как безумная стиснула меня в объятиях. Я ухватилась за нее, сминая ее тонкие шелка своим кожаным доспехом, и крепко поцеловала в щеку.

– Береги себя, сестра, – шепнула я.

– Береги себя, – выдохнула она. – Мне будет так плохо без тебя, если…

Отец откашлялся, явно намекая: не пристала такая чувствительность на глазах у невольных союзников, перед кем следует представать во всем достоинстве. Поэтому я сдержанно отстранилась, будто у меня вовсе не щипало в глазах. И не позволила себе оглянуться.

Подъезжая к отряду, я чувствовала на себе пристальный взгляд Кадуана – не знаю, любопытный или осуждающий. С Кадуаном я ничего не могла знать наверняка.

Если он с кем-то прощался, я того не видела. В разношерстном собрании немногих Каменных, подтянувшихся нас проводить, ни в ком не осталось жизни даже помахать на прощанье.

Мы ехали молча, только хрустел подлесок под копытами лошадей. Когда дорога стала более каменистой, а заросли гуще, я поняла, что близится граница земель сидни, и оглянулась на Удел. Над горизонтом теперь виднелся лишь самый краешек, и встающее солнце заливало черное стекло кровавыми потеками. Скоро они скроются из виду.

Последний раз я так далеко отъезжала от дома ребенком. И не думала, что уеду снова. Тем более вот так – с вишраи.

В напарники мне, разумеется, выбрали Сиобан. В этом можно было не сомневаться. Ишка взял с собой вишрийского военачальника по имени Ашраи. Тот был широкоплеч, грузен, среди других вишраи выглядел неотесанным со своей длинной темной бородой и заплетенными в косы волосами до пояса. Левую щеку его уродовал шрам, который морщился каждый раз, как Ашраи бросал недоверчиво-пренебрежительный взгляд на меня или на Сиобан.

Он нам не доверял и не считал нужным это скрывать. Справедливо. Мы ему тоже не доверяли. К тому же мне откровенность Ашраи больше пришлась по душе, чем лощеная вежливость Ишки. Тот напоминал гладь слишком уж тихого пруда – ровное отражение неба скрывает опасные глубины.

Несколько часов мы ехали молча, почти без остановок. Таким шагом до первой нашей цели – Дома Тростника – оставались недели пути. При мысли о нем у меня поджимался живот. И вишраи, и сидни написали королю этого Дома, и ни мы, ни они не дождались ответа. Впрочем, Тростниковые славились своей замкнутостью – выделялись среди малых Домов дурными отношениями с обоими нашими Домами. Возможно, они просто не хотели ввязываться в конфликт ни на какой стороне.

А все-таки… Эта мысль не шла у меня из головы. Ишка, к моей ребяческой обиде возглавивший отряд, придержал коня, поднял голову к тускнеющему небу, дважды потянул носом и без лишних слов объявил:

– Ночуем здесь.

Я готова была заспорить просто от неприязни к его тону.

Но все утомились, так что возражать не стали. Сиобан с Ашраи отошли подстрелить несколько кроликов – вместе, по невысказанному согласию не оставлять никого вооруженного без присмотра, – а остальные стали устраиваться.

Охотников долго ждать не пришлось. Издалека было слышно, как Ашраи быком ломился сквозь заросли.

– Непочтительность! – бросил он, держа за хвосты убитых белок.

– Смешно! – бормотала Сиобан.

Она принесла двух куропаток, при виде которых у меня потекли слюнки. Мы весь день не ели, а куропатки выглядели соблазнительнее добытых Ашраи грызунов. Ишка выпрямился. Он разводил костер, и отброшенная им со лба волна золотых волос взметнулась языком пламени.

– В чем дело? – спросил он.

Всякому было очевидно, что дело неладно.

Сиобан, взглянув на меня, с досадой покачала головой.

– Она, – пробурчал Ашаи, – не почитает наших обычаев.

– Более почтительно было бы оставить их в луже? – огрызнулась Сиобан.

Ашраи фыркнул.

Взгляд Ишки стал жестким, он чуть заметно изменился в лице. Я перехватила его взгляд – на мертвых птиц в руках Сиобан.

– Мы не убиваем птиц, – холодно сообщил он. – И тем более не едим.

Я волей-неволей признала, что в этом есть смысл.

– Я готова есть грызунов из… почтения к обычаям вишраи. Но хотелось бы узнавать о них заранее, а не нарываться без предупреждения. – Сиобан обожгла Ашраи взглядом. – Ударивший мне в спину редко уходит живым.

– Он тебя ударил? – Брови у меня взлетели на лоб.

Сиобан подошла ближе, и в свете костра стала видна кровавая полоса у нее на плече.

Моя дипломатическая выдержка рухнула под наплывом ярости.

Клинок сам собой вскочил в руку. Два шага, и я всем телом прижалась к грузной туше Ашраи, а мой клинок уперся ему в подбородок.

– Не смей поднимать на нее руку! – прорычала я.

Резцы у меня успели заостриться.

Едва угроза сорвалась с языка, я ощутила спиной тепло другого тела – и холод стали у горла.

– А я прошу того же от тебя.

У меня волосы встали дыбом, так близко прозвучал голос Ишки. Гладкий, спокойный, но холодный, как прижатая к коже сталь.

Две секунды никто не дышал. Потом все разом опустили готовое ужалить оружие. И настороженно уставились друг на друга: ну-ка, посмей ударить первым! Я сцепилась взглядом с Ишкой. Между нами гудел костер, в волнах жара его гладкое лицо шло рябью.

Я, как никогда, ощущала груз ответственности, возложенный на меня отцом. По положению в отряде я не уступала Ишке. Я позволила ему выдвинуться вперед. Больше не позволю. Вишраи тысячу лет были нам врагами и снова будут врагами, едва минует этот краткий миг безвременья.

Я не позволю себе об этом забыть.

Я запретила себе заговаривать первой. Ишка, как видно, принял на себя такой же обет. Мы мерились взглядами в безмолвной борьбе за власть. Молчание прорезал голос Кадуана.

– Все вы, – просто сказал он, – ведете себя как дети.

Упрек в его голосе словно порвал натянутую нить.

Ишка повернулся к Сиобан:

– Ашраи не должен был поднимать на тебя клинок. От его имени приношу извинения.

– Я предпочла бы услышать извинения от него, – сказала Сиобан.

Ашраи молчал, морща нос, и только многозначительный взгляд Ишки заставил его недовольно проворчать:

– Впредь я сдержу клинок, но молчать не стану, имей в виду.

– Как и я, – отозвалась Сиобан. – Так что не возражаю.

Ишка перевел взгляд на меня, затем на куропаток у моих ног. Я точно знала, что он хочет услышать. Ожидал от меня вежливости и благородства. Только я никогда не была сильна в вежливости и благородстве. И мое пресловутое злосчастное упрямство сковало мне язык.

– Отлично, – процедила я наконец. – Из уважения к вашим обычаям мы сегодня не станем есть куропаток. И впредь воздержимся от охоты на птиц.

В моем голосе явственно слышалось раздражение. Ишка склонил голову к плечу, и, если мне не померещилось, если меня не обманул дым от костра, в его глазах мелькнула усмешка.

– Благодарю тебя, Эф, – сказал он.

– Благодарю тебя, Ишка, – неохотно ответила я.

– Благодарю богов! – пробормотал Кадуан с таким явным облегчением, что я не сдержала неуместного смешка.

Мы приготовили белок – небогатая трапеза для пяти воинов после дневного перехода, но я пока не в настроении была жаловаться на количество или качество еды. Я уже проглотила несколько непристойных шуточек, когда вишраи замерли, обратив лицо к небесам. Они коснулись указательным пальцем лба, затем сердца и наконец земли. И при каждом движении одними губами выговаривали некие слова. Мы с Сиобан, глядя на них, молча ели. Благородный Ишка сумел проделать этот обряд… ну, с подобием изящества. А вот большой и грузный Ашраи выглядел как-то особенно глупо.

Повторив те же движения несколько раз, оба наконец открыли глаза.

– Вы молились? – спросил Кадуан – без осуждения, с простым любопытством.

– Да. – Ишка, покосившись на меня, дернул бровью. – Сидни не молятся?

– Я слыхал, что сидни безбожники, – буркнул Ашраи.

– Нет, боги у нас есть. – Я оторвала кусочек жареной тушки. – Но наши не просят отплясывать перед ними нелепые танцы.

– Мы стремимся показать богам, как они нам дороги, – гладко ответил Ишка. – А поскольку мы часто обращаемся к ним, боги одаряют нас таким же отношением.

– Наши боги и так нас ценят.

«Неужели? – с издевкой шепнул голос у меня в голове. – Потому и отметили тебя скверной?»

Я отбросила эту мысль и отправила в рот еще кусок бельчатины.

– Сейчас их помощь нужна нам как никогда. – Ишка смотрел вдаль и больше не усмехался.

Впервые я увидела на его лице что-то похожее на озабоченность – искреннюю озабоченность.

– Не стоит полагаться на помощь богов, – сказал Кадуан. – Думаю, нам придется справляться самим.

Он почти не прикоснулся к еде. Костер очерчивал его профиль, суровую линию носа и подбородка, суровую нижнюю челюсть. Глаз он не поднимал.

Ишка оглядел его не без жалости.

– Знаю, у вас, как нигде, понимали важность духовной веры и магии, – ответил он. – Известно, что у Каменных были самые величественные храмы, их мудрецы посвящали себя духовным учениям. В такие темные времена вера нам нужнее всего.

– Храмы были красивы, – тихо проговорил Кадуан. И замолчал, словно вспоминая что-то с грустной улыбкой. А потом взглянул в огонь и перестал улыбаться. – Но когда пришли люди, храмы разрушились так же легко, как бордели. И мудрецы легли в одну могилу со шлюхами.

Что было на это сказать? Дальше мы ели молча.

Все давно уснули, а я лежала, не смыкая глаз, и глядела в ночное небо. Десятки лет я не ночевала в такой дали от Удела, да и тогда я, маленькая тиирна, находила приют в самых роскошных домах мира.

А теперь? Теперь я осталась наедине с небом. Смотрела на звезды и чувствовала себя маленькой и обнаженной, как никогда. А стоило опустить веки, передо мной вставали окровавленные лица соплеменников Кадуана.

Шорох в лесу обрадовал меня, позволил отвлечься. Я распахнула глаза. Медленно встала. Костер догорал. Сиобан спала, но даже во сне, казалось, была готова к прыжку – лежала на боку и руку пристроила поближе к оставленным у подстилки клинкам. Ашраи раскинулся спящим медведем, растопырился за пределы постели и громко храпел. Ишка был неподвижней надгробного изваяния, и руки его с изяществом охватывали рукоять меча.

А следующая постель была пуста.

Я пошла на шум в лесу. Кадуана нашла на прогалине. Посередине висел над землей огненный шар – явная магия, и я только теперь спохватилась, что ни разу не спросила Кадуана, отвечает ли она ему. Меч в его руке я заметила не сразу.

И замерла. Моя рука тоже потянулась к рукояти оружия.

– Не тревожься. – Голос звучал немногим громче шепота. Кадуан, взглянув через плечо, кривовато улыбнулся мне. – Я не замышляю ничего дурного.

– Что ты делаешь?

Рука все еще лежала на мечевом поясе. Кадуан, скользнув по мне взглядом, остановился на ней:

– Право, стыдно сказать.

Я опустила глаза к земле. Много лет я училась разбирать лесные следы, так что это стало второй натурой, и отпечатки ног сразу бросились мне в глаза. Одни и те же следы, тянувшиеся туда-сюда.

Разминка.

– Ты упражнялся, – кивнула я, опуская руку, и вышла к нему на поляну.

Меч в его руке был работы Каменных, искусных мастеров, и красотой не уступал его короне. Им невозможно было не любоваться – элегантный, тонкий, но, очевидно, смертоносный, с медным узором на рукояти и красивыми древними знаками их письма по стальному клинку.

Он тоже перевел взгляд на меч:

– Я издавна видел в искусстве мечника простую забаву без особой пользы. Но в нынешних обстоятельствах…

Я поморщилась. Можно было не продолжать. Я указала глазами на висевший над землей огонь:

– Ты из говорящих с магией?

– Да.

Я наморщила лоб, припоминая вечерний разговор у костра:

– Но не молишься?

– Обычно нет.

– Кто же дает тебе магию, если не боги?

У него дрогнул уголок губ.

– Ты говоришь с магией?

Я похлопала ладонью по рукояти на бедре:

– Магия – для терпеливых. Для безрассудных – сталь.

Я ушла от ответа. Отвечать не хотелось, вышло бы слишком сложно. И особенно не хотелось, потому что он так смотрел, будто видел меня насквозь.

Я уставилась в землю, проследила глазами отпечатки его ног:

– Покажи мне свои приемы.

Он замешкался. Я молча, с вызовом смотрела на него, и он повиновался. Я удивилась, поняв, что он не чужд воинскому искусству: движения были изящны и отточенны. Такие наверняка хорошо служили в мраморном учебном зале, где меч – не столько оружие, сколько партнер в танце.

Мило и бесполезно.

Закончив, он обернулся ко мне:

– Вот все, что я умею. Но против них это не поможет.

Убедился ли он в том на опыте? Пытался дать отпор и проиграл? Я вспомнила его раны – тяжелее, чем у других. Такие получают не при бегстве.

– Повтори, – попросила я, и он опять послушался.

Но в этот раз на третьем его шаге я проскользнула вперед, подняла клинок, встретила его удар и вынудила уклоняться. Он споткнулся, открылся, и я воспользовалась заминкой, чтобы провести выпад под его изящной шпагой. Но Кадуан сразу опомнился. От следующего удара пришлось уклоняться мне, еще один я отбила, потом наши клинки сомкнулись на уровне лиц.

– В одиночку ничему не научишься, – сказала я. – Отрабатывать надо не изящество, а действенность ударов.

Он всмотрелся в мое лицо. Мне с трудом удалось выдержать его взгляд. Матира, я стеснялась его! Да еще и разволновалась почему-то.

– Жаль, что в Доме Камня я не научился ничему полезному, – заметил он. – Могло бы сложиться по-другому. И может быть…

Взгляд, такой острый, что резал на части, вдруг уплыл вдаль, и меня пронзила жалость.

– Бесполезно грезить несуществующим. – Я не сразу поняла, что повторяю слова отца. – Бесполезно, если только не претворять такие грезы в действие.

Он заморгал. А когда вновь поднял на меня глаза, в них было что-то незнакомое и на удивление приятное. Так на меня никто никогда не смотрел.

– Почему ты не тиирна? – тихо спросил он.

Натянутая нить лопнула. Я шагнула от него, вбросила клинки в ножны.

– Потому что тиирна – моя сестра.

– Я знаю порядок наследования в Доме Обсидиана. Власть переходит от матери к старшей дочери.

– Моя мать нездорова.

– Тогда почему…

Хватит с меня! Я молниеносно развернулась. Один вздох, и он без оружия, а его рапира в моей руке. Я швырнула его на палую листву, приставила к горлу его же клинок. Между нами повис в воздухе двойной захлебывающийся вздох.

– Тебе еще многому надо научиться, – сказала я.

Он, прищурившись, смотрел на меня. Сразу видно – распознал попытку уйти от ответа.

И уголки его губ приподнялись в улыбке.

– Не спорю.

– Я тебе помогу. Если хочешь.

Улыбка коснулась и глаз, согрела их. Какие глаза!

– Для меня было бы честью учиться у тебя, Эф.

Как странно он выговаривал мое имя! Я встала, бросила рапиру к его ногам:

– Тогда вставай. И не задавай лишних вопросов.

Мы были в пути две недели. После первой ночи никто не обнажал оружия, но напряжение между нами дрожало, как натянутая тетива. Ночами я украдкой выходила из лагеря вслед за Кадуаном, мы находили место для учебного боя. Он был сносный мечник, даже даровитый, но важнее природного таланта была его явная любовь к учению.

Он стремился изучить не только фехтование. Мне, что ни ночь, приходилось уклоняться не только от рапиры – от вопросов. Я скоро узнала, как велика его страсть к знаниям. Быть может, потому-то его взгляд словно разбирал на части все, на что падал, а потом складывал сызнова.

Но я не готова была так ему открываться.

И все же, сама не знаю почему, ночи с ним стали для меня просветами в долгих выматывающих силы днях. Мне нравилось иметь в руках настоящее дело, когда так многое было не в нашей власти.

Дом Тростника так и не отозвался. Его молчание могло ничего не значить – или означать все, что угодно.

В последнюю ночь пути наши занятия с Кадуаном шли кувырком. Я путалась в наставлениях и теряла терпение, он был рассеян и неуклюж. После нескольких неудачных схваток я опустилась на поваленный ствол. Никогда не умела скрывать свои чувства, а сейчас тревога во мне хлестала через край.

– О чем ты думаешь? – спросила я. – Как, по-твоему, нас встретят?

Он повернулся ко мне. Он еще не отдышался, закончив последнее упражнение. Тонкая полотняная рубашка, промокнув от пота, облепила плечи и грудь. Широкий ворот открывал ключицы и край не зажившей еще раны.

Он был совсем не похож на то окровавленное тело, что я тянула из болота. И все же безмолвные воспоминания остались вписанными в каждую его черточку.

– Я надеюсь на лучшее, – сказал он. – Но опасаюсь худшего.

Так просто он это сказал.

– Как ты можешь так спокойно говорить? – Я насупилась. – Я бы на твоем месте…

Я не нашла слов. Я бы захлебывалась от ярости.

– Почему ты решила, что я спокоен? – Кадуан взглянул жестко.

Я моргнула – и в один этот миг все переменилось. Дура я была, что раньше не замечала. Эта его неподвижность была не от спокойствия. Его сковал гнев.

– Эф, я не спокоен. – Он шагнул ко мне: глаза горят, зубы стиснуты. – Я в огне.

Глава 17

Тисаана

Проснулась я с головой словно камень. Нура сказала, что я проспала чуть не двое суток. И все равно казалось мало. Но я хотя бы могла теперь устоять на ногах; голова гудела, живот хоть крутило, но не выворачивало больше.

– Помойся и одевайся. – Нура бросила мне на кровать военную форму. – Нас ждут. Одно сражение закончилось, но война продолжается.

Как будто я не знала!

Я послушно оделась и вышла к Нуре, и та провела меня в библиотеку дома Фарлионов.

Более потрясающей комнаты я в жизни не видела – даже если сравнивать с холодным изяществом треллианских имений. В поместье Фарлионов красивым было все. Но библиотека больше всего напомнила мне домик Макса, только гораздо, гораздо величественнее. Так же залита теплом, полки забиты книгами и разными диковинками. Я задумалась, часто ли бывал здесь маленький Макс. Легко было представить, как он приткнулся с книгой где-нибудь в уголке, скрываясь от событий за дверью.

Сегодня на книги никто не глядел. Длинный стол посреди помещения устилали карты. Во главе стола стоял Зерит. Были здесь и Ансерра, и Эслин с Ариадной. Остальных я не знала. Пятеро, все на шестом десятке лет, из них двое – вальтайны. Все они обмотали шею красными шарфами, перекинув концы через плечо.

– Совет Орденов, – тихо шепнула мне Нура. – Или то, что от него осталось.

Мне сразу стало любопытно. Об Орденах я читала, но ни с кем не довелось познакомиться – хотя я пыталась одного или двоих отвести в сторонку на балу, теперь казалось, целую жизнь назад. Но эти незнакомцы меня, как видно, знали. Едва мы вошли, все глаза обратились на меня. Усаживаясь, я уловила протянувшуюся ко мне магию, мысленное прощупывание. Постаралась оградить свои мысли надежной стеной, а глаза скосила налево, на вальтайна с длинными волнами серебряных седин, с превеликим любопытством разглядывавшего меня сквозь трубочный дым.

Я встретила его взгляд вежливой улыбкой, показав, что отлично понимаю, чем он занят, и он ответил мне – кажется, с неподдельным удовольствием.

Мне было не по себе, но я постаралась изобразить полное самообладание.

– А, да. – Зерит смерил меня взглядом. – Вот и наша спасительница вернулась.

Он выглядел утомленным, тени под глазами залегли еще глубже. Откинувшись в кресле, он обвел глазами стол:

– Как все мы видели, казарцы, благодарение Тисаане, сдались. Отступили, однако… ну, полагаю, всего сразу получить невозможно. Итак, встает вопрос, что делать дальше. На севере много городов, которые следует обезоружить. Генерал Фарлион в настоящее время взял Антедейл в осаду. – Зерит снова недовольно дернул ртом. – Хотя я ясно дал понять, что время сейчас важнее всего.

У меня при одном звуке имени Макса полегчало на сердце. Осада. Хотела бы я знать, что он задумал. Что план у него есть, я не сомневалась.

– После чего, – продолжал Зерит, – он двинется к другим городам юга. Нам же остаются эти. – Он перевел взгляд на меня. – К счастью, как все успели убедиться, мы располагаем значительными возможностями. Если налечь всей силой, справимся быстро. Что подводит меня к просьбе, обращенной к каждому из присутствующих. У многих из вас есть прочные связи с аранской знатью. Я прошу вас написать им с просьбой поддержать нас своими частными армиями. Мы должны захватить множество городов, притом захватить быстро.

Вальтайн выпустил клуб дыма и указал на одну из карт:

– Это, Зерит, потребует немалых жертв. Твой план дорого обойдется.

Я с трудом различала оттенки аранской речи, но в его выговоре звучала незнакомая нотка, наводившая на мысль, что и для него этот язык неродной.

– Ты допускаешь, Ия, что мы не одержим победы? – Зерит впился в него глазами.

– Ни в коем случае. Ты, безусловно, способен победить. – (Я отметила, что он перефразировал сказанное Зеритом.) – Но Ордена никогда не намеревались участвовать в управлении Арой. Они не принадлежат ни одному государству. Ты между тем намерен отдать тысячи жизней за право на аранский трон. Это не наша война.

Зерит дернул ртом:

– Мы это уже обсуждали. У кого-нибудь есть более существенные замечания?

Но Ия еще не закончил:

– Зерит, ты хорошо себя чувствуешь? Выглядишь нездоровым.

– Я совершенно здоров. – Зерит ответил ледяной улыбкой.

– Мм. – Ия откинулся в кресле. – Как я уже говорил: есть вещи… есть магия, которая не окупается.

Не почудилось ли мне, что его взгляд, прежде чем скользнуть дальше, задержался на мне?

– Я всегда ценил твою проницательность, советник. – Зерит выразительным движением раскатал перед собой карту. – Но у нас есть более важные темы для обсуждения. Куда нам идти, уже решено. Осталось понять как.

Совет затянулся на много часов, под конец голова у меня наполнилась болью. Будущее громоздилось впереди ужасной, неохватной глыбой. Все, чего я добилась победой, отъедали один за другим ложившиеся на карту крестики.

Может быть, один раз мне удалось избежать худшего. Но придется повторять это снова, и снова, и снова.

Меня тошнило при этой мысли. Я как будто заранее чувствовала горячую кровь убитых на своих руках. Под конец совещания я едва дышала. Но не позволила себе выказывать иных чувств, кроме спокойной уверенности.

Закончив, Зерит вышел первым, и остальные понемногу потянулись за дверь. А я задержалась, прошлась по библиотеке. Она была сплошь заставлена книгами, растениями, образцами древностей. Белые стены скрывались за коврами и картинами.

Я остановилась перед витриной с выставленными на маленьких золотых подставках насекомыми. Здесь были мотыльки, огромные пауки, гусеницы, блестящие яркие жуки. Мое внимание привлекла маленькая бабочка с блестевшими тусклым золотом пятнышками на крыльях. Она напоминала ту, что Кира много лет назад показывала Максу. «Странно, что она попала в твою коллекцию, – сказал тогда сестре Макс. – Выглядит обычной и даже красивой». Я запомнила его слова с такой точностью, будто сама их произнесла.

Я задумалась, не Кирино ли все это собрание. Может, родители в очередной раз попытались придумать замену множеству ползающих по дому живых букашек?

– Бабочка Атривеза, – произнес у меня за спиной голос со странным выговором. – Красивая. Теперь, конечно, вымерла, как все чувствительные к магии существа.

Я обернулась к Ие.

– Рассказывают, что их невозможно было убить, потому что они умели предчувствовать опасность, – продолжал он.

Я дернула бровью:

– Эта, как видно, плоховато умела.

– Пожалуй. – Ия коротко рассмеялся. Он помолчал немного, разглядывая меня из-под сведенных бровей, потом спросил: – Как там выходцы из Трелла? Хорошо ли устроились?

Я заморгала. Видно, не сумела скрыть удивления, потому что он усмехнулся:

– Только не говори, что я первый о них спросил. Хотя я бы не удивился. Ара склонна думать только о себе.

И правда, в беженцах здесь видели разве что некоторую обузу.

– Для них здесь все внове, – сказала я. – Но по крайней мере, они в безопасности. Однако в помощи нуждаются еще многие.

– А Ордена за эту помощь запросили с тебя высокую цену.

Я промолчала. Не знаю, откуда Ия мог проведать про договор крови – и про Решайе. Но его тяжелый взгляд говорил достаточно ясно.

– Я когда-то верил в Ордена – такие, какими они были задуманы, – продолжал он. – Защитники всех повелителей в мире, независимые от государства, даже того, в котором стоят их Башни. И наверное, когда-то я подумывал вернуть их к свету – изнутри. Со стыдом признаюсь, что раскис и обленился, но… – он чуть склонил голову к плечу, – приятно видеть, что кто-то из молодых еще готов попытаться.

Если он хотел меня ободрить, ему это не слишком удалось. Но в его спокойном и на удивление бесстрастном тоне мне почудилась искренность.

– Таким, как я, всегда приходится бороться, – сказала я. – Нетрудно расстаться с мечтами о легкой победе, когда тебе не дают выбора.

– Полагаю, так и есть, – суховато хмыкнул Ия и отошел, не дожидаясь ответа, словно все уже было сказано.

Вернувшись к себе, я нашла на подушке письмо. При виде почерка, знакомого мне лучше собственного, у меня подпрыгнуло сердце. Вскрывая и разворачивая листок, я вопреки себе – вопреки всему! – улыбалась, и в груди вдруг стало тепло.

Тисаана,

напиши мне, что ты цела, дуреха расчудесная.

Люблю.

Макс

Не такая уж я дуреха, чтобы не заметить, что «Люблю» было приписано потом. Макс пытался выразить то, чего не сумел изобразить на письме. Смешной, ведь в его записке любви было больше, чем в самых цветистых любовных посланиях.

Мне так легко было почувствовать его любовь. Она лучилась из него, как тепло от кожи. Ему не требовалось говорить. Прикосновение руки – «Я тебя люблю». Заговорщицкая улыбка – «Я тебя люблю». Озабоченная морщинка между бровями – «Я тебя люблю».

И даже здесь, сейчас, за полстраны от него, я чувствовала любовь в каждом написанном и ненаписанном слове. «Я люблю тебя, дуреха расчудесная».

Пальцы сами собой сжали ожерелье из бабочек на шее. Грудь разрывалась от любви, от тоски, от пустоты без него.

Я шагнула к столу, схватила чистый лист и стала писать.

Глава 18

Макс

Мы окружили город баррикадами. Мои солдаты перекрыли все дороги – на вход и на выход. Антедейл застраивался плотно – высокими зданиями с узкими проходами, почти не оставляя места для огородов и скотины. Поэтому большая часть продовольствия выращивалась в полях за городской чертой, откуда недалеко было возить в город.

– Если ты ставишь цель уморить их голодом, – сказала Эссани, выслушав мои указания, – не выйдет. Слишком долго, да и пищи внутри достаточно, чтобы население не вымерло.

Она верно сказала. Огромных запасов зерна там хватило бы всем. Сыты будут. Но довольны – нет. Антедейл был преуспевающим городом. Жители не привыкли к однообразию даже на короткий срок. Вдобавок добровольцы решились оторваться от семей – и это ради того, чтобы неделями праздно стоять на холоде? – да, боевой дух скоро спадет. А значит, ослабнет бдительность.

Однако многие солдаты разделяли сомнения Эссани и Арита. Я каждую ночь слушал, как плачется жаждущая действия молодежь.

– Да мы бы их за два часа в Вознесенными клятую землю втоптали, – ворчал кто-то между глотками пива. – Вот уж не думал, что Фарлион окажется таким рохлей. Как это он победил в Сарлазае!

В самом деле, как?..

И все же я выжидал. Время скоро стало брать свое. Даже издали мы видели, что солдаты бродят с места на место, а не держат строгий строй, да и цепь их стала реже – попытка скрыть отсутствующих. Они отвлекались, они утомлялись, их становилось все меньше. Превосходно.

Я велел Эссани с Аритом собрать сильнейших своих вальтайнов, особенно искусных в наведении иллюзий. Мне представили тридцать таких – более чем достаточно.

Мы сделали свой ход ранним утром. Накатывал густой туман – обычное дело для этой части Ары. Но наши вальтайны-повелители еще сгустили его, так что город и охранявшие его солдаты рисовались смутными силуэтами. Густым воздухом трудно было дышать, все кругом отсырело. Рассвет наступил бесшумно. Город еще спал.

Тогда я отдал приказ, разбивший тишину.

Воздух прорезали вопли ужаса. Вскоре к ним добавились возгласы, лязг металла и белые вспышки, выдававшие применение грозовой пыли. Шум резни. Звук бедствия.

Он донесся не от главных ворот – нет, от южных.

Солдаты Антедейла всполошились. Многие кинулись вглубь города, без сомнения направляясь к южным воротам, где шум был громче всего.

Меньше половины остались на месте и, стискивая оружие, вглядывались в туман. Им не довелось увидеть нас заранее. Хотя зрелище того стоило – когда из серого варева наконец вынырнули мы, сотни разом. Мы многократно превосходили их в числе. Мои люди без труда захватывали пленных, принуждали бросать оружие. Убивать почти не приходилось – им было не до драки. Собственно, мы вошли как в открытые двери, насвистывая, руки в карманах, и прошагали по городу, как на торжественном параде.

Я настрого приказал по возможности избегать убийств. «Пока кто-то не приставил клинок вам к горлу, – говорил я, – и вы их не троньте».

Кое-кого из моих такие указания разозлили. Моя решимость подверглась испытанию, когда мы добрались до крепости Гридота на восточном конце. Личная стража у него была опасной и умелой. И отвлеченные нашей уловкой солдаты к тому времени поняли свою ошибку и спешили вернуться в город.

Тут заварилась каша, мы пробивались по узким улочкам к крутому подъему. С теми, кто вставал на дороге, волей-неволей приходилось драться. Владения Гридота занимали скалистую возвышенность над городом. К золотой арке ворот вели две лестницы. Их изгибы получили название «Двойная Змея» и стали зрелищной, но довольно бесполезной городской достопримечательностью.

Резня на них вышла страшная. Нам ничего не оставалось, как перебить всех защитников. На узких ступенях умещались – плечом к плечу – не более троих. Если приходилось махать оружием – меньше.

Вопреки всем стараниям мой клинок стал скользким от крови, кровь заливала мне пальцы и ладони, лицо.

Не жалей я жизней, мог бы зажечь на мече огонь и посбивать противников с лестницы. Это далось бы тем проще, что за нас сражались повелевающие ветрами вальтайны.

Но я не готов был на такие жертвы. Я тратил вдвое и втрое больше усилий, расщепив меч на два клинка и тщательно сдерживая пламя, целя по конечностям, а не в сердца и глотки. И все же я близился к тому состоянию, в котором не хотел бы снова себя увидеть. Вскоре у меня не осталось выбора. Противник дрался свирепо. Смерть не обойти. Происходящее здесь сливалось с прошлым.

Когда мы пробились на вершину лестницы, я, наверное, походил на демона. Залит багровым, руки и клинки пылают. И солдаты мои тоже наводили страх – белые волосы вальтайнов перемазаны красным, мундиры пропитаны кровью. Когда я толкнул двери замка, на красивых каштановых панелях остались кровавые отпечатки.

Внутри стояла жуткая тишина. Стражники замерли по стойке смирно, с неподвижными пиками в руках. Служанки заламывали руки, склоняли голову, исподлобья поглядывая на нас. В преддверии было красиво. За дверями открылся сводчатый мраморный с серебром зал, цветные витражные вставки отражали облачное небо. С двух сторон, подобием Двойной Змеи, вились широкие изгибы двух лестниц. Мои шаги по гладкой плитке оглушали среди внезапной тишины.

Я медленно шагнул вперед, поднял руку, без слов приказывая следующим за мной солдатам: стоять!

– Король Зерит Алдрис приказывает выдать властителя Гридота за измену, – произнес я. – Нам нужен только он.

Мне ответило эхо. Служанки и стражники смотрели молча.

– Если он сдастся, – продолжал я, – мы оставим в покое вас и ваш город.

В душе я беззвучно молился: «Сдавайся, давай с этим покончим!»

Ответа не было.

Я услышал шаги. Из тени под двойной лестницей вышел мужчина в богатом наряде, высокий, прямой, с холеной бородой.

– Максантариус Фарлион.

У него был удивительно сильный голос, редкий в его лета, плохо сочетавшийся с хрупкой фигурой и седой бородой. И лицо, и осанка выражали полное самообладание – и только глаза сверлили меня с беспредельной яростью.

– Мне доносили, но я, признаться, не верил. Максантариус Фарлион снова вступил в дело, чтобы завоевать корону закутанной в шелка уличной крысе… – Он поцокал языком. – Как это грустно.

– Не для тебя одного. – Я с намеком оглянулся на своих залитых кровью солдат. – Полагаю, мы приперли тебя к стенке.

– Да, полагаю, этого отрицать невозможно.

– Я не намерен тебя убивать. Честно говоря, мы не прочь поскорее отсюда выбраться. И с удовольствием уйдем при условии, что ты уйдешь с нами.

Гридот негромко фыркнул:

– Ты знаешь, я был хорошо знаком с твоим отцом. Он был человек достойный.

– Был. – Я кивнул.

Старик широким, плавным шагом направился ко мне. Я напрягся.

– Пожалуй, его счастье, – продолжал он, – что он этого не видит.

– Гридот, я не хочу ни убивать твоих людей, ни разрушать ваш город. И тебя убивать не хочу.

Ему оставалось до меня два шага. Глаза щурились в безмолвной усмешке.

– А что, по-твоему, сделает Алдрис, когда ты притащишь меня в оковах в его столицу?

Мне стиснул сердце страх предчувствия. Я отметил, что одна рука Гридота прячется в кармане камзола. И распознал вздымающийся огонь в его твердом взгляде.

– Он человек рассудительный.

Ложь обожгла мне язык ядом. Гридот с горечью рассмеялся, кривя губы.

– Я предпочту умереть от руки героя, а не преклоняя колени перед коронованным ничтожеством, – сплюнул он.

У меня упало сердце.

Так быстро все случилось – все, чего я боялся. Гридот мгновенно, умелым отработанным движением выдернул из кармана кинжал. И бросился на меня. Стремительно, отменным броском, который едва не достал мне до горла – и выбил струйку крови из плеча, когда я увернулся.

Но он был стар, и знал об этом. Его умения хватило ровно на то, чтобы удар стал настоящей угрозой. Я вынужден был ответить – клинок вошел ему в бок. Он рухнул.

Я вызвал к нему целителей, но он ушел в считаные секунды. Он улыбался мне, умирая, залитыми багровой кровью зубами.

Мы задержались всего на несколько дней – едва хватило времени наладить поставки и дождаться от Зерита дополнительных частей для удержания города. Когда я в тот вечер вернулся в лагерь, Моф уставился на меня, как на привидение. Должно быть, я и выглядел призраком. Силы кончились. В висках билась боль, но другая боль засела глубже.

– Вот так и выглядит победа. – Я взглянул в круглые от ужаса глаза Мофа. – Все еще жалеешь, что тебя там не было?

Моф, не ответив, протянул мне тряпку и запрошенный мной инвентарный список и сбежал от разговора.

Зерит, разумеется, остался весьма доволен результатом, хотя в письме отметил: «…мне следует быть довольным, учитывая, сколько у тебя ушло времени». Я же не знал, доволен ли я. Все силы я бросил на лечение раненых. Потребовал от людей Арита и Эссани скрупулезного перечисления всех умерших, кого не сумели спасти.

– Я перепроверила, – ошеломленно сообщила Эссани, вручая мне окончательный счет.

Пятьдесят четыре. Всего пятьдесят четыре мертвых тела, считая с самим Гридотом. Несколько погибших при падении с Двойной Змеи, двое случайно убиты своими. Один свалился со стены, торопясь вернуться в схватку, когда понял, что поддался мороку.

Хороший итог. Можно сказать, невероятный для такого количества сражающихся.

– Поразительно! – Эссани покачала головой, но я, пряча пергамент, ощущал в себе тяжелое онемение.

– Верно, – сказал я, – поразительно.

Глава 19

Эф

Мы подъехали к Дому Тростника в сумерках. Он стоял на каменистых и болотистых равнинах у южных островов. Земли эти славились обширными топями и вечным густым туманом над ними. Я была здесь всего однажды, к тому же совсем ребенком, и запомнила только туман. Сидни не слишком полагались на зрение. Что ни говори, в Уделе тоже бывало и темно, и сумрачно. Однако здешние туманы были совсем другие – их тайны проникали в легкие, и я, помнится, все цеплялась за материнскую юбку, опасаясь мерещившихся зверей.

С тех пор прошли десятки лет, я приобрела воинское умение, о каком та малышка и мечтать не смела. Но ощутила тот же ужас.

Было очень, очень тихо.

Дом Тростника окружала серая каменная стена с причудливыми металлическими статуями по гребню, увитая тускло-зеленым плющом. Дорогу к воротам заливала вода, сырость просочилась сквозь подошвы сапог. По обочинам росли высокие тростники, подступали к самой стене, вдали сливались в сплошную желто-зеленую полосу. На юге уходили в туман стеклянные неподвижные воды.

Среди всего этого поднимались ворота – фигурный чугун, увитый плющом. У меня при виде их зашевелились волосы на загривке.

– Уж очень похоже, – тихо проговорила Сиобан. – Очень похоже на то, что мы застали в Доме Камня после атаки. Такая же тишина.

Я через плечо обернулась к Кадуану – тот смотрел вдаль.

– Опоздали, – негромко сказал он.

– Это еще неизвестно, – возразил ему Ашраи. В таком месте его гулкий голос резал ухо, хоть он и старался говорить потише. – Дом Тростника тем и известен. Могли попрятаться, получив вести о Каменных.

Возглавлявший отряд Ишка обернулся. Он был мрачен.

– Вы бы слетали туда с Ашраи, – предложила я. – Посмотрите, есть ли движение за стеной.

– Да, – согласился Ишка.

Они с Ашраи переглянулись – и преобразились. Невежливо так пялить глаза, но я не совладала с собой. Они перекинулись одним движением. Обоих скрыл клуб дыма, а когда рассеялся, на месте Ишки и Ашраи оказались две птицы. Вместо Ишки – прекрасная золотистая сова со знакомыми желтыми глазами, глядящими из белых перьев на голове. Ашраи обернулся большим черно-бурым орлом и таращился так же угрюмо.

Ишка повернулся ко мне, сказал без слов, совиным взглядом: «Ждите. Увидим».

Одним сильным взмахом крыльев они ушли вверх. У меня перехватило дыхание. Была в их магии тонкость, с какой никогда не сравниться моей – грубой, нечистой.

Оба скрылись в млечно-белом небе, оставив нас в мучительном ожидании. Кадуан приблизился к стенам, прижал ладонь к камню. Склонив голову, коснулся просоленного камня лбом.

– Что там? – спросила я.

– Земля иногда говорит с тем, кто готов слушать, – пробормотал он. – Но сейчас я ничего не слышу.

Возвратившиеся Ишка с Ашраи легко вернулись в тела фейри – так плавно, что даже ряби не подняли на луже под ногами.

Мне некогда было восхищаться. Сердце замерло, стоило только взглянуть на их лица.

– Пусто, – тихо сказал Ишка.

– Ни души проклятой, одни цапли. – Ашраи выпятил челюсть. – Раньше надо было.

Я впилась ногтями в ладони. Он верно говорил – слишком долго мы медлили.

– Люди? – выдавила я.

– Не знаю, – покачал головой Ишка. – Резонное предположение, но… – Он снова повернулся к воротам. – Надо войти и посмотреть вблизи.

– Кто-то мог выжить, – добавила Сиобан.

Кадуан уже шел к воротам:

– Живых там нет. Но можно что-то разузнать.

Я взялась за ржавые прутья решетки:

– Помоги открыть.

Мы разделились. Ишка и я свернули в одну сторону, Сиобан с Ашраи и Кадуаном в другую, к берегу.

Ишка прошел вперед, я за ним, напрягая острый слух сидни, ловя каждый всплеск, каждый шорох тростника. Я смотрела Ишке в спину – золотистая, влажно блестящая кожа, напряженные плечи. Меч, который он обычно носил в ножнах за спиной, был теперь в руках. Я заметила два симметричных шрама у него вдоль лопаток – совершено прямых, совершенно параллельных.

Дом Тростника строился больше вширь, чем вверх, постройки стояли на сваях над солоноватой приливной полосой. Вода поднялась нам по щиколотку, потом по бедра. И только тогда дорожка вышла к каменной лестнице, а та вывела на мостки с поросшими мхом перилами. Первыми нам попались крошечные домишки из дерева и мха. Впереди проступали из тумана более просторные и нарядные городские дома.

И было очень, очень тихо.

– Вы видели тела? – прошептала я.

– Нет, не видели.

– Тогда они, может, разбежались.

– Возможно.

Голос его выразил то, чего не было в словах. Здесь все пропахло смертью.

В малых хижинах было пусто. В некоторых все перевернуто вверх дном: на полу осколки тарелок, одеяла с кроватей сорваны, книжные шкафы повалены. Другие выглядели нетронутыми. И нигде ни следа живших здесь фейри.

Впереди вставала столица Дома Тростника. Она строилась не из дерева – из железа и камня. Посередине поднимался храм Тростника – единственное здание, тянувшееся к небу. Его одетый мхом металлический шпиль обвивали высокие ростки бамбука с алыми цветами. Стебли поднялись так высоко, что лепестки терялись в тумане, трепетали на морском ветерке, как большие кровавые бабочки.

У дверей я потрогала камень и поднесла кончики пальцев к губам. И сразу желудок подкатил к горлу.

– Что? – заглянул мне в лицо Ишка. – Как на вкус?

– Не знаю. Вроде бы ничего особенного, но под этим… там…

– Что?

– Что-то… плохое. – Я высвободила из ножен оба клинка. – Приготовься.

Он кивнул и, крепче сжав меч, толкнул храмовые ворота.

Я никогда не бывала в храмах Тростниковых. Этот походил на лабиринт, узкие переходы стиснуты каменной резьбой и увешаны лениво шевелившимися под ветром коврами. К стенам подступала болотная вода, пол словно был составлен из пластинчатых листьев водяной лилии. Можно было представить, как в обычное время, в свете подвешенных в отрытых аркадах ламп все эти переплетения радовали глаз и внушали робость. Сейчас они выглядели угрожающими – кто-то мог затаиться за каждым поворотом, в сплетении тропинок легко заблудиться.

Мы далеко углубились в храм, прежде чем услышали голос.

Женский голос, прерываемый отчаянными всхлипами. Поначалу слишком отдаленный, чтобы разобрать слова.

Мы оба застыли, настороженно переглянулись. Ишка совершенно переменился, стал воплощением целеустремленности.

– Кто-то выжил, – выдохнула я.

Ишка уже сорвался с места, и мы поспешили по коридору, за поворот, за другой, пока не…

– Не забирайте их!

Теперь я различила слова. Они были искажены ужасом и невнятным выговором Тростниковых и еще чем-то, что едва ли можно было назвать голосом. Звуки сливались, как вода, улетучивались, как ветер.

За следующим поворотом мы ее увидели.

Она стояла в конце коридора, обратившись к нам спиной. Женщину можно было узнать по длинным косам, широким складкам тонких шифоновых юбок, мягким изгибам тела. Она стояла на коленях, согнувшись над чем-то… и ее согбенная спина чем ближе я подходила, тем больше выворачивала меня наизнанку – неправильный, слишком резкий изгиб позвоночника, неестественно ссутуленные плечи.

– Не забирайте их!.. не забирайте их!..

– Госпожа моя, – окликнул Ишка.

– Не забирайте их!..

Я на миг упустила ее из виду. Вот она стоит на коленях – а вот уже летит на нас.

Я чуть не вскрикнула от испуга.

У нее не было лица.

Я успела решить, что это ошибка зрения, как бывает, когда черты смазываются быстрым движением. Но нет, на месте лица было неуловимое отсутствие, плоть переходила там в странный туман, на котором отказывался сосредоточиться взгляд.

Впрочем, времени сосредоточиться мне не выпало.

– Стой! – скомандовал ей Ишка. – Мы пришли…

Большего он не успел сказать. Она налетела на нас – сплошной вопль и ломкие паучьи конечности. Ишка вскинул меч – он бился красиво, такие движения хочется запечатлеть в камне – не то что я. Я дралась, как ползучая тварь. А от его изящного удара женщина должна была пасть на месте.

Должна была…

Я съежилась – в лицо брызнула горячая кровь. И лишь спустя несколько скомканных мгновений поняла, что она не остановилась.

Она рвалась сквозь клинок Ишки.

– Не забирайте их!..

Слова повторялись все с той же интонацией, словно замкнуло в кольцо обрывок воспоминания.

Я выдохнула ругательство, когда она налетела на меня. Успела увернуться, мой короткий меч вошел ей в живот, кинжал скользнул по плечу. Лезвия резали, но не так, как сталь режет плоть. Почти без сопротивления, словно я рассекла гнилое мясо убитого и уже обглоданного волками оленя.

А ее прикосновение… От боли и у меня перехватило дыхание.

Я отскочила. Странный, безликий взгляд не отрывался от меня. Она сделала рывок – я упала. Ишка, едва она отвернулась, заплясал сбоку, нанес еще удар: удар, которого эта женщина – это существо – словно не заметила. Она быстро – Матира, как быстро! – развернулась и потянулась к нему.

– Не забирайте их!..

Насаженная на меч Ишки, она испустила леденящий вопль, сомкнув пальцы на клинке. Я видела боль в жесткой неподвижности ее челюстей. Ее ногти драли ему обнаженное плечо, оставляли кровавые борозды.

Обо мне она забыла.

Мои клинки вспороли ей спину. Я еще повела лезвиями вверх, рассекая плоть. Не ощутила сопротивления костей и сухожилий, плоть легко раздавалась под напором лезвий.

Один ужасный миг она оставалась в этом положении, вцепившись в Ишку, и я успела подумать, что мы столкнулись с чем-то воистину неодолимым.

Потом она испустила неестественный вопль, больше всего похожий на вой ветра в расщелинах.

– Не забирайте их… не забирайте их… не забирайте их…

Интонация не менялась, но слова выцветали, как отголоски эха.

Она обмякла, повалилась наземь. В неподвижности она выглядела еще невероятнее.

Я, выбранившись, склонилась ближе и…

Вопль. За ним другой. Где-то далеко.

Мы с Ишкой встревоженно вскинули глаза.

– Она тут не одна, – выдохнула я.

Он серьезно кивнул, и мы без единого слова кинулись вон из храма.

– Сюда! – крикнула я, видя, что Ишка сворачивает не в тот проход, и, ухватив его за плечо, развернула к нужному.

Воздух вставал перед нами стеной. Влаги в нем стало много больше, чем было несколько минут назад, туман загустел и раскалился. В пробирающей до костей тишине мы бежали к главным воротам храма, по пройденному пути, перескакивали каменные плиты, выступавшие из черной и неподвижной, как стекло, воды.

Я замедлила шаг, остановилась, напрягла слух. Ничего не слышно.

– Может, всё? – тихо пробормотала я.

– Нет. – Ишка вглядывался в даль.

Он, конечно, и должен был искать глазами небо. А я смотрела ниже. Вниз, на плиты под ногами, на окружившие нас воды. Такие гладкие, что можно было смотреться как в зеркало. На меня уставилось собственное лицо.

Мое лицо, и еще…

Еще…

Ужас желчью встал в горле.

– Ишка, – шепнула я, – они там…

И тогда сотни глаз на лицах под водой – на сотнях безжизненных, искаженных лицах фейри – разом открылись.

Я едва успела вскинуть клинки, как они вырвались из воды. Нам не дали опомниться. Мы едва успевали кое-как отбиваться. Кровь била мне в лицо. И даже кровь была необычной – не яркой лиловой кровью фейри, а гнойной, белесой.

Я обернулась на звук за спиной, увидела золотой проблеск. Ишка взметнул крылья – чистая красота в мире уродливых теней. Не переставая бить клинком, потянулся ко мне. В словах мы не нуждались, оба знали, что спасение в одном: улетать отсюда.

И тут одна из тварей ухватила Ишку за левое крыло. Воздух разорвал тошнотворный треск. Он дернулся всем телом.

Я насадила врага на меч, стряхнула его с клинка в жижу под ногами. Но крыло Ишки бессильно обвисло, изломившись под режущим взгляд углом.

Я выдохнула ругательство и отвернулась, чтобы обезглавить еще одну тварь. От их не-крови рукояти мечей стали скользкими, ладони мне жгло, как от яда. Острая боль впилась в бок. Один вонзил заостренные пальцы мне в тело. Другой надвигался сзади.

Слишком их много. Слишком много. Мы с Ишкой встали спина к спине, опираясь друг на друга, но долго нам было не продержаться. Мы были как покрытые червями трупы.

Нас ждала смерть.

– Пробиваемся к стене, – звенящим голосом приказал Ишка. – Другого выхода нет.

Да и это едва ли был выход. Нас окружили со всех сторон. До ворот не добраться.

На меня снизошло мрачное понимание.

Нам было не отбиться. Но я кое-что могла. Могла, но не хотела. Не хотела показывать ему, что я такое.

– Эф? – тяжело выдохнул Ишка.

Я могла спасти обоих. Но это означало обнаружить самое мерзкое в себе.

– Доверься мне, – бросила я Ишке.

Вонзая клинок в глаз еще двоим, в отбитую у них долю секунды я развернулась и впилась зубами ему в предплечье.

Он едва не выдернул руку, выкрикнув, как видно, вишрайское ругательство. Но я держала крепко, глубоко погружая резцы, и тепло его крови растекалось у меня по языку. Я сделал глоток, второй.

На большее не осталось времени. Должно хватить. Выпустив его и возвращаясь в бой, я молилась, чтобы хватило.

– Небеса, ты что делаешь? – процедил он.

Когти царапнули мне левое плечо. Другие вцепились в правый локоть. Ишка едва успел отбросить третьего, целившего мне в горло.

Я ждала.

Пока во мне не взбурлила незнакомая магия – магия Ишки.

Мой величайший позор. Мое проклятие. И мой ужасный дар – способность похищать чужую магию. Это было так грязно, так стыдно, что я не хотела этому учиться. И никогда не пробовала проделать это с такой непривычной магией, тем более с силой, способной изменить самое мое тело.

Я вообразила себя крылатой. Я ощутила крылья за спиной. И с дикой радостью почувствовала, как они медленно расправляются.

Только я не ждала, что это будет так больно. Спина словно порвалась, плоть раздалась, кровь промочила кожу доспеха.

Только теперь Ишка понял. Я краем глаза, сквозь схватку, видела, как он дернулся, – видела на его лице понимание: что я делаю. Что я такое. Спасибо ему, он не тратил времени на изумление и на отвращение.

Он отбил себе долю секунды, чтобы обернуться ко мне, и двумя ударами взрезал кожу доспехов у меня на спине. Едва успел потом встретить следующего атакующего. Дал место крыльям, поняла я.

– Сначала основу, – выговорил он, отбиваясь. – Кости, потом мышцы, потом уже перья.

Послушать его – это так просто. Но то, что меняло мою спину, ощущалось небывалой тяжестью.

– Как мне?.. – выдавила я.

– Растягивай их. Еще. Пока малы.

Снова боль – кто-то вцепился в мое зарождающееся крыло.

– Рано, Эф.

– Надо…

– Рано!

Я не успевала, вот в чем дело. Не давали нам времени.

Я собрала все силы. Хрустели кости. Трещало выгибаемое неестественной силой тело.

– Давай! – выкрикнул Ишка.

Обхватив его за плечи, я напрягла незнакомые мускулы в надежде, в мольбе – пусть они поднимут нас в воздух. Ишка тоже напрягал крылья – могучее и второе, сломанное.

За острой болью я не понимала, что взлетаю, пока не увидела кишащие, копошащиеся члены тел под собой.

– Соберись, Эф. Держи уровень. Крен влево.

Ишка крепко обнимал меня за пояс, так что мы поддерживали друг друга. Мы сталкивались крыльями. У меня горели мышцы. В нашем полете не было ни капли изящества – мы барахтались в небе.

– Тяни, – попросил Ишка. – Хотя бы за стену.

В глазах у меня вставал серый туман.

Я смутно осознала, что мы падаем.

– Эф!

Стена взметнулась нам навстречу. Мы неслись к земле. Ишка отчаянно работал крылом, силясь нас удержать.

В последний миг я увидела рухнувшую на меня землю.

И все оборвалось.

Кто-то визжал – голос рвал воздух и слух.

Чьи-то руки касались моей спины. Боги, спина, плохо ей, плохо… Из меня что-то выдирали, или вминали в меня, или то и другое сразу.

Я подняла глаза – перед ними все плыло – и увидела над собой сестру.

Мою безупречную сестру, которой никак не место здесь.

– Усыпи ее, – говорил кто-то. – Нельзя… нельзя ее так оставлять.

Я проморгалась. Нет, в лицо мне заглядывала не Оршейд. Лицо Сиобан, все в морщинах от беспокойства.

А визжала я сама.

– Нельзя, – ответили ей. – Потому-то ей и нельзя засыпать.

Не спать? Невозможно. Я умирала. Я разбилась о землю, разбилась вдребезги.

– Эф… Эф, посмотри на меня.

Чьи-то руки повернули мое лицо к Ишке, освещенному сзади тускнеющим светом.

– Так оставлять нельзя, понимаешь? Ты должна превратиться обратно.

«Не знаю как», – хотела сказать я.

– Эти крылья – часть тебя. Втяни их, как втягиваешь воздух в легкие.

– Не могу, – выдавила я.

Теплые пальцы охватили мою руку. На меня смотрел Кадуан. Прикосновение его ладони было как прикосновение к стене такого далекого теперь Удела – связь и поддержка.

– Можешь, – сказал он. – Надо.

В его словах слышалась убежденность, и я позволила себе поверить, что это возможно.

Боль разрывала меня надвое. Я слышала треск. Пальцы мои дрожали в руке Кадуана.

– Не могу, – всхлипывала я. – Не могу, никак…

– Можешь, – твердо повторил он.

Я умирала.

Но снова набрала воздуха в грудь, свернулась в тугой ком. Режущий визг.

Хруст.

От боли потемнело в глазах. Ладонь погладила меня по голой, гладкой коже спины.

– Ну вот. – Сиобан неуверенно улыбнулась мне. – Эф, ты справилась.

Я снова провалилась в темноту.

Глава 20

Тисаана

Странно называть войну обыденной. Но она стала рутиной, стычки сливались между собой, как ручейки крови между залитыми дождем булыжниками мостовой.

Казарцы, отступая, унесли с собой боязливые шепотки о заморской ведьме, которая обрушивает для Зерита скалы и заливает камень кровью. Моя слава распространялась, как пожар.

Меня это радовало. Такие шепотки становились сильнейшим моим оружием. Зерит желал победы, и победы скорой. У меня не было выбора, сражаться ли за него, – но как сражаться, решала я. Я могла нести смерть – или побеждать иллюзиями.

Нам предстояло захватить три области, все сравнительно недалеко от Корвиуса. Выезжая в бой первый раз, я задержалась, чтобы, пока никто не видит, проблеваться в кустах. Не в магии Решайе было дело – нервы сдали.

Решайе выдергивал из меня тревогу, как выпарывают нити из вышивки.

…Почему ты так боишься своей силы?.. – шепотом удивлялся он.

«Не боюсь, – отвечала я. – Просто уверена, что для нас есть лучший путь. Уничтожать легко».

Невнятный ответ, но я чувствовала, что заставила его задуматься.

Во время ночевки перед следующим городом я отвела Саммерина подальше от лагеря, чтобы нас не подслушали.

– Если я завтра не удержу его, – сказала я, – делай что хочешь, лишь бы меня остановить. Понимаешь?

Саммерин ответил долгим серьезным взглядом и мрачно кивнул:

– Понимаю.

– Обещай мне, Саммерин.

Он твердо взял меня за плечо:

– Обещаю.

Я с благодарностью услышала в его голосе несокрушимую убежденность.

Потом это повторялось перед каждой атакой. При первых проблесках зари я шла к Саммерину, заставляла его повторить обещание. К его чести, он всегда повторял.

Но исполнять обещанное ему ни разу не пришлось.

Я показывала каждому городу, что мы могли бы с ним сотворить. Показывала, как рушится вся их сила. Я сокрушала камни перед мощнейшими укреплениями, словно нашептывала им: «Для меня ваши стены не прочнее бумаги». Перед городом, защищенным морем, я вздымала волну на десять и двадцать саженей, показывая: «Я могла бы проглотить вас целиком». Я заставляла содрогаться горы, я иссушала поля. Я наполняла небеса дымом и рычащими газами.

Я спускала с цепи преисподнюю.

По крайней мере, так это выглядело.

Часть представления была лишь видимостью. Зерит перед каждым боем вручал Эслин такие же склянки, и она всегда поддерживала меня, стратаграммами укрепляла мою магию и прикрывала меня, пока я была занята другим. Без ее помощи, усиленной Зеритом, я бы не справилась. Раз за разом я оказывалась на краю – когда кожа, мышцы, кровь горели огнем, а Решайе заграбастывал все больше силы и оказывался на волосок от освобождения.

За каждое представление мне приходилось биться все отчаяннее, зарываться глубже, жертвовать большую часть себя. Бывало, что, опустив глаза, я видела, как земля под ногами идет гнилью, будто ко мне подступала сама смерть. И, взглянув на свои руки, я видела, как быстро темнота растекается по жилам.

С каждым разом мне приходилось все больше уступать Решайе, и каждый раз я думала: «Вот и оно. В этот раз я сломаюсь».

Но каждый раз, когда я уже думала, что все кончено, противник сдавался.

Конечно, сражения были далеко не бескровными. Да, вместо сотен трупов оставались десятки, иногда сотни вместо тысяч. Но все равно армии сталкивались. Я скоро превратилась в мишень, а мишени невозможно выжить, не убивая.

Хотела бы я сказать, что помню в лицо каждого, чью плоть сгноила моя магия. Но, правду говоря, они быстро слились в одно пятно – убитые мной в панике, в отчаянной борьбе за власть над собой. Иногда только их смерти сдерживали голод Решайе.

И все же их разъеденные гнилью лица будут сниться мне в кошмарах. Будут сниться много дней.

Решайе становился все более беспокойным – и в то же время замыкался, как никогда раньше. Наши выступления настолько выматывали его, что я иной раз целыми днями не слышала его шепота. А вот ночами наши сновидения смешивались. Никогда не видела таких странных и ярких кошмаров – в них была слепящая белизна и предательство. Мне снился Решайе, каким я видела его в поместье Микова – на самом глубоком уровне магии. Еще мне снилось, что кто-то тянется ко мне, и этот сон почему-то был страшнее всех.

Сражения брали с меня свою дань. Я очень старалась не выказывать ничего, кроме силы, – ни в бою, ни после, зато, добравшись до своей комнаты, падала без сил. С каждым разом мне делалось все хуже: чем глубже копаешь, тем дороже платишь.

Нура не оставляла меня – придерживала волосы, когда меня рвало, вливала мне воду в горло, когда рвоты не было. Я ее ни о чем не просила. Однажды, теряя сознание, прохрипела:

– Зачем это тебе?

Она ответила мне холодным взглядом.

– Тебе было бы лучше, оставь я тебя на полу уборной? – сухо спросила она. – Или ты предпочтешь, чтобы твою рвоту подтирал кто-то другой?

На это мне нечего было ответить. Я и правда была слишком больна, чтобы оставаться одной. И не хотела никому показываться в таком виде – даже Саммерину.

Больше мы об этом не говорили.

Между сражениями я проводила время в Корвиусе. Приходила к Зериту на советы – он с каждым разом бесился все сильнее и все меньше взвешивал, что говорит. Его тщательно склеенная маска разваливалась на части. Вблизи я чувствовала, как в нем бьется что-то чужое – как песня, фальшивящая на какой-то неуловимой ноте. Со временем ноты сбивались все больше. После одного совещания, на котором Зерит не мог связать двух слов, я заметила у него на запястье – под моим проклятием, вбитым в предплечье, – распухший синяк. После каждой битвы ему становилось хуже, хотя сам он не сражался.

Вспомнив сосуды, которые он перед сражениями вручал Эслин, я слепила подобие объяснения.

– Его болезнь похожа на мою, да? – спросила я Нуру. – Склянки, которые он выдает Эслин… Ее они делают сильнее. Здоровее. Но я же вижу, что это не… – Я долго искала нужное слово. – Неправильная магия.

Нура ответила мне многозначительным взглядом:

– Мне не велено это обсуждать.

Но сказано это было так, что другого подтверждения не потребовалось.

Только правота меня не утешала. Если Зерит пачкается в глубинной магии ради помощи Эслин, возможно, ему и то проклятие под силу.

– А чары, которыми он связал мою жизнь со своей, тоже из таких? – спросила я. – Значит, они существуют?

Что-то мелькнуло в ее глазах, и она покачала головой:

– Опять же не могу ответить.

Как видно, никто не мог. В свободное время я прочесывала книги, где могло описываться то, что он сделал – или не сделал. Безнадежно. Я так и не нашла ответа, возможно ли такое.

Не то чтобы у меня оставалось много времени – да и что значили мои поиски в сравнении с величием событий? Когда я не сражалась, не упражнялась и не рылась в книгах, я заходила к беженцам. Они с трудом приспосабливались к такой непохожей стране. Мне освоиться в новой жизни помогал Макс. Они были одни. Но они были из живучих. И привыкали, хотя и медленно.

Все же я не могла забыть, ради чего заключила сделку. Каждый раз, как я у них бывала, Филиас или Риаша отводили меня в сторону, чтоб вручить новую просьбу: помочь брату, жене, потерянному когда-то ребенку. На каждого, кого я сумела спасти, приходилось множество нуждающихся в помощи.

– Я постараюсь, – неизменно отвечала я и не кривила душой.

Но у меня были связаны руки. Пока бушевала война Зерита, мою приходилось откладывать. Я бережно хранила все имена в деревянном ящичке у кровати.

Вместе с письмами Макса.

Макс… Моя тоска по нему стала непреходящей болью, вроде боли в отрезанной ноге. Я вела счет его победам. Их было много. И все шепотки подтверждали: генерал Фарлион отменно знал свое дело. Начав с триумфа в Антедейле, он с каждым разом усиливал впечатление. Почти без потерь брал город за городом.

И каждый раз, слыша разговоры о нем, я прятала улыбку гордости.

И все же прославленный генерал Максантариус Фарлион был для меня пустым местом в сравнении с моим другом Максом. Письма мне приходили не от генерала – от Макса, и писал он не о военной стратегии – письма пестрели понятными только нам двоим шутками и читавшимися между строк опасениями.

Да, Макс был не из тех, кто изливает душу в словах, но в конце его писем я то и дело находила несколько точек – точек, оставленных зависшим над листом и решительно оторванным пером. Всегда они оказывались около слов: «Скучаю. Береги себя, пожалуйста».

В этих четырех словах я слышала остальные, оставшиеся ненаписанными. Я и сама замирала, занеся перо над бумагой. И никогда не писала всего. «Скучаю. Береги себя, пожалуйста».

Этот припев кочевал туда и обратно с каждым письмом. Бывали дни, когда у меня спирало дыхание от тревоги. Да, от тревоги за Макса и еще за беженцев, за Мофа, за всех, чья жизнь висела на волоске, пока Зерит стягивал петлю у меня на горле.

Пока не настал день, когда я, вернувшись с одного из самых тяжелых сражений, получила вызов к беженцам.

В тот день сбылись мои худшие опасения.

Глава 21

Макс

Так обычно и бывает: события наступают в тысячу мелких шажков.

Вскоре я получил новый приказ Зерита. Дел хватало с избытком. По всей Аре влиятельные семейства оспаривали его право на власть. Несколько коротких изматывающих дней в Антедейле, и мы двинулись дальше.

Я уже решил, что делать. Буду раз за разом повторять Антедейл, столько раз, сколько потребуется. Постараюсь, насколько возможно, обходиться без смертей. Я иллюзиями выкуривал противника из укреплений. Я перекрывал поставки и морил города голодом. Я посылал лазутчиков похищать ключевые фигуры, вместо того чтобы прорубаться сквозь ряды войск.

Тисаана недаром показала мне, чего можно добиться правильно подобранным представлением и творческим подходом.

Я следовал почти по ее стопам. Даже забавно было, наслушавшись в городе шепотков, читать ночью ее письмо. Солдаты, сплетничая о ней, боязливо понижали голос, словно говорили о божестве. Кто уверял, что она, по треллианскому обычаю, приносит кровавые жертвы, кто ссылался на ее происхождение («Я тебе говорю, эти треллианцы кого хочешь отделают!»), а какой-то чудак додумался, будто она черпает силу, питаясь редкими бесритскими скорпионами.

Я прислушивался к боязливым пересудам о ней, тихонько усмехался про себя и уходил в палатку перечитывать ее письма – письма, полные не демонического величия, а ее потаенных, блуждающих мыслей, среди которых почти всегда попадалась хотя бы одна неумелая шутка. Я, в свою очередь, целый день копил для нее байки. Я так привык, что она всегда рядом, что с ней можно поделиться. И теперь собирал для нее истории, как вороны собирают блестящие пуговицы, – чтобы, упаковав в бумагу и чернила, подарить ей.

Все, что мне хотелось сказать на самом деле, не вмещалось ни в одно письмо.

От солдат я долго старался держаться на расстоянии. От Мофа никуда было не деться – он не отходил от меня, и я в душе радовался его присутствию. Но с остальными чем меньше иметь дел, тем лучше. Им достаточно Арита с Эссани, уверял я себя. Вряд ли я мог бы предложить им больше.

Но однажды, вскоре после нашего выступления из Антедейла, я наткнулся в лагере на устроенную наспех арену, окруженную кучкой солдат. Один из сражающихся был разбит наголову. За пять минут, что я там простоял, его столько же раз сбивали с ног.

Я постоял, прошелся туда-сюда, отошел и вернулся. В голове нарастало беспокойство.

Что мне было делать? Уйти – оставив их все делать неправильно?

Кончилось тем, что я не удержался – влетел на площадку, выхватил из рук побежденного меч.

– Как не стыдно? – буркнул я. – Вот, попробуй-ка так…

С того и началось. Там поправить неумелого, здесь подсказать, раз-другой показать, как надо. Скоро это перешло в постоянные уроки, и на них стекалось все больше солдат. От боевых приемов перешли к магии, и скоро я уже обдумывал учебный план, выявлял пробелы и прикидывал, как их залатать.

Я не сразу заметил, что перехватил обязанности Эссани и Арита, вместо них занявшись подготовкой войск. Многих солдат я теперь знал по именам и, больше того, знал их сильные и слабые места.

Это у меня получалось. И даже с удовольствием. Приятно было видеть, как всё щелк – и становится на место, будто кусочек головоломки.

Зато я теперь не спал по ночам – тяжесть всех этих жизней теснила грудь. С каждым выученным именем во мне нарастала злоба на то, что их сюда привело.

Шли недели. На моем счету прибавилась еще одна победа, затем две, затем шесть. Если верить донесениям, уровень потерь был невысок. Меня это не убеждало. Я сам писал родным тех, кого мы потеряли, и эта обязанность бывала одинаково тяжела, сколько бы времени ни отнимала – час, шесть или десять. Не мог я, глядя на тело двадцатилетнего мальчишки, хлопать себя по плечу, похваливая за то, что с ним в могилу не легло больше.

Я каждую минуту остро сознавал, что именно стоит на кону.

Зерит требовал от нас почти нечеловеческой скорости продвижения. Но недели без отдыха изматывали солдат. Усталые солдаты становились медлительны или безрассудны. Медлительность убивала одних. Нетерпение убивало других. Мне хотелось избежать того и другого.

Мы как раз стояли поблизости от Мериаты. На Аре Мериата считалась городом греха и разврата – в подобных местах отдыхающих солдат принимают с распростертыми объятиями.

Еще важнее, что в этом городе у меня были старые друзья. И они могли кое-что знать о проклятии, которым Зерит якобы связал жизнь Тисааны.

Я решил, что ради этого стоит сделать крюк.

Глава 22

Тисаана

Серел в записке настойчиво просил зайти к беженцам. Я страшно устала: только что вернулась из самой кровавой битвы. Накануне меня особенно замучили сны Решайе, веки были как свинец. Все это ничего не значило. Если беженцы звали, я шла к ним. Дочитывая записку, я уже начала обуваться, с тоской косясь на постель.

«В другой раз», – обещала я койке.

Как обычно, меня сразу заметили, стоило войти. Здесь обо мне шептались не меньше, чем в других местах. Даже Серел смотрел теперь иначе: будто во мне появилось что-то новое, для него непонятное.

Иногда от таких взглядов горькое одиночество комом вставало в горле.

Я немножко надеялась, что эти люди станут мне семьей. Но, так как я была недостаточно низеринкой, и недостаточно аранкой, и недостаточно вальтайном, я и для них не была своей. Между нами лежал разлом, о котором не говорили, но держались от меня на расстоянии.

Я привыкла, что на меня оборачиваются. Но сегодня смотрели по-другому. И слишком тихо было. Магией я ощутила непокой в воздухе. Что-то было не так.

– Тисаана.

И все же удивительно, как я воспрянула духом при звуках знакомого теренского голоса.

Серел подошел ко мне, торопливо, грубовато обнял.

– Спасибо, – шепнул он на ухо. – Я же знаю, как ты занята.

– Для вас я всегда найду время.

Я обвела взглядом людей: они оторвались от дел и, морща лоб, поглядывали на меня.

– Все хорошо?

Серел потускнел:

– Хорошо-то хорошо, только…

– Что? – Я перестала улыбаться. – Что случилось?

За спиной Серела в дверном проеме возник Филиас. Серел хоть старался сохранить хорошую мину. А Филиас? У этого лицо окаменело от гнева. Двумя пальцами он держал исписанный пергамент.

– Надо поговорить, низеринская ведьма, – сказал он.

Стол, как и вся здешняя обстановка, был хоть выбрасывай – грубые, неровно сбитые доски на кривых ножках. Не в столе заключалось дело. Дело заключалось в том, что на нем лежало.

Письма. Десятки писем, разбросанных по всему столу внахлест. Все на одинаковом пергаменте, все с одинаковой красной печатью, при виде которой во мне что-то оборвалось.

Люди сгрудились у стола и молча смотрели на меня.

Филиас кивнул мне на письма:

– Читай!

– Которое?

– Любое.

Я наугад взяла письмо. Написано дрожащей рукой, все в потемневших красных пятнах.

Милая…

Не хотел писать… не хотел тебя тревожить… мне не оставили выбора…

Каждое слово, словно по капле, вытягивало из меня кровь.

Я отложила то письмо, подняла другое. И еще одно. Разный почерк, разные слова, а суть одна.

– Все одинаковые, – глухо проговорил Филиас. – Во всех одно требование.

– Как видно, – подала голос Риаша. – Зороковым не понравилось, как ты подрубила поместье Микова.

Колени у меня подогнулись. Я опустилась на шаткий стул.

Все это писали рабы. Точнее, рабы семейства Зороковых, одного из самых могущественных треллианских родов. Рабы, любимые теми, что укрывались теперь здесь, на Аре. И каждое письмо, написанное под жестоким нажимом, молило об одном.

Им нужна была я.

Выдать меня треллианским владыкам для «справедливого суда» за убийство Эсмариса и Азина Миковых.

Справедливый суд. Смешное название для того, чего они добивались. Общество Трелла не знало правосудия. Будь я мужчиной и треллианцем, моя победа внушила бы им почтительный страх. Они и сейчас меня боялись, как боялись и Орденов. Но я своими глазами видела, как отвечают треллианцы на силу, если ее обратит против них тот, кого они числят недостойным. Я видела, как вешают со вскрытыми животами жен, слишком много позволивших себе с мужьями. Я видела, как старшие братья перерезают горло слишком честолюбивому младшему.

А то, что сделала я, было во много раз хуже.

Сами они не могли вздернуть меня на виселицу. Зато могли угрожать своим рабам: родителям, сестрам, друзьям тех, кого я взяла под защиту, – требуя меня.

Умно. Безжалостно.

Я вдруг поняла, как я наивна. Я знала, чем рискую, но не думала, что это начнется так скоро… пока у меня еще связаны руки.

– Как они так быстро нас нашли? – пробормотала я.

Серел скривился:

– Многие, как обустроились, стали писать друзьям и родным. Стоило перехватить одно письмо…

– Ты знала? – спросил Филиас, когда я вскинула голову.

– Нет. Нет, конечно.

– Они и Орденам будут угрожать. И тем, кому досталось теперь имение Микова. Орденов они боятся не меньше тебя. Верховный комендант тебе не говорил?

Разумеется, Зерит и не мог сказать. В последнее время он в трех словах путался.

– Нет, не говорил.

– Но ты же сумеешь их вытащить? – прозвучал из толпы слабый голос какой-то девочки. – Правда?

– Там и от моего племянника письмо, – добавил другой. – Ему всего-то семь лет.

Я закрыла глаза. За висками разрасталась боль.

– Мы их вытащим. И Ордена нас поддержат.

– Нельзя нам было бежать, – пробормотал кто-то, и моя магия уловила в ответном молчании острое чувство вины – рябь безмолвного согласия.

– Не будем притворяться, что ждем помощи от аранцев, – сказал Филиас. – У них своих забот хватает. Если помощь нужна нашим родным, нам и помогать.

У меня сердце ушло в пятки.

– Вам не справиться.

– У нас может не быть выбора.

– Зороковы вас перебьют. И всех, кого вы любите, заодно. – Я выпрямилась и обвела толпу глазами. – Поверьте, я не меньше вас рвусь в бой. Но если дадите мне время, появится надежда на победу. Без меня Зериту Алдрису победы не видать. Он во мне нуждается, а я связала аранцев обещанием. Как только закончится их война, начнется наша. С их поддержкой мы не просто бросим свои трупы к ногам треллианцев. Мы победим.

– И сколько еще Алдрис будет выбивать одного за другим родичей Сесри? Они же все равно не сдаются. Это не план, а розовый дым.

К несчастью, его слова были эхом моих сомнений.

– Победа будет быстрой. Надо только дождаться.

Но не опоздает ли эта скорая победа?

Как бы мне хотелось им обещать. Но не так все было просто.

– Мы должны ей верить, – сказал Серел. – Она за нами вернулась – никто на ее месте не вернулся бы. Она могла не возвращаться. То, что она называет правдой, правда и есть.

Из дальнего угла прозвучал горький смешок:

– Чушь!

Я повернулась туда. И увидела знакомое лицо в задних рядах – в тени, потому и не заметила его сразу. С прошлой нашей встречи он успел поправиться. Шрамы затянулись, открылась здоровая веснушчатая кожа. Но губа осталась рассеченной, и на месте носа зияли две дыры. Он сжимал в руке трость.

– Вос, – выдавила я.

Вос, старый друг, брошенный мною в имении Эсмариса в день, когда Серел помог мне бежать. Он стократно поплатился за мой побег.

Он холодно разглядывал меня, кривил в презрительной усмешке изуродованный рот.

– Скажи это мне в глаза, – бросил он. – Скажи, могут они тебе верить?

Сейчас, как никогда, мне нужны были слова – верные слова. Слова утешения, способные убедить беглецов, что я сумею им помочь. Слова, которые не позволят им натворить глупостей.

И больше всего мне нужны были слова правды.

Сколько сладкой как мед лжи соткал мой язык при дворе Эсмариса. Но эти люди заслуживали других, лучших слов. Что я могла им предложить?

– Мы найдем средство, – заговорила я.

Но Филиас уже качал головой, Вос отвернулся. А во рту у меня осталась липкая, тошнотворная сладость.

Глава 23

Эф

Очнувшись, я несколько долгих секунд убеждала себя, что виденное в Доме Тростника не было страшным сном. Память возвращалась медленно. Сначала чудовища. Потом вспомнилось, что я сделала – у всех на глазах.

Я лежала не шевелясь.

Я не готова была встретить их взгляды. Сиобан знала, как знали все в Доме Обсидиана. К этому я привыкла. Но Кадуан, Ишка, Ашраи… Давно, давно мне не приходилось смотреть в глаза тем, кто только сейчас узнал.

Но рано или поздно придется.

Я открыла глаза. Стояли сумерки. Они собрались у костра, и, стоило мне шевельнуться, все обернулись ко мне. Ждали.

Я села. Все у меня болело. После тягучего молчания Кадуан подал мне воды – я ее приняла – и еду, от которой отказалась.

– Вы видели? – спросила я Сиобан.

Не требовалось пояснять что. Она рассказала, что их с Ашраи и Кадуаном тоже атаковали похожие на фейри создания. Их были сотни, если не тысячи. У Сиобан, когда она рассказывала, дрожал голос.

Мир, в котором Сиобан дрожит, поистине страшное место.

Их спасло воинское искусство Сиобан, крылья Ашраи и какая-то хитрая магия Кадуана – он нагнал морскую волну и вморозил в нее ноги тех существ. Я не удержалась, послала ему удивленный взгляд. Магия, во всяком случае в Уделе, требовала долгих обрядов. Такой не воспользуешься в бою.

– Слава богам, что вы тоже спаслись, – пробормотала я, дослушав.

Сиобан кивнула.

Долго, долго длилось молчание. Все смотрели на меня.

– Ты эсснера, – сказал наконец Ишка.

– Ты проклятая! – сплюнул Ашраи.

Я съежилась.

Вот слово и прозвучало – эсснера. Ненавистное слово, которое лишило меня всего. И особенно ненавистное, потому что оно говорило обо мне правду. Проклятая. Оскверненная. Ворующая жизнь.

Могла ли я оспорить такое толкование? Такой я и была. Стервятницей, ворующей чужую магию. О таких, как я, сказано в Писаниях. Эсснеры – воплощение порчи. Матира, матерь всех душ, укрыла сидни от неподвластных ей губительных сил. А моя душа еще до рождения выскользнула, должно быть, из ее рук и без ее защиты напиталась ядом. Такое случается очень редко, и это страшная беда.

– Она спасла вашего полководца, – резко ответила Сиобан.

– Выкрав его магию. Вот зачем сидни ее послали – воровать.

Ашраи вышагивал взад-вперед перед костром. Ишка застыл в стеклянном молчании.

– Неправда, – сказала я. Хотя и не совсем понимала, зачем отец меня послал. – Я с вами, потому что наши беды страшнее вас.

– Она опасна, – оскалился Ашраи. – Ее прокляли боги.

– Глупое суеверие, – прошипела сквозь зубы Сиобан.

– Не такое уж глупое, если в него верит ваш тиирн, – огрызнулся он. – Я все гадал. Теперь-то ясно, за что ее лишили титула.

– И все-таки она – верная сидни, – отрезала Сиобан, – и хороший солдат.

Я вздрогнула. Правда уколола меня болью, глубоко ранила, а потом боль поглотил гнев. Гнев на Ашраи: будь я проклята, если позволю вишрайскому зверюге так со мной говорить. Но боль… боль засела глубже. Моих ушей не минуло выбранное Сиобан слово: «все-таки».

Сиобан меня уважала, и ее уважение мне было дороже самого драгоценного самоцвета. Но одно это слово напомнило, что она уважает меня вопреки тому, что я есть. Все равно она видела во мне скверну и осуждала ее, хоть и верила, что моя воля ее пересилит.

– Тебе, верно, легче прятаться от увиденного за привычной ненавистью, – прозвучал у меня за спиной голос Кадуана. – Но некогда залечивать твои пострадавшие чувства, позволяя тебе терзать воображаемого врага. Без магии Эф ни она, ни Ишка не выбрались бы живыми. А кто бы их спас, если бы не она? Твои боги?

Он протянул отточенное сарказмом слово «боги», как лезвие по коже. Я не видела его лица, но догадывалась, что его острый взгляд разбирает Ашраи на части, как порой разбирал меня.

– То, что мы видели, – в мертвой тишине продолжал он, – могло бы случиться и с нами. А мы даже не понимаем, что это было.

Долго тянулось молчание.

Потом взгляд Ишки упал на меня.

– Спасибо тебе, – сказал он. – Ты спасла нас обоих.

Ашраи открыл рот, чтобы возразить, но Ишка остановил его суровым взглядом:

– Над нами нависла угроза пострашнее этой.

Взгляд его снова ушел вдаль – ясно было, что он вспоминает увиденное. Тех фейри. Тех чудовищ.

– Выживших ни одного не нашли? – прошептала я.

– Никого, кроме тех… существ. – Голос у Ашраи стал хриплым. – Все, кто жил в Доме Тростника, сомнений нет.

Я выдохнула проклятие и осторожно покосилась на Кадуана:

– А это не похоже на…

– Нет, – покачал головой Кадуан. – Нет, тут совсем не то, что они сделали с нами.

– Они… – повторил Ишка. – То есть мы признаем, что это сделали люди?

– Кто же еще? – вырвалось у меня.

Долгое молчание. Здесь собрались сильнейшие воины сильнейших в мире родов фейри – и вот они не находили слов от страха. Одно дело – когда люди атакуют малый дом, осилив его одним численным перевесом. Но такое…

– Надо вернуться, сжечь там все, – заговорил наконец Ишка. – Большего почтения мы им не окажем.

– Сжечь? – Мой взгляд метнулся к нему.

– Это было бы ошибкой, – предупредил Кадуан. – Надо бы разобраться.

– Тех, кого мы видели, – сказал Ишка, – едва ли можно назвать живыми. То, что от них осталось, неузнаваемо.

У меня заныло в груди. Я не находила в себе сил ответить. Конечно, он был прав. В Доме Тростника обитал гордый народ. Великим бесчестьем было бы оставить этих фейри жить вот так.

Кадуан негромко заговорил:

– Я думал, нет ничего хуже, чем позволить им нас перебить. Но теперь они вынуждают нас совершить то же с ними.

– Это единственная милость, какую мы можем им оказать, – сказал Ишка.

Кадуан ответил ему холодным взглядом, молча встал и отошел.

Дом Тростника горел плохо. Воздух был влажным, земля – мокрой, и пришлось поджигать стены со всех сторон, раздувая огонь тихими заклинаниями Ишки и Кадуана. Мы трудились до сумерек, рыжее пламя слилось с туманами. Небо полыхнуло красным, и тогда поднялся вопль, душераздирающий вопль, от которого меня мороз подрал по хребту.

Огонь продвигался медленно. Они вопили до глубокой ночи, а мы молча слушали, лежа в темноте.

Глава 24

Макс

Сборы в Мериату вызвали заметное волнение. Все изголодались по отдыху и веселью и с радостью готовы были встретить восхитительные пороки города. Что ни говори, предстояла не просто дневка. Это же Мериата – пресловутое пристанище всевозможного разврата.

Когда люди прознали о предстоящей остановке, я подслушал перешептывание двух солдат:

– Это Фарлион придумал?

Мне трудно было сдержать усмешку, когда второй фыркнул в ответ:

– Подозреваю, он даже не знает, чем там занимаются. Сколько он просидел в горах, лет десять?

Знали бы они! Я немало времени там провел много лет назад, и город, может статься, запомнил меня лучше, чем я его. В годы после войны, когда я скитался по земле в тумане горя и дурмана, Мериата приняла меня, как любовника, в объятия. Нет лучше места, чтобы потерять себя, а больше мне терять было нечего.

Я мало что запомнил из того времени. Но стоило туда попасть, вдохнуть воздух города, он выудил обрывки воспоминаний, которые я считал надежно похороненными. Город был красив даже издалека – блистающие стеклянные шпили, подсвеченные огненными гирляндами, обступали знаменитый высокий купол со струящимися по бокам цветочными каскадами. Улицы, узкие и извилистые, превращались в ручейки, истекали немыслимыми, как во сне, излишествами, музыкой, запахом сластей и духов.

Вот чем он меня достал. Мелочами. Дуновениями цветочных ароматов, звоном струны, туманными вывесками освещенных теплым светом таверн. Мучительно-острыми клочками воспоминаний, вроде бы отброшенных и все же неуловимых.

Солдаты немедля рассыпались по всему городу, только Моф остался со мной.

– Впервые здесь? – зачем-то спросил я.

Можно было не спрашивать – стоило заглянуть в его круглые глаза. Он покачал головой.

– Здесь легко попасть в беду. Так что не забредай в… нет, Моф, вот сюда совсем ни к чему, – проворчал я, оттаскивая его за плечо.

Слишком явно он замешкался, проходя мимо броско разукрашенного здания, окруженного не менее броскими женщинами. Когда я потянул его дальше, парень чуть шею не вывернул, оглядываясь на хихикающих бабенок.

Я закатил глаза. Влияние Саммерина.

– Слушай, – заговорил я. – Другого случая развеяться у нас долго не будет. Так что не упусти возможности найти настоящее…

– Эй, Моф! Моф!

Мы оба обернулись. Через улицу нам отчаянно махал другой солдатик, Жорг, немногими годами старше Мофа. Тот уже рванулся ему навстречу, бросив мне только:

– До завтра, Макс!

– Не наделай глупостей! – крикнул я вслед, немного обидевшись: уж больно легко он меня бросил.

Глядя ему вслед, я с тревогой думал, сколько неприятностей может нажить незадачливый подросток в таком злачном городке, как Мериата.

Вознесенные над нами, уж не постарел ли я!

Запихнув руки поглубже в карманы, я оглядел улицу. Кругом теснилась толпа, и мне это, конечно, не нравилось. Будь здесь Тисаана, может – может, – стоило бы потерпеть, чтобы посмотреть, как ей это понравится. А ей бы, верно, понравилось. Я вспомнил ее лицо в тот день, когда привел ее в столицу. В ее глазах сияло блаженное, бьющее через край изумление, и я впервые подумал: «Пожалуй, я не прочь привыкнуть к такому взгляду».

Я недолго предавался соблазнительным воспоминаниям – передернул плечами и зашагал дальше. Я ведь не просто так здесь оказался. У меня было дело.

Как только я вышел из центра и отдалился от толпы веселящихся гостей, стало тише. В этих местах заманчивые огоньки сменились укромными тенями.

Я смутно помнил Мериату, но ноги сами находили дорогу. Дом за семь лет не изменился, разве что немного обветшал. Шелушащуюся краску над аркой двери прикрыли бархатистой тканью – пожалуй, с претензией на изысканность. Подоконники украсились поддельными золотыми цветами. Вывески не было. Она и раньше не требовалась.

Стоило войти, ноздри обжег густой запах роз. В воздухе разносилась чуточку нестройная и слишком громкая музыка. И обстановка тоже осталась прежней – вдоль стен маленькой гостиной выстроились устеленные бархатными подушечками скамьи, стояли выщербленные кофейные столики и сомнительных достоинств кушетки, которым я даже в незапамятные времена, Вознесенные мне свидетели, не доверил бы своего зада.

Я подсел к свободному столику – разумеется, на деревянный стул, только на твердое, – и оглядел комнату. Дела в этот вечер шли бойко. Голые до пояса мужчины и женщины склонялись к прячущимся в тенях клиентам, нашептывая им слова слаще меда.

– Добрый вечер, солдатик. Чем могу?..

Я отстранился от рук, огладивших мне плечи:

– Спасибо, ничего не надо.

Женщина изогнула бровь, заправила за ухо светлые локоны:

– Ты уверен?

– Боюсь, вполне уверен.

Она пожала плечами – как хочешь! – и отошла к более приветливым гостям.

– Столько лет прошло, – промурлыкал за спиной знакомый голос, – и даже не интересно, что ты пропустил, благородный Фарлион?

Старая подружка стояла за спинкой стула, скрестив руки и надув губы. Она укуталась в яркие шелка, в глубоком вырезе лежали на груди ряды золотых и серебряных бус. Каштановые с проседью волосы она убирала назад от царственного лица, почти не тронутого прошедшим годами.

– Если память не обманывает, – отозвался я, – склонность к продажной любви и раньше не числилась среди моих пороков.

– Удивляюсь, как ты хоть что-то запомнил с тех лет, когда валялся без памяти на полу в моем доме.

– Вот это больше похоже на правду, – поморщился я.

Прищурившись, она присмотрелась ко мне. А потом улыбнулась и помахала буфетчику.

– Ну, говори, что ты теперь пьешь. И почему на тебе этот, дери его Вознесенные, мундир?

– Хотелось бы пообщаться без свидетелей.

Она запнулась, подняла брови:

– Лестно для меня, Максантариус, только я этим давно не занимаюсь.

Однако в ее взгляде я видел озабоченность. И интерес – как у кошки, у которой разгорается аппетит. Эомара не только проституцией «давно не занималась».

Вздохнув, она махнула в глубину зала:

– Идем. Вина я все-таки прихвачу. Выпивка разговору не помеха.

Комната Эомары тоже не особенно переменилась. Она разительно отличалась от общего зала: вместо разжигающих соблазн голубых и красноватых светильников тепло горели лампы, вместо бьющих в глаза украшений стояли книжные шкафы, забитые самыми разнообразными томами. В комнате едва умещались два письменных стола, поставленные лицом друг к другу. Над одним склонялся немолодой, похожий на паучка мужчина с бесцветными волосами, в очках с золотой оправой. Когда мы вошли, он поднял глаза, поправил очки на носу и вздернул брови:

– Максантариус Фарлион! Я бы голову дал на отсечение, что мы тебя больше не увидим. Правду сказать, думал, тебя давно зарезали в темном переулке. Потом пошли слухи, что ты под Антедейлом…

– Эрик, Макс еще успеет все рассказать о себе, – перебила брата Эомара.

Присев на край стола, она кивнула мне на стул и откупорила бутылку.

– Рассказывай, что даровало нам счастье тебя увидеть. Про Антедейл, как упомянул Эрик, мы все наслушались. Народ здесь здорово дивился его падению.

– Пал не один Антедейл. Я и дальше продолжал в том же духе.

Эрик захлопал глазами, словно отвыкшими разбирать что-либо вне исписанных страниц:

– Я не враз понял, чем ты занимаешься. Берешь города без прямого штурма. От кого другого, а от тебя такой стратегии не ожидал.

Эомара всучила мне бокал вина, и я было поднес его к губам, но тут отставил и уперся в Эрика взглядом:

– От кого другого, но не от меня?

– Ну, – пожал плечами Эрик, – сам понимаешь. Учитывая твое прошлое.

Эомара сверкнула глазами:

– Не будем вспоминать мерзкое прошлое. Мы рады были услышать, что ты вернулся. Хотя я, должна сказать, удивилась твоему возвращению к Алдрису. В былые годы ты его терпеть не мог. – Она уставилась вдаль. – Хотя мне он всегда нравился. Такой разносторонний человек. И смотри-ка, до чего дошел.

Действительно, до чего дошел… Я надолго припал губами к бокалу – просто чтобы уйти от бесполезного спора. Наконец я отставил вино.

– Эомара, – спросил я, – что тебе известно о магии жизни?

Она так и загорелась. Тоже отставила бокал и подперла подбородок ладонями, уставившись на меня с хищным – иначе не скажешь – интересом.

– О какой именно магии жизни?

– Возможно ли создать заклятие, привязывающие одну жизнь к другой? Чтобы со смертью одного и второй умирал?

– Это было бы ужасно, – заметил Эрик.

– О да! – Губы Эомары скривила злорадная усмешка. – Ужасно.

– Я считал подобное невозможным, – продолжал я. – Наверняка невозможным для магии вальтайнов или солариев. Никто из них не может так распоряжаться жизненной силой. Да еще в таких неопределенных рамках? – Я покачал головой.

– Оно и невозможно…

Я уже готов был облегченно вдохнуть, когда Эомара договорила:

– Для традиционной магии. Однако…

– Однако?..

– Но возможно для… магии фейри.

Я фыркнул:

– То есть опять же невозможно. Поскольку все фейри вымерли сколько там, лет пятьсот назад?

В темных глазах Эомары заискрился безмолвный смех.

– Ну-ну, Максантариус. Нельзя же быть таким легковерным.

Противно признать, но она была права. Я моргнул – вторые веки, как всегда бывало в таких случаях, стали на миг заметными, в который раз напомнив, сколько в мире непостижимой для меня магии.

– То есть ты думаешь, они еще существуют?

– Разное говорят. – Она пожала плечами. – Кто не слышал этих разговоров? Но если и вымерли – напряги воображение. Люди всего несколько веков как овладели магией. Она для нас еще в новинку. Мы очень многого не знаем.

– Например?

– Например, о ее сочетаемости. О сочетании магии вальтайнов, солариев и фейри – оно может оказаться совсем не похожим на исходные. – Она дернула бровью. – Может получиться что-то четвертое, нами пока не открытое.

Четвертая магия. Вроде Решайе. И той магии, которую он оставил во мне после себя.

– Если такая и бывает, – сказал я, – обычный человек не сумел бы ею повелевать. Как вальтайн не может овладеть магией солария, и наоборот.

– Для такого пришлось бы черпать глубоко. Безусловно, это несет значительный риск безумия или заражения острой формой а-марила.

А-марил… отравление ядом магии. Очень неприятная смерть.

– Но это не значит – невозможно, – продолжала Эомара. – В сущности, для умеющего видеть на свете очень мало невозможного.

Я фыркнул. По мне, лучше не «видеть». Насмотрелся всякого с избытком, а вообразить мог много худшее. Да и Эомаре ее «видение» принесло только беды. Слишком хорошо она видела, а в Орденах мало кому нравились призраки, сопровождающие ее прозрения. Ее никогда не поддерживали в ее изысканиях – ни деньгами, ни морально. Между тем я мало знавал таких блестящих умов, как у нее.

Сейчас она откинулась в кресле и припала к бокалу, явно наслаждаясь широтой открывающихся возможностей.

– Подозреваю, – сказала она, – что это всего лишь вопрос цены.

– Цены?

– Любая магия отнимает силы. Что очевидно для всякого, кто хоть раз ее применял, не так ли?

– Безусловно.

– Итак, бесспорная истина: всякая магия имеет свою цену. Вообрази, что цена некоего заклятия стремится к бесконечности. Применение такой магии не просто вызовет жуткую головную боль, а отнимет жизненную силу. Столько, что приводит к смерти. Это, знаешь ли, не просто двойственность. Граница между жизнью и смертью – не линия, а пропасть. А такое заклятие тянуло бы силы из глубины куда большей уровня обычной магии – оттуда, где нет никаких правил.

Она помолчала, соображая.

– Довольно мерзко звучит, да? Какая отвратительная мысль: создание таких чар обошлось бы в немыслимую цену. Подумать только – пожертвовать немалой частью самого себя ради того, чтобы утащить с собой в смерть другую душу!

В самом деле – только подумать…

У меня пересохло во рту. Я шел сюда в отчаянной надежде услышать от Эомары, что такое невозможно. Потому что, если она называет что-то невозможным, оно невозможно и есть. Но уже на пороге ее дома я сознавал в глубине души, что это было бы слишком просто. И сейчас она высказывала то, что я сам знал, только не хотел верить.

– И как такую разрушить? – спросил я.

– Ну и вопрос! – Эомара вздернула брови. – Как нарушить договор крови?

Я выдохнул сквозь зубы.

– Вот именно, – усмехнулась она. – Не скажу, что невозможно, но адски трудно. Чем ломать зубы, лучше попытаться как-нибудь обойти.

Видно, моя тревога открыто отразилась на лице, потому что Эомара вдруг нахмурилась и склонилась ко мне:

– Ты мне скажи, Макс, это чисто теоретический вопрос?

Я молчал. Видно, этого ей хватило.

– Прости, но точнее ответить не сумею. Подумай, не обратиться ли тебе к Вардиру.

Я вскинул на нее глаза:

– Только не это!

– Знаю, ты не одобряешь его образа действий, однако…

– Не одобряю… – Я зашипел, тряхнул головой. – Надо же такое сказать!

– Всего лишь предлагаю. – Она пожала плечами. – Он может знать о таких делах больше меня.

– Этот несчастный безумец еще жив?

Эомара послала мне странный взгляд:

– Макс, он в Илизате.

Это прозвучало так, словно она почти жалела меня за невежество, и в каком-то смысле Эомара была права: в Илизат отправляли так редко, что слухи о подобном событии распространялись по Орденам быстрее лесного пожара. Но ведь я почти десять лет после войны провел либо в пьяном бесчувствии, либо в отрыве от мира. Многие новости прошли мимо меня. А единственный, кто связывал меня с внешним миром, – Саммерин, – если бы и знал, ни за что не заговорил бы со мной о Вардире.

О человеке, на чьей совести был Решайе.

– Нет. – я покачал головой. – Нет ничего такого, ради чего бы я к нему обратился.

Я лгал, но страшно хотел, чтобы это было правдой. Эомара, пожав плечами, снова пригубила вино.

– Как хочешь, капитан. Но ты, наверное, не хуже меня понимаешь, что недоброго знания приходится искать в недобрых местах. Ты ведь и сюда поэтому пришел?

Глава 25

Тисаана

Страшный, страшный вопль. Я распахнула глаза и слепо уставилась в потолок. Все тело было липким от пота.

Приснилось? Или…

Вопль повторился – от него меня чуть не вывернуло наизнанку.

Я подскочила, поплатившись за это вспышкой головной боли. Однако заставила себя выбраться из постели, накинула халат и шагнула к двери.

Определить источник звука было нетрудно. Он, не смолкая, разносился по коридорам дома Фарлионов, словно вырвавшая этот вопль мука не давала кричащему вздохнуть.

В голове у меня свернулся кольцами Решайе.

…Не ходи…

«Почему?»

Тихое шипение.

…Я чую там смерть…

Я босиком побежала на звук. Свернула в совершенно темный отрезок коридора – только из-под одной двери пробивался свет. Вопль выбил все мысли из головы.

Дверь подалась после первого толчка.

Четверо, склонив голову, сгрудились посередине комнаты. Нуру я узнала сразу. Еще две фигуры, одетые в облегающую черную кожу, с копьями за спиной – сиризены. Кто-то четвертый, с белой кудрявой головой, стоял на коленях.

Вопль длился и длился.

– Что же это такое?

Голос повышать не пришлось. Да я и не заметила, что заговорила вслух, пока все лица не обратились ко мне. Ариадна. Ансерра, все еще в красном шарфе. На коленях, склонившись над кроватью, стояла целительница-вальтайн по имени Вилла.

И лежащую на кровати я узнала – Эслин.

Она противоестественно выгибалась, словно каждую мышцу тела сводила отдельная судорога. Ее черная форма распахнулась, на загорелой коже пестрели синеватые пятна.

– Ты что здесь делаешь? – резко спросила Нура.

– Услышала вопль.

– Вопль?

Я подошла к Эслин. Она и не напоминала сейчас ту напористую, сильную женщину, что сражалась рядом со мной. Она выглядела живым трупом или хуже того. Живот, раньше сильный, мускулистый, сейчас подергивался, блестел от пота. Каждая жилка под кожей проступила на поверхности и налилась черным.

– Что с ней? – снова спросила я.

– А-марил, – не поднимая взгляда, буркнула Вилла.

– А-марил? – Я впервые слышала это слово. – Что…

Череп расколол новый вопль. Решайе так шарахнулся от него, что я шагнула назад и зажала уши ладонями.

– Уберите ее отсюда, – пробормотала Ансерра.

– Что не так? – Нура, прищурившись, шагнула ко мне.

Я подумала, не сошла ли она с ума.

Что не так? Она еще спрашивает: я едва различала их голоса за этим воплем – боги, у кого хватило бы воздуха так долго кричать?

И тут я спохватилась. Никто словно не слышал этого звука. И губы Эслин, хоть и сведенные судорогой, оставались сомкнуты.

Я открыла рот, но слова не шли с языка. Меня окружала боль Эслин. Решайе метался в голове по кругу, ища спасения от ее мучений.

Не помню, как я очутилась на полу. Нура потянулась ко мне – я зарычала на нее и усомнилась, мой ли это голос.

– Уберите ее! – резко приказала Ансерра.

Нура, опалив ее взглядом, ухватила меня под мышки, подняла:

– Идем.

В голове мутилось, я почти не замечала, куда иду. Нура отвела меня в другое, дальнее от моей комнаты крыло. Комната здесь была больше моей. Не задерживаясь, она провела меня через стеклянную дверь на балкончик. Здесь вопль стал глуше, а холодный воздух усмирил сердцебиение. Решайе притих, но все еще кружил в моем сознании, как стерегущая окна собака.

Нура налила мне немного из бутылки, сунула бокал в руку и налила того же себе.

Я уставилась в янтарную жидкость. Поверхность вздрагивала – у меня дрожали руки.

– Просто виски, – успокоила меня Нура. – Поверь, ты в нем нуждаешься. Я знаю, что делаю.

Действительно, она знала. Я залпом осушила бокал и выдохнула напряжение.

– Что это было?

– Эслин больна.

– Чем больна?

Нура налила себе еще и высосала не так поспешно.

– Сиризены погружаются в магию куда глубже, чем вальтайны и соларии.

– Слои, – пробормотала я, припомнив рассказы Эслин по пути из Трелла.

Существовали разные потоки магии – для вальтайнов, солариев, фейри, – но под всеми ними лежала большая глубина. Вот почему сиризенов лишали глаз. Оставшись без зрения, эти воины приобретали особую чуткость к глубинным уровням магии, но даже они могли донырнуть до глубин лишь на считаные секунды.

– Верно. И это опасно. – Нура выдохнула сквозь зубы.

Она не поднимала глаз и молча теребила свои волосы.

Я наблюдала за ней. Легко было все списать на ее бесчувственность. Но сейчас в ней сквозила угрюмая печаль, словно она слишком старалась выбросить увиденное из памяти.

– Они меняют себя, подстегивают себя, чтобы добраться до этого четвертого слоя, – заговорила она. – Но человеческое тело для такого не приспособлено. И, случается, не выдерживает. Тогда человека поражает а-марил. Отравление не предназначенной для тебя магией.

– Но… почему же… Почему сейчас?

– Почему болезнь выбирает того или другого? А-марил часто бьет наугад. Может, она наткнулась на залежи ядовитой магии. Или дней пять назад поела непрожаренного мяса, которое повлияло на ее тело именно так, чтобы звезды сошлись. Мы об этом попросту мало знаем. Но… – Лицо у нее застыло. – В последнее время Эслин рисковала больше обычного.

– Эликсиры Зерита.

Нура чуть заметно кивнула.

Те сосуды, что совал ей Зерит перед сражениями, – те, что придавали ей такую силу. Насколько я поняла, составление тех эликсиров и его подкосило в числе прочего. И Эслин, по-видимому, тоже.

Нура сделала еще глоток. Ее взгляд скользнул по горам вдалеке.

– Да и при обычных обстоятельствах для Эслин такая судьба не так уж удивительна. – Тут она с любопытством взглянула на меня. – Ты сказала, что слышала крики.

– Слышала. Решайе слышал.

Решайе, словно разбуженный звуками своего имени, прополз ко мне под лоб и с отчетливым неодобрением уставился на Нуру.

– Он тоже черпает из глубинной магии, – сказала та. – Как сиризены и даже глубже. То, что вы слышали, могло исходить от… – она поводила рукой по воздуху, – оттуда. А не отсюда.

– Но каким образом?

– Как знать? Никто этого не понимает. Именно поэтому ты должна остерегаться. Эслин заболела, потому что слишком долго повелевала чересчур глубокой магией и употребляла ее неправильно.

А моя магия была еще глубже, и владела я ею дольше. Мне после употребления магии Решайе бывало очень, очень плохо, но что та болезнь в сравнении с мучениями Эслин?

– Что будет с Эслин? – тихо спросила я.

– Умрет. Так всегда бывает.

– Всегда?

Она помолчала.

– Однажды я видела, как человек выжил. Только раз. Но та женщина прежней уже не стала.

Решайе еще расхаживал у меня подо лбом, как меряющая клетку шагами пантера. Голова раскалывалась от боли.

«Перестань», – сказала я ему.

…Пока она здесь, не перестану…

Пальцы мои потянулись к виску. Все силы ушли на то, чтобы оттеснить Решайе в дальний угол сознания.

– Что такое? – полюбопытствовала Нура.

– За что Решайе так тебя ненавидит?

У нее напряглись уголки губ.

– Решайе всех ненавидит.

…Это не ненависть!.. – обиженно зашипел Решайе.

– Тебя больше всего.

– Может быть, потому, что меня ненавидит Макс.

Вопреки себе – у меня хватало других забот, – стоило Нуре произнести имя Макса, я до зубовного скрежета захотела вступиться за него.

– Не в нем дело.

…Она снова и снова сражалась со мной… – прошептал Решайе. – …Этому нет конца…

– Ты пыталась им овладеть, – сказала я.

– Разумеется, пыталась.

«Разумеется»? Все во мне перевернулось. От мысли, что она желала завладеть вот этим – после того, что он сотворил с Максом… и с семьей Фарлион. Иногда я почти готова была принять Нуру как союзницу, но вот в такие минуты меня переполняло отвращение.

Я его скрыла. Однако она взглянула так понимающе, словно угадала мое невысказанное осуждение.

– Не думай, – тихо заговорила она. – У меня с ним свои счеты.

Решайе зарычал, и во мне вспыхнула его память, острая как бритва. Нура глядится в зеркало – раскрасневшаяся, потрясенная. Окровавленные ладони в песке арены, она снова, снова и снова заставляет себя подняться. Нура в холодной воде, в полной темноте, Нура, вскрывающая себе кожу на руке…

Образы пропали так же внезапно, как налетели. Тишина, ласковый ветерок. Нура подливает в свой бокал.

– Я слышала о делах в Трелле, – сказала она. – О семействе Зороковых. Тебе следовало сразу послушаться Зерита. Тогда война бы уже закончилась и ты могла бы заняться ими.

– Слишком опасно.

– Чем дольше тянешь, тем больше погибнет людей.

Я долго смотрела на нее. Сейчас она казалась старше, чем в воспоминаниях Макса. А вот взгляд, беспощадный и уверенный, остался прежним. Сколько раз она повторяла эти слова Максу – и самой себе – после Сарлазая?

И все же что-то во мне сомневалось, не права ли она.

– Хочется, чтобы этот мир заслуживал спасения, – сказала я.

Сухая усмешка скривила ее губы.

– Ты, верно, думаешь, что я сделана из камня.

– Скорее изо льда.

Да, лед нарастает слоями, скрывая все, что лежит под ним. А что под ее льдом что-то есть, я знала наверняка. Не всегда она была такой. Я даже сейчас видела печаль в ее глазах.

Короткий смешок.

– Мне это не подходит. Лед слишком хрупок. – Ее серебристые глаза скользнули по мне. – Не спеши осуждать, Тисаана. Может статься, ты однажды окажешься на моем месте. Отсечешь от себя все слабости. Пожертвуешь всем, что имела. И тогда мир будет дивиться твоей бесчеловечности, будто ты своей волей стала такой, как есть.

Сделав долгий глоток, она отвернулась к горам.

– Когда-то мы с Эслин дружили, – тихо сказала она. – Не хочется мне смотреть, как она умирает.

Странно было бы жалеть ее. И все же я против воли поняла, какой одинокой она стала, когда перерубила все нити, связывавшие ее с другими людскими душами.

– За мертвых. – Я подняла бокал.

– За мертвых. – Нура ответила тем же.

Она одним глотком допила и отвернулась к стене дома Фарлионов. Здание нависало над нами, и она будто мерилась с ним взглядом, стремясь подчинить.

– Знаешь, – отчетливо проговорила она, – я ненавижу этот поганый дом.

Глава 26

Эф

– Семь небес, что за гнусная вонь?

Гулкий бас Ашраи раскатился по лагерю. Я поневоле согласилась – трудно было не согласиться. Мы вернулись с охоты, а Сиобан с Ишкой принесли дрова для костра. Взглянув на их наморщенные носы, я поняла, что все мы думаем об одном.

Мы удивленно таращились друг на друга. Потом мой взгляд задел палатку Кадуана на дальнем краю лагеря.

– Кадуан? – позвала я.

– Ш-ш, – предостерегающе подняла палец Сиобан.

Когда все смолкли, я услышала – странные звуки из леса.

– Кадуан? – снова крикнула я.

Ответ донесся из-за деревьев:

– Я здесь!

Я проломилась сквозь кусты на маленькую поляну…

…и чуть не подавилась рвотой.

Ругательство вышло у меня скомканным – страшно было открыть рот, чтобы не расплескать содержимое желудка.

За мной подоспели остальные. Ашраи выбранился громче моего, заглушив возглас Сиобан.

Оглянувшись на нас, Кадуан утер лоб ладонью Его лицо испещрили мутно-пурпурные пятнышки.

– Знаю, – сказал он. – Неприятно.

– Неприятно? – вырвалось у меня.

Прокляни Матира! Перед ним на подобии стола распростерлось – вскрытое! – тело. Вспоротое от горла до пупа, в разрезе, как грибы, топырятся кишки и плоть – такая же тускло-лиловая. Лицо прикрывал клочок белой материи, но сальные щупальца золотисто-рыжих волос свисали со стола.

– Чем это, – в мертвенной тишине проговорил Ишка, – ты занимаешься?

Мы все думали об одном: он сошел с ума. Да и кто мог бы его винить?

Потом я осознала, что вижу. Тело на столе изуродовал не только разрез на животе – у него и конечности были перекрученные, узловатые, и кожа сероватая и какая-то оплывшая.

– Оно из Дома Тростника, – поняла я.

– Она, – кивнув, уточнил Кадуан. – Одна из фейри, погибших в Доме Тростника. Да.

Зажав нос ладонью, я шагнула ближе. Вблизи тело выглядело еще… страннее. Я видала немало мертвых изуродованных тел. И знала, как выглядят внутренности обычных фейри.

А здесь… все было не так. Слишком серые, слишком… бесформенные.

– Чем ты занимаешься? – строже повторил Ишка.

– Нам нужно понять. – Кадуан не сводил глаз с того, что лежало на столе. – Я надеялся, что ошибся.

Его взгляд мельком встретился с моим, и я увидела в нем чистый ужас.

– Это женщина-фейри. Или была ею. Теперь нет.

– Не понимаю, – подала голос Сиобан. – Понятно, что-то случилось с…

– Не «случилось». Это наследственные изменения. – Он отступил от стола, тряпкой вытер руки. – Ее кровь загрязнена человеческой. И еще чем-то. Какой-то магией. Определить ее я не могу, но…

Он хмурился, будто не замечая, что прервался на середине фразы.

– Что это значит? – тихо спросила я.

Ужас собрался во мне комом под ложечкой.

– Кто-то пытался превратить ее в нечто иное. В какую-то… помесь.

Кадуан снял ткань с ее головы, открыв потрясающе красивое и одновременно тошнотворно ужасное лицо. Перемена черт была почти неуловима, лицо словно расплывалось, не даваясь взгляду. Бледная кожа припухла, под ее лоснящейся поверхностью проступали темно-лиловые сосуды.

Я даже не сумела бы сказать, что с ней не так. Но тяжело было смотреть на это лицо, принадлежавшее тому, кто когда-то любил, улыбался, смеялся, теперь непоправимо испорченное.

– Зачем? – выдохнула я. – Зачем такое делать.

– И как? – добавила Сиобан. – С целым домом. Всех сразу.

Кадуан покачал головой. Он опять смотрел на труп.

– Не знаю.

– Может, это такое оружие? – спросила я. – Чтобы разом всех убить?

– Убить можно было проще, мне ли не знать. Нет, чего бы они ни добивались, думаю, их постигла неудача. – Он ножом указал на раскрытые внутренности тела. – Прошло всего несколько часов, а тут все разлагается. Тело ссыхается на глазах. Ее отравила собственная кровь. Она не нами убита. Я нашел ее под стеной, куда не добрался огонь. Кажется, она захлебнулась в собственных растворяющихся органах. Постепенно.

Говорил он спокойно и ровно, но костяшки сжатых на рукояти ножа пальцев побелели.

– Не думаю, – сказал он, – чтобы люди добивались вот этого. Полагаю, их опыт не удался. Они стремились не уничтожать – создавать. А то, что мы сейчас видим, – это фейри, застрявшая между тем и этим. Как Эф прошлой ночью. – Он метнул на меня горящий яростью взгляд. – Здесь сама земля испорчена. И не говорите, что вы этого не чувствуете.

Я чувствовала – порча просочилась до самых недр земли.

– То, чем они занимались, их самих тоже губило, – продолжал он. – Неподалеку от этого я нашел тело человека – так же изуродовано, обезображено. И сохранилось хуже этого. Там взять было нечего.

Ишка протяжно выдохнул сквозь зубы:

– И что мы узнали нового? Что люди не знают жалости? Это не новость.

– Многое узнали. И могли бы узнать еще больше, если бы не спалили город, не обследовав прежде.

Взгляд Ишки стал жестким.

– Ты говоришь, они пытались что-то создать, применяя магию фейри, – заговорила я. – Сплавляя человеческую магию с нашей. И…

Я прочистила горло. Следующее слово слишком походило на брошенное в меня всего несколько часов назад.

– Ты говоришь… о порче.

– Думаю, да. Но я еще не разобрался зачем и как.

– Такая магия кощунственна, – проворчал Ашраи. – Ни один мудрец-фейри не стал бы изучать подобную.

– Он верно сказал. Дома фейри во многом различались, но сходились в одном – может быть, только в одном и сходились: что магия дарована нам богами. И потому она почиталась священной, относились к ней бережно и благоговейно и никогда, ни за что не изучали и не использовали кощунственно.

Мне ли не знать этих учений? Они и приговорили меня за ту магию, что обитала в моей крови.

– Мудрецы-фейри – нет, – сказал Кадуан. – А нираянские – возможно.

Я вскинула голову. Должно быть, ослышалась?

– Нираянские? – повторила я. – Ты предлагаешь нам написать в Нираю?

– Я предлагаю отправиться в Нираю.

Так нелепа была эта мысль, что я чуть не расхохоталась.

Ашраи презрительно фыркнул:

– Отправимся в Нираю – ни один домой не вернется.

– Ты говоришь так, будто мы могли бы туда попасть, – добавила Сиобан. – Но мы не сумеем, даже если захотим.

– Да я в жизни не соглашусь войти в царство изменников-полукровок, – буркнул Ашраи. – Удивляюсь, как тебе в голову пришло говорить с теми, кто готов сходиться с убийцами твоего рода. Сидни, ручаюсь, презирают их еще больше меня.

Я невольно согнула пальцы руки – правой, покрытой не позорными крестами, а почитаемой историей моего отца.

Да. Для многих и многих одна мысль посетить Нираю была… ну, слово «неприемлема» показалось мне слишком слабым. Это маленькое королевство на островке между землями фейри и людей лежало еще южнее Дома Кораблика. Для любого дома фейри нираянцы были отверженными, потому что основатели их королевства совершили постыднейшее.

Они смешали кровь с человеческой.

И они жестоко поплатились за осквернение обычая фейри: изгнанием и много худшим. Наказание вершилось и руками моего народа. Руками моего отца.

– Нам невозможно посещать народ изгнанников, – сказала я.

– А что нам мешает? – возразил Кадуан. – Есть причина?

– Их изгнание вечно и всеобъемлюще, – сказал Ишка. – Ступив на их землю, мы осквернили бы себя.

Я еще ни разу не видела Кадуана сердитым. Да и сейчас его гнев разгорался медленно, словно бурлил подо льдом замерзшего озера.

– Вот в чем люди сильнее нас, – тихо заговорил он. – В изобретательности, в приспособляемости. Они умеют избавляться от своих слабостей. Мы же цепляемся за старину, даже видя, как гибнет наш народ. Так ли мы далеки от еретической магии? Вы не созданы полуоборотнями. Вы этому учились, не от богов получили. Или это тоже ересь?

Над переносицей у Ишки собрались морщины.

– У нас нет ничего, кроме традиций. Отказавшись от них, мы потеряем все.

– Ничего? Мы сохраним жизни! Думаешь, я дорожу традициями моего Дома? Нашими бессмысленными законами? Я бы все их отдал, и больше того, лишь бы вернуть погибших в тот день. И у того, кто скажет иначе, нет мозгов или сердца.

Ишка вздернул брови. Ашраи, похоже, еле сдерживался, чтобы не закатить пощечину королю. Мне пришлось проглотить возмущенный вздох, хотя сквозь него пробилась и толика восхищения.

Как легко Кадуан сбросил с себя груз общепринятых правил! Я же день ото дня чувствовала, как он жесткими лямками натирает мне плечи, напоминая, что я такое и чем мне никогда не быть. Правила определяли каждый миг моей жизни. А для Кадуана ничего не значили.

Кадуан перевел взгляд на меня. Зелень его глаз от ярости сделалась еще ярче.

Он только и сказал: «Эф?» – и я в который раз поразилась, как звучит в его устах мое имя.

Я молчала.

Может быть, что-то подсказывало мне, что он прав. Но я всю жизнь глушила этот голос – голос, бунтовавший против приговора крови, ненавидевший отца, отвергшего любящую, почтительную дочь. Я загнала эту часть себя в дальний ящик. И не собиралась выпускать сейчас, когда из обесчещенной эсснеры стала избранницей отца.

– Мы найдем другой способ узнать ответ, – сказала я. – Условия изгнания ясны. И тиирн никогда бы такого не допустил.

Кадуан словно съежился. И отвернулся – отвернулся к трупу на столе.

– Мы найдем другой способ, – повторила я.

– Конечно, – сухо ответил Кадуан. – Не сомневаюсь.

Весь день мы держались намеченного пути. Странно было продолжать начатое, когда весь мир внезапно переменился. Мы почти не переговаривались и к ночи, разбив лагерь, молча разошлись по палаткам.

Я долго лежала без сна. Наконец выбралась из палатки и тихо ушла в лес. Кадуана разыскала без труда. Думала застать его за упражнениями, но он сидел на поваленном дереве, запрокинув голову к небу.

Я остановилась.

Глаза его были закрыты, лунный свет, стекая по щекам, очерчивал профиль. Мне подумалось, как он красив: резкие изломы черт в идеальном равновесии, словно на полотне художника.

Я стояла так, не приближаясь к нему. Пока Кадуан, не открывая глаз, не проговорил:

– Итак, теперь нам известно, почему ты не тиирна.

У меня вспыхнули щеки, и я возблагодарила скрывшую краску темноту.

– Ты сегодня не упражняешься?

Кадуан открыл глаза, взглянул на меня. Таким взглядом можно резать камень.

– Сколько тебе было?

Я замялась. Мне не хотелось отвечать. Я редко говорила об этом даже с домашними. В каком возрасте я узнала, что я такое?

– Когда ты узнала, что ты – эсснера?

Я съежилась, как от удара.

– Что? – Кадуан вглядывался в мое лицо. – Не нравится это слово?

Он, как всегда, замечал больше, чем мне бы хотелось.

– Конечно не нравится, – пробормотала я.

И подумала, не уйти ли. Это было бы проще всего. Так я обычно и поступала, услышав неловкие вопросы.

Но вместо того я села рядом с ним:

– Мне было десять весен. Жрица распознала. Почувствовала в моей магии.

Я помнила все как сейчас. Жрица встала передо мной на колени, коснулась пальцами лба. Она читала мою магию своей – жрицы-сидни обладали редким даром: заглядывать в глубину чужой магии, в чужую кровь. Она закрыла глаза, а я смотрела на нее, притворяясь серьезной и сдерживая смех.

А потом глаза ее распахнулись, и она отшатнулась от меня. Прежде она обращалась со мной с подобающей моему положению почтительностью. А теперь смотрела так, будто увидела во мне нечто ужасное – по-настоящему ужасающее.

– Я еще не знала, что это значит. Она ничего не сказала ни мне, ни матери. Но, должно быть, поговорила с отцом, потому что…

Потому что ночью я проснулась оттого, что отец держал меня за горло.

Я заставила себя взглянуть на Кадуана. Ждала осуждения. Я находила его в каждом, кто узнавал. Но в нем – нет. Что я увидела? Нежность? Жалость?

– В Доме Камня, – мягко сказал он, – эсснера убивали.

– В Доме Обсидиана тоже, иногда.

Я не все запомнила из той ночи. Память разбилась на куски и больше не сложилась. Руки отца у меня на горле. Острый ужас. Падающий в приоткрытую дверь свет – или мне это чудилось, или я теряла сознание. Я запомнила, как умоляла. Запомнила, как лишилась чувств.

А когда снова открыла глаза, мир для меня стал другим.

– Отец меня пощадил, – сказала я наконец. – Но конечно, я не могла оставаться тиирной.

Какое-то непонятное чувство коснулось его лица.

– Прости, – сказал Кадуан тихо и с такой мягкостью, какой я никак не ожидала. – Мне жаль, что это случилось с тобой.

Я дернула плечом, изображая равнодушие, которого не находила в себе:

– Не мне судить выбор богов.

Смешные слова сорвались у меня с языка. Кадуан даже поморщился, как бы тоже это почувствовав.

Поднявшись, он сделал несколько шагов сквозь кусты. И обернулся ко мне:

– По-моему, ты сама в это не веришь. Насчет богов.

– Что? – Я захлопала глазами.

– И в то, что говорила утром, по-моему, не веришь.

– Я…

– Я не прав? – Он неотступно сверлил меня взглядом.

Матира, никогда я не умела лгать! Я промолчала, но ответ читался у меня на лице.

– Эф, у нас есть надежда найти ответы. Надежные ответы. Ты правда считаешь, что мы должны отказаться от них во имя…

– Долг тиирна – хранить наши обычаи. Чего другого ты от него ждешь?

Его лицо выразило понимание.

– Тиирна, – тихо произнес он. – Так ты не от себя говорила. Отвечала мне от имени отца.

– Я здесь потому, что избрана отцом. Не важно, что думаю я.

– Для меня важно.

– Ты будто забыл, что говоришь с опозорившимся Клинком, – фыркнула я. – В самом деле, Кадуан, для меня это поручение – честь. И я не рискну лишиться ее, уговаривая отца отступиться от его идеалов.

Он скривил губы и снова заходил по поляне.

– Для трупов идеалы – пустое место. Для той, что лежит вскрытой на столе, и для тех, кого я бросил, уползая из родного дома. Ты должна понимать это, как никто другой. Кому, как не тебе, отказаться от этих бессмысленных игр?

И как это было понимать?

– Мой отец не в игры играет, – огрызнулась я. – И ты бы осторожнее о нем говорил. Он тебя уважил…

Кадуан развернулся ко мне. Его зеленые глаза сверкали яростью.

– Он меня не уважил, а счел полезным. Это большая разница. И чем он меня одарил, чтобы счесть его непогрешимым? Позволить погубить ваш дом, как погиб мой, лишь бы не нанести ущерба его хрупкому самолюбию – за то, что он нашел меня… способным?

В памяти зазвенел отцовский голос: «Эф, я действительно вижу в тебе… большие способности».

Меч сам собой вскочил мне в руку. Опять дал себя знать мой норов, моя порывистость, заставляющая действовать, не подумав. В два вздоха я налетела на Кадуана всем телом, прижала его спиной к стволу, а клинок – к его горлу.

Мы оказались вплотную друг к другу, мне виден был каждый ручеек лунного света, стекающий по его лицу. Я видела малейшее движение его лица, каждый перелив цвета в глазах. Оба мы были легко одеты. Я ощущала его тело, ритм дыхания. Мое дыхание отяжелело от гнева. А Кадуан дышал легко и спокойно.

– Я предупреждала! – прорычала я.

Он молча смотрел на меня. В его глазах не было ни страха, ни даже злости.

Пожалуй, в них мелькнуло удовольствие.

– Справедливо, – пробормотал он.

Руки у меня подернулись гусиной кожей.

Не нравился мне его взгляд. Такой испытующий, что делалось не по себе.

Я вздернула подбородок.

– Выбей у меня оружие, – отрывисто приказала я. – Ты четвертый день не упражняешься.

Он так и не отвел глаз. Его пальцы легли мне на запястье и задержались немного, поглаживая полоску голой кожи.

Я сдержала порыв отдернуть руку – в прикосновении была странная ласка.

Потом он нанес быстрый удар по локтю, взялся за рукоять кинжала и сбил меня на колени. Я выскользнула из его хватки, но он снова поймал, не дав опомниться, выправиться.

Я сама не заметила, как очутилась на земле. Он навалился сверху, придерживая за плечи.

– Ошибка, – сказала я, подняв кинжал. – Я вернула себе нож.

– Пожалуй. – Он прищурился. – Однако ты выглядишь безоружной.

Я и чувствовала себя обезоруженной. Как бы ни стискивала пальцами сталь.

Я прокашлялась.

– Отпусти, пожалуйста.

Он послушно, легко отскочил, дал мне подняться на ноги. Не глядя на него, я принялась отряхивать пыль и сухую листву.

– Я напишу отцу, – проговорила я, не поднимая глаз от запачканного рукава. – Внушить ему твои взгляды не сумею, но могу высказаться за поездку в Нираю.

«Только он слушать не станет, – прошептал мне тихий внутренний голос. – А только утвердится в худшем мнении о тебе».

Все равно. Обернувшись, я увидела в глазах Кадуана что-то похожее на гордость. В уголках губ таилась легкая усмешка. Такое восхищение, будто я поступила правильно.

Так что, вернувшись к себе в палатку, я достала письменные принадлежности и пергамент и принялась тщательно выводить буквы. Я описала отцу, какой ужас нашли мы в Доме Тростника, и пересказала подозрения Кадуана.

Перед заключительными словами мне пришлось собрать все силы.

Кадуан полагает, что нираянцы могут знать, чего добиваются люди. И что нигде больше мы не найдем ответа. Я не забываю, что они изгнанники. Однако перед лицом серьезной угрозы, учитывая, что мы здесь видели, я настойчиво прошу разрешить нам побывать у них. Нет сомнений, что люди творят кощунственную магию: нам необходимо наведаться туда, где знают против нее средство.

Я еще помешкала. И добавила:

Прости мне непочтительность. Я решаюсь на нее только в стремлении защитить тебя, мать, Оршейд и обычай сидни.

Перо зависло над пергаментом. Страшно хотелось вычеркнуть последние слова, заменив их другими, которые пришлись бы отцу по душе, – заверением, что только традиции сидни смогут нас спасти.

Вместо этого я подписалась, сложила письмо и запечатала его, как и затаившийся в душе разброд.

Глава 27

Макс

Вернувшись в таверну, я застал в нижнем зале странную тишину. В глаза бросились знакомые светлые кудри. Моф сидел за столом над почти опустевшим кувшином жидкого, как моча, меда.

Помогите нам всем, Вознесенные!

Я подошел к нему:

– Вижу, ты отменно провел время.

Моф поднял голову и улыбнулся так, что я невольно закатил глаза.

– Моф, тебе еще лет тридцать не полагается пить в тавернах в одиночку. В твоем возрасте пить не следует вовсе.

– Я был не один. Пока… – Он огляделся, будто только сейчас заметив отсутствие дружков.

– Вознесенные в небесах! Сколько же ты таких выпил?

– Всего два. – Моф гулко прихлебнул из бокала немногим меньше его головы.

– Моли богов, чтобы не оставили тебя утром, – вздохнул я и придвинул стул поближе к нему.

Во мне тоже говорило вино. Давненько не случалось так много пить.

По лестнице в глубине зала шумно сбежала служанка, протолкалась к другому слуге и жарко зашептала ему в ухо.

Я тупо разглядывал их, и между бровями у меня собирались морщины.

Даже сквозь пьяный туман я видел – что-то не так. У служанки был ошарашенный вид, и в шепоте даже через весь зал слышалась паника.

Она обратила к нам круглые, полные испуга глаза.

– Моф, – тихо спросил я, – куда ушли остальные?

– Наверх. – Он пожал плечами. – Спать.

Служанка не сводила с меня глаз. И подняла палец, указав… наверх.

В голове всплыли воспоминания десятилетней давности – о такой же таверне. Где случай свел мои и вражеские войска. Я в ту ночь лишился двоих друзей – просто по несчастной случайности. Неудачное место, неудачное время, неудачная встреча.

До нашей очередной цели отсюда было меньше ста миль. А в Мариату стекались в поисках отдыха и удовольствий солдаты всех армий – их сюда словно притягивало.

Я позволил себе беспечность.

Ради своего дела отбросил бдительность. А ведь до того был так осторожен.

Я встал:

– Моф, поднимайся.

– Зачем? – не понял он.

– Меч при тебе?

У него сразу застыло лицо. Парень кивнул.

– Мы здесь не одни.

Я медленно указал подбородком на лестницу. Моф проследил мой взгляд. Слуги не сводили с нас глаз. В глазах молоденькой служаночки застыл испуг, а старший слуга был слишком опытен, чтобы удивляться. Наверное, здесь такое не в первый раз. Что ни говори, во времена Ривенайской войны в Мериате случалось немало стычек.

Мы бесшумно поднялись по ступеням, свернули за угол.

Прежде всего в глаза мне бросилась кровь. Она растекалась из-под двери, расползалась по половицам.

Я выругался сквозь зубы.

Скосил глаза на Мофа. Оставить его одного или взять с собой, когда почти наверняка предстоит бой? Он еще не видел сражений.

– Останешься здесь.

– Нельзя тебе одному.

– Останься здесь, – повторил я и, не дав ему времени заспорить, пошел дальше.

Я вывел магию на кожу, засветил огнем кончики пальцев и лезвия клинков. В два шага оказался за поворотом и толкнул дверь. В ушах, как всегда в таких переделках, звучал голос брата.

Взвешивай. Рассуждай. Действуй. Больше ничего не надо.

Взвешивай… Прежде всего меня поразила кровь: до хрена крови, она заливала белые простыни, доски пола – так много крови, что глаза не сразу нашли источник. На полу у кровати скорчилось тело. Один из моих солдат, горло перерезано, меч еще зажат в руке. В двух шагах дальше еще одно окровавленное тело – полуодетая молодая женщина без признаков жизни.

Рассуждай… Кровь еще теплая. Тела свежие. Тот, кто это сделал, еще здесь. Я попятился из комнаты, распахнул другую дверь и нашел второй труп своего человека – этого, судя по всему, застали врасплох и убили на месте.

Слева что-то стукнуло.

Я обернулся. Стук донесся из следующей комнаты и сразу затих, словно тот, кто нечаянно нашумел, затаился.

Вот где убийца. В той комнате.

Действуй.

С оружием на изготовку я попятился в коридор, передвинулся к следующей двери, распахнул ее…

И увидел солдата, как видно собиравшегося открыть ее с другой стороны.

Он уставился на меня большими глазами. Весь в крови – столько крови, что не распознать мундира. Совсем молодой, едва ли старше Мофа.

На долю секунды время остановилось, мы уставились друг на друга.

А потом чары развеялись.

Он поднял было меч, но я отбил удар и оттолкнул его назад. Оружие лязгнуло по полу. Я прижал его к стене, придавил клинком горло:

– Ты чей? От Авинесса?

Парень был напуган. Я видел его страх, едва прикрытый ненавистью. И все же он растянул губы в презрительной усмешке:

– Я их убил. И тебя тоже убью. Во имя истинного короля.

«Глупый мальчишка, ты думаешь, Авинессу есть до тебя дело? Думаешь, его корона стоит твоей жизни?»

Ничего этого я не сказал, а дал волю своей магии. Теперь мои клинки горели огнем, отгородив нас стеной жара.

– Ты меня знаешь? Я – Максантариус Фарлион, и ты убил моих людей.

Мальчишка прерывисто дышал. Глаза его округлились, не в силах скрыть страха.

– Сколько вас здесь? – допрашивал я. – Ответишь – останешься жив. Подумай хорошенько, прежде чем отвечать.

– Жорг? – услышал я за спиной слабый голос Мофа.

Провались ты!..

– Моф!..

Я оборвал приказ на полуслове. Вот в чем беда с мальчишками – они глупы.

Едва я отвлекся, прижатый к стене мальчишка поднял руку, и большая керамическая лампа со столика у кровати полетела мне в голову.

Я отшатнулся.

Повелитель. Еще того не легче.

Дальше пошло как всегда. Порядок в долю секунды обратился в хаос. Пока я выпрямлялся, парень бросился на меня: подхваченный с пола меч в одной руке, другая занесена, чтобы отбросить меня волной магии. Для своего возраста он был умелым повелителем, но опыта не хватало. Два шага – два удара, и я его свалил.

Но рядом уже звучали шаги. Поднятый шум, конечно, насторожил его товарищей. Я успел развернуться навстречу троим, влетевшим в комнату. Моф ворвался внутрь, отскочил к стене, поднял меч.

Некогда было ни раздумывать, ни приказывать, ни вздохнуть.

Трое на одного. Мне доводилось иметь дело с более превосходящими силами.

Но в таких стычках есть что-то особенно гнусное: вблизи, не заглушенное хаосом боя, слышно каждое дыхание умирающего, виден ужас в глазах тех, кому ты протыкаешь клинком живот. Мерзкое, жалкое и страшное зрелище.

Боль уколола меня в бок, кровь намочила мундир. Мышцы отозвались сами собой. Мальчишка не успел вскрикнуть, только жалостно забулькал, повалившись на пол с рассеченным горлом. Его дружок, свирепо рыча, кинулся на меня. Дотянулся клинком, и на миг у меня перехватило дыхание – встряхнуло до самых костей. Магия. Еще один повелитель.

Я отмахнулся небрежным жестоким ударом. В лицо мне брызнула кровь. Тело упало на первое и задергалось, умирая медленнее того.

Я схватился за бок. Перед глазами висел туман.

Когда он разошелся, я увидел, что первый – тот, что совсем мальчишка, успел подняться на ноги и яростно рвется ко мне.

Навстречу ему кинулся Моф – магия искрит на руках, охватывает меч…

Они столкнулись с грохотом. Комнату озарила вспышка. Когда свет погас, Моф стоял на коленях. Солдатик лежал перед ним с его клинком в окровавленном, обожженном теле.

В мире вдруг стало тихо.

Моф склонился к безжизненному мальчишескому телу. Он тяжело дышал, но смотрел не мигая.

– Моф! – тихо позвал я, медленно поднявшись.

Он не шевельнулся. Дышал все чаще, а у меня теперь хватило времени вспомнить первый раз, когда я окунул руки в чужую кровь.

– Моф, посмотри на меня.

Он вскинул голову. Светлые кудри промокли в крови, кровь запачкала лицо. Тринадцать лет – странный возраст: порой Моф выглядел почти взрослым или, по крайней мере, далеким предвестьем взрослого, которым ему предстояло стать. А сейчас, глядя на меня округлившимися голубыми глазами, он казался беспомощным ребенком.

Заслышав торопливые шаги, я напрягся, но в дверной проем протиснулись наши – четверо разом. Увидев меня, они заметно расслабились.

– Генерал. – Один неловко отдал честь.

Я, еще не отдышавшись, отмахнулся. Не до церемоний. Другой подошел к убитому на кровати и выбранился, узнав:

– Проклятье, бедняга Жорг…

– Повыскакивали невесть откуда, гады, – стал рассказывать другой. – Всюду разом. По всему городу. Это не Авинессовы люди.

Я взглянул на тела у своих ног, перевернул одного кончиком меча. В горячке боя не разобрать было герба на отворотах, а теперь я узнал значок с двумя розами. Морвуд. Еще один владетельный род из тех, что до сих пор не вступали в войну. Если у Авинесса прибавилось союзников, это не к добру.

– Надеюсь, это тот, что убил Жорга, – обратился солдат к Мофу и плюнул на мертвеца. – Молодчина, Моф. Хоть прикончил мерзавца. Надеюсь, он умер не сразу.

Он хлопнул Мофа по плечу – тот поморщился и ничего не ответил.

Я развернулся к солдатам с яростью, которую они вряд ли могли понять, но сразу подавил в себе гнев:

– Известите Арита и Эссани. Сообщите, чтобы собирали всех и выводили в лагерь за городской чертой. Из Мериаты уходим сегодня же.

Солдаты, кивнув, отправились выполнять приказание. Только Моф задержался, еще стискивая рукоять меча и ища глазами отнятую им жизнь.

К рассвету все мы собрались в лагере под Мериатой. Стычки, такие же как в нашей гостинице, происходили по всему городу – мы потеряли несколько десятков человек, захваченных врасплох за выпивкой или со шлюхами. Случайная атака, следствие нашего злополучного решения именно эту ночь провести в Мериате.

Серьезные опасения внушало вступление в войну Морвудов. Мы подчинили немало верных прежнему королю, но Морвуды, влив в войска Авинесса свои силы, сведут на нет больше половины наших побед.

Мы с Аритом и Эссани несколько часов обдумывали стратегию. Стратаграммы перекидывали наши письма Зериту и другим военачальникам Корвиуса и обратно. Наконец сошлись на решении изменить тактику. Прежняя – выбивать врагов одного за другим – натолкнулась на встречный огонь, и Зерит терял терпение.

Ничего хорошего в этом не было, но я бы солгал, не признавшись, что с облегчением прочел последнее письмо:

Хорошо. Новый приказ – немедленно возвращаться в Корвиус.

Ничего еще не кончилось. Собственно, это могло быть началом чего-то похуже. Но если надвигалась буря, я хотя бы встречу ее рядом с Тисааной.

Ближе к ночи я вышел из палатки под кровавое небо. Людей, построив, оповестили о новых планах, и теперь они ели, собравшись у костров под зависшей в воздухе безумной неизвестностью. Я проходил мимо, высматривал среди многих одно лицо и не находил.

Только на краю лагеря, далеко за линией часовых и палатками, я нашел на каменистом берегу ручья Мофа. Вдалеке мигали огоньки Мериаты.

– За пределы лагеря в одиночку не выходят, – сказал я.

Моф промолчал. И не обернулся.

Я подошел и поймал его на незаметном движении – он, отвернувшись, тыльной стороной ладони утер щеку.

– Я правильно сделал, – быстро проговорил он. – И не жалею.

– Правильно, – пробормотал я.

– И пусть не говорят, что я… что я слишком… – Он помолчал, стиснув зубы. – Мне всего несколько минут было нужно. Чтобы не увидели.

Вознесенные над нами, Моф!

Выдохнув сквозь зубы, я провел рукой по волосам, выигрывая несколько секунд на распутывание того, что не умел высказать словами.

И моргнул, увидев перед глазами лицо своего брата, столько лет назад… так он смотрел на меня, поняв, что я каждый раз, взглянув на свои руки, вижу на них кровь.

«Макс, если дать этому волю, оно тебя отравит, – просто сказал он мне. – Загони это куда подальше. И не будем больше об этом говорить».

Так бывало всегда. Загнанная внутрь, невысказанная зараза. Живущая за закрытыми дверьми, и только за ними. Легко было Брайану, Нуре, моему отцу. Я им завидовал, потому что был устроен иначе. У меня чувства всегда готовы были прорваться наружу.

– Моф, так и должно быть, – тихо заговорил я. – То, что ты сейчас чувствуешь, это правильно. Понимаешь? Ты сделал то, что сделал, и потому мы оба живы. Но привыкать к убийству нельзя.

Моф медленно, словно его не держали ноги, опустился наземь, и я присел рядом.

– Понял, – старательно пряча глаза, выдавил он.

– Нет, не понял. У меня отец и брат были героями войны. И дед, и прадед и так далее и так далее. Меня тоже учили на героя. Моя семья действительно в это верила – что наше занятие достойно. Но иногда, взрослея, ты понимаешь… что-то в этом неправильно. Какими бы благими ни были их намерения. И я понял, что дело не в титулах, наградах и почестях. В том, чем мы были и чем занимались, есть мерзкая правда, какой никто не хотел бы взглянуть в лицо.

Я бросил на него взгляд. Свет угасал. Он не смотрел на меня, но тускнеющее солнце отразилось в двух серебряных полосках у него на щеках.

– Я круто обошелся с тобой, когда ты завербовался. Я еще должен за это извиниться.

Он мотнул головой, хотел возразить, но я остановил, подняв руку:

– Должен. Но это потому, что я… – Я выдохнул сквозь зубы. – Потому что я за тебя испугался. Потому что дело просто того не стоит. Никогда не стоило. Сохрани это – то, что сейчас чувствуешь, – сколько сумеешь. И если кто-то тебе скажет, что это стыдно, что сознавать ценность человеческой жизни – это слабость, пошли их подальше. Они пропащие. И их так много…

Мне вспомнился отец: как он говорил со мной, когда я был немногим старше Мофа, как учил, что убивать – почетно, а ничего не чувствовать при убийстве – сила.

Я так давно старался об этом не думать, не сталкивать две враждующие половины себя. Он был хороший человек и хороший отец. Но и он во многом был пропащий. Просто тогда я этого не видел. Да и теперь не хотел видеть. Хотел сохранить память о семье в неприкосновенности, видеть только добрые намерения.

Но этого никому не дано. Как бы я по ним ни тосковал. Как бы их ни любил.

– И я таким был, – пробормотал я. – И десять лет пытаюсь найти дорогу обратно.

Мы долго молчали. Моф моргал, и по щекам у него сползали новые слезинки.

– Я рад, что мы возвращаемся домой, – тихо сказал он.

«Домой». Слово проникло в грудь и засело там. Но для меня Корвиус не был домом, как и Башни и даже затерянный в глуши домишко среди цветов. Домом для меня была пара разноцветных глаз, голос с чужим выговором и сердце, бившееся удар в удар с моим. И я так стосковался по дому.

– Я тоже, – сказал я.

Глава 28

Тисаана

Эслин промучилась еще три дня.

Саммерин помогал за ней ухаживать. Тяжелые раны часто требовали помощи целителей – вальтайнов и солариев. Но Саммерин понимал свой долг шире обычных врачебных обязанностей. Впервые взглянув на ссохшуюся, как труп, Эслин, которая царапала ногтями слепое лицо, он поморщился, постоял немного, потом присел на край ее кровати и больше просто не вставал.

Часто появлялась и Ариадна – она явно была расстроена, хоть и старалась держаться спокойно. Каждый раз, когда сиризенские дела вынуждали ее отойти, она глухо просила Саммерина: «Позаботься о ней, Сам», – и он серьезно кивал в ответ.

Он целыми днями почти не шевелился, не открывал рта. В первую ночь, под утро, я вошла в комнату и поставила на столик у кровати тарелку с едой и стакан воды.

Саммерин удивленно поднял глаза:

– Она не может есть.

– Это тебе.

– О… – Он тупо моргнул, словно и думать не думал о еде. – Спасибо.

Но к тарелке не прикоснулся. Снова уставился на скорчившуюся на постели Эслин. Ее вопли – если это можно было так назвать – приглушились у меня в голове до тихого непрерывающегося стона. Почему-то слушать его было еще тяжелее.

– Вилла говорит, она может выжить, – сказала я.

– Не выживет. А если бы и выжила, пожалела бы об этом.

У него под скулами вздулись желваки – с тех пор, как вошел в комнату, он почти не отрывал глаз от умирающей.

– Это страшная болезнь. Я, когда уходил в армию, надеялся ее больше не увидеть.

Думаю, Саммерину пришлось повидать многое, чего он наделся не видеть.

Лицо его ожесточилось, напряглось каждым мускулом. У него всегда чувства явственно отражались на лице, взгляд всегда был мягким, голос успокаивающим – даже сейчас. И все же…

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросила я.

– Хм?

– Я же вижу. – Я коснулась уголка своего глаза. – Вижу, что для тебя в этом еще что-то кроется. Нет, ты не обязан мне рассказывать, можешь ничего не говорить. Если сам не хочешь.

Я просто хотела, чтобы он знал: я вижу. Он столько времени тратил на других. Заслужил, чтобы и за ним присмотрели.

Он ответил слабой улыбкой, но она сразу погасла.

– Знаешь, как вербуют сиризенов?

Я покачала головой.

– Это не их выбор. Выбора никому не дают. Ордена отслеживают особый, редчайший набор магических способностей, и те, у кого они есть, становятся сиризенами. Да, это считается честью. Это приносит деньги, власть, уважение. Но…

Голос у него сорвался, и оба мы перевели взгляды на Эслин – на болезненный, неизгладимый прищур шрамов там, где раньше были глаза.

Можно было не договаривать. «Но вот чем они расплачиваются».

Меня пробрала дрожь. Подумать только: направляясь на Ару, я не сомневалась, что там ждет мир куда добрее нашего. Дура.

Саммерин молчал так долго, что я решила – разговору конец. Но он тихо заговорил:

– Мою подругу так избрали. Она была чуточку слишком взрослой, когда у нее обнаружили нужные способности, – достаточно взрослой, чтобы это стало ударом. Она собиралась уйти из армии. Но тут началась война… – Он сбился, задумчиво поводил пальцем по нижней губе. Саммерин не отрывал глаз от Эслин, но ясно было, что он видит на ее месте другую. – Понимаешь, она была художницей. Поразительный взгляд.

Я коснулась его плеча – молча утешила, как он утешал меня, когда я тонула в невысказанных тревогах.

– Эта битва того стоит, – пробормотала я и кивнула на поднос с едой. – Тебе нужны будут силы.

Он ответил бледной улыбкой, похлопал меня по ладони и потянулся наконец за едой.

В конце концов я уговорила Саммерина дать себе отдых. Он нехотя вышел, а я осталась у кровати Эслин в пустой комнате. Решайе извивался у меня в мыслях, ему было и любопытно, и мерзко. Сомкнутые губы Эслин кривились от боли, и я все еще слышала голос ее мучений.

Тут меня осенило.

«Мы могли бы ей помочь?» – обратилась я к Решайе.

…Никто не может ей помочь…

Я протянула руку, тронула пальцем ее лицо. Коснулась виска.

Я слышала неслышное другим. Мы обе, пусть и по-разному, черпали из одного глубокого колодца магии. Не означает ли это, что мне удастся то, что не под силу никому другому?

…Не все в твоих силах. И даже в моих. Она уже умерла, как сухой лист, хотя бы он еще держался на ветке. Она ждет только порыва ветра…

И все-таки… Я протянула мысленное щупальце, запустила в ее сознание.

Глубже… Я чуть не задохнулась.

Вот оно. Не заметить невозможно. Я ощутила болезнь как открытую, истекающую кровью рану. Она так смердела, что моя магия отпрянула назад. Болезнь была повсюду. Она до капли поглотила и разум, и магию Эслин.

«Если бы и выжила, пожалела бы об этом», – сказал Саммерин, и теперь я его понимала. От Эслин уже ничего не осталась.

Я отстранилась от нее в потрясении.

Мне так хотелось ей помочь. Она заслуживала помощи – или, по крайней мере, не заслуживала такой страшной смерти. Но Решайе был прав. Болезнь поглотила ее, заживо выедала изнутри.

Она уже умерла.

Вернувшись на следующий день, я увидела, что Саммерин бессильно обмяк в кресле у ее кровати. Рядом стояла на коленях Ариадна, прижималась лбом к плечу подруги. Саммерин, оглянувшись на меня, только головой покачал. Конец.

Я не отходила от Саммерина, пока укрывали тело. За Эслин пришли сиризены. Нура тоже пришла и ледяными глазами наблюдала за происходящим.

– Ну, – сказала она нам в коридоре, – это, по крайней мере, решение некоторых твоих проблем с треллианцами.

Я озадаченно смотрела на нее.

– Эслин была с нами в Трелле, – пояснила она. – Была среди тех, кто в ответе за нападение на поместье Микова. Зороковы могут принять ее смерть как свершение правосудия.

Как беззаботно она рассуждала. Словно не ее несколько дней назад так потрясла болезнь Эслин. А ведь еще тело не остыло. Меня затошнило.

– А что с ее семьей?

– Тот, кто становится сиризеном, рвет все прежние узы. Сиризенов никто не ждет.

При этих словах лицо Саммерина застыло, заострилось.

«Кое-кто ждет, – подумала я. – Только не дождется».

– Это ничего не меняет, – сказала я вслух. – Зороковы в любом случае увидят в этом оскорбление.

– Почему?

– Потом что хотят…

Я осеклась.

Нура с Саммерином обернулись ко мне.

– Чего? – спросила Нура. – Тебя? Ты это хотела сказать?

Мне стало дурно. Лучше было бы вовсе об этом не думать. Но мысль уже проникла в мозг и не уходила.

Не идеальный выход. Может быть, совсем негодный. Но как я могла отказаться от возможного решения, когда висит на волоске столько жизней?

– Саммерин, – заговорила я, – у меня к тебе вопрос.

В его ответном кивке было столько зажатого в кулак ужаса, будто он уже знал, о чем я спрошу.

Я не хотела толкать на это Саммерина.

Я так и сказала, когда спрашивала, возможно ли это. Давай найдем другого, имеющего власть над плотью. Или давай найдем другого свежего покойника. Да, мысль пришла мне там, у смертного ложа Эслин, но это не значило, что непременно надо исполнить ее именно так.

Саммерин взглянул на меня жалеючи, словно на простодушное дитя. Такой дар, как у него, невероятно редок – на поиск замены ушли бы недели. Эслин подходила по возрасту, по фигуре, по росту.

– Так звезды сошлись, – жестко сказал он. – С тем же успехом можно этим воспользоваться.

Спасибо и на том, что труп еще не начал смердеть. Одним кошмаром было меньше, когда мы отрубали Эслин голову. Я ужаснулась, когда Ариадна решилась нам помогать. Мы с Саммерином убеждали, что не нуждаемся в помощи и не желаем ее, но она только глянула на нас шрамами в глазницах.

– Сиризены отдали ее тело для этой цели. Это моя работа.

«Не надо», – хотела сказать я, но Ариадна уже отвернулась, не желая слушать возражений. И все-таки я остро ощущала ее присутствие, пока мы отделяли голову Эслин от тела, – это оказалось куда дольше и мучительнее, чем я ожидала. Потом Саммерин взял отрезанную голову и принялся – другого слова не подобрать – лепить ее.

Я задумалась, перестану ли когда-нибудь изумляться его дару. Сколько раз видела, как он залечивает раны, болезни и переломы. Но тут было совсем иное. Саммерин взял лицо Эслин в ладони, и ее плоть стала ему послушна, как глина. Он начал с костей – послышались хруст и скрежет, от которых Ариадна вся сжалась. Подбородок он сделал длиннее и мягче, скулы – более выпуклыми, глазницы – дальше расставленными. Нос сделал шире и более плоским. А потом мышцы и жир на ее лице зашевелились, словно под кожей кишели муравьи. Под конец он достал несколько пузырьков с прозрачной зеленоватой жидкостью.

– Цвет кожи и волос идеально не подогнать, – сказал он. – Это я хуже умею. Но должно сойти.

Он растер жидкость по одним участкам лица, оставив другие нетронутыми. Потом снова взял голову за щеки, и цвет стал вытекать из корней волос и кожи, оставляя белые пряди и сероватые бледные участки.

Сероватые бледные участки на лице мертвого вальтайна-фрагмента.

Все это заняло почти два часа. Закончив, Саммерин бережно опустил голову на стол и взглянул на меня. И на нее. И на меня.

– По-моему, – сказал он, – сносно получилось.

Лучше того. Я смотрела на собственный труп. У того, кто не видел меня воочию, не могло возникнуть никаких сомнений.

– Хорошо… получилось, – выговорила я, хотя и странно было хвалить за такое.

Саммерин смотрел на свое творение не с гордостью – с отвращением. Я надеялась, что особое «зрение» Ариадны избавит ее от зрелища оскверненного тела подруги.

Но она повернула к ней лицо и буркнула:

– Глаза. С глазами надо что-то делать.

Да, осталось только это.

– Я справлюсь, – успокоила я и потянулась к разгладившимся пустым глазницам.

Стоило их коснуться, плоть под моими пальцами стала разлагаться, кожа сморщилась. Когда я отняла руки, на месте глаз остались две черные, прогнившие изнутри дыры – словно глаза вырвали перед смертью, оставив мясо глазниц червям.

Зороковы должны были оценить такую жестокость. У треллианских владык лишение глаз было излюбленной казнью.

Мы все уставились на голову.

– Думаю, этого хватит, – сказала я.

«Хватит». Ну и сказала. Наш план был таким ненадежным. Хватит, чтобы выиграть немного времени для треллианских рабов? Хватит, чтобы хоть на время умаслить Зороковых? Это было лучше того, что я придумала третьего дня, – то и планом-то нельзя было назвать. Иногда лучше что-то, чем ничего. Мы могли спасти жизни десяткам рабов, если не больше.

И все же я уходила к себе совсем больная. И в молчании Саммерина слышалось не привычное для него задумчивое спокойствие, а тяжкий стыд. Я покосилась на него, идущего рядом, припомнив наш давний спор, – каким голосом он рассказывал, каково использовать дар для ужасных дел.

Было ли ужасным то, что мы сделали?

– Спасибо тебе, Саммерин, – тихо сказала я. – Я… прости, что тебе пришлось.

– Хорошо хоть она была уже мертвая. – Саммерин безрадостно улыбнулся.

Меня это не утешало. И что-то мне подсказывало, что Саммерина тоже.

Глава 29

Макс

У меня болела спина. И ноги. И левая рука, которую я накануне здорово растянул. Болело всюду – более или менее.

Но все, что болело и ныло, терялось в сравнении с болью, забившейся под черепом при виде Зерита, что развалился за столом моего отца, с короной на голове и улыбкой на губах.

Улыбка смотрелась до нелепости преувеличенной, в ней не хватало обычного его ленивого очарования. В сущности, Зерит весь теперь выглядел нелепым, словно напялил неумело сработанную маску. С нашей последней встречи он невероятно исхудал, глаза стали такими темными, что мелькнула мысль, не подводит ли он их сурьмой.

Входя в комнату, я постарался скрыть изумление. При виде его мне пришли на ум слова Эомары: «Подумать только – пожертвовать немалой частью самого себя ради того, чтобы утащить с собой в смерть другую душу!»

– Должен признать, – заговорил он, – хотя между нами имелись некоторые разногласия, ты, бесспорно, знаешь свое дело.

Мое дело! Тошно было слушать. Какое мое дело? Сражаться? Убивать? Воевать?

Я скрипнул зубами.

– Имеются.

– Хм?

– Имеются разногласия. Я заметил, что ты ошибочно использовал прошедшее время. Они все в настоящем.

Слова сорвались с языка, я не успел их удержать. Мое самообладание не бесконечно. Дурные манеры, и все такое.

Улыбка на губах Зерита застыла, на лице мелькнула злость. Однако он тут же расслабился и тихонько хихикнул:

– Да, тут ты меня поддел.

Он встал, повернулся к висевшей на стене карте, а руки скрестил на груди:

– Так вот. Очевидно, несмотря на твои выдающиеся успехи в военном деле, мы столкнулись с серьезной проблемой. Морвуды.

Фамилию он выговорил протяжно: Мо-о-орвуды.

– Неудачно сложилось, – сказал я.

Зерит опять захихикал:

– Он говорит: «неудачно»! – Он скосил на меня глаза. – Ты так старался действовать мягко, генерал Фарлион. Действовать добром. Ты и Тисаана с вашей миленькой бескровной войной.

Бескровной? Скажи это тем, кого я поубивал за последние недели! Скажи родным похороненных мной солдат! Скажи это Мофу, который до сих пор не может уснуть после своего первого убитого.

Охренеть, какая бескровная. Как же, как же!

– Чем меньше я убью, – процедил я, не разжимая зубов, – тем больше будет свидетелей твоего божественного правления, мой славный король.

Ярость молнией расколола лицо Зерита, нахлынула валом прежде, чем он сумел ее обуздать.

– Остроумно, но тебе не приходило в голову, что в конечном счете так их погибнет больше? Ты убиваешь Ару тысячей мелких порезов, вместо того чтобы разом отсечь зараженные органы. Ты полагаешь, лучше будет растянуть войну на год или на два, а то и на четыре, генерал Фарлион? – В его взгляде мелькнула жестокая искра. – В Сарлазае ты это понимал, а? Знаешь, жаль, ты не слышал, как Нура защищала тебя в суде. Блестящее выступление. Она доказала всей Аре, что принять столь решительные меры было милосердием. Одно доказательство силы, одна жертва спасла миллион жизней.

Я до белизны в костяшках сжал сложенные на коленях руки.

– Сарлазая нельзя было допускать. И я не допущу, чтобы подобное повторилось.

– Мне нужно вернуть столицу, Максантариус. И быстро.

– Для этого у нас недостаточно сил. Город обороняют сильные союзники Авинесса.

– Не делай из меня дурака. – Зерит смерил меня холодным взглядом.

– Я…

– У нас достаточно сил.

– Даже Решайе не сумел бы…

– Неужто? Однако сумел. – Он склонился над столом, отбросив последние остатки благовоспитанности. Под ними открылась дикая, безумная ярость. – И если слухи о тебе правдивы, его сил хватит, чтобы вернуть столицу. Не говори мне, что мы слишком слабы. Я мог бы сровнять этот город с землей!

– Слухами, которые донесли треллианцы, победы не добыть, – сдержанно возразил я. – И что бы тебе ни наговорили, полагаться на одного Решайе невозможно. Прежде нам необходимо одолеть семейство Морвуд.

Зерит вышел из себя, на миг мне подумалось – он готов меня ударить. Но он уже выпрямился, и гнев покинул его так же стремительно, как налетел.

– Морвуд, – забормотал он. – Потом Истра. Потом Энвалин. Потом, потом, потом…

Он снова повернулся к карте, рассеянно коснулся короны на лбу – будто проверял, на месте ли.

Я скользнул взглядом по столу. Он был завален бумагами: письма, книги, карты, приказы, планы. Стопка книг на одном углу задержала мой взгляд. Я их узнал. Эти дневники каждый правитель оставлял преемнику, только для его глаз. Верхний был открыт на середине.

Видно, Зерит прихватил их, удирая из дворца. Зерит, как никто, ценил мудрость прежних королей – настолько, чтобы забрать с собой и изучать.

Я перевел глаза на него. Почудилось вдруг, что в этом лице, всегда надменном, самовлюбленном, сквозит что-то совсем иное. Усталость, тревога и… дряхлость.

– Зачем это тебе? – вырвалось у меня.

Зерит ответил взглядом, заранее налившимся злобой, словно ожидал увидеть издевательскую усмешку. Но я не издевался. Я в самом деле хотел понять. Зерит и так добился на Аре высшего могущества. К чему ему еще? Зная, что новые шаги легко могут привести к крушению.

Он скривил губы:

– По-моему, для себя ты уже нашел ответ. Затем, что я – как бы ты сказал? «Жадный до власти, одурманенный честолюбием ублюдок».

Да, примерно так бы я и сказал.

– С этим спорить не стану, – ответил я, – и все же…

– Все же?..

– Вот это все, Зерит? – Я кивнул на утыканную красными булавками карту. – Зачем?

Он фыркнул, передразнил с насмешкой: «Зачем?» И обернулся ко мне:

– Ты рожден в одном из высших семейств Ары, владетельный Фарлион. Да, не старший сын, но это не отменяет того, что тебе, едва выдернув из брюха матери, сунули в скользкие кулачки полмира. Ара создана для таких, как ты. Но твоя мать рожала на бархатной постели в окружении повитух, а моя в переулке за борделем, одна-одинешенька. Может, сверху Ара и смотрится прекраснее некуда, но подкладка у нее гнилая. И ты, Макс, при виде ее наверняка подумал бы: «Стоит ли трудов?»

Он прищурил глаза:

– Почему ты не спросил об этом Тисаану? Она, думаю, могла бы понять. Какой смысл заходить так далеко? А какой смысл браться за дело, если не заходить так далеко?

Он бросил взгляд на карту – и замолчал. Плечи у него заметно вздрагивали от напряжения.

– Иногда я гадаю, нужно ли это, – забормотал он. – Гадаю, не слишком ли глубоко все уходит.

Я открыл рот, но он резко оборвал мою невысказанную речь:

– Ты свободен. Ступай.

Я помедлил, затем встал и вышел.

Откровенно говоря, не было у меня сил спорить. Тем более мне срочно нужно было кое с кем повидаться.

Глава 30

Эф

Я измучилась в ожидании ответа от отца.

Получить его мы могли только в следующем пункте назначения – Итаре. Это торговый городок, не зависящий ни от одного из домов, угнездился в глубине леса. Туда и направляли те письма из Удела, которым не найти было нас в пути.

Я с нетерпением ждала прибытия. Молчание спутников и нарастающие сомнения начинали меня изводить. Страшно хотелось увидеть и услышать других, утешиться среди беспечной жизни. Связи душ, как в Уделе, там не найдешь, но хотя бы что-то.

И да, Итара оказалась точно такой, как мне рассказывали. Фейри в одеждах разных домов или вовсе без знаков дома смешивались друг с другом, торговались у расставленных вдоль дороги прилавков. Улицы огибали толстые деревья и здания меньше стволов, зато так обдуманно выстроенные, что казались неотъемлемой частью леса. Построенные меж гладкоствольных деревьев, они уходили выше и выше, теряясь в листве крон. Верхние уровни соединялись проложенными над головой мостами. Итара занимала небольшой участок, но места в ней было в четыре или пять раз больше, чем если мерить по земле. Она строилась вверх.

Прекрасный город. Еще один памятник творчеству и возможностям фейри.

Я надеялась, что живая суета заглушит мои страхи. Но, попав в город и оглядываясь по сторонам, не могла не вспомнить о Доме Камня и Доме Тростника. Те города тоже были великолепны. И как же легко они пали.

– Мне бы выпить, – шепнула я Сиобан, когда мы спешились у наземной конюшни.

По Итаре нечасто ездили верхом, ведь лошади не любители лазать по деревьям.

От ее ответного взгляда я закатила глаза:

– Не надо! Я буду следить за собой.

– Я ничего и не говорю. Здесь ты командуешь. Можешь поступать, как тебе угодно.

Она не слишком постаралась скрыть усмешку, услышав, как я фыркнула.

Командую… Нет, хотя отец и поставил меня во главе экспедиции, я никогда не смогу командовать Сиобан, а она и без слов умела задать мне выволочку.

Для нас уже приготовили жилье. Гостиницу на седьмом уровне, тонувшем в зелени листьев. Связующие город мостки изготавливались из полированного дерева и легкой бронзы, витой узор перил заплетали лозы.

По мере того как мы, минуя уровень за уровнем, поднимались по вьющейся вокруг ствола широкой лестнице, Кадуан все чаще с опаской поглядывал вниз.

– Не любишь высоты? – спросила я.

Он тихо, смущенно рассмеялся:

– Как-то неестественно жить так далеко от земли.

Я вспомнила давний визит в Дом Камня. Дома фейри чаще всего походят на башни, а в Доме Камня они росли вширь, поднимаясь самое большее на три этажа, и к тому же укрывались за сланцевой облицовкой.

Я пожала плечами и подняла голову к верхним уровням:

– Может, и неестественно, но не те ли это «новшества», о которых ты столько толковал?

Он ответил таким непроницаемым взглядом, что я невольно расхохоталась.

В гостинице оказалось чисто и просторно, но без излишеств – ее выбрали ради удобства, не заботясь о роскоши. Мне такая вполне подходила. Хотелось одного – выпить и отмыться как следует.

Но с этим пришлось подождать. Первым делом мы с Ишкой занялись письмами из дома. Не знаю, удалось ли мне на пути по коридорам до вестибюля скрыть, с какой тревогой я жду ответа.

Меня дожидались два письма. Одно – от отца, точнее сказать, от сиднийского тиирна, с его печатью и титулом вместо имени. Другое, к моей радости, пришло от Оршейд.

Мы с Ишкой сели за деревянный стол в тени бревенчатых навесов. Ишка получил три письма. На первом стояла печать королевы Шадии. Другое, надписанное безукоризненным почерком, могло быть от его сестры. Я помнила безупречную женщину, представленную нам в Уделе. Такой почерк ей вполне подходил. А вот третье письмо… чернила на нем размазались, и измялось оно так, словно проделало трудный путь. Ишка принял его с мимолетной улыбкой, необычной для его привычной гордой надменности.

– От кого это? – Опять я вылезла, не подумав.

Он покосился на меня и ответил просто:

– От сына.

– У тебя есть сын? – выпалила я с таким явным недоверием, что Ишка нахмурился.

– Есть. Разве это так удивительно?

На самом деле да.

– Нет, – ответила я, – конечно же нет.

А по правде сказать, я представить себе не могла Ишку с детьми. Дети крикливы, они готовы, чуть им не угодишь, с диким ревом кататься по земле. Неужели Ишка такое стерпит?

Он перевернул письмо. На другой стороне тоже виднелись пятна, словно кто-то брызнул чернилами. Он хмуро взглянул на свои запачкавшиеся руки.

– Сколько ему? – не унималась я.

– Шесть лет.

– Хороший возраст. – Я невольно улыбнулась.

– Можно сказать и так.

Он вскрыл письмо. Я заметила две-три крупно и неумело выведенные строчки и дальше незаконченный рисунок… лошади? Или коровы? Конекоровы?

Ишка очень серьезно, сосредоточенно вглядывался в листок.

Я не сдержала смешка.

– Что? – Он уколол меня взглядом.

– Ты как будто военную кампанию планируешь.

Он уставился на меня, будто не понял ответа.

– Разве можно с такой серьезностью читать детское письмо? – пояснила я.

– Почему бы и нет? – Ишка отложил лист. – Написал две строки и отвлекся.

– И что?

Он холодно смерил меня взглядом:

– Разве сидни не ценят образованности?

– Ценим, конечно. Но ему же шесть лет.

– Меня в шесть лет отец заставлял страницами переписывать историю вишраи.

Я чуть не прыснула. Мой тоже рад был бы засадить меня за историю. Только я никогда не была в ней сильна. Ишка, как видно, превзошел меня в этом деле.

– Малый ребенок, – пожала плечами я.

– Несобранный и рассеянный.

Сказано это было так, что мне сразу вспомнился отец, когда он, цокая языком и качая головой, просматривал мои небрежные, незаконченные работы.

– А может, он мечтатель? – предположила я.

– Мечтателям нелегко живется. Боюсь, сейчас особенно. – Еще раз взглянув на письмо, он смягчился. – Надеюсь вырастить его достаточно сильным, чтобы смог выжить в таком мире.

В моей груди шевельнулась горьковато-сладкая боль.

Может, и мой отец вот так же говорил обо мне? Что, если за неодобрением он скрывал затаенную любовь?

Я вернулась к отложенному письму на столе, надписанному твердой рукой отца. От робости у меня сосало под ложечкой.

– Только на это всем и остается надеяться, – сказала я и, извинившись, вернулась с письмами к себе в комнату.

Отцовское письмо я перечитала четырежды.

Оно было кратким.

Эф,

вести от тебя и твоих спутников всех глубоко обеспокоили. Отныне невозможно отрицать, что люди желают войны.

Но это не отменяет запретности предложенного тобой пути.

Не понимаю, как ты могла подумать о нарушении их изгнания.

Нирая – отвратительное место. Ты никогда не чтила наших традиций, но я не желаю видеть, как их рушат подобным пренебрежением.

Смотри в оба глаза. Наблюдай за вишраи, поскольку они нам пока не союзники.

Больше не поднимай подобных вопросов.

Не заставляй меня пожалеть о своем выборе.

Тиирн

Глава 31

Тисаана

Шепот.

«Тисаана…»

Я прищурилась на заходящее солнце над бескрайними золотыми разливами. Теперь это Трелл. А когда-то был Низерин. Когда-то был дом.

Не диво, что он меня зовет.

«Тисааааанааа…»

Солнце спускалось, легонько целуя линию горизонта, вороша пальцами травы. Я подняла подбородок, подставила лицо небу, утонула в нем.

Кто-то вдали обернулся, потянулся ко мне. Я не видела кто. Таким ярким был свет, что человек превращался в расплывчатый силуэт. От него донеслось другое имя – имя, которого я не узнала, точно зная, что оно мое.

Пот стекал по загривку.

Я шагнула вперед, но солнце меня ослепило. И стало вдруг таким жарким, ужасно жарким, обожгло кожу. Я моргнула и раскрыла глаза в огненное море – голубое, как пламя, пожиравшее поместье Микова. Как то, что я вдохнула в себя, сражаясь с Решайе на глубочайших уровнях магии.

Золотые просторы съеживались, распадались.

Я опустила глаза – по ладоням расползалась черная гниль. Из кончиков пальцев били лучи.

«Ты меня видишь».

И теперь я узнала голос. Я смотрела, как ссыхается моя плоть: не осталось языка для слов, горла для крика. Ладони – желтоватая кость с багровыми трещинами.

…А когда ты смотришь в зеркало… – шепнул Решайе. – …Сама знаешь, кто отвечает на твой взгляд…

И все же из меня продолжала изливаться сила.

Хлестала, поглощая все, пока перед глазами не осталась одна белизна, белизна, белизна…

Я резко подняла веки – не помня, когда они опустились. Нура стояла надо мной с рапирой в руках, острие почти касалось кончика моего носа. Ее бледные щеки разгорелись, серебряные волосы сиянием окружили голову.

– Куда тебя уносило? – требовательно спросила она.

Ответить я не сумела бы. Всего одна секунда – нет, всего мгновение прошло, как я стояла на ногах, уклонилась от ее удара, пробила Иль Сахаем половину разделявшего нас расстояния.

И вот… лежу навзничь на песке учебной арены.

Целых две секунды. Даже три. Прошли. Просто…

…Пропали… – шепнул Решайе. – …Как и много другое…

– Некогда сны смотреть. – Нура носком подтолкнула ко мне Иль Сахай и двумя длинными скользящими шагами вернулась на позицию. – Вставай. Повторим.

Я поднялась вопреки бившейся за глазами боли. Отказываясь ее замечать. Будто мало того, что Нура сбила меня с ног…

Я встала в стойку в трех шагах от нее, потными ладонями обхватила рукоять Иль Сахая.

Мы обе напружинились, выжидательно следя друг за другом. Сходясь с Нурой, мы никогда не объявляли начала схватки. Ждали, изготовившись каждым мускулом, ловя малейшее движение.

И правильно. С Нурой никогда не знаешь, когда начнется война.

Пять секунд. Десять. И вот…

На этот раз Нура шевельнулась первой – к лучшему для меня, потому что давало время ответить. Она зашла слева, я ушла вправо, ответила ударом на удар. Сталь и золото в свете заката брызнули слепящими отблесками.

Атака – отступление, быстро, быстро, быстро, не давай ей ответить, приладиться.

Она подняла руку. Отступила танцующим шагом. Я выбросила вперед клинок Иль Сахая, задела ее плечо. На белом жакете остался багровый след.

Она поморщилась, но не отвела взгляда. Усмехнулась уголком губ.

Она рванулась на меня. Я ушла в сторону, наживаясь на кратком мгновении, когда она вышла из равновесия.

Бей, бей, бей…

Наши клинки встретились неожиданно для нее. Ее легкая гибкая рапира едва удержала тяжелый удар Иль Сахая. Она развернулась всем телом, ловя меня за запястье. Но я этого ожидала – знала, что она не остановится.

Я потянулась к другой ее руке. И, ухватив, выкручивала, пока не ощутила сквозь рукав механический щелчок.

А вторую руку отжала ей к горлу – притиснув к алебастровой коже скрытый в ее рукаве кинжал.

Возможно, взгляни я тогда на нее, увидела бы нечто похожее на гордость. Но я не могла оторвать глаз от стали у ее горла. Решайе у меня под черепом шипел от скрученной с возбуждением ненависти. Он упивался воображаемым видением крови, растекающейся по ее коже.

Я отвлеклась, замерла, силясь вырвать Решайе из своих мыслей. Нуре хватило этой мгновенной заминки. Боль пронизала мое вывернутое запястье, потом ударила в колени, потому что она подсекла мне ноги, и вот я отдуваюсь, снова растянувшись на земле.

Нура подмигнула мне сверху.

– Хорошо, – сказала она. – Но мало.

– Иной мог бы возразить, – прозвучал голос с дальнего края арены, – что схватка была выиграна, когда клинок коснулся твоего горла, Нура.

У меня замерло сердце. Мне стало не до Нуры.

– Правда? – Она вздернула бровь. – На мой взгляд, она не похожа на победительницу.

Я подобрала ноги, вскочила, разворачиваясь к стоящему в дверях Максу. Он привалился к косяку, скрестив руки на груди.

Я не могла двинуться с места. Хотела броситься к нему, схватить в объятия, а могла только таращить глаза. И только когда заныли щеки, поняла, что улыбаюсь до ушей.

На нем была черная форма, довольно заношенная: серебряная отделка выдавала незаметные на черном пятна. И несколько пуговиц он потерял, так что двубортный мундир перекосило, отчего Макс выглядел особенно растрепанным, хотя хватило бы и взъерошенных волос да теней под глазами.

– Долго же ты добирался, – заметила Нура.

Ее клинок, причмокнув, втянулся обратно в рукав.

Макс пожал плечами. Он смотрел мне в глаза, улыбался краешком рта:

– Эй, привет.

– И тебе привет, – с трудом выдавила я сквозь одышку.

Нура закатила глаза.

В глубине сознания шевельнулся Решайе. Я отыскала его сеть, нашла, где он примостился. Он был слаб, как часто бывал в последние дни, – еще не оправился от нашей схватки несколько дней назад. Я осторожно отодвинула его дальше в тень. Набросила одеяло темноты и одновременно загородила свои мысли от других повелителей. Чтобы никто не подсмотрел.

Я прошла к двери, сунула Максу руку – и чуть не лишилась чувств от реальности этого прикосновения. Я глаз не могла отвести.

– Пойдем отсюда, – пробормотала я.

– Мы еще не закончили, – сказала Нура.

Я не удостоила ее взглядом:

– Хватит уже.

Макс поддержал меня перекошенной улыбкой. Я улыбнулась в ответ и дернула плечом.

Что она мне сделает? Они во мне нуждались. А меня сейчас никто бы не удержал.

Глава 32

Тисаана

Мы не дотерпели даже до моей комнаты. Едва оказавшись в пустом коридоре, ухватились друг за друга. Я спиной к стене, губы Макса отчаянно, взыскательно целуют мои. Вкус пепла и запах дыма с сиренью – знакомый запах, крепкий, как соблазн вина.

Ох, боги, как я соскучилась, соскучилась, соскучилась…

Губы мои были слишком заняты, чтобы выговорить эти слова, но они бились в каждом ударе сердца. Пожалуй что, стыдно чувствовать себя такой ущербной без другого человека. Я всю жизнь училась изящно глотать потери. Но как же иссохла за эти недели без него.

Мы не унимались по пути к комнате, урывали там поцелуй, тут прикосновение. А когда добрались наконец до дверей, я вбила ключ в замок, толкнула, и мы, неловко перепутавшись руками и ногами, ввалились внутрь. Дверь затворилась. Было тихо, не считая дивного звука нашего единения – прекрасного, рваного ритма его дыхания, шороха одежды под пальцами и шелеста кожи о кожу.

– Я соскучилась! – выдохнула я между поцелуями.

– Я тоже. – (Два слова пощекотали мне шею, стон подступил к горлу.) – Ты не представляешь как.

Боги!

Я жалась к нему, пока нам не встретилась стена. Мои губы снова отыскали его рот, руки возились с уцелевшими пуговицами мундира. Мне хотелось касаться его везде, заново знакомиться с его углами и плоскостями, тонуть в горячем жару его кожи.

Я уткнулась лицом ему в шею. Лизала, целовала, пощипывала, впитывая вкус соли с легчайшим оттенком железа, пока руки споро управлялись с последними пуговицами мундира и добирались до простой холщовой рубахи под ним. Он испустил стон, крепко прижал меня к себе, а моя ладонь накрыла его живот, с наслаждением ощутив, как поджались мышцы от этого прикосновения.

Я чуть отстранилась, чтобы его увидеть, хоть он и не отпускал меня от себя.

Багровые синяки рассыпались по его коже увядшими лепестками. Иные были с мой кулак. Красный воспаленный порез, на вид давностью в несколько дней, выгибался над ключицей.

Я приоткрыла рот, но сказать ничего не успела – Макс снова овладел моими губами.

– Ничего, – бормотал он между поцелуями. – Это ничего.

Его руки добрались до одежды, стянули через голову мою пропотевшую безрукавку. И сорочку под ней. От его теплых, требовательных и нежных касаний связных мыслей как не бывало. Сгинули все тревоги. Осталась только всепоглощающая потребность заполучить его себе, в себя – хорошо бы, всего целиком.

Мы повалились на кровать. Я опрокинулась первой, он готов был упасть следом, но вдруг задержался.

Лицо его совершенно переменилось. Морщинка смяла брови, неповторимые губы искривились книзу. Глазами он обнимал мое обнаженное тело от бедер и вверх, но теперь во взгляде темнело не только желание.

– Это ничего, – повторила я за ним. – Ничего.

Я не дала ему времени ответить – дернула к себе и после долгого поцелуя взобралась сверху, обхватив его бедрами. Его ладони обнимали меня за пояс, гладили грудь, бедра, словно заучивая изгибы наизусть.

– Откуда это? – пробормотал он, обводя круглый синяк под левой грудью.

Я подняла бровь:

– У меня? Ты бы на себя посмотрел. – Я куснула его в красный рубец на плече. – Как это вышло?

Я опустилась на него, упиваясь его теплом. Мгновение я любовалась его изысканными формами, картой проступающих под кожей мышц. Скользнула губами ниже, еще ниже, к полузалеченной царапине на ребрах. Провела по ней губами и улыбнулась ему в бок, почувствовав, как он дергается, сдерживая смешок от щекотки.

– А это? – бормотала я.

Еще ниже. К отметине на бедре, уходящей под пояс штанов. Я медленно расстегнула их, оттянула, чтобы целиком рассмотреть рану. И не только ее.

– А это? – шептала я, прижимаясь к ссадине губами.

– Говорю тебе, это…

Он сказал что, но вышло невнятно, как сдавленный стон, потому что я тем временем прошлась губами по всей длине. Мягко, губами и языком, трогала кончик, двигаясь медленно, расслабленно. Наслаждалась его вкусом. Наслаждалась его участившимся дыханием. Наслаждалась, не видя, но ощущая, как он напрягся каждой жилкой.

Потом он снова прижал меня к себе и припал губами к губам в долгом отчаянном поцелуе, перевернув и притиснув к постели.

– Что это меня вечно допрашивают, – пробормотал он. – С первой минуты, как ступила на мой порог, всё только обо мне. А давай-ка о тебе!

Он оторвался, критически оглядел мое тело:

– Это откуда?

Он припал губами к двухнедельной давности порезу на плече – подарочек от рапиры Нуры на учебной площадке.

– А… это?

Его губы скользнули ниже, к большому багровому рубцу на ребре.

– Ты, я вижу, тут не бездельничала.

Внизу у меня все натянулось, горело желанием. Дыхание срывалось. Но я, как могла небрежно, бросила:

– Без дела не сижу.

– Хм, без такого дела? – Он добрался до ожога на наружной стороне бедра – такого свежего, что я со свистом втянула в воздух от примешавшейся к удовольствию боли.

– Предпочитаю жизнь, полную волнений, – выдавила я.

– Точно. – Он беззвучно ухмыльнулся в синяк на моем колене. – Тем и хороша в числе прочего.

– Еще бы ты спорил!

Теперь он дышал мне на внутреннюю сторону бедра. И еще выше.

О боги. Боги…

Время остановилось. В крови билось желание.

Я выгнула шею, чтобы взглянуть вниз, и Макс поймал мой взгляд. Спутавшиеся волосы падали ему на лоб. Усмешка кривила уголок рта – как всегда, левый. Под таким углом мне виден был порез у него на плече, выпуклые, обрисованные светом мышцы. Он был красив. Но не от красоты у меня захватило дух. От чистой, всепоглощающей любви в его взгляде.

– Это верно, – сказал он. – Не поспорю.

Потом он припал ко мне губами, и наслаждение разом пронизало меня так, что невозможно стало дышать. Я выгнулась, комкая в руках простыню. Беспомощный стон вырывался из горла, но я его не замечала, пока губы Макса не оторвались от меня, чтобы вымолвить:

– Тисаана, еще один такой стон…

Голос его умолял, звучал тихо и сипло. Я не могла говорить. Я едва дышала. Но когда его язык вернулся на прежнюю долгую, полную препятствий дорогу, я нашла способ ответить. Что за слова лились из меня? Теренские, аранские, вперемешку? Мольбы, проклятия? Не знаю. Мне было все равно.

– Умница, – усмехнулся он, не отрываясь.

Но мне было не до слов – мне было ни до чего, кроме движений его языка, одновременно слишком сильных и недостаточных, слишком нежных и слишком грубых.

В меня проникли два пальца, бедра мои вздыбились, и все кончилось. Я развернулась, отдаваясь налетевшей и разбившейся волне наслаждения. Я еще дрожала, когда Макс, поцеловав в последний раз в средоточие бедер, надвинулся на меня. Я вся превратилась в один нерв, во мне остались одни инстинкты. Я охватила его собой, нашла его рот. Мало. Мне нужно было больше, ближе, нужно было дышать в такт с его дыханием.

Он легко протолкнулся в меня. Мои бедра поднялись ему навстречу. Боги, я и забыла, как это хорошо, как правильно вот так быть с ним вместе, наполниться им. Поцелуй стал еще глубже, его вкус на языке смешивался с моим, его пальцы сжимали мои, наши тела переплелись. Движения нашли ритм, естественный и жадный, он бился в меня твердо и требовательно, и мое тело двигалось навстречу толчкам. Я уже предчувствовала гребень новой волны, нарастающее давление в глубине, куда он проник, делаясь все жестче, прерывисто дыша мне в рот.

– Еще, – приказал, взмолился он. – Еще раз почувствовать тебя, Тисаана.

Он не оставил мне выбора, протолкнувшись в самую глубину, погружая зубы мне в горло. На несколько немыслимых секунд я целиком отделилась от мира, держась лишь за него. Я успела вернуться, чтобы, открыв глаза, увидеть, что и в этом он со мной – запрокинул голову, весь натянулся струной. Я сгребла его и прижала к себе, целуя грубо, содрогаясь с ним вместе. Поцелуй стал мягче, замедлился. Волна прошла.

Да, стал мягче, но не прервался.

Мы еще не готовы были отпустить друг друга. Мы еще не могли говорить. Он целовал меня, целовал, руки шарили по телу, пока снова не скользнули внутрь. Мне было еще мало близости. Хотелось почувствовать его везде.

И я знала – оба мы знали, – что скоро придут слова, заботы, реальность.

Но пока что было только это. Только мы друг для друга, одно тело, и одно дыхание, и все, чего нельзя изъяснить словами.

К тому времени как мы окончательно измучили друг друга, во мне будто не осталось ни одной кости. Перед глазами стоял туман. Я уже привыкла к изнеможению – в последнее время была усталой всегда, всегда, – но эта усталость вместе с болью принесла удовольствие. Распутав руки и ноги, мы с Максом добрались до ванной комнаты, где он наполнил ванну восхитительно обжигающей водой, и с удовлетворенными вздохами окунулись. Теперь мы оба сидели – Макс опирался на край ванны, а я ему на грудь, устроившись в его руках и упершись макушкой в подбородок.

– Приятно, – сказала я.

Не о теплой воде. О нем. Приятно было быть с ним рядом. Чувствовать его всем существом. Сколько недель я себе даже мечтать о таком не позволяла. Не позволяла себе отбросить сомнения, вернется ли он живым.

А когда он вернулся? Я ни за что не хотела его отпускать.

– Давай останемся здесь насовсем, – медленно потянувшись, предложила я. – Я с места не двинусь, а значит, тебе тоже не уйти.

– Фу… – Я не видела лица, но по голосу слышала, как он наморщил нос. – Мы, понимаешь ли, квасимся тут в нашей собственной грязи.

Я взглянула на мутноватую воду. И верно.

– В нашей грязи? – повторила я. – Это с тебя грязь.

– Смелое утверждение, если вспомнить, что ты сюда прямо с арены явилась.

– А ты из… кстати, откуда? – Я вывернула голову, чтобы заглянуть ему в лицо. – Тебе еще многое предстоит рассказать.

– Тебе в письмах было мало подробностей?

– Пишешь ты хорошо. Но голос мне больше нравится.

– И мне.

Однако его руки чуть сильнее сжали мне плечи, и я угадала в этом невысказанное сомнение. Услышав долгий выдох, поняла, что он освобождает место для слов. Поняла потому, что занималась тем же самым.

Он поцеловал меня в макушку:

– Ты первая.

Мой рассказ хлынул потоком. Все эти недели я постоянно играла роль. Со мной были Серел и Саммерин, но Серелу так многого нельзя было сказать, а Саммерину – так многого не хотелось показывать. С Максом мне легко говорилось, а он слышал и то, о чем я промолчала.

Я рассказала ему о сражениях и о своем методе побеждать. Рассказала про Эслин и каким способом мы с Саммерином пытались выиграть время для рабов, оказавшихся из-за меня под угрозой. Рассказала про все свои подвиги и про все страхи. Рассказала все.

И он тоже. Я слушала его рассказ о сражении под Антедейлом и следующих за ним. Конечно, я слышала об этом и раньше, но те рассказчики думали о победах, стратегии, о счете потерь и достижений. А у Макса этот счет был не просто числами. Для него это были люди.

За это я его и любила. Любила, и, боги, как же мне этого не хватало!

Мы проговорили не один час, даже не заметив, как остыла вода. Когда решили наконец закончить с купанием, я задержалась ненадолго вытереть волосы. А потом подошла к двери ванной и оперлась на косяк, разглядывая его.

Он стоял у окна, руки в карманах – он успел натянуть штаны. Профиль темнел против гаснущего света. Из окна открывался вид на все поместье Фарлионов и горы за ним. Макс смотрел на восток – в сторону дома.

– Красиво, – сказала я.

– Хм?

– Я про Корвиус. В Корвиусе красиво.

По его лицу скользнула тень.

– Да, – сказал он.

Я прошла к нему, встала рядом, любуясь видом.

– Знаю, тебе здесь тяжело, – пробормотала я. – Но мне приятно видеть места, которые тебя вырастили. Пока тебя не было, я тут вроде бы находила частицы тебя.

– Не уверен, что мне хотелось разбрасывать кусочки себя по дому.

Я прислонилась головой к его плечу. Вздохнула, втягивая в себя его запах. Пепел и сирень. И самая малость того, что, как я теперь понимаю, пришло отсюда, из этих мест, и словно поселилось у него в крови.

– Я не про дом. Про город. Про все вокруг. Цветник на краю. Кое-какие мелочи в библиотеке. Городская книжная лавка напомнила мне тебя. Хозяйка ужасно неприветливая. На каждом слове будто зубами щелкает. – Я хитро усмехнулась. – Тебе бы понравилась.

– Матильда. – Он шевельнул бровью, рассеянно улыбнулся.

– Да, она самая.

Я порадовалась, что верно его прочитала. Я его знала. Он опустил руку, погладил меня пониже спины, такой же довольный, как я.

Но его улыбка скоро погасла. Я заметила, как он посерьезнел.

– Тяжело? – тихо спросила я. – Возвращаться сюда?

– Я никак не решался здесь побывать. – Он сглотнул. – Когда сиризены нас сюда притащили, это я впервые вошел в ворота после… ну, после всего. Брайан несколько лет меня искал. Хотел вернуть, только я не мог.

Брайан. Старший брат Макса, единственный уцелевший из всех Фарлионов. Единственный, кого не было дома в тот день. Я редко о нем спрашивала. Знала, что это больное место – по множеству причин.

– Я теперь ты не думаешь его поискать? – тихонько спросила я.

– Нет, – быстро, будто услышал глупость, отозвался он. – Нет. Я ведь и не знаю, где искать. Он вроде бы много лет не бывал на Аре. И… он не знает, что произошло в тот день. Ему скормили ту же историю, что всем. Я, зная то, что знаю, не мог бы смотреть ему в глаза, потому что сам бы на его месте… – У него на щеке проступил желвак. Он упорно смотрел в окно. – Говорю тебе, я многому не в силах взглянуть в лицо.

Я пожала ему локоть. Макс долго молчал, а потом сказал совсем не то, чего я ждала:

– Пойдешь со мной смотреть дом? – Он оглянулся на меня, и мне показалось, он сам себе удивляется.

– Уверен? – Я наморщила лоб.

Он помолчал – не был уверен.

– Мне это нужно, – ответил он наконец. – Так давно это надо мной висит. Мне надо…

Он осекся, но договаривать было незачем.

– Конечно, – шепнула я и потянулась за одеждой.

Глава 33

Макс

Я мог бы показать Тисаане безличную красоту поместья Фарлионов. Мог бы показать ей изделия, произведения искусства, драгоценности – все, что показывали гостям мои родители. Но у меня горели в легких и рвались наружу другие истории. И ее присутствие было нужно мне, чтобы встретиться с другими вещами.

Мы прошли в жилую часть дома. Здесь было тихо. Зерит с приближенными заняли все части здания, кроме этой – кроме комнат, где мы жили своей жизнью, теперь заботливо укрытой от посетителей. Даже моя жалкая тетушка имела границу, за которую не захотела бы его допустить. Входя в двери, я почувствовал, что вошел в прошлое.

Мы с Тисааной поднялись наверх, к спальням. Шли молча, но Тисаана крепко держала меня за руку, и я был ей за то благодарен.

Первой мы открыли комнату Киры. Шагнув внутрь, я вдруг окаменел.

Эта комната была застывшим, запыленным памятником жившей здесь девушки. Ее десять лет никто не касался. Разбросанные повсюду книги о насекомых. Щетка для волос на бюро, в щетине еще прячутся черные волосинки. Вмятина на постели, словно кто-то бросился на нее с разбегу – сестра ведь всегда и всюду спешила.

Я онемел.

Я не ожидал, что все здесь так сохранилось. Нарочно? Неужели Брайан велел оставить все точно так, как было в день их смерти?

Или просто мир без них пошел себе дальше и никто не оглянулся назад.

– Ты ничего? – прошептала Тисаана.

Сложный вопрос.

Я кивнул, не зная, верен ли ответ. И отступил, осторожно прикрывая дверь.

Дальше была комната Вариасла. В ней меня встретил запах пыли и холодных углей. Три мольберта: два пустых, на третьем незаконченный набросок, я сразу узнал сидящую за книгой Шайлию. Уголек еще лежал на подставке, словно художник вышел ненадолго, да так и не вернулся.

Потом мы прошли в комнату Мариски – безупречно опрятную, давно засохшие цветы так и окаменели в заботливо подобранных букетах – и к Шайлии, где все когда-то блестело и искрилось, а теперь тускло маячило в темноте.

Я шел по комнатам, как по мрачным, серым картинам памяти. И все же находил в этом странное утешение. Я позволил себе увидеть оставленные ими в мире следы. Тисаана задавала пустые, незначащие вопросы. «Когда он начал рисовать?» или «Почему она так любила эти книги?» – и я, поначалу отвечая с трудом, вскоре стал легче соскальзывать в прошлое. Мое горе так надолго затенило их жизни, встало непреодолимой стеной между настоящим и всем, что было счастливого в прошлом. Я впервые за долгий, долгий срок заглянул за эту стену.

Комната Атраклиуса была последней. Отворив дверь, я встал как вкопанный.

Я ожидал, что в ней, как и в других, сохранилось прошлое. Готов был увидеть беспорядок, незастеленную постель, разбросанные по полу безделушки. А тут все было безупречно. И я не сразу вспомнил почему.

Потому что Атраклиус погиб здесь.

Когда вынесли тело, комнату пришлось прибрать, вычистить от всего, что ему принадлежало.

Мой взгляд скользнул вниз. Из-под ковра проступали горелые пятна.

Мне стало дурно. Шагнув назад, я слишком поспешно закрыл дверь. Оглянулся на Тисаану – та морщилась, прижимая пальцы к виску. Быть может, Решайе нашептывал ей, пробуждая память о случившемся здесь.

Это была ошибка.

Я пробежал полкоридора, прежде чем осознал, что бегу. Не останавливаясь, промчался по парадной лестнице, распахнул двери, и холодный горный воздух ударил мне в лицо.

После двух трудных вздохов я открыл глаза.

Я и не замечал, куда иду. Меня вел инстинкт. Я очутился на балконе. От вида на горы захватывало дух, форты горели далекими огоньками свечей, снежные вершины сияли под луной.

Мне стало тепло – это Тисаана прислонилась к плечу. Ее прикосновение прочной нитью связало меня с землей и притянуло обратно.

– Их жизни много дороже того, что их оборвало, – негромко проговорила она. – Не позволяй смерти отнять их у тебя. Ничего драгоценнее у тебя нет.

У меня комок стоял в горле.

Вознесенные над нами, если бы это было так просто! Но слишком многое унесли их смерти. Из их памяти, из их жизни. Из меня.

– Жаль, что ты их не знала, – заговорил я. – Мне бы хотелось вас познакомить, а не показывать тебе пустые спальни. Я бы показал тебе этот дом, когда он был домом, а не алтарем мертвецов. Иногда… – Я выдохнул сквозь зубы. – Иногда мне хочется, чтобы ты знала меня таким, каким я был. Иногда мне хочется отдать тебе того себя. Лучшего. Еще не…

…Сломанного.

Я впервые подумал об этом, когда заметил, как меняются мои чувства к Тисаане. В ту ночь, когда подарил ей ожерелье из бабочек, я целый вечер старался не замечать, как приятно горят коснувшиеся ее кожи костяшки пальцев. И в ту ночь мне не давали уснуть назойливые, неотступные фантазии и холодный голос повторял в уме: «Может, давным-давно ты и был ее достоин. До того, как превратился в коллекцию шрамов».

Тисаана обвила меня руками.

– Не думаю, чтобы ты мне тогда понравился, – сказала она так просто, что улыбка сама собой растянула мне губы.

– Тогда я был куда меньше покалечен разочарованиями.

– А ты мне нравишься покалеченным разочарованиями.

Улыбки моей как не бывало.

– Не только в этом дело. У меня был дом. Семья. Все… это. – Я махнул рукой на дом. – Все эти смешные излишества. Я мог был отдать это все тебе. И хотел бы отдать.

Я смотрел на Тисаану. Вознесенные, она ослепляла: белые волосы светятся серебром, глаза глубиной в миллион миль. На миг мне представился идеальный образ: как бы она смотрелась среди них, смеялась бы с Атраклиусом, болтала с матерью, собирала букашек с Кирой. Я представил, как она бы всеми цветами радуги расписывала здешние унылые празднества.

– Ты мог бы попробовать. – Тисаана грустно улыбалась. – Только тому миру я была не нужна. И может быть, он был бы мне не нужен.

Вот оно как. Правда.

Я закрыл глаза, и картины одна за другой погасли.

Потому что Тисаана – бывшая рабыня, безвестная чужестранка без будущего. Мне так хотелось бы думать, что моя семья увидела бы в ней иное. Может быть, каждый по отдельности и сумел бы. Но корень нашей жизни уходил в глубину и душил все, что было для него чуждым.

И пожалуй, Тисаана была слишком хороша для всей этой дряни.

Я любил семью. Любил свое детство. Но теперь, оглядываясь на тот прекрасный дом, вспомнил, что он стоял на богатстве, принесенном войнами. Война была для Фарлионов обычным занятием: игрой, приносившей почести, деньги, почет среди им подобных.

А Тисаана? Тисаана знала, каково быть пешкой на игральной доске. Для таких, как мы, такие, как она, сводились к безликим множествам. Как будто она была одна из тысячи – средством, чтобы использовать как рычаг или приносить в жертву, а не живым человеком.

В груди у меня горе схватилось с гневом. Эту схватку я подавлял долгими неделями, она разгоралась во мне при каждом взгляде на Мофа, рвалась наружу.

– Я не знаю, как их примирить, – сказал я. – Добро со злом. То, что любил, с тем, что ненавижу. А я до хрена всего ненавижу теперь в том, чем мы были. Я тогда очень многого не замечал. И все-таки…

Мне пришлось оборвать себя, потому что не мог я, не сломавшись, выговорить этих слов: «Мне их очень, очень недостает».

Тисаана долго молчала, а потом заговорила еле слышно.

– Я так много знала людей, – сказала она, – готовых творить ужасы и отворачиваться от последствий. Я научилась жить в их мире и играть по их правилам, потому что не знала другого. А ты… ты не хочешь ничем поступаться. Ты не готов никем жертвовать. Ты требуешь лучшего. Когда я повстречала тебя… до тебя я таких, как ты, не знала.

Ее рука скользнула в мою.

– Ты однажды сказал мне, что мир был бы проще, будь все люди как один. Но нам в таком мире не жить. Твоя семья – часть тебя. Конечно же, ты будешь любить родных. Конечно, ты будешь по ним тосковать. И конечно… тебе хочется сделать мир лучше, чем делали они. Ты будешь строить поверх того, что они тебе дали. Ты будешь черпать из их силы и противостоять их ошибкам. Ты сделаешь мир лучше, потому что это твое дело. Ты мечтатель, Макс. И это я люблю в тебе.

Ее слова проникли глубоко, задели все, что я схоронил в себе: старые раны от гибели семьи и свежие – от последних страшных недель. Они задели все, что болело во мне в одинокие ночи, когда я гадал, стоит ли все это хоть чего-то.

А ей так легко было поверить. Как будто ее убежденность вдыхала жизнь во все, что я отбросил как недостижимое.

У меня все расплылось перед глазами.

Я сгреб ее, прижал к себе, зарылся лицом в ее волосы. При всем желании я не мог сказать ни слова. А мне хотелось свить из слов что-то такое прекрасное, чтобы уловить в нем вот это – ее умение будто бы примирить прошлое с будущим.

Спасибо ей – она не отстранилась, потому что у меня не было сил ее отпустить. И может, никогда не будет.

Я всегда жил одной ногой в прошлом, а Тисаана неудержимо рвалась в будущее. И только здесь, оказавшись вместе, налетев друг на друга, мы останавливались.

Прекрасная, милосердная остановка.

Мы стояли так, держась друг за друга, очень-очень долго.

В ту ночь я спал, как не спал много месяцев. В пути ночь давала зыбкий отдых, яркие сны, пересыпанные тревогами. А теперь я окунулся в покой, как в чан с темнотой. Дивно. Без сновидений. И казалось, сотню лет спустя я перевернулся, увидел рядом тихонько посапывающую Тисаану и снова задохнулся от благоговейного облегчения.

Ее веки дрогнули. Я смотрел, как она смаргивает сонную одурь, как ее глаза светлеют от счастья и снова блаженно закрываются.

Нам с Тисааной никогда еще не выпадало случая просыпаться медленно. И мы просыпались медленно. Просыпались, бормоча друг в друга «доброе утро», обнимаясь, целуясь сначала шутя, потом все глубже. Мы просыпались, переплетаясь друг с другом. Тисаана забралась на меня, и мы двигались, как один человек, лениво шаря друг по другу. Я старался запомнить, как она лежит, как утренний свет падает на нагое тело. Я решил, что такой она мне нравится.

Но в конце концов мир нас догнал.

К тому времени как мы наконец вытащили себя из постели, в мыслях у меня уже были предстоящие дела. Те, которых я боялся до боли.

Я обернулся к расчесывавшей волосы Тисаане:

– Я по дороге кое с кем повидался.

Она нашла меня глазами в зеркале:

– Кое с кем?

– Пытался разузнать о твоем проклятии. Которое наложил или не наложил Зерит.

Я завладел ее вниманием. Она обернулась:

– И?..

Я протяжно выдохнул сквозь зубы. Я сам не верил тому, что собирался сказать.

– Думаю, нам надо побывать в Илизате.

Глава 34

Эф

В ту ночь я напилась.

В Итаре нетрудно было найти хмельное – что ни говори, оно течет рекой в любом придорожном селении. Стоило немножко побродить, чтобы наткнуться на маленькую пивную. Не то чтобы она приняла меня в тенистые объятия, как дома, но вино было таким же крепким, темнота такой же сладкой и улыбки незнакомцев такими же радушными. Два стакана, и у меня вдруг распустился узел под ложечкой, я целиком ушла в беседу с недурным собой соседом, и разговор наш становился все тише и теснее.

Так было хорошо. Так знакомо. Скоро я запутаюсь в руках и ногах, прикосновениях и стонах, в ударах сердца, которые пронесут меня сквозь ночное одиночество.

Незнакомец тихонько нашептывал на ухо; ни ему, ни мне не было дела до слов. Мы почти соприкасались носами, и тут…

Я зацепилась взглядом за сидящего в уголке. Знакомая фигура, утонувшая в тенях со стаканом вина в руке. В том, как он держался, было что-то необычное, настораживающее.

– Что там? – пробормотал гладивший мне пальцы незнакомец, заметив, что я отвлеклась.

Он был совсем близко. Так легко было бы раствориться в бездумных удовольствиях. Так уютно, если сравнивать с окружившими нас сложностями.

Но я, сама не слишком понимая почему, отодвинулась:

– Мне пора.

Кадуан, когда я втиснулась на лавку рядом, даже не оглянулся. Погонял в стакане остатки вина.

– Дурная у тебя привычка, – буркнул он, – замечать меня, когда мне хочется быть незаметным.

– Мне уйти?

– Нет. – Он метнул на меня тяжелый взгляд из-под век, задержал его. – Нет, не уходи.

Я посмотрела на его почти опустевший стакан. Наверняка не первый.

– За что пьем?

Едва заметная улыбка.

– За день рождения доброго друга. Который сам за себя не выпьет.

– О… – Я закусила губу.

Много у него будет таких одиноких дней рождения.

– Он бы стал королем куда лучше меня, – продолжал Кадуан, глядя в свой стакан. – Он и должен был им стать. Просто смешно, что этот титул достался мне. Надо бы ввести закон: если отстоишь в ряду наследников больше чем на десять шагов, отступись.

– Теперь ты король. Мог бы ввести такой закон.

– Пожалуй, мог бы. – Кадуан моргнул.

– Вот видишь? – Я наклонилась к нему. – Нововведения, король Кадуан.

Матира, я напилась! Нельзя было так напиваться. Я бы не удивилась, если бы он оскорбился. Но он ответил с коротким смешком:

– Нововведения. Да, может быть. Но даже так… – Взгляд его ушел вдаль, лицо стало серьезным. – Я все думаю, как много людей нужней меня могли бы жить. Среди них были самые блестящие умы из всех, кто ходил по земле. Глядя на тот вскрытый труп, я все думал, сколько других, умнее меня, могли бы стоять на моем месте и сложить то, что у меня не складывается. А живым ушел я.

У меня пересохло во рту. Я сделала большой глоток.

Я ни на миг не забывала о письме в кармане – и о запрете в этом письме. Кадуану нужны ответы, но ему не дозволено искать их в Нирае.

Мне не хотелось ему говорить. Не сейчас.

Но, отняв стакан ото рта, я встретила его упорный, раздевавший меня до нитки взгляд.

– Как я понимаю, – сказал он, – ты получила письмо от отца.

Я окаменела и без слов выругала себя за отказ от невысказанного обещания.

Отсутствие ответа вполне заменило ответ.

– Догадываюсь. – Кадуан откинулся к стене. – В Нираю не едем.

– Не едем. – У меня слова шли туго.

– Лично я совершено ошеломлен, – объявил он и залпом допил вино.

– Даже если я не согласна, не мне оспаривать его решения.

Кадуан дернул ртом.

– Трусливое решение, – пробормотал он в свой стакан.

Я вспыхнула. Пришлось загнать обратно в глотку рвавшиеся из нее резкие слова.

– Ты пьян, – только и сказала я.

– Пьян. А еще я прав.

Он сел прямо, подался ко мне. Неловкое, неточное движение – он, должно быть, не хотел придвигаться так близко, что едва не ткнулся лбом мне в лоб. Даже в темноте зала глаза у него светились цветом пробившегося сквозь листву луча – как будто в них просвечивал его гнев.

– Скажи мне вот что, тиирна, – заговорил он. – Почему ты хранишь ему такую верность?

– Я не тиирна.

– Ты тиирна.

Я фыркнула:

– Нет, я…

– Не годишься? Кому? Твой отец безраздельно властвует в Уделе. Думаешь, пожелай он, не заставил бы тебя принять? – Голос его смягчился, будто сочувствие вытеснило гнев. – Думаешь, о нем не шептались в других домах? Эта власть ему не предназначалась. Она принадлежит твоей матери. И тебе.

Я покачала головой. Однако в памяти уже зашевелились обрывки воспоминаний. О той ночи, когда отец держал меня за горло, и проблеск белого, и голос матери…

– Мать нездорова. А я…

– Не так послушна, как твоя сестра?

Я задохнулась. И отшатнулась от него, прорычав:

– Не смей так говорить о моей сестре!

– Я… – Его лицо тотчас отразило раскаяние.

– И не смей говорить о моих родных, как будто знаешь их лучше меня!

Он еще чуть-чуть подался ко мне:

– Эф…

В моем имени звучало извинение, и объяснение, и мольба – все сразу. Ни у кого мое имя так не звучало. Никто не вкладывал в него столько нежности, и как же мне это нравилось.

Именно поэтому я, не раздумывая, все это задавила.

– Сожалею, что ты не дождался угодного тебе ответа. Сожалею, что ты ненавидишь его за то, что он пытается сделать тебя чем-то вопреки твоему желанию. За то, что он никогда не допустит, чтобы наш дом постигла судьба твоего.

Как он изменился в лице! Вздрогнул, как от удара. А потом глаза загорелись, взгляд стал острым, губы приоткрылись, и я не без удовольствия изготовилась к схватке – изготовилась встретить что-то знакомое, и болезненное, и бесспорно заслуженное.

Но нас оборвал оглушительный звон.

Вылетело большое стекло в стене напротив – за ним виднелись листва и небо, а осколки засыпали пол. Гости повскакали с мест, посыпались пьяные ругательства. Мы поднялись среди разбегающихся по залу шепотков.

Я не смотрела на окно.

Мой взгляд притянула лежавшая на полу стрела, обернутая материей. На острие горел странный огонек, а шагнув ближе, я разглядела рассыпавшийся вокруг голубой порошок.

– Что это… – начала я.

Закончить не успела – Кадуан, ухватив меня за плечо, дернул назад.

А мир стал белым.

И разлетелся вдребезги. Меня встряхнуло так, что лязгнули кости. Я ударилась спиной в стену – на другом конце зала.

Я ничего не видела – только темнота и плавающий в воздухе синий дым. Половицы подо мной покорежились, расщепились. Я смотрела в ночное небо за проломом потолка. На мне лежало что-то тяжелое. Кадуан, сообразила я, выворачиваясь из-под него. По правому плечу, прижатому его телом, разливалось теплое. Кровь. Его.

Я не готова была к вспышке паники, которую принесло это понимание.

Я зажала рукой его бок, пытаясь унять кровь:

– Ты ранен.

Кадуану было не до того. На его лице отразилась мысль, вытеснившая боль.

– Люди, – процедил он.

Только это и успел сказать, прежде чем пол с громким треском провалился под нами.

Глава 35

Тисаана

Не знаю, чего, собственно, я ожидала. Может быть, чего-то наподобие крепости с чугунными решетками и перекрученной сталью или теряющейся в грозовых тучах темной башни. Но когда вычерченная Максом стратаграмма перенесла нас на желтоватую, как кость, плиту посреди бурного моря, у меня слова застряли в горле.

Здание из полированного белого камня уходит вершиной в морской туман над головой. Стены чуть наклонные, и ревущие волны бьются в них, как кулаки в неподатливую дверь. Ни одного окна, вообще ни одного отверстия, кроме единственной высокой и узкой черной двери.

Стены покрывала резьба. Вблизи я разобрала, что это не картины, а знаки какого-то невиданного языка. Под лучами света в них взблескивало серебро, чернь и леденящий кровь багрянец.

Решайе съежился.

…Страшное место!.. – зашипел он. – …Злое!..

Я поморщилась, сдерживая его возмущение. Хотя он был прав – мне тоже было не по себе.

– Это аранцы построили? – спросила я, пока мы шли к дверям.

Впереди возвышались две тяжелые створки тьмы между светлыми стенами.

Ничего подобного я на Аре не видела. Все казалось древним, чужим.

– Не столько построили, сколько… открыли. Здесь все старое. Наверное, из времен до падения магии.

Макс едва коснулся двери – она открылась словно сама собой. Он, вздрогнув, тихо ругнулся.

– Полагаю, Ордена, несколько лет назад заново открыв это здание, сочли, что жаль оставлять такую замечательную пыточную без употребления. Предприимчивые ублюдки.

Дверь за нами сразу закрылась, словно обидевшись на его тон.

Решайе колотился у меня в мыслях:

…Уйди, уйди, уйди отсюда, уйди…

Здесь было пугающе светло. Пол и стены из того же гладкого белого камня, как снаружи, и также покрыты резьбой. Ни дверей, ни украшений. И светильников нет, но есть свет. И никого – однако я чувствовала на себе тяжелые взгляды.

– Дрянное место, – пробормотал Макс, шагнув вперед.

– Охраны нет?

Шагнув за ним, я невольно перешла на шепот. Слишком здесь было тихо – от противоестественной тишины так и несло угрозой.

Едва договорив, я наткнулась на спину Макса: он внезапно застыл на месте.

Перед нами стояла старуха. Вся в черном, в черном платке, похожем на капюшон. Она не шевелилась, руки сжала на животе. В пустых глазницах морщинистые шрамы. Сиризен.

– Вознесенные, вот уж это совсем лишнее!

Женщина словно не услышала его, только мышцы вокруг ее шрамов неодобрительно дернулись.

Я не могла оторвать от нее глаз. Так вот каковы сиризены в старости! Я не видела никого старше пятидесяти. И хотя все сиризены были несколько жутковаты, эта уж вовсе не походила на человека. Кожу под шрамами заливал оттенок легких синяков.

– За кем? – проскрипела она.

– Вардир Исраин, – ответил Макс.

Женщина так уставила на меня слепой взгляд, что мороз прошел по спине.

– Она со мной, – добавил Макс.

Стражница еще несколько неуютных секунд разглядывала меня, потом резко отвернулась, словно сочла недостойной внимания. Пальцем указала дальше по коридору и пропала прежде, чем мы сделали первый шаг.

Макс целеустремленно двигался вперед, как будто ее хрупкий палец продолжал указывать ему путь, хотя мы не раз уже свернули за угол и по изгибам коридоров. Кругом был резной белый камень, такой яркий, что я стала щуриться, а стены словно давили на нас с боков.

И все та же необыкновенная тишина, как если бы звук увядал и умирал в воздухе. Стук наших шагов словно противоречил духу этого места. Однажды – мы как раз свернули за поворот – что-то прорвалось. Пронзительный, мучительный крик прорезал воздух, словно в ухо мне вонзился окровавленный длинный ноготь. Я застыла.

Но звук уже оборвался. Будто обломилось с двух сторон тонкое стекло, звякнув лишь на долю секунды.

И снова такая тишина, что я гадала, не оглохла ли.

Мы с Максом дружно остановились. Посмотрели друг на друга.

Я почти сразу поняла, что услышала. И почему здесь так невероятно тихо.

– Чары, – сказала я. – Эта тишина.

– Да. – Он мрачно кивнул.

Мне стало зябко от этой мысли. Очень может быть, в воздухе сейчас раздаются вопли страдания вроде того, что дошел до нас в случайном разрыве чар. Раздаются, оставаясь неуслышанными, задавленными тишиной.

Дрянное место.

Мы миновали еще несколько коридоров, а потом Макс, остановившись, повернулся к стене. Он просто приложил к белому камню ладонь, и стена разошлась, как занавес под невидимыми руками. Только что был твердый камень, а вот уже дверь.

Я не успела двинуться с места. Макс поймал меня за плечо.

– Мы ничего от него не потерпим, – сказал он. – Ничего. Хорошо?

Я ответила кивком, и Макс открыл дверь.

То, что я видела перед собой, даже не напоминало человека.

Правду сказать, здесь многое было непостижимо уму. Резьба на стенах словно шевелилась, хотя, стоило задержать взгляд на каком-то участке, он оказывался неподвижным. В камере – тесной коробке, вырезанной в белом камне, казалось разом светло и темно. И ничего в ней не было, даже кровати или горшка. Смердело человеческими отходами и разложением, но я ничего такого не увидела.

Лежащий на полу свернулся, подтянув колени к подбородку. На нем была простая грязная одежда: рубаха, когда-то белая, и рваные темные штаны. Он лежал ко мне спиной, так что видны были только костлявые плечи и затылок с редкими, клочковатыми белыми волосами.

– Вардир, – позвал Макс.

Когда тот обернулся, я проглотила крик.

Он ухмылялся – безумной улыбкой. И как ему было не сойти с ума, если его лицо – бесцветно-белое лицо вальтайна – было уничтожено, исполосовано кровавыми бороздами.

В тот же миг во мне взметнулась, накрыв с головой, ненависть Решайе.

Вардир неуклюже зашевелился, разворачиваясь к нам. Теперь стало заметно, что он, в сущности, молод, наверное немного за сорок.

– Макс, – выдохнул он. – Максантариус Фарлион. Двое старых друзей разом. Как это мило, как мило.

Он придвинулся к нам, растопырил пальцы кривыми древесными сучками. Макс оттащил меня подальше.

Во мне взметнулось воспоминание. С такой же улыбкой он склонялся надо мной с ножичками в руках в той белой комнате.

Мне пришлось перехватить Решайе, рванувшегося наружу – к горлу Вардира. Я не уступила ему тела, но крошечный клочок Решайе все же прорвался в прерывистом шепоте.

– Я тебе не друг!

Не мой голос. Не мой выговор.

– Ах да. – Вардир будто обрадовался. – Так и есть. Носители могут быть разные, но я всегда узнаю.

Я оттеснила Решайе.

«Довольно. Он нам нужен».

…Он должен умереть за то, что со мной сотворил…

«Попасть сюда хуже смерти».

– Мы не праздновать встречу пришли, – отрезал Макс. – У нас есть вопросы.

– Вопросы? – Вардир заулыбался шире прежнего, так что смялись все рубцы на его лице. – Было время, я любил вопросы.

– Мне нужно знать, возможно ли заклятием привязать жизнь к жизни.

Вардир помедлил, облизнул губы.

– Зачем? Кто-то проделал такое с тобой? Теперь, когда ты об этом заговорил, я действительно замечаю некую странность, оттенок… – Он осекся и переметнул взгляд на меня. – Или с тобой?

– Отвечай на вопрос, – сказал Макс. – Мы на твои не станем.

Но кровавые глаза пленника жмурились от удовольствия, упершись в меня.

– С тобой.

Я медленно подогнула колени, так что оказалась с Вардиром на одном уровне.

– Ты создатель Решайе?

Рычание:

…Не он!..

– Создатель! – Он расхохотался. – Нет, не создатель. Я просто помог привязать его к Аре. Кто бы мог создать подобное? Разве что сами боги нам в наказание. Они такое любят.

Его глаза уперлись в потолок, и лицо медленно залил ужас, словно он увидел нечто, невидимое нам с Максом. Мы переглянулись.

– Вардир, – произнес Макс.

Тот дернулся, словно проснувшись. Медленно растянул губы в ухмылке.

– Старый друг! – восклицал он. – Трое, разом! Как мне повезло, как повезло!

У меня упало сердце. Он был безумен.

– Ты говорил о Решайе, – напомнила я.

– А, как же, как же. Я бы не справился без Максантариуса. Такой гостеприимный хозяин. Решайе ни на кого другого не соглашался.

Вардир перевел взгляд на Макса и стал серьезен, собрал морщины на лбу.

– Он тебя одарил, – тихо прошептал он. – Я еще чувствую в тебе его магию. Они так много отняли, но я еще чувствую…

– Заклятие, связующее жизни, – настойчиво повторил Макс. – Такое возможно? Его можно разбить?

– Я считал тебя умнее, капитан. Все возможно, и ничто нельзя разбить безвозвратно.

Макс зашипел с досады. Но я закатала рукав, протянула к нему руку с черными прожилками под бесцветными пятнами:

– Ты знаешь, что это?

Вардир стал серьезен. Потом на его лице мелькнул ужас. А потом восторг.

– Ты… ты это сделала!

Я рванулась вперед, сунула ему руку к самому носу. Макс тоже рванулся к Вардиру, но я успела поднять другую руку, без слов уверив: «Жди. Со мной все в порядке».

– Что сделала, Вардир?

– Ты овладела магией Решайе. Никто, кроме тебя… – Он помотал головой. – Будь у меня инструменты, будь я в своем кабинете…

– Что это значит? – спросила я.

– А ты не знаешь? – Вардир поднял брови. – Это значит, что открыт канал. Канал, соединяющий тебя с глубочайшими уровнями магии, глубже магии вальтайнов, солариев и даже фейри. – Он уставился на Макса, ухмыльнулся. – Так вот почему ты расспрашиваешь про магию крови. Ты ее тоже заполучил – да, я теперь вижу. Не знаю, как сразу не заметил, прямо не знаю. Мысли у меня теперь… так растрепались.

Я ощущала в его прикосновении рябь эмоций; не помню, чтобы ощущала такие прежде. Миллион разрозненных, воющих друг с другом осколков, словно он постоянно переживал все разом, не зная, какие из них подлинные.

До меня медленно доходил смысл его слов.

– Ты говоришь, – тихо спросила я, – что наша магия и есть магия крови?

– Человеческие тела не созданы для такой силы. Эта магия питается жизнью. Она заберет и поглотит столько жизни, сколько ты сумеешь ей отдать, и больше того. И чем больше жизни ты ей отдашь, тем могущественнее она будет.

– И тем выше цена, – пробормотала я.

Решайе протиснулся в мои мысли, задержался на одном воспоминании: на памяти моих пальцев, касающихся кожи, превращающих живую плоть в черную гниль.

Магия, поглощающая жизнь.

К горлу подкатила тошнота. Все убитые мною в Трелле. Да, рабовладельцы. Я не могла о них жалеть. Но было в этом что-то тошнотворное – в том, что моя магия питалась самой жизнью и расцветала на смерти.

Кажется, то же самое испытал и Макс. Довольно было одного взгляда на его лицо, чтобы понять, о чем он думает. Обо всех жизнях Сарлазая. Обо всех смертях, дающих ему силу. Об убийствах, зачинающих новые убийства.

Взгляд Вардира метнулся от меня к Максу.

– А скажите-ка, вы не пробовали сочетать ваши силы? Теоретически, если вы черпаете с одного уровня, могли бы…

Он оборвал себя. Лицо вдруг обмякло, и его медленно стал коверкать ужас. Он молча вскинул руки, провел пальцами по лицу ото лба. И тогда я поняла: эти борозды – следы ногтей, сотни борозд от его же собственных ногтей.

Ни о чем не думая, я потянулась удержать его руки.

И тогда он бросился на меня.

Прижал к полу, навалился сверху.

– Как я не заметил? – выдохнул он. – Как я раньше не заметил?..

Свежая кровь из новых царапин капала мне на лицо. Он прижал меня, схватил за горло.

На долю секунды, а потом меня обдало жаром пламени. Макс, выбранившись, оторвал от меня Вардира. Тесная камера наполнилась вдруг запахом горящей кожи. У меня на кончиках пальцах звенела магия. Гниль.

Вардир отвалился, прижался спиной к стене.

– За нами идут, – произнес он. – Из-за вас.

Я вскочила. Сердце колотилось в ребра. В два шага, не дав Максу опомниться, я оттолкнула его в сторону и схватила Вардира за виски.

– Ты заслуживаешь смерти, – прозвучал мой голос. Голос был мой, но слова принадлежали Решайе. – Ты меня запер. Ты меня мучил.

Черная гниль разъедала кожу. Вардир захлебнулся сиплым криком:

– Ты нас погубишь!

– Ты меня погубил. Ты…

– Стой! – Макс оттащил меня от Вардира, и я развернулась к нему лицом.

– Он это заслужил! – прорычала я. – Ты не хуже меня знаешь.

В памяти мелькнули осколки прошлого Решайе. Мои внутренности на столе. Белый потолок. Небывалая боль.

– Заслужил, – ответил Макс. – Так оставим его здесь, гнить, сдирая с себя лицо.

Я напряглась, сомневаясь.

«Ты говорил, хуже всего для тебя, что ты не жив и не мертв, – обратилась я к Решайе. – Пусть и он так существует. Не может быть казни страшнее».

Мучение. Страшная пытка.

Решайе молчал. Но я чувствовала, как он понемногу уступает, и осторожно переняла управление. Макс тотчас заметил перемену.

Но нам нельзя было терять время. Вардир завопил. Он валялся на полу, на его лице, похоже, не осталось ни клочка целой кожи. Он рыдал.

– Не могу поверить, как не увидел, они идут, идут. Невероятно, как я не…

Сами стены, казалось, разом двинулись на нас. И когда успело так стемнеть?

Я испуганно оглянулась на Макса.

– Хватит уже, – буркнул он и схватил меня за руку, ладонь другой руки прижав к стене.

И ничего не изменилось.

– Макс…

– Стараюсь.

Еще раз. Ладонь к стене.

Ничего.

Стало совсем темно. Так темно, что в тенях мне мерещилось движение, словно из резьбы на стенах выползали призраки.

У меня встали дыбом волосы на загривке, захолонуло сердце.

– Ладно, жалкий стервец, – бормотал Макс. – Кончай игру.

Он ударил в стену кулаком и снова прижал ладонь. Я приложила рядом свою.

Открывайся, открывайся, открывайся…

Стена разошлась. Я судорожно перевела дыхание. Макс дернул меня за руку, и мы помчались по этим гладким каменным коридорам – боги, с чего я взяла, что в них было светло? То, что казалось светлым, как кость, стало пепельным, темным, закопченным. Резные знаки шевелились.

Поворот, еще один, еще. Все коридоры одинаковые. В одном месте Макс встал, уставившись в глубину коридора застывшим взглядом.

– Что там? – спросила я. – Ты куда смотришь?

Нет ответа.

– Макс…

Он обернул ко мне бледное лицо:

– Давай выбираться.

Клянусь, я слышала безмолвный шепот: «Останьтесь».

…Вперед… – шептал Решайе. – …Скорее!..

Мы проскочили за новый поворот, и я чуть не споткнулась.

Я видела перед собой женщину с буйными черными кудрями, с глазами, из которых смотрел родной дом.

– Тисаана! – взывала она ко мне, простирая руки. – Тисаана, милая. Доченька моя любимая, моя сильная. Я так скучала по тебе!

Я приросла к полу.

«Что-то не так», – шепнул слабый голос в глубине сознания.

Но всем остальным существом я тянулась к ней. Я даже запах ощутила – соли и жасмина. Запах безопасного детства.

– Тисаана, этого нет. – Макс сжал мне руку, потянул назад. – Что бы ты ни видела, этого нет.

– Я так стосковалась, – выдохнула женщина. Слезы заливали ей щеки. – Я все звала тебя, а ты не приходила.

Я моргнула – ее лицо окрасилось кровью, протянутые руки распадались.

– Я умирала одна, в темноте, а ты не…

– Тисаана, этого нет. – Макс за плечо дернул меня от нее, и я, запнувшись, снова перешла на бег.

«Вернись, – шептал мне голос. – Не покидай ее снова».

Голос этот отзывался в затихающей за спиной мольбе.

– Прошу, Тисаана, пожалуйста, помоги мне, вернись…

– Это такое место, – бросил на бегу Макс. – Оно тобой питается. Не задерживайся, что бы тебе ни показали.

Образ матери оказался только началом. Я увидела Макса в цепях и в крови, изъеденного гнилью, в которой сразу узнала свою магию. Увидела Серела, умирающего от голода, изувеченного, корчащегося под бессчетными ударами бичей. Саммерина. Мофа. Треллианских беженцев. И все об одном: «Помоги. Помоги!»

Макс тоже несколько раз спотыкался, замирал и с каждым разом становился все бледнее и молчаливей. Могу только гадать, что виделось ему. Один раз мне пришлось его удерживать – он рвался обратно, и я тащила его до угла, где он опомнился настолько, чтобы двинуться дальше.

Пока мы добрались до выхода, темнота стала почти непроглядной. Дверь показалась мне больше, чем запомнилась: высокая, узкая, черная. Знаки на ней блестели из теней, отражая несуществующий свет.

Макс приложил ладонь к створке.

Она не шевельнулась.

Знаки перемещались, как сползающиеся на мертвечину жучки, собирались вокруг нас.

Я тоже надавила на дверь.

– Выпусти нас! – пробормотала я на теренском, словно уговаривала сам Илизат. – Нам здесь не место.

«Так ли?»

Шепот звучал со всех сторон.

– Ладно, Илизат, – заговорил Макс. – Ты нас должным образом впечатлил. А теперь отпусти, живо!

Все значки со стен разом собрались вокруг Макса, обрамив его силуэт. Из углов тянулись тени, ласкали его.

Это не было голосом, но я различала каждое слово.

«К чему отпускать, если ты сам ко мне вернулся? Пусть однажды ты ушел. Но твое место здесь».

– Нет! – Я ударила по двери ладонью, вложив в толчок всю свою магию – всю магию Решайе.

Мои пальцы осветились.

Все новые тени протягивались к Максу наподобие жадных рук.

«Твое место здесь, – ворковал Илизат. – И что значат несколько недель разницы?»

Дверь продержалась еще мгновение.

Последний удар силы, и она распахнулась. Мы с Максом вывалились наружу. Я зажмурилась от яркости внешнего мира. Макс, выдернув из кармана пергамент, чертил стратаграмму. Получилось только со второго раза – в первый дрожащие руки не справились с кругом.

Мы очутились за поместьем Фарлионов. Ясный день, кругом люди, расхаживают, переговариваются. Так все мирно, что казалось ненастоящим.

Мы с Максом долго смотрели друг на друга. Он сжимал челюсти, бледность не сходила с лица. Я до дрожи вцепилась в его руку. Так крепко, что казалось – никогда уже не разжать.

Оба мы насмотрелись ужасов в тех стенах, но со мной остался только последний шепот Илизата, обращенный к Максу.

«Твое место здесь. И что значат несколько недель разницы?»

Глава 36

Макс

Я не мог на нее смотреть. Сердце еще колотилось, ладони покрывал пот, и стоило моргнуть, перед глазами непрошено вставали те образы.

Мы оба молчали, пока не вернулись к ней в комнату.

– Что… что это было? – выговорила она.

– Илизат нас поимел.

«Твое место здесь».

Я заморгал, силясь выбросить эти слова из головы, но лишь заманил в темноту под веками новые кошмары.

– Такое там место, – сказал я. – Захватывает худшие твои страхи и тебя же ими терзает. Оно… люди говорят, живое.

– Живое?

– Нет же, я ни на секунду в это не верю. Это просто… причудливое магическое зеркало, отражающее твои кошмары. – Я прокашлялся. – Отымело оно нас, только и всего.

Тисаана сжалась, словно ее память тоже раздирали видения. Могу только гадать, что ей привиделось. Столько темноты было у нее в прошлом. Илизату хватило материала для работы.

Нельзя было ее туда приводить.

– Почему оно нас не отпускало? – спросила она.

– Куда уж мне разбирать мотивы древней разумной темницы.

– Такое и раньше бывало? Оно… такое проделывало?

– Я о таком не слыхал. А с другой стороны, Илизат повсеместно считался таинственным и ужасным, и никто его по-настоящему не понимал.

Я пригладил волосы.

– Может быть… это от нашей магии. Может, из-за нее он отозвался нам не так, как другим. Древняя магия – загадочная и злая. Как Илизат.

– Может быть, – шепнула Тисаана, но я видел, что ответ ее не удовлетворил.

«Однажды ты ушел…»

Я подавил дрожь и направился к окну – больше чтобы спрятаться от пристального взгляда Тисааны, как всегда видевшего во мне слишком много.

– Нам надо обдумать вещи поважнее палаческих наклонностей Илизата, – сказал я.

Вечером мы с Тисааной прибегли к обычному способу отвлечься – занялись упражнениями. Нам было утешительно привычно с головой уходить в работу, не оставлявшую места неприятной действительности. Тисаана с моего отъезда заметно продвинулась, особенно в боевом искусстве. Иль Сахай казался теперь продолжением ее руки и ее магии – как мой меч был продолжением меня самого. Я все еще не привык улавливать отблески своих приемов в ее движениях – в них виделось напоминание, почему мы здесь очутились и какой ужас связал нас прочнее дружбы и любви.

Мы занимались, пока тела не перестали нас слушаться, потом сполоснулись, рухнули в постель и молчали, притворяясь спящими. Тушить свет не стали, и ни ей, ни мне не пришлось объяснять почему.

«Твое место здесь».

Уже за полночь Тисаана обвила меня руками и тихо шепнула в ухо:

– Когда тебя судили за Сарлазай… Если бы признали виновным, сослали бы туда?

Я ждал этого вопроса – и страшился его.

– Если бы осудили – да.

Военные преступления. Вот в чем меня обвинили. А как еще назвать то, что случилось с Сарлазаем?

Слова шли на удивление трудно.

– Самое подходящее место. Для того, кто за это в ответе.

– Макс, но ведь не ты, – прошептала она.

Иногда я сомневался, имеет ли это значение.

– Я даже не присутствовал на суде. Не в себе был. Но я слышал, что там присутствовали выжившие. Они пришли свидетельствовать против Орденов, желая правосудия, хотя чуть не вчера хоронили то, что там осталось для похорон. – Я прочистил горло. – Меня отпустили только потому, что Нура вступилась. Иногда я задумывался, что чувствовали те люди, глядя, как меня оправдывают, даже не призвав на суд? Разве это правосудие?

– Если бы ты отправился туда только потому, что чувствовал за собой вину, это тоже было бы не правосудие.

Может быть. Но что-то больше на него похожее.

«Твое место здесь».

В шепоте Илизата мне чудилась правда.

– Макс. – Тисаана повернула меня к себе. Ее разноцветные глаза яростно блестели. – Твое место совсем не там. И никогда не будет, что бы он тебе ни внушал. Понял?

Так же она говорила, когда объявляла, что освободит треллианских рабов. Таким же голосом обещала спасти Серела, хотя весь мир твердил ей, что спасти его невозможно. Необоримая стихийная сила.

Я поцеловал ее в лоб и притянул к себе, обнял.

– Знаю, – прошептал я.

Ей всегда было так легко верить.

Но когда я снова заглянул ей в лицо, моему взгляду ответила темнота Илизата. И шепот Илизата всю ночь ласкал мои сны.

Глава 37

Тисаана

Я никак не могла стряхнуть с себя илизатские видения. Спала беспокойно. Только к утру задремала, а когда проснулась, вместо Макса на подушке лежала записка:

Т.,

ты очаровательно храпишь, так мирно, что жаль будить. На утреннем построении. Пообедаем потом?

Люблю,

М.

Такая старательная беспечность, будто мы обычные люди, живущие обычной жизнью, а не две жертвы магической древней тюрьмы, только накануне измывавшейся над нами.

Я отложила записку. А когда встала и принялась готовиться к новому дню, заметила другое письмо, подсунутое под дверь.

Писала молодая женщина из поселения беженцев. Фийра, я с ней несколько раз говорила. Ее бабушке требовалась моя помощь, она просила меня зайти – хотя, в чем дело, писала неопределенно.

Все равно. Я приходила, когда бы беженцы меня ни позвали. И этот день не будет исключением.

– Спасибо тебе, Тисаана, что выбрала время…

Старуха говорила с густым дералинским акцентом – это теренское наречие всегда звучало резко, отрывисто. Трясущимися руками она подала нам жаркое, разбрызгав на стол подливу из тяжелой кастрюли. Я мягко отняла у нее ложку и разложила сама. Себе. Ей. И сидевшей с потупленным взглядом Фийре.

– Как же не найти было времени, – сказала я.

Вернулась на место и попробовала жаркое. Приправы были не треллианские – обычные для Ары жгучие пряности с неуловимым привкусом, – и все равно, даже от слабого подобия треллианской еды меня захлестнула тоска по родине.

Я все посматривала в уголок, где маленький, не старше пяти лет, мальчуган играл в кубики. Я незаметно помахала ему, но он не захотел ответить.

– Это мой Мео, – прокаркала старуха, заметив мой взгляд. – По крови не мой – но я его и так люблю.

– Родные, которых мы выбираем, значат для нас не меньше, – согласилась я.

Последовало долго неловкое молчание. Старуха вглядывалась в меня бельмастыми глазами из-под морщинистых век. Фийра на меня вовсе не смотрела.

Я прокашлялась.

– Так чем я могу помочь?

– У меня, вообще-то, и внук есть, – словно не слыша, скрипела старуха. – Я много чем занималась в старые времена. До падения Дералина. Живала в столице, знаешь ли. До ее падения.

Взгляд женщины остекленел. Я узнала этот взгляд. Почти все так смотрят, уходя в прошлое. Я отложила ложку, догадавшись, что больше всего ей сейчас нужно выговориться.

– Это эссарийцы до нас добрались, – продолжала она. – Застали всех врасплох. Какие-то чернильные мыши свалили великий Дералин.

Эссарийцы были единственными союзниками Трелла. Не обладая военной мощью, они были богаты и далеко продвинулись в науках. За деньги они покупали лучших воинов – приобретшие дурную славу частные армии, такие как «Розовый зуб» и «Золотая кора». Но окончательной победы в этой игре им не досталось. Тягаясь с треллианцами, они растратили все золото, а когда стали бесполезны, Трелл их тоже завоевал. Наемники не защищают того, кто больше не может платить, так что Эссария пала вслед за остальными.

– Мы успели бы выбраться, – продолжала старуха. – До падения больших городов. Моему внуку, малышу Сенре, всего тринадцать исполнилось. Для мальчиков это опасный возраст. Вообразил себя героем. Сколько-то недель тянул. Хотя мы могли выбраться. Но тут появились рабовладельцы. И когда мы их впервые увидели, мой мальчик не захотел бежать. – Она рассказывала привычно, равнодушно, но горе, стоявшее за грустным рассказом, не притупилось. – Тринадцать лет у мальчиков опасный возраст, – бормотала она, устремив взгляд вдаль. – Воображают себя героями.

Фийра закрыла глаза, словно отгораживаясь от воспоминаний.

– Ужасно, – прошептала я.

– Они схватили нас с Фийрой. Спасибо богам, не разлучили, а других… ну, скоро только мы и остались. – Она потрепала Фийру по ладони. – Тогда я повстречалась с малышкой Марой и маленьким Мео. Мара была такая хрупкая, как раненая птичка. А Мео очень похож на моего внучка. Совсем такой же, правда?

– Да, бабушка, похож, – впервые подала голос Фийра.

Она бросила на меня короткий взгляд и сразу отвела глаза.

Старуха медленно покивала и заглянула в мою миску. Полупустую.

– Ешь, девочка. Ты такая маленькая, такая худенькая. Ешь.

Я послушалась. Воздух в комнате сгустился и чуть не звенел.

– Они были совсем одни, – продолжала старая женщина. – Не могла я их так оставить. Они тоже стали мне родными. А потом нас продали. Мне оставили Мео. Микову он оказался нужен. А маленькая девочка не нужна, и Мару отослали. Опять одну.

От всего мира остался лишь ее голос. Женщина подалась ко мне через стол, вгляделась слишком пронзительным для такой ветхой старушки взглядом:

– Но я этого так не оставлю.

Я покивала. Конечно. Я то же говорила о них обо всех – обо всех, кто был там, в ловушке. «Я этого так не оставлю».

Фийра теперь посматривала на меня из-под завесы золотистых волос, и я чувствовала, как воздух становится кислым.

От жалости. От стыда.

Решайе извивался у меня под черепом.

– Я тебе зачем это рассказываю, – прямо мне в лицо выдохнула старуха. – Чтобы ты поняла.

В висках билась боль. Глаза затягивала с краев серая пелена.

Поздно, поняла я.

Старушечье лицо расплывалось перед глазами.

– Чтобы ты поняла, Тисаана. Я для них на все готова. На все.

…Уходи!.. – взвыл Решайе.

Я схватила нож со стола, но Фийра неловким движением выбила его. Руки меня плохо слушались. Сильные мужские пальцы сжали мое горло.

В глазах потемнело. Мысли путались.

Я отбивалась. Задевала кожу, выбивала вспышки магии из пальцев. Кто-то из безликих похитителей закричал от боли и отпрянул с гниющей плотью.

Я свалилась на пол. Все потемнело.

На шее стянулась веревка.

Последнее, что запомнилось, – дикий, глохнущий шепот Решайе:

…Убей их, убей, убей…

Но и его поглотила тьма.

Глава 38

Эф

Отец держал меня за горло. Я задыхалась. Я ничего не видела, кроме его лица. Он был намного крупнее – в десять лет я еще и отставала в росте от сверстников, так что он мог поднять меня одной рукой. Его дыхание пахло вином и таким же терпким гневом.

Я открывала и закрывала рот, но звуки не шли. Так несправедливо, как раз когда они были нужнее всего. Хоть одно-единственное слово: «Пожалуйста».

Ведь «пожалуйста» – волшебное слово. Оно приносило мне утешение, подарки, безопасность, хорошенькие безделушки, красивые платьица и, главное, любовь.

Но в глазах у меня мутилось, темнота обступала со всех сторон.

У меня ничего этого не будет. Не будет даже единственного слова.

«Пожалуйста… пожалуйста…»

Я через силу разлепила глаза. Мир горел. Листья ушли далеко-далеко вверх – стали кровлей из опаленной зелени. Искры слетали с нее падучими звездами. Это было красиво, пока я не вспомнила, что надо ужаснуться.

Что-то нестерпимо давило на грудь, что-то острое кололо в правый бок. Кругом кричали, большей частью неразборчиво. Кто-то молил о чем-то за спиной. Я не понимала о чем.

Меня придавило балкой развалившегося трактира. Повернув голову, я увидела навалившегося мне на грудь Кадуана. Такого безжизненного, что паника пронзила меня насквозь.

Собрав все силы, я толкнула бревно. Мне чудилось, что тело мое где-то за миллион миль отсюда, но при этом каким-то чудом я сумела приподнять балку, чтобы ползком выбраться на свободу. Села и захлебнулась вскриком.

Это походило на конец света.

Мир горел. Огоньки, оранжевые и голубые – голубые? – расползались по деревьям, пожирали деревянные мостки. Сверху, с высоты в десятки, а то и сотни футов, сыпались постройки, обломки, тела, и все это разбивалось о землю.

В дымном хаосе я не сразу поняла, что вижу над собой: множество силуэтов, окруженных магией или в блеске стали. Бой.

Люди!

В голове отдался голос Кадуана, последнее, что он сказал, перед тем как мы провалились.

Дерьмо!

Я принялась растаскивать завалившие его обломки. Кадуан лежал неподвижно, лиловая кровь приклеила ему рубашку к груди. И лицо залила, склеила медные волосы.

– Кадуан. – Я пощупала сердце и облегченно вздохнула, ощутив слабые, но ровные толчки. – Вставай, надо уходить.

Меня сжимал холодный страх.

«Он очнется, – твердила я себе. – Откроет глаза. Непременно. Слишком жестокие слова я ему сказала».

Он очнется.

Но он не шевелился.

– Кадуан, пожалуйста!

«Пожалуйста». Боги, это слово. В нем не осталось ни капли волшебства.

Вопли над нами делались громче и отчаяннее. Итара была всего лишь торговым городком – здесь не нашлось воинов, чтобы отбить атаку. Нам не дали времени.

Я нагнулась над Кадуаном. Одна его рука, освобожденная от обломков, свесилась через балку. Я, схватив ее и закатав рукав, помедлила.

Я знала, что Кадуан умеет говорить с магией, хоть и не ведала, в чем состоит его дар. Но положение было отчаянным.

«Матира, только бы у меня получилось!» – подумала я, глубоко вонзая зуб в сгиб его запястья.

Я не ждала такого удара. С одного глотка в животе стала набухать магия. Магия Ишки была мощной, но незнакомой, чуждой – будто пытаешься заговорить на новом языке, а рот не умеет выговаривать его звуков. А эта? Эта походила на песню, которую помнишь, сам о том не зная. На диво знакомая. На диво верная.

Я моргнула, а когда открыла глаза… что-то переменилось. Я будто увидела краски мира, который прежде казался черно-белым. Только этими красками была жизнь. Биение жизни в почве, в листве над нами, в занозистом дереве половиц… и в Кадуане: слабое, гаснущее, как трепет нежной бабочки в середине груди.

Я склонилась над ним, взвывая к этой светящейся ниточке. Что-то во мне теперь умело с ней говорить.

– Вставай, – шептала я. – Вернись.

Сила разом охватила меня, как охватывает порыв ветра. Она опьяняла, была слаще и крепче любого вина. Каждая частица меня звала Кадуана, проникая глубже тепла его кожи – глубже и проще телесного вожделения.

Я ощущала себя совсем голой.

Кадуан открыл глаза.

Я не сумела отвести взгляда. Мы всматривались друг в друга, и связь между нами горела, как преломленный цветным стеклом свет.

Ни он, ни я не моргали. Не дышали. Мы замерли нос к носу. Сердце колотилось у меня в груди удар в удар с его.

– Эф… – выдохнул он.

Так хорошо было слышать его голос, что я онемела.

Он поднял руку к моему плечу, коснулся кожи, и это прикосновение еще усилило текущий меж нами поток.

И тут он сказал:

– Не могу встать.

– Что?

Я опустила глаза и заметила, что навалилась на него всем телом.

– Ох…

Я слезла с него. Поддерживая друг друга, мы поднялись на ноги. Сила еще гудела в нас. Я видела сосуды жизни, пронизывающие все вокруг. Я была пьяна.

Неужели у Кадуана всегда так? Я знала, что он силен, но такое…

Я взглянула на него. Морща лоб, он рассматривал свое прокушенное запястье. Поднял глаза на меня. Снова взглянул на руку:

– Что ты сделала? Почему все так… изменилось?

Грохот вдалеке помешал ему додумать эту мысль до конца. Он развернулся на звук – это рухнуло здание, – и лицо его застыло, словно он только теперь заметил окружавший нас ужас.

Слова были не нужны. Я по его лицу прочитала: «Неужели опять!»

– Нет, – сказала я. – Такого не будет. Даю слово.

– Гостиница, – вымолвил Кадуан.

Я развернулась в сторону дерева, давшего приют нашей гостинице, и вся сжалась, увидев только огонь и щепки.

Сиобан. Ишка. Ашраи. Если они были…

Нет. Не было времени на такие мысли. Просто нам надо было туда.

– Идем, – сказала я. – Не стой.

Мы с Кадуаном пробирались по городу, увертываясь от падающих обломков. Вернуться к гостинице оказалось непросто. Дороги завалило. Магия Кадуана тянула меня в сто сторон сразу. Люди окружали нас, и я, даже не видя сквозь пламя их лиц, ощущала злое присутствие, как свернувшихся в кустах змей. Я обнажила клинки, рубила их одного за другим. Как они были хрупки! Как легко гибли! Я почти не чувствовала ран, которые они оставляли мне на прощанье.

Не знаю, на каком шаге я споткнулась, потеряв дорогу. Кадуан поддержал меня под локоть.

– Сосредоточься, – попросил он. – Ты кружишь.

Легко сказать. Воздух странно сгустился. Огонь вел себя неестественно, как живое существо. Человеческая магия была сильной, грубой и жестокой. Я впервые увидела ее воочию, и в животе от этого стало пусто. Могущественной была и магия фейри, но я никогда не видела, чтобы она творила такое свирепое насилие.

– Туда, – задыхаясь, вымолвила я и указала клинком влево.

Гостиница застряла в ветвях на полпути к земле. Обгорела, но в остальном уцелела. Я уверяла себя, что наши спутники выжили. Мы кинулись туда, начали взбираться на преградившую дорогу кучу мусора, и тут воздух прорезали новые вопли.

Кадуан развернулся как ужаленный.

Я ощутила, как сместилось его внимание, – словно кто-то дернул поводок нашей общей магии. Вдали сшибались силуэты. Люди окружили нескольких спасавшихся бегством фейри. Я с первого взгляда узнала в них проезжих, а не бойцов. Им не отбиться.

Кадуан, стиснув зубы, обернулся ко мне. Он крепко сжимал меч. Слова были не нужны.

– Пусти меня вперед, – попросила я. – Ты ранен.

Он только головой покачал, словно услышал глупость.

Плечом к плечу мы врезались в схватку. Тенями в тумане мы встали над людьми. Наши полночные тренировки не прошли даром. Кадуан был стремителен и смертоносен, мы умело поддерживали друг друга, чутьем угадывая и прикрывая слепые и слабые места. У меня в жилах все еще билась его магия. Наша связь протянулась глубже, словно мы говорили на одном, только нам с ним понятном языке.

Тела падали к ногам, как осенние листья. Я радовалась каждой смерти. Перехватила взгляд Кадуана, и у меня мороз пробежал по коже – таким он выглядел довольным.

Мы брали верх.

Я развернулась, чтобы нанести смертельный удар еще одному человеческому воину…

И меня, в туче осколков, словно ветром внесло в окно обвалившегося здания.

Я ударилась спиной в стену.

Невозможно было сделать вдох. Невозможно было шевельнуться – точно перерезали нити, с помощью которых я управляла телом. Мысли вязли как в трясине. Живот внизу раздирала боль. Я опустила взгляд. Целый миг разум не хотел смириться с увиденным.

Деревянное древко. Лиловая кровь.

Копье. Копье в живот. Прошло насквозь, пригвоздило меня к стене.

Раздался треск. Земля подо мной затряслась. Я мало что различала в темноте, но сквозь муть в глазах разобрала, что в меня летят камни, а за ними маячит силуэт с воздетыми руками.

Нет. Нет! Если уж умирать, я утащу их за собой.

Прогремели слова на незнакомом мне языке. Камни застыли в воздухе. Силуэт замер и отвернулся, отвечая. Два голоса говорили друг с другом.

Из дыма проступила фигура. Это был человеческий мужчина, не старый, но с белыми волосами и с такими серебряными глазами, что они и на расстоянии блестели сквозь тень. Высокий, худой, лицо заросло серебристыми волосами, боевая одежда расшита кружевом. Остановившись, он обратился к метателю камней – а потом обернулся ко мне.

Моя рука нащупала древко пронзившего меня копья и сжалась до дрожи. Но ладонь скользила на моей же крови. Мужчина приблизился, и я зарычала. В его глазах светилось любопытство. Когда кровавый отблеск пламени осветил его лицо, я увидела уродливый шрам от правого угла губ до самого уха.

Этот шрам совсем не шел к его наружности. Я ожидала увидеть варвара. А этот выглядел опрятно и достойно, он уместнее смотрелся бы не на поле боя, а в библиотеке.

Он пробормотал что-то непонятное. Кончиками пальцев коснулся моей щеки, повернул к себе. Он был так близко – я могла бы сорвать его лицо с костей черепа. Только мышцы мои даже дрогнуть отказывались.

Неужто такова сила человеческой магии?

Но не у него одного здесь была сила. Я все еще удерживала в себе магию Кадуана. И заставила себя собраться.

Сосредоточься!

Я видела, чувствовала связавшие меня чары. И всю силу похищенной магии выплеснула на то, чтобы разрубить эти узы, вырваться на свободу, пробиться сквозь…

На краткий миг мне открылась малая щель.

Я поймала человека за руку, зажала безымянный палец и мизинец между заострившимися зубами. Его тухлая красная кровь залила мне рот, и я выплюнула ее, когда человек с воем отскочил.

В тот же миг в комнату ворвался Кадуан. Его магия взревела в моих жилах – сильнее прежнего, – прожгла меня насквозь и отразилась, как зеркало удваивает солнечный свет.

Разум мой не сразу постиг увиденное.

Он был весь в ветвях. Ветви шевелились. Древесные ветви, травы и листья разворачивались, копьями протыкая врагов или стягивая им глотки.

Серебровласый прыгнул. На кончиках его пальцев вспыхнул свет, убийственное сияние. Он поднял руки, и Кадуан отшатнулся, как от удара.

Хватка на моем разуме разжалась. Ненадолго, понимала я. На считаные секунды.

Копье не вырвать из стены.

Зато рванулась я.

Я с ревом стиснула древко и медленно – слишком, слишком медленно – подтянулась вперед.

Кадуан рванулся. Ветви двигались вместе с ним, сопровождая каждый рывок, каждое движение, даже судороги боли. Но человек уже рвал воздух руками, выпуская невидимую силу такой мощи, что ветви Кадуана разлетелись в щепки, а меня отбросило бы к стене, не цепляйся я с такой яростью за копье.

Он обрушился на Кадуана.

Мир сжался до бесценных секунд.

Я испустила вопль. Рывок, два, три, и я свободна, я бегу.

Я не раздумывала. Я направляла магию Кадуана, отражая ее на него же с удвоенной яркостью. Одновременно я, выхватив кинжал, вогнала его в спину человеку.

Тот развернулся ко мне, изготовился к удару. Но ветви были быстрее, они обвили ему горло. А потом запястья, руки. Сзади на него с застывшим взглядом наступал Кадуан. Лес накатывал неудержимой волной: ветви, побеги, листья пробивали окна и расползались по обломкам дома. Взглянув вниз, я увидела, что мои ноги зарастают мхом.

– Скажи, зачем вы это делаете! – выкрикнул Кадуан. Я впервые слышала такой голос, как у него. В нем было столько обнаженной муки. – Говори, зачем убили мой народ!

Человек не ответил. И мог ли ответить? Он и языка Кадуана не понимал. Из его открывшегося рта хлынула кровь. Прутья сжимали ему горло.

– Зачем вы это сделали?

Лицо человека покрылось цветами, бутоны распускались на глазных яблоках.

Наша разделенная на двоих магия шла на убыль – утекала слишком быстро и горячо. Моя кровь собралась на полу лужей. Я пошатнулась.

Кадуан взглянул на меня. Отвлекся на долю секунды, но хватило и того.

Магия человека восстала раньше его волной смертельного голубого света. Она рванулась к нам, и я, не задумываясь, заслонила Кадуана собой, выплеснув остатки силы в нашу магию, в движение клинков, в…

Золотое пятно, обдав теплом, прошло у меня над правым плечом, и человек мешком осел на пол с кровавым месивом на месте лица.

Возле нас опустилась золотая сова. Заклубился дым, и вот Ишка предстал в своем обличье. Разгром он удостоил лишь мимолетного взгляда – людей, пронзенных сучьями, задушенных листьями, – и обратился к нам:

– Мы вас искали. Ашраи с Сиобан ведут уцелевших к восточной окраине. Идем.

– А это все бросить?

Собственный голос казался мне чужим.

– Селению конец, – ответил он. – Нам его не спасти.

– Нет! – прорычала я. – Не говори, что надежды нет.

Мне хотелось рычать, вопить, рыдать. Хотелось перебить их всех до последнего и самой лечь следом. Но нет. Здесь нечего было спасать. Мы уйдем, оставим кости павших на костях городка, как оставляли уже дважды.

– Эф… – Ишка, озабоченно морща лоб, приблизился ко мне.

Но опомнилась я, увидев лицо Кадуана. Не помню, чтобы хоть раз на нем отражался такой испуг.

«Что такое?» – хотела спросить я.

А потом опустила взгляд себе на живот, на промокшую от крови одежду.

Как упала, не помню.

Глава 39

Макс

Первый раз я принял командование в двадцать один год. Мне дали тогда в подчинение ровно тридцать солдат, повелевающих магией. Жалкий сброд – новобранцы, почти не обученные, многие даже не управляли своей магией, что было смертельно опасно. Я думал про себя: «Ну вот. Моя военная карьера кончается, не начавшись». Потому что я ничего не мог сделать для этих людей. Хоть ты лопни.

Оказалось, я ошибался. Месяц, два, полгода упорных учений, и мы с ними перековали железо в сталь. Я наслаждался каждой минутой. Да, меня одолевало честолюбие – я стремился к почти недостижимой цели. Но сильнее честолюбия была радость изучать своих солдат так же, как они изучали меня, и помогать им превращать понимание в умение, а умение – в мастерство.

Каким я был наивным. Я забывал, чему их учу. Сколько из них еще живы сегодня? Теперь мне ясно, как это мерзко – создавать орудия проклятого Вознесенными мастерства, только чтобы отправить их на слом.

В то утро, муштруя свою команду, я думал об одном: я получил хороших бойцов и сделал из них неподражаемых. В моих мыслях не было гордости. Слишком близко подступило прошлое, и шепот Илизата еще звучал в ушах. Показанные им видения стояли передо мной день напролет, не стряхнешь.

Объявив перерыв, я, взмокший от пота, опустился на табурет и стал тереть глаза.

Вознесенные, Макс. Соберись!

– Макс, тебе плохо?

Меня вернул к действительности голос Мофа. Подняв глаза, я наткнулся на его взгляд и слишком поспешно отвернулся. Не сдержал грязного словца.

– Что? – с тревогой переспросил он.

Я зажмурился. Несколько секунд отгонял образ Мофа, каким увидел его в Илизате. Когда я взглянул снова, он выглядел как ни в чем не бывало. Гладкая, необгоревшая кожа, цел и невредим.

Со-бе-рись!

– Ничего, – сказал я. – Ничего. Иди отдыхай.

Я поднялся, прошел к двери, прислонился и попробовал взять себя в руки. В голове так стучало, что я услышал шаги, только когда они приблизились вплотную.

– С возвращением, – сказала Нура. – Смотрела ваши учения. Должна отдать тебе должное. Они хороши.

– Мне всегда не по себе от твоей лести. Все кажется: опусти глаза и – увидишь торчащий между ребрами нож. К тому же они и до меня были…

Я повернулся к ней и запнулся на полуслове.

Ее я тоже видел в Илизате. Она ползла ко мне, обгоревшая, изломанная – такая, какой была в Сарлазае.

Я отвел глаза:

– Они и были хороши.

Я совладал с голосом, и все же Нура смотрела озадаченно.

– Вознесенные, Макс, что случилось?

– Ты о чем?

– Обидеть хочешь? Я тебя двадцать лет знаю.

Я с усилием поднял на нее глаза. Илизатское видение пропало, но у меня и без магической тюрьмы в голове хватало кошмаров. А эта картина даже кошмаром не была. Это было воспоминание.

– Ничего, – сказал я. – Просто устал.

Я знал, что она мне не поверила. Но наши с ней отношения в основном и строились на умолчании правды, так что она, не настаивая больше, достала из кармана бархатный мешочек:

– Вот, нашла для тебя кое-что.

Я, замешкавшись немного от удивления, взял мешочек. Багровая ткань была измята и вытерта. А когда я, открыв, извлек содержимое, у меня перехватило горло.

– Оно твое, – сказал я.

Я хмуро рассматривал лежащее на ладони серебряное ожерелье тончайшей работы с драгоценной подвеской-амулетом. Камень походил на осколок ледяного кристалла – твердые углы, острые грани и мерцающие внутри красные искорки. Лед Морриган – редкий камень с юга.

Ожерелье моей матери.

– А должно быть твое, – сказал Нура.

– Она тебе подарила.

– С тех пор многое изменилось. – Что-то мелькнуло в ее лице и скрылось за сухой усмешкой. – Теперь она бы, наверное, решила отдать тебе. К тому же я… давно его не ношу. Оставь, подаришь когда-нибудь дочери.

Я молчал.

Я отчетливо помнил тот день, когда мать сделала Нуре этот подарок. Мы, тогда подростки, на несколько недель вернулись домой в отпуск. И впервые увидели, как бабушка Нуры не может вспомнить ее имени. Нура ни слова о том не сказала, как я ее ни тормошил, но я понимал, как пусто ей стало без последнего родного человека. Мы уже собирались вернуться в Башни, когда мать подозвала Нуру и вложила ей в руку ожерелье.

«Оно сотни лет переходило у нас в семье от матери к дочери. Лед Морриган создан в какой-то негостеприимной области мира. Можно было бы огранить его более традиционно, но мне он нравится таким, незаконченным. – Мать чуть заметно улыбнулась Нуре. – Мне в нем видится своя красота. В его непохожести. В том, что он такой острый».

До тех пор я не видел Нуру плачущей и в тот день не увидел. Но видел, как ей трудно было сдержать слезы – как часто она моргала, как хрипло звучал голос.

«Я не могу его взять. Отдай Мариске, или Шайлии, или…»

«Мне кажется, оно пойдет тебе», – мягко остановила ее мать, и Нура надолго замолчала, а потом горячо обняла ее.

Чуть позже, когда мы уже распрощались, мать отвела в сторону меня.

«Присматривай за ней, – тихо попросила она. – Мы ей нужны, этой девочке».

В то время я приписал ее слова доброте к одинокой сиротке. Но, оглядываясь назад, гадал: может, мать уже тогда видела в ней это? Чем она могла стать, если оставить ее расцветать одну в темноте.

И сейчас, глядя на ожерелье, я слышал слова матери.

Но, несмотря на все, мне казалось неправильным его принять. Нура в тот день, в сущности, тоже потеряла семью. И ожерелье, может быть, осталось единственным, что связывало ее с родными. Я это понимал, пусть и неправильно.

Я вернул ожерелье в мешочек и протянул ей:

– Оно твое. А мне все равно не нужно.

Нура колебалась.

– Правда, – сказал я. – Не нужно.

Она неохотно опустила мешочек в карман, а взглядом все шарила по моему лицу.

– Я слышала, вы с Тисааной побывали в Илизате, – тихо сказала она.

– Глаз с меня не спускаешь? – фыркнул я.

– Думала, ты из тех, кто туда ногой не ступит.

– У нас были вопросы. Только и всего.

– Вардир безумен. От разговоров с ним толку не будет.

Вздох сквозь зубы.

– Так и есть, – пробормотал я.

Меня все не оставляла бессильная досада. Уж если он не ответил, у кого искать ответа?

– Терпение, Макс, – пробормотала Нура. – Она выпутается, нужно только время.

Терпение! Какой смысл терпеть? Не было у нас времени. Времени ни на что не осталось.

Но сказать этого я не успел, потому что воздух прорезал крик:

– Генерал Фарлион!

К нам быстро шагал Зерит. Выглядел он еще хуже, чем в нашу прошлую встречу несколько дней назад, но по-настоящему меня ужаснуло дикое бешенство на его лице. В его руке блестел металл.

Когда я разглядел, что это, сердце остановилось.

Ожерелье. Ожерелье из бабочек.

– У нас серьезное осложнение, – сказал Зерит.

Глава 40

Тисаана

Мне снилась черная стена. Блестящая, как стекло или мокрый камень, заслоняющая все перед глазами. В ней отражался силуэт, но рассмотреть его никак не удавалось, даже подойдя вплотную и упершись в стену ладонью.

Кто-то звал меня – звал незнакомым именем, на непонятном языке. Призрак, никак не дающийся в руки.

Как высокая трава под пальцами. Туда-сюда. И опять…

…Ты однажды спрашивала, по чему я тоскую. Тогда у меня не было ответа. «Тосковать» – непонятное слово…

Колебание трав стало неровным, словно воспоминание распадалось. Кончики травинок тронули мне ладонь. Отступили. Опять. Вернулись. Снова.

…А теперь я понимаю. Тосковать – значит оплакивать. Я знаю, что оплакиваю. Но страшнее всего, что не могу вспомнить почему. Одно знаю: то, что когда-то было целым, теперь – груда разрозненных осколков…

Равнина растворилась. Я своими костями чувствовала тупую назойливую боль Решайе.

…А иногда я ловлю самый краешек, будто задеваю нити бахромы. Мне кажется, я помню солнце…

Утешительное солнечное тепло коснулась лица, на висках проступил пот.

…Может быть, когда-то мне был знаком запах дождя…

Солнце так же внезапно сменилось дождевой дымкой. Запахло влажной землей.

…А может быть, когда-то – даже прикосновение другой души…

Дождь прошел. Его сменило другое чувство – рука в моей руке, теплая кожа, биение жилки под ней.

…Но все это лишь тени теней. Может, это и не моя память. Может, она принадлежит не мне…

Теплое прикосновение пропало. Возникла боль. Вспышка белизны, белизны, белизны. Мелькнули золотые волосы. Зеленые, как мох, глаза.

Кто-то смотрел. Кто-то звал. Кто-то искал. И я ощутила, как Решайе отпрянул от ужасных воспоминаний, а больше всего – от нежности; больше всего его страшила эта нежность.

«Почему? – спросила я. Я не понимала. – Почему ты боишься того, чего больше всего желаешь?»

…Меня пугает не опасность…

«А что?»

…Может быть, я теперь слишком далеко от того, что было… – Его голос звучал тихо. По-детски. – …Может быть, я не хочу, чтобы меня нашли…

Дыхание, невнятное имя, протянутая рука. Я чувствовала все это близко, как никогда, – так близко, что шевелились волоски на загривке.

Я обернулась и…

И проснулась.

Что-то теплое стекало по щеке. Кровь? Все болело. Я ничего не видела. Слышала голоса, но слова сливались в сплошную невнятицу. Мне потребовалось усилие, чтобы разобрать, где верх, где низ. Мысли расплывались в кашу.

Я попробовала нащупать рану, а оказалось, плечи болят оттого, что руки выкручены за спину и связаны в запястьях. И повязка на глазах. Меня ослепили. Оглушенный Решайе мыкался в глубине сознания.

Воспоминания возвращались кусками. Старуха с внучкой. Я захожу к ним. Жаркое в кастрюле. Руки у меня на горле. И…

«Я для них на все готова. На все».

Они меня отравили. Выдали.

Понимание вошло в меня лезвием ножа. Все затопила мысль, что меня предали. Решайе вцепился в нее:

…После всего, что ты для них сделала? Чем пожертвовала для них. Предатели!..

«Нет. – Я, давясь, глотала обиду и гнев. – Нет, сейчас важно другое».

Но Решайе обнажал все, что я так старалась скрыть.

…Меня ты не обманешь… – шептал он.

Рядом были люди. Сколько? Я выпустила из сознания щупальце, пошарила вокруг, ловя мысли, присутствие. Но магия во мне пугающе молчала, словно мир отгородился от меня стеной, отзываясь только немым звоном под черепом.

Одурманили храксалисом? Нет, ощущение другое, словно магию не подавили, а сковали. Даже Решайе казался далеким, как бы загнанным в глубину сознания и запертым там.

Я попробовала поднять голову. Мышцы не слушались.

Голоса смолкли.

– Она очнулась, – сказал мужской голос.

– Нечего ее бояться, – ответил женский, тихий и гладкий. Похоже, говорившей было за шестьдесят. – Теперь она никому не повредит.

– Я и не боюсь. Просто… любопытно.

Медленно приблизились шаги.

– По тому, что о ней наговорили, я ждал…

– Демона?

– Просто она выглядит такой безобидной.

– Эта безобидная малютка убила сотни ваших, – ответила женщина, и слово «сотни», несмотря ни на что, больно укусило меня.

Неужели я отняла столько жизней? Не может быть. Я так старалась не убивать. А с другой стороны, мало-помалу могло накопиться? Сражения, сражения, одно за другим, и небывало малые потери все складываются…

Я отогнала эту мысль.

– Была бы благодарна, – произнесла я, – если бы вы убрали это у меня с лица. Будьте добры.

В горло словно песку насыпали.

Через несколько секунд тряпку сорвали с моего лица.

Я сощурилась.

Не таким уж ярким был свет, но после непроглядной темноты под повязкой и такой ослеплял. Через несколько секунд глаза привыкли. Наверное, я готовилась увидеть себя в темнице, в цепях, в каком-нибудь кишащем крысами застенке. Но здесь было чисто, гладкие каменные стены освещены нежным золотистым сиянием фонарей. В узкие, украшенные золотом окна под самым потолком проглядывало голубое небо. Пол выложен изразцами – красивыми, хоть их и пересекали несколько длинных трещин.

Я даже засомневалась, тюрьма ли это, – но тут взгляд нашел дверь в стене напротив. Железную, с тяжелыми засовами.

Значит, все-таки тюрьма. Красивая, но тюрьма.

Мой взгляд вернулся к двоим, стоявшим передо мной. Первому, мужчине, на вид было около пятидесяти – высокий, с аккуратной седой бородкой, в хорошей одежде. Женщина рядом выглядела старше, в распущенных по плечам золотых волосах много седины. Она с недоверчивым любопытством разглядывала меня. На ней было платье цвета темного изумруда, но мой взгляд первым делом нашел гербовый значок на груди.

Солнце. Орден Рассвета.

– Ты меня знаешь? – спросил мужчина.

Я вгляделась, разобралась в мыслях:

– Атрик Авинесс.

Я сказала наугад – и попала в точку. Он склонил голову.

– Ты сильно осложнила мое положение, – сказал он.

Говорил он негромко, даже мягко, и смотрел будто не на врага, а на редкую диковинку. Странно было увидеть человека в том, кто так долго представлялся силой, неотделимой от его армий.

– Взаимно, – улыбнулась я.

За улыбкой я прятала проклятия покинувшей меня магии. Давненько мне не приходилось играть роль. И очень неплохо было бы уловить его мысли, отношение – как он воспринимает надетую мной маску.

Я покосилась на женщину, которая смотрела на меня с опаской:

– А ты?

– Ирена. Хватит с тебя и имени. – Она склонила голову к плечу. – Интересная ты штучка, а? Мы встречались, припомни. На балу Орденов в прошлом году. Мимолетное знакомство. Ты тогда прямо заворожила Ордена. С тех пор кое-что переменилось. Я, помнится, подумала тогда, что ты похожа на отчаявшегося человека. – Она усмехнулась. – Отчаяние толкает людей на опасные поступки. Что обещал тебе Алдрис? И что он у тебя сторговал?

«Слишком многое, – шепнул голос в глубине сознания. – Слишком многое».

– Мне нет дела до короны Зерита, – сказала я. – Мне все равно, кто сидит на троне Ары.

Только потому я до сих пор была жива. Или не потому.

– Если вам что-то нужно, – продолжала я, – могу помочь.

– Как она легко подалась в перебежчики, а? Но сдается мне, это пустое обещание. Зная Зерита и Нуру, уверена, они исключили для тебя возможность измены. Если развязать тебе руки, не найдется ли на них шрама от договора крови? Но нет, нам не ты нужна.

Мои сомнения сменились ужасом.

Решайе шевелился среди моих мыслей. Двигался медленно, как отравленный. Боги, что это было? Я прижалась спиной к камню стены. Камень… я сумею повелевать камнем, но только если поможет Решайе.

Мне не хотелось отпускать взгляд Ирены. И все же я чуть повернула голову к заломленным плечам. Один короткий взгляд, и у меня чуть не вырвался крик.

Прямо на коже у меня начертили стратаграммы. По три на каждое плечо.

Татуировки?!

Я видела такое однажды на рабыне-вальтайне. Помнится, рассказывала о ней Максу, давно, когда мы не стали еще даже друзьями. «Скорее всего, они пытались ослабить ее силу, – сказал он презрительно, и на переносице у него дернулась жилка. – Это примерно как привязать голову коровы к хвосту».

«Ты сумеешь это прорвать?» – шепнула я Решайе и услышала в ответ раздраженное шипение.

Он налег на цепи, сковавшие нашу магию. Нет, он и дотянулся до них с трудом – так ослабел.

…Пока нет. Пока нет…

Ирена усмехнулась. Должно быть, ужас проступил у меня на лице.

– Не зря говорят, что с тобой никакие предосторожности не лишние.

– Почему же я тогда еще жива? – спросила я. – Что вам нужно?

– Убить тебя было бы расточительством.

Она повернулась к двери.

– Я уничтожила один из сильнейших треллианских домов! – крикнула я ей в спину. – Азин Миков тоже воображал, что сумеет меня подчинить. Он ошибся. Как друг я стою куда дороже, чем как враг.

Она задержалась, обернулась через плечо:

– Я же сказала, нам не это нужно.

Женщина шагнула за дверь, но Авинесс остался и с непроницаемым видом разглядывал меня.

– Моей племяннице было четырнадцать, – промолвил он. – Ты служишь человеку, убившему ребенка.

Я промолчала.

Конечно, он был прав – я знала, что он прав. А еще я провела последние месяцы в крови его солдат, защищая города от его армий, баюкая мертвецов, убитых его оружием.

– Хорошо, что скоро все кончится, – обронил он, словно говоря сам с собой, и отвернулся.

Захлопнулась дверь, я осталась одна.

Глава 41

Макс

У него кровоточили раны. Стражники тащили его грубо, изодрали обвисшие руки, измазали в крови рубашку. Мундира на нем не было, но я и так не сомневался, что он связан с одним из вражеских родов. Вопрос только с которым.

Он сидел, повесив голову, посреди маленькой полутемной комнатушки. Полуденный свет сюда не проникал. Под Корвиусом имелись темницы из сплошного серого камня. Я расхаживал вдоль стен, от гнева магия уже искрила на кончиках пальцев. Но шагал я длинными, замедленными шагами. Был здесь и Таре – молча сидел за столом напротив пленного, – был и Саммерин. А из темного угла за нами наблюдала Нура.

– Он задал вопрос, – сказал я.

– Я ничего не сделал. Я уже говорил солдатам Алдриса.

Я оглянулся на Таре и, когда тот молча покачал головой, до белизны сжал кулаки.

– Ты удрал из отведенного беженцам жилья, – напомнила Нура. – И пытался убить нашего солдата.

Я выложил на стол ожерелье. Пленный мельком глянул на него.

– Где взял?

– Нашел.

Я взглянул на Таре – тот покачал головой.

Меня захлестнуло яростью. Огоньки светильников разом вспыхнули, бросив на лицо сидящего жуткие тени.

Время утекало.

– Чепухой занимаетесь, – буркнула Нура и в три легких шага пересекла комнату.

Ее нож вошел пленнику в кисть руки, пришпилил ее к деревянному столу.

Тот придушенно вскрикнул.

– Мы предупреждали, – прошипела Нура. – Не лгать нам!

В комнате потемнело. Магия Нуры всегда действовала неприметно, сжимала тебя так медленно, что заметишь только на полпути к смерти. Но сейчас я чувствовал, как она накачивает в комнату туман страха, как у меня частит пульс, как заодно с яростью и страхом накаляется моя магия.

Я моргнул, и мне привиделась Тисаана с перерезанным горлом, с окровавленным мертвым лицом.

В том-то и дело. Тисаана превратила себя в легенду, но горло ее осталось таким же нежным, череп таким же хрупким, кожа такой же тонкой. Ее так легко было убить.

– Кончай игру! – прорычал я. – Говори, где Тисаана Витежиц!

Пленник молчал. Он смотрел только на Нуру и дышал с короткими всхлипами. Воздух уже отяжелел от ее магии, в темноте с трудом различались лица, страх стал густым, как мед.

– Говори, что вы с ней сделали? – потребовал я.

Саммерин поднял палец, и пленник дернулся всем телом, вскинул и уронил на стол другую ладонь. Так она и осталась, прижатая плашмя. Саммерин второй раз шевельнул рукой, вынудив сидящего повернуться ко мне лицом.

– Отвечай.

Мне не о чем было думать. Огонь горел на кончиках пальцев, разрезал красным нагнанные Нурой тени.

– Я ее только сдал, – сказал он. – Я… я ничего ей не делал. Просто передал им. Я не…

Таре кивнул нам.

Наконец правда, так ее и так.

– Кому передал? – спросил Саммерин.

– Я не могу… не могу.

Он плакал. Округлившиеся глаза были полны слез, взгляд метался по комнате. Нура не отпускала его. Вознесенным ведомо, что он видел в ее тенях.

– Можешь, – бросил я. – Говори, куда ее забрали.

– Не могу.

Я не раздумывал. Не было сил думать. Ни о чем, кроме истекавшего для Тисааны времени.

Мои вторые веки открылись.

Комнату залил слепящий свет. Магия взревела во мне, тело вспыхнуло пламенем, жар опалил воздух.

Саммерин выпустил его, вскинув руки, чтобы заслонить лицо от света и жара. Нура отшатнулась, распахнула глаза, от изумления тоже ослабив свою магию. Не важно. Больше не было нужды наводить на него страхи.

– Вознесенные, Макс! – ахнула Нура.

Она впервые видела меня таким.

– Говори, где она! – потребовал я, едва слыша свой голос за гулом в ушах.

Должно быть, я был страшен, потому что слова полились с его губ, как понос.

– Дворец. Во дворец, во дворец. Ее забрал Авинесс, потребовал ее во дворец. Она там. Но уже мертва. Он собирался ее убить, она уже…

Веки у меня захлопнулись, возвратив меня в плотское тело.

– Она уже мертва, – рыдал пленник. – Ее уже нет. Она уже…

Я был уже за дверью.

На середине коридора я нащупал в кармане чернила для стратаграммы. Поодаль хлопнула дверь камеры, за спиной прозвучали шаги.

– Макс… что это ты?..

Голос у Нуры срывался, но она выдохнула сквозь зубы и овладела собой. Может, в другой раз я бы порадовался, видя, как ее встряхнуло.

Сейчас нет. Было не до того.

Я вытащил из кармана скомканный пергамент и развернул его трясущимися руками.

«Она уже мертва. Ее уже нет…»

Простучали шаги Саммерина, беззвучно подошел Таре.

– Я соберу войска, – сказала Нура.

– Некогда, – процедил я.

С пера уже капали чернила, но я помедлил. С усилием собрал мысли.

Саммерин высказал то, что боялся произнести я:

– У нас оторвали… сколько? Половину сил? Пусть даже меньше. Нам и раньше не хватало людей для захвата столицы. Авинесс как раз этого от нас и добивается.

Он был прав. И ко мне пробилась наконец мысль, как странно, что об этом не подумала Нура.

– Нам нужна Тисаана, – сказала она. – Вернем ее – вернем Решайе. И у нас есть…

Она бросила взгляд на меня и не договорила – мы и так оба услышали эхо других слов.

«У нас есть ты, – сказала она мне в Сарлазае. – У нас есть ты…»

И вот чем это кончилось.

– Нет, – сказал я. – Я не собираюсь бросать своих солдат под ноги Авинессу.

– Так на что ты тогда надеешься?..

– Пойду один. Я ее верну.

– Макс, мало ее вернуть. Нам надо покончить с этим. А этого тебе в одиночку не добиться, как бы ты ни был хорош.

Не было у меня времени ждать да гадать. Слова пленника еще грохотали в ушах, видения Нуры жгли мне глаза, а у Тисааны кончалось время.

– Никого не надо, – приказал я. – Один я справлюсь быстрее. И скоро вернусь.

Нура качала головой. Но я теперь смотрел на Саммерина, в его отчужденные, угрюмые глаза. Я, себе на беду, не раз видел такой взгляд.

– Удачи, – сказал он, и я услышал невысказанное: «Постарайся наделать поменьше глупостей».

Потом его взгляд стал жестким, и он добавил:

– Верни ее.

Может, и Нура что-то добавила. Не знаю. Меня там уже не было.

Глава 42

Тисаана

Меня разбудили, грубо схватив и вздернув с пола. Я долго не могла опомниться, а когда очнулась, меня уже перевалили на стол, заменив цепи ремнями поперек локтей. Разве тут был стол? Не знаю, могли перенести в другую комнату, а я и не заметила. И разве здесь было так светло? Так бело?

И нахлынувший на меня страх – от Решайе или мой собственный?

Надо мной склонилась Ирена. Все было таким ярким, что она, освещенная со спины, казалась черной тенью.

Когда я разглядела кинжал в ее руке, она уже дотянулась до моего запястья.

Кинжал. Запястье. Белая комната.

Мы с Решайе одновременно поняли, что она затеяла. Нити моей мысли полыхнули паникой – моей и Решайе вместе.

Она собиралась отнять Решайе.

Решайе взвыл и когтями впился в меня изнутри. Магия взметнулась, но не нашла выхода и разбилась, как волна о камни.

– Стой! – выдавила я. – Это твоя смерть.

Ирена ответила мне бесстрастным взглядом. И провела лезвием по своей ладони. Появилась багровая черта.

– Разве тебя это не устраивает? – спросила она.

А потом вскрыла мою ладонь и прижала к своей.

Боль порвала меня надвое. Не знаю, свой вопль я слышала или вопль Решайе отдался у меня в голове, заглушив все. Я чувствовала, как магия Ирены силится проникнуть в мою, пробивается мне в голову, чтобы вырвать из нее Решайе. Моя магия и магия Решайе хлестнули в нее, попытались подчинить…

Но эти стратаграммы… эти стратаграммы душили меня железным ошейником.

Я увидела черную стену и отражение в ней – неразборчивое отражение. Что-то тянулось ко мне, тянулось…

Раздирающая боль. Ирена вторгалась все глубже в мое сознание, рвала на части мои мысли, безжалостно врываясь все глубже, туда, где нашла бы Решайе и вырвала бы его…

Она меня убивала. Убивала.

Я ощущала ее магию – боги, что за магия? С такой я никогда еще не сталкивалась. Мой разум был подобен сети, сложному сплетению нитей, а магия Ирены рвала их, как когти рвут бумагу.

Она добралась до Решайе. Ухватила его, вырвав вопль.

«Стой, Решайе!»

Он зашелся жутким криком. Во мне метались осколки образов. Мелькают золотые волосы. Комната – белая, белая, белая.

Пурпурная кровь заливает мраморный пол.

Разверзается земля, небо горит.

И ужас, ужас Решайе топил меня в себе.

«Думай, Тисаана. Думай. Как ты поступаешь, когда теряешь власть над собой?»

Что я сделала в имении Микова, когда Решайе меня одолел?

Я позволила себе провалиться.

Падение.

Сквозь страшную муку я пробилась к спокойствию, заставила разум обратиться внутрь.

Я прекратила сопротивление. Я отпустила панику Решайе.

И упала.

Я стояла на холмистой равнине. Кругом колыхались травы, уходили во все стороны до горизонта. Их золотистое сияние остыло под луной. Я уже была здесь – в тот день, когда в имении Микова уступила ему власть. Я подняла взгляд – вверх, на то, что казалось бы небом, если бы вместо звезд на нем не светились в темноте нити: моего сознания, и Решайе, и Ирены, – они медленно сходились в битве, полосами пересекая ночь.

И…

У меня на лбу собрались морщины.

Что-то еще было там, наверху. Другое свечение – другой души, дальше, чем до Ирены и до Решайе, но так же негасимо бороздящее небо. Будто следы от когтей ползущего к нам создания.

Едва я потянулась туда, меня пробрала дрожь – дрожь ненависти, отчаяния, горя. И… странного узнавания.

Я стала пробиваться туда, но тут меня отвлекло нечто более важное. Еще одно присутствие, черпающее с того же уровня магии.

Я развернулась, оглядела небо. Его прорезала струя лилового света.

Я сразу узнала эту дикую магию, это присутствие. И его я видела в прошлый раз, когда побывала здесь.

Макс.

Макс рядом!

И мне, чтобы встретиться с ним, нужно разорвать хватку Ирены.

Воодушевившись, я оттянулась назад, чтобы видеть все нити, соединяющие нас цепочками светляков. Я, Решайе, Макс – все мы черпали с одного глубинного уровня магии. И врубающаяся в мое сознание Ирена подбиралась к нему же.

Мне вспомнились слова Вардира в Илизате. Эта магия, глубинная магия, требует жизни. Процветает на ней. Питается ею.

Я сжигала не только свои силы. Я могла отнимать у других. И если татуировки стратаграмм отрезали меня от внутреннего источника… Ирена теперь волей-неволей питала меня своим.

Я ухватилась за перепуганного Решайе – он отбивался. «Доверься мне!» – прошипела я.

Я больше не уходила от магии Ирены. Наоборот, потянулась к ней – к ее сознанию. К ее присутствию.

К ее жизни.

«Используем ее, – обратилась я к Решайе, и он понял почти сразу вслед за мной. – Помогай!»

Я крепче вцепилась в магию Ирены. И овладела ею.

Я распахнула глаза. Магия горела в животе проглоченным углем. Ирена с искаженным болью лицом навалилась на стол, так и не выпустив моей руки. Я крепко держала ее сознание – хотя те стратаграммы по-прежнему душили меня.

Мы с Решайе вместе пробились к сдавившим мне горло шнурам, к стеклянной завесе, не пропускавшей на поверхность кипевшую в жилах магию. Татуировки прожигали мне кожу.

Но теперь я была сильнее. Меня подпитывала магия Ирены.

«Сумеешь пробиться?» – спросила я Решайе.

…Да…

В его словах мне почудилось что-то новое – что-то почти человеческое.

…Но тебе это будет стоить…

«Действуй!» – приказала я.

Не было у меня времени на размышления. Магия Решайе взорвалась, сжигая и раскалывая…

И все поглотила боль. Я не сознавала, что кричу, пока не сорвала голос. Огромным усилием я повернула голову, взглянула на притянутые к столу руки. Гниль охватывала мою плоть, татуировки таяли в черных лужицах слизи.

В глазах темнело, сознание ускользало от меня.

Но Решайе успел сгноить последнюю стратаграмму. Преграда рухнула внезапно, и сила захлестнула меня. Вопль Ирены затерялся за гулом крови в ушах.

Узы прогорели, распались, и когда я, сев на столе, взглянула вниз, от цеплявшихся еще за меня рук Ирены осталась лишь жидкая гниль, в которой ярко белели кости. Я выдернула руку, и женщина сползла на пол. Гниль растекалась по ее коже все шире.

Я попробовала встать и не устояла на ногах. Мир вращался, расплывался перед глазами.

…Нельзя останавливаться. Если остановишься, уже не встанешь…

«Я держусь».

Я смотрела на свои распластанные по камню ладони. Пальцы охватило голубое пламя. Стоило призвать к себе магию, и оно разгорелось ярче. Сам камень съеживался от моего прикосновения. Я чувствовала, как дрожит все здание. Стены шептали мне. Ниже я чувствовала страх. Трепет. Чувствовала лязг стали о сталь и вздымающийся жар огня.

А лучше всего я чувствовала, как к моей магии взывает чужая – магия души, знакомой как никакая другая на свете.

Я сумела подняться. Мир соскальзывал, качался. Не позволяя себе колебаться, я распахнула дверь.

Глава 43

Макс

«Он собирался ее убить. Она уже мертва».

Я врезал эти слова в память. Они сделали меня быстрым. Целеустремленным. Бесстрашным. Они не позволили мне промедлить, приземлившись у пределов столицы, заставили тотчас открыть вторые веки, выпустить наружу ужасную магию. Разрешить себе не быть больше человеком.

Я забыл, как это приятно – как искра, говорящая с растопкой. Один миг, и тело, не связанное уже телесными границами, одевается пламенем – огненный змей, порывом ветра летящий над землей.

Я вошел черным ходом. Бывает в жизни время действовать тонко, но теперь было другое. Стражники уставились на меня, как на демона. Многие шарахнулись в страхе, кинулись за помощью. Те, что пытались вступить в бой, прожили недолго.

Пробить их заслон и ворваться в двери дворца было просто. Я вихрем пронесся по узким коридорам, наполняя их огнем.

Где ты, Тисаана? Где ты?

«Она уже мертва», – откликался в голове голос пленника.

Нет, не может быть. Я запретил себе так думать. Потому что, если так, я… я…

И эту мысль я отринул.

Дворец был огромным, больше многих городских кварталов. Почти невозможно было бы отыскать ее, не представляй я, куда идти. Но мне в Ривенайскую войну не раз довелось побывать в камерах. Те, что на третьем уровне, часто отводились для повелителей – они были надежно укреплены и ограждались магией.

Не нравилось мне полагаться на догадку в таком важном деле. Но на месте Авинесса я поместил бы Тисаану в какую-то из тех камер.

Значит, мне надо пробиться до третьего этажа и наполовину его длины.

Вначале я продвигался быстро. Легко отгонял ошарашенных, перепуганных солдат, не успевавших разобраться в увиденном.

Но солдаты на втором этаже успели подготовиться. Стычка вышла жестокой и грязной. Обычно я вел бой с обдуманной точностью. А здесь, в незнакомом теле, когда весь мир оделся туманом, а внутри горел магический хаос, я дрался беспорядочно, жертвуя изяществом ради грубой силы. Не хватало мне точности беречь врагов.

Здесь… Здесь лилась кровь.

Вскоре коридоры заполнились смрадом горелой плоти. Я получил множество ударов, глубокие борозды исполосовали мне бока. Взамен утекающей крови я все больше питался магией. Огненные языки разгорались ярко, жарко и неудержимо.

За глазами возникло немое жужжание – что-то сопротивлялось моей магии. Я никогда не принимал этого облика так надолго. И не знал, на что в нем способен, – еще не знал.

Но сейчас пределы моих возможностей не значили ничего. У меня не было времени. Времени не было у Тисааны.

Я разбил новую волну солдат. Поначалу старался не наносить смертельных ударов. Но по мере того как моя магия утомлялась и движения замедлялись, затрудняя переход от человека к магии, милосердие становилось непозволительной роскошью. Я уже не мог сдерживать силу. За мной оставался кровавый след. Не хотелось бы мне снова увидеть столько мертвецов.

Покончив с особенно беспощадной схваткой, оглядываясь сквозь боль в мышцах и рвущуюся на волю магию, я увидел еще одного солдата – он ринулся на меня мимо разбегающихся товарищей. Я изготовился к новому бою – а он вдруг замер.

А потом упал с расползающейся по коже знакомой гнилью. А за ним встала Тисаана с мечом в руке.

Я судорожно вздохнул. Я позволил закрыться вторым векам, выбросив себя в немой мир, показавшийся еще тусклее и тише в сравнении с покинутым секунду назад. Тисаана кинулась ко мне, чуть не раздавила в объятиях, и я охотно ответил тем же. И, только ощутив, как она вздрогнула у меня в руках, сообразил, что она беззвучно задыхается от боли.

Я отстранился, осмотрел ее.

– Надо уходить… – начала она.

Поздно. Я успел увидеть синяки, залившие ей левую половину лица, сомкнувшиеся на горле. А когда взгляд упал на ее руки… Вознесенные над нами, руки у нее…

– Кто это сделал?

Она мотнула головой:

– Некогда.

– Я найду время…

– Это я сама, – бросила она уже через плечо. – Идем же!

– Сама?!

Но не успел этот вопрос сорваться с моих губ, как нас оглушил грохот.

Пол под ногами содрогнулся. Тисаана споткнулась, ухватилась за дверной косяк – еще одна примета, что она ослабела сильнее, чем мне хотелось думать.

Я беззвучно выругался.

– Повелители, – пробормотала Тисаана. – Я чувствую.

И грозовая пыль – ее звук я узнал бы где угодно. Много пыли – я даже отсюда, клянусь, чуял запах, одновременно сладкий и едкий.

Дерьмо. Дерьмо!

– Они прислали войска. Я же говорил, что не надо!

Они дико проигрывали в числе. Я отменно выучил своих людей, но никакое умение не поможет при соотношении сил трое на одного.

– Надо посмотреть. – Тисаана шагнула к окну, но я поймал ее за плечо:

– Туда. Там балкон выходит на запад.

Мы бегом бросились по коридору. Слышались крики, шаги, звенела сталь – в замке и снаружи. Я распахнул стеклянную дверь, впустив слепящее солнце и тошнотворный запах грозовой пыли.

Увиденное оказалось хуже любого кошмара.

Войско Зерита – мое войско, – применив стратаграммы, выбросилось прямо на западную окраину, за ограждением дворца. И хотя внезапность дала им немного продвинуться, силы Авинесса и его союзников сосредоточились вокруг дворца в готовности отбить штурм по первому приказу.

Под нами было мятущееся, взбаламученное людское море. Силы Зерита продвигались вперед, и с балкона я видел лоскутное одеяло применяемой ими разнородной магии.

Авинесс отвечал с равной силой, осыпая штурмующих ударами стали, стрелами и собственной магией. В стороне я видел всадников, скачущих от ближнего войскового расположения.

Тисаана выругалась на теренском.

Именно то, чего я так старался избежать. Жестокая, грязная, кровавая битва.

– Им не осилить, – забормотал я. – Никак. Против такого превосходства в числе – никак.

В животе разрасталась пустота твердого знания, которого мне не хотелось признавать.

Тисаана оглянулась на меня, и в ее глазах я увидел отражение той же уверенности.

Мы поняли друг друга без слов. Мы этого не допустим. Не можем допустить. Я обучал этих людей. Они доверены мне. И я не стану, не смогу смотреть сложа руки, как их убивают.

Нура об этом знала – потому и прислала их.

– Мы сумеем помочь, – пробормотала Тисаана.

Я оглядел ее с головы до ног. С трудом отвел глаза от кошмарных ран на предплечьях:

– Ты не в том состоянии.

Она дернула уголком губ:

– Если ты сможешь, то и я смогу.

Ее рука скользнула в мою.

– Ты не позволил мне в одиночку вести мою войну, и я тебя наедине с твоей не оставлю.

Мои пальцы сами собой сжали ее ладонь. Такую маленькую, хрупкую, такую человеческую.

Мгновение я наслаждался соприкосновением наших рук. Таким обычным. После этого мне обычным уже не бывать.

Мы с Тисааной воспользуемся ее умением. Дадим представление, основанное на правде. Мы покажем миру, на что способны.

Я им всем покажу – впервые покажу, кто я такой.

И мы дадим бой, и мы победим.

Я закрыл глаза.

– Готов? – спросила Тисаана, и я чуть не расхохотался, потому что нет, конечно, какое там – готов.

Но вслух я сказал: «да», потому что так было надо.

Я открыл глаза. Потом открыл вторые веки.

И мир загорелся.

Глава 44

Эф

Когда я открыла глаза, Итара осталась на много миль позади. Почти два дня я пробыла без сознания, сказал мне Кадуан, неумело скрывая тревогу. Рана и теперь ужасно болела, но ее перевязали и залечили – магией и лекарствами. Может, при других обстоятельствах в этом виделась бы и некая поэзия. В лечении смешались магия сидни, и вишраи, и Каменных…

Но я думала о другом – о бойне, оставленной в Итаре. Услышав от Сиобан, что город потерян, я, как они меня ни удерживали, поднялась на ноги.

– Надо вернуться, – настойчиво проговорила я. – Мы не оставим их всех на погибель.

Я развернулась к Кадуану – уж он-то меня поддержит! Потом к Ишке – благородный воитель не мог оставить на смерть мирных жителей целого города.

Мне ответили угрюмые, унылые взгляды.

Оказалось, они возвращались. Ишка с Ашраи вели наблюдение с неба над полем боя. Бой к тому времени превратился в зачистку. Некому было сражаться. Мы увели с собой большинство уцелевших, а люди остались подбирать своих павших. Город они снесли – если верить Ишке с Ашраи, просто накинулись на него, покончив с жителями: разрушали сохранившиеся здания, выкорчевывали деревья, перекапывали землю.

Ужасно было всё. Но это… от ярости у меня спирало в груди.

Людям мало было перебить целые города и дома. Надо было еще и уничтожить их. Вырвать с корнем самое главное – историю убитых фейри. Они пожирали и сжигали, пока от Итары не остался лишь зияющий на земле шрам.

– Зачем? – сквозь стиснутые зубы процедила я. – Зачем они так делают?

– Думаю, – тихо ответил Ишка, – они что-то ищут.

Ищут? Что ищут? Что могло бы оправдать такое кровопролитие? Быть может, если бы ярость не застилала взгляд, я бы увидела в этом какой-то резон. Неспроста ведь их атаки были такими разрозненными – словно они не целились на определенное поселение фейри или определенный Дом. Три их мишени и близко не лежали друг к другу. И о завоевании они явно не думали. Нагрянули, разрушили и ушли.

Три дня спустя мы вернулись в давно покинутую людьми Итару – вернее, в то, что от нее осталось. Увидев, я просто окаменела – не могла ни двинуться с места, ни вздохнуть. Окружавшие меня спасенные жители падали на колени, в ужасе зажимали рот ладонями. Кто-то метался по руинам, выкликая имена. Кто-то пытался найти хотя бы след своего дома.

Я помогала им в поисках любимых и имущества. Они все чего-то искали и, так же как люди, не находили. Нашли мы разрушенные дома и уничтоженные жизни. Нашли тела – и детские тоже, – разбитые падением с высоты или, хуже того, рассеченные от паха до горла с тошнотворной целесообразностью, от которой я чуть не захлебнулась желчью.

Ужас свершившегося здесь прижимал меня к земле.

Я действовала спокойно и обдуманно. Но к закату вышла за окраину городка и забилась за груду щебня в подлеске. Там, скрывшись от глаз, я повалилась на колени и меня вывернуло наизнанку, а потом, развернувшись, я разбила себе кулаки, колошматя по обломкам бревен, пока слезы не хлынули из глаз.

Я остановилась, когда не стало сил продолжать. Костяшки пальцев были в крови. Я порвала стягивающие живот швы. И ничего не почувствовала. Кроме ярости.

Шаги за спиной я узнала, не глядя. И не смогла себя заставить взглянуть на него после того, как своими глазами увидела, что постигло его Дом.

– Мы пойдем в Нираю, – сказала я. Голос осип, но не срывался. – Мне все равно, какой ценой, – лишь бы такое не повторилось.

Молчание. Я подняла наконец голову. Кадуан смотрел устало и грустно.

Он молча шагнул ко мне. Протянул руку и так нежно, что я захлебнулась воздухом, коснулся моего живота. Его рука была горячее просочившейся сквозь рубаху крови.

– Кровит, – пробормотал он.

– Не важно.

Я действительно так думала.

– Твой отец бы этого не дозволил.

– Не важно. – К собственному удивлению, я и тут говорила, что думаю. – Я тиирна. Говорю – идем, значит мы идем.

– Тиирна, – тихо повторил он.

Что-то мелькнуло в его глазах – что-то непонятное. Может быть, гордость за меня.

Он подступил еще ближе. Тепло его тела охватило меня, по коже пробежали мурашки. Когда он склонил ко мне голову, наши лица сблизились почти вплотную. Я различала каждый оттенок в зелени его внимательных, любопытных глаз. Матира, как он смотрел! Будто видел во мне вопрос без ответа или неразгаданную загадку. Мне никогда не хотелось, чтобы меня кто-то узнал, увидел, – страшно было, что ответ окажется неудовлетворительным. Но его взгляд меня почему-то утешил. Я так устала.

– Я много думал за это время, – тихо сказал он. – До сих пор не понимаю, что ты со мной сделала в ту ночь. Не бывало во мне такой магии.

Я сглотнула. Слова не шли с языка. Здесь все пропахло пеплом – кроме него. От него пахло палисандром – я только теперь заметила и узнала этот запах, когда он окутал меня. Он и выбивал меня из колеи, и успокаивал.

Это отзывалось случившееся в ту ночь и будет отзываться долго-долго.

Я тоже не поняла, что это было. Позже мне пришло в голову, что Кадуан просто оказался много сильнее, чем я думала. Но…

Я покачала головой – чуть заметно, не отрываясь от его глаз, будто ответила без слов: «Я тоже не понимаю».

– Ты меня спасла, – пробормотал он.

– Я не могла…

«Не могла позволить тебе умереть после тех жестоких слов?»

Вместо этого я хрипло прошептала:

– Я должна извиниться. За то, что наговорила тогда в таверне. Всё это… я вовсе так не думала. Просто твои слова оказались…

Слишком похожи на правду.

Перемена в его взгляде сказала мне, что он понимает.

– Я знаю, как трудно сорвать ковавшиеся столетиями цепи.

Ответ был простым и добрым. Он должен был возненавидеть меня за те слова. А он…

Он неожиданно пробрался прямо мне в душу.

Я вспомнила, как неловко он вел себя перед высокородными – как вечно умудрялся сказать что не надо и когда не надо. До сих пор я не понимала. А теперь вдруг поняла.

Он был честным. Был настоящим.

– По-моему, ты станешь великим королем, – тихо сказала я.

Он изогнул уголок губ – тенью улыбки.

– По-моему, ты станешь великой тиирной, – ответил он еще тише.

И мне впервые пришло в голову, что как сама я вижу красоту в том, что другие назвали бы слабостями, так и он может видеть меня.

Я испугалась этой мысли. Его взгляд скользнул по моим губам, и я задумалась, каково было бы почувствовать на них его губы – и увидеть, как рушатся эти стены, как они разваливаются с каждым клочком обнажившейся кожи, каково будет узнавать его настоящего. Но ведь тогда и он бы меня увидел. Я слишком многого не сумела бы скрыть.

Никогда еще желание и страх пред ним не сталкивались во мне в таком ошеломительном равновесии.

Вот почему огорчение мое перемешалось с облегчением, когда он просто взял меня за руку, так что переплелись наши пальцы, а не тела.

Мы не разговаривали. Он откинулся на обломки балок со мной рядом, и мы сидели так, находя странное утешение в тепле чужой кожи.

Глава 45

Тисаана

Сражение началось в огне и закончилось в золе.

Я успела заслужить свою дурную славу. Но вот Макс… Макс застал мир врасплох. Даже величайшие из моих иллюзий не равнялись с Максом в расцвете его силы. Он был точно так же прекрасен – дух захватывало, – каким запомнился мне в поместье Микова. Он весь был огнем и светом.

Бой прервался, люди замирали, не успев поднять оружия, и круглыми от ужаса глазами смотрели на явившееся им существо. Странная зависшая немота пала на поле боя. Макс взял меня с собой, и мы вместе проскользнули сквозь воздух к армии Зерита – к армии Макса. Там Макс, прикрыв вторые веки, вернулся в человеческий облик, чтобы солдаты его узнали.

Они смотрели на него. Молча. И Макс молчал, стиснув зубы и обводя их острым взглядом, за которым, я знала, скрывался тайный стыд.

Ошеломленное молчание затянулось, и я поняла, что на моих глазах что-то меняется навсегда. Эти люди и так глубоко почитали Макса. А теперь у меня на глазах их почтение переходило в благоговение.

Впрочем, у нас не было времени в него окунуться. Сражение закончилось в ту минуту, как в него вступил Макс. Это понимали мы, и наши солдаты, и солдаты Авинесса – стоило только взглянуть на их лица. Но сам Авинесс, забившийся в какую-то нору в глубине крепости, еще не был готов сдаться. Поэтому они продолжали бой, и мы тоже. Мы с Максом и порознь были сильны. Я научилась в одиночку давать представления, внушавшие врагу страх и трепет. А вместе? Это было зрелище!

Мы танцевали, питая друг друга своим искусством. Он повелевал огнем и светом, а я окружала себя тенями и кровавыми бабочками. Я вырвала из рук одного солдата меч – он был плохой заменой Иль Сахаю, но моя магия с ревом рвалась наружу, так что я не слишком нуждалась в этом куске стали. Пальцы Решайе крепко сжимали меня, направляя мою силу, – и я уступила ему, оставив себе для управления лишь одну тонкую нить. У меня не было выбора. Без него я бы сорвалась. Ресурсы моего израненного тела истощились. Мне приходилось черпать глубже ран, глубже остатков своей магии.

Я потеряла счет времени.

Не знаю, сколько длился бой, пока не зазвонил колокол. Мне, чтобы повернуться к дворцу, пришлось оттолкнуть Решайе и силой вернуть себе разум. В огромных застекленных окнах дворца колыхались на ветру белые полотнища.

А между ними стоял на балконе Атрик Авинесс с белым вымпелом в поднятой руке.

Мир затих, все глаза обратились к нему.

Он открыл было рот, будто хотел что-то сказать. Когда его взгляд упал на меня, я увидела в нем такое, что скрутило живот.

– Стой… – выдохнула я, рванувшись к нему.

Но Атрик Авинесс уже выбросился за перила балкона.

Закрылись вторые веки на глазах Макса. Провалилась в глубину моя магия. Мы смотрели друг на друга. Он казался усталым, больным, его шатало.

Решайе вцепился в измочаленные обрывки моей магии. Даже он, казалось, совсем обессилел.

…Еще не конец. Нам нельзя так закончить!..

Я огляделась. Поле боя усеяно телами. Здания повреждены, солдаты изранены. Меня накрыло горестное отупение. Я пошатнулась.

Как издалека, донесся до меня шепот Макса: «Кончено». Кажется, он говорил сам с собой.

Как заканчиваются войны?

Иной подумал бы, что они заканчиваются торжеством доблести, великим явлением благородной победы.

А эта кончилась глухим стуком падающих наземь отсеченных членов и всепоглощающим запахом золы.

Мир молчал.

Но я чувствовала, что все еще горю – горю, горю изнутри; меня сжигала моя магия, мой гнев и ярость Решайе. Одна война закончилась. Но у меня осталось другое дело. И я сделала шаг, но Макс поймал меня за руку:

– Ты куда?

– Я не закончила.

Я не узнавала своего голоса. И Макс, каким бы измученным ни было его лицо, взглянул по-новому – увидел во мне что-то, что заставило его прислушаться.

Я успела наполовину вычертить стратаграмму у себя на ладони, но Макс, не задумываясь, сказал:

– Я с тобой.

И я, не задумываясь, согласилась.

Я плохо помню, как заканчивала стратаграмму. Доля секунды, и передо мной не руины битвы, а ряд обветшалых кирпичных зданий.

Взгляды беженцев накатывали на меня волнами. Они останавливались на полушаге, таращили глаза. Должно быть, я ужасно выглядела – вся в крови, охваченная магией, как огнем.

Я нашла взглядом ту дверь, в которую вошла не так давно. В ней стояли старуха с внучкой, в их глазах застыл ужас.

Я впивала в себя этот ужас, упивалась им.

При виде их меня захлестнул гнев. Захлестнула обида. Такая острая, что даже Решайе задрожал, а я ощущала малейшее его движение. Я так многое должна была отдать ему, чтобы двигаться дальше, ведь он теперь засел у меня прямо под кожей.

…Они тебя предали – и это после того, как ты вырвала себе сердце, чтобы бросить к их ногам!..

Да, предали.

Я им все отдала. Я готова была умереть за них.

И еще умру.

– Я понимаю, каково вам пришлось, – сказала я. Голос рвал мне горло шипами. – Я понимаю, что значит желать невозможного. До сих пор нам нужно было всего лишь выжить. И безнадежно было желать большего.

Все новые беженцы выходили из своих каморок, собирались вдоль улицы. Никто не проронил ни слова. Я выступила вперед. На мостовую капала моя кровь. Клинок моего меча горел голубым пламенем, растекавшимся до кончиков пальцев, до кончиков волос.

– Я дала вам слово, – сказала я. – Дала слово, что я сражу треллианских владык. Дала слово, что меня ничто не остановит. Ничто.

…И как дорого ты заплатила, чтобы сдержать это слово… – шепнул Решайе.

Решайе желал отомстить. Жаждал мести. Что ни говори, обида – это стекло, хрупкое, непрочное. Как бы мне хотелось разбить ее о камни и обратить осколки в ножи.

Но остатками сил я сдержала Решайе.

«Эти люди нам не враги».

Нет. Врагами нам были те, кто сделал нас такими, кто нас разделил, разорвал. Они и за тысячу миль отсюда держали клинки у нашего горла.

Гнев мешал мне говорить, мешал думать. Я выплеснула его в магию и позволила Решайе поглотить. Он загорелся белым пламенем и взвился в небо красными бабочками.

Такую боль нечем измерить. Магия моя была на исходе, с рук капала кровь. Треллианцы видели в моем выступлении лишь силу, но краем глаза я заметила, как Макс, протянув руки, шагнул ко мне. Он-то знал, что я на краю.

Я остановила его предостерегающим взглядом.

Нет. Рано.

Они должны были увидеть. Я должна была показать им свою силу, заслужить их уважение. Такую силу, чтобы они поверили в меня.

– Смотрите на меня! – приказала я, и все повиновались. – Я одержала победу для Зерита Алдриса, а теперь одержу для вас. Мы – дети павших богов и империй. Мы – память разбросанных по равнинам костей. И им никогда не понять, чем мы можем стать.

Мой взгляд вернулся к той старухе. Решайе бился в стены моего сознания, и я, отдав все, что осталось, перехватила его и направила его магию в свое представление.

Я пошатнулась и тут же выпрямилась – никто не заметил. Кроме Макса – я чувствовала на себе его взгляд. Он был готов.

Но я еще не закончила. Еще нет.

– Вспомните об этом, когда усомнитесь во мне! – рычала я. – Я дала вам слово. Я буду ему верна.

Я не выдержала.

Выронила меч и повернулась к Максу. Он понял меня с одного взгляда. Я не гнула спину, уходила мерным шагом. Макс достал листок и вычертил свою стратаграмму, чтобы вернуть нас к ступеням Башен.

Когда я подняла голову, мне показалось – Башни падают на меня.

Я проверила, не видит ли кто, и только потом позволила ему меня подхватить.

Часть вторая. Пепел

Глава 46

Тисаана

Я уловила… любопытство.

Передо мной стоял не человек. Так, тень тени. Она кружила вокруг меня, изучая.

«Я тебя знаю», – шепнула она.

Я тоже ее знала, хотя и не понимала. Так вслед за знакомым телом тянется запах, так повисает туман в зимнем воздухе после теплого выдоха.

«Я ищу тебя так долго», – прошептала тень.

Решайе содрогнулся, потянул прочь.

Вспышка обиды.

«Ты меня не помнишь?»

…Что значит помнить? Память – отпечаток былых историй, а мои все стерты…

Тень придвинулась ближе. Я видела, как ей трудно: так борются с наступающим приливом.

– Что ты такое, – спросила я. – Где ты?

Любопытство потянуло меня к ней – и я тут же отпрянула, ахнув.

Видение, составленное из осколков, продержалось долю секунды.

Я видела горящую Ару, скелеты городов и дворцов. Заваленное трупами поле, груды тел с прогнившей, распадающейся плотью. Вздымался океан, кишел зубастыми, темными гибельными созданиями.

Я видела треллианские равнины в огне, почерневшее от дыма небо.

Я видела бескрайнее море костей.

И тотчас все это пропало – словно привиделось.

«Я победа. Я месть».

«Сейчас я нигде».

«Но скоро буду с тобой».

Глава 47

Эф

– Если есть хоть малая надежда, что в Нирае знают ответы на наши вопросы, – говорила я, – мы не смеем этим пренебречь. Кадуан прав. Отказываясь встретиться с ними ради наших упрямых обычаев, мы заплатим немыслимую цену.

Ишка, Сиобан и Ашраи не сводили с меня глаз. На миг я поймала взгляд Кадуана и успела увидеть, как отзвук улыбки кривит уголок его губ.

– Твое предложение – измена. – Ашраи выплюнул это слово, как тухлый кусок. – И мы уже от него отказались. Как и следовало.

Он обернулся к Ишке, бесспорно ожидая, что и тот откажет наотрез. Я сама этого ожидала.

Но не дождалась.

Вместо ответа Ишка скрестил руки на груди и смерил меня пронизывающим загадочным взглядом. Что-то новое появилось в его глазах – что-то такое, от чего мне хотелось сжаться в комок. Как будто он, в сотый раз меня увидев, только теперь понял, что упускал что-то важное – такое, что все меняет.

Он после Итары не был прежним. Да и кто из нас был?

– Если вы отказываетесь, – сказала я, – я пойду одна.

– А я пойду с ней, – тихо добавил Кадуан.

Ишка дернул бровью:

– А что скажет на твое решение отец?

– Он его поддерживает.

Я солгала. Но я была тиирной. Кадуан верно сказал. Моя власть позволяла мне решать самой. А отцу и незачем знать, что мы сделали крюк.

Губы Ишки стянулись в тонкую линию.

– Не лги мне.

– Если надо, я готова идти одна.

– Королева Шадия не одобрит этого решения.

– Знаю.

– Ей без малого пятьсот лет. Она чтит старые обычаи не меньше твоего отца. Ее кровь не приемлет перемен.

– Знаю.

Не знаю, каких слов я ждала дальше, но только не этих.

– Поэтому, – гладко закончил он, – ей лучше не знать.

У меня отвисла челюсть. Ашраи вскинулся так, что чуть не запутался в собственных ногах:

– Семь небес! Что?

Не будь я так ошарашена – расхохоталась бы. И лишь несколько долгих секунд спустя мой разум охватил сказанное Ишкой.

Безупречным, традиционным, благовоспитанным Ишкой.

– Это чистая измена, – пробурчал Ашраи.

Он пытался понизить голос, но не преуспел. Ишка только глазами повел, наградив его испепеляющим взглядом:

– Я, как военачальник, обладаю в этой экспедиции верховной властью. Даже если бы я обратился к королеве за разрешением, ждать ответа пришлось бы целые дни, а то и недели. В свете того, что мы видели, полагаю невозможным терять время.

– Но ведь нираянцы…

– Единственные, кто может что-то знать. Да.

Взгляд Ишки снова скользнул ко мне. Лицо его осталось неподвижнее мрамора, но в глазах, клянусь, я видела искру смеха.

– Эф, ты открыла рот, чтобы внести свой вклад в беседу?

Я мрачно захлопнула рот.

Ишка и впрямь улыбнулся.

– Рада, что ты что-то понял, – фыркнула я.

– Действительно – что-то. – Он, сложив руки на груди, разглядывал меня, и улыбка сменилась задумчивостью. – Возможно, нам препятствуют не только традиции. Возможно, нираянцы не слишком радушно встретят парочку сидни.

– Неужели? – ехидно бросила Сиобан.

Ишка говорил дело.

Все дома фейри отлучили от себя нираянцев как необратимо запятнавших себя и свое царство. Это само по себе было плохо. Но сидни под предводительством моего тогда еще молодого отца попытались их добить. Больше половины их народа были убиты сидни. Именно в том сражении отец добыл себе честь… и мою мать в жены.

У меня непроизвольно дернулась левая рука.

Эти истории были мне хорошо знакомы. Они были выколоты у меня на коже – вклад моего рода в величайшую победу. И я сама не понимала, откуда во мне это неловкое чувство. Среди сидни эти истории повторялись так часто. Они всегда звучали одинаково: отважный молодой воин гнал прочь развращенных. И я всю жизнь мечтала о таких же победах. Отцу та победа принесла уважение сидни. А мне принесла бы его уважение.

А теперь? Я сморгнула, отгоняя видение рассеченных трупов и залитой кровью земли Итары. Вот как это выглядит?

Вздрогнув, я отбросила эту мысль.

– Им не обязательно знать, что мы сидни. Можно не говорить.

Сиобан покачала головой:

– Не сказать мало.

Она обвела рукой себя, кожаный доспех, татуировки. Явные приметы Клинка сидни.

– Да, этого будет мало. – В глазах Ишки мелькнула искорка. Он смерил взглядом Сиобан, потом меня. – Но мы подойдем к делу творчески.

– Смешная ты.

Кадуан шепнул мне это прямо на ухо, склонившись через плечо.

Я поморщилась, подавив желание огрызнуться.

– Эф, весь роскошный обман пойдет прахом, если ты не перестанешь.

– Что «не перестану»?

Ишка вздернул бровь:

– Вот это все. – Он одним движением обвел всю меня целиком.

Я вскинула руки, разогнав волну по бесконечным складкам тончайшей ткани:

– Это нелепо!

Кадуан, напустив на себя крайне задумчивый вид, огладил подбородок – прикрыл рот, пряча прорвавшийся смешок.

– Нелепо? – нахмурился Ишка. – Так носят все благородные женщины-вишраи.

Я одним взглядом намекнула: «Да, Ишка, и это нелепо».

У него дернулся уголок губ, и только тогда я поняла, как он доволен, негодяй.

Бурча себе под нос, я оглядела свое одеяние. Моему взгляду ответили просторы голой кожи и текучие моря бирюзового шифона. Обернутая вокруг меня ткань держалась на золотых булавках с самоцветами – на плече, под мышками, на поясе.

Одевание заняло добрый час. Явно слишком много для наряда, так скупо защищавшего от стихий. Большая часть меня оставалась на виду – там просвечивала сквозь одежду, здесь вовсе забыли прикрыть. Ужасно хотелось свернуться в комок и укутаться как следует.

Я ткнула пальцем в свой голый живот – в черные чернила на боку. К крестам на другой стороне я старалась не привлекать внимания. И без того хватит с меня унижений.

– Мы ничего не забыли? Или надеемся убедить нираянцев, что вишраи вдруг увлеклись искусством татуировки?

– Это я прикрою, – без заминки отозвался Кадуан. И пояснил в ответ на озадаченные взгляд: – Магией.

Так обыденно. Будто это всякому ясно.

– Стало быть, магия. – Ишка хладнокровно повел бровью.

– Когда привыкнешь, нигде не жмет, – отметила Сиобан.

Конечно, она-то умудрялась выглядеть… ну, может, и глуповато, но хотя бы элегантно. Она была заметно ниже меня ростом и потому легче укрывалась под складками ткани. Я ей позавидовала.

– Могло быть лучше, – приставив палец к подбородку, рассуждал Ишка. – Наша знать предпочитает ткани понаряднее. Но нираянцы не заметят разницы.

– Чтобы кто-то принял их за чистокровных вишраи! – фыркнул Ашраи, чем заслужил новый гневный взгляд Ишки.

– Еще как поверят! Никто не усомнится в супруге высокородного вишраи.

Повисло молчание. Все смотрели теперь на него. Я предпочла не замечать, как многозначительно молчит Кадуан.

В конце концов я выговорила:

– В супруге?..

– Разумеется…

– Супруга?

– Вполне резонно, – отозвался Ишка. – Представив тебя моей женой, мы им сразу покажем, что это просто дипломатический, совершенно мирный визит.

Разумеется. Это относилось ко всем Домам, но вишраи особенно часто доверяли политику супругам благородного происхождения. На четверых военных – тем более вишраи – смотрели бы с недоверием. А знатный вишраи с женой не внушит подозрений.

И все-таки… Я скрипнула зубами.

– А почему бы тебе не «взять в жены» Сиобан? – спросила я.

И уголком глаза поймала ее возмущенный взгляд. Ишка же невозмутимо приподнял бровь:

– Как пожелаешь. Просто я полагал, что, будучи равной мне по положению, ты предпочтешь и равенство в ранге.

Чтоб ему провалиться. Он был прав. Мое молчание подтвердило его правоту лучше слов.

– Прекрасно, – наконец выдавила я.

Глава 48

Макс

Я долго не мог отличить сон от яви. Не припомню за собой обмороков, по крайней мере таких, как у Тисааны, когда разом отказывает все тело. Мое восприятие мира просто утекало тонкой струйкой, оставляя одни сновидения. Странные сновидения. К кошмарам я привык. А эти… эти были другими. Да, привычные ужасы, но над ними нависала тень – следящая за мной тень.

Когда я выкарабкался в мир яви, стало не до видений.

Сражению конец, сообщила мне Нура. Идет уборка. Придя в сознание, я первым делом добрел до окна, оглядел суету на улицах и еще тянувшиеся к небу клубы редеющего дыма.

У меня свело живот.

– Я тебе говорил, чтобы не приводила войск, – просипел я.

– Благодаря вам с ней мы выиграли войну, – ответила Нура гладким, как лед, голоском.

– Я говорил, чтобы не приводила!

Оглянувшись, я стиснул зубы. Нура стояла, скрестив руки на груди.

– Не лицемерие ли с твоей стороны учить меня честности? После всего, что ты от нас утаил. – Она взглянула искоса. – Но вы оба были великолепны. Ты был великолепен, Макс. Наверняка сам понимаешь. Я, даже наслушавшись рассказов о Трелле, не думала, что ты окажешься таким…

Она сбилась и отвела глаза. Я перевел взгляд на дымящуюся столицу.

Бой я вел с кровавой пеленой ярости на глазах. Пробелы в смутных воспоминаниях легко заполнялись худшим, что я мог вообразить.

Я уперся в стекло сжатыми кулаками:

– Это было… было как?

– Как в Сарлазае?

Я готов был возненавидеть ее проницательность. Она смотрела на меня с жалостью:

– Нет. Ничего похожего. С учетом всех обстоятельств уровень потерь низкий. И разрушений немного. И твоих солдат мы потеряли относительно мало. – Ее голос смягчился. – В сравнении с тем, что было бы без вас…

«С учетом всех обстоятельств». «Относительно». «Что было бы».

Никакие слова не могли заглушить засевшего в животе чувства вины.

Я развернулся, хотел протиснуться мимо нее, но пальцы Нуры поймали меня за локоть. Взгляд скользнул по запястью, лоб нахмурился.

– Что ты?..

Она отвела мне рукав – и замолчала. Мы оба молча смотрели на мое предплечье с вьющимися под кожей темными прожилками.

Я выдернул руку и опустил рукав:

– Есть вещи поважнее.

– Я серьезно! – Ее крик настиг меня на полпути к двери. – Тебе не приходило в голову, чего ты мог бы добиться с такой силой? Если позволишь себе немножко помечтать?

Я не удостоил ее ответом. Пусть себе Нура мечтает, что бы сотворила при такой силе, как у меня, как у Тисааны. Я же мечтал о мире, в котором таких сил вовсе не существует.

Но, о чем ни мечтай, теперь всему миру известно, что я такое. И не одна Нура будет смотреть на меня по-новому. На меня глазели со всех сторон. Даже целители, думая, будто я не вижу, провожали меня долгими взглядами, в которых страх мешался с благоговением. Я, едва встав на ноги, зашел посмотреть, как проводят учения Эссани с Аритом, – и едва не сорвал им учебный бой, потому что все остолбенели, вылупив глаза.

Понемногу потрясение проходило, но я понимал, что под ним проступает неизгладимая перемена. Раньше меня уважали. Теперь все глаза горели восхищением.

Мне это совершенно не нравилось. Хотелось встряхнуть каждого, сказать: «Никого не возводи на пьедестал! Кумир не слезет с него, чтобы тебя спасти, а ты, пока глазеешь на него снизу вверх, не заметишь, что у тебя под ногами».

Эти взгляды все сильнее сжимали мне грудь. Я впервые по-настоящему понял, каково пришлось Тисаане, когда она встала перед своими беженцами.

Еще одна причина держаться подальше от войска. Тисаана.

Проходили дни, а она так и не очнулась. В комнатах Башни Полуночи, на белой постели она казалась такой маленькой и хрупкой, совсем не похожей на неприступную богиню, приковавшую к себе взгляды всех беженцев. Раны на руке Саммерин ей залечил, но остались грубые шрамы, а под ними просвечивали сквозь бледную кожу темные жилки.

– Она сильно пострадала, – сказал мне Саммерин. – И вычерпала невероятное количество магии. Ей нужен отдых.

Он был прав. Я лучше других знал, как изматывает тело магия Решайе – тем более если так много потратить. И все равно я в тревоге сидел у ее постели. В окно мне было видно, как в небе пасмурные тучи окрашиваются кровавым закатом, как наступает ночь, за ней приходит рассвет, и все повторяется сызнова, а она все не просыпалась.

Не один день прошел, пока она наконец открыла глаза. Это случилось ночью. Я сидел на стуле в своем углу, страницы книги расплывались перед глазами.

– Максантариус.

Что-то во мне оборвалось при звуках этого голоса.

Да, голос принадлежал Тисаане. Но слова были не ее. И не ее выговор.

Я поднял взгляд. Из блестящих разноцветных глаз Тисааны на меня смотрел Решайе.

Я закрыл книгу, спросил глухо:

– Где она?

– Отдыхает. Она очень устала. Как и я.

– Зачем ты здесь, если так устал?

Лицо Тисааны было спокойным, задумчивым, губы сложены, как у глубоко задумавшегося ребенка. Ни ярости, ни гнева. Для Решайе – необычное выражение.

– По твоим словам, я не знаю, что такое любовь. – Морщинка у нее между бровями стала глубже. Ладонь прижалась к груди. – Любовь похожа на открытую рану? Как будто кожу содрали. Вскрыли грудь. Так должно быть? Все так… раскрываются?

Я моргнул.

Какой странный вопрос. Я не находил ответа.

Мне вспомнилась ночь, когда я помогал Тисаане выпутать волосы из застежки платья после бала Орденов. Я тогда тонул в ее запахе, в своем желании, и она, посмотрев через плечо, проникла взглядом так глубоко, что увидела меня – даже то, что я хотел бы скрыть от всего света.

– Любовь пугает? – шепнул Решайе.

Не знаю, почему я ответил:

– Да. Ужасает.

– От нее больно. Тебя видят. Тебе дают то, что ты будешь оплакивать. Напоминают о том, что уже потеряно.

Этот взгляд – знакомый и незнакомый – снова скользнул ко мне.

– Мне хотелось окружить тебя стенами, чтобы мы с тобой были одинаковыми. Если тебе никого не увидеть, ты увидишь меня. Но, думаю, я теперь понимаю… горе.

Решайе перевернулся, веки Тисааны дрогнули и закрылись.

– Она скоро проснется, – угасающим голосом прошептал Решайе. – Ей снишься ты. Ты знал?

Он ушел, не дождавшись моего ответа, ускользнул в глубокий сон, но между бровями остался след вопроса.

На следующее утро Тисаана наконец очнулась.

Глава 49

Тисаана

Мы победили.

Проснувшись – а мне казалось, будто я проспала миллион лет, – я увидела рядом Макса. Он рассказал, чем кончился бой, и прибавил к моим смутным воспоминаниям свои, отчетливые до хруста. Назвал счет потерь и рассказал о купленной этой ценой победе.

Зерит овладел столицей.

– Так войне конец, – пробормотала я.

– Должно быть, так. Правда, Зерит пока об этом не объявлял. Хотя воевать ему больше не с кем.

Мне стало не по себе. Я наблюдала за постепенным распадом Зерита, видела, как ссыхается его разум, и теперь поймала себя на мысли, не отыщет ли его болезненная подозрительность новых врагов в тенях, отброшенных его непомерным возвышением.

Но взгляд Макса отвлек меня от этих мыслей: он морщил лоб, на щеке напрягся маленький мускул.

– Что? – Я заморгала, глядя на него.

– Сегодня утром я нашел у тебя записку.

Я замерла. Я точно знала, о какой записке речь: с просьбой Фийры навестить ее бабушку. Стоило вспомнить, в горле встал комок.

– Так… Там тебя и взяли?

Я кивнула. Наверное, он хорошо меня знал и услышал несказанное, потому что голос его стал убийственно тихим.

– Ловушка. Вот почему ты решила вернуться туда после боя.

И снова молчание заменило ответ.

От его гнева загустел воздух.

– Ты сражалась за них как никто другой. А они тебя продали. Это даже не жестокость – это тупость.

С языка у меня сами собой сорвались придуманные для них оправдания:

– Ты так говоришь «они», будто они все одинаковые. А это один человек. Некоторым всегда будет трудно поверить…

– Тисаана, я ведь думал, что опоздал. – Он не повысил голоса, но от звучавшей в нем боли я вся сжалась. – Я думал, что, ворвавшись во дворец, найду твой труп. Я думал, что сбываются показанные Илизатом видения. Мне никогда в жизни не бывало так страшно. Никогда.

Его взгляд метнулся навстречу моему. Я не открывала рта. Этот страх так и застыл у него на лице. А будь я на его месте… если бы в ловушку попал он…

Мне стало плохо от одной мысли.

– Так просто ты от меня не отделаешься.

Я отвела с его глаз непокорную прядь темных волос, подушечкой пальца разгладила морщины на лбу.

– Этих людей загнали в невозможное положение. Некоторым всегда будет трудно в меня поверить.

Он притянул мою ладонь к губам и поцеловал.

– Если раньше не верили, теперь поверят, – тихо сказал он. – Они смотрели на тебя, как не смотрят на человека.

Не знаю, почему меня затошнило от этой мысли, – ведь именно этого я и добивалась.

– И на тебя тоже так смотрели.

Да он и заслужил это рвущееся из глаз благоговение. Он был такой необыкновенный, что дух захватывало.

Макс поежился и отвел глаза. Он столкнулся с самым пугающим своим страхом: что мир увидит, на что он способен. Ему и в Трелле тяжело было открывать себя. А теперь все вышло наружу, даже его прозрачные, как бумага, отговорки не помогут.

– Я бы лучше спрятался, – пробормотал он. – Но… это было не зря.

Я прижалась к нему, припала губами к шее, вдохнула его запах. Он отпустил мою руку, чтобы обнять целиком, привлечь поближе.

Бывало, в такие минуты мне хотелось объяснить ему, что смешно и пытаться втиснуть такие чувства в звуки слов. У меня всю жизнь вырывали из рук все, что я любила. Сердце мое не отрастило корней, потому что его вырубали каждые несколько лет. Можно научиться жить и без корней. Находить любовь там, где ее не существует, например в поверхностной нежности жестокого мужчины. Учишься принимать потери как часть своего существа и притворяться, будто не оплакиваешь каждую разорванную связь.

Я забыла, что любовь может проникать так глубоко, быть такой надежной. На ветвях этого дерева можно было построить жизнь. И его крона приютила бы будущее поколение.

Но слишком много на мне осталось шрамов. Трудно мечтать среди пепла потерь. Трудно не думать, стоит ли предлагать те крохи, что в тебе остались, тому, кто заслуживает много большего.

Я зажмурилась. В глазах щипало.

– Я тебя люблю, – выдохнула я.

Люблю. У меня не осталось ничего, кроме этого слова. А его казалось так мало…

Мы с Максом пробыли там, пока можно было, пока в мою комнату не стали заглядывать целители. Макс нехотя согласился на осмотр, так что я на время осталась одна. И когда в дверь снова постучали, решила, что это опять целитель. Но в щелку заглянуло знакомое лицо.

Серел.

Первое, что пришло мне в голову: «Не хочу, чтобы он видел меня такой!»

Я приподнялась и выжала слабую улыбку. Он ответил – словно провернул у меня в животе кинжал вины.

До сих пор я не понимала, как многое скрываю от Серела, и только теперь заметила, что возвела вокруг своих слабостей высокую стену. Когда она выросла? Когда меня отнесло от него так далеко?

– Жутко выглядишь, – сказал он.

Я похлопала ресницами:

– Умеешь же ты польстить!

Он невесело улыбнулся и присел ко мне на краешек кровати. Смотрел так серьезно, что мне вспомнились взгляды беженцев, когда я побывала у них после сражения.

Эта мысль отрезвляла.

Я так увязла в кровожадности Решайе. Так от многого отказалась, чтобы удержаться на ногах, не говоря уже о способности вести бой.

Я еще владела собой, но едва-едва.

Боги, мне нельзя было к ним ходить – тем более без Саммерина. Непозволительная беспечность, и кончиться она могла очень плохо.

– Там все… в порядке? – спросила я. – Как с жильем? Не повредили?

– Нас бой не коснулся. – Серел накрыл мою руку ладонью, будто успокоить хотел. И я остро ощутила его взгляд, когда он сказал: – Я знаю, что там было. Знаю, как тебя захватили.

Мне вдруг стало трудно говорить, взвешенные слова затерялись в наплыве обиды, гнева и вины – слишком много разом накатило.

– Фийру замучила совесть, вот она и рассказала Филиасу. Он взбесился. И я взбесился. – Глаза его потемнели. – Никто из нас такого не потерпит. Даже Филиас. Знаю, он бывает с тобой жесток, но он бы никогда… ни в коем случае…

– Почему? Почему она так поступила?

– Мы еще многого не знаем. Кто-то ее попросил. Кто, пока неизвестно. Но когда узнаем…

– Я не о том. Я хочу понять почему. – Я бросила на него короткий взгляд. – Ведь не ради денег же? Она хотела сдать меня Зороковым. Обменять на свою внучку.

– Да. – Серел жестко поджал губы. – Это она и задумала.

Конечно же. Из ужасного положения находят ужасный выход. Боль порождает боль.

– Разве моя жизнь стоит дороже жизни той девочки? – выдавила я. – Я выиграла для них немного времени. Но окажись я на их месте… мне было бы мало взятых взаймы дней. Им нужно больше. Больше, чем я могла дать.

В глазах Серела плавала жалость.

– Тисаана, нельзя все взваливать на себя. Тут бы ни один человек не справился в одиночку.

Да. Ни один человек.

Человек не справится. Вот почему мне пришлось стать чем-то большим или хотя бы сыграть такую роль. Но теперь я чувствовала, как меня окутывает паутина ожиданий, обматывает все новыми нитями.

– Никто не требует от тебя большего, – пробормотал Серел.

Я едва не рассмеялась. Боги, как хорошо он меня знает.

– Они заслуживают того же, что испытала я, Серел, когда снова увидела твое лицо.

Он крепче сжал мне руку, и я помолчала, чтобы не сорвался голос.

– Ради этого можно все отдать.

Он ответил грустной улыбкой:

– Тисаана, послушай. Какой бы ты ни выглядела… божественной, сколько бы подвигов ни совершала своей магией, сколько бы ни желала отдать, ты всего лишь человек. Человек, которого я ни за что не променяю на фигуру в игре. Ни за что. Друг мне нужнее спасительницы.

Глазам стало горячо. Какая же я счастливица, что у меня есть он, есть Макс, есть Саммерин – что всем им дорога моя человечность, а не роль, ради которой я от нее отказываюсь.

Но совместить их я не умела. Не знала, как сохранить то, что они во мне любили, и при этом быть той, в ком нуждалось много больше людей.

– Ты – мой спаситель, – пробормотала я. – И мой друг. Я тебе так благодарна.

Он похлопал меня по руке и поцеловал в лоб:

– Ты просто береги себя.

– Мы обязаны тебя поблагодарить. Война закончилась, когда мы ожидали новых и больших кровопролитий. Нам очень повезло. – Взгляд Нуры метался между мной и Максом. – Но выглядите вы оба дерьмово.

Мне надоело это слышать, сколько бы в этом ни было правды. Нура выглядела так прилично, так застегнулась на все пуговицы, что при мысли, что несколько дней назад она купалась с нами в одной кровавой бане, делалось почти смешно. Она стояла в дверях: руки сложены на груди, подбородок вздернут, на губах довольная улыбочка.

А я не могла отделаться от чувства, что под всем этим что-то скрывается.

…Она всегда что-то скрывает… – слабо шепнул Решайе.

Он был очень далеко, все не мог оправиться от огромной потери сил, брошенных нами в бой.

– Мне бы хотелось поговорить с Зеритом, – сказала я.

О нем до сих пор не было слышно. И мне это не нравилось.

По-видимому, Нуре тоже.

– Нам бы всем хотелось, – сухо ответила она.

– Как это понимать? – Макс прищурился на нее.

– А так, что после сражения нашего дражайшего правителя никто не видел. Он… занят.

– Чем это он занят? – осведомилась я.

Любой свежеиспеченный король на его месте поспешил бы появиться на публике, закрепляя свою власть. А Зерит, видите ли… спрятался.

У Нуры чуть заметно дрогнули губы.

– Он не сражался за столицу, – сказала она, – однако внес немалый вклад. Как вы думаете, почему сиризены были в такой силе? Его основательно выжала помощь одной Эслин, а тут он выдал много больше – знал, как многое стоит на кону.

Я стала тереть себе виски. Память расплывалась, как мутная похлебка. Но если припомнить, сиризены и правда как озверели, их магия была острее обычного и била насмерть.

Я так и не поняла, почему Зерит решился наделить Эслин такой силой. Зато видела, что в последние месяцы он чувствовал себя все хуже и проникался все большей подозрительностью. А еще я знала, что в мире есть такая магия, которая может подвести человека к самому краю.

На сколько шагов он приблизился к обрыву в последний раз?

– И что же он задумал? – Макс встал, запихнул руки в карманы, наморщил лоб. – Он должен официально заявить, что все это кончилось, и не откладывая. С каждым днем неуверенности на Аре нарастают волнения.

– Он это понимает.

– Понимает ли?

– Да. И я понимаю. Через несколько дней назначено победное торжество. Тогда он и объявит об окончании войны. Полагаю, ему хотелось бы проделать это… в не столь унылой обстановке.

Макс фыркнул:

– Да, он бы рад провозгласить победу перед разодетыми для бала пьяными и восхищенными господами, а не среди кровавых руин. Разумеется. Как это похоже на Зерита.

Однако в его голосе сквозило беспокойство – такое же, как шевелилось во мне. Да и Нура, похоже, его разделяла, потому что на краткий миг ее лицо застыло. Но она тут же оправилась и повернулась ко мне.

– А еще я хотела тебя спросить, – заговорила она. – Обрывки истории твоего похищения до нас дошли, но только обрывки. Разумеется, мы должны призвать виновных к ответу.

У меня стало сухо во рту. Но измениться в лице я себе не позволила.

– Макс сказал, что похититель уже задержан.

А может быть, уже и мертв. Не то чтобы я запомнила его лицо. Только схватившие за горло руки и зажимающую рот ладонь.

Нет, его лицо не виделось мне в кошмарах. Эта честь досталась Фийре и ее бабушке.

– А не замешаны ли в этом другие? – спросила Нура, откровенно намекая: «Ты у меня на глазах рассеивала целые армии, как же этот крысеныш умудрился захватить тебя в одиночку?»

– Мне следовало быть бдительнее. – Я покачала головой. – Я, усталая, возвращалась от беженцев одна. И стоило на секунду отвлечься… Я оплошала.

Нура смерила меня пристальным взглядом. Щекой я чувствовала взгляд Макса.

Но вот Нура передернула плечами и отвернулась.

– Тебе еще повезло, – сказала она. – Такая ошибка могла погубить.

Глава 50

Эф

О Нирае если и говорили, то глухим шепотом, а чаще молчали – как если бы она находилась на другом краю света. А на самом деле остров лежал на юге, не так уж далеко от Дома Кораблика. Путь туда был недолог. Когда вдали показались их ворота, мы спешились и оправили свои наряды – я по-прежнему утверждаю, совершенно нелепые.

– Поможешь? – обратилась я к Кадуану, стянув ткань вокруг талии и вручив ему булавку.

Он молча наклонился и заколол тонкие складки. Руки его, как всегда, показались невероятно теплыми. Он стоял так близко, что его дыхание согревало мне кончик уха.

– Спасибо, – вдруг застеснявшись, прошептала я.

И ждала, что он отодвинется. А он вместо того, стоя все так же близко, оглядел меня целиком – таким взглядом, что по спине пробежали мурашки.

– Красивая у тебя татуировка, – тихо сказал он.

Сказал совсем просто, но таким тоном, что я почему-то спрятала глаза.

– У всех воинов-сидни такие же.

Я не смотрела на него, но странным образом почувствовала, как его взгляд скользнул от сложных красивых татуировок к испещрившим мне левое предплечье крестикам.

Он не спрашивал, и я не знаю, зачем сказала.

– За мной много побед. Но и ошибок много.

– Какие ошибки заслуживают подобного?

Я сглотнула.

– Иногда мелкие. Иногда… нет.

Я услышала незаданный вопрос.

– Однажды, – ответила я на него, – я чуть не до смерти избила другого Клинка.

И убила бы, не оттащи меня Сиобан. Я сморгнула воспоминание. Синяки залили ему все лицо, в ранах под кровавым мясом сквозили кости. Он после того не вернулся в Клинки. Так и не научился как следует ходить.

С воспоминанием пришел болезненный стыд. Прежде я никогда не рассказывала столько о себе – о своей мерзкой части, о вспыльчивости, о грубых промахах, которые изо всех сил старалась загладить. Не знаю, зачем сказала Кадуану.

Я заставила себя поднять глаза. Он смотрел без осуждения. С тихим любопытством.

– А твой однополчанин это заслужил?

– Он отпустил шуточку про мою сестру.

– Шуточку?

– О том, как бы ее изнасиловал.

Матира, какая змея! Я вдруг живо вспомнила, как хрустели его кости под моими кулаками, – и порадовалась этому.

– Я не жалею, – тихо сказала я. – Иногда жалею, что не убила.

У Кадуана натянулся уголок губ.

– Подозреваю, что мир не много бы потерял, если бы и убила. – Взгляд его смягчился, и он добавил еще тише: – Твоей сестре с тобой очень повезло.

Я улыбнулась, но под улыбкой скрывалась сладкая горечь. Как странно, когда такое говорят про меня.

– Возможно, – сказала я. – Но это только про один крест. Прежде чем так говорить, послушал бы про другие.

Кадуан тихонько усмехнулся и этим смешком чуточку ослабил напряжение. И все же, скрестив руки, я ощутила на коже мурашки.

– Все они красивы, – сказал он, – но, боюсь, как бы не выдали наших тайн. Можно мне их скрыть?

Я кивнула.

Он коснулся моего плеча – совсем легонько, тремя пальцами. Но я чуть не подскочила и старательно отвела взгляд. В его малейших, самых невинных прикосновениях было что-то… необычное. Особенно сейчас, когда в жилах у меня билась магия. В такой близи от него мне всегда казалось, что ее остатки прорываются на поверхность.

Но любопытство пересилило неловкость. Опустив глаза, я стала смотреть, как понемногу расплываются и выцветают мои татуировки, как будто их слой за слоем присыпает пылью, и вот уже на коже только ровный загар.

Я подняла левую руку, повертела. Не помню, когда в последний раз видела ее такой гладкой. Странное чувство – не носить на себе знаков позора.

– Спасибо, – сказала я.

– Пожалуйста.

Он всего мгновение помедлил, потом отвернулся и отошел к Сиобан.

Я предоставила Ишке писать высшим нираянцам, уведомлять о намерении нанести им визит. Хотя их с вишраи не разделяла, как с нами, пролитая кровь, я сомневалась, что они обрадуются гостям из любого могущественного дома, ведь в их изгнании участвовали все. Но оказалось, Ишка знал, что говорит. После короткого обмена посланиями ворота Нираи открылись.

Нирая – островное королевство – располагалась прямо посреди моря, разделявшего земли фейри на севере с человеческими странами на юге. Ее было видно с берега – в туманном закатном небе маячил прозрачный силуэт. Нас приветствовал спокойный и вежливый старик – фейри, отметила я. Он привел лодку, которая должна была переправить нас к королевству.

Плыли мы молча. Нирая проступала из тумана, словно с картины слой за слоем счищали копоть. Я не ожидала, что она окажется такой красивой, хотя бы издалека. В небо поднимались тонкие шпили, между ними цвели деревья, словно природа с камнем сошлись в дружном танце. Приблизившись, мы различили блеск серебра на окруживших берег стенах и золотые блики на верхушках шпилей.

Я покосилась на Сиобан – та смотрела, морща лоб. Она тоже изображала знатную вишраи – проступившие вместо исчезнувших татуировок веснушки придавали ей что-то нежное, девическое. От нее мой взгляд скользнул к Ишке, который озабоченно поджимал губы.

– Никто такого не описывал, – пробормотал он.

– Красиво, – сказала я.

– Да, пожалуй. – Он насупился.

Мне показалось, он согласился не думая.

Волнуется, сообразила я. И удивилась этой мысли. Ишка был неизменно уверен в себе, словно ему легче легкого давалось быть именно таким, как должно. С другой стороны, сейчас он таким не был. Доверенный военачальник-вишраи не должен наносить визитов отлученным полукровкам.

Плавание до берегов Нираи заняло пару часов. На берегу нас встретили двое стражников-фейри.

Они поклонились нам и провели по причалу к высоким золотым воротам. В городе мы вступили на огороженную дорожку под сплетением лоз, окаймленную яркими и незнакомыми мне цветами. Она привела к вьющейся лестнице, поднимавшейся мимо множества городских шпилей к самому замку. Всю дорогу по сторонам от нас стояли довольно высокие стены, но в одном месте через них удалось заглянуть, и я увидела суетящийся вокруг рыночной площади народ – рынок готовился к закрытию.

– На вид всё как у всех, а? – пробормотал Кадуан, и я кивнула, наблюдая за ним.

Не знаю, как бы повела себя на его месте. Прийти сюда, говорить с людьми после того, что они сотворили с его народом?

Наконец нас провели во дворец. Потолки поднимались высоко, а изнутри стало видно, что верхушки некоторых куполов были стеклянными, пропускали свет, лужицами собиравшийся на полах. И здесь тоже плющ оплетал стены, слышалось даже чириканье птиц.

А перед нами у стены, укутанной лозами и цветами, на помосте из необработанного камня стояли два стеклянных трона. На том, что слева, сидела женщина с длинными, гладко ниспадающими на плечи волосами. Волосы были черными, но с нитями седины. Ее красоту не портили даже морщины в уголках глаз и губ. Вместо мантии, какой ожидаешь от восседающей на троне, она носила длинный, шитый золотом жакет из зеленого бархата и обтягивающие кожаные рейтузы под зашнурованными до колена сапогами. Голову ее венчала изящная серебряная корона.

Рядом, накрыв ее руку своей, сидел мужчина-фейри. У этого лицо было гладким, без морщин, кожа светлая, волосы тоже – такого яркого золота, что рядом с ними тускнело серебро короны. Одевался он в том же стиле, только его сюртук был бронзового цвета и расшит чуть богаче – а на боку я увидела на удивление простой боевой меч.

Третий стоял немного в стороне – темноволосый мужчина, цвет глаз выдавал кровь фейри. Одет он был просто, не по-королевски – такой наряд удобен в бою, и на каждом бедре у него висело по мечу. Уши были остроконечные, но не такие, как у большинства наших, поэтому я заподозрила в нем полукровку. Он разглядывал нас, заложив руки за спину. Пронзительный взгляд так и впился в меня, едва я вошла в зал.

– Король Эзра и королева Аталена, – провозгласил стражник. – Перед вами король Дома Камня Кадуан Иеро и представитель Дома Своевольных Ветров Ишка Сай-Эсс с женой Ашмаи и спутниками.

Все мы отвесили поклон.

– Для нас честь быть принятыми в вашем королевстве, – сказал Ишка.

Мы распрямились. Стражники успели скрыться, только эхо шагов отдалось в коридоре. Последовало долгое и зверски неловкое молчание – Эзра с Аталеной рассматривали нас.

Кто из нас мог бы обвинить их, решись они проткнуть нас на месте? Меня могли узнать. По любым меркам было бы справедливо отнять мою жизнь за те, что отнял у них мой отец.

Аталена медленно поднялась. И Эзра встал вслед за ней.

И на его лице наконец прорвалась улыбка.

– Мы рады принять гостей старой крови после столь долгой разлуки, – тепло произнес он. – Идемте. Вы, верно, голодны. Давайте побеседуем.

Обеденный стол был невероятно нарядным: блюда со всяческими мясными и овощными кушаньями искусно разложены и спрыснуты утонченными соусами. У меня слюнки текли. Не упомню, когда в последний раз довелось так вкусно поесть. Однако место в животе, предназначенное для голода, стянул тугой узел. Все мы вежливо принимали нираянское угощение, но оставили его почти не тронутым.

Обедали в узком кругу: только Эзра, Аталена и тот темноволосый, которого нам представили как Орина – сводного брата Эзры, нираянского военачальника. Он, отрывисто поздоровавшись, больше почти не заговаривал. И я не знаю, не померещились ли мне неуютно долгие взгляды, заставлявшие проверять, по-прежнему ли укрыты мои татуировки.

С любезностями покончили быстро. До первой перемены блюд Кадуан рассказал хозяевам о нарастающей враждебности людей. Он описал каждую атаку, начиная с Дома Камня, затем Дом Тростника и, наконец, нападение на Итару. К концу рассказа Эзра с Аталеной заметно побледнели. Они молчали долгую, долгую минуту. Я внимательно вглядывалась в их лица.

– Ужасно, – выговорила Аталена, будто говорила сама с собой. – Ужасно.

Эзра протянул ей руку, но она не приняла ее, а сжала пальцы в кулак. Они обменялись взглядами, полными безмолвного смысла, ясного только им двоим. Встречая нас, Эзра выглядел образцом благородного короля-фейри и полностью владел собой. Но в этом бессловесном разговоре с женой на его лице проступила глубокая озабоченность.

– Значит, мы первые доставили вам эти известия? – спросил Ишка.

При звуках его голоса Эзра будто опомнился и снова обратил к нам лицо, исполненное спокойной любезности:

– Разумеется. – Приятная улыбка не скрыла легкого звона в его голосе. – Мы совершенно оторваны от мира фейри. Согласно давнему решению ваших народов.

– Конечно, – подал голос Ашраи, – мы и не думали намекать…

– Человеческий мир нам чужд и незнаком, – гладко вклинился Ишка. – Люди несут нам великие беды, мы же не понимаем, почему они на нас нацелились и на кого падет следующий удар. Вы занимаете место между мирами людей и фейри. Кто же, если не вы, сумеет понять происходящее? – Он склонил голову. – Со всем почтением.

И опять Эзра переглянулся с Аталеной. Этот взгляд подтвердил подозрение, родившееся во мне от первого. Я уже не сомневалась: они что-то знают.

– Жаль вас разочаровывать, – отрывисто ответил Эзра, – но для нас это так же неожиданно, как для вас.

Я смотрела на Аталену – она многозначительно молчала, сжав зубы и не отрывая глаз от стола.

– Эзра… – тихо проговорила она.

Но он убрал руку со стола, чтобы незаметно коснуться ее колена, и королева умолкла.

– Разумеется, – сказал король, – вы можете остаться у нас сколько пожелаете. Если хотите, поговорите с нашими мудрецами или просто отдохните, прежде чем продолжить путь.

Что-то мне подсказывало, что от мудрецов Эзры мы тоже немного узнаем. Мои пальцы, лежавшие на гладкой столешнице красного дерева, сжались в кулаки. Неужели мы зря проделали такой путь?

– Не лгите нам, – сказала я.

И, не оборачиваясь, почувствовала предостерегающий взгляд Ишки.

Эзра вздернул брови:

– Мне бы это и в голову не пришло.

– Мы сильно рисковали, явившись сюда, – продолжала я. – Вы должны это понимать. Мы не для того презрели вековой запрет, чтобы набить рот вкусненьким, наслушаться ласковых слов и уйти восвояси.

– Супруга!.. – Ишка вложил в это слово острое как бритва предупреждение: «Замолчи, идиотка, сию секунду замолчи!»

– На весах лежит много жизней, – сказала я. – Люди доказали, что не намерены останавливаться. И глупо вам было бы надеяться, что они не доберутся до вас, после того как…

Эзра поднялся одним плавным движением, его голубые глаза вдруг затянул лед.

– Они до нас доберутся? Вы дерзнули явиться в это королевство – то самое, которое ваш народ пытался уничтожить без всяких иных причин, кроме ненависти и невежества, и изображаете заботу о нашей безопасности? Не считайте меня дураком. Я видел, как дома фейри пытались пленить и уничтожить мой народ – мою кровь. Мой род под угрозой, – наверное, нет другого королевства, которое бы презирали наравне и люди, и фейри. И я не допущу, никогда не допущу, чтобы та же судьба постигла…

Голос у него сорвался, и он резко замолк. Аталена взяла его за руку, а Орин смотрел на брата, озабоченно морща лоб.

Эзра перевел дыхание, овладел собой и снова взглянул на нас:

– Поэтому прошу вас не учить меня, как защитить мою семью. Поверьте, я прекрасно сознаю, какое оружие нацелено мне в спину и в чьих оно руках – в человеческих или в ваших.

Сидевший рядом со мной Ишка подался вперед. Я заранее представила его речь – гладкую, как масло, и сладкую, как мед, отполированную десятилетиями дипломатического опыта.

Но заговорить он не успел, потому что заговорил Кадуан.

– Мне не хуже вашего известно, – сказал он, – каково знать, что твой народ под ударом. Мне уже не за кого сражаться. И я не пожелал бы такого Нирае, как не пожелал бы никакому дому фейри. Не знаю, многого ли стоит мое слово – слово короля над девятнадцатью подданными и грудой развалин. Но я верю, что Дом Камня возродится. И когда он восстанет, я, если вы поможете нам сейчас, обещаю вам вечный союз. – Он протянул над столом обращенную кверху ладонь. – Изгнанники – не изгнанники, она ваша.

Я забыла дышать.

Королевская кровь выковывает нерушимые узы. Он обещал немыслимое, такое слово давалось редко. Мой отец за свой срок на троне заключил лишь один нерушимый союз, и то лишь под огромной угрозой.

Ишка, Ашраи, Сиобан – все уставились на Кадуана, как на полного безумца. Казалось, Эзра тоже усомнился в его здравомыслии, а Орин был в явном замешательстве. Одна Аталена, как видно, обдумывала сказанное с серьезной и скорбной складкой губ.

И все же предложение Кадуана как будто умиротворило Эзру – хотя бы отчасти.

– Ты великодушен и… добр. Тем не менее мы ничем не можем вам помочь, если бы и хотели. Мы знаем не больше вашего. – Он медленно опустился на место и взялся за бокал с вином. – Поэтому, король Иеро, твоя кровь не прольется сегодня. Но мы ценим твое предложение, и я, как никто, обрадовался бы согласию между нашими народами.

Нам этого было мало.

Но никто не успел продолжить разговора, потому что дверь, скрипнув, приоткрылась и в комнату ворвалась голубая, как яичная скорлупа, молния.

– Зора! Тебя сюда не…

Упрек Аталены оборвался на коротком «Уф!», когда девочка врезалась ей в живот. Совсем маленькая, наверное не старше пяти весен, она разглядывала нас большими, любопытными карими глазами. Ее темные волосы, уложенные кем-то в безупречные колечки, растрепались и рассыпались. И я заметила, что ушки у нее округлые, как у людей, лишь самую капельку заостренные кверху.

– Приношу извинения, – обратилась к нам Аталена. – Наша дочь очень общительна.

– Зора, – строго произнес Эзра, – мы велели тебе не выходить из комнаты.

Во взгляде, который он метнул на нас, а потом на дочку, виделось непонятное мне напряжение. И Орин, как я заметила, неловко заерзал на стуле, еще пристальнее наблюдая за нами.

– Мой сын ей ровесник. – В сдержанной улыбке Ишки не было и следа заученной вежливости. – Поверьте, я понимаю.

– Ну-ну, – пробормотал Эзра, обращаясь к дочери. – Возвращайся-ка в постель.

Девочку его предложение не вдохновило. Она круглыми глазами смотрела на меня, и я помимо воли улыбнулась ей.

Я знала, что это дурно: смешение крови людей и фейри – непристойность, граничащая со скотством. Но в девочке я не видела ничего дурного. Обычный ребенок. Любимый.

Эзра натянуто обратился к нам:

– Прошу прощения, я должен уложить дочь в постель. Предложенное вам гостеприимство остается в силе. Живите у нас сколько пожелаете, беседуйте с учеными, пользуйтесь архивами. Больше, боюсь, нам нечего предложить.

– Нельзя ли нам встретиться с… – начал Ишка.

Но Эзра уже поднялся с девочкой на руках:

– Полагаю, больше нам нечего обсуждать.

Он, не оглядываясь, прошагал к двери. Девочка с порога помахала нам через отцовское плечо, и мы остались за столом в полном молчании.

Глава 51

Макс

Праздничный бал Зерита умудрился превзойти мои худшие ожидания. Я и орденские торжества терпеть не мог, но дополненный усилиями короны и высокопоставленной знати праздник походил на пьяную вечеринку в таверне. На ежегодных орденских балах к этому времени что-нибудь да случалось: кто-то орал, кто-то плакал, кто-то кого-то потихоньку раздевал в уголке, а чаще все это совмещалось. Что ни говори, повелители никогда не питали склонности к «изысканному». За неимением лучшего получалось хотя бы не скучно.

А здесь? Здесь просто зубы сводило.

В давние времена я частенько бывал на таких празднествах. Те отличались утонченным вкусом, обставлялись красиво, но не броско, музыка не бывала слишком громкой, и даже самые резкие оскорбления скрывались за любезными словами. А на этом балу сразу чувствовалась рука Зерита. Пышные, но тонкие украшения традиционных королевских празднеств остались на месте: древние и новые статуи на пьедесталах, безупречно подобранные букеты, огни фонарей в разноцветных хрустальных шарах. Но поверх всего лежал новый, отчетливо зеритовский слой. С потолков свешивались на магических подвесах белые ленты и розы, между ними звездами мерцали огоньки.

А посередине блестели луна и солнце, такие громадные, что запросто вписались в изгиб купольного потолка. Тьфу!

Легко представить, как часов пять назад Зерит прогулялся здесь, оглядел отобранные королевскими мастерами и одобренные двором украшения и произнес: «Все это потрясно и все такое, но знаете, чего нам по-настоящему не хватает?»

Не я один это заметил. Каждый гость с порога косился на потолок. Поток прибывающих так и закручивался в дверях.

Высшие слои заметили. Они всегда обращали внимание, если кто-то не из их среды.

Похожие восклицания звучали на таких праздниках в адрес моей матери – достаточно тихо, чтобы можно было принять за тонкий намек, и достаточно громко, чтобы сделать его прозрачным. Гадость!

– Генерал Фарлион.

Меня похлопали по плечу. Я напрягся, чтобы с маху не отбросить чужую ладонь. Мне ухмылялась одутловатая усатая физиономия. С нашей последней встречи она постарела на десять лет, но ничуть не похорошела.

– Поздравляю с победой, генерал. Я всегда знал, что тебя ждут большие дела. Уже вторая великая война Ары заканчивается твоими стараниями. – Он поднял почти опустевший бокал, явно не первый, хотя бал только начался. – Твой отец тобой бы гордился.

Я что-то промычал, высматривая, куда бы сбежать.

– Жаль, разумеется… – Он слегка понизил голос и заговорщицки склонился к моему уху. – Стоило ли стараться? Такая победа ради безродного короля. Знаешь, его мать была шлюхой!

Поразительно! Они ненавидели Зерита совсем не за то, за что следовало.

– В сущности, почтенный Квинлан, – ответил я, – если что и можно сказать в пользу Зерита, так это что он не из…

Меня остановили, ловко подхватив под руку:

– Вот ты где! Я думала, прогуливаешь.

Я обернулся. И растерял все заготовленные колкости.

Вознесенные над нами! Эта женщина умела себя подать.

Таких платьев я еще не видывал. Тисаана выбрала темно-красное – само собой – с золотой вышивкой, подчеркивавшей двубортный лиф, покроем напоминающий о военном мундире. Плечи угловатые, рукава открытые, и под ними виден багровый шелк доходящих до локтя перчаток. Талию охватывал широкий золотой пояс, а из-под него складками струились широкие юбки, меняя цвет от бордового к черному. В разрезе спереди поблескивали сапоги – на каблуках, со шнуровкой до колена.

Я вздернул бровь. Тисаана сладко улыбнулась мне.

Вот это представление!

– Простите, что перебиваю, – промурлыкала она, – однако мы опаздываем на важнейшую встречу.

Я старательно изобразил изумление:

– Вознесенные, и верно ведь: самое время опаздывать на важнейшую встречу! – Я натянуто улыбнулся Квинлану. – Рад был повидаться, сударь.

Я не дал ему времени ответить. Мы с Тисааной двинулись через зал, и ее рука словно невзначай легла мне на локоть.

– Ты собирался наговорить ему гадостей, – упрекнула она.

– Ты же не слышала.

– И так ясно.

– Он их заслужил.

– Не сомневаюсь.

Она улыбнулась мне – настоящей улыбкой, а не искусным подобием, какое досталось Квинлану. Я задумался, сознает ли она, насколько сияние этой улыбки затмевает ее игру. При такой наружности, как сегодня, да с этой улыбкой она могла бы покорять миры.

Когда наше отражение мелькнуло в одном из высоких зеркал на дальней стене, я заметил, что мы идеально сочетаемся. На мне был двубортный военный мундир, темно-фиолетовый с красной и золотой отделкой и отворотами. А ее наряд словно отражал мой в более ярких, женственных тонах.

Надо же, обо всем-то она подумала.

Она поймала в зеркале мой взгляд:

– Что ты так смотришь? Нравится мое платье?

– Не знаю. Уж очень благопристойное. – Я скользнул взглядом по знатной гостье, не потрудившейся прикрыть складки на шее. – Удивляюсь, что ты не выбрала что-нибудь более завлекательное.

– Ты же знаешь, какая я застенчивая.

Она похлопала ресницами, а я закатил глаза.

По правде сказать, она привлекала множество взглядов – одни смотрели украдкой, другие открыто. Тисаана купалась в общем внимании, а вот у меня от этих взглядов зубы скрипели.

На балу Орденов было иначе. В ту ночь она оделась так, чтобы выставить напоказ свои шрамы, показать Орденам, как скотски с ней обошлись. А сейчас? Ее платье напоминало о силе, подыгрывало шепоткам, которые преследовали ее – нас – после сражений. И да, в этих взглядах я видел восхищение. Но видел и страх, и мелочное осуждение.

Что ни говори, здесь собралось высшее общество. В Орденах даже самые заносчивые волей-неволей восхищались искусством, кому бы оно ни принадлежало, а высшее общество побаивалось непохожих и особенно тех, кого почитало ниже себя. А больше всего они ненавидели тех, кто «забыл свое место».

«Я слышал, она была рабыней, – шептались они. – Да еще и шлюхой? Вообразите! Юная шлюха служит королю нищих. Как это забавно! Как они подходят друг другу…»

Заслышав в толпе такой шепоток – достаточно громкий, чтобы не пропустить мимо ушей, я невольно остановился и послал сплетникам такой взгляд, что у самого пальцы чуть не полыхнули огнем.

– Прошу прощения, – сказал я им. – Мы не расслышали. Не откажите повторить?

Парочка вытаращила глаза. Я не собирался им этого спускать, но Тисаана мягко потянула меня дальше:

– Макс… – В ее тихом голосе слышалось предостережение.

Я обжег болтунов взглядом и отвернулся.

– Без тебя не видать бы им этого нелепого праздника, – буркнул я. – Могли бы тебя поблагодарить.

– Кое-кто всегда смотрел на меня сверху вниз. И будет смотреть.

– Это не значит, что так должно быть.

– Когда это имело значение?

– Ты заслуживаешь лучшего.

Вот в этом все дело – в этих трех словах. Тисаана заслуживала лучшего, потому что была лучше их всех. Лучше гостей этого бала, лучше Зерита Алдриса, лучше того ублюдка, что чуть ее не убил. Лучше их всех до единого.

Тисаана едва заметно поморщилась – никто и не заметил бы. Но я за шесть месяцев знакомства научился распознавать малейшие перемены в ее лице, как бы искусно она ни играла роль.

Она прислонилась к стене, а я придвинулся ближе. Опять. И сразу меня окутал ее лимонный запах, лицо оказалось вплотную к ее лицу, ладони уперлись в стену над ее плечами.

– Ты заслуживаешь всего на свете, – пробормотал я.

Склонился ниже, вдохнул запах ее волос, ее кожи, скользнул губами по ее щеке там, где смуглая кожа встречалась с белой.

Она ответила слабым смешком:

– Всего на свете?

– Да. – Мои губы опустились ниже, поймали ее слабый выдох.

– Большие надежды, – пробормотала она.

Мои губы продолжили путь к ее шее, к мочке уха.

Она задышала чуть громче и издала еле слышный звук, от которого весь мир для меня пропал.

– Какие же вы оба… милашки.

Как видно, не весь мир.

Мы с Тисааной рывком отодвинулись друг от друга. Нура вышла из-за угла, остановилась, скрестив руки, и смотрела на нас без улыбки. На ней было облегающее белое платье с длинными рукавами и высоким горлом – узкое, без украшений.

– Нас хочет видеть Зерит. Боюсь, у вас даже не будет времени принять холодную ванну.

Эта фраза вполне заменила ведро холодной воды. Ничто не могло сбить настроение лучше призывающей руки Зерита.

– Зачем? – Тисаана помрачнела.

– Не знаю. Он, насколько я понимаю, в своем крыле.

Я помолчал.

– То есть он сидит у себя, вместо того чтобы выхаживать павлином, торжествуя свою победу?

Нура так поджала губы, что стало ясно – она тоже удивлена.

– Именно так.

У меня зародилось дурное предчувствие. Мы переглянулись, – видно, все трое подумали об одном. И молча пошли к лестнице.

За время Ривенайской войны я несколько раз побывал во дворце в крыле короля. Там было красиво – той же душной красотой, какой отличался весь дворец. Покои были достаточно просторны, чтобы вместить целый дом, и уж точно просторнее комнат Зерита в Башнях. Стекло потолков главного зала разбрасывало блики солнца по черной мраморной плитке полов. Немногочисленные предметы обстановки беспорядочно жались к стенам, словно Зерит велел вынести вещи Сесри, а своими заменить не успел.

Он не показал, что заметил нас. Стоял у окна, глядя на разбредающихся по дворикам гостей.

Дверь закрылась, и мы неловко остановились, дожидаясь, пока он обернется.

Наконец Нура откашлялась.

– Что за срочность?

– Никогда не считал себя наивным.

Голос Зерита звучал непривычно тихо; обычное ленивое обаяние сменилось хрипотцой, от которой у меня зашевелились волосы на загривке.

– Откуда бы взяться наивности в мире, который меня вырастил, – продолжал он. – Какая тут наивность, когда шестилетним видишь, как умирают от голода. И все же там можно было поторговаться за жизнь. Вот в чем моя ошибка. Я думал, что выторговать можно все. Думал, это так просто. Сделаю правильные ходы. Задам жару кому следует. Наряжусь как положено, приму подобающий титул, подцеплю под ручку подходящую женщину. И будет мне власть.

Он наконец-то обернулся к нам.

Я проглотил ругательство.

Он походил на ходячего мертвеца. Глаза утонули в темных тенях, по бледной коже вальтайна разбегались паутиной черные жилки. Он страшно отощал с тех пор, как я видел его в последний раз. Волосы свисали на лицо белыми щупальцами – нечесаные, неприбранные и, кажется, давно не мытые.

Корона никогда не была ему к лицу, всегда казалось, что на его голове она плохо сидит. А сейчас она выглядела неуместной до смешного, словно кто-то вырезал кусок с парадного полотна и приляпал на посмертный портрет.

Он уперся взглядом в Тисаану:

– Этого не выторгуешь, да, Тисаана? Все равно, что у тебя есть на продажу. Отдаешь все за приз – яблоко с вырезанным на боку миром… – Он с кислой улыбкой оглянулся на гостей за окном. – А оно, оказывается, прогнило насквозь.

– Зерит, – негромко отозвалась Тисаана, – тебе нехорошо?

Вырвавшийся у него звук мало походил на смех.

– Конечно мне нехорошо. Я окружен предателями.

Он взглянул на Нуру. Потом на меня. И на гостей во дворе. И наконец снова на Тисаану:

– У меня для тебя подарок, Тисаана.

Мое предчувствие стало ужаснее некуда.

Зерит дал знак стражнику у дверей. Двери открылись, в комнату втащили двоих, бросили на колени у наших ног.

Первой была богато одетая женщина с выбившимися из изящной прически золотыми прядями.

Вторым – тощий парень, медноволосый. Когда он поднял голову, я увидел обезображенное лицо – рассечена губа, две треугольные дыры на месте носа.

Тисаана коротко всхлипнула:

– Вос…

Глава 52

Тисаана

Мои повисшие руки сжались в кулаки, сердце бешено стучало. Вос смотрел на меня сквозь путаницу рыжих волос и презрительно скалил зубы.

Зерит отпустил стражу, выслал за дверь. И улыбнулся мне. От каждого его взгляда у меня что-то омерзительное шевелилось под кожей. Решайе с отвращением отпрянул и шепнул:

…Он отравлен…

«Отравлен?»

…Слишком долго играл с магией не по своим силам. Он опасен…

– Тисаана, – заговорил Зерит, – почему ты солгала о своем похищении?

Похолодев, я бросила взгляд на Воса:

– Зачем он здесь?

Улыбка Зерита не дрогнула.

– Он здесь потому, что подарил тебя Атрику Авинессу. Разумеется, через посредство госпожи Эрксан – вот она, преданный друг Авинесса.

У меня свело челюсти.

Вос. Боги, конечно же.

Я и раньше с трудом сдерживала ярость при мысли о том похищении. Но сейчас, когда предо мной стоял на коленях Вос, подавить ее стало почти невозможно.

…Как ты уверяла, что бывает по-другому! А я сотни лет вижу, как повторяется одна и та же история. Столько предательств!..

Решайе обвился вокруг моей обиды. Опасность! Я тщательно сдерживала себя, не позволяя ему перехватить власть.

– Не понимаю, – сказала я.

– Тисаана, не лги мне.

– Мне ничего не известно об участии этих людей.

Строго говоря, это была правда.

У Зерита дрогнули губы.

– Тогда это станет для тебя ударом.

Он склонился ко мне, и я, отвлекшись на пугающую неловкость его движений, на темнеющие сосуды вокруг глаз, вздрогнула, когда в ладонь ткнулось что-то холодное.

Я посмотрела.

Кинжал.

– Как удачно для тебя, – продолжал он, снова отходя к окну, – что ты можешь сейчас же осуществить правосудие.

Госпожа Эрксан рухнула на пол, рыдая:

– Нет, умоляю, нет, нет, не надо…

Но Вос взглянул мне прямо в глаза и вздернул подбородок, подставив горло под удар. Его неподвижное лицо выражало вызов, но меня наружностью не одурачишь. Ни он, ни она не ограждали своего сознания. Их ужас пожирал воздух. Страх Эрксан был как у застигнутого врасплох зверька, хрупкий и острый, – она в жизни своей ни разу не страдала. А страх Воса отягощал темный опыт. Да, он боялся смерти. Но он знал, что такое боль. Он знал, что такое страдание.

…После всего, что он перенес, смерть для него будет милостью. Он заслужил свою судьбу тем, что сделал с нами. Он гнется под ее тяжестью…

Я солгала бы, сказав, что ничто во мне не требовало мести. Этот клочок раскаленного добела гнева и отыскал во мне Решайе. Там горела ненависть к Восу – за то, как он со мной поступил.

Наверное, так же Вос ненавидел меня за ту давнюю ложь. За ложь, что разрушила его жизнь.

Я не отвела взгляда, когда сказала:

– Оставь ему жизнь.

Удивление Решайе прошло по мне рябью, и в тот же миг Зерит рывком развернулся:

– Ты умоляешь подарить ему жизнь? Ты половину души отдала за то, чтобы ему помогли. А он выдал тебя Авинессу на смерть. Или на пытку, на расчленение. И ты говоришь мне: «Оставь ему жизнь»?

Он повернулся к Максу:

– А ты что же? Ты, как понимаю, полон любви к нему за его дела?

Макс заметно напрягся, сжал зубы:

– Зерит, ты ведешь себя как безумец.

– Безумец? – Зерит разразился лающим хохотом. – Да я никогда не мыслил так здраво! Даже удивительно, как проясняется разум, когда добьешься всего, чего желал.

– Вот именно, – заговорила я. – Ты получил всё, чего желал. Ты король. – Я прошла к окну, указала подбородком на гуляющих внизу. – Теперь дай им то, чего желают они. Может быть, они пока еще отказывают тебе в любви, но покажи им, что ты станешь таким королем, в каком они нуждаются. Покажи, что ты не чужд милосердия.

Зерит замер как бы в задумчивости и тихонько выдохнул:

– Милосердия? Хм, а того ли они желают?

– Твоя война окончена, ты победил, – сказал Макс. – Бери свою победу и успокойся.

Его слова будто порвали какую-то нить, сдерживавшую до сих пор Зерита, – он весь окаменел, сверкнул глазами, презрительно скривил губы.

– Моя война не окончена. Я все еще окружен проклятыми изменниками. Моя война только начинается.

У меня что-то оборвалось в животе.

Нура шагнула вперед, ее взгляд заметался между нами.

– Зерит, мы уже обсуждали это…

– Мы? – прорычал он. – Нет никаких «мы»! Думаешь, я не знаю, что ты затевала, моя милая, моя верная Вторая? Думаешь, я не понимаю, что сотворила со мной твоя помощь?

Нура округлила глаза.

Но Зерит, не дожидаясь ее отклика, вновь обернулся ко мне. Он двигался рваными рывками, как если бы все члены его тела держались на обвисших веревочках.

– Казни их, – приказал он.

При этих словах узы договора стянули меня петлей. Пальцы сжались на рукояти кинжала.

…Он заслужил… – прошептал Решайе.

И это было бы так просто, но…

Нет, я не хотела его убивать. Как бы ни поступил со мной Вос.

– Нет, – выдавила я.

Но каждая мышца моего тела рвалась исполнить приказ Зерита. Я продержалась считаные секунды.

А потом Зерит закатил глаза, ахнул, и, не успела я опомниться, кинжал вылетел из моих пальцев.

– Прекрасно. Тогда стой, где стоишь.

В два плавных шага он оказался за спиной госпожи Эрксан, вздернул ее за волосы, и женский крик разорвал воздух, а потом все залила кровь. Все, все – мое лицо, пол, окно. Ее крик перешел в бульканье. Прекрасный белый костюм Зерита стал багровым.

Ее тело мешком осело на пол. Вос отползал от него, оскальзываясь в крови.

Сделай что-нибудь!

Но приказ Зерита приковал меня к месту: «Стой. Стой. Стой».

Зерит повернулся к Восу, поднял кинжал…

И тогда между ними оказался Макс, поймал Зерита за руку:

– Ты действительно желаешь так начать свое правление? Спрятавшись от подданных, с головой утонув в безумных подозрениях?

– В твоих устах это чудесно звучит! После того, сколько ты мне лгал! – В глазах Зерита темнела звериная ненависть. – Ты меня уверял, что рассказы о Трелле преувеличивают. И ты хочешь меня уверить, будто кругом не предатели, когда предатель ты сам?

– Я не…

– Ты мне лгал!

Они сцепились, каждый силился разорвать хватку другого. На коже Зерита уже искрилась магия – странная, тошнотворная магия, я никогда такой не видела. На лице Макса мелькнула боль.

– Я думал, будто нуждаюсь в тебе, – шипел Зерит. – Будто мне нужно твое имя, твое происхождение. Как это жалко!

Нура придвинулась к ним, и Зерит, не сводя глаз с Макса, рявкнул:

– Не двигаться, дрянь!

Она застыла как вкопанная. Приказ сковал и ее – то ли силой его магии, то ли властью заключенного ею договора, а может быть, тем и другим. Его ядовитая магия наполнила зал, у меня от нее мутилось в глазах.

«Стой. Стой. Стой».

Моя магия потянулась к разуму Зерита – это была крайняя мера, – и я едва не задохнулась.

Он ушел далеко, очень далеко.

Его разум кишел червями, прогнил насквозь. Он даже не потрудился прикрыть свои мысли, если это еще можно было назвать мыслями. Там ничего не осталось, кроме боли и ярости. Ему не было дела до завоеванной власти. То, на что он надеялся, так и не далось в руки. Дыра, которую он думал залатать властью, зияла в нем по-прежнему.

И меня накрыло ужасное понимание: он не остановится. Этот человек способен на все.

Я напряглась, приготовившись к худшему.

Но Зерит протяжно вздохнул. И выдохнул воздух. И выронил нож. Отступил на шаг.

Я почти почувствовала облегчение.

– А на самом деле, – холодно проговорил Зерит, – так легко больше в тебе не нуждаться.

Я не успела ничего предпринять, даже если бы могла.

Удар молнией распорол воздух. Боль ворвалось мне в голову, перед глазами встала белизна. Когда я прозрела, Макс лежал ничком, по его рубахе растекалась кровь. Зерит стоял над ним, весь облепленный своей мерзостной магией, густой, как его ненависть. А я все не могла двинуться с места.

Макс быстро опомнился, вздернул себя на ноги, вызвал огонь на кончиках пальцев. По одежде Зерита поползли огоньки.

Но Зерит только улыбнулся.

И ударил снова.

В этот раз магия усилилась, вышибла воздух из моих легких. Макс ответил, огонь разгорелся ярче. Он был хороший боец. И, как ни сильна была магия Зерита, от его тела осталась лишь тень прежнего.

Но его магия…

Ее новый взрыв снова сбил Макса с ног. В этот раз он поднимался медленнее.

Зерит его убивал.

Надо было что-то делать.

Но договор меня изувечил. Все мое существо рвалось повиноваться – исполнить приказы Зерита. Защитить его.

Мой договор крови. Мой… но… если…

Эту мысль породило одно лишь отчаяние.

«Решайе. Помоги мне! Договор связывает меня, не тебя. Вместе мы сумеем это прекратить».

Решайе изучил мою панику. И ответил холодно:

…Зачем?..

Макс лежал ничком. Воздух загустел от огня и еще больше загустел от магии Зерита. А Зерит наступал.

…Разве он этого не заслужил? Он меня бросил…

Ненависть моя хлынула через край.

«Ты, чудовище, только об этом и думаешь? О своих обидах?»

Решайе ответил рычанием.

…Ты не знаешь моих страданий!..

«Ты потому и со мной, что я знаю о твоих страданиях все».

Нас обоих захлестнули мои воспоминания. Руки Эсмариса. Его кнут. Предательство – в моем сердце и в его. Моя кровь на договоре с Зеритом.

…Он за мою любовь меня бросил. После того как взял у меня все, что было. Они всегда так. И ты такая же…

«Твой гнев не от любви. Любовь бескорыстна. И по-моему, ты это когда-то знал. По-моему, та частица тебя, что показалась мне в имении Микова, понимает».

Новый удар. Макс приподнялся на колени, пошатнулся. Кругом огонь и тень. На сколько ударов еще хватит Макса?

Я не позволю! Я напряглась каждой жилкой. Решайе озадаченно изучал мое отчаяние.

…Твоя жизнь привязана к Зериту. А ты хочешь выступить против него? Даже ценой своей жизни?..

Макс бросил взгляд на меня. Он не решится убить Зерита – пока есть хоть малая вероятность, что этим убьет меня. А Зерит готов убить Макса. Он будет убивать тысячами. Он не остановится.

Мне не пришлось отвечать.

…Вижу… – с удивительным спокойствием сказал Решайе.

Что-то щелкнуло во мне, вставая на свое место.

Все кончилось мгновенно. Магия заискрилась на моей коже. Зерита швырнуло через всю комнату прямо на меня. Мы вместе повалились на пол.

В первое мгновение его исхудалое лицо потемнело от ярости. Он, рыча, навалился на меня, будто тянулся поцеловать. По моим губам медленно расползалась улыбка Решайе.

– Ты прав, глупый король, – прошептал мой голос без акцента.

Ярость Зерита сменилась растерянностью, а за ней пришла боль, открыв дорогу страху.

Страху, когда он почувствовал мой клинок между ребрами.

Решайе погладил его по щеке, как любовника. За моими пальцами тянулась гниль, пожирала кожу, мышцы, кости.

– Ты был наивен, – промурлыкала я.

Мне выпал один миг прекрасного удовлетворения – увидеть, как умирает Зерит. И я успела подумать, что он, может быть, все же блефовал, преувеличивал свою силу – и проклятие, связавшее наши жизни, было враньем.

Я нашла глазами взгляд тяжело поднимавшегося с земли Макса. В его глазах стоял ужас.

«Ничего, – хотела сказать я. – Смотри, со мной все хорошо».

И тут что-то ухватило меня, словно всплывшее из глубины чудовище потянуло на дно.

Не прошло и секунды, как меня не стало.

Глава 53

Эф

– Они нам ничем не помогут, – говорила Сиобан, расхаживая по комнате. – Надо немедленно двигаться дальше. Чем меньше мы здесь задержимся, тем лучше.

Мы собрались в гостиной отведенного нам жилья. Окна занимали целую стену, их окружал вьющийся плющ, за окнами под звездным небом лежала столица Нираи. Прекрасный вид, только у нас не было времени им любоваться.

– Я склонен согласиться, – сказал Ишка. – Они явно не поддерживают нашего дела.

– Не уверен, что это так. – Кадуан нахмурил брови.

– Именно что так! – Ашраи, фыркнув, воздел руки к небу. – А чему мы удивляемся? Шайка еретиков-полукровок не поймет нашего горя, да им и дела нет.

– Но они знают, что происходит, – сказала я. – Уверена, что знают. Вы видели лицо Аталены? Ей что-то известно. А Эзра не хочет сказать.

– Можно ли его в том винить? – пробормотала Сиобан, и Ишка согласно хмыкнул.

Она была права. Я не могла признать Эзру и Аталену «еретиками-полукровками», как выразился Ашраи, но признавала, что у них нет причин нам помогать. В животе у меня стянулся закрученный узел вины. Наверное, глупо было сюда стремиться, и надо скорее уходить, пока наша глупость не получила огласку.

– Мы многое отдали, чтобы сюда попасть, – пробормотала я. – Жаль, если все это было напрасно.

Я прошла к окну, выглянула наружу. Город уходил вниз ступенями, мерцающие огоньки освещали улицы и прохожих. Напрягая зрение, я различала смеющихся, болтающих горожан. На соседнем балконе два старика курили трубки и пили вино.

– Здесь все не так, – забормотала я, – как мне представлялось. Здесь…

– Хорошо, – договорил за меня Кадуан.

Я удивленно покосилась на него. Я весь день за ним наблюдала, ожидая того, чего так и не дождалась.

– Я думала, тебе здесь будет тяжело. Видеть всех этих людей.

– Разве ты их не ненавидишь? – тихо спросила Сиобан.

Кадуан все смотрел за окно.

– Я думал, что ненавижу. Но попал сюда и… – Он обвел рукой город. – Я смотрю и не нахожу здесь ненависти, уничтожившей мой народ. Мне видится в этом… надежда.

– Мечты, – буркнул Ишка. – Я был знаком с Эзрой – когда-то давно. Он был хорошим воином и правителем. Но теперь он живет в мире грез и сам это понимает, хоть и скрывает от жены и детей.

– А вдруг это не грезы! – вырвалось у меня.

И опять Ишка послал мне этот взгляд, в котором мерещилась чуть ли не жалость:

– Возможно, это светлые грезы. И все равно это грезы. Таких союзов не приемлет сама природа. У него на глазах будут стареть и умирать жена, дети и дети детей. Пускай сейчас возделанный им сад прекрасен, но он увидит его увядание. И это если прежде не увидит, как его выжигают пришельцы.

Его слова отозвались во мне неожиданной болью. Я прижала пальцы к стеклу, вглядываясь в город внизу.

– Разве создание чего-то стоящего не важнее страха увидеть его гибель?

– Думаю, важнее.

Все мы круто обернулись на голос от дверей. Там стояла Аталена, на ее пальцах горел одинокий огонек. Повелительница, поняла я.

Она метнула взгляд на Ишку:

– Ты должен почитать себя счастливцем, что у твоей жены сердце добрее твоего.

Ишка только голову склонил:

– Я говорил необдуманно и жестоко. Прости, я лишь…

– Ты говорил правду – как она тебе видится. Не стану отрицать, что такой она видится и многим другим. – Она взглянула на меня, на Кадуана. – Но я рада, что не все гости считают мою семью ошибкой природы.

– Я… – начал было Ишка.

– Не нужно извиняться. – Королева махнула рукой.

Она повернулась к Кадуану, шагнула ближе, всматриваясь в его лицо:

– Ты сделал предложение. Это так?

– Так, – кивнул Кадуан.

– За то, что я тебе расскажу, мне нужна уверенность, что мой дом, когда за ним явятся люди, будет под защитой.

– Если ты расскажешь то, что нам нужно знать, – сказала я, – люди ни за кем больше не явятся.

Она поморщилась:

– Будем надеяться.

Пройдя к столу посреди комнаты, она опустилась на колени и, достав из кармана пергамент, развернула. Лист накрыл собой весь стол. На нем была карта – очень старая, чернила выцвели. У верхнего края я распознала земли фейри: Дом Кораблика, Дом Тростника, Дом Бурных Волн. Еще дальше к северу линии становились неопределенными и прочерчены были слабо, будто картограф знал: что-то там есть, но не слишком представлял что. Посередине карты располагался остров Нирая. А дальше к югу лежали человеческие земли, границы стран, о которых я слишком мало знала.

– Вот, – заговорила она, – причина того, что происходит. Человеческие народы погрязли в войне. До меня дошли лишь отголоски, но, судя по рассказам, такого кровопролития там не видели много лет. – Она обвела рукой несколько человеческих государств на юге. – Участвуют в ней все эти страны. Три больших государства напали на соседей, пытаются их завоевать. Часть этих королевств уже пала. Видите ли, одни общества продвинулись в применении магии дальше других.

– Люди, вернув себе магию, сместили равновесие, – пробормотал Ашраи.

– Да, резко сместили. – Аталена кивнула. – И раньше некоторые из этих стран были в руках сильнейших, уступая им в военной силе и богатстве. А теперь? Власть быстро переходит из рук в руки. Многие лишились родины. У них остались лишь две надежды. Одна – найти себе новый дом, недоступный завоевателям. Вторая – сделать себя сильнее врага и отвоевать прежний.

Сделать себя сильнее. Именно это заподозрил Кадуан, изучив тело измененной фейри из Дома Тростника.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Сиобан.

– Что-то знаю от наших, еще скрывающихся в человеческих королевствах. Что-то от проходивших торговцев. А еще кое-что… – Она помолчала, а потом заговорила новым, более натянутым голосом: – Месяца четыре назад у нас побывали гости. Люди, лишившиеся дома и искавшие у нас убежища. Прежде нам не случалось принимать в своих стенах столько людей, но ни у кого не хватило духу им отказать. Они провели здесь две недели, прежде чем я поняла: у них есть и тайная цель.

Аталена сглотнула, уставившись в пустоту, а потом она откашлялась и указала на карту:

– Они пытались выкрасть ее у нас.

Я рассматривала карту. Каждый народ на ней был обозначен своим символом. И я увидела, как много значков отмечают тех, кто подвергся удару. Дом Камня, Дом Тростника. И даже Итару.

– Что они означают? – Я указала на пометки рядом с каждым из этих народов.

– Даже мой муж на несколько сотен лет моложе тех, кто помнил назначение этой карты. – Она наморщила лоб. – Но легенды говорят, что эти метки обозначают скрытые залежи магии – особые места, где она сильнее всего. Или, может быть, где спрятаны магические изделия. Разное говорят. – Она покачала головой. – Признаться, я подозреваю, что вымысла в легендах больше, чем правды. Но не думаю, чтобы это что-то меняло. Суть в том, что люди дошли до отчаяния и они в это верят. Им и малейшего шанса довольно, чтобы толкнуть на…

– Уничтожение целых народов? – тихо подсказал Кадуан.

И Аталена умолкла, замолчала так, что я долгую минуту думала – не ответит.

– На чудовищные злодеяния, – наконец прошептала она. – Воистину чудовищные. Те люди, которых мы приняли как гостей… – Голос ее прервался. – Они убили мое дитя. Я услышала крики, вбежала в комнату дочери и увидела – они прижимают ее к полу. Кровь…

Она задохнулась, словно подавилась словами. И не поднимала взгляда от стола.

– Кровь была повсюду. Они вскрыли ей жилы на запястьях. Там было двое из повелителей – вальтайн и соларий, они наводили какое-то заклятие, что-то, что должно было связать ее, превратить мою милую дочурку во что-то…

Она замолчала, и мне пришлось моргнуть, отгоняя налетевшее вихрем воспоминание: отец держит меня за горло, прижимая к кровати. Накатила дурнота…

Аталена повернулась к нам.

– Я заставила их говорить, – кривя губы, обронила она. – Заставила объяснить, чего они добивались. И они рассказали, что их ведут легенды – неподтвержденные, как и те, что обозначены на этой карте. Будто бы кровь фейри несет в себе могущественную магию, которой можно повелевать, или пожирать ее, или… или изменить. По их словам, их уверили, что смешанная кровь сильнее других. Что она увеличивает силы того, кто ее подчинит. Что жизнь моей дочери-полукровки ничего не значит против жизни их народа.

Ее голос истекал болью. Пусть она и была человеком… я тоже чувствовала эту боль. Я так затерялась в ней, что не додумалась, что следует из ее слов, пока Ишка не спросил:

– Это как с эсснерами?

Я чувствовала на себе его пристальный взгляд. Чувствовала так, что кровь отхлынула у меня от пальцев. Кадуан, сидевший рядом, напрягся.

– Не знаю, – ответила Аталена, – и знать не хочу. По мне, это похоже на кучу конского навоза. Сказки! Люди, как никто, умеют верить в сказки. Это наше преимущество, оно и продвинуло наше общество так далеко вперед. – Она смотрела куда-то вдаль. – Я всегда считала удачей свою встречу с Эзрой. С фейри, который верит всем своим существом, как верят люди. Это прекрасно. Но это и опасно. Люди, следуя за сладкой ложью, дойдут до края земли. Они будут умирать за нее – и убивать за нее.

Я снова увидела ее глаза – они блестели ярче, острее, смертоноснее.

– Вот что мне известно. Люди в отчаянии. Им больше некуда идти. И они не остановятся. Знаю, вы можете считать их мелкими и слабыми, но они постоянно приспосабливаются, обновляются. Настоящая война между людьми и фейри была бы страшным бедствием. Погибнут миллионы. Я костями чую. Но…

Она опустила руку в карман и извлекла из него измятый листок пергамента. И выложила его на стол.

– Что это? – спросила я.

– Письмо от предводителя некоего союза человеческих государств. Мой муж о нем не знает, и я не хотела бы, чтобы узнал.

Я взяла письмо, развернула и пробежала глазами.

– Вскоре состоится встреча. На одном из южных островов вдали от побережья, – пояснила она. – Я забрала это письмо у одного из пришедших сюда людей. Там будут все вожди, и предводитель того отряда тоже.

– Почему ты скрыла от Эзры? – спросила я, и мне показалось, что Аталена сейчас сломается под грузом горя.

– Мой муж прячется за легкими улыбками, но смерть нашей дочери выточила из него всю кровь. Даже камню больно видеть, как увядает его сад.

Ишка пристыженно отвел глаза.

– Он с самого начала не хотел принимать тех людей. Эта вина на мне до конца жизни. Но он теперь, как никогда, боится потерять семью. Я тоже боюсь, но знаю, что это и случится, если мы будем бездействовать. Я хочу, чтобы вы сделали то, чего не могу я.

– С чем мы должны прийти на эту встречу? – спросил Ашраи.

– Я знаю, там есть те, кто желает мира, а не бесконечной войны. Вы могли бы их убедить, договориться с ними. Заключить договор. Пока что они видят в нас не людей, а животный мир.

Она казалась такой разумной, а верила в невозможное, как малый ребенок.

Но ее лицо стало жестким, и в глазах загорелся гнев.

– Или вы могли бы перебить предводителей на месте и посмотреть, как развалятся их обезглавленные войска.

Убить людей, сотворивших такие злодейства, показалось мне очень неплохой мыслью.

Аталена встала:

– Я ничего не прошу, кроме защиты для Нираи. Того, что от нас осталось. – Боль смяла ее лицо. – Мы уже принесли болезненные жертвы. И я надеюсь, что никому, ни фейри, ни людям, не придется приносить новые.

Глава 54

Макс

Казалось, я вижу себя чужими глазами.

Когда упала Тисаана, кто-то вскрикнул – я? Я смотрел, как ползу к ней по полу, спотыкаюсь о труп Зерита, оскальзываюсь на теплой крови. Я подхватил ее, щупал пульс, дыхание – хоть что-то.

Она не отзывалась.

Я смотрел, как прижимаю к себе безжизненное тело, как ору ему в нарастающей панике: «Тисаана, ты меня слышишь, Тисаана, открой глаза, о чем ты думала, несносная дура, зачем ты это…» – а в голове утверждалась единственная мысль: «Это конец. Другой мир».

Потому что когда я представлял себе будущее, оно неизменно сводилось к лицу Тисааны. Без нее будущее умрет.

Тисаана не шевелилась.

И тогда мир снова собрался воедино.

Нет, я ее не отпущу.

Я нашарил в кармане чернильницу и пергамент. Развернул. Не знаю как, трясущимися руками нацарапал стратаграмму и прижимал к себе Тисаану, пока мир вокруг растворялся.

Приземлились неудачно. Подо мной разлетелся стул и кофейный столик. Кто-то вскрикивал, кто-то испуганно ахал – еще бы не ахнуть, когда в злачную мериатскую кофейню вваливаются два окровавленных тела.

– Что тут, прокляни Вознесенные?..

Эомара откинула занавеску, отгораживавшую кабинет. Вытаращила глаза.

– Помоги, – проскрежетал я.

– Макс, какого…

– Эомара, скорее. Пожалуйста.

Она взглянула в мое перепуганное лицо, потом на тело у меня на руках:

– Давай ее сюда.

Одним толчком магии она с грохотом сбросила все со стола и указала мне на расчищенное место – клади сюда. Темное дерево тут же окрасилось кровью – моя смешалась с кровью Тисааны и Зерита.

Будто издалека доносилась брань и расспросы ошарашенного Эрика. Эомара рявкнула на него, чтобы заткнулся.

Я видел только неподвижную грудь Тисааны.

– Что с ней? Это же… да подвинься, я и осмотреть не могу, пока ты тут торчишь.

Оттолкнув меня, она склонилась над Тисааной. И, увидев что-то в ее лице, строго взглянула на меня:

– Это то самое, да? О чем ты говорил в прошлый раз?

Эрик мыкался рядом, держал Тисаану за запястье:

– О, на вид ничего хорошего.

– Хватит, Эрик. Макс, это оно?

– Скажи, что мне делать, – с трудом выговорил я пересохшим ртом.

Эрик выпустил руку Тисааны:

– Вознесенные над нами, она умерла!

– Хватит, Эрик!

Эомара сдвинула рукав и вздернула брови при виде украсивших предплечье Тисааны шрамов.

– Ты говорила, оно отнимет прорву силы, – сказал я. – То проклятие. А Вардир что-то толковал насчет смешать нашу магию – вроде бы это возможно, – чтобы отдать ей, сколько надо…

– Нет. – Эомара покачала головой. – Невозможно. Это убьет обоих.

– Плевать мне на невозможно. И тебе тоже, потому я к тебе и пришел.

Она послала мне долгий жесткий взгляд, сурово поджала губы. Ее рука еще обнимала Тисаану, нащупывала пульс, которого не было, и с каждой секундой этого страшного молчания Тисаана ускользала все дальше.

Некогда было колебаться.

Я открыл второе веко, и сила с ревом хлынула сквозь меня – посыпалась искрами на растопку.

Эрик выругался, отскочил, Эомара округлила глаза:

– Макс, что ты?..

– Эомара, не говори мне про невозможно.

Она чуть помедлила и потянулась к моей руке. Я ощутил в ее прикосновении легкое биение магии – ее магия тянулась ко мне, испытывая, изучая.

Когда она снова взглянула мне в глаза, решение было принято.

– Унесшее ее проклятие требует жизни. Возможно… эта твоя магия достаточно глубока, чтобы изменить цену, но все равно цена будет зверски высокой. Макс, ты должен это понимать. Что ты отдашь, мы можем узнать спустя годы. Или десятилетия.

– Готов. – Я не медлил с ответом.

Что-то смягчило жесткое лицо Эомары – может быть, жалость. Она отрывисто кивнула и бросилась к книжным полкам, стала рыться в переполненных ящичках. Потом сунула мне в руку пузырек с голубой жидкостью:

– Выпей. До дна. Если не убьет, может, выживешь.

На вкус это было вроде яда, который кто-то уже проглотил и вылил с мочой. После двух глотков мой разум покрылся льдом. На третьем спутались мысли. А когда я допил, мир заколебался.

Эомара, склонившись над Тисааной, подхватила со стола нож и резанула ей по ладони.

– Жаль, что ты не прихватил своего дружка-целителя, – бросила она. – Того, красавчика.

Она уже ухватила мою светящуюся ладонь и провела по ней лезвием. Даже одетое магией, одетое пламенем, тело мое кровоточило по-прежнему. Кровь на горящей коже показалась ярко-красной.

– Очаровательно, – буркнула Эомара и, притянув руку Тисааны, устремила на меня строгий взгляд. – Когда начнешь, ты сможешь питать ее своей магией. Отдай столько, чтобы восполнить отнятое проклятием. В теории должно получиться. Но…

Мне было не до «но».

Я потянулся к окровавленной ладони Тисааны. Я мог бы поклясться, что чувствую ее, хотя моя магия солария не слишком подходила для таких дел. Но ее я знал. Помнил звук неслышных движений и невысказанных мыслей.

Это она! Еще здесь.

Тихо ахнула Эомара.

Я опустил взгляд. Моя кровь алой ниточкой тянулась вверх, как будто всплывала в воде. Кровь Тисааны тоже протянулась по воздуху навстречу моей. На долю секунды они зависли, как сходящиеся трещинки.

А потом я ударил по ладони Тисааны и сжал ее до белизны в костяшках.

И не отпускал.

Даже когда скрючился от боли. Даже когда вся комната раскалилась от бешеной вспышки моего пламени. Даже когда сама кровь в моем теле будто взбунтовалась против меня, будто некий отвратительный яд разом вливался в меня и выкачивал ее досуха.

Я не отпускал.

Потому что сквозь всю боль, сквозь расползающуюся по коже черноту я чувствовал ее. Она была далеко и уходила все дальше, но ошибиться я не мог.

Это она.

Глава 55

Тисаана

Кто живет, как жила я, тот привыкает к мысли о смерти. Я была совсем ребенком, когда мы бежали из Низерина. «Не смотри, Тисаана, – сказала мать, прижимая меня лицом к плечу. – Не смотри». Я и не смотрела.

А если бы посмотрела, что бы увидела? Свой разрушенный дом? Сталь в телах? Тело отца – мертвого или умирающего, – оставленное нами за спиной? Поняла бы я тогда, что такое смерть?

Но мать велела мне не смотреть, и я не смотрела, и смерть еще на какое-то время осталась для меня только словом. Мне было семь лет, когда иллюзорная безопасность разлетелась вдребезги. Сколько раз мать повторяла мне, чтобы не забредала далеко от деревни. Но в тот раз я не послушалась. И мы с другом тайком отправились на разведку. Мы вышли к расположению треллианских солдат. Время было обеденное, они все собрались у костра. Еду эти лодыри оставили без присмотра у палаток – там были фрукты, мясо, даже любимая моя черника, которой я не пробовала целый год. Берем – решили мы, твердо веря в свое проворство и ловкость. Ведь мы столько раз в игре вот так обворовывали друг друга. Для нас и это было игрой.

Мы выбрались из-за камня и стащили кусок мяса, потом второй. Это я пожадничала, это мне очень хотелось черники. И мы задержались чуть больше, чем следовало. Солдаты нас заметили, и мы бросились бежать – игра вдруг стала правдой. Я так бежала, что, пока домчалась к своим, меня почти не держали ноги. Я влетела в объятия матери и только тогда поняла, что мать моего друга стоит одна, раскинув для объятий пустые руки. Ее сын не вернулся.

Она сама оборвала свой крик, зажав рот ладонью, – даже в горе помнила, что шуметь нельзя. Пришлось в ту же ночь сниматься с места. На следующую ночь я надежно укрылась под одеялом, а наши мужчины вернулись обратно посмотреть, не удастся ли вернуть останки ребенка. Видно, солдаты поленились возиться с телом мальчишки. Я запомнила его одетое тенями тельце, увиденное в щель палатки, и приняла в себя холодную правду.

Тень стояла надо мной, и я тогда впервые увидела ее лицо. Она всегда следовала за мной по пятам. Просто я отворачивалась.

С тех пор перестала. С тех пор я всегда смотрела смерти в глаза.

Поэтому я думала, что, когда настанет срок, я не испугаюсь. Дура. Еще как испугалась. Я была в ужасе.

Перед тем как петля проклятия стянула мне горло, я успела почувствовать дикую досаду. Так много осталось – осталось несделанным. Я увидела маленькую девочку на задке телеги и других, не старше, закованных, с кляпами во рту. Я увидела улыбку Серела и все улыбки, которые для меня навсегда погасли. Я увидела тысячи матерей с пустыми руками.

Мне так многое нужно было доделать.

И мне так многого хотелось. Боги, как хотелось! Объятий Макса, его ехидных смешков, его взглядов искоса – я всегда знала, что эти взгляды только для меня. И солнца на щеках, и вкуса малины на губах, и глупых, совсем не смешных шуток. А жизнь заканчивалась вот так, на середине фразы, на полуслове, недописанной буквой.

Я увидела свои руки в золотых травах низеринских равнин.

Туда-сюда.

Я услышала шепот Решайе:

…Ты не хочешь уходить…

«Не хочу», – прошептала я.

…Почему? Этот мир всегда был к тебе жесток…

Да. Но сейчас, в последние мгновения, я вспоминала не Эсмариса. Я вспоминала не рабовладельцев, угонявших мою мать, не солдат, убивших моего маленького друга, не Зерита. Я помнила только, как люблю все, что оставалось позади, проливалось, как сладкое вино через край чаши.

Я вспоминала слова Саммерина, когда он сидел в кофейне, пуская дым изо рта.

– Потому что любовь сильнее боли, – пробормотала я. – Потому что все это не зря. Не бывает зря. А мне не хватило времени.

Может быть, его всегда не хватает.

Нить развернулась до конца. Боль осветила меня языками пламени. В них я видела лицо Макса. Боги, только бы это и его не убило. Ему так много надо доделать.

Нить натянулась, потянула меня в темноту, и ей не было дела, готова ли я, – это была смерть.

Я закрыла глаза.

Но что-то удержало меня, словно за руку схватило.

Я моргнула. Передо мной возникло лицо – я его видела и не видела, словно глаза не могли уловить очертаний. И все равно я его узнала.

Я никогда не видела лица Решайе таким настоящим, таким человеческим. Я даже цвет глаз различала – фиалковый.

…Не понимаю… – говорил он. – …Никак мне этого не понять. Я все ищу. Ваши дела – не мои, ваши чувства тоже, и никогда моими не были. Но времени мне хватило. Больше, чем хотелось бы…

Я догорала. Слова Решайе дымом плавали в воздухе. И единственным, что привязывало меня к миру, была его рука.

Далеко-далеко я ощущала знакомое присутствие – оно тянулось ко мне, и его я узнала бы где угодно. Нить магии пробивалась так же глубоко, как моя, и еще глубже, протягиваясь ко мне.

Макс.

У меня дрогнуло сердце. Но он был слишком далеко. Ему было не успеть ко мне раньше смерти.

Решайе – я это знала – чувствовал то же самое. И крепче обхватил меня.

…Я все ищу чего-то… – сказал он. – …И не знаю чего. Но может быть, найду, если не стану так жадно отнимать время у других…

Я увидела родных Макса, их лица, исковерканные недоумением и ужасом. Увидела горе Макса после того. И почувствовала, как недоумение и жалость Решайе морем простирается между нами.

…Это проклятие требует жизни. Не знаю, сойдет ли за жизнь то, что у меня есть. Но если да, я ее отдам. Отдам за твою…

Я уже уходила. Но все, что от меня осталось, встрепенулось в изумлении.

Решайе притянул меня ближе. Может быть, он улыбнулся.

…Ты обещала мне смерть…

Я честно собиралась исполнить это обещание.

«Почему? – задохнулась я. – Почему ты выбрал меня?»

…Почему? Почему теплое тело ищет укрытия от бури? Разве у него есть выбор? Вы состоите из множества осколков. Сколько было других – заполняющих пространство между осколками льдом или железом, чтобы притвориться целыми. Но ты…

Его пальцы проникли глубже, коснулись моего сознания в прощальной ласке.

…Какое прекрасное место… – пробормотал он. – …Для потерянной души…

И наше время кончилось.

«Прощай, Решайе», – шепнула я.

Это случилось быстро. Я остатками сил, как бритвой, полоснула по нити, связующей меня с Решайе. И в тот же миг Решайе выпустил меня – и кинулся в зияющую пропасть.

А светящаяся нить обвила меня, и истекающая магия меня отпустила, и жизнь вдруг с ревом хлынула обратно. Воздух ворвался в грудь – будто кирпичом ударили. Глаза распахнулись. Кровь снова бежала по венам.

Я лежала на столе в незнакомой комнате, среди сваленного грудой хлама. Но смотрела только на того, кто стоял надо мной и сжимал мою руку. Я не замечала крови на руках и на чернеющей, изъеденной гнилью коже – темные прожилки дотянулись почти до локтей.

Я видела только Макса, который склонялся надо мной, – в распахнутых глазах темнота и слезы. Вторые веки закрылись, его магия свернулась, и мы упали друг в друга, прижались лоб ко лбу – обессилевшие от усилий и облегчения, потому что чувствовали биение двух сердец, отбивавших ритм волшебной песни о втором шансе.

Глава 56

Эф

Конечно, мы должны быть на том собрании. Это решили сразу. Ведь мы узнали здесь именно то, что хотели узнать. Теперь мы знали, что толкнуло людей на внезапное нападение, и представляли себе, что можно ему противопоставить.

Но оставался важный вопрос. Да, мы отправляемся туда. Но что будем делать, когда доберемся?

Мне противна была мысль о переговорах – ненависть пробирала меня до костей. После того, что они сотворили, мне хотелось крови.

Однако…

Убийство предводителей никак не поможет избежать новой войны. Поднимутся другие, займут их место. И тогда, по всей вероятности, уже мы станем добычей мести, вместо того чтобы обезглавить и рассеять их войска.

А кроме того… сумеем ли мы победить в таком сражении? Нас пятеро против невесть скольких людей, обладающих невесть какими силами.

– Мы их раздавим, – заявил Ашраи, когда разговор после многочасовых споров пошел по кругу. – Не понимаю, что тут обсуждать? Что еще делать с теми, кто вытворяет такое?

– Если и раздавим, – пробормотал Кадуан, – то лишь разожжем новую войну. Пока что мы для них – случайное препятствие. А тогда станем врагами.

Он все водил большим пальцем по нижней губе, и глаза его задумчиво смотрели в никуда.

– Я думала, ты, как никто, рвешься их перебить, – удивилась Сиобан.

– Победы я желаю еще больше, чем мести.

– Благородно мыслишь, – заметил Ишка. Он остановился у окна, лицо его жестко застыло. – Но боюсь, вскоре мы потеряем столько наших, что первое станет неотличимо от второго. Не будет мести без победы, а победа без мести потеряет смысл. И там, где мы окажемся, будет очень-очень темно.

Мы спорили много часов, пока не поняли, что в эту ночь ни о чем не договоримся. Тогда мы разошлись, но уснуть я даже не пыталась. Слишком громко кричали мысли в голове. Поэтому я выбралась на улицы столицы Нираи.

Движение жизни, так украшавшее город при свете дня, не затихло и среди ночи. Было уже поздно даже для самых заядлых ночных сов и слишком рано для самых ранних пташек. И все же птицы в ветвях упорно вели свои грустные песни, и ветер дышал в лозах.

Странно, сколько наших воображали это место опасным и грешным. Здесь было красиво. Я остановилась у цветущей лозы. Кажется, я видела такую накануне, но тогда лепестки были сомкнуты, будто спали. Теперь цветок раскрылся, небесно-голубые лепестки будто сияли в лунном свете. Я погладила их, вспоминая слова Ишки о здешнем народе – что они, едва родившись, начинают умирать.

Этого цветка завтра не станет. Разве он от этого менее красив?

У меня за спиной хрустнула ветка.

Я насторожилась. Это уже в третий раз. Два первых я списала на ветер.

Теперь уж без ошибки – за мной кто-то шел.

Я медленно обернулась. Позади ничего не было, только лунные пятна на мостовой и заплетенная плющом садовая ограда.

Я так и осталась в наряде вишраи, в полотнище тонкого шелка. Но теперь под руками были рукояти клинков, которые я старательно укутала складками ткани. Я успела обнажить оружие, и тут мне тепло шепнули в ухо:

– Эти клинки мне знакомы.

Меня окружил клуб дыма. Отскочив, я развернулась назад и прижала острие к горлу противника.

Над сталью клинка я увидела лицо Орина. Он словно не заметил приставленного к горлу оружия, а голову вскинул, поглядывая на меня сверху вниз. По шее стекала одинокая капля лиловой крови.

Стало быть, мне не почудилось. Он действительно наблюдал за мной во время трапезы.

– Ты зачем за мной следишь? – прорычала я.

В его глазах сверкнул гнев. Эта искра показалась мне на диво знакомой, хотя откуда, я не вспомнила.

– Убери нож. Я не отвечаю тем, кто мне угрожает. И не позволяю шпионам лгать мне и моему королевству, скрывая свое настоящее лицо.

Я только теперь спохватилась, что наделала. Мои черные обсидиановые клинки сразу выдали во мне сидни, уж точно не вишраи.

Я медленно опустила клинок, но все еще готова была ударить.

Орин двумя длинными шагами отступил от меня, стер с горла каплю крови и хмуро взглянул на свои пальцы. Потом поднял глаза на меня, задержал взгляд на оружии, а от него медленно поднял к лицу.

Странный был взгляд. Не то чтобы похотливый, но… он пробирал насквозь.

– Ты сидни.

Я поежилась:

– Мне эти клинки подарили.

– А как же: все знают, как сидни любят раздавать подарки вишраи.

– Это…

Но он, казалось, меня вовсе не слушал.

– Ты дочь Сарейд, – тихо сказал он. – Так? Ты на нее похожа.

– Что? – Меня будто подбросило.

– Зачем ты здесь?

Он шагнул ко мне – я выставила перед собой клинок:

– Откуда ты знаешь мою мать?

Он замер, вскинув руки.

– Значит, она тебе не рассказала, – заговорил он после долгого молчания. – О своей жизни здесь.

– Здесь?

Я чуть не выронила клинки.

– О чем ты говоришь?

– Пожалуйста, не могла бы ты сперва убрать оружие?

Я не собиралась отказываться от оружия, стоя против говорящего с магией, который только что узнал во мне закоренелого врага – и кого-то еще? Орин вздохнул, что-то пробормотал и поднял руки. Меня окутал дым, и, не знаю как, клинки вылетели из рук, зазвенели о камни дорожки. Я непроизвольно потянулась за ними, но Орин покачал головой:

– Не нужно. Я не желаю тебе зла. Окажи мне честь, давай побеседуем, не отгораживаясь клинками. Прошу тебя.

Мне это совсем не понравилось. Но выбирать не приходилось. Я угрюмо повернулась к нему, показала и опустила пустые руки.

– Без оружия, – сладким голосом произнесла я.

– Спасибо. – Он спрятал улыбку.

– Откуда ты знаешь мою мать? – снова спросила я.

– Прежде всего, я должен понять, что делает здесь Клинок сидни. Да еще в обществе вишраи.

– Невинная уловка. В остальном мы сказали правду. Сидни с вишраи заключили союз для разведки и противодействия угрозе со стороны людей. Но, учитывая историю отношений сидни с Нираей… – Я закашлялась, скрывая несвоевременное желание проверить, не проступил ли узор на коже. – Мы решили, что вы не обрадуетесь визиту сидни.

– Союз? – Орин с горечью усмехнулся и забормотал, будто про себя: – Тиирн Дома Обсидиана заключает союз. Поглядим, чем он обернется.

– Так что же с моей… – Я теряла терпение.

– Твоя мать. – Орин растянул губы. – Мы с Сарейд дружили с детства. Давно. Она какое-то время жила здесь.

Я разинула рот. Орин произнес эти слова – эти нелепые слова, – как будто в них не было ничего удивительного.

– Не жила! – сорвалось у меня с языка.

Орин вздернул брови.

– Жила, – повторил он.

Нет! Ничего подобного! Тут какая-то ошибка. Он, верно, говорит о другой Сарейд, потому что моя мать – моя нежная, полубезумная мать могла жить где угодно, но не в Нирае.

Я только собиралась покачать головой…

– Сарейд не согласилась с наложенным на Нираю отлучением, – сказал он. – Она во многом не соглашалась с Домом Обсидиана. Она долго с ним боролась, но устала от борьбы. И пришла сюда.

– Не могла она, – прохрипела я. – Она же была тиирной. Она не могла уйти.

– Однако ушла. Пожелай она, Дом Обсидиана стал бы совсем другим королевством. Он мог бы сосуществовать с… с этим.

Он повел рукой, обозначив очертания Нираи, но я мотнула головой:

– Не стала бы она так поступать.

Орин бросил на меня странный взгляд, в нем сквозила грусть.

– Скажи, – мягко попросил он, – как там Сарейд? Неужели в ней ничего не осталось от того, о чем я говорю?

Мало было сказать – ничего!

– Она не стала бы, – повторила я, и мне показалось, что при этих словах в его лице прибавилось грусти.

– Сарейд, как никто, проницала будущее. Она провидела, каким мог бы стать Дом Обсидиана для многих и многих. Я никогда… я не знал и не знаю других таких, как…

Он, как видно, не нашел слов, и взгляд его стал далеким, как будто затерялся в воспоминаниях, где слова ничего не значили.

– Ты… – задохнулась я.

«Ты ее любил», – чуть не сказала я.

Я не сказала этого вслух, но оба мы услышали. Орин поморщился, и его молчание сказало все, что мне нужно было знать.

– Скажи, почему мой отец атаковал Нираю?

Не знаю, зачем я спросила. Что-то во мне уже знало ответ и боялось его. Что-то во мне желало никогда его не услышать.

– Он атаковал Нираю, чтобы вернуть Сарейд.

Глазам стало горячо.

– Неправда, – выдавила я. – Потому что это место было развращено. Потому что здесь была нечистая кровь.

– Эф… – Орин поморщился.

– Откуда ты узнал мое имя? – Я отпрянула.

– Просто я…

Он осекся, тихо выругался – фраза затихла, не дозвучав, и он вслушивался в отголоски.

Нет…

– Сарейд, когда ее захватили, была беременна. А я…

Захватили. Не освободили. Не спасли. Захватили. Как будто похитили. Как будто мой отец силой уволок ее обратно в Удел, запер в черном стекле, оставив сходить с ума, пока она не стала тенью прежней…

Как будто Орин был…

Орин…

В памяти развернулись слова Кадуана: «Не так послушна, как твоя сестра».

И тут мне вспомнилась та ночь.

Вспомнилась ясно, как давно не вспоминалась; освещенная гневом и смятением память проступила резче. Отец склоняется надо мной, держит за горло.

«Эф, ты нечиста».

Что увидела в моей крови та жрица? Только ли мое проклятие? Или еще и происхождение?

Меня захлестывали воспоминания. Мать с плачем бросается на отца, пытается оторвать его от меня. Магия пылает на кончиках ее пальцев так ярко, что черное стекло потолка светится, как ночное небо. Мне запомнилось, что ее будто бы окружили падучие звезды, но я к тому времени почти лишилась чувств. Ее магия была сильнее отцовской, многократно сильнее. И только тогда он смилостивился.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – презрительно бросила я. – Все это ничего не значит.

Как было бы легко, если бы это ничего не значило.

Что бы я стала с этим делать? Я всю жизнь добивалась любви отца, чтобы не возненавидеть его за все, что он у меня отнял. Мне легче было верить, что я это заслужила. Легче было верить, что он прав и что мне еще открыт путь.

А если нет, я оставалась без истории. Без своего пути. Я заперта наедине с ненавистью, и идти мне некуда. Я и сейчас, столкнувшись с этими ужасными мыслями, чувствовала, как смыкаются стены.

Лицо Орина стало странно беззащитным, почти умоляющим.

– Я рассказываю потому, что ты – тиирна Дома Обсидиана. В твоей власти что-то изменить. Эф, ты могла бы сделать то, чего не сумела твоя мать. Ты могла бы создать лучший мир для тех, в ком течет та же кровь…

Течет та же кровь…

От этих слов во мне наконец что-то сорвалось. Орин зашел слишком далеко, и я зарычала на него:

– Прочь от меня!

– Эф…

Передо мной был чужак. Он ничего обо мне не знал. Он загнал меня в угол, чтобы все это рассказать и потом через меня добиться лучшего для своего королевства.

Нет!

Орин качнулся вперед, словно хотел меня удержать. Но я попятилась по дорожке, подхватила клинки и кинулась в темноту.

Во мне бушевало чудовище – чудовище, состоящее из одних хищных лап. Нельзя было останавливаться, задумываться, потому что, сделай я это, думала бы только о словах Орина, о его ужасных словах. Эти слова разрушили бы мою жизнь, но эти слова так многое объясняли.

Я бежала, перепрыгивая через стены, ускользая в тень.

Не может это быть правдой!

Если так, значит я не дочь своего отца.

Если так, пусть даже я тиирна, мой титул ничего не значит в королевстве, построенном моим отцом и верном только ему.

Если так, моя кровь делает меня изменницей.

Моя нечистая кровь.

«И все же, – шепнул мне кто-то, – это так многое объясняет».

Не помню, как я оказалась перед той дверью. Не помню, как туда попала и, не раздумывая, постучала.

Дверь открылась, и заспанный Кадуан захлопал глазами, озабоченно нахмурился.

Я не дала ему заговорить – обхватила за шею и прижалась губами к его губам.

На долю секунды Кадуан остолбенел от удивления. Но быстро опомнился, обнял меня, с жадностью ответил на поцелуй. Мы оба горели. Он был без рубахи, а я в этом смешном вишрайском платье – нас разделяло так мало, но и это слишком мешало. Наше тепло смешалось, кожа касалась кожи, и поцелуй делался глубже, его язык пробовал мой на вкус, руки стискивали меня все крепче.

Я неуклюже дернула дверь, захлопнула. Он прижал меня к стене, я вскинула ноги, обхватила его за пояс. Когда мы соприкоснулись бедрами, мое дыхание стало рваным.

Вокруг меня, со всех сторон, был он – я успела так хорошо его узнать. Но такого я не ждала, не ждала такого голода, не ждала, что желание овладеет нами так быстро.

В самой глубине сознания кто-то шепнул: «Это ошибка». Я искала здесь спасения, хотела утонуть в прикосновениях чужих рук. И слишком поздно поняла, что рядом с Кадуаном становлюсь собой больше, чем когда-либо бывала.

Его руки скользили по моей нагой спине, по бокам, словно он хотел запомнить очертания каждого мускула под кожей. Его большой палец – один только палец – скользнул под одежду, погладил ребра. Почти не касаясь, но в этом была такая близость, что я со стоном прервала поцелуй.

Я желала его каждой жилкой. И знала, что он желает того же. Я чувствовала его желание, оно упиралось в меня самым очевидным образом, но это желание выражалось и в том, как он цеплялся за меня – словно умирающий цепляется за жизнь.

Мы замерли на миг. Дрожь нашего дыхания смешалась между почти соприкоснувшимися губами. И вот он снова целует меня, но уже медленнее, нежнее. Его губы, язык, все его тело выражают нежный вопрос. Все было до боли невинно – такой невинностью, которая стирает всякое притворство. Которое обещает: «Это не просто наши тела – это я и ты».

Я не стерпела этой ясности. Вырвалась из его объятий, упала на колени. Мои руки возились с пуговицами его штанов.

– Эф…

Боги, я всегда ненавидела, как он выговаривает мое имя.

Ненависть ли это?

Я его не слушала, но успела справиться лишь с первой пуговицей, когда он остановил меня:

– Эф, перестань. – Он пальцем поднял мне подбородок.

Я не замечала слез, пока не взглянула на него и не заметила, как расплываются его черты.

Он изменился в лице. Он упал на колени, прижался ко мне лбом. Его рука погладила меня по щеке.

– Что случилось? – шептал он. – Расскажи мне, что случилось.

Мне хотелось рассказать. Как мне хотелось!

Но разве я могла? Разве могла вслух выговорить, что я не дочь своему отцу? Что потеряно все, чего я добивалась всю жизнь. Что даже выколотая на моей коже история мне не принадлежит?

Разве могла я сказать ему, что в моих жилах течет кровь народа, погубившего его народ?

Я открыла рот – из него вырвался сдавленный всхлип. Я не могла остановиться. Я так рыдала, что почти не почувствовала, как запрокинулась навзничь, как Кадуан передвинулся, чтобы обнять меня и прижать лицом к своему плечу. Он бормотал мне в макушку что-то невразумительное. Может быть, старинную колыбельную Каменных. В голосе была плавная, утешительная напевность.

– Не могу, – всхлипнула я. – Не могу.

– Ничего, – пробормотал он. – Можешь ничего не говорить.

В этом была нестерпимая, ненавистная мне легкость. Так легко поверить ему. Остаться здесь, в его объятиях. Скрыть в себе правду, спрятать от его суда.

Минуты переходили в часы, а мы не размыкали объятий. Я дышала его запахом и еще долго не отпускала его после того, как мы упали на пол и часы стали подкрадываться к рассвету. Я запоминала, как приникает ко мне его тело, как бьется его сердце, как он дышит, как обвивает меня с той же обдуманной надежностью, с какой подходил ко всему на свете.

Мысли уже растворялись в сновидении, когда мне пришло в голову: все то, что делает Кадуана чуждым миру, идеально подходит мне. И он, может быть, тоже, глядя на меня, видит все, за что меня осуждает мир. Видит и все-таки любит, хотя я и не заслуживаю любви.

«Вставай, – умолял меня внутренний голос. – Ты в опасности».

Но я не встала.

Глава 57

Макс

Я не запомнил возвращения в Башни. Следующий день прошел как в тумане. Я просыпался, вскидываясь, на минуту-другую, запоминались обрывки. От боли спирало дыхание. Помню, как взглянул на свою ладонь, на покрывшие ее черные жилки. Помню, как Саммерин зашел в комнату, только взглянул на меня и буднично отметил: «Паршиво выглядишь». Помню, как сумел сесть и увидеть на соседней кровати Тисаану с закрытыми глазами.

Мне ничего не снилось. Ни семья. Ни Решайе. Ни даже шепотки Илизата. Мозг милосердно молчал.

Окончательно разбудил меня шепот рядом. Тяжесть – теплая. Знакомое щекотание серебристых с черным волос.

Я не открывал глаз, наслаждался.

– Я же знаю, что ты проснулся, таинственный человек-змея.

– Я знаю, что ты знаешь, суровая богиня разложения.

Голос у меня шуршал, как наждак. Мы помолчали, слушая дыхание друг друга.

– Пора бы тебе и перестать, – наконец заговорил я.

– Что?

– Стоять на краю смерти. Это если не тебя, так меня добьет.

Я услышал в ее голосе улыбку.

– Макс, мне нравится бурная жизнь. В этом отчасти состоит мое обаяние.

– Может, когда все это кончится, отправимся путешествовать? В места с красивыми видами и вольными нравами?

Когда все это кончится…

До меня медленно доходило. Зерит мертв. Войне конец. Что это означает?

Мне даже спрашивать не хотелось. Хотелось пожить здесь, в минутной надежде, как можно дольше.

Тисаана, словно угадав мои мысли, тихо сказала:

– Уже кончилось.

Я закрыл глаза.

– Макс?

– Я слышал. Просто я…

Просто не могу поверить. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Макс?

– Мм?

От ее следующих слов мир качнулся на своей оси.

– Решайе пропал.

– Пропал…

Нура, скрестив руки на груди, медленно повторила это слово. Прищуренные глаза смотрели жестко.

– Да, – отозвалась Тисаана, – пропал.

Нура прищурилась еще сильнее.

Она стояла в дверях комнаты Башни Полуночи. Одета была как всегда – белый, застегнутый до горла жакет с одним заметным отличием: на отвороте теперь был вышит значок. Солнце и затмевающая его луна – тот же знак, что в последнее время носил Зерит.

Смерть Зерита принесла Нуре то, чего она больше всего желала: титул верховного коменданта. По крайней мере, временный, но через считаные недели ее, конечно, утвердят в этом звании. Соперников не осталось. Для смерти Зерита она нашла подходящее объяснение. Его сторонники присягали не ему лично, а Орденам. И многие с облегчением вздохнули, заполучив более надежную главу Орденов.

Я слишком ненавидел Зерита, чтобы его пожалеть, но был недалек от этого, когда думал, как легко мир без него обошелся. Он столько отдал ради власти, а его просто отбросили, как случайное примечание на страницах истории. Это было почти печально.

Почти.

Теперь я вглядывался Нуре в лицо – она стреляла глазами, от меня к Тисаане и обратно. Она молча выслушала уже знакомый мне рассказ Тисааны – как та пережила проклятие Зерита. Как вместо нее умер Решайе.

Мне трудно было в это поверить. Да, теоретически это укладывалось в описание Эомары. Я напитал Тисаану своей магией, и это позволило ей продержаться, пока Решайе не обменял свою жизнь – если это можно было назвать жизнью – на ее.

Звучало неправдоподобно, но не больше всего того безумия, среди которого мы жили день ото дня. Просто я не готов был это принять. Не готов был поверить в надежду такого рода.

– И с тех пор, – спросила Нура, – его совсем не слышно?

– Нет. Ничего.

– А как твоя магия?

Тисаана протянула руку. Пальцы у нее, как и у меня, почернели, темные прожилки тянулись по внутренней стороне предплечья. Рука дрожала.

– Ничего, – повторила Тисаана.

И я понял, что пугало ее больше всего: внезапное бессилие.

Что-то, непонятное даже мне, мелькнуло в лице Нуры. Я-то ждал, что такой поворот приведет ее в ярость. Она ведь считала Решайе самым ценным достоянием Орденов. И чтобы он пропал, когда власть верховного коменданта упала ей в руки?

«Хорошо, – подумалось мне. – Я рад».

Однако Нура не выказала досады.

– Вы оба устали, – сказала она. – Вашим телам, не говоря уже о магии, нужно отдохнуть несколько недель. Пока рано судить, что сделал или не сделал Решайе.

Тисаана молчала. Но на ее лице я читал ответ: «Я знаю, что он сделал».

– Думаю, вам обоим следует отдохнуть, – продолжала Нура. – Если хотите, можете покинуть Башни. Отправляйтесь домой.

Мы с Тисааной удивленно переглянулись.

– Я потрясен дозволением покинуть Башни, – сухо сообщил я.

Но, Вознесенные, мне ничего на свете так не хотелось! Слово «дом» застряло в сознании и не желало уходить.

– О, я не сомневаюсь, что вы вернетесь. – Нура с призрачной улыбкой на губах обернулась к Тисаане. – Что ни говори, у Тисааны осталось незаконченное дело.

И правда, на лице Тисааны появилось слишком хорошо знакомое мне выражение неумолимой грубой силы, так не вязавшейся с явной беспомощностью тела. Я видел на ее лице отзвук безмолвного сражения.

– А когда вернемся, – сказала она, – мы отправимся в Трелл.

– Когда вернетесь, мы отправимся в Трелл. Согласно договору. Ты принесла победу в нашей войне. Я не собиралась нарушать договоренность.

Моих ушей не миновал кислый оттенок в словах «наша война». Война Зерита. Ручаюсь, это ее убивало.

И все же я оставался настороже. В ее ответе что-то было не так. С точки зрения Орденов было совершенно неразумно затевать войну в Трелле, едва покончив со своей, когда силы нужны на восстановление страны и подавление мелких бунтов. Ей было бы куда выгоднее всеми силами выворачивать условия договора. И я не сомневался, что если она не попыталась вывернуться сейчас, то попытается потом.

Тисаана тоже это понимала и недоверчиво поморщилась.

– Ровно две недели, – наконец решила она. – За две недели мы поправимся и вернемся.

– Не обманывай себя. За две недели не срастается даже сломанная кость, тем более – изломанное тело. Вы оба словно в мясорубке побывали.

Тисаана только головой покачала:

– Две недели.

– Как скажешь, – пожала плечами Нура.

Итак, мы с Тисааной решили назавтра покинуть Башни.

Под вечер к нам зашел Саммерин. Он распахнул дверь – как всегда, без стука – и остановился, разглядывая меня с ярко выраженным неодобрением:

– Я слышал, вы бурно провели день.

– Слухи тебя не обманули.

– Каждый раз, как тебя вижу, удивляюсь, что ты еще живой.

Он покачал головой, поставил свою сумку и принялся трудиться над моей рукой, которая все еще отчаянно болела. Но когда я закатал рукав, открыв прожилки на коже, он хмуро замолчал.

– Знаю, – сказал я. – Неприглядно, да?

– Ты знаешь, что это такое?

Я помешкал с ответом. В ушах звучали слова Эомары. Все было ясно, странно, что я раньше не додумался.

– Думаю, – негромко ответил я, – это какая-то форма а-марила.

Саммерин бросил на меня короткий взгляд. Его молчание не могло скрыть тревоги.

– Думаю, причина в нашей с Тисааной магии. Эомара такое предполагала. И Вардир вроде бы намекал… что магия, которой мы повелеваем, не предназначена для человеческого тела.

– А это влечет за собой а-марил, – пробормотал Саммерин.

– Верно. – Я смотрел на свои руки с почерневшими сосудами и думал, насколько темнее руки Тисааны. – Я не понимал, пока не стал передавать свою магию Тисаане. Тогда… все как будто увеличилось.

– Погоди. Ты?..

– Ты сам сказал: день прошел бурно. – Я слабо пожал плечами.

Саммерин откинулся на стуле, скрестил руки и выжидательно взглянул на меня. Я вздохнул и, разумеется, выложил ему всю печальную историю. Дослушав, Саммерин протяжно вздохнул:

– Звучит…

– Неправдоподобно?

– Не знай я, какой ты никудышный лжец, решил бы, что… приукрашиваешь.

Я хрипло расхохотался:

– Так теперь и живем, а?

Саммерин снисходительно пожал плечами, а потом, вдруг посерьезнев, склонился ко мне:

– Пропал?

– Похоже на то.

– Возможно, еще рано делать выводы. Если Тисаана истощена не меньше тебя, это может быть просто…

– Может быть. Но Тисаана уверена.

– Если так, – пробормотал Саммерин, – я скажу, что никогда ничьей смерти так не радовался.

– И я тоже.

Тем не менее я не мог отделаться от предчувствия, что это… еще не конец. Как будто видел, сколько страниц осталось еще до конца книги.

– Но это…

Взгляд Саммерина скользнул по моей руке. Когда он ее приподнял, мышцы неприятно дернулись под кожей. Я почти неслышно крякнул, хотя и не думал сердиться всерьез. Магия Саммерина говорила с тканями тела, прощупывая, что кроется под ними. Именно этим способом он обнаруживал перелом кости или разрыв сухожилия, определял источник болезни. Неприятно, зато действенно.

Он нахмурился.

– Что такое? – спросил я.

– Не похоже на а-марил. Я и не замечал, пока не взялся искать. Странное явление, ничего подобного я раньше не видел. Ощущается скорее как… заражение… как нечто постороннее… – Он сбился, поджал губы, насупил брови. И попросил: – Не используй пока ту магию.

– Легко. Рад бы вовсе ее больше не использовать.

Саммерин уперся в меня взглядом:

– Я не шучу. Что-то там… – Он хмуро покачал головой. – Просто не используй, и все.

Глава 58

Тисаана

Все тело изломано…

Я стояла перед зеркалом. Кажется, в первый раз за много месяцев. Вместо военного мундира на мне была алая рубаха, подпоясанная черным платком, облегающие черные брюки и сапоги со шнуровкой до колена. Обычный наряд.

Но вот выглядела я далеко не обычно.

Руки покрыты шрамами – там, где я сгноила татуировки. След, оставленный на груди бичом Эсмариса, когда я уже не могла защищаться, виднелся в глубоком вырезе блузы. И руки, конечно, – руки до сих пор выглядели сплошным синяком, и темные жилки протянулись к локтю.

Саммерин говорил, что часть шрамов он мог бы вывести. Я собиралась когда-нибудь принять его предложение, хотя еще не решила, которые хочу стереть.

И все же в моем огорчении крылась не только суетная забота о внешности. Может, я оплакивала чистоту своей кожи. Но ведь у меня и раньше были шрамы – на спине. А до них – на бедрах. И с самого начала была лоскутная кожа, отмечавшая меня как чужую и для вальтайнов, и для неповелителей. Еще не лишившись матери, дома, родины, я уже висела в промежуточном пространстве, принадлежала всем и никому.

Никогда у меня не было чистого тела. Никогда.

Вздохнув, я расправила перчатки, подтянула их до локтей.

– Готова?

Я подскочила.

Боги, я так и не привыкла к этой тишине внутри. От нее все внешние звуки казались намного громче. Я обернулась к Максу – он стоял в дверях, вздернув бровь.

– Не забывай о бдительности, солдат, – посоветовал он.

– Я тебя сразу заметила, – фыркнула я. – Просто решила тебе поддать.

– Поддать? – Он неловко скрыл улыбку. – Или поддаться?

– Поддать. – Я изобразила полную уверенность. – Я всегда говорю то, что хочу сказать.

Ладно, я имела в виду «поддаться». Но виноват был аранский – смешной язык, в котором разные слова ужасно похожи, а одно слово может означать множество разных вещей. Сколько здесь ни проживи, до конца не привыкнешь.

– Ну, согласен, поддавать тебе тоже случалось.

Макс подошел поближе. Руки он старательно прятал в карманах, но не сумел спрятать оценивающего взгляда, отметившего и дрожь моих рук, и мою не слишком уверенную осанку. Я сама так же смотрела на него. И чуть не рассмеялась при мысли, как мы с ним выглядим: парочка ходячих мертвецов.

– Давай-ка домой, – сказал он.

Голос прозвучал глухо. Стосковался. Я и сама стосковалась.

Но…

– Только сперва еще одно, – сказала я.

На улице смеялись дети. Я все поглядывала на них – ребятня спотыкалась на булыжной мостовой, гонясь друг за другом. Играли. В пятнашки? Две разбитые рамы наконец заменили, осталась только одна трещина от угла до угла.

И комната Риаши была опрятной, прибранной, теплой. Я присела за деревянный столик, украшенный тремя скромными подсвечниками и букетом полевых цветов. Напротив по-кошачьи потягивался в кресле Филиас. За его спиной возилась в кухне Риаша. А Серел тихо наблюдал за нами с дальнего конца стола.

Макс прошелся по гостиной. Я гадала, заметил ли он то же, что я.

Не знаю, когда это началось – когда жилища Риаши и других беженцев стали им домом. Да, скромным, но все в них было по-домашнему: безделушки, цветы, простенькие украшения. Еда в печи, оставленные для мытья тарелки. Столько мелких примет жизни.

Филиас внимательно следил за мной. Он наклонился ближе, блеснул глазами:

– Тисаана, надеюсь, я правильно понял, что означает твой рассказ.

– Аранская война окончена. – Я склонила голову. – Теперь наш черед.

Риаша ругнулась себе под нос. По лицу Филиаса расползалась кривоватая улыбка. Он покачал головой:

– Честно говоря, я в тебе сомневался.

– И, как всегда, ошибся!

В улыбке Серела виделась гордость за меня. У меня не хватило духа ответить. Я вспомнила Воса. Он, поверив мне, сделал самую большую ошибку в своей жизни. Остаток этой жизни он, вероятно, проведет в аранской тюрьме.

Меня, несмотря ни на что, еще тянуло к нему. Тянуло смягчить приговор. Он не казался мне справедливым.

– Жизнь полна разочарований, – сказала я. – Сомневаться во мне было вовсе не глупо.

– Как видно, и не так умно, как мне казалось. Я уж было решил, что мы никогда не сквитаемся с треллианскими мерзавцами.

– Сквитаться не так-то просто, – заметила Риаша. – Треллианцам хватило сил разгромить сильнейшие армии семи стран. Мы даже с аранским войском…

– Ты же видала, на что она способна. – Филиас кивнул на меня.

У меня словно камень под ложечку лег.

Что я могу – теперь? Ничего? Чего я стою без Решайе?

Нет, во мне еще что-то осталось, я это знала, чувствовала. Решайе оставил свой отпечаток на магии Макса – сделал ее такой же мощной, как моя. Наверняка он и мою так же отметил.

А если нет…

«Никаких „если“, – сказала я себе. – Что-то в тебе есть, и ты это отыщешь».

– Риаша права, – сказала я, всеми силами скрывая дрожь. – Мне еще надо окончательно договориться с Нурой и обеспечить доставку. Любые наши силы проиграют в прямом столкновении с треллианской армией. Но величайшая слабость треллианцев в их самоуверенности. Она еще усилилась после пятнадцати лет спокойной жизни. Броня у них, может, и превосходная, но под ней разжиревшее тело.

– А уж их внутреннего устройства лучше нас никто не знает, – вставил Серел.

Филиас коротко хмыкнул, будто не поверил своим ушам:

– Нижние боги, вот уж не думал, что дойдет до таких разговоров.

– Не будем торопиться, – начала было Риаша.

Но тут в дверь с грохотом влетела маленькая, стремительная фигурка.

– Тио! – вскричала женщина. – Маленькое чудовище, сколько раз я тебе…

Малыш ее не услышал.

Тио с хохотом взлетел на колени Максу. И помахал мне:

– Привет.

– Привет, – ответила я.

– Нехорошо, – по-арански пробормотал Макс, обращаясь к ребенку, но при этом невольно передвинулся, чтобы мальчишке было удобнее сидеть.

Не раздумывая, словно это было у него в крови. На мой удивленный взгляд он пожал плечами:

– Пятеро младших в семье.

Я хихикнула.

– Извините, – Риаша виновато взглянула на нас с Максом, – мой внук – это ужас что такое.

– Не нужно извиняться… – начала я.

Макс тоже отмахнулся от извинений:

– Ничего, он может сидеть.

Он это сказал на теренском!

У меня глаза полезли на лоб. Макс старательно делал вид, будто ничего не случилось, но уголком глаза косился на меня ужасно самодовольно.

Серел с Риашей и Филиасом смущенно переглянулись. Особенно Филиас – он лихорадочно соображал, не сказал ли чего обидного.

– Ты когда выучил теренский? – на аранском прошипела я.

– На передовой много времени было наедине с собой. Я хотел бы найти другой случай тебе похвастаться, но…

Он застенчиво отвел глаза. И, прокашлявшись, обратился к Филиасу.

– Тисаана права, – на ломаном теренском заговорил он. – В прямом столкновении мы проиграем. Но это только если… – В поисках нужного слова он выпустил Тио, чтобы развести руками. – Всех. Вместе. Поэтому мы делаем не так. – Он не стал прятать довольной улыбки. – Мы сражаемся с ними отдельно.

Он с трудом подбирал слова, но смысл я поняла.

– Не так трудно натравить треллианских лордов друг на друга, – сказала я. – Сейчас особенно. У них так давно не бывало общего врага, что они только и думают о борьбе за власть. Мы этим воспользуемся.

Я не смотрела на Макса, но чувствовала его взгляд – и чувствовала в нем восхищение. Риаша задумчиво кивала, Филиас заложил руки за голову.

– Любой способ хорош, – сказал он, – лишь бы мы победили.

Мне так хотелось ответить: «Победим, даю слово». Но ненадежное обещание застряло в горле.

Снова раздался грохот и топот маленьких ножек – в комнату ворвались еще двое малышей. Тио тут же соскочил с коленей Макса – попутно лягнув его в живот – и кинулся к друзьям.

– Нечестно! – завопил он. – Теперь моя очередь повелевать!

Я всмотрелась.

У вбежавшей в комнату девочки половина лица была измазана грязью. И она швыряла в Тио клочками бумаги. Не просто бумагой, сообразила я. Бумажными бабочками.

Она изображала меня.

В горле встал ком. Оглянувшись на Филиаса, я встретила его внимательный взгляд.

– Что за глупая игра, – сказала я, но голос у меня перехватило, и Филиас смягчился.

– Ужасно глупая, – согласился он. – Но должен признать, Тисаана, ты хорошо справляешься.

Я слабо улыбнулась ему.

Лишь бы этого «хорошо» хватило.

День клонился к закату. Я стянула куртку на груди – на Аре стало холоднее. После Филиаса с Риашей мы побывали и у других, кто хотел со мной поговорить. «Еще одно», – повторяла я Максу. Наконец он в упор уставился на меня:

– Ты же на ногах не стоишь. Да и я не очень. Пойдем уже.

– Еще только…

– Тебе никто не говорил, какая ты упертая? – Он повернул меня к себе. – Прямо сейчас ты мир не спасешь. Но мы еще вернемся. Да ты посмотри на них.

Он кивнул на людную улочку. Здания, все такие же ветхие, понемногу чинились и украшались. Раньше здесь было пусто и безрадостно. Теперь на мостовой играли дети. За маленькими столиками чаевничали старухи. Кто-то высадил цветы в горшках.

– Они тут живут себе, – тихо сказал он, – и как-нибудь доживут до твоего возращения.

Не знаю, отчего у меня защипало глаза, но я кивнула и взяла Макса за руку. Однако помедлила, искоса глядя на него.

– Что еще? – спросил он.

– Ты выучил теренский.

Он чуточку смутился, отвел взгляд:

– Плохо выучил. Большей частью по книгам. Наверняка выговор ужасный. Просто я подумал… – Он опять взглянул мне прямо в лицо и заговорил на теренском – отрывисто, с сильным акцентом: – Ты всегда слышишь не свои слова. Я хотел… – Он споткнулся, подбирая слова. – Я хотел дать тебе… говорить с тобой твоими словами. Твоим… голосом.

Я зажмурилась, тоже не находя слов. Да, он был прав. Его ломаный теренский был почти невразумительным, и все же, слыша родную речь его голосом, я почувствовала, как две песни, звучавшие глубоко в душе, вышли наружу и слились в идеальной гармонии. Я почувствовала себя дома.

Дома…

Я сжала его руку.

– Идем домой, – выдавила я.

Макс вычертил стратаграмму.

Первым меня встретил запах. Боги, в этом запахе солнца и цветов слились тысячи воспоминаний. Я открыла глаза, и дух захватило от увиденного. Каменный коттедж в море полевых цветов – сад так разросся, будто сама природа приняла домик в свои объятия.

Вот и правильно. Именно так я себя и чувствовала. В объятиях.

– Вознесенный над нами, – пробормотал Макс, – до чего же я соскучился.

Я тоже соскучилась. Я так соскучилась, что оказалось совсем не трудно сбросить с себя чувство вины, как измазанную в крови куртку, и, держась за руки Макса, позволить себе свалиться.

Глава 59

Эф

Я задыхалась.

Надо мной склонялся отец. Горячая кровь стекала по моим ключицам. Его руки были в крови. Я это знала, хоть и не видела, потому что его пальцы сжимали мое горло.

«Пожалуйста. Пожалуйста», – пыталась выговорить я, но эти слова давила отцовская ненависть – ненависть, которой я так долго не могла понять.

Теперь поняла.

Он меня ненавидел, потому что я была вовсе не его дочь. Ненавидел за мою проклятую силу в крови и за титул, угрожающий его титулу.

Я всегда думала, что смогу как-нибудь заслужить себе место среди них. А на самом деле места, о котором я так отчаянно мечтала, вовсе не существовало.

«Кем ты себя воображаешь? – бросил он прямо мне в лицо, обдав дыханием и брызгами слюны. – Чего еще вздумала добиться?»

«Всего», – хотелось сказать мне. Я знала, что это правда, ведь я так многое могла бы сделать живущей во мне силой – силой материнской крови, силой моей нечистой, ужасной магии.

«Я так многое могу, – пыталась сказать я. – Дай мне попробовать. Я так многое могу сделать».

Но я не могла говорить. И дышать не могла.

Последнее, что я увидела перед смертью, были разбросанные вокруг тела. Тела сородичей Кадуана, и Тростниковых, и жителей Итары. И Оршейд, и моей матери. А ближе всех лежал Кадуан, и его рука еще тянулась ко мне.

Я открыла рот, чтобы закричать, но издала лишь звук бьющегося стекла.

Разбилось стекло.

Я распахнула глаза. Увидела над собой склоненное лицо. Сначала решила – отец, но, сморгнув сон, узнала другое, такое же безжалостное, полное ненависти, но другое.

Клеин.

Я разом проснулась. Меня больше не обнимали руки Кадуана. Я приподнялась на локтях, но сапог Клеина наступил мне на грудь, прижал к полу.

– Ты… – прошипел он. – Ты очень, очень серьезно ошиблась.

Я зарычала на него. Зубы заострились сами собой.

Оттолкнув его ногу, я вывернулась, вытянула шею, увидела предрассветные отблески, вливающиеся в разбитое окно спальни. В воздухе плавал прозрачный дым. Совсем рядом лежал на полу скорчившийся, неподвижный Кадуан. Лица мне не было видно, но на рубахе проступила кровь, и от этого зрелища меня словно огнем обожгло.

Я задохнулась:

– Ты что творишь? Что с ним сделал?

Клеин хотел ухватить меня за волосы, но я вырвалась и поползла к Кадуану. Успела увидеть, как медленно открылись глаза на его окровавленном лице, и тут же один из подручных Клеина оттащил меня обратно. Я извернулась, ухватила его за руку и заломила до хруста – он взвыл от боли. Дело того стоило, хотя двое других тут же схватили меня, не дав проделать того же с его шеей.

– Вы что здесь делаете? – заорала я на Клеина. – Вы нападаете на королевскую делегацию, вы ранили союзного короля и…

– Мы? – оскалился Клеин. – Погляди вокруг. Мы в доме врага.

– У них есть сведения о людях, – огрызнулась я. – Я приняла решение обратиться к ним. Не могла позволить себе отказаться.

– Ты приняла решение пойти против воли отца. – Клеин вздернул подбородок, свысока взглянул на меня. – И конечно, явилась именно сюда, другого места не нашла. Иных пятен ничем не выведешь.

У меня словно булыжник лег в желудок. Но я не успела найти обжигающего ответа – и убить его не успела, потому что Кадуан застонал, шевельнулся и стал подниматься. Он вскинул голову, дико заозирался и, только найдя меня глазами, успокоился.

Послышался звук борьбы, дверь между комнатами распахнулась. Воины Клеина втащили Сиобан – она даже со связанными за спиной руками шла изящно и словно своей волей, только презрительно усмехалась. Чтобы удержать Ашраи, понадобилось четверо, и все они, как и сам Ашраи, были в крови.

Я едва не онемела от ярости:

– Отпустите их! Это командир Клинков сидни и один из высокопоставленных союзников…

– Моя армия исполняет приказы тиирна, – холодно ответил Клеин. – А вы чьи?

В первое мгновение меня больше всего ужаснула мысль о предательстве отца, пославшего против нас Клеина. Следом пришла еще более ужасная.

Армия?

Я вслушалась – вслушалась и услышала страшный шум за стенами дворца.

Вскочив, вырвавшись из державших меня рук, я кинулась на балкон…

И увидела, как солдаты-сидни перебираются через стены и, муравьями по мертвечине, разбегаются по дворцу.

– Отзови их! – крикнула я Клеину.

– Нирае позволили существовать только на условии полного отлучения, исключающего всякое вмешательство в дела фейри.

– Они ни в какие дела не вмешивались. Это я решила к ним обратиться. Я!

Я качнулась к нему. И не замечала, что голова у меня залита кровью, пока не почувствовала вкус железа на губах.

– Клеин, это глупо. Тем более теперь, когда люди…

Раздался оглушающий гром.

В комнату ворвалось золотое пятно, и к тому времени, как осколки стекла дождевыми каплями опали на пол, державшие Ашраи солдаты, скрючившись, зажимали ладонями лицо. Дым развеялся, и все увидели Ишку – крылья раскинуты во всю ширь, обнаженный меч приставлен к горлу Клеина.

– Это измена договору! – прорычал он. – Ты поднял клинок против вишраи?

Клеин оскалил зубы:

– Договор разорван.

– Разорван? – У меня остановилось сердце.

Ишка же почти не изменился в лице, только чуть дрогнул какой-то мускул.

– Прошу прощения? – с мертвенным спокойствием произнес он.

– Нет больше договора, – отчеканил Клеин. – Вашему племени нельзя доверять. Я это с самого начала знал. А этот ваш… заход только подтвердил…

– Я – тиирна, Клеин! – рявкнула я. – И вправе…

Но он не дал мне договорить.

Я рванулась вперед, хотя уже понимала, что не успеваю предотвратить неизбежного. Клеин крикнул, и его солдаты бросились на Ишку с Ашраи. Я увернулась от атаковавшего Ишку Клеина. Краем глаза заметила движение Сиобан. Услышала ее властный рев:

– Как командир Клинков приказываю – отставить!

Поздно – напряжение разрядилось насилием. Мы с Ишкой прижались спина к спине, он вскинул меч – из нас из всех только он был как следует вооружен, я же дралась клинком, который выхватила из руки мертвеца. На губах был вкус крови. За спиной кричали, но я не понимала кто.

Внезапно полыхнул свет, оглушительно грохнуло. Разлетелись новые стекла. Подняв взгляд, я увидела вползающие в пролом окна гибкие лозы – наши противники не успели опомниться, как побеги ухватили их за горло. Солдаты забились, но тщетно: зеленые веревки скрутили их по рукам и ногам, не давая шевельнуться. Кадуан медленно, зажимая себе живот, поднимался на ноги. Заглянув в его открытые глаза, я утонула в потрясающем облегчении.

– Надолго их это не задержит, – прохрипел он.

И замолчал, уставившись в другой конец комнаты.

Я обернулась. Бойня. Пол залит кровью, один солдат-сидни лежит рядом с Сиобан с горлом, распоротым его же клинком, а побледневшая Сиобан смотрит на лежащего.

Рядом мешком упал Ашраи.

Он успел выпустить крылья, но одно из них, почти отрубленное от тела, превратилось в кашу из костей, клочьев мяса и скользких от крови перьев. Из ребер торчало копье, одна большая рука еще сжимала горло сидни.

Ашраи не шевелился. Все молчали. Все мы навидались убитых и узнавали мертвеца с первого взгляда.

Ишка упал на колени, пробормотал что-то непонятное, прижал большой палец к своему лбу, потом ко лбу Ашраи. И встал.

– Он ушел, – не оборачиваясь, проговорил он.

Сиобан тихо выругалась.

У меня слова застряли в горле. Хотелось просить о прощении. Хотелось орать, хотелось посрубать головы всем подряд – на кого хватило бы сил, даже своим. Никого мне не надо!

Ишка обернулся, встретил мой взгляд. Я не могла дышать. Ждала, что он меня ударит. Я же была сидни, из вождей народа, предавшего его, убившего его друга. Я была ему врагом.

– Ты знала? – спокойно спросил он.

– Нет. Я ни за что бы не допустила…

– После поговорим. – Кадуан указал на тела. – Я недолго сумею их удержать.

– Надо уходить, – подала голос Сиобан. Она все не могла отвести глаз от убитого ею солдата, и на лице ее была боль. – Пока новые не нагрянули.

Ишка распахнул дверь, и мы бросились бежать.

Матира, как быстро это случилось! Армия Клеина была повсюду, вливалась во дворец через двери, окна, балконы. Мы жались к стенам, опасливо огибали углы. Пока добрались до главного прохода, откуда открывались нижние уровни, во рту у меня пересохло. Внизу протыкали сталью, выбрасывали из окон, оставляли истекать кровью на земле нираянцев. Резня не щадила никого.

– Слишком их много, – пробормотала Сиобан. – Надо выбираться. А там уж разберемся, что происходит. – Она повернулась к Ишке. – Давай останемся союзниками, хотя бы пока не поймем, зачем это. Мы теперь тоже изменники своего народа.

Ишка, помедлив, склонил голову, сжал губы:

– Принимаю.

Кадуан молчал, на щеке у него трепетал маленький мускул. Я проследила его взгляд на творящееся внизу насилие. На одном балконе солдат-сидни ухватил за волосы человеческую девушку и одним ударом отсек ей голову.

Слово сорвалось с языка прежде, чем я поняла, что говорю:

– Нет!

– Нет? – прошипела Сиобан.

– Я не могу их бросить. Мы обещали, что их королевству не будет вреда. У нираянцев и войска-то толкового нет.

Этими словами я прикрывала другие – те, что не могла выговорить: «Это моя семья. Моя кровь».

Свистнувшая мимо стрела отвлекла Ишку с Кадуаном. Те изготовились к обороне, а вот Сиобан, ухватив меня за плечо, зашептала в ухо.

– Ты готова поднять оружие против своего народа! – шипела она. – Обратного пути не будет.

Я открыла рот для ответа – и ненароком заглянула ей за плечо. Солдат-сидни целил из лука в ее беззащитную спину.

– Нет! – вскрикнула я, толкнув Сиобан в сторону.

Не успела.

В мире мало найдешь лучников лучше сидни. Может быть, этого выучила сама Сиобан. Стрела ударила ей в шею и вышла из горла. Она навалилась на меня, отбросила к стене, и мы вместе сползли наземь. Губы ее раскрылись, но изо рта слышалось только бульканье. Впервые за долгую нашу дружбу я видела в ее глазах страх. Страх и печаль – после веков верной службы ее без колебаний застрелили свои.

Я не оторвала глаз от ее лица, даже когда к нам бросился Кадуан. Ишка сдерживал нападающих. Какие-то слова срывались с моих губ, но я не понимала, что говорю, пока не повторила в четвертый или пятый раз. Чуть слышно, как молитву, я бормотала:

– Прости…

Прости, что привела тебя сюда…

Прости, что превратила в изменницу…

Прости, что мне не бывать больше верной, хорошей сидни, как ты учила…

Я смотрела, как жизнь гаснет в ее голубых глазах – будто вода утекала. С ней ушло последнее, что еще держало меня.

«Ты готова поднять оружие против своего народа!» – за секунды до смерти произнесла Сиобан.

Мой народ?

Какой народ?

Тот, что убил лучшую из своих дочерей, отдавшую этому народу все, что имела, до последнего дыхания хранившую верность?

Я всю жизнь стыдилась себя. А теперь? Теперь я стыдилась того, чем пыталась стать. Я утопила горе в океане ярости. Бережно опустила тело Сиобан на землю. Закрыла ее прекрасные безжизненные голубые глаза.

– Делайте что хотите, – обратилась я к Ишке с Кадуаном, – а я этого так не оставлю.

Подняв глаза, я встретила взгляд Кадуана, и, как всегда, мне почудилось в нем что-то такое, на что я не знала ответа. Не знала до этой минуты.

Он молча подставил мне запястье. На нем еще виднелась подсохшая ранка с Итары. Я без колебаний сорвала корку и впустила в себя его кровь и магию.

В этот раз она подействовала быстрее. Привычка или ярость, только через считаные секунды магия Кадуана молниями пронизала воздух между нами. Его веки затрепетали, я поняла, что он тоже чувствует усилившую нас обоих связь. Я видела, я чувствовала протянувшиеся сквозь нас нити жизни – пронизавшие камень, солдат, лозу. И все это я готова была растерзать. Оба мы взглянули на Ишку, сейчас нам троим не требовалось слов. Он коротко кивнул мне.

Впрочем, мне было уже не до него.

Я ринулась в бой. Меня вело наитие, инстинкт, раскаленный огнем гнева. Я не видела в убитых мною сидни своих. Я убивала заострившимся зубом, сжигала магией Кадуана. Потом вырвала у трупа меч и стала рубить одного за другим, не считая.

Я чувствовала рядом Кадуана – не видела, а чувствовала. Мы питали друг друга нашей магией. Она усиливалась с каждым телом, которое я стряхивала с клинка. Побеги буровили стены, прорастали сквозь половицы, разрывали на части пронзенных мной солдат.

Не знаю, куда подевался Ишка. Мне было не до того. Мы рвались через нираянский дворец, оставляя за собой смерть. Я почти ослепла. Не знаю, кровь или слезы застили мне взгляд. Мы пронеслись по парадной лестнице, вылетели в тронный зал, где нас приветствовали в первый вечер. Его нельзя было узнать, прекрасную тишину осквернили тела и кровь, перед моими мутившимися глазами стояли два цвета – красный и лиловый.

Я запнулась, не поняв, что меня остановило. И только когда Кадуан, обхватив за плечи, оттянул меня в укромный угол, поняла, что меня проткнули. Удара я не ощутила. И все еще не ощущала ничего, кроме тепла сбегающей по ногам крови. Но волнение Кадуана, такое глубокое, что отдалось в связавших нас нитях, выдернуло меня из тумана ярости.

Привалившись к стене, я оглянулась на него. Воздух здесь был холодным – мы стояли на балконе тронного зала.

– Могу идти, – срывающимся голосом выдавила я.

Но взгляд Кадуана скользнул мимо меня к вливавшимся в тронный зал воинам и медленно отступавшим нираянцам.

И я услышала то, о чем он промолчал.

– Мы победим, Кадуан, – упрашивала я. – Мы сумеем их спасти.

Он склонился ко мне. Так близко, что мы соприкоснулись носами, так близко, что наша общая магия обжигала нам дыхание.

– Есть многое сверх того, – пробормотал он. – И я хочу, чтобы ты жила дальше и смогла это увидеть, Эф. Не выбрасывай свою жизнь. Речь всего лишь о сражении. Не о войне.

О сражении? Как я устала от сражений. И пожалуй, умерла бы, чтобы покончить с ними.

– Когда же это прекратится?

Щеки мне обожгло слезами. Морщина между бровями Кадуана пролегла глубже, он склонился еще ниже.

И меня забрызгало кровью.

Вместо тепла его тела остались лишь лиловые брызги. Его отбросило на перила балкона. Связавшую нас магию обрубило одним ударом.

Кадуан качнулся ко мне, протянул руки, согнулся вдвое. Из его груди торчало древко, над ним расходился черный дым.

Я потянулась к нему, коснулась пальцами…

Новый выстрел.

Только что он был здесь. И вот его нет, опрокинулся за перила.

Вырвавшийся у меня из горла крик оборвал жестокий удар о перила. В боках взорвалась боль. Я ее почти не чувствовала. Я думала только о пустоте, оставшейся там, где был Кадуан.

Не сразу до меня дошло, что боль идет от проткнувшего мне спину болта, вошедшего прямо в полузажившую итарскую рану. Не поднимаясь с четверенек, я развернулась.

И увидела Аталену с перекошенным яростью, залитым слезами лицом. Свет и тени окружали ее, словно магия изливалась из всех пор кожи.

– Я вам поверила! – завопила она. – Ты мне клялась! Ты клялась, что этого не будет!

Скособочившись, она шагнула ближе. Она была тяжело ранена. Наверное, я могла бы с ней справиться даже с торчащей из спины магической стрелой. Но мне вдруг стало все равно.

Она встала надо мной, нацелив арбалет, из которого так и лилась магия:

– Мои дети убиты.

Голос у нее хрустел, как битое стекло или сломанные кости, и я поняла, что она готова убить.

Могла ли я ее обвинять?

Я закрыла глаза.

Но вместо удара почувствовала, как пол ушел из-под ног.

Когда я открыла глаза, мир казался смазанным от мелькания золотых крыльев. Стрела просвистела у левого уха. Я взглянула вниз – Аталена, уже далеко подо мной, упала на колени.

Меня уносили. Я летела.

– Я тебя держу, – ровным и чистым голосом сказал мне в ухо Ишка.

– Надо вернуться за ним, – выдохнула я.

– Он не мог выжить, – спокойно возразил Ишка.

– Вернемся!..

– Эф… там больше нечего искать. – В его голосе звучала боль. – Поверь мне.

Я зажмурилась. Хотела заспорить, заставить его вернуться, перевернуть весь мир, но найти Кадуана. Но я чувствовала, что наша связь разорвана. Видела, как он падал.

И я подло промолчала.

Три мощных взмаха крыльев унесли нас в небо. Нирая внизу съеживалась, трупы казались все мельче. С верхнего балкона дворца смотрел, как погибает его королевство, Эзра. Стоявший рядом Орин повернулся и взглянул прямо на нас. Арбалет был у него в руках, и наши взгляды встретились – я даже из такой дали видела, как похожи его глаза на мои.

Он целился несколько долгих секунд, затем опустил оружие и отвернулся к брату.

А Эзра так и застыл, как мраморная статуя, беспомощно наблюдая, как гибнет его сад.

Глава 60

Макс

Я и забыл, что бывает такое беззаботное довольство.

Мы с Тисааной свалились в него, как в чан с медом. Сколько прошло дней? Не знаю, потому что мы могли не одни сутки провести в самом крепком и долгом сне. Мне, может быть впервые в жизни, легко было ни о чем не тревожиться, просто приоткрывая заспанные глаза и видя неизящно приплюснутое подушкой лицо Тисааны.

Много лет назад я, дурак, принимал это как должное: беглым, случайным взглядом находить любимых людей. Вот же они, куда им деться? Разумеется, целы и невредимы. Я знал, что той уверенности уже не вернуть. Пустота в животе, напряжение в груди останутся, наверное, на всю жизнь. Но в те сонливые дни я впервые за долгий-долгий срок был близок к тому.

Не знаю, сколько миновало времени, пока я наконец вынырнул из спячки, прищурился, глянув на залитый солнцем мир за окном, и вытянул себя из постели. Накинув одеяло на плечи, прошаркал в сад. Стояла зима. Небо было ясным, и солнце пригревало, но в холодном воздухе повисали облачка от дыхания.

Сад ужасно зарос. Прежде я сложным сплетением заклятий защищал растения от суровости зимы. Теперь защита ослабла – много месяцев не обновлялась. Подобрав палку, я пошел по краю, вычерчивая на земле стратаграммы и с удовольствием наблюдая, как оживают обвисшие цветочные лепестки.

Я присел перед розовыми кустами. Большая часть цветков умерли или умирали, белые и красные бутоны сморщились на кончиках. Что-то твердое подвернулось мне под колено – ножницы, совсем ржавые, прикрытые слоем палой листвы.

Точно.

Именно здесь я был, когда Тисаана заключила свой договор крови. Я погружался в беспросветный ужас, отчаянно уговаривая себя, что ничего опаснее этих ножниц больше в руки не возьму, что вполне могу остаться здесь навсегда и буду прав, прах меня побери.

Я и теперь не знал, прав или не прав.

Как давно это было…

Я поднял ножницы. Они заржавели, но еще резали. Я принялся трудиться над кустами.

Немного погодя послышались шаги.

– У тебя ужасно глупый вид.

Я слышал в голосе Тисааны улыбку.

– От этого? – Я дернул плечом, так что накрученное до ушей одеяло подскочило. – Зато удобно.

– Ты похож на… спящего червяка.

– Спящего червяка?

– Такой, он делает шелк. Когда, знаешь…

Она закрутила вокруг себя руками. Я только глаза таращил:

– Что это должно означать? Кокон?

– Да, кокон! Точно!

– Вознесенные над нами, да ты поэт.

Она устроилась рядом, сверкнула глазами:

– А ты скажи это на теренском. Поглядим, у кого лучше получится.

Справедливо…

Я собрал в ладонь горсть опавших лепестков, зажег огонек и превратил их в пепел. Даже такая малая магия далась с трудом, будто что-то у меня в жилах ей противилось.

– Тисаана, смотри. – Я потряс кулаком с мертвыми листьями и лепестками. – Глаза бы не глядели.

– А по-моему, так сад еще красивее. Он… свободный. Показал, что может обойтись без полоумного отшельника, который целыми днями с ним возился.

Ух!

– Полоумный отшельник был бы благодарен, если бы ты не обесценивала труд его жизни.

– Но если он теперь не такой уж отшельник и не так уж полоумен?

– Не хочу тебя огорчать, но быть ему полоумным до конца дней.

Тисаана тихонько хихикала. Я и сквозь слои одеяла почувствовал ее голову у себя на плече.

– Тем и хорош в числе прочего, – пробормотала она. – И ладно, лишь бы не был отшельником.

Рука у меня замерла. Я выронил ножницы и вместо них нашарил пальцы Тисааны. Выгодный обмен. Как и раньше.

Нет, я больше не был отшельником. Хотя для того, каким я был раньше, «отшельник» – слабо сказано. Одиночество стало нераздельно со мной, как гниющая культя. Я и не понимал, как тоскую без связи с людьми, пока ее не вернул. И не понимал, как боялся снова потерять, пока не потерял – почти.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил я.

– Лучше. А ты?

– Лучше.

Я оглянулся на нее. Она морщила лоб с очень знакомым мне выражением.

– Что? – спросил я.

Она, моргнув, повторила: «Что?» – и я тронул пальцем знакомую морщинку между бровями:

– Это зачем?

Она опустила взгляд на свои ладони, нахмурилась.

– Нет магии? – шепнул я.

– Совсем нет. – Она покачала головой.

– Дай срок. Ты всего несколько дней как умерла. – От этих слов, прозвучавших вслух, меня пробрала дрожь, и губы сами собой растянулись в оскале. – Ничего не жалко, чтобы избавиться от того чудовища.

Тисаана покивала, но она молчала, и я достаточно ее знал, чтобы видеть, как вращаются, вращаются, вращаются колесики у нее в голове.

Я поцеловал ее в лоб, вдохнул запах лимона.

– Время есть, – сказал я.

– Время есть, – отозвалась она, и я понял, что она изо всех сил старается в это поверить.

Время было.

Чуть не всю мою жизнь время становилось проклятием – его приходилось убивать, а не беречь. А теперь? Теперь я в нем купался. Время есть. Самые дивные слова. Подарок, драть его.

Мы все делали медленно. Вечером затеяли до смешного сложный ужин, наготовили столько, что вдвоем не съесть, – потому что время было. Мы ели несколько часов, перемежая изредка стаканами вина и долгими бесцельными разговорами. Потом мы развалились перед очагом и читали, то и дело прерываясь, чтобы поделиться прочитанным, так что осилили всего по несколько страниц.

Не беда. Время у нас было.

Поздно ночью мы перебрались в спальню. Тисаана поднялась и встала над моим креслом, поцеловала раз, другой, третий – все глубже, стирая черту между вопросом и требованием. Я подхватил ее на руки и унес в спальню. Мы вместе повалились на кровать. Тисаана обнимала меня за шею, целовала глубоко и жадно. Едва мы очутились на кровати, она стянула с меня рубашку и принялась уже за штаны, но я остановил ее, крепко прижал к кровати и хитро улыбнулся:

– Ты куда так спешишь?

Я вытянулся рядом с ней, наклонился поцеловать. Не отчаянным поспешным поцелуем – медленно, нежно лаская губами и языком. Когда она стала настойчивей, я оторвался от ее губ и рассмеялся:

– Тисаана, время у нас есть. Разве это не здорово? На все хватит. – Я пальцем, касаясь легче пушинки, погладил ее шею. – Проклятье! – И ключицы. И вниз, к разрезу рубахи. – Вся ночь наша! – Расстегнул пуговицы. И снова долгий медленный поцелуй.

– Зачем? – хрипло хихикнула она.

– Зачем?

– Если нам чего-то хочется… – Еще один поцелуй. – Зачем тянуть?

Я оторвался от нее, вздернул бровь:

– Чего-то хочется? Чего же это нам хочется?

Я неспешно трудился над пуговицами ее рубашки. Поцеловал шею, опустился к вороту. Хотелось ощутить каждый мускул под ее кожей, каждый шрам…

– К тому же, – бормотал я, – никто не скажет, что в последние дни ты не давала себе воли. Вот и мне наконец выдалась возможность получить свое.

Последняя пуговка. Рубашка распахнулась. Я отстранился, чтобы взглянуть на Тисаану. Лунный свет вливался в окно, обливал ее тело, груди, заострившиеся от холода или от возбуждения, серебрил двуцветную кожу. Волосы у нее растрепались, она из-под них смотрела на меня с откровенным голодом, приоткрыв губы, прикрыв глаза.

И бедра чуть раздвинулись, и в глазах вызов.

Чтоб меня!..

Приходилось сдерживаться. Но я коснулся только сгиба ее колена, легонько, едва касаясь, погладил внутреннюю сторону бедра. И остановился, не добравшись до того места, где она меня ждала.

Она досадливо выдохнула. Я разгладил выдох губами. Губы у нее были теплыми, податливыми. Она не хотела разрывать поцелуя, когда я снова двинулся вниз, добрался до груди, вызвав тот чуть слышный стон – ах, что за звук!

Я все водил пальцем по ее бедрам. Вниз. Вверх. Но не до самого верха. Она изогнулась.

– Что, Тисаана?

Она выдавила хриплый смешок:

– Ты жестокий!

– Жестокий? Я полагал, тебе это нравится. К тому же…

И я наконец продвинул пальцы еще выше, во влажный жар слияния бедер. Она изогнулась, резко выдохнула.

– Я для тебя стараюсь, – пробормотал я, почти не отрываясь от ее рта, и мои пальцы скользнули внутрь.

Новый стон не был беззвучным. Она комкала в пальцах простыню. Она вцепилась в меня. И теперь мне приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы двигаться медленно, гораздо медленнее, чем ей бы хотелось, и помнить, что надо потерпеть. Время есть.

Пожалуй, я правда был жесток.

Тисаана захлебнулась смехом, запрокинула голову.

Какой звук!

– Ты сегодня не очень внятно излагаешь, – пробормотал я и услышал в ответ несколько слов на теренском.

– В моем словаре этого не было. Ты бы меня научила.

Захлебывающийся смешок.

– Ни за что. Они тебя испортят.

Я убрал руку, и Тисаана вскинула на меня глаза. Прижала ладонь к моему голому животу. Я снова целовал ее, мы почти не разнимали губ. И она снова простонала, когда моя ладонь вернулась к ее бедрам.

– Ненавижу тебя! – выдохнула она.

– А я думаю, любишь.

Кончики моих пальцев – только самые кончики – еще ласкали ее, двигаясь вверх и вниз по всему телу, задерживаясь на узком треугольнике внизу живота, на вершинах груди, на нежной коже шеи. И я целовал, целовал, целовал ее.

Я ее хотел. Напрягался всем телом, чтобы сдержаться, потому что каждым нервом, каждым мускулом желал большего. Но пока надо было обходиться малым.

У нас было время.

Кончиком пальца я коснулся ее сердцевины, и Тисаана тихонько заскулила.

– Что такое, Тисаана? Если чего-то хочешь, ты просто попроси.

Она открыла глаза – остекленевшие, горящие желанием и чем-то более глубоким.

– Я хочу тебя, – выдавила она.

Эти слова пробудили во мне первобытную силу.

Чтобы ей!

Она вдавилась ртом мне в губы, наши медлительные поцелуи стали свирепыми, хищными. Ее жар мешался с моим, и от слияния нас отделяло малое движение бедер.

Она задержалась, заглядывая мне в глаза, губы скривились в довольной усмешке.

– Победа! – шепнула она.

И вся вжалась в меня, и я скользнул в нее, и все исчезло, кроме этого, кроме нее, кроме нашего желания получить друг друга. И если только что я дразнил ее, не замечая безмолвной мольбы, то теперь вслушивался в нее всем собой, чтобы отзываться каждым движением тела, каждым поворотом бедер. Я мог бы измерить мир звуком ее участившегося дыхания, биением ее пульса. Я наслаждался тем, что здесь и сейчас мы были такими как есть и только собой.

Хотя с ней всегда бывало трудно быть кем-то другим.

Тисаана обхватила меня, притянула к себе для долгого глубокого поцелуя. Когда он прервался, я открыл глаза и увидел ее в лунном сиянии: глаза закрыты, самозабвенное наслаждение.

Я замер. Я и не знал, что скажу, пока слова не сорвались с губ:

– А если бы нам так навсегда?

Ресницы ее затрепетали, открылись, она застенчиво улыбнулась:

– Так? Я не прочь.

Я помотал головой – мне вдруг стало не до шуток.

– Я хотел сказать, вообще. Вот как мы жили последнюю неделю. Только мы с тобой. Здесь. Если бы так не на пару недель? А на всю жизнь?

Она затихла, и я не мог понять, что было в ее долгом взгляде.

Я вдруг смутился. Сам не знал, что хочу сказать. А если и знал, слова, как всегда, перепутались по дороге от мыслей до языка.

– Ты никогда об этом не думала? – спросил я. – Когда перестанешь покорять империи, освобождать народы и спасать мир, провались он в дыру. Ты не думала…

Ты не думала остаться со мной навсегда?

Вознесенные над нами, какой дурацкий вопрос…

Но я не мог не спросить. Я вдруг понял, что сам как раз очень даже думал. Только о том и думал. Мысль засела в голове, мечта просочилась в нее так медленно, что я только сейчас ее заметил.

Я так долго жил вовсе без будущего. А теперь не мог вообразить такого, в котором бы не было ее.

А она все смотрела. Я опустил глаза.

Что это я спрашиваю? И какого жду ответа? Всего-то несколько месяцев. И у нее в голове столько всего поважнее этого.

– Забудь, – пробормотал я. – Просто я…

Но она запрокинула мне голову, чтобы снова заглянуть прямо в глаза.

– Я люблю тебя, – шепнула она.

И припала в долгом поцелуе.

Ее бедра задвигались в прежнем ритме, и мысли мои развернулись, и совсем не трудно было забыть стыд за свои слова и забыть, что она так на них и не ответила, потому что она снова откинулась на простыни, и мы опять, опять и опять терялись друг в друге.

Глава 61

Тисаана

Ладони в десятитысячный раз остались пустыми.

Внутри до сих пор ощущалась жутковатая пугающая тишина. Я не могла выпустить в воздух своих серебряных бабочек. Я не ощущала окружающих меня эмоций. Я даже воду взбаламутить не могла.

За спиной прозвучали шаги.

– Удираешь работать среди ночи? – сказал Макс. – Что-то в этом есть очень знакомое.

Я даже ответить не сумела. Руки сжались в кулаки.

– Дай себе время, – пробормотал он. – Ты только что…

– Почти две недели прошло. – Я оглянулась через плечо. – Не понимаю. Решайе ушел – это одно. Но почему он унес с собой все?

– Не унес. Ты дай себе опомниться.

– Нет времени.

Я не хотела, но глазам стало горячо. Тревога не оставляла меня эти две недели, но так легко было загнать ее поглубже и отвести глаза. И столько было хорошего, чтобы ее прикрыть.

Мы с Максом целыми днями спали, возились в постели, ели, дурачились в саду и разминались с мечами в поле. Я была так… лихорадочно счастлива. Я упивалась счастьем. Упивалась Максом, его смешком, которым он раз за разом отвечал на мои совершенно не смешные шутки, и теплом, которое разливалось по телу от этого смешка.

А теперь разом накатил стыд. Наши две недели подошли к концу. Магия моя так и не обнаружилась. А пока я валялась тут в саду, наслаждаясь жизнью, там страдали люди – мои люди.

– Надо было мне лучше стараться, – сказала я. – Все время. Я должна была искать причину.

Увидев мелькнувшую на его лице обиду, я сразу пожалела о своей черствости.

Мы больше не вспоминали о вопросе, который он задал несколько ночей назад. Но вопрос висел над всеми нашими делами.

«Ты никогда об этом не думала?» – спросил он тогда.

Смешной вопрос!

Конечно думала. Как не думать? Я еще не бывала так счастлива, как здесь, с ним. Я только о том и мечтала. Но стоило воображению забежать вперед, разнежиться в мечтах о будущем, следом налетали темные, сложные чувства. Вина. Стыд. И сильнее всего – страх.

– Я не могу сидеть здесь, такая счастливая, – выдавила я, – когда меня столько людей ждут. Им-то не выпало такого счастья.

Его обида уступила место пониманию.

Макс присел ко мне на траву, достал карманный ножик. Раскрыв его, он, не дав мне и слова сказать, чиркнул себя лезвием по ладони. И протянул нож мне.

– Ты что делаешь? – спросила я.

– Предположим, мы черпаем одну магию. И уже убедились, что она тебе подвластна. Значит, если твоя магия не работает, пользуйся моей.

Я колебалась.

– А тебе это не повредит?

Он сухо усмехнулся:

– Скорее следует ожидать, что вовсе ничего не случится.

Забавная мысль. А с другой стороны, умудрился же он вытащить меня из смерти, а я совсем отчаялась. Поэтому я взяла нож, тоже разрезала себе ладонь и прижала к его.

Сперва ничего не было.

Но я заставила сознание утихнуть и потянулась к нему так же, как тянулась своей магией к чужим мыслям и чувствам. Все казалось тусклым, бесцветным, словно меня лишили какого-то органа чувств. Но…

Нет.

Вот…

Я уловила… что? Сама не знала. Что-то. Что-то похожее на него – магию, одновременно чужую и знакомую, накатывавшую на мою, сливаясь с ней, как волны отдаленного шторма.

Макс резко выдохнул сквозь зубы. Стиснул мои пальцы. Наши руки дрожали.

Того, что бывало, не повторилось, но что-то происходило. Может, хватит и этого? Должно хватить.

Я подняла вторую ладонь. Я зашептала окружавшей меня магии, как миллион раз шептала прежде, хотя эта, новая, была неуловимой и неподатливой в сравнении с прежней.

И все же. Она отзывалась мне. Да. Да, она будет работать. Я знала. Она станет ключом…

То, что появилось на моей ладони, едва ли можно было назвать бабочкой. Скорее уж моль… или мушка. Слабая, трепещущая, она у меня на глазах растворялась в воздухе. Но… я могла бы ее сохранить, я бы…

Я сделала последний отчаянный рывок.

И тут Макс, шумно вздохнув, отдернул руку. Я отвлеклась. Моя хилая бабочка растворилась и, слетев с ладони, пропала, не коснувшись земли.

Я уже не думала о ней. Я смотрела на Макса, который, шипя, растирал себе ладонь. Сердце у меня оборвалось.

– Я сделала тебе больно.

– Ничего. Пустяки.

– Нет, не…

Я потянула к себе его руку. Легкий порез налился черным и багровым. Не так сильно – цвет не дошел даже до краев ранки. И все же. Так быть не должно.

У меня в горле встал ком.

– Нельзя мне так делать.

– Ничего, Тисаана. Это же просто царапина.

– Все равно. Больше пробовать не будем.

Он сжал губы.

Я, вскочив, заходила взад-вперед. Обхватила себя за плечи.

– Все вернется, – тихо сказал он. – Дай срок. Мы найдем выход.

– У нас нет времени.

У них нет времени!

– Это невозможно поторопить. Не тот случай, когда бьешься башкой о стену, пока не сработает. Но способ найдется. Сама знаешь, какой я циник: не стал бы так говорить, если бы не верил.

У меня губы невольно скривились в улыбке. Это он-то зовет себя циником! Поначалу он и правда таким казался с его язвительностью и едкими шуточками. Но со временем я поняла, что нет в нем никакого цинизма. Он был раненый оптимист, отчаянно пытавшийся исцелиться.

Я за то его и любила. Что бы он сам о себе ни говорил, но в душе верил, что мир можно изменить к лучшему.

Но сейчас у меня под ложечкой стянулся узел. Я через плечо улыбнулась ему, но перед глазами была его ладонь и проступившие, когда он стер кровь, темные жилки, устремившиеся к локтю и ставшие темнее прежнего.

Глава 62

Эф

Не знаю, долго ли мы летели. Кровь моя все капала, капала на вершины деревьев. В глазах темнело. Временами я словно моргала, и солнце оказывалось выше в небе. Не помню, как закрывала глаза, но, когда они окрылись, ветви хлестнули меня по щеке, и земля бросилась навстречу. Мы с Ишкой долго лежали без сил. Из спины у меня торчал арбалетный болт. Стоило вздохнуть, боль прошивала ребра. Мне было все равно.

– Никто нас не преследует.

Ишка был рядом, а голос доносился как издалека.

Моргнув, я увидела опрокинувшегося Ашраи, умирающую Сиобан, падающего Кадуана.

– Убери его из меня, – попросила я.

Перевернувшись, я уткнулась лицом в землю. Услышала, как шевельнулся Ишка. Затем ощутила легчайший нажим на стрелу и невольно заскулила. От боли перехватило дыхание.

– Стрела проклята, – сказал он.

– Аталена – из повелителей.

– Была, надо полагать.

Наверное, Ишка хотел невесело пошутить, но у меня от его шутки все перевернулось в животе.

– Просто…

Я не договорила, потому что накрывшая меня боль затмила все чувства. Я зарылась лицом в землю, глуша крик.

– Готово, – пробормотал Ишка.

Я приподнялась на локтях, но больше ничего не услышала за звуком собственной рвоты. Закончив, в изнеможении упала на живот.

По щекам катились слезы.

Все они мертвы. Только мы с Ишкой остались. Рядом с этой раной боль от той, между ребрами, казалась желанной передышкой.

– Ты меня убьешь? – тихо спросила я.

– Стоило ли труда спасать, чтобы потом убить?

Я запрокинула голову, чтобы взглянуть на него. Он выглядел усталым. Слабым. Грустным.

Может быть, в первый раз он выглядел существом из плоти и крови. Не мраморным.

– Договор, – начала я. – Клеин сказал…

– Думаю, нам следует закончить, – холодно возразил Ишка. – Независимо от договора.

Закончить. Закончить с людьми. Я закрыла глаза, нащупала в кармане полученное от Аталены письмо. Казалось, это было целую жизнь назад.

Но что мы будем делать, если попадем туда. Всех убьем? А хватит ли сил, я ведь так ослабела? Наверняка не хватит.

И все-таки…

В память ворвалось лицо Кадуана. «Есть многое сверх того», – сказал он мне.

Я сжала кулаки – сжала до дрожи.

Он видел гибель всех, кого любил. Погибшие заслужили справедливости.

Я больше не могла держаться. Снова повалилась наземь.

– Отдохни, – сказал Ишка. – Ты почти без чувств.

Но я еще сумела взглянуть ему в лицо.

– Прости, – прошептала я. – За Ашраи. За все.

Его лицо странно изменилось.

– Отдыхай, – повторил он.

А мне ничего другого и не оставалось.

Мне снились мертвые. Но не трупы, а солнечный свет. Сиобан сидела со мной в таверне – в Уделе, где мы часто сиживали. И пила как обычно. Смеялась над чем-то, только не помню над чем. В том мире Сиобан не умерла. Люди не представляли угрозы. Но я сидела там, смотрела на нее, и что-то нашептывало мне, словно ветер шумел: «Она уже пропала».

Я видела Кадуана. Как будто навестила его в Доме Камня, как будто неразрушенном. Дом Камня мне снился таким, каким остался в туманных, полузабытых детских воспоминаниях. Красивый город с башенками каменных храмов, заплетенными зеленью. На ветвях распускались яркие, как закат, лилии. Знатные жители города давали большой бал и пир. Все были добрыми, красивыми, все улыбались.

Но Кадуана я нашла не там. Он сидел в библиотеке, среди книг. Когда я подошла, он поднял голову и улыбнулся, как улыбаются приятной неожиданности. Но когда я села с ним рядом, лицо его потемнело.

«Не понимаю отчего, – сказал он, – мне кажется, что вот-вот случится что-то страшное».

«Что за глупости, – хотела сказать я. – Там праздник. Все танцуют. Идем».

Но он только задумчиво качал головой:

«Это еще не конец».

И вдруг взглянул мне в глаза, и его взгляд был ясным и острым, как не бывает во сне.

«Еще не конец, – повторил он, – а мне не хватает времени».

Он протянул руку, коснулся моего лица, будто проверял, настоящее ли. Но я уже уплывала, хоть и цеплялась изо всех сил за этот сон, за его прикосновение, за его жизнь.

«Жаль, что времени было так мало», – пробормотал он.

«И мне жаль, – подумала я. – Времени всегда не хватает».

Я открыла глаза. Ярко, горячо светило солнце. У меня ныла шея. Я лежала на животе.

Несколько волшебных, ужасных мгновений я не помнила о случившемся. О смертях. Я закрыла глаза и позволила им мучительным толчком вернуться в память.

Потом я медленно приподнялась. Боль не прошла совсем, но стала терпимой. В нескольких шагах от меня Ишка склонялся над костром, жарил крольчонка. Волосы ему растрепал ветер, одежда была в грязи, глаза усталые.

– Ты меня исцелил. – У меня был не голос, а хриплое карканье.

– Как умел. Я не силен в этом.

– Получилось. Спасибо тебе.

Я подобралась к костру и села рядом. Все мышцы протестовали, каждая по-своему. В голове билась кровь. А сердце… сердце болело.

Ишка на меня не смотрел. Он снял тушку с огня и принялся ножом срезать куски и передавать мне. Я покачала головой.

– Если не будешь есть, – сказал он, – мы далеко не уйдем.

Он был прав. Я заставила себя взять немного и проглотить.

– Где ты был? – спросила я.

Ишка ответил загадочным взглядом.

– Я несколько раз просыпалась, а тебя не было.

Он снова занялся кроликом, очень сосредоточенно.

– Летал на север.

– Зачем?

– Должен был узнать, что с договором.

Я вскинулась. И думать забыла о еде.

– И что?

– Ваш военачальник сказал правду. Твой отец обрушился на вишраи, живших в стенах сидни.

У меня словно вся кровь отхлынула от тела.

Но Ишка на меня не смотрел.

– Наша армия почти вся перебита. Солдаты-сидни двинулись на Дом Своевольных Ветров.

Ногти впились мне в ладони.

– Твоя сестра?

– Ранена, но жить будет.

– А сын?

– В безопасности. – Он шепотом, будто не думал говорить этого вслух, добавил: – И пусть сидни благодарят за то богов.

Но большого облегчения я в нем не замечала. И сама не испытывала. Я думала о своем отце – о своем могущественном, честолюбивом, самовлюбленном отце.

Впервые в жизни я думала о нем с отвращением.

В том, что случилось с домом Кадуана, он увидел шанс создать удобного себе короля и заманить врагов к себе в дом, где удобно будет вогнать им кинжал в спину.

– Этого не повторится, – сказала я. – Время моего отца прошло. Этот трон мой по крови. А заняв место тиирны, я обещаю тебе союз с сидни. Пока я правлю, он ваш.

И опять Ишка ответил мне загадочным взглядом.

Слезы жгли мне глаза.

– И я вместе с тобой, Ишка, оплакиваю все потерянные жизни.

Он закончил срезать мясо с костей, посмотрел на кучку еды перед собой, но есть не стал. Я его понимала. Меня тоже тошнило при мысли о делах моего народа.

Ишка, поднявшись, повернулся ко мне.

– Я вернулся потому, что наше дело не закончено, – сказал он. – Несмотря на все, что произошло, королева Шадия по-прежнему видит в людях главную угрозу. И я с ней согласен.

Я кивнула. Спорить не приходилось.

– Сколько я проспала? Сколько у нас времени до…

– До той встречи всего четыре дня. А нам еще далеко добираться.

– Доберемся.

Подтверждая свои слова, я поспешила встать. Я была ранена, но сильнее раны был гнев. Я устала давать людям шанс. Я устала оставлять убийства без последствий.

– Уничтожим главарей, – сказала я. – Хватит с меня полумер.

– С меня тоже. – Ишка поджал губы.

Я усилием разогнала облако гнева и печали, очистила мысли, как полагается дельному, хладнокровному Клинку – такому, какой пыталась сделать из меня Сиобан.

Нас всего двое. Мы мало знаем о собирающихся на тот остров – только что среди них будут высшие человеческие военачальники. Возможно, мы шли на смерть.

Но я уже не прочь была и умереть, лишь бы поквитаться.

– Тебе смогут выделить солдат-вишраи? – спросила я. – Таких, чтобы долетели быстро и встретили нас там.

– Много не дадут, но нам хватит.

Должно хватить!

Я напряглась всем телом, до дрожи в мышцах.

– Тогда покончим сначала с одной войной, – бросила я, – а уж потом покончим с другой.

Я была в такой ярости, что даже не заметила, как Ишка молча отвернулся, запрокинув лицо к небу.

Глава 63

Тисаана

Не приснился ли мне стук в дверь?

Ресницы задрожали, раскрылись – и ничего, только за окном качаются под луной цветы.

Я перевернулась. Макс уже сел на кровати и смотрел на дверь. Его напряженная поза была мне очень знакома – поза солдата.

– Кому здесь стучаться? – буркнул он.

Стало быть, мне не приснилось.

Мы выбрались из постели. Оба перед выходом взяли оружие. Так смешно босиком красться по коридору в мешковатой ночной сорочке и с Иль Сахаем в руке.

Макс, выглянув в окно, покачал головой.

И открыл дверь.

За ней никого не было. Только стоял на крыльце деревянный сундук. Простой, но тонкой работы, полированный и с медной отделкой. На крышке, плохо различимая в лунном свете, выведена надпись: «Тисаане Витежиц».

Я положила Иль Сахай, встала на колени. Макс взял меня за плечо, и через его ладонь мне передалась неуверенность.

Я открыла крышку.

Макс выругался. Я его не услышала. Не могла шевельнуться. Кровь гудела в ушах, билась, горела.

Я достала из сундука отрубленную кисть.

Загрубелая, мозолистая, с вырванными ногтями. Явно мужская. Между большим и указательным пальцем рубчик. Клеймо. Волчья голова с оскаленными зубами. Гнусный запах. Гнилые клочья плоти на месте, где ее отрубили у запястья.

Целый сундук. С руками.

Сотни рук. Мужских, женских, детских. Младенческих.

И на всех то же клеймо между большим и указательным пальцем. Герб семьи Зороковых.

Руки рабов.

Я уронила руку обратно в сундук и скрючилась в траве, выворачиваясь наизнанку.

Макс еле слышно бранился. Он метнулся от двери, искал того, кто это оставил. Я отдаленно услышала странный звук. Но не подняла головы. А если бы подняла, могла бы увидеть, что шумят крылья. Над нами кружили десятки, сотни птиц.

Но я думала об одном.

Руки рабов.

Сотни рук. Здесь. Передо мной.

Шаги Макса вдруг затихли.

– Тисаана, – прошептал он, – вставай!

Я встала. Не знаю как – в ногах, казалось, нет и капли крови. Все же мне хватило присутствия духа подобрать Иль Сахай. Макс стоял в дверях, обнажив оружие. По клинкам вился огонь, отбрасывал в гостиную кроваво-красные блики.

– Предлагаю тебе подробнейшим образом объяснить, что ты делаешь в нашем доме, – произнес Макс, – и кому мы обязаны этим неприятным подарком.

Я не сразу разглядела, к кому он обращается.

А потом увидела – посреди нашей гостиной стоял некто…

Высокий – такой высокий, что едва не упирался макушкой в потолок. И темный, словно состоял из теней, в плаще тьмы, ничего общего не имеющем с материальным миром. Но под этой бесформенной оболочкой мне виделись длинные паучьи конечности. Длинные пальцы едва не подметали пол, истаивая к концам, как тени на свету. Длинные ноги без ступней, колени вывернуты назад.

Сколько ни вглядывалась, я не различила черт лица. На его месте было пятно пустоты.

И все же я знала, что оно улыбается.

«Семья Зороковых не одобряет обмана».

Это не походило на звуковые колебания, скорее на клуб дыма. Сказано было на теренском, с отчетливым выговором треллианских правителей – но это все казалось налетом, маскировкой.

Затем комнату наполнили другие звуки.

Вопли. Вопли боли. К первому присоединялись новые и новые, сливались в нестройном хоре мольб и рыданий.

Мне не надо было объяснять, что я слышу. Мне вручили руки рабов. А теперь дали послушать их предсмертные крики.

Что-то во мне порвалось. Ни о чем не думая, я подняла Иль Сахай – и ударила.

Я не промахнулась. Почувствовала, как Иль Сахай основательно врезался в тело. Только – было ли то телом? Мне в лицо ударили брызги, но в них не было тепла крови, а через секунду они стали жечь кожу.

Тварь словно не заметила. Она двигалась рывками, словно проскакивала сквозь время, перебрасываясь через доли секунд. Даже вблизи я не увидела лица. Но в его странной тени что-то мелькало – образы людей, кричащих в муках и ужасе.

Тварь потянулась к моему горлу.

Но Макс ее опередил. Его оружие, пылавшее так ярко, что в воздухе мерещились угли, врезалось в теневое тело. Тварь содрогнулась, будто потянулась сразу в сто сторон.

Макс, рыча, выпустил пламя на волю, а я занесла Иль Сахай для нового удара и…

И мы остались одни.

Ошеломленный Макс качнулся назад. Мы, еще не опустив оружие, моргали, уставившись друг на друга.

Секунды прошли в молчании.

– И что, – тихо заговорил Макс, – это было, Вознесенные его дери?

– Оно и сейчас где-то здесь, – прошептала я.

Не знаю, откуда пришла ко мне эта уверенность. Но Макс наклонил голову – он тоже чувствовал. Поднял палец, и все светильники в доме зашептались, оживая. На стенах расцвели розовые отблески.

Мы медленно обошли комнату вдоль стен. Потом прошли по коридору. Макс держался впереди, его голая спина блестела в отблесках огня. Острием клинка он толкнул дверь в спальню, подняв палец, оживил фонари. Их свет открыл лишь смятые одеяла на пустой кровати и переполненные книжные полки.

Ни движения. Ни звука.

Макс подозрительно вгляделся в груду постельного белья, пошевелил ее клинком. А я обернулась к темной деревянной конторке, заваленной бумагами. Над ней висело высокое зеркало. Оно, как многое в доме Макса, видало лучшие дни в большом величественном здании и в нашей тесной хижине смотрелось довольно смешно.

Я видела в нем отражение комнаты, и мигающие огоньки, и спину раздвигавшего занавески Макса. И конечно, себя.

Но… что-то было не так.

Я сперва не поняла что. Потом сообразила: мое отражение было одето тенью, будто я загораживала собой свет.

Но освещена была вся комната.

– Макс, – шепнула я, вцепившись в рукоять Иль Сахая.

Его отражение обернулось и встало у меня за плечом. А мое шагнуло вперед, прижало пальцы к стеклу, хотя лицо все еще терялось в тени.

Только я-то не двигалась с места.

– Это… – начала я.

Оно рванулось.

Не помню, как я оказалась на полу. Тварь насела на меня – неосязаемая, но притом такая тяжелая, что я задыхалась под ее тяжестью. Лицо надо мной было никаким и в то же время моим. Я чувствовала, как она роется в моем мозгу, перебирает воспоминания, как кучу костей. Мелькнуло лицо Серела. Макса. Моей матери. Обезображенное лицо Воса.

Я разинула рот, но заговорить не сумела. Из меня высасывали всё до капли. Вытягивали жизнь, жизненную силу.

Я сопротивлялась, я пыталась ткнуть в него Иль Сахаем, но сознание угасало. Где-то в затянувшемся дымкой мире Макс отчаянно пытался оттащить его от меня. Кровь – если это была кровь – лилась на меня дождем и жгла, жгла, жгла.

И вдруг стало ослепительно-светло.

Тварь выпустила меня.

И я увидела огненного Макса – вторые веки распахнуты во всю ширь, за ними остро чернеют глаза.

Тварь отвлеклась на нового противника.

Но когда она двинулась от меня, в последнем прикосновении я ощутила с ней странную связь. И в первый раз уловила исходящее от нее чувство.

Удовольствие.

– Нет! – выдавила я.

Не знаю как, но я поняла, что Макс сделал ужасную ошибку. Мир снова стал резким, и тварь кинулась на него. Первым движением Макс ускользнул в пустоту, вынырнув на дальнем конце комнаты, как это умели сиризены, только он действовал ярче и мощнее, хоть и не так ловко. Он снова возник за спиной у твари. Один удар, и комната заполнилась огнем.

Тварь отшвырнуло к стене. На несколько секунд мне показалось, это всё. Я подняла себя на ноги. Колени дрожали. Я ухватила Иль Сахай.

Очертания твари дрогнули, словно тень накрывал всемогущий дневной свет.

Они сшиблись, смешались в жестком сплетении света и тьмы. Но почти сразу стало ясно, что тень берет верх. Я сквозь пламя видела мучительно застывшее лицо Макса. Тварь окружала его собой, охватывала паучьими, неестественно изогнутыми лапами. И лап становилось все больше – четыре, шесть, десять, – сжимающих, выдавливающих из него свет.

Я непроизвольно призвала на помощь свою магию, но она не откликалась. Тварь обернулась ко мне, и на этот раз я мгновенно узнала лицо, хотя никогда не видела его воочию, – лицо черноволосой девочки. Кира.

Тварь его убивала. Эта уверенность ударила меня, словно камень в грудь.

Я удержала себя, не кинулась к нему.

Магии я лишилась. Иль Сахай здесь бесполезен.

И времени у меня не осталось.

Поэтому я развернулась и пустилась бежать.

Я еще увидела рывком развернувшееся ко мне лицо твари, а потом, рванув дверь, выскочила в коридор. Я не оглядывалась. Добежала до гостевой спальни – той, где спала, когда жила здесь в прошлый раз, – резко свернула, влетела внутрь и метнулась за шкаф.

И стала ждать, зажимая ладонью рот, чтобы успокоить рваное дыхание.

Я не услышала шагов. Но и шума боя не слышала. Оставит ли оно Макса, чтобы отыскать меня?

Медленно, очень медленно я дотянулась за угол до приоткрытого ящика. И нащупала круглую бутылочку величиной примерно в мою ладонь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Я выдвинулась из-за шкафа. Эта комната была опрятнее Максовой, не такой захламленной. Сейчас я проклинала себя за то, что так хорошо прибрала ее в прошлый раз. Бесшумно ступая, я вышла на середину комнаты. В прислоненном к стене ростовом зеркале виднелись красные тени от фонарей на стенах, мебель и мое залитое кровью лицо.

Я развернулась, оглядывая комнату. Никого.

Тогда я снова повернулась к зеркалу.

И снова комната отразилась в нем, освещенная фонарем: все было видно, только мое лицо скрывала тень.

Боги, пожалуйста, пусть у меня получится!

С этой короткой молитвой я грохнула об пол зажатый в руке пузырек. И выплеснула все, что имела, каждую каплю сохранившейся во мне магии, все свое отчаяние, все осколки силы, увеличенные этими волшебными чернилами, – все, все, все я вложила в последние линии стратаграммы.

Краем глаза я видела, как мое отражение устремилось к стеклу.

Отданная магия рванула меня болью – всю хранившуюся в чернилах силу я вбила в одну-единственную стратаграмму.

В одно заклинание, которое разбило все стекла в доме – все зеркала и окна разом.

Грохот разорвал воздух надвое.

Рубаха облепила мое потное тело. Голова шла кругом. Упав на четвереньки, я поползла к зеркалу. Осколки стекла впивались в руки – зеркального стекла и оконного, они все перемешались на полу.

Две костлявые, распадающиеся ладони удержались за края зеркальной рамы, словно хотели вытянуть себя из нее, но теперь они висели в пустоте.

– Ну, ты даешь!

Я оглянулась. Макс привалился к дверному косяку, вторые веки закрыты, голубые глаза смотрят спокойно и устало. Ран не видно, но заметно, что выжат до капли. Мне попались на глаза его ладони. Черные.

Я поднялась на ноги:

– Надо уходить. Не знаю, убито оно или…

Голос мой заглушили странные звуки. Началось тихо, но становилось все громче и громче.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Мы дружно оглянулись на выбитое окно – как раз когда в отверстие хлынули птицы.

Брань Макса утонула в шуме крыльев, в оглушительном, накатившем волной шелесте. Оба мы приготовились защищаться, но птицы обогнули нас, пролетели мимо, сквозь спальню, в коридор, и скрылись за другим окном.

Шум понемногу затих.

Когда я снова открыла глаза, Макс смотрел на мои руки:

– Что это?

Я посмотрела тоже. Только что ладони были пусты, теперь в них лежали два листка пергамента.

Я развернула первый. Пустой. Потом проступили слова:

Ты в великой опасности.

Они идут за тобой.

И, хуже того, за твоими людьми.

Макс сдавленно выругался, и я невольно с ним согласилась.

Не медлите. Воспользуйтесь стратаграммой на втором листе. Я объясню.

– Да ни в жизнь! – выдохнул Макс.

Словно услышав его, проступили следующие слова:

Я не могу заставить вас верить.

Но за вами придут через секунды.

А вы нужны своему народу, чтобы предотвратить худшее.

– Не понимаю, – буркнула я.

– Потому что бред, – пробормотал Макс, тихо фыркнув. – Полный бред.

Он был прав. Бред.

Но тут что-то глухо стукнуло, и мы разом вскинули голову.

Зашумело – будто ветер прошел по лесу. Гул нарастал, нарастал. У меня волосы встали дыбом. Я знала, что это. Чуяла их приближение.

– Надо уходить, – сказала я.

Уронив на землю первый пергамент, я схватилась за второй. На нем была изящная стратаграмма.

– Ты справишься? – спросила я, помня, как он сейчас слаб.

– А то как же, – проворчал он и сгреб меня за руку.

Длинные черные пальцы вцепились в дверную раму. В проеме показалась безликая голова. В доме разгорался пожар. В коридоре обрушилась горящая балка.

Это было последнее, что мы увидели, уходя.

Глава 64

Эф

Нам приходилось спешить, поэтому я опять глотнула крови Ишки. Теперь это далось легче. Я полностью превратилась в птицу – а это проще, чем частичное превращение, которое я выполнила в Доме Тростника. Ростом я сильно уступала Ишке, и ощущение полета мне поначалу не понравилось. Если сидни для чего и не созданы, так это для воздуха – мы всю жизнь проводим под камнем.

Однако стоило привыкнуть, я оценила свободу. Если солнце падало под верным углом, крылья держали надежно и воздух мне помогал, я чувствовала себя такой свободной и невесомой, что забывала лица умирающих: Кадуана, Сиобан, Ашраи. Забывала предательство отца, позор своего происхождения и даже то, что, очень может быть, направлялась навстречу смерти.

Ишка в пути почти не заговаривал, даже на привалах. Винить его не приходилось, и я не жаловалась. Что изменят слова?

Встреча была назначена на острове вдали от земель фейри – дальше, чем мне приходилось бывать. Остров лежал так далеко к югу, что нам пришлось пересекать владения людей. Весь предпоследний день пути мы летели над морем, отчего у меня, неуверенно державшейся в воздухе и страшно усталой, сводило живот. Плавать я не умела – да если бы и умела, наверняка не успела бы принять подходящий для плавания облик. Упадешь – утонешь, и все тут.

К счастью, незадолго до заката мы добрались до земли. Осмотрели ее сверху внимательно, Ишка несколько раз облетел остров по кругу, острым взглядом высматривая движение жизни, и, только убедившись, что мы одни, позволил сесть.

Мы сели, я обернулась фейри, поднялась на ноги – и застыла, обомлев.

– Несправедливо, – тихо сказала я.

– Что?

– Что человеческий мир такой красивый.

Он был красив до боли. Мы стояли среди моря высоких золотых трав, доходивших мне до пояса и протянувшихся во все стороны к горизонту. Закатное солнце зажгло их огнем. Небо было ярко-красным, словно облака подкрасили человеческой кровью, и жаркое солнце катилось по небу, разбрызгивая краску. И все это вздрагивало под порывами ветерка, как будто трава дышала.

Не знаю, отчего я расплакалась. Но стоило слезам брызнуть, их было не унять. Я шла, держа руку над травой, так что золотые кончики щекотали, ласкали ладонь и пальцы.

Мне захотелось показать это Кадуану. Я помнила, как он смотрел на Нираю – как блестели удивлением его глаза на почти неподвижном лице. Я и не знала, как дорого мне было его лицо, пока не ощутила боль потери. Мне хотелось еще насладиться им.

Мы заночевали прямо там, в поле. Поохотились и разбили лагерь. К сумеркам на равнину легла серебристая тень, траурный перевертыш недавней яркости. Красота не стала меньше, но в жутковатой тишине мне представилось, что так должно выглядеть посмертие.

– Вишраи верят в жизнь после смерти? – спросила я Ишку за едой.

– Жизнь – это слабо сказано, – тихо ответил он. – Наши умершие поднимаются в небо. Они посылают нам ветра и солнце. И смотрят на нас. – Он бросил на меня взгляд, золотистый даже под луной. – А сидни?

– Мы верим в безграничное пространство, где воссоединяемся со всеми, кого потеряли. Но прежде чем попасть туда, след, оставленный тобой в мире, подвергается суду. Для сидни нет ничего важнее веса наших историй.

Я покосилась на свое предплечье – то, что было покрыто линиями татуировки, и на другое, где чернели крестики. Меня накрыла волна страха.

Очень может быть, завтра я умру. Если так, склонят ли весы эти чернильные следы? Каков будет приговор суда?

– Эф, – тихо сказал Ишка.

Я встретила его взгляд. Никогда не видела в нем столько муки. И на лице лежала странная тень.

– Ты заслужила себе место в будущей жизни, – пробормотал он. – У сидни и у вишраи. Любой бог, которому стоит поклоняться, признает его за тобой. А если тебе откажут в посмертии, мне его тоже не надо.

У меня комок встал в горле.

– Если завтра мы умрем… для меня было честью сражаться с тобой рядом, Ишка.

Он долго молчал. Потом произнес:

– И для меня, Эф, тиирна Дома Обсидиана, это была честь.

После этого разговор наш затух, как угли в костре. Я легла, но не уснула. Я смотрела на звезды и думала о живущих среди них павших вишраи. Там был и Ашраи. Еще я думала о камне под ногами и о Сиобан. И думала о Доме Камня, с отчаянием понимая, что не ведаю, куда ушел Кадуан.

Я перевернулась и стала смотреть на травы. В темноте мне виден был Ишка – он не шевелился, но глаза его оставались широко открыты.

Поутру мы, почти не нарушая молчания, собрали вещи. Узел у меня в животе все не хотел распускаться, и я боялась – стоит открыть рот, выльются наружу все страхи. Ишка снова предложил мне свою кровь, и мы, вместе обернувшись, направились к острову, где собирались люди.

Я мало знала о человеческом мире. Что-то во мне ожидало увидеть подобие Нираи – торжественное и великолепное. Но место, поглотившее все мои мысли, оказалось на удивление маленьким – хотя тоже красивым. Остров в форме полумесяца густо порос лесами, деревья стояли голыми, только кое-где темнела вечная зелень. Песчаные берега ослепительно блестели в полуденном солнце. У восточного края теснились лодки. Маленькие – с облегчением увидела я, самая вместительная могла взять не более десятка. По крайней мере, не приходилось опасаться бесчисленных людских полчищ.

Мы высадились на противоположном краю острова и, снова обернувшись фейри, присели на песок. У меня колотилось сердце.

– Где же вишраи? – шепнула я Ишке.

– Должно быть, не успели к сроку. – Он покачал головой. – Путь дальний. Я сомневался, успеют ли.

Я тихо выбранилась. Но раз уж мы зашли так далеко, останавливаться не собиралась. Нащупав ножи, я послала Ишке самый самоуверенный взгляд:

– Значит, мы вдвоем. Надеюсь, ты готов.

Ишка показался мне бледноват. Однако кивнул.

На острове было всего одно строение: круглое каменное здание, не особенно высокое. Узкие окна располагались под самой крышей. На окружающих его колоннах виднелась резьба в виде знаков на незнакомом языке. Ко входу – арочной двойной двери темного дерева – вела дорожка из больших плоских гранитных плит.

И никаких признаков людей. Возможно, те уже зашли внутрь.

– Окна. – Я вздернула подбородок. – Маленькие, но протиснуться можно.

Однако Ишка уже шел к дверям. Я ухватила его за запястье:

– Нас могут застрелить в любую минуту.

– Все будет хорошо, – довольно уверенно ответил Ишка, но в его голосе послышался непонятный для меня звон.

Он взял мою руку в свою – почти любовно – и шагнул к двери.

– Ишка… – Я хотела выдернуть руку, но он держал крепко.

– Там должны быть несогласные, – не глядя на меня, сказал он. – Давай для начала поговорим с ними.

Он меня не убедил. Совсем не убедил. Но я не успела его остановить – Ишка уже толкнул дверную створку, и мы вошли.

Глава 65

Макс

Я стукнулся коленями о песок.

В других обстоятельствах охотно шлепнулся бы на тот песок и вздремнул. Прекрасный был песок. Мягкий, белый, мелкий. На миг в голове застряли мысли о качествах песка, потом я заставил себя сосредоточиться.

Сундук с руками. Чудище, дери его в дырку. Птицы. Стратаграмма.

И вот это.

Мы с Тисааной поднялись на ноги. Нелепый у нас был вид: полуголые, зато, будто на смех, с превосходным оружием, все в странных серо-лиловых брызгах.

Мы стояли на пляже. Возможно, на острове – вдали береговая линия загибалась. Над нами возвышались деревья с пучками листьев. Лес впереди стоял густой, заросший кустарником. И белый день – после адской ночи у нас в домике.

– Далеко же нас занесло, – буркнул я. – Такая разница во времени.

– Смотри. – Тисаана указала на стоявшие у берега лодки. – Мы здесь не одни?

– Что ж, будет кому объяснить, что за дела, Вознесенные их прокляни.

«Или будет, кому нас добить, – добавил я про себя. – Пока это неизвестно».

Тисаана подняла голову, и я проследил ее взгляд.

Перед нами тянулась одинокая каменная дорожка. Она вела к тяжеловесной арочной двери невероятно внушительного каменного здания. Круглого, опоясанного колоннадой. Шагнув ближе, я разглядел на колоннах резьбу, похожую на письмена, только на непонятном языке.

Тисаана подошла вплотную, погладила резьбу пальцами.

– По-моему, это древний язык Бесрита, – пробормотала она. – Моя мать обожала книги по истории. В некоторых были такие надписи.

– Значит, письменам много веков.

Древний язык Бесрита давным-давно стал мертвым.

Она кивнула. Потом ее взгляд упал на дверь.

– Надо думать, – вздохнул я, – нам предстоит войти в эти зловещие врата?

– Пожалуй.

Потрясающе!

– Ну, – пробормотал я, – день начался волнующе, так и продолжим.

Мы подошли к двери. Несмотря на лодки вдалеке, все было тихо. Если здесь кто и присутствовал, то не шумел. Меня это не слишком успокаивало.

Дверь, большая и тяжелая, отворилась со скрипом, от которого мороз пробежал по хребту. Внутри было темно – так темно, что пришлось поморгать, чтобы глаза привыкли. В эти секунды слепоты рука сама сжала оружие.

Большой круглый зал, стены опоясаны сплошной длинной скамьей. Письмена врезаны в стены, тянутся кругами на полу и даже на скамье. Из отверстия в крыше на пол падало идеально круглое пятно света, и еще солнце проникало внутрь сквозь узкие окна.

Напротив, спиной к нам, стоял человек. Высокий, с золотыми волосами до пояса. От скрипучей двери на него упал луч света. Одет он был необычно – завернут в золотистую ткань, скрепленную на плече.

Обернувшись, он устремил на нас взгляд. Тоже странный – глаза яркого золота. И двигался он слишком плавно, слишком грациозно.

– Итак, вы приняли мой дар, – с незнакомым выговором заговорил он. – Судя по вашему виду, он несколько запоздал.

– Для начала неплохо бы представиться, – остановил я его. – Кто, собственно говоря, ты?

– Я тебя знаю! – вырвалось у Тисааны.

Она явно не собиралась говорить этого вслух.

– Я тебя знаю! – снова ахнула она.

Мужчина шагнул вперед, и я шагнул навстречу, подняв оружие:

– Постой. Пока не назовешься, ни шагу.

Он смотрел мимо меня, на Тисаану, и, казалось, даже дышать забыл.

Я крепче стиснул меч.

– Кто ты? – повторил я.

Он долго молчал, прежде чем ответить:

– Меня зовут Ишка Сай-Эсс. Я здесь, чтобы исправить совершенное давным-давно зло.

Глава 66

Эф

Внутри было так темно, что поначалу я совсем ничего не увидела. Слышала, как затихли вдруг приглушенные шепотки. Понемногу что-то стало проявляться. Мы стояли в большом круглом зале. Из приоткрытой двери у нас за спиной падал яркий свет, бросал на пол сияющие полосы. Стены, как и наружные колонны, покрывала резьба. По кругу тянулась изогнутая каменная скамья.

На скамье сидели люди.

Их было, пожалуй, два десятка с чем-то. Больше мужчин, но и несколько женщин. Одеты все по-разному, хотя большей частью в просторных одеждах, похожих на наряды вишраи. Почти все с бесцветной кожей, беловолосые, как тот, кого я видела в Итаре.

Я открыла рот, чтобы заговорить, – хотя что я могла сказать? Они бы меня и не поняли. И тут один из людей шагнул вперед, и я растеряла все слова.

Свет падал на его бледное лицо, путался в серебряных волосах.

Серебряные волосы и шрам от угла губ до самого уха…

Руки у меня сами собой потянулись к оружию. Но один из сидевших воздел ладони, и клинки вырвались у меня из рук, проскользили по полу. Я хотела кинуться за ними, но Ишка по-прежнему крепко держал меня за руку.

– Ишка, пусти! – ахнула я.

Но еще один из людей приблизился ко мне, глядя, как кот на добычу, и внезапно мысли мои охватила мучительная боль.

Я не могла шевельнуться. Не могла вздохнуть. Не могла думать.

А Ишка все не двигался.

Он выпустил мою руку, и я рухнула на пол, потому что все мышцы разом отказали.

А потом я услышала восемь слов, порвавшие меня на части.

– Я исполнил ваше требование, – произнес Ишка, обращаясь к человеку со шрамом. – Теперь вы исполните мое.

Все застыло.

Я, дернувшись всем телом, вывернула голову, чтобы взглянуть на Ишку. Он на меня не смотрел.

«Что ты делаешь?» – хотела крикнуть я, но тело мне больше не принадлежало.

Одна из беловолосых, молодая женщина, встала рядом со мной на колени. Она взяла мое лицо в ладони и осмотрела, как осматривают лошадь перед покупкой. И обратилась к мужчине со шрамом на языке, которого я не знала, но одно слово поняла.

Это слово было «эсснера».

Мужчина со шрамом улыбнулся, будто обрадовавшись услышанному.

– Ты не знаешь, как долго и трудно мы бились над этим, – ломая язык, обратился он к Ишке. – Это спасет жизни многих наших людей.

Ишка не ответил на его улыбку. Он презрительно кривил губы. И отводил от меня глаза.

– Вы уже забрали много наших.

– Только от отчаяния. О чем искренне сожалеем.

– Что же, теперь в этом не будет нужды. – Он склонил голову. – Королева Шадия ценит ваш союз.

Теперь я поняла. Предательство вошло в меня острием кинжала. Я пыталась крикнуть, завопить, хотела броситься на Ишку. Если бы могла шевельнуться, я бы ему голову с плеч сорвала. Я бы вырвала глаза с его прекрасного лица.

Но шевельнуться я не могла.

Не могла даже заплакать.

– Взаимно, – ответил мужчина со шрамом, склонив голову.

Ишка уже отворачивался. И вдруг задержался, взглянул на меня. Что-то дрогнуло в его лице.

– Оно действительно такое могущественное? – спросил он. – То, чем она станет.

– Большего могущества мир не видел. – Человек улыбнулся.

Другой человек коснулся меня, и боль стала нестерпимой. Две пары рук вздернули меня на ноги. Тело не слушалось, но я сражалась, сражалась всем, что имела, против влитого в меня заклятия.

На миг я прорвалась. Забилась. Меня схватили еще двое. В глазах расплывалось от слез.

– Ишка! – выкрикнула я. – Ты не бросишь меня здесь!

Меня оттащили, повалили снова на пол. Я видела только золотые глаза Ишки, его окаменевшее лицо.

– Ты не можешь…

Мне вспомнился Дом Тростника, те чудовища.

Я тоже стану чудовищем?

Сознание гасло, глаза застилала белая пелена. Меня утаскивали все дальше от Ишки.

– Ишка!..

Не знаю, прозвучал ли этот крик.

Последнее, что я видела, – он отвернулся, мелькнули, взметнувшись под порывом ветра, золотые волосы.

А затем все застила белизна, белизна, белизна…

Глава 67

Тисаана

Я окаменела.

Знакомое чувство засело глубже сознания, в самой глубине. Но лицо этого человека, блеск его золотых волос тянули из меня что-то нутряное.

Ишка. Ишка. Откуда я знаю это имя?

Макс, надежно утвердившийся между ним и мною, с безмолвным вопросом посмотрел на меня через плечо.

«Столько дней лишь белизна вокруг».

Голос прозвучал из глубины памяти.

Сколько раз я это слышала. Видела. Чувствовала.

«Он предал тебя, а ты думала, что он тебя любит».

И та же боль, все та же боль и белизна, белизна, белизна… и блеск длинных золотых волос. Мужчина отворачивается.

Этот мужчина.

– Ты знал Решайе, – выдавила я.

Глаза у Макса полезли на лоб.

А взгляд Ишки потемнел.

– Решайе? – тихо повторил он. – Вот как она себя назвала?

– Она? – повторил Макс.

– Это имя что-то значит? – пробормотала я.

Красавец скривился:

– Оно означает: «Ничто».

Глава 68

Эф…Решайе…

Я очень многого не помню.

Помню боль. Тело мое вскрывают, закрывают и снова вскрывают, переставляют органы, вытягивают и снова вливают кровь. Люди – чудовища, жестокие и злобные.

Для них я не живое существо. Для них я орудие, которое можно изготовить и применять.

Нет ни прошлого, ни будущего. Только это.

Впервые меня связывают с другим, объединив наши жилы: выдергивают сосуд у меня из запястья и подвешивают, чтобы из него текло к другому.

Люди умирают один за другим. Знаю, потому что чувствую их смерти. Знаю, потому что умираю вместе с ними. Я не вижу тел. Вижу лишь белизну.

От меня отнимают куски. Не знаю, что с ними делают и зачем. Сначала пальцы. Потом кисти целиком. Потом остатки рук. Меня медленно лишают части за частью. Может быть, с тем, чтобы вовсе не оставить тела.

Я долго думаю об Ишке и о том, как его ненавижу. Уверяю себя, что ненависть необходима, потому что поддерживает во мне жизнь. Но ужасная истина заключается в том, что у меня нет иного выбора, кроме как жить, даже если я хочу умереть.

Я так ненавижу Ишку, что выжигаю эту ненависть в душе. Я держусь за нее, когда все остальное стерлось. Однажды я понимаю, что не помню своего дома. Знаю, что он был прекрасным и безопасным и что в нем я ощущала связь с тысячей других душ. Теперь я гадаю, что это значит. Связь с другими. Безопасность.

Лица и воспоминания ускользают, как песок сквозь пальцы. Сперва уходят те, что с краю: Ашраи, Шадия, те, кто лишь ненадолго мелькнул в моей жизни. Потом друзья. Настает день, когда я не могу вспомнить, какого цвета глаза Кадуана и какое испытывала чувство при виде гордой улыбки Сиобан. Я вцепляюсь в лицо Ишки, вплавляю его в янтарь ненависти. Но скоро и от него остаются лишь самые яркие осколки – летящие за спиной волосы, когда он отвернулся, чтобы уйти. И оставить меня здесь.

Я ненавижу и отца за его ложь, и мать, за то, что позволила ему стать таким чудовищем. Но моей ненависти не хватает, чтобы удержать их лица, и они тоже пропадают.

Дольше всего я держусь за Оршейд. Пытаюсь врезать ее черты в то, что от меня осталось: ее прекрасную улыбку, блестящие глаза, как она пахла, когда меня обнимала. Остальное давно погасло, а моя любовь к Оршейд остается. Я каждую ночь стараюсь вспомнить о сестре. Повторяю наизусть каждый изгиб ее лица и говорю себе: «Там есть кто-то, кто тебя любит».

Но однажды я не могу вспомнить ее имя. И черты расплываются, одна за другой. Я теряю разрез глаз, тон голоса, путь улыбки по ее лицу. А однажды не могу вспомнить, что такое любовь.

Люди режут меня на части. Отваливаются куски плоти, а с ними – то, что под ней кроется.

Я очень стараюсь не забыть свое имя.

Иногда я слышу голоса людей. Они спрашивают: «Кто ты?» И я отвечаю: «Я Эф, тиирна Дома Обсидиана».

Я Эф. Я Эф. Я Эф.

Но время течет.

А когда я лишилась всего, что делало меня – мной, что может значить имя?

Однажды от моего тела ничего не остается. Ничего, кроме грубой энергии, и меня загоняют в тела и умы, запирают в белой, белой, белой комнате. Я ничто, только потеря, и гнев, и всепоглощающее чувство, что, может, когда-то на месте всего этого было что-то иное.

Когда я встречаю новых людей и их взгляды обращаются на меня с вопросом: «Кто ты?» – я отвечаю: «Ничто».

И это правда.

Глава 69

Тисаана

– Ты знал… Решайе? – Макс, морща лоб, с открытым подозрением вглядывался в Ишку.

Он все еще стоял впереди, словно заслоняя меня собой. Но Ишка как будто не думал употреблять силу. И очень странно смотрел на меня.

– Прежде, – сказал он. – Очень давно. Да.

Наверное, во мне еще жили какие-то частицы Решайе, потому что внутри что-то забилось, бушуя от ярости.

– Оно в тебе, – сказал Ишка. – Я чувствую.

Он сделал шаг – и оружие Макса полыхнуло, окутавшись пламенем по краям клинка. Ишка тут же остановился, переметнул взгляд на него.

– Ты… и в тебе оно было. Твоя магия похожа…

Он не договорил, будто не мог подобрать слова.

Тут я скользнула взглядом по его ушам. Остроконечным ушам.

– Ты фейри! – само слетело у меня с языка.

– Да.

– Но ведь фейри… не осталось.

– Остались. Хотя мы долго предпочитали, чтобы люди так думали. – Ишка всмотрелся в Макса, так и стоявшего с оружием наготове. – Можешь убрать. Я не стал бы вас спасать, чтобы убить.

– А зачем, собственно, ты нас спасал?

– Затем, что надвигается нечто много хуже того, что вы видели, и, чтобы это предотвратить, мне нужна ваша помощь. – Он закашлялся и – на миг мне показалось – смутился: странная тень легла на нечеловечески изящное лицо. – Я понимаю: то, что собираюсь рассказать, покажется… невероятным. И все же я прошу вас выслушать. Пожалуйста.

Макс, помешкав, опустил меч, хотя и оставил под рукой.

– Фейри не исчезли. Но несколько веков мы были к тому очень близки. Мы были разрознены, и не было для нас ничего важнее, чем погубить соперничающий дом. Сотни лет борьбы не попали в ваши исторические книги. Люди и фейри сшибались между собой. Ваш народ, истерзанный и пьяный кровопролитием, в конечном счете обратился против нас. Люди убивали фейри целыми домами, сносили города в поисках могущества, которое могло принести победу в междоусобных войнах. – В лице Ишки мелькнуло сожаление. – Мы были разделены. Близоруки. Вместо того чтобы объединиться против общей угрозы, мы воспользовались случаем повергнуть соперников. Я сам был не лучше других.

Он помолчал, а когда поднял свои невероятные золотые глаза, в них был намек на стыд.

– Я выдал людям… – Он споткнулся на слове – В обмен на заключение союза с ними выдал доверившуюся мне спутницу. Обменял ее могущество на силы для победы в своей войне. Она обладала редкой среди фейри магией. И когда я ее выдал, они использовали ее силу, чтобы создать сокрушительное оружие. Вам оно теперь известно.

У меня стало сухо во рту.

– Решайе, – тихо сказала я. – Ты выдал им Решайе.

Макс тихо выругался.

– То предательство, – торжественно объявил Ишка, – было самой страшной ошибкой в моей жизни.

– Ошибкой… – Макс покачал головой. Костяшки на сжимающей рукоять меча руке побелели. – Ты знаешь, сколько народу убила твоя ошибка? Для ошибки многовато будет.

– Да, знаю. Да.

– И зачем ты здесь – сотни лет спустя?

– Перед нами своя война. Люди с их чудовищами стерлись из нашей памяти, как фейри стерлись из вашей. Но теперь… – Он устремил взгляд вдаль. – Положение меняется. Новый король объединяет остатки разрозненных фейри в один дом. До него я бы не поверил, что мой народ снова станет единым. Но он… невообразимо велик.

Восхищение его быстро погасло, лицо стало жестче.

– Самоотверженность и высокая мечта позволили моему королю возродить нашу цивилизацию. Но эти достоинства легко переходят в темную одержимость. Эта тьма и движется на вас. Начинаясь с того, чему вы были свидетелями в эту ночь.

Повисло молчание. Я не находила слов.

– Давай проверим, верно ли я понял. – Макс ущипнул себя за переносицу. – Ты говоришь, что за чудищ у нас на пороге в ответе какой-то безумный король-фейри.

Смешно! Просто смешно. Я отказывалась признать в этом хоть толику правды.

– У него много причин вас ненавидеть, – тихо сказал Ишка. – Давным-давно люди, спасаясь друг от друга, перебили много наших. Ваши жизни так мимолетны в сравнении с нашими. Для вас те дни – далекая тень в памяти предков. А для нас? Мы это пережили, горе и гнев еще тлеют в нас. Им достаточно искры. – Он скривил губы в злой усмешке. – А кто-то из ваших дерзнул бросить нам вызов.

У меня глаза полезли на лоб.

– Какой еще вызов?

– Стали пропадать фейри. Немного, но король убежден, что это работа людей.

– Каких людей? – вопросил Макс. – Нас миллионы, сотни совершенно не связанных стран.

– Людям не было дела, который из наших народов, из наших домов они уничтожают, чтобы получить желаемое, – резко возразил Ишка. – Прости, если многие из нас и вам не готовы оказать такой любезности, когда…

Он захлопнул рот, длинно выдохнул. А когда снова заговорил, то слова выбирал осторожно и взвешенно:

– Честно скажу, что ненавижу ваш род за то, что вы сотворили. Но наш король ступил на темную, темную дорогу. – Ишка шагнул к нам, его золотые глаза горели. – Может быть, я плохо объяснил. Он решил убить вас всех. До последнего. Он великий король, потому что дорожит жизнью каждого фейри. И потому же он может стать беспощадным врагом. – Его взгляд упал на меня. – И чтобы добиться цели, он ищет тебя. То, что в тебе содержится. Кто в тебе содержится.

У меня было сухо во рту, голова плыла. Сквозь туман медленно проступало понимание.

Эти взгляды, которые я ощущала во сне. Шепот. Тянущаяся ко мне рука.

«Я ищу тебя».

Нет! Это был просто сон!

«Ты знаешь, что это был не просто сон».

Я открыла рот, но не сумела заговорить. Чудилось, что я схожу с ума. Как будто мало всего того, что стояло против нас. Мало и без того ужасных угроз.

Теперь еще и… это?

– Так у меня для него плохие новости, – заговорил Макс. – Решайе больше нет.

Ишка шевельнул бровью, но в остальном лицо его не дрогнуло.

– Нет?

– Умер, – сказала я.

Ишка нахмурился.

– Не знаю, возможна ли смерть для такого создания, – тихо сказал он. – А король все равно явится за ним, хотя бы за его прахом. Он одержим. Он будет без конца искать его. В тебе. – Его взгляд скользнул к Максу. – И в тебе тоже.

Я, стоило закрыть глаза, видела перед собой сундук с руками. Голые нервы тянулись сейчас прямо у меня по коже.

– А Зороковы? – спросила я. – Какова их роль?

– Зороковы?

– Семейство Зороковых. Треллианцы. Это они прислали тех… тех созданий. Те доставили нам весть от них.

Ишка непонимающе смотрел на меня. Потом лицо его просветлело.

– Король не отказывается от временных союзов. Я теперь… вышел из его ближнего круга. Но еще до того слышал такие разговоры. О союзе с частью людей, чтобы набрать необходимую нам численность. При всех его недостатках он… не подвергнет опасности жизни фейри. – Морщина между бровями Ишки пролегла глубже. – Если так, значит события развиваются еще быстрее, чем я боялся. И это еще одно доказательство, что действовать надо быстро.

– Говорю тебе, его нет, – выдавила я.

Я, если бы и хотела, не могла помочь. Я ничего не могла.

– Не верю, что оно ушло совсем. Его должно быть трудно, если вообще возможно, окончательно уничтожить. Если ты позволишь, я попробую…

– Что попробуешь? – оборвал его Макс. – Вернуть эту тварь в мир? Все, что ты рассказал, – только лишняя причина оставить его в могиле.

Ишка в ответ взглянул едва ли не с жалостью:

– Оно не останется в могиле. Вопрос лишь в том, мы его используем или он.

У меня озноб прошел по спине.

– Мы? – повторил Макс. – А кто, собственно, эти «мы»? Предположим, мы согласились бы. Предположим, позволили бы тебе использовать вашу таинственную магию фейри, чтобы вернуть Решайе к жизни. И что дальше?

Взгляд Макса обратился ко мне.

– Она станет орудием твоего замысла?

Ишка молчал так долго, что ответ стал ясен без слов.

– Я не рад просить вас об этом, – сказал он.

Макс выдохнул сквозь зубы и покачал головой, всем видом выражая отказ. «Нет. Ни за что на свете!»

А какая-то малая частица меня ощущала ужасающее молчание прежней, могущественной магии – и готова была на все, чтобы ее вернуть.

Но тут же меня накрыло воспоминание. Мертвая плоть под пальцами. Ящик с ужасной, бессмысленной смертью. Те страшные вопли.

Мне стало дурно.

Не могу я… не могу спасать чужой народ, когда не спасла своего.

– Нет. Один раз я уже пробовала. Уже продала себя на чужую войну. И что это дало тем, кто во мне нуждался? Ты ждешь, что я брошу их, чтобы стать твоим оружием?

Ишка сочувственно взглянул на меня:

– Это не чужая война. Эта война будет вашей, хотите вы того или нет.

– А почему ты здесь один? – резко спросил Макс. – И с чего вдруг взялся спасать человечество? По доброте душевной?

Ишка поджал губы:

– На это нужна причина?

Судя по лицу Макса, он счел ответ оскорбительно глупым. Так оно и было. Все говорило о том, что Ишка не хочет отвечать по-настоящему, а это не способствовало доверию.

В безупречные черты Ишки закралась досада.

– Я говорю вам правду. То, что надвигается, придет, даже если вы не желаете этого замечать. И что вы станете делать? Ничего?

Макс открыл и снова закрыл рот. Мы переглянулись, переговорили без слов.

– Прямо сейчас мы ничего не можем, – начала я. – Нам нужна…

Минута. Минута на размышление. На обдумывание. Потому что прямо сейчас все выглядело отвратительным сном.

Максу этого ответа хватило. Он, стиснув зубы, повернулся к Ишке:

– Отправь нас обратно. Я сам не могу, не представляю, куда нас занесло.

Ишка долго стоял неподвижно, потом шагнул к нам с клочком пергамента в пальцах. Глазами он обшаривал наши лица.

– Если хотите уйти, я вас задерживать не стану. Но… возьмите еще и это.

Вместе с пергаментом он подал серебристое и золотое перо.

– Сожгите, когда решитесь, – сказал он, – и я приду к вам.

Макс развернул пергамент. Открылась изящная стратаграмма. Ишка не двигался с места до последнего мгновения и только тогда рванулся вперед.

– Мой сын… – хрипло проговорил он. – Среди пропавших фейри мой сын. Во мне тот же гнев, какой горит в моем короле, и я тоже готов сжечь мир, отнявший его у меня. Увидеть гибель вашего, виновного в том народа. Но я уже видел, куда заводит ненависть. Я приду к вам союзником, а не мстителем.

Он шагнул назад и, когда мир уже начал распадаться, закончил:

– Обдумайте мои слова. Пожалуйста.

Глава 70

Макс

Распахнув дверь, Нура так и застыла, глядя на нас, как на призраков.

Ее жакет уже не был белым: его пропитали багровые пятна и другие, странного оттенка увядающих цветов.

Мы ошеломленно молчали, уставившись друг на друга.

Мы с Тисааной только что добрались до Башен. И я еще не совсем разобрался, зачем мы явились именно сюда, – быть может, только потому, что больше было буквально некуда. Стратаграмма Ишки переправила нас на Ару, а уже оттуда я сумел дотянуть до Башен, хотя с моей ослабевшей магией и это далось с трудом. Наше появление вызвало переполох. Еще бы. Полуодетые, в крови – вид у нас был безумный.

Да я не стал бы и спорить, назови меня кто безумцем. Я чувствовал, что схожу с ума. Ухватив первого попавшегося со значком Орденов на одежде, я потребовал Нуру.

Но не ждал, что она явится в таком виде.

Я много лет сражался с ней рядом, но ни разу не видел ее такой. Да, бывала кровь и грязь. Но дело было не в растрепанной одежде – в насмерть перепуганном лице.

Закрыв дверь, она привалилась к створке.

– Вознесенных в небесную дыру! – пробормотала она, прижимая ладонь к глазам. – Я думала, вас обоих… Вы знаете, сколько я искала?

– Нура, что случилось? – спросил я.

– Что случилось! – Она фыркнула. – Я только что побывала у вас дома. В том, что от него осталось.

«Что от него осталось». Меня будто под дых ударило.

– Так ты их видела, – тихо проговорила Тисаана. – Тех… созданий.

– Они убили восемь сиризенов.

Я тихо выругался. Не всякое большое сражение уносило столько одним махом.

Нура не смотрела мне в глаза. Взгляд ее ускользал куда-то вбок, словно вглядывался в невидимое. Она была в панике. Да ее просто трясло!

Меня осенило. Это не от неожиданности. Тут дело хуже. Этот чистый ужас – ужас человека, точно знающего, с чем он столкнулся и насколько велика беда.

– Ты что-то знаешь, – пробормотал я. – Что это, Нура?

Она метнула взгляд на меня. На миг мне почудилось то, чего я почти десять лет не видел в ее глазах, – простой страх, беззащитность, которую она так долго и старательно прятала от всего мира.

Она сглотнула.

– Я должна вам кое-что показать.

Я и не знал, как глубоко Башни уходят под землю. Нура спустила нас вниз на целый этаж, ниже складских погребов. А когда платформа наконец остановилась, нам открылось помещение, совсем не похожее на подземелье. Белый, чистый, украшенный серебром коридор ничем не отличался от других переходов в Башне Полуночи и освещался ярко, хотя окон здесь не было.

Нура вела нас молча. Прошла по коридору мимо множества крепких закрытых дверей до самого конца. За последней дверью открылось подобие кабинета. Книги на плотно набитых полках выглядели древнее томов из орденской библиотеки. Столы завалены: одни книгами, другие рукописными заметками, на многих стеклянные кувшины и сосуды с различными веществами.

– Старые друзья, – просипел грубый голос позади нас.

Я напрягся. Вознесенных ему в дырку, не может быть!

Обернувшись, я первым делом выбранился.

– Этот что здесь делает?

Вардир сидел за одним из заваленных столов – здесь, в Башне, и не думая гнить в Илизате – и ухмылялся мне.

– Какова судьба! Так скоро дождаться новой встречи. – Его дикий взгляд обратился к Тисаане, и ухмылка стала еще шире, а под тонкой как бумага кожей на шее вздулись вены. – И в таком интересном обществе. Я воодушевлен, как…

– Вардир, – коротко приказала Нура, – оставь нас.

– Оставить? Так сразу? Но нам о многом надо…

– Я могу отослать тебя в твою комнату – или обратно в Илизат. Выбирай сам. Ступай.

Вардир поморщился, но нехотя поднялся. Я ожег взглядом Нуру – она уже отошла к столу на дальнем конце комнаты и стояла к нам спиной.

– Что он здесь делает? – повторил я.

– Он был мне нужен.

Ответ мне не понравился. Ничего хорошего не принес Вардир этому миру.

– Зачем нужен? – спросила Тисаана.

Вардир захлопнул за собой дверь, оставив нас в тягостном молчании. Нура не оборачивалась.

– Я многое должна объяснить, – сказала она, – и это будет трудно.

Теперь она повернулась. В руках ее была длинная неглубокая чаша кованого золота. Ее до краев заполняла прозрачная серебристая жидкость, а на неподвижной, как стекло, поверхности алела стратаграмма, противоестественным образом сохранившая очертания, даже когда Нура пошла к нам.

Я наморщил лоб:

– Это?..

– Да. – Она хмуро смотрела на содержимое чаши.

При виде ее лица у меня закололо загривок. Слишком не похоже оно было на то, к которому я так долго привыкал.

– Ты знаешь, все считают меня бесчувственной. Такой холодной… – У нее дергались губы. – Это потому, что я не бегаю туда-сюда, изливая душу кому попало. Потому что слов просто не хватает для…

Она не договорила.

– Что это? – спросила Тисаана.

– Это, – ответила ей Нура, – заклинание. Редкое и сложное. Создать такое способны только вальтайны, и только единожды. Оно покажет вам… меня. Мою память.

Я онемел.

Я не мог этому поверить. Из всех неправдоподобных нелепостей, обрушившихся на меня за последние сутки, эта затмила все. Открыть доступ к своей памяти означало сделать себя глубоко уязвимой, тем более что заклинание не могло точно обозначить, что увидит принимающий. Чтобы на такое пошла Нура – Нура, колючей проволокой отгородившая мысли и сердце даже от самых важных для нее людей… это было смеху подобно.

– Зачем? – выпалил я.

Она заглянула мне в глаза с молчаливой мольбой:

– Затем, что мне очень многое нужно вам объяснить.

У меня волосы зашевелились от этого взгляда. Какая жестокая шутка. Десять лет назад я принял бы такую откровенность как дорогой дар. Теперь, предложенная мне спустя много лет, она говорила не о любви, а… о чем? Не о страхе ли?

Нура прокашлялась.

– Ну? Будем стоять и твердить вопросы или нам нужны ответы?

Я сомневался, хочу ли знать эти ответы.

И все же я опустил пальцы в холодную жидкость. Тисаана поступила так же. И наконец то же сделала Нура, прижав ладони ко дну чаши.

Она закрыла глаза, и ее магия накатила на нас сокрушительной волной.

С ней пришло прошлое.

Глава 71

Нура

Нуре десять лет. Деловой партнер ее бабушки устроил праздник. Нура впервые видит такой дом. Не дом, а целый город. Здесь столько народу, и все умудряются быть такими унылыми. Нуре очень-очень скучно.

В конце концов она решает пойти подуться в углу, но обнаруживает, что там уже кто-то дуется. Мальчик ее лет, темноволосый, темноглазый, и по всему видно, как он недоволен, что приходится здесь торчать. Он щелкает пальцами, и между ними появляется слабый огонек.

Это заслуживает внимания.

Повелитель, как и она.

Она садится рядом:

– Тебя как зовут?

– Максантариус, – отвечает мальчик.

Нура кривится. В ее местах людей называют Джонами или Риками.

– Знаю, дурацкое имя. – Мальчик отводит глаза.

– Верно, – говорит она.

В ответ он опять щелкает пальцами, выпускает искорки с огоньком. Она посылает навстречу собственную магию – дуновение воздуха, чтобы задуть огонек как свечу. И впервые удостаивается его внимания – в его взгляде изумление, обида и любопытство.

Ей такой взгляд нравится, решает она.

– Я Нура, – говорит она. И, подумав, добавляет: – Буду звать тебя просто Максом.

Нуре двенадцать. Годы проходят быстро. Они с Максом все в тренировках, Брайан без конца их гоняет, добиваясь совершенства. Никогда она так не выматывалась. И все-таки совсем не трудно целиком отдаваться делу, если это позволяет быть с Фарлионами – с ласковой матерью Макса, с его приветливым отцом, с братьями и сестрами, охотно принявшими ее в дружеские перепалки. Брайан, судя по всему, видит в ней толк. И конечно, Макс – лучшего друга у нее не бывало.

И вот они оба перед ступенями Башен. Макс выставляет вперед подбородок, смотрит настороженно, скрывая тайную неуверенность. Она тоже сомневается, хотя ни за что бы не призналась.

– Лучше армия, чем врозь застрять подмастерьями в какой-нибудь глуши, – говорит он.

Ключевое слово: врозь.

Она вальтайн, он соларий. Ученичество им пришлось бы проходить порознь. А тут хоть вместе будут.

Кроме того, разве у них есть выбор? У Макса точно нет. Он будет служить, как брат, и отец, и дед, и будет служить отлично, потому что Фарлионы служат только так.

Нура решает, что и она будет служить отлично. Не хуже.

И даже лучше.

В списке принятых ее имя стоит первым.

Нуре пятнадцать. Она научилась владеть своей магией. Повелевает светом, водой, воздухом и чужими мыслями, но главный ее дар – повелевать страхом. Она этому не удивляется – она ведь всю жизнь боролась со своими страхами. Неудивительно, что так хорошо управляет чужими.

Макс тоже молодец. Он говорит с пламенем, будто пламя – часть его самого, а о его боевом искусстве наставники шепотом рассказывают друг другу. От этого Нуру покалывает ревность. Ей интересно, каково быть предметом таких шепотков.

Но они всегда добавляют: «Конечно, он ведь из Фарлионов».

Конечно. Он – Фарлион, он из военной династии, а она – сирота, всю жизнь цеплявшаяся за их фалды.

Впрочем, Макс будто не слышит лестных пересудов. Для него все это тонет в недовольстве брата. Он бросается в тренировки, будто должен кому-то что-то доказать.

Нура этому втайне рада, потому что уверена: когда он поверит всему, что о нем говорят, она ему станет не нужна. И когда они в пятый, десятый или семнадцатый раз валятся на песок учебной арены и он отпускает шуточку или бросает на Нуру косой взгляд, что-то непонятное трепещет у нее в животе.

И тогда мысль стать ему ненужной представляется страшнее всего на свете.

Нуре восемнадцать. Идут слухи о войне, разгорающейся на севере, в землях Ривеная.

– Думаешь, будет война? – спрашивает она Макса.

– Сомневаюсь.

Он не отрывается от книги.

У Нуры сосет под ложечкой. Она много лет изучала войну, запоминала самые действенные способы убивать и побеждать. Но книги и учения – это совсем не то, что на самом деле.

– Если будет, – тихо говорит она, – мы покажем себя.

У Макса все чувства на лице, – как всегда, он ничего не умеет скрыть. Сомнения, страхи. Искушение.

– Может быть, – не сразу отвечает он. – Посмотрим.

– Посмотрим.

Но всего через несколько дней патруль Нуры попадает в переделку. Толпа ривенайцев озлоблена – эта злость из тех, что толкает уже не орать, а хвататься за сталь и магию. Какая-то женщина швыряет в нее молнию, и Нура, не задумываясь, отвечает. Один удар, и ее нож входит в тело женщины.

Кровь всюду, сразу. Женщина падает. Толпа затихает. Нура падает на колени, выкрикивает приказы, пытается унять кровь.

Бесполезно. Женщина умирает у нее на руках, Нура видит, как гаснет свет в глазах. В ту ночь она прячется в уборной и до утра выворачивается наизнанку.

Первая отнятая ею жизнь. Не последняя, конечно.

Нуре двадцать. Она научилась повелевать смертью не хуже, чем магией и страхом. Напряжение распространяется по Аре волной алых цветов. Но они с Максом легко проходят все стычки. Они сильны поодиночке, а вдвоем – неодолимая сила.

Теперь после долгого дня они возвращаются в казармы в восторге победы, мышцы ноют, а сердца взмывают ввысь. Макс – привлекательный мужчина, но никогда, наверное, не бывал так хорош, как в этот день, когда сражался сосредоточенно, уверенно и с точно рассчитанной жестокостью. Теперь, в полутемном коридоре, он поворачивается к ней, и что-то в его темных глазах вызывает у нее озноб по коже.

Она еще голодна.

Их губы сами собой впиваются друг в друга. Они сходятся, как в бою, в безумном стремлении к победе и, так же как после боя, после падают без сил.

Наконец у нее покойно на душе.

И только когда он засыпает, она приоткрывает один глаз и сбоку вглядывается в лицо спящего друга. Внутри разом тепло и холодно. Она знает его, как не знает никого другого. И никому другому не открывала так много себя.

Ей слышатся чужие шепотки: «Она здесь только потому, что спит с Фарлионом».

«Что они понимают?» – говорит она себе. И прячет сердце поглубже.

Нуре двадцать один год, она претендует на пост верховного коменданта.

Напряжение разразилось большой войной. Она мечтала о войне, видя в ней средство снискать уважение. Но никто не предупредил, как она беспросветно уныла. Вскоре люди начинают представляться ей механизмами, которые следует разобрать.

Хорошо. Быть такой холодной – хорошо. Верховные коменданты не бывают мягкими – особенно такие, как она, за кем не стоит мощь семьи и причитающееся мужественности почтение.

Не то что за Максом. Макс тоже кандидат и, очевидно, лучший из четверых – хотя Нура отказывается это признавать даже перед собой. Он, конечно, не знает. Он никогда не знает.

Его мысли почти все время заняты войной. Ему трудно. Она замечает морщины на его лице, видит, как он просыпается среди ночи. Ей страшно видеть в нем эту уязвимость. Она давно поняла, что в мире нет места для мягкости. А он так многое может, когда силен, – он мог бы двигать душами, копьями и кораблями, если бы только избавился от этой слабости.

И потому они, когда бывают вдвоем, не говорят о таких вещах, хотя она видит, что ему хочется. Признав за ним слабость, она призналась бы и в своей, а дни идут, кровь течет, и ставки все больше, и она ничего так не боится, как выпустить что-либо из запрятанного в самую глубину себя ящика.

Макс очень болен. В желудке у него ничего не держится, даже вода.

Внешне Нура спокойна, но внутри узлом стягивается тревога. Она не отходит от его постели.

Его вызывали по особому поручению верховного коменданта, и вернулся он вот таким. Она не знает, что они с ним сделали. А если бы ей сказали, она бы не поняла. Решайе – из тех вещей, в которые не поверишь, пока не увидишь.

Через несколько дней Макс открывает глаза, и из них смотрит кто-то чужой. Она понимает сразу – достаточно знает Макса, чтобы заметить разницу еще до того, как он открыл рот. В первый раз изо рта вырываются несколько скомканных, почти бессмысленных слов, а пальцами он тянется к ее лицу, будто забыл, как выглядит человек.

Позже он объясняет ей, что это. Хотя и сам, кажется, не понимает. Верховный комендант плотно им занимается, и Вардир тоже. Она наблюдает, как они его готовят. Однако она не постигает, какая сила в нем скрывается, пока однажды в нем не лопается какая-то сдерживающая нить и он одним махом сносит целую учебную арену. Нура, Вардир и верховный комендант остаются целы по чистой случайности. Вардир, несмотря на причиненный ущерб, сияет; верховный комендант угрюм, но доволен. Нура не знает, восхищаться или ужасаться. Может быть, уместно и то и другое.

Время идет. На войне льется все больше крови. Решайе уютно устраивается в шкуре Макса, даже если Максу от этого совсем неуютно. Первое применение Решайе в бою дает победу такую скорую и безоговорочную, что Нура лишается дара речи. Все ликуют. Но Макс рано уходит с праздника. Она после заглядывает к нему: он сидит в темноте, уставившись в стену.

– Макс? Все хорошо?

Он косится на нее через плечо. Долю секунды это не его взгляд. Потом свечкой загорается знакомый.

– Просто устал, – слабо улыбнувшись, говорит он, но – Вознесенные! – он никогда не умел врать.

Нуре двадцать два, и она совершенно к такому не готова. Люди, с которыми она вместе сражалась десяток лет, с воплями гибнут на мостовой, а она пробегает мимо. Свернув за угол, она видит жестокую гибель своего командира: копье мятежника пронзает ему грудь. Она вместе со всеми поворачивается и бросает его. А что было делать?

Они ждали заурядной вылазки. Сарлазай даже не был целью – просто проходили сквозь него. Но мятежники подстерегли, подготовили засаду – и этой засадой разрушили немалую часть собственного города. Ее поражает такое бессердечие.

По пути к назначенному месту встречи она убеждается, что победителями из этой бойни не выйти. Уже приняв эту страшную мысль, она узнает в дыму знакомое лицо. Она хватает друга, затаскивает в переулок, хоть как-то укрытый от боя.

Макс хороший боец. Его кинжал мигом оказывается у ее горла.

– Не смей убивать меня, – говорит она. – Вокруг сотни мятежников, которые с удовольствием сделают это за тебя.

Он опускает кинжал. Чистое облегчение разливается по его лицу, когда он ее узнает, и это выворачивает ей душу. Потом она замечает, сколько на нем крови, и в животе что-то обрывается.

– Сколько здесь твоей крови? – спрашивает он, глядя на ее окровавленную одежду, но она качает головой:

– А сколько на тебе твоей?

– Насколько все плохо?

– Очень плохо… Разве сам не чувствуешь?

Глаза у него открыты, но видно, что сознание то и дело уплывает. Ужас сжимает ей грудь. Он не удержится на ногах, вот так, без целителя, без…

– Нам придется отступить, – говорит он ей.

Но она устала отступать. Отступят сегодня – и оставят город, устеленный погибшими зазря. Завтра, или на следующей неделе, или через месяц она будет баюкать еще одного умирающего ребенка или обнимать плачущую мать. И будет бросать прах погибших товарищей в море, уже унесшее миллионы других.

Этому не будет конца.

А ей больше нечего отдать.

Ее рука тянется к его лицу.

– У нас есть ты, – шепчет она. – У нас есть ты…

– Ну уж нет. – Его лицо сводит отвращением.

– Если они хотят гадить в собственную постель, пусть сами в ней и спят.

Жестокие слова раздирают ей губы. Но она зла – здесь пострадали невиновные люди. И начали все это мятежники, сами подожгли собственный дом.

Да, от боли, что мелькает на лице друга, у нее сжимается сердце. Такая боль… но когда все остальные устали до бесчувствия, она хватается за эту удивительную – опасную – наивность.

– Я не могу, – говорит он, и она понимает, что это правда.

Он получил дар. Но слишком мягок, чтобы его использовать. Даже если одним ужасным ударом мог бы спасти тысячи жизней.

Она его любит. Она никогда не называла это такими словами, даже наедине с собой. Опасное слово. Только сейчас, когда кончается мир, она позволяет себе почувствовать любовь.

Ее пальцы сдвигаются ему на виски. Она чувствует его разум своей магией. Она уже узнает его форму. Она знает его, как никого другого.

Для нее будет честью позволить ему себя убить.

– Ты же понимаешь, что рано или поздно твоя сердобольность тебя убьет, – бормочет она.

А потом проникает в его сознание, проталкивается силой в глубину. Срывает двери, которые он так тщательно охранял.

Выпускает из него невероятную, заканчивающую войну силу.

Она точно видит, в какой момент его взгляд меняется: боль от предательства – страх – ярость. Она готова сказать ему, что сожалеет. Но не знает, успела или нет.

Потому что огонь уже повсюду, а она на земле и видит только пламя, пламя, пламя и смерть, тянущуюся к ней его руками.

Нура не помнит ничего, кроме боли.

Она приходит в себя и снова теряет сознание. Однажды, открыв глаза, видит целителя с лоскутами ее сожженной кожи в руках. Ей удается шевельнуться: опустить подбородок и посмотреть на себя. То, что она видит, вовсе не похоже на человеческое тело – просто кусок обугленного, изуродованного мяса. Она начинает кричать, но целитель снова погружает ее в сон. Если бы эта темнота обернулась смертью, она была бы счастлива.

Она готова поклясться, что видит лицо Макса, смотрящего на нее сквозь завесу бесчувствия, но стоит ей потянуться к нему – он пропадает.

Она все еще мучается, но пришла в себя. Боль в теле ничто в сравнении с той, что рвет ее на части при рассказе о случившемся с Фарлионами. Семья, принявшая ее к себе в дом, любившая, как никто не любил… никого не осталось, и от того, как это произошло, у нее разрывается сердце.

Саммерин рассказывает мягко, спокойно. Она молчит, пока он не выходит из комнаты, и только потом испускает сдавленный вопль истерзанными голосовыми связками. Вопль разносится по комнате, по коридору, по башне, к ней вбегают целители, и она отворачивает лицо, чтобы они не увидели ее слез.

Ей дают кресло-коляску, чтобы передвигаться на нем, пока не встанет на ноги. Ездить тоже ужасно больно, но она подслушивает разговоры, выясняет, где Макс, и катит к его комнате.

От звуков, доносящихся из-за двери, у нее холодеют все мышцы.

Его голос скомкан страданием. Слышится грохот, будто там швыряют предметы или бьют кулаками о стену. Она слушает, пока новый рев, достигнув крещендо, не срывается в тишину.

Все это ее вина.

Ей хочется быть с ним. Хочется обнимать его, пока мир не затихнет, утешать его, горевать вместе с ним. Хочется пасть на колени и молить его о прощении. Хочется вырвать себе сердце и сунуть ему в руки: я знаю, это мало, но вот оно, и я остаток жизни потрачу, пытаясь расплатиться за то, что погубила лучшее, что было в нашей жизни.

Но она не может шевельнуться.

Она не знает, сколько проходит времени, пока дверь не раскрывается, выпуская Саммерина. Тот холодно смотрит на нее:

– Ты заходишь?

Она долго не отвечает. Наконец говорит: «Нет» – и чувствует себя трусливой, как никогда.

Саммерин отворачивается.

– Хорошо, – говорит он и оставляет ее одну слушать, как за дверью плачет друг.

Войне конец. Но еще не за все заплачено. В Сарлазае погибли тысячи – кто от первой атаки, кто в хаосе, обрушившемся после. И Максантариуса Фарлиона призывают к ответу.

Нура узнает о предъявленных ему обвинениях у себя в комнате, в Башне. Она еще прикована к креслу и почти беспомощна.

– Не его вина, – говорит она Зериту. Она ненавидит Зерита – теперь ненавидит сильнее, чем кого бы то ни было, кроме, может быть, самой себя. – Ты знаешь.

Каждое слово дается ей с трудом. Голос сипит.

– До того времени он с ним вполне справлялся, – возражает Зерит. – Действовал он сам. К тому же недопустимо, чтобы мир узнал о Решайе. Ты это понимаешь.

Только теперь она понимает, что Макс никому не рассказал о ее поступке. Это больно.

– Он… он поступил правильно. Закончил войну. Я… я дам показания.

– Показания? Ты едва говоришь.

– Я дам показания, – цедит она.

И дает. Сидит перед советом пятидесяти судей – по одному от каждой аранской области – и с инвалидного кресла отвечает на вопросы. Вопросов много, а говорит она мучительно медленно, так что это длится часами. Но она выговаривает все нужные слова, рисует картину способного капитана, выбравшего лучшее для своих солдат и страны, как бы дорого ему это ни стоило. Под конец она сплевывает кровь в поданную ей чашку воды. Но она их убедила. Когда она выезжает из зала, Максантариус Фарлион герой, а не преступник.

Титул, о котором она мечтала превыше всего, достался самому ненавистному претенденту, но Нуре это безразлично. Зерит Алдрис не заслужил титула верховного коменданта. Его вручили за сомнительную честь остаться последним кандидатом. Майя Азерот погибла. Нуру вынудили отстраниться тяжелые ранения. А Макс, хоть и избежал Илизата, обременен наложенными Орденами ограничениями, запрещающими претендовать на этот пост.

Впрочем, и Нуре он больше не нужен.

Спустя несколько месяцев Нура заходит к нему в комнаты. Он открывает, а она не в силах высказать того, что подступило к горлу. Слова ей не даются. И вместо слов они по давней привычке бросаются друг к другу. Может быть, оба надеются вернуть клочки тепла от знакомого тела. Но и тела для них теперь незнакомы, навеки отмечены следами того, что их погубило. Она замечает грусть на его лице, когда стягивает через голову рубаху, показывая ему все свои ожоги. Потом грусть скрывается под хищным, яростным голодом.

Их соитие – бездушная пантомима, передразнивающая осколки прошлого. В нем нет любви, только гнев, обида и желание вырваться из настоящего. Достигнув вершины, Нура ничего, кроме стыда, не испытывает.

Она откатывается, смотрит на него. Глаза у него изменились – стали молочно-голубыми, словно затянуты бельмами, – но не это поражает ее в первую очередь. В ребра ножом входит ненавидящая пустота его взгляда.

Это была ошибка. Зачем она пришла? Надеялась вернуть что-то прежнее? Напрасно, там нечего спасать.

Она ни слова ему не говорит – да он и не захотел бы ничего от нее слышать. Она просто поднимается, набрасывает одежду и уходит. Без единого слова.

Нура проживает годы как каторгу. Она оправилась от ран и теперь сильнее прежнего. Она с беспощадной эффективностью исполняет обязанности Второй при верховном коменданте.

Она никому не показывает своего горестного одиночества, никогда не вспоминает вслух о тех, кого потеряла. И никто не знает, как она перерывает отчеты в поисках единственного знакомого имени, как еженедельно прочитывает списки неопознанных трупов, найденных в переулках или притонах Севесида, молясь в душе, чтобы среди них не попалось тела темноволосого молодого человека со странными глазами.

Одно-единственное приносит ей покой. Каждую неделю в свои выходные дни она посещает какой-нибудь город, бродит по улицам. Смотрит, как люди живут своей благополучной жизнью. Страна снова цела. Народ в безопасности, народ счастлив.

Она совершила ужасное. Но причины были достойными, и дело того стоило. Она ничего – ничего в целом мире – не любит больше Ары.

И все же прошлое не дает ей покоя. Нередко, спасаясь от кошмаров, она уходит в тут часть Башен, куда допускаются очень немногие. Она входит в чистую белую комнату и смотрит на пристегнутого к столу изнуренного человека. Тот слепо таращится в потолок. Он дышит, но в остальном почти мертвец.

Однако магия, сильнейшая на Аре, а может быть, и в целом мире, скрывается в этом бессильном теле, в этом сломленном сознании.

И ждет, когда снова понадобится.

Нуре двадцать восемь, когда опять начинаются беспорядки. Начинаются с мелочи – несколько непокорных владетелей затевают с юной королевой споры из-за налогов и прав на земли. Но и в одиночных напряжениях нитей ей мерещится знакомый ужас. Она помнит, как они с Максом давным-давно сидели в библиотеке, с какой легкостью отмахивались от угрозы войны.

Она теряет сон. Проходят дни, слухи не умолкают, и она просыпается вся в поту, потому что ей снится огонь.

Им не понять, говорит она себе. Королева молода и наивна, Зерит – самовлюбленный глупец. Они не понимают, как важно действовать быстро.

А она ни за что, ни за что не допустит, чтобы принесенная ею жертва оказалась напрасной.

Наконец она не выдерживает: однажды бессонной ночью она уходит в тот потайной уголок Башен. И встает над безжизненным телом в белой комнате.

Прошло почти десятилетие с тех пор, как у нее на глазах эта магия покончила с войной, забрав тысячу жизней ради спасения сотен тысяч. И тем же ударом унесла все, что было ей дорого.

Если у этой магии будет новый повелитель, решает Нура, то она, и никто другой.

Ее эта магия уже погубила. Ей нечего терять. И она ненавидит ее так, что должна подчинить.

Она берет кинжал и впервые пытается овладеть Решайе.

…Кто ты?..

Странный голос. Странно слышится – чистой мыслью, не исходящей из человеческих уст.

«Ты знаешь, кто я».

Он ворочает ее воспоминания, как камни.

…Я тебя не знаю…

Он задерживается на Сарлазае в миг ее предательства. Нура ощущает его отвращение.

«Я предлагаю тебе новый дом», – говорит она.

…Я давно не помню, что такое дом. Но знаю, что вот это, холодное и враждебное, – не он…

«Ты предпочтешь остаться в пустом сознании в этой белой комнате?»

Тихое шипение.

…Где Максантариус?..

В ней помимо воли взрывается желание защитить. Решайе вцепляется в это чувство.

…Тебе не нравится, что я о нем спрашиваю…

«Это между тобой и мной. Он ни при чем».

Решайе тянется к другому чувству, и она не успевает его прикрыть. К тому, что она испытывала каждый раз, когда его хвалили. Когда его продвигали. К тому дню, когда его наделили небывалым могуществом, с которым он и управиться-то не умел.

Ее мысли щекочет грубый смех.

…Мне ты не можешь солгать. Я знаю, зачем ты здесь и что хочешь приобрести…

Я ищу силы, чтобы предотвратить новую войну.

…Ищешь силы – да. Но я не желаю тебе ее дать…

Решайе рвется прочь. Но магия Нуры перехватывает его, не отпускает.

Она его покорит. Она будет им повелевать.

«Ты лишил меня всего! – рычит она. – Хватит с тебя!»

И Решайе мгновенно оборачивается, рвет наложенные ею узы.

…Моя магия сильнее твоей!.. – шипит он. – …Она ломала умы покрепче твоего…

Нуре еще не доводилось вести столь тяжелого боя. Дикое усилие требует всего, что у нее есть, и более того. Он добирается до самого нежного, что осталось в ее сознании. Они сшибаются, и она запутывается в паутине ненавистной твари, погубившей лучшего из людей, убившей невинных детей, в которых она видела братьев и сестер.

В этом противоборстве воль ей придает силу одна только ненависть. Нура в этом уверена.

Позже ей удается вспомнить лишь клочки и осколки. Сражение могло продолжаться часы, дни или недели. Время – свойство верхнего мира. А она проваливается на глубину и падает все ниже и ниже.

Решайе рвет ее в клочья.

…Вы все одинаковые. Вы меня связываете, ломаете, используете. Не думай, я все помню!..

Но Нура не готова смириться.

Она всей силой наносит последний удар и повелевает всей магией Решайе, загоняя ее себе в жилы, где она горит, убивая ее, пока…

…Все не замирает.

Нура открывает глаза.

Равнина уходит вдаль во все стороны. Небо одновременно черное и яркое, в темноте дрожат голубые огоньки, плывут клочками дыма. Здесь нет жизни, нет воздуха. Все здесь пропитано магией такой мощной, что срывает с нее кожу.

На миг все останавливается.

И тут горизонт полыхает огнем, и вспышка поглощает Нуру, застигнутую врасплох.

То, что видит Нура в глубине этого сияния, превращает все ужасы Ривенайской войны в мелкие неудобства.

Она видит смерть, мучения, общую гибель.

Она видит, как рушатся Башни: стекло осыпается бритвенным дождем.

Она видит существ, сотворенных из тени и искаженной плоти: они расползаются по земле, многосуставчатые пальцы рвут на части кричащих людей.

Она видит на горизонте армаду кораблей, они простираются, на сколько хватает глаз, их сотни, сотни и сотни…

Она видит берега Ары, устланные мертвыми телами, под которыми не видно песка.

Она видит златовласого мужчину, воздевшего меч; за его спиной крылья, лицо застыло в беспощадной ярости.

Она видит много таких людей… таких созданий с чуждой, незнакомой магией, с остроконечными ушами, истекающих лиловой кровью.

И наконец, она видит его.

Он среди них, он одет тенью, он нависает над ней. Острые зубцы короны на его голове повторяют очертания его ушей. Она так близко, что чувствует его дыхание на щеках, и все же не в силах рассмотреть лица.

«Ты думала, я не приду за тобой?» – шепчет он нежно, как любовник.

А потом она ощущает входящую в живот сталь, и мир разваливается.

Нура просыпается, задыхаясь. Ее рвет, потом она сползает на пол, не в себе от увиденного. Она вся в поту и крови.

Это не важно. Ничто не важно, кроме того, что она сейчас видела.

Это было настоящее.

Она знает. Ее тщательно обучили искусству распознавать и разоблачать иллюзии, так что она умеет отличить фальшивку от истины. Прозрения случаются – случаются редко, но такие случаи известны. А в этом она ощутила правду. Уверенность в том, что видела, – в надвигающемся ужасе – засела глубоко в костях.

Она так перепугана, что едва смеет дышать.

Но она вынуждает мозг работать. Вот чем она занимается. Продумывает выход из невозможного.

Фейри. Это были фейри. Она видела остроконечные уши. Больше некому быть. Все считали их вымершими, но все ошибались.

И они идут. Сюда.

Когда придут? Этого она знать не может. Ара, которую она видела, – знакомая ей Ара, не из далекого будущего, но случится ли это завтра? Через месяц? В будущем году?

Возможно, время еще есть. Время это предотвратить.

Кто ей поверит? Кому она может довериться?

Некому.

Она вскарабкалась на вершину, но война расколола и ослабила Ордена. И что еще хуже, она одинока. Ее не любят, ей не доверяют. И не уважают – во всяком случае, не более, чем требует титул.

К кому ей с этим пойти? К двенадцатилетней королеве? К Зериту Алдрису, этому одержимому собой идиоту? Они или высмеют ее, или примут за сумасшедшую.

Нет.

Страх ее переходит в решимость.

Она покончила с Ривенайской войной, решившись на то, на что никто не решился бы. Когда-нибудь, в посмертии, она за это поплатится. Но пока ей нечего терять.

Нет ничего – ничего, – чем бы она не пожертвовала для спасения своего народа.

Нура заставляет себя подняться на ноги, бросает последний взгляд на безжизненное тело на столе. У нее начинает вызревать план.

На следующее утро она входит в кабинет верховного коменданта. Тот сидит, задрав ноги на стол, в омерзительном самодовольстве.

Она подвигает кресло, садится напротив:

– Кажется, у нас проблема.

– Вот как?

Она даже не поднимает глаз.

– С утра пришло известие о новом мятеже. Сколько мы еще будем делать вид, что Сесри способна править страной?

Вот теперь она добилась внимания. Зерит выгибает брови:

– Какая несвойственная тебе прямолинейность, Нура.

– Я устала ждать. – Она наклоняется к нему. – Я готова действовать.

Каждую ночь она пытается овладеть Решайе. Каждую ночь терпит поражение. Изнеможение начинает сказываться, но она тщательно скрывает слабость, как скрывает шрамы под застегнутым на все пуговицы жакетом. Превозмогая отвращение, она начинает питать Решайе кровью других людей. Тот не всех ненавидит, как ненавидит ее, но принимать никого не желает.

– Как насчет Максантариуса? – предлагает однажды Зерит после очередной неудачной попытки. – Известно, что тот пришелся ему по нраву.

– Нет, – с излишней поспешностью возражает она. И, медленнее, поясняет: – Нет. Он бы все равно не согласился.

В действительности она не может заставить себя втягивать в это Макса после всех его потерь, после того, что она с ним сделала. Но проходит неделя за неделей, и отчаяние ее нарастает. Наконец на очередное предложение Зерита она, после долгого молчания, отвечает:

– Возможно. После твоего возвращения, возможно.

Зерит в этот день отбывает в Трелл. Он проведет там много месяцев. Ей не хотелось бы так надолго упускать его из виду, но у него в Трелле связи, и если уж отправлять кого-то за океан, то лучше его. У Зерита на Трелл суетные честолюбивые планы, но это не так важно, как множество магических изделий, затерянных на этом материке, – когда-то и Решайе доставили на Ару из-за моря. Возможно, предполагают они с Зеритом, там найдется ему замена.

Зерит, как она ни бьется, не видит в этом большой нужды. Да, ведь для него это просто охота за короной. Она-то знает, что на кону много больше.

Итак, Зерит отбывает, а она ждет.

Пока у ворот не падает без сил, в крови и лихорадке, девушка-фрагмент.

Поначалу это просто догадка. Однако Нура проверяет ее, снова и снова скармливая этому созданию кровь треллианской девушки – каплю за каплей, пока не опустеет сосуд. Серебряная магия Решайе поднимается ей навстречу, принимает кровь, не оставляя ее скатываться по мертвенной коже человека-сосуда. Ответ ясен.

Позже она заходит в комнату девушки-фрагмента. Та серьезно больна, вся спина у нее в клочья. Дело рук чудовища. Невероятно, что девушка сумела пережить океанское плавание. По мнению Нуры, это свидетельство немалой стойкости, хотя лежащая в постели выглядит слабой и хрупкой.

Эта чужестранка, в силу нелепого каприза судьбы, – их единственная надежда.

Последняя надежда.

Нура, стоит ей закрыть глаза, видит смерть, явленную ей в том видении. Она ни на миг не забывает, за что борется.

Они перепробовали тысячи. Решайе принял эту, и только ее. Нельзя упустить шанс. Необходимо испробовать все, что сулит успех.

И Нура решается все же вовлечь в дело старого друга.

Легко управлять тем, кто так сильно чего-то желает.

С первой встречи с Тисааной Нура распознает в ней эту упорную, целеустремленную решимость.

Нура дает себе слово не повторить ошибки. Чтобы овладеть этой силой, чтобы повелевать ею, разум треллианской девушки должен быть силен. Значит, они будут ее испытывать, обучать, измерять.

А тем временем ее хода ждут другие фигуры на доске.

Совсем нетрудно внушить Аре ненависть к королеве Сесри. Девочка так молода, так управляема, ее страхи так легко обратить в жестокость. Оказывается, до смешного просто натравить ее на владетелей, не поддержавших Ордена, чтобы заменить их на сторонников Орденов. Выставить ее такой ужасной правительницей, что люди примут любую замену.

Зерит наслаждается, а Нуру происходящее не радует. Сесри – всего лишь запуганный ребенок. То, что они делают, ужасно. Но это наименьшее зло.

Колесики крутятся, планы исполняются.

Тисаана показывает себя. Она довольно одаренная повелительница, но что еще важнее, у нее сильная воля. И Макс показал себя хорошим учителем – как и предвидела Нура. Каждый раз, видя их вместе, она замечает, как растет чувство. Начинается с уважения. Затем восхищение. Наконец дружба.

Она долго убеждает себя, что этого достаточно. Достаточно будет их знакомства. Пусть у Решайе будет знакомая ниточка, чтобы за нее ухватиться. Больше Нуре от него ничего не нужно.

Но каждую ночь она ходит к Решайе, каждую ночь пытается им повелевать. И каждую ночь, зарываясь в глубину, выхватывает осколки того кошмара, и в каждом крови больше, чем в прошлый раз, и отчаяние в ней нарастает.

«Он никогда не станет нам помогать», – говорит она себе.

А потом Тисаана проходит испытание. А потом бал Орденов. И Макс смотрит на Тисаану, будто видит в ней новую жизнь.

Нура не хочет этого видеть. Но, увидев, она понимает, что теперь добьется от него чего угодно.

Она никогда не забудет, как он смотрел, узнав правду. И восемь лет спустя ее прожигает этот взгляд – взгляд человека, которого предали. И она уверена, что он хочет верить себе, когда твердит, что не желает иметь с этим ничего общего, когда говорит, что уйдет и никогда не вернется. Да она и сама хотела бы ему верить.

Но когда через несколько дней Макс возвращается в Башни – возвращается к Тисаане, – ее это не удивляет.

Ведь легко управлять тем, кто так сильно чего-то желает.

Небо, море, корабль. Простирающиеся на много миль равнины. Огонь и магия в беломраморном здании. Трелл.

Они оказываются куда ближе к катастрофе, чем ей бы хотелось. Но в конце концов все обходится как надо. Миков свергнут, друзья Тисааны спасены, а главное, подтвердилось могущество Решайе.

Очень неплохо отдать во власть Орденам бывшее имение Микова. Эта мысль принадлежала Нуре, хотя Зерит с восторгом за нее ухватился.

Нура подозревает, что в душе он лелеет мечты об империи. Но Нуре опора в Трелле нужна для более практических целей. Ара приобретает форпост за морем, наблюдательный пункт, выдвинутый куда дальше самых удаленных аранских островов. И еще Нура приобретает доступ к магическим секретам Трелла и граничащих с ним народов. Осторожно, в обход Зерита, она расставляет на ведущие посты верных ей людей. Она подкупает решивших остаться в городе треллианцев, осыпает их немыслимыми деньгами и благами и дает четкие указания: подчиняться только ей. Их верность купить не трудно. Они легче, чем на деньги, покупаются на ее доброту.

Нура не верит Зериту даже как невольному союзнику по заговору. Поэтому за недолгое пребывание в Трелле она делает все, чтобы эта часть страны принадлежала только ей.

Это происходит накануне их отплытия. Поздно ночью к ней приходит вернейший из слуг и зовет ее за собой. У него круглые глаза, голос дрожит. Им не хватает общих слов, но Нуре и без слов видно, как он испуган. Он ведет ее на окраину города, в конюшню, где дрожат, перешептываясь в углу, два конюха. Он проводит ее в заднюю комнату. И Нура вдруг задыхается.

Там, на каменном полу, тело.

Крылатое тело.

Тело изломано, смято. Завернуто в полотнища ткани. Крылья светлые, золотые с серебристым отливом, и одно перекручено, явно сломано. Он лежит лицом в пол, по смуглой щеке рассыпаны золотые пряди волос. Лежащий чуть заметно шевелится, и она понимает, что он в сознании – если это можно назвать сознанием. Нура в страхе отшатывается от него.

Она узнала его с первого взгляда.

Это лицо она что ни ночь видела в кошмарах. И в том ужасающем видении – воин с распростертыми крыльями, с обнаженным мечом. Он всегда предвещал гибель Ары.

Она давным-давно выпилила из себя все, что могло поддаться панике, но сейчас ей трудно пришлось. Она и раньше не сомневалась, что видит настоящее. А теперь поняла, что угроза дышит им в лицо.

Нечеловек моргнул и что-то невнятно промычал. Нура, схватив метлу, ударила его по голове – чтобы больше не шевелился. Треллианец от неожиданности отскочил. Нура тяжело дышала.

Решение свалилось ей на голову.

Теперь у нее есть возможность подготовиться. Изучить врага. И что важнее, возможность создать нечто достаточно могущественное, чтобы врага уничтожить.

Она превратит угрозу в дар.

Она выпрямляется. На ломаной смеси аранского с теренским велит треллианцу хранить тайну – об этом никто не должен знать, кроме нее.

В ту же ночь она пишет человеку, с которым хотела бы никогда в жизни не разговаривать, – пленнику Илизата Вардиру Исраину.

«Никогда не думала, что напишу эти слова, – написала она, – но мне нужна твоя помощь».

Нура предвидела его измену, и все равно она приходит в ярость, застав Зерита в короне и уже развязавшего собственную войну. Он изменил, опередив ее измену, – умный ход, только причина для него глупее не бывает. Он думает только о себе.

Подписанный Нурой договор верности не позволяет ей, как бы того ни хотелось, перерезать ему глотку среди ночи. Что ж, эта война усилит Ордена, хотя и не сразу. А чтобы погубить Зерита, ей и пальцем шевельнуть не придется. Его уничтожит то, чего он больше всего желает.

Он уже связался с глубинной, темной магией ради проклятия, которым держит жизнь Тисааны, – как ему это удалось в одиночку, Нура не представляет, – и она легко подбивает его продолжать в том же духе. Он желает победы в войне. Желает аранской короны. А превыше всего он желает, отчаянно желает, чтобы его уважали.

И Нура дает ему именно то, чего он желает. Магию. Могучую, нечеловеческую магию, открытую ими с Вардиром. Она до сих пор не понимает, почему Тисаана с Максом лучше других выдержали долговременное сосуществование с Решайе. Но Зерит всего лишь человек, даже не подготовленный изменением организма, как сиризены. Чем больше он стремится к могуществу, тем более ослабляет себя.

Нура вручает ему желанную силу и наблюдает, как он, применяя ее, понемногу убивает себя.

Война продолжается, Зерит чахнет, а Нура забилась в тень, следит за горизонтом, наблюдает и ждет. Работает.

А видения становятся ярче с каждой ночью.

До явления угрозы проходит месяц…

Странными путями идет жизнь.

Так думает Нура, стоя в своем кабинете с серебряной чашей в руках. Макс с Тисааной выжидательно наблюдают за ней.

Ее время истекло. То, что она увидела в доме Макса, что растерзало сиризенов, покончило со всеми ее сомнениями. Кошмар сбылся.

И ей страшно, очень страшно. Она не верит, что сумеет убедить их словами. Они ее ненавидят. Разумеется, ненавидят. Она делала такое, что и сказать нельзя. Сколько бы фраз она ни нанизывала, ничего ими не исправишь.

И она решается вскрыть себя, как животное для опытов, выставить напоказ все, что в ней есть. Все ее существо бунтует против такого. Но она всю жизнь училась накрепко зашивать себя от мира. Словами этих швов не вскроешь. А ей нужно, чтобы они поняли – поняли, что на них надвигается и как ей нужна их помощь. Чтобы поняли почему.

Макс подходит первым, смотрит на нее, сдвинув брови. Она гадает, знает ли он, что это выражение у него с далекого детства.

Может быть, и он найдет что-то знакомое в ее воспоминаниях.

Она предлагает им заклинание и с ним – свои мысли, свои мечты, свое раскаяние. Свою душу.

И молится, чтобы этого хватило.

Глава 72

Макс

Я отшатнулся.

Долгие секунды я не мог опомниться. Меня словно сорвало с якоря, носило где-то между прошлым и настоящим, между своей памятью и памятью Нуры. Видения засели в самом нутре, словно я проглотил тухлый кусок.

Никогда не думал, что увижу у Нуры такой взгляд – такой беззащитный.

Я взглянул ей за плечо. На ту единственную тяжелую дверь:

– Что там?

Вышло не громче шепота. Требование, не вопрос. Не уверен, хотел ли я знать. Нура молча открыла.

Комната оказалась такой яркой, такой белой, что больно было глазам. Узкая комната, почти отрезок коридора. Внутри стоял заваленный пергаментами рабочий стол и несколько стульев.

Потом я обернулся, и во рту стало сухо.

Одна стена была стеклянной. За стеклом – железная решетка. А за решеткой люди.

Нет, не люди. Во всяком случае, не такие, как мы. Фейри.

Их было шестеро. Двое в одном отсеке. Некоторые лежали на узких койках, укрытые тонкими белыми одеялами. Другие сидели на полу, привалясь к стене. Один лежал ничком и не шевелился. Нас никто словно не заметил. Или стекло было таким толстым, что им не слышно шагов. Или они уже не способны ничего замечать?

Некоторые и на живых-то не походили.

Тисаана чуть слышно выругалась.

– Это вторжение, – сказала Нура. – Первый вторгся на наши земли, в Трелл, через несколько дней после падения Микова. А другие явились сюда. На наш берег, прямо сюда, понимаете? Некоторые здесь убивали. Вот этот проткнул двоих, обнаруживших его у себя в сарае. Простых фермеров.

Тисаана шагнула вперед, коснулась пальцами стекла. Она молчала. Я видел – она смотрит на фейри, который приподнял голову и покосился на нас через плечо. Свалявшиеся светлые волосы. Темная кожа. И яркий блеск золотого глаза.

В памяти отозвались слова Ишки. «Среди захваченных фейри – мой сын».

Взгляд Тисааны скользнул ко мне, и я понял, что мы думаем об одном.

– Зачем они здесь? – тихо спросил я.

Я надеялся, что ошибаюсь. Молился об этом. Но слишком точно все складывалось: эти создания здесь, под Башнями, с Вардиром. Здесь, в белой-белой комнате.

– Кровь фейри позволяет кое-чего добиться, – ответила Нура. – Магия фейри. С ней мы получаем доступ к новым слоям магии. Она даст нам силы спастись.

Только не это, будь я проклят!

– Ты хочешь сотворить новых Решайе.

Краем глаза я видел, как Тисаана пятится к столу, падает на стул – будто это ее добило.

Вопреки всему во мне еще теплилась надежда, что Нура возразит.

Но она ответила:

– У нас нет выбора.

– Какое там – нет выбора?!

– Ты видел то же, что и я, – огрызнулась она. – Ты видел, что движется на нас. Как нам этому противостоять, не создав сильнейшего оружия?

Под острым краем ее слов крылась безмолвная мольба: «Хоть вы-то мне верите?»

– Нура, послушай. Посмотри, что ты творишь. Это… это безумие. Ты думаешь, это правильно? Пытать их, создавая новых чудовищ, которые убьют еще чьи-то семьи?

– Макс, я только об этом и думаю. – В лице Нуры мелькнула боль. – День за днем. Не говори мне, что я не понимаю.

Я столько лет твердил себе, как ненавижу Нуру, как виню ее во всем. Только я лгал – никогда я не винил ее так, как винил себя. А вот столкнуться с ее горем оказалось страшно. Я не мог ненавидеть ее и жалеть. Я не в силах был нести тяжесть ее боли – слишком устал за столько лет таскать свою.

Так было просто, пока я считал ее холодной и бесчувственной. Черное и белое. Добро и зло. Четкая, явная черта между девочкой, которая была мне лучшим другом, и женщиной, разрушившей мою жизнь. А эта… та, что стояла передо мной сейчас, готова погубить этот проклятый мир, потому что ей больно, потому что она сама разбита вдребезги.

– Я сознаю, что это дурно с точки зрения морали, – говорила Нура. – Я знаю, что это неправильно. Но нам уже случалось совершать трудный выбор, и я готова повторить его ради спасения страны. Кто-то должен это сделать. Вы видели, что я видела, – что означает наше поражение. Мы должны стать сильнее их – любой ценой.

– Так когда-то говорили низеринцы, – сказала Тисаана. – Они создали невероятно смертоносное оружие и бросили миллион человек в войну против Трелла. Только то оружие в конечном счете обернулось против нас.

Нура изменилась в лице. И повернулась к Тисаане:

– В вашем домике мы нашли руки. Я видела татуировки.

Тисаана замолчала.

– Похоже на то, – продолжала Нура, – что наши величайшие враги заключили союз между собой. Это объяснимо, не так ли? Все мои исследования показывают, что фейри могущественны, но малочисленны. А треллианцы многочисленны, как никто. И, как никто, заинтересованы в Аре. В том ящике были детские руки, Тисаана. Детские. Я пытаюсь создать оружие, которое не даст уйти живым ни одному из этих мерзавцев. Разве ты этого не хочешь?

Тисаана молчала, стиснув зубы.

– Решайе никогда не разбирал цвета мундиров, – заговорил я. – Эти твари, которых ты пытаешься изготовить, тоже не увидят разницы. И кому придется за это платить? Ты создаешь оружие, которое будет, не разбирая, убивать выставленных против нас Зороковыми рабов.

Нура вздрогнула, как от пощечины. И тогда, впервые, я понял, как она оплакивает «сопутствующие потери». Не знаю почему, это показалось мне еще хуже. Одно дело – не чувствовать и не понимать. Другое – знать, точно знать, сколько несешь горя, и все же продолжать.

Тисаана, сжав руками виски, склонилась через стол.

– Знаю, тебе это всегда было не по силам, – сказала Нура. – Но мы дошли до края, за которым выбора уже нет.

– Ты даже не знаешь, чего они хотят, что намерены делать. А ты уже…

– Что это?

Вопрос Тисааны прозвучал тихо, но резко. Мы с Нурой обернулись – она держала в руке стопку пергаментов. Какие-то документы на теренском с незнакомой мне красной печатью.

– Что это? – повторила Тисаана.

И только теперь в самый первый раз я увидел в лице Нуры неприкрытый стыд. Она несколько раз открывала и закрывала рот, прежде чем ответить:

– Нам нужна численность. Для победы.

Тисаана встала. Бумаги медленно сминались в ее кулаке.

– Сколько еще? Наверняка это не единственный счет.

– Нет. Ровно столько, сколько необходимо для…

– Сколько ты скупила рабов?

Она швырнула бумаги на стол, пачка рассыпалась. У меня застыла кровь. Я развернулся к Нуре:

– Что такое ты сделала?

Она как будто и дышать перестала. И шагнула к Тисаане, как подступают к дикому зверю.

– Для победы нам понадобятся люди. Ара – маленькая страна. Когда все закончится, мы их освободим. Мы о них позаботимся, мы…

– Когда все закончится? Сколько раз я это слышала? Как легко раздавать обещания на будущее, которое может и не настать.

– Если мы не победим, будущего не будет. Мне это тоже не нравится. Поверьте, вы не представляете… – Нура оборвала фразу, сбилась. – Но они нам необходимы, Тисаана. Треллианцы. Они – наша единственная надежда на…

Я с новым ужасом оглядел разбросанные вокруг записи и инструменты.

Необходимы треллианцы.

Необходимы, как необходима была Тисаана.

Тисаана поняла сразу вслед за мной, и понимание смяло ее лицо.

– Вот это? Вот для чего они необходимы?

– Нет. Я… я бы никогда… Только добровольцы…

– Добровольцы? Такие, как я была? – Глаза Тисааны залили слезы ярости.

– Я не говорю, что это хорошо. Никогда не скажу, что это правильно. Это ужасно. Я это сознаю и сознаю, что проклята – в этой жизни и в будущей. Но перед нами выбор, Тисаана. Мы можем покончить с этим сейчас. Если не добьемся победы, погибнут миллионы. И ты никогда не освободишь свой народ. Ты говорила мне, что готова на все. И я тоже.

Она сверкнула на меня глазами – дико, отчаянно:

– Но мне нужны вы оба. Только вы способны повелевать этой магией. Вас они знают, вас они примут и вам отзовутся. Так помогите же мне! Помогите построить лучший мир. Или хотя бы не дайте уничтожить этот.

Я от ярости весь онемел – онемел, пока не взглянул на Тисаану и не увидел на ее лице смертную боль.

Это лицо меня сокрушило.

Я так много потерял. Даже не помню, когда это случилось – когда я осознал, что можно мечтать, сражаться, проливать кровь с самыми чистыми намерениями и все равно закончишь падалью, пищей червей. Но Тисаана… Тисаана с минуты, когда я увидел ее на своем пороге, верила. Она и в самые худшие времена верила, что лучшее возможно.

А теперь на моих глазах эта вера рухнула. Погибло неповторимое сокровище.

– Другого пути нет.

Нура подступала к Тисаане, медленно, протянув руку, но Тисаана шарахнулась от нее:

– Не прикасайся ко мне!

Дверь распахнулась. Тисаана вырвалась в коридор. Я задержался мгновением дольше.

– Как ни крути, я сам, дурак, виноват, – бросил я. – Ожидал большего. Надеялся на лучшее.

Нура подняла ко мне лицо. Она вдруг стала такой, какой была десять лет назад. И голос моего друга – не врага – произнес:

– Я всегда желала лучшего.

Самое страшное, что я ей поверил.

– Так оно не получится, Нура.

– Без тебя не получится. – Она шагнула ко мне, робко потянулась через разделившую нас пропасть. – Макс, ты мне нужен. Пожалуйста. Ведь только мы с тобой остались.

«Только мы с тобой остались». Да. Может, поэтому что-то во мне никак не могло забыть той Нуры, которую я когда-то знал. Потому что она была последним, что уцелело во мне от прежней невинной жизни.

Даже если этот уцелевший осколок был отравлен насквозь. Ничто из минувшего не сохранилось.

– Уже нет, – сказал я и оставил ее одну.

Глава 73

Тисаана

Я не могла находиться в Башнях. Все в них внушало мне проникавшее до мозга костей отвращение. На полпути к выходу меня догнал Макс. От него тоже било гневом, ярость облаком дыма окутывала нас обоих. Выйдя к наружным ступеням, я в последний раз оглянулась на две устремляющиеся в небеса белые колонны.

В тот день, когда я увидела Воса – вернее, то, что от него осталось, – я вывалилась из этих дверей, стояла в этой тени и едва удерживалась, чтобы не развалиться. Тогда я впервые увидела в Башнях не надежду, а угрозу.

Теперь они внушали мне омерзение.

Макс вывел последнюю черту стратаграммы, и Башни рассыпались.

Из всего мира к нам первым вернулся запах – запах пепла, ожегший ноздри. А когда следом проявилось остальное, я тихо замычала от ужаса.

Домика как не бывало.

Дом Макса – наш дом – превратился в обугленный скелет. Камни устояли, только раскрошились, обгорели. Крыша просела, остались лишь несколько треснувших стропил. В развалинах блестело битое стекло.

А сад… прекрасный сад выгорел дотла.

Я оторвала взгляд от этого зрелища, чтобы взглянуть на Макса; он стоял, стиснув челюсти, сжав губы, и все, чего он не высказал вслух, было написано у него на лице.

– Мы его отстроим, – сказала я, хотя оба мы понимали, что никогда не вернем того, чем был нам так дорог этот дом.

У него дернулся кадык. Он прошел по углям, ковыряя ногой грязь под остатками зелени.

– Здесь побывали люди, – сказал он. – Видишь, следы.

– Люди Нуры.

– Должно быть, они. Те твари ушли.

Боги. С тех пор столько всего случилось, что нападение будто отодвинулось на год в прошлое. Макс остановился там, где раньше была дверь. Открытый сундук стоял на прежнем месте, только обуглился.

Я подошла к нему, посмотрела. Руки рабов остались на месте, хотя некоторые обгорели так, что под черным белела кость.

Вот это меня и сломало.

Я упала на колени. Я склонялась над сундуком, вдыхала запах горелой кожи как благовония. Слезы падали на угли влажными пятнышками. Одна, другая и еще – пока меня всю не скрутили беззвучные рыдания.

– Как? – задыхалась я. – Как можно это исправить?

– Никак. Этого уже не исправишь.

Эти люди ушли навсегда, и что ни делай, ни мы с Максом, ни целый мир ничего уже не изменит для тех, кто потерял родных.

– Зря я тебя не слушала, – проговорила я. – Ты сколько раз пытался мне объяснить: конец один, что бы я ни делала.

– Нет, Тисаана, – пробормотал Макс, но я уже не могла сдержать поток слов.

– Никакие наши добрые намерения, никакие усилия ничего не изменят. Все равно все пойдет… наперекосяк. За что мы сражались? За новых рабовладельцев? Я их сюда привела, я просила их мне верить. А теперь их близкие погибли, а они стали рычажками новой машины. И я ничем им не помогла.

Ничем. Я отдала все до последнего, лишилась магии и даже влияния на эту извращенную машину. А тень над нами все чернее, и все оказывается напрасным.

– Вот что их ждет? – бормотала я. – Станут новой жертвой во имя лучшего?

С нами так оно и было, всегда. Мы были расходным материалом. И что бы я ни делала, только закрепляла такое положение.

– Мы этого не допустим. – Глаза его смотрели куда-то вдаль. – То, что она нам показала, было…

…Ужасно.

– Ты ей веришь? – спросила я.

– Она не лгала. Подделать такое невозможно. Ты бы заметила ложь. И я… я хорошо ее знаю, я бы распознал фальшь.

– Боги, то, что она видела…

Я ненавидела Нуру. И возненавидела еще сильнее, на себе узнав и прочувствовав ее мысли и чувства, проследив, как она шла к своему страшному выбору. Я не сомневалась в ее любви к Максу. Только она решила, что эта любовь оправдывает все кровавые жертвы, что она принесла на алтарь добрых намерений.

– Если то, что она нам показала, правда… если правда то, что сказал Ишка…

Я запнулась, закрыла глаза, в висках гудела боль. Ишка. Фейри. Приглашение стать оружием еще одной войны.

Макс выдохнул сквозь зубы.

– Мало было нам наших маленьких моральных проблем. – Он стрельнул глазами на меня, и в лице его что-то переменилось. – Я не знаю, что нам с этим делать.

Он будто признавался в чем-то постыдном. У меня словно кинжал под ребрами провернули. Он ведь уже отошел от всех этих дел. А я втащила его обратно, заставила сражаться за ужасных вождей и ужасные цели, и на горизонте маячили еще большие жертвы.

Он заслужил лучшего, много лучшего.

– Знаешь, я часто об этом думаю, – прошептала я. – Как жаль, что я не ушла с тобой. Когда ты звал меня покинуть Ару, еще до моего договора крови.

Я почувствовала себя предательницей, высказав это вслух.

– Ты-то хотела спасти мир, – тихо отозвался он. – А я – только тебя.

Не будь мне так грустно, я бы расхохоталась, настолько это было далеко от истины, хотя Макс и не понимал, как ошибается. Но у меня грудь разрывалась от любви к нему – за высказанную им ложь и скрытую под ней глубинную правду.

– Я должна рассказать беженцам. Об их… потере.

Я кивнула на руки.

– Я с тобой, – буркнул Макс, и, боги, не бывало на свете трех слов драгоценнее этих.

В квартале беженцев все осталось как было – и это меня потрясло. Я стояла посреди улицы, оживленной, как всегда бывает погожим зимним вечером. Макс остановился рядом и молчал. Я словно явилась к этим людям из другого мира. В их мире будущее еще несло свет, солнце грело, жизнь мало-помалу налаживалась.

В их мире родные и друзья еще дышали, хотя и были далеко.

Рука Макса скользнула мне в ладонь. Кто другой мог бы заспорить, сказал бы: «Милосерднее оставить их в неведении». Но Макс, как никто другой, знал, как драгоценна правда для людей, за которых десятилетиями решали, что им положено знать, а что не положено. Он не хуже меня понимал, что они заслужили правду, что пропавшие жизни вправе быть оплаканными.

– Тисаана! Не думал так скоро тебя здесь увидеть.

Я обернулась навстречу ухмыляющемуся Серелу. Он приблизился, и голос его заглох вместе с улыбкой.

– Что? – Он хорошо знал меня и сразу угадал беду.

При виде его лица мне обожгло глаза. Да, я знала, что такое мечтать о несбыточных объятиях. С Серелом мне повезло – случилось чудо.

У этих людей такого не случится.

– Помоги мне всех собрать, – попросила я.

Серел, сразу став серьезным, кивнул.

В прошлый раз, стоя здесь в окружении беженцев, я позволила им увидеть во мне богиню мести. Я позволила им поверить в мою несокрушимость. Может быть, я и себе позволила в это поверить. Сейчас я была бессильна как никогда. Слова слетали с языка, сухие и горькие, как оставшийся у меня на подошвах пепел. Я сообщила им о смерти – и только, но и того было более чем достаточно. У меня на глазах с лиц стекало счастье и во взглядах копилось горе.

Я впервые с благодарностью подумала о пропавшей магии. Меня скрутило от одного вида этих лиц, а если бы я еще воспринимала чувства…

Серел стоял в первом ряду толпы, его голубые глаза блестели от влаги. Рядом с окаменевшим от ярости лицом застыл Филиас.

– Не могли они перебить всех, – прозвучал слабый голос в толпе. – Уничтожить такое богатство? Нет… это, должно быть, уловка. Может, они только руки отрубили.

– Мы довольно навидались их жестокости, чтобы верить в сказки, – бросил кто-то в ответ.

– А мы… сидели тут, – забормотал кто-то из женщин. – Жили себе тут, на воле, пока они… пока их…

Ее голос затих, взгляд скользнул по окнам, словно внезапная темнота залила их расцветавшее счастье.

Я ее понимала. Ее терзала та же вина, что не отступала и от меня с той минуты, как я узнала, что наслаждалась незаслуженным счастьем с Максом, пока другие страдали.

Понимала я и Филиаса, который шагнул ко мне, сжав кулаки. Понимала, почему стала мишенью его ярости. Зороковы недоступны, за полмира отсюда. А я стояла перед ним.

– Ты говорила нам, что этого не случится, – сказал Филиас. – Ты сказала, что придумала средство выиграть для них время, и потому мы медлили.

– Да, – тихо признала я.

– И вот мы здесь, – добавил другой. – Живем себе за тысячи миль оттуда и слышим об их гибели. А могли бы их спасти.

– Не могли бы мы их спасти, – тихо ответил Серел, и холодная отчужденность его лица еще раз провернула нож в моей ране.

– Могли попытаться, – сказал еще кто-то.

– Она и пыталась, – ответил Серел.

Филиас, выпятив подбородок, мотнул головой:

– Мало было пытаться.

Боги, вот она, правда. Мало было пытаться.

Мне пришлось выталкивать слова из глотки:

– Когда я обещала их спасти, я в это верила. Хотела верить.

Я прижала ладонь к сердцу и застыла с открытым ртом, потому что слова застряли в горле.

Слишком все было открыто. Вся боль наружу. И на миг я ужаснулась, потому что всю жизнь тщательно отбирала, что показать миру.

– Их жизни, – выдавила я. – Они мне такие же родные, как вам. Я бы все отдала, чтобы их спасти. Все. Потому что они заслужили лучшего. Много лучшего.

Толпа молчала. Смотрела на меня, словно ждала, что я отвечу за свои ошибки или скажу им, что нам делать дальше. И доверие давило так же тяжко, как разочарование.

У меня мутилось в голове. И, не успев понять, что делаю, я упала на колени:

– Мне нечем оправдаться. Я бы рада сказать, что заготовила тайный план или накопила силы, чтобы все исправить. А на деле мне больше нечего предъявить. Не осталось ни фокусов, ни магических представлений, ни красных платьев. Даже обещаний не осталось – слишком они недолговечны. И я догадываюсь, что многие из вас видят во мне низеринскую ведьму. Это справедливо. Может быть, у нас нет ничего общего, кроме имени сковавшего нас одной цепью человека. – Я невесело усмехнулась. – Хороши узы! По мне, лучше бы нас объединяли общие мечты о будущем, чем общее страшное прошлое. И как мне хотелось подарить нам это будущее. И сейчас хочется. Но…

У меня перехватило горло, но, наверное, они все равно услышали недосказанное:

«Я не знаю как».

Я упиралась ладонями в землю. Здесь даже мостовой не было. Просто земля, убитая тысячами подошв и тележных колес, спекшаяся почти до каменной твердости.

На клочок земли у меня перед глазами ступила пара подошв. Я подняла глаза – Риаша стояла передо мной, опускалась на колени. Слезы текли по ее морщинистым щекам, но голос был тверд.

– Ты знаешь Песнь Ухода?

Не в силах заговорить, я покачала головой. Хотела бы я ответить иначе. Песнь Ухода – это последовательность гимнов, звучащих на похоронах. Но все слова помнили только священники, а в нашем маленьком селении беглецов их не было ни одного. Может быть, когда-то, давным-давно, я слышала эти гимны. Но эта частица моей низеринской крови пропала навсегда. Одна из бесчисленных драгоценностей, отнятых у нас треллианцами, – умение оплакать покойных.

Риаша уперлась в землю ладонями по сторонам от моих:

– Ты была так молода, когда все рухнуло. Дитя, воспитанное осколками народа, – таких было много. Но хорошо сохранить в себе корни былого. Песнь Ухода, знаешь ли, была не только у низеринцев. Все наши боги живут под землей, и все мы на свой лад пели Песнь Ухода, провожая к ним умерших.

И Риаша, открыв рот, запела. Она пела хрипловато, неумело, сбивалась с нот, но ничего красивее я никогда не слышала.

Наше начало от вас неразрывно.

Мы стоим ногами на вашей земле,

Вы нам даруете пищу, даете нам кров.

Мне нечего отдать вам, кроме усталой души,

Мне нечего отдать, кроме несовершенства.

Пусть его будет довольно.

Я почувствовала, как мою левую ладонь накрыла другая. И правую. Я не стала смотреть – и все равно не увидела бы, потому что в глазах все расплылось от непролившихся слез. Макс стоял на коленях рядом со мной, переплетая свои пальцы с моими, а с другой стороны стоял Серел. Мне не было нужды смотреть, чтобы знать: так же стоят и другие – упираются ладонями в землю, и весь мир молчит, пока голос Риаши выпевает нашу забытую песню.

О мои боги, что цветут у нас под ногами.

Как я долго скитался, как долго я вас искал.

Искал вас в победах и ошибках,

В любви и в ненависти искал.

Я пересек моря и горы.

Я так далеко от дома.

Но дайте мне к вам возвратиться.

Я сжала пальцы, прижала к ладоням крошки земли. Я почти чувствовала их – чувствовала что-то, пусть даже то не были боги. Может быть, что-то в глубине еще связывало нас всех воедино – не возвышенной надеждой на небеса, а надежным постоянством земли.

Чужая земля под нами впитывала наше горе.

Мне нечего было отдать им, кроме надежды.

Но, боги, пусть ее будет довольно.

Пусть ее будет довольно.

Мне нечего отдать вам, кроме жизни, —

пела Риаша, —

Мне остались лишь шрамы и разбитое сердце,

Но позвольте мне к вам возвратиться.

Только любовь и жалость я мог бы вам принести,

Но позвольте мне к вам возвратиться.

И пусть этого будет довольно.

Глава 74

Макс

Тисаана уходила от беженцев с покрасневшими глазами. Спустилась ночь. Рано или поздно нам пришлось бы вернуться в Башни – больше некуда было идти. Но ни она, ни я туда не спешили, так что мы пошли назад через город, вбирая тишину зимней ночи.

Песнь Ухода звучала почти час, но что-то в ней сдвинуло, свернуло время. Воздух загустел от горя. Я смотрел на Тисаану, светлую, несмотря на текущие по щекам слезы, и не знал названия для той гордой печали, что вздымалась во мне при виде ее.

Когда мы были там в прошлый раз, она повелевала магией и их вниманием с мастерским искусством, и мне тогда казалось, что ничего прекраснее я не видел. Но такой – честной и как будто без кожи – она была красива по-другому. Она позволяла мне видеть эту часть себя. Я не думал, что она когда-нибудь откроется и перед ними. Может быть, второй раз такое не повторится.

Мы долго шли молча.

– Я тобой горжусь, – сказал я.

– Что? – Тисаана ответила мне изумленным взглядом.

– Я знаю, как тебе трудно было им это показать.

– Горе – не предмет для гордости. – Она грубо фыркнула. – Не допустила бы такого, тогда было бы чем гордиться.

– Ты не могла их спасти. Ты же понимаешь, да?

Вместо ответа она взяла меня под руку, опустила голову мне на плечо, и мы зашагали по городским улочкам в зияющем молчании.

Через несколько минут Тисаана тихо сказала:

– Мне это нравится. Так легко притвориться.

– Притвориться?

– Будто мы – обычная парочка. Наверное, такой сейчас и выглядим.

Она сжала мой локоть, словно поставила точку, и я усмехнулся:

– Пожалуй.

Да, наверное, мы выглядели самыми обыкновенными людьми. И я не мог не признать, что в такой обыденности есть особое удовольствие. Словно так оно и должно быть.

– Приятно, – тихо сказал я.

– Если бы сбежали, могли бы жить так каждый день.

Я дернул бровью. Впервые Тисаана, хотя бы в шутку, заговорила о побеге.

– А могли бы.

– Расскажи, куда бы мы отправились.

Я помолчал.

Мне казалось опасным даже думать об этом. Но так легко было уйти в эту игру.

– Мы поселились бы где-нибудь на берегу. Где не бывает зим.

Я прямо услышал, как она наморщила нос.

– На берегу? Там попахивает.

– Не всегда. На аранских берегах – да. Но есть острова, где вода совсем чистая, без водорослей. Там красиво.

– На берегу сада не вырастишь. А это была бы большая потеря.

– И то верно. Тогда другое предложение. Найдем лес где-нибудь в… в Бесрите, или на одном из южных островов, или еще где. Расчистим основательный участок земли, чтобы хватило на приличный сад. Подальше от людей, чтобы нас никто не беспокоил без приглашения.

– И озеро.

– Хм?

– Надо, чтобы рядом было озеро. Хочу научиться как следует плавать.

– Я не против. В мокрой одежде ты мне нравишься.

Она хихикнула, но смешок быстро затих.

– А самое главное, – добавила она, – чтобы никто нас не нашел.

– Ни одна душа.

Какая мечта!

Долгое молчание. Мы уже подходили к Башням, и белые колонны вырастали над нами, когда Тисаана тихонько спросила:

– Ты бы ушел? Сейчас?

Я усомнился, верно ли расслышал:

– Что?

– Если бы можно было уйти прямо сейчас, ты бы ушел?

Да!

Ответ страстно отдался у меня в голове. И не знаю, почему он не попал на язык, когда я ответил:

– Я очень долго только и мечтал – оставить Ару и не оглядываться назад. Но Ордена… меня не отпускали. Те ограничения после Сарлазая.

Даже когда я уговаривал Тисаану уйти со мной, я, строго говоря, не имел на это права. Просто тогда, в отчаянии, я не сомневался, что найду какой-нибудь выход, хоть куда, лишь бы вырвать ее из жадных лап Орденов.

– А теперь их нет, – подсказала Тисаана.

У меня в груди звенела горькая сладость. Да. Тисаана выторговала мне свободу, продавая свою, – все наказания стерты одним движением лезвия по ее коже. Но я острее прежнего чувствовал себя пленником.

– Нам ничто бы не помешало. Даже мой договор с Орденами исполнен.

Тисаана не смотрела на меня, и голос ее звучал на удивление равнодушно.

Я остановился. Повернулся к ней:

– Это ты замечталась или на самом деле?

– А ты хочешь, чтобы на самом деле?

Да! То же слово мгновенно прозвучало во мне. Но… правдиво ли? На самом деле?

– Я не верю, что хочешь ты. Ты, как никто, думаешь о других. Ты бы не захотела их бросить.

На ее щеке дернулся какой-то мускул.

– Может, для них было бы лучше всего, если бы я их бросила.

– Я вижу, когда люди доверяют вождю. Тебе они верят.

Тщательно выдержанное самообладание дало слабину, грусть поползла по ее лицу, как трещины по камню.

– Не знаю, не напрасно ли. Я уже сама себе не очень верю. Так славно… помечтать. И я так… устала.

Она шагнула ближе, закинула руки мне на шею – так близко, что я видел каждое пятнышко зелени и серебра в ее глазах.

Я тоже устал. И убегать умел лучше всего на свете.

Я поцеловал ее, медленно и нежно. Наши лица замерли, соприкоснувшись носами, и я пробормотал:

– Спроси меня еще раз.

Еще один раз, и я не выдержу, соглашусь.

Секунды проваливались в пустоту, ее глаза всматривались в мои.

И тут…

– Генерал Фарлион!

– Макс!

Мы шарахнулись друг от друга. Обернувшись, я увидел… кого бы вы думали – Мофа, бежавшего к нам с круглыми глазами. За ним спешили другие солдаты – мои солдаты. И среди них Фелип Алеор.

– Ты где был? – выпалил Моф. – Взял и пропал!

– Я…

Остальные догнали Мофа и остановились передо мной. Было в их лицах что-то такое, что ответ, который я мог бы дать Мофу, застрял в горле. Такое знакомое выражение лиц – я видел его каждую ночь перед тем, как вести их в бой. Лица испуганных юнцов, очень-очень старающихся выглядеть исключительно отважными.

Только Моф выглядел еще и сердитым.

– Я тебя всюду искал, – заговорил он. – Никто нам ничего не объяснял. А потом Саммерин мне сказал, что ты отправился домой!

– Вы знаете, что происходит, сударь? – вмешался Фелип. На лбу у него собрались морщины. Он выправился в толкового, дельного солдата, но так и не научился скрывать неуверенность. – Отчего изменились планы?

В животе у меня что-то оборвалось.

– Изменились? – повторил я.

Солдаты недоуменно переглянулись.

– Отменили все увольнительные. Всех командиров вернули в части. Всем оставаться в расположении на неопределенный срок. Всех заперли. Велено быть постоянно готовым к выступлению, сударь, – перечислил Фелип. – Вы… не знали?

– Это все из-за союзников Авинесса? – подал голос другой. – Я думал, мы с ними покончили.

– Должно быть, покончили, после всего, что было, – пробормотал Фелип. – Я слышал, тут что-то другое. Как бы не… треллианцы.

Он покосился на Тисаану и неловко закашлялся, после чего метнул на меня вопросительный взгляд.

Им было не по себе. Еще бы! Так внезапно всех отозвать, ничего не объясняя, подмести всех подчистую – это очень необычно. Так было, когда разразилась Ривенайская война. Но тогда мы хоть догадывались, в чем дело.

А здесь? Такие чрезвычайные меры, притом что война закончена? Нура уже разминает мускулы, пробует на прочность новую власть. Официально она еще не признана верховным комендантом, но кто решится выступить против?

В памяти у меня мелькнуло ее лицо – и непоколебимая решимость на нем.

Она поверила, что грядет что-то ужасное, а на грозный вызов Нура отвечает грозной силой. Грозная сила означает армию. Готова ли она нанести опережающий удар? Хотелось бы думать, что нет. Однако…

Я так задумался, что не скоро спохватился: стою молча под взглядами мальчишек.

– Вы возвращаетесь, да, сударь? – спросил наконец Фелип.

– Надо еще кое-что уладить.

Они снова переглянулись. Не дураки – видели, что я ушел от ответа.

– А что-то… известно, сударь? Хоть что-то?

Им нужны были не просто новости. Им нужна была уверенность. Нужен был вождь. И на меня они смотрели так, будто от меня того и ждали. Этого я и боялся, видя, как их взгляды возносят меня на пьедестал, – боялся минуты, когда они поймут, что я не тот, кого им хочется видеть.

– Нет, – сказал я. – Пока нет. Возвращайтесь, обратитесь к Эссани и Ариту. Все эти вопросы следовало задавать им. И если увольнительные отменены, вам нечего делать вне расположения.

Они не двинулись с места.

– Я позабочусь, чтобы вас уведомили, – сказал я. – Как только будет можно. Обещаю вам. А теперь ступайте, пока вас не хватились и не влепили по три недели чистки нужников.

Они вяло отсалютовали и побрели к городу. Но Моф задержался и устремил на меня слишком проницательный для этого мальчика взгляд. Сейчас парень казался несколькими годами старше.

– Я знаю, что часто ошибаюсь, – сказал он. – Но я не такой тупой.

– Я и не говорю…

– Для них для всех ты генерал. А я помню, каким ты был раньше. Знаю, каким ты был после первой войны. Ты просто прятался.

– Прошу прощения? – Я вздернул брови.

Но разве он не прав?

– Их послушать, ты легенда какая-то. Если с тобой, мол, всегда победим. И воображают, будто ты всегда с ними будешь, будто иначе и быть не может. А я иногда их слушаю и… – Он сглотнул и договорил сквозь зубы: – И думаю, каким ты тогда был. И думаю, а вдруг ты сбежишь и оставишь нас драться одних. Ты и собираешься, так? Оставишь нас драться одних?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но тут закрыл.

Моф упрямо смотрел на меня. Ждал – требовал ответа.

Хороший вопрос, Макс. Ты это собирался сделать?

– Нет, – сказал я. – Нет, не так.

Что-то незнакомое мелькнуло в его взгляде – будто он застрял между двумя несовместимыми состояниями: совсем взрослый Моф и Моф – неуверенный в себе ребенок.

– Никто не знает, что будет дальше, – сказал он. – Старшие тоже не знают. По-моему, Эссани с Аритом тоже боятся, хоть и не показывают вида. Все спрашивают о тебе. Тебе доверяют. Они все тебе доверяют.

Он глубоко меня пронял. Еще недавно не было для меня кошмара страшнее этих слов, потому что я меньше всего хотел, чтобы мне доверили такую драгоценность. Мне так хотелось ответить: «Если мне доверяют, то напрасно. Я того не стою».

– Одни вы не будете, – тихо сказал я вместо этого. – Что бы ни случилось.

Судя по виду, он мне не поверил.

Я указал подбородком на тех, кто уже скрылся в темноте:

– Догоняй-ка лучше. Опоздаешь, наживешь новые неприятности.

Моф постоял еще, поджав губы, и, похоже, собирался заспорить. Но нет, он просто повернулся к Тисаане, вежливо улыбнулся ей – «Доброй ночи, Тисаана» – и ушел за своими.

Я смотрел вслед молодым, пока они не скрылись за поворотом. В груди было тесно, и не выбросишь этой тяжести.

Они все новобранцы. Молодые. Необученные. Без чинов. Без поддержки знатной семьи за спиной. Случись война, их первыми бросят под ноги врагу. Первые ягнята на жертвеннике.

Я закрыл глаза и тихо выругался.

– Я вижу, когда люди доверяют вождю, – мурлыкнула Тисаана.

Я чуть не расхохотался. Не прошло и часа, как собственные слова обернулись против меня.

– Предпочел бы не быть этим вождем, – буркнул я.

– Только это от нас не зависит.

Открыв глаза, я обнаружил, что ее взгляд уже разбирает меня на части. В повисшем между нами молчании рассыпались и облачком пыли уплыли в ночь все мечты. Не стоило больше о них говорить – мы и так знали, что грезы ушли, изгнаны долгом.

А хорошо было помечтать.

Я опустился на уличную скамью:

– Что дальше, Тисаана? Что будем со всем этим делать? Или подчиняемся безумным желаниям Нуры, или переходим к тому фейри, с которым пять минут как знакомы. Других вариантов нет?

– Если этот Ишка сказал правду…

– Я ему не доверяю.

– Он мог бы вернуть мне магию. Хотя бы попытаться.

– Если под ее возвращением ты понимаешь возвращение мстительного Решайе, который убьет тебя и, возможно, превратится в неизбежную вечную угрозу над нашими головами, то да, может быть. Похоже на сказку.

Тисаана потерла виски, словно признаваясь, что у нее на уме те же мысли.

– Без магии я никому не нужна. Что бы мы ни решили. А он, по-моему, не лгал.

Что-то во мне только и мечтало, чтобы Тисаана оказалась никому не нужна – или хотя бы не нужна тем, кто рассчитывал на ее силу.

– Даже если он не лгал – от этого до подлинной правды целый мир.

Невеселая улыбка скривила ее лицо.

– И целый мир между правдой для одного и правдой для всех.

Я фыркнул. Вознесенные, нам ли не знать! Сейчас это ясно как никогда.

– Может, мы могли бы что-то исправить изнутри, – безнадежно предложила она. – Направлять Нуру. Сдерживать ее худшие побуждения.

В памяти встало лицо Нуры. Я никогда ее такой не видел. Я уже испытал, на что она способна. А теперь, когда она дошла до отчаяния? Страшно подумать.

– Нет. – Я покачал головой. – Нура не из тех, кем легко управлять. Мы не сумеем ее сдержать, тем более когда у нее такая сила.

Долгое молчание.

– Можно обойтись и без этого, – шепнула Тисаана.

– Хм?..

Она не ответила. Поднялась. Медленно прошлась туда-сюда. На меня она не смотрела.

Я прищурился:

– Дай мне заглянуть к тебе в голову.

– Может быть, мы поспешили с выводами.

Только теперь она повернулась ко мне. Глаза показались мне слишком большими и слишком блестящими.

Я сразу понял, что это означает. План. Тисаана обожала планы.

Я собрался с силами:

– И что это будет?

– Предупреждаю, – ответила она, – тебе захочется отказаться.

В затылке звенело. Вздумай я прислушаться к этому звону, обнаружил бы, что это не знакомая головная боль, не упадок сил, а голос – голос, нашептывающий: «Макс, ты соображаешь, что творишь?»

Я усердно не замечал этого голоса, может быть, потому, что, прислушайся я повнимательнее, поймал бы себя на мысли: «А ведь он дело говорит…»

В вестибюле Башен было людно. Двойная дверь в глубине, под фреской с Арайчем и Розирой, распахнулась, из большого зала собраний в вестибюль вытекла немалая толпа. Но я сразу нашел глазами Нуру. Остальные мельтешили, как пчелы в улье, а Нура застыла среди этого движения, неподвижная, как стекло.

И все же, когда ее остановившийся взгляд встретился с моим, я готов был поклясться, что через весь зал услышал ее вздох.

Право же, обидно: когда мы были любовниками, она ни разу мне так не радовалась!

Она протолкалась сквозь толпу мне навстречу. Тисаана, едва мы оказались в Башнях, отошла и теперь углубилась в беседу с одним из советников. Нура стрельнула в нее глазами и вернулась ко мне:

– Ты здесь. Не ожидала.

– Я сам не ожидал.

Чистая правда.

– Я рада, – тихо сказала она, слабо улыбнувшись. – Что ты с нами. Со мной.

Я не сомневался, что и это правда.

Нура так сжимала себе руки, что побелели костяшки. Она всегда так делала, когда волновалась, хотя в последние годы научилась скрывать все признаки волнения. Сегодня она была безупречна внешне: косы ровно уложены на затылке, белый жакет Ордена Полуночи отглажен и безупречно чист, пуговицы блестят серебром наравне с глазами. Наружность царственной правительницы.

Я знал: она мечтала об этом дне с десяти лет, когда девочкой впервые увидела Башни. Много лет назад, когда нас обоих выдвинули на пост верховного коменданта, она не спала всю ночь, баюкала письмо, как новорожденного младенца.

А сегодня решением Совета единственного оставшегося кандидата – Нуру Кван – официально признают верховным комендантом и, вследствие чудовищно извращенного положения дел, – правительницей всей Ары.

Диву даешься, как жизнь идет все теми же путями и притом выглядит совершенно непредсказуемой.

– И как оно? – спросил я. – Каково получить все, чего желала?

Улыбка ее погасла.

– Так я этого не желала.

Громовой удар колокола четырежды раскатился по вестибюлю, заглушив гомон толпы. Когда звук замер, в зале было тихо. Люди один за другим потянулись в двойные двери.

Тисаана через зал поймала мой взгляд. Взглянул на меня и стоявший рядом с ней мужчина – член Совета Ия, с которым я много лет не разговаривал.

– Пора, – чуть слышно выдохнула Нура.

Она напоследок нервно улыбнулась мне и прошествовала к дверям. Тисаана почти сразу оказалась со мной рядом.

– Интересный будет день, – заметила она, бросая в спину Нуры взгляд, который немного не дотянул до испепеляющего.

Но, обернувшись ко мне, она смягчилась:

– Готов?

– Ничего подобного.

Тисаана хихикнула. И смешок вышел нервный. Она кивнула на дверь:

– Прекрасно. Тогда идем.

Внутри зал Совета не изменился за прошедшие годы. Большой и круглый, в окна под потолком падают на сиденья пятнышки света. Почти все места были заняты, хотя на лицах я не заметил восторга от участия в этих событиях. У всех душа была не на месте.

Все в зале остро напоминало, что от былых Орденов осталась лишь тень. Старых членов Совета можно было пересчитать по пальцам. Некоторые уже расселись в переднем ряду вокруг круглого возвышения, закутались в красные мантии.

– Признаться, Максантариус…

Плавный голос с непривычным выговором вырвал меня из размышлений. Подняв глаза, я взглянул на стоящего рядом Ию.

– Признаться, не думал снова увидеть тебя в этих стенах.

Я невесело улыбнулся ему:

– Честно говоря, я и сам не думал, советник.

– Рад, что мы оба ошиблись?

Его серебряные глаза блестели. Они будто не старились и смотрели всегда так, будто он оценивал собеседника по своим собственным меркам.

– Не сказал бы, что рад, – осторожно ответил я. – Но мне вручили свое доверие люди, которые заслужили, чтобы я его как-то оправдал.

– Думаешь, тебе это удастся?

Ну и вопрос!

– Я… безусловно, надеюсь.

– Я тоже надеюсь. – Ия искоса взглянул на меня и плавно отошел, чтобы присоединиться к остальному Совету.

– Что за странный разговор?

Брови у меня полезли на лоб. Обернувшись, я обнаружил усевшегося рядом Саммерина. Он с нескрываемым недоумением разглядывал нас с Тисааной:

– Вы решили прервать отпуск, чтобы полюбоваться… унылой рутиной орденских заседаний?

– Прервать?

Саммерин, похоже, решил, что я не в своем уме.

– Да?

Вознесенные над нами! Я и забыл, что был в отпуску. И что Саммерин ничегошеньки не знает. После ночи, что мы с Тисааной провели без сна и не за удовольствиями, я сбился со счета времени.

– Саммерин… – Я потер виски. – Тут многое надо бы…

Но в это время Нура прочистила горло – она уже поднялась на центральное возвышение, и зал затих.

– Повелители Ордена Полуночи и Ордена Рассвета, – заговорила Нура, и ее голос заполнил все пространство. – Высокая честь для меня предстать перед вами временно исполняющей обязанности верховного коменданта после трагической и неожиданной смерти Зерита Алдриса. Я всю жизнь служила Орденам и с радостью отдам вам остаток жизни, если вы сегодня дадите на то позволение.

Она прошлась по помосту, остановилась перед пятью членами Совета, склонила голову:

– Советники, сегодня я предстаю перед вами с просьбой благословить меня на должность верховного коменданта. Все мы знаем, что внезапная смерть Алдриса и нависшие над страной угрозы вынуждают спешить. Выдвижение и оценка других кандидатов, согласно обычаю, занимает месяцы, а их у нас нет. Я уже прошла испытания на этот пост. Я показала себя. Вследствие восьмилетней давности прискорбной кончины Майи Азерот и ограничений, наложенных на Максантариуса Фарлиона, я оказываюсь единственным приемлемым кандидатом на шестнадцатый цикл. – Она преклонила колено, не поднимая головы. – Я, Нура Кван, выставляю себя кандидатом на пост верховного коменданта. И прошу вас, советники, удостоить меня этой чести.

Поднялся первый советник.

– Я доверяю тебе титул верховного коменданта, Нура Кван, – сказал он.

Я даже издалека видел, как она вздрогнула всем телом – будто эти слова ударили ее с неожиданной силой.

Они и меня ударили, хотя совсем на иной лад.

Встал второй советник:

– Я признаю за тобой, Нура Кван, титул верховного коменданта.

В зале стояла полная тишина.

И тогда поднялся третий советник – Ия.

Он долго молчал. Тисаана так стиснула мою руку, что у меня пальцы онемели. А может, их кололо от волнения.

– Советник? – тихо, неуверенно напомнила о себе Нура.

Он наконец заговорил:

– Нура Кван, я знаю тебя много лет. За эти годы я убедился в твоей преданности Орденам и Аре. Нет пределов твоему стремлению к этому посту. Я, как советник, видел в залах Башен сотни повелителей. И не сумею назвать среди них ни одного с подобной решимостью, с такой стальной волей, настолько преданного своим убеждениям.

– Благодарю, советник. – Нура беспокойно улыбнулась краешком губ.

– Ты многократно доказала преданность Орденам и Аре, – продолжал Ия. – Мы все в огромном долгу перед тобой за эту службу. Но я не предлагаю тебе титул верховного коменданта.

По залу прокатился общий вздох.

Ия повернулся к слушателям, нашел меня серебряными глазами:

– Я вызываю кандидата Максантариуса Фарлиона.

В меня уперлись сотни глаз, вздохи разрослись в ропот. Я встал, почти не чуя под собой ног. Тот звон в затылке возвысился до вопля: «Макс, ты соображаешь, что творишь?!»

Я не смотрел на толпу. Не смотрел ни на Тисаану, ни на невнятно бранившегося Саммерина. Даже на Ию не смотрел.

Я встретил взгляд Нуры – потрясенной до глубины души. И в моем ответе прозвучала сила, которой я не находил в себе.

– Максантариус Фарлион отвечает на вызов.

Глава 75

Макс

Минуту длилось молчание. Потом по рядам рябью разбежались шепотки. Я знал, о чем говорят. «Он уже не кандидат, – шептались они. – Отлучен. Он не годится… или годится?»

Нура смотрела только на меня – выпучив глаза, открыв рот. Мне доводилось видеть такие лица – лица солдат, которые, опустив глаза, увидели торчащую у них между ребрами стрелу. Видно, ей просто не приходило в голову, что такое возможно. В мыслях не держала.

Она вскочила на ноги, совладала с лицом:

– Максантариус Фарлион не может удостоиться этого титула вследствие наложенных на него после Сарлазая ограничений.

– Они уже не действуют, – прозвенел рядом со мной голос Тисааны. – У меня хранится договор с Орденами. Среди его условий – освобождение Максантариуса Фарлиона от всех наложенных на него ограничений. При желании каждый может его прочесть. Но Нуре известно, что я не лгу.

– Это правда? – с запинкой выговорил один советник.

Лицо Нуры медленно отразило понимание. Она тихо фыркнула.

– Чистый лист… – шепнула она будто сама себе.

Я так и не взглянул на Тисаану. Но расслышал в ее голосе намек на улыбку, когда она повторила:

– Чистый лист.

– Как один из прежних кандидатов, генерал Фарлион выполнил все условия и прошел три испытания, – сказал Ия. – Он соответствует требованиям. И никто из этих двоих не получит права на титул верховного коменданта до проведения четвертого испытания.

Новая волна шепотков поднялась выше прежней.

– Тогда не вижу другого выхода, – произнес один советник, – как в двухнедельный срок провести испытание.

– Нет.

Нура наконец оторвала от меня взгляд. С ее лица пропали последние следы обиды – она застегнулась на все пуговицы, как застегивала белый жакет, скрывая шрамы. Сложив руки за спиной, она повернулась к советникам:

– Если проводить, то сейчас же. Мы не можем терять времени.

– Сейчас же? – спросил Ия.

– Сейчас же… – зашепталась толпа.

«Сейчас же?» – подумал я.

– Ара – корабль без кормчего, – сказала Нура. – Страна оправляется не от одной – от двух войн, она тонет в сомнениях. Учитывая возросшую ответственность верховного коменданта в столь трудные времена, мы должны решить вопрос не откладывая.

Краем глаза я перехватил вопрошающий взгляд Тисааны. Не стану отрицать, я тоже колебался. Входя в этот зал, я знал, что иду против всего, к чему стремился последние десять лет. Но последнего испытания я никак не ожидал – обычно оно требовало для подготовки недель, а то и месяцев. Сегодня?

Мог ли я выдать свои сомнения Нуре? Конечно нет.

– Я вполне готов решить дело так скоро, как пожелает Совет. Если это означает пройти последнее испытание сегодня же, я готов.

Саммерин выругался так тихо, что расслышал его только я.

Ия, обернувшись, наградил меня взглядом, каким удостаивают полоумных:

– Нам нужно время на подготовку.

– У нас его нет, – сказала Нура.

– Если оба кандидата согласны, – подал голос другой советник, – не вижу причин, почему бы нам не закончить дело сегодня. На закате, разумеется.

Все с безмолвным вопросом повернулись ко мне.

«Макс, ты соображаешь, что творишь?»

Но я только улыбнулся:

– На закате.

– На закате, – повторила за мной Нура.

Мы взглянули друг другу в глаза – сражение началось.

До заката оставалось два часа. Два часа, чтобы подготовиться к величайшему в моей жизни сражению.

Когда собрание распустили, ко мне хлынула людская волна, но я сумел ускользнуть и сбежал в комнаты Тисааны – с Тисааной и Саммерином. Это тоже далось с боем. Все глаза смотрели на нас, и я кожей чувствовал каждый взгляд. Поэтому я держался серьезно и невозмутимо, пока плотно не закрыл за собой дверь, а уж тогда повалился на стул, запрокинул голову и разразился безумным хохотом.

– Ну я и учудил!

– Рад, что не я один так думаю.

Саммерин движением, одновременно изящным и хищным, подхватил со стола бутыль с вином, вскрыл ее, шепнув заклинание, и, налив бокал, осушил его одним глотком. После чего устремил на меня непроницаемый взгляд:

– Тебе, полагаю, хочется целую бутылку.

Он правильно полагал.

Саммерин уселся и налил себе еще бокал, после чего передал вино Тисаане. Она не садилась. И не стояла на месте – металась по комнате, как всегда делала в тревоге.

– Ну, похоже, я отстал от событий, – заговорил Саммерин. – Последнее, что я знаю: вам обоим полагалось резвиться среди цветочков. Отдыхать.

Последнее слово он произнес как жестокую шутку. И правильно.

Мы переглянулись с Тисааной. Случившееся за последние два дня не укладывалось в голове.

Тисаана склонилась к Саммерину:

– Мы тебе все расскажем, только обещай не считать нас сумасшедшими.

– О, этот корабль давно отчалил, – заметил Саммерин. – Но прошу, продолжай.

Я всегда испытывал странное чувство, излагая Саммерину невероятные известия. Он потому и стал таким отменным целителем, что в полной мере владел собой. На войне я не раз видел, как он склоняется над заходящимся криком умирающим бойцом, сохраняя полное, обнадеживающее самообладание. И только после, обращаясь ко мне, он сбрасывал маску: «Я с ума схожу от ужаса».

Казалось бы, после стольких лет дружбы мне следовало догадаться, когда в роли умирающего бойца оказался я сам. Саммерин так обходился со мной – лечил меня – чуть не десять лет, а я даже не понимал, чем он занят. Но теперь я, пожалуй, снова видел картину мира в полном цвете. Потому что, хотя Саммерин держал себя в руках не хуже обычного, я различал под его безмятежностью медленно закипающий страх.

Когда мы закончили рассказ, надолго повисло неловкое молчание. Несколько раз Саммерин открывал рот – и снова закрывал.

– Скажи что-нибудь, Саммерин, – попросил я. – Ты выглядишь совсем разбитым.

– Что тут скажешь? Это…

Он осекся, и я понял, что он действительно разбит – в том смысле, что мы только что разбили все его представления о разумности мира.

– Ты сам видишь, – сказала Тисаана, – мы не могли отдать титул ей.

Саммерин снова выпил.

– Четвертое испытание. Четвертое испытание, понимаешь, Макс? Нынче вечером.

Его голос сказал то, чего не было в словах: «Ты пропал».

Его можно было понять.

Четвертое испытание – последняя ступень отбора на титул верховного коменданта и самая простая, устаревшая до смешного. Просто бой, повелитель против повелителя. Бой проходил в Шраме – в колыбели магии, в расщелине неподалеку от основания Башен. Пять веков назад вернувшаяся в мир магия прорвалась из этой расщелины. И по сей день Шрам оставался самым магическим местом на свете.

Такая романтическая идея: пометить двух кандидатов в колыбель магии для последнего сражения, чтобы испытать их самоотверженность и связь с подвластными им силами.

– Сама мысль просто смешна, – проворчал я. – Как будто тот, кто выиграет схватку в волшебной яме, лучше других будет управлять самой могущественной в мире организацией.

Саммерин упорно молчал, уставившись на меня.

– Я могу победить, – заявил я.

– Макс, она тебя знает.

Я отлично понимал, что он хочет сказать.

Магия Нуры держалась на страхах ее противника. А она точно знала, где у меня щель между ребрами, куда воткнуть нож и как провернуть.

– Я ее тоже знаю.

– Верно, и она обратит твое знание против тебя. Ставки так высоки, что она будет драться насмерть. Ее ничто не остановит.

Я знал, что он прав.

Что бы ни творила Нура, где-то в глубине души я надеялся, что она окажется лучше, чем есть. Да, она спасала меня, и не раз, даже дорогой ценой. Но я видел, как она смотрела на меня на этом собрании: такая обида рвет в клочья все прошлое, что еще висело между нами.

И все, что до сих пор мешало ей меня убить.

– Знаю, – сказал я, – и не позволю ей зайти так далеко.

– Я бы с нее шкуру спустила, – пробормотала Тисаана.

– Какая очаровательная беспощадность. – Я повел бровью. – Приятно слышать, что если она переживет меня, так от тебя живой не уйдет.

– Это не шутки. – Голос Саммерина звучал непривычно резко. – Если ты проиграешь, если она в самом деле дошла до отчаяния, пострадаешь не ты один. Нура не из тех, кто довольствуется полумерами. Она сметет всех, кто имел с тобой дело. Ты об этом подумал?

Я замолк. Саммерин разглядывал меня, крепко сжав зубы. В груди у меня шевельнулась боль вины.

– Да, – тихо сказал я, – Да, подумал.

Мы с Тисааной открыто выступили против Нуры и хорошо сознавали последствия. Но в случае нашего проигрыша Нура вряд ли остановится на нас. У нас были союзники. Саммерин. Серел. Треллианские беженцы.

Я уже видел, как Нура ведет войну. До выжженной земли.

У меня нашлось, мягко говоря, порядочно возражений на предложение Тисааны выдвинуть меня кандидатом. Но вот это так и не было опровергнуто. И от него в голове засела мысль: «А если я не прав?»

– Я сделаю все возможное, чтобы вы не пострадали, – сказал я. – Ты тоже был ей другом. Я мог бы уговорить ее…

Саммерин тихонько фыркнул.

– Не смеши меня. – И он себе под нос пробормотал: – Десять лет собирал практику…

Он, словно обращаясь к потолку, покачал головой. У меня ком подкатил к горлу. Я готов был отступить – хотя, по правде сказать, отступать было поздно.

– Мне очень жаль, Саммерин.

– Это хорошо. Есть о чем жалеть. Ты осложнил мне жизнь. – Он налил себе еще вина, а когда отставил пустой бокал, челюсти его были сжаты. – И все же… если все это правда… – Он махнул рукой, обозначив всю немыслимую чехарду вокруг. – Тогда ты прав. Ей нельзя давать такой власти. И пожалуй, я предпочту другое, даже если это другое…

Он не договорил, и за него тихонько закончила Тисаана:

– Даже если другое – это конец.

Мы смотрели друг на друга, а эти слова так и висели в воздухе.

– Я не проиграю, – без особой уверенности заявил я.

– Даже думать не смей, – пробормотала Тисаана.

– Правильно. Не проиграть – неплохая цель. – Саммерин склонился ко мне через стол, наморщил лоб. – И, Макс… постарайся справиться, не прибегая к… той магии. – Он кивнул на мои руки, показав, что говорит о моей глубинной, таинственной магии – об оставленном Решайе «подарке». – С ней что-то не так. Я еще не разобрался что, но…

Он надолго погрузился в молчание, а когда наконец, моргнув, поднял на меня глаза, взгляд был жестким.

– Просто не проиграй.

Глава 76

Тисаана

Шрам уходил глубоко в землю – так глубоко, что краем вдавался под самые Башни. Нам пришлось одолеть множество изгибов металлических лестниц, встроенных в каменную стену расщелины. Солнце уже скрывалось за горизонтом, а внизу и при дневном свете стояла непроглядная темень. С четвертого витка я подняла глаза на сумрачное небо над слоями камня.

Перед нами шли сиризены и позади тоже. Я вглядывалась в камень и темноту. Где-то там, в бесформенных тенях, проделывала такой же путь вниз Нура. Им с Максом предстояло встретиться в Шраме. А остальные будут стоять на краю и наблюдать – бессильно наблюдать, – как они бьются за титул.

Я знала, что Макс беспокоится, но он тщательно скрывал тревогу. Шагал ровно, уверенно, подняв голову и остро глядя вперед. На нем был золотой жилет с изумрудной отделкой, на спине блестело солнце Ордена Рассвета.

Он выглядел вождем. Выглядел победителем. Выглядел верховным комендантом.

А я, глядя на него, видела человека, готового пожертвовать всем, что ему дорого, ради призрачного шанса изменить мир к лучшему.

Я не позволяла себе думать, что могу его потерять. Куда спокойнее я чувствовала себя в имении Микова, когда сама бросалась в пасть чудовища. Жертвовать собой получалось легко. Но видеть, как в пасть зверя спускается Макс, было мучительно больно.

Наконец лестница кончилась. Я прижала ладонь к ржавым перилам. Губы у меня раскрылись сами собой.

Впереди зияла большая расщелина. Камень порвало неровно, как кожу, и из разрыва исходил странный колеблющийся свет, неяркий – чуть заметный отблеск на скалах вокруг. Но от этого сам воздух как будто неестественно искривлялся, издевательски подражая жаркому мареву над равнинами Низерина. У меня всю дорогу покалывало загривок. А сейчас кожа подернулась мурашками.

– Тебе туда? – прошептала я.

– Именно туда.

О боги, как мне это не нравилось!

На той стороне щели виднелась белая фигурка, неподвижная, обращенная к нам лицом.

Нура.

Она была далеко, лица не разобрать, но я чувствовала, как режет ее взгляд, и встретила его таким же.

Если она его покалечит, я ее убью. Боги, судьба Эсмариса и Азина Миковых покажется за счастье в сравнении с тем, что я с ней сделаю!

– Готов? – спросил Саммерин.

«Нет, но какая разница?» – одними глазами ответил Макс.

– Тебе туда. – Ариадна указала на проем в перилах ограждения.

Макс кивнул и повернулся ко мне.

Я готовилась держаться с достоинством. Но под его взглядом забыла обо всем. Я ни о чем не успела подумать, а он уже держал в ладонях мое лицо и припал губами к губам, и я лишилась дара речи: не только от поцелуя, нежного и страстного, как перед концом света, слишком похожего на прощание, но и от внезапного понимания, что он может стать последним.

Макс оторвался от моих губ, скользнул губами по кончику носа, по переносице, по лбу между бровями.

Вот от этого поцелуя в лоб – наверное, случайного – я чуть не сломалась.

– Все смотрят, – пробормотала я, стесняясь не его близости, а себя, едва не развалившейся от его ласки.

– Кому какое дело? – шепнул Макс так близко, что я ощутила шепот кожей. – Я вот-вот стану верховным комендантом.

Он шутил. Но это не могло быть шуткой. Должно быть правдой.

Я не сумела заговорить, хотя слова вдруг переполнили меня. Я только притянула его к себе и еще раз обняла.

– У меня вопрос. – Его голос пощекотал мне мочку уха.

– Выбрал же время, – я задохнулась, отвечая, – когда я никак не могу отказать.

– Тот человек с попугаем. Которого мы видели в столице. Что у него к чему – попугай к плащу или наоборот?

Я вспомнила и невольно захихикала. Мы видели того человека, когда я впервые очутилась в столице. Высокий, в очках, в зеленом плаще и с таким же зеленым попугаем. Я тогда подбежала к нему, спросила шутя: «Ты птицу подбирал под плащ или плащ под птицу?»

У меня защипало глаза.

– Это секрет, – сказала я, и он засмеялся, будто забавной шутке.

Да она и была забавной. Он отстранился, и мы посмотрели друг на друга.

– Отвечу, когда вернешься, – сказала я.

Улыбка искривила ему губы. Левый уголок, как всегда, опередил правый.

– Уговор.

– Уговор.

– Максантариус, – тихо позвала Ариадна.

– Дай мне минутку. – Макс отмахнулся. – Случай важный, нет?

Его взгляд скользнул к Саммерину, хранившему обычное хладнокровие.

– Я бы попросил тебя не делать глупостей, – сказал тот, – только этот бесполезный совет давно устарел.

– Спасибо, Саммерин. Я тоже дорожу нашей дружбой.

Однако его взгляд стал мягче, когда он похлопал друга по плечу, кивнул ему и повернулся к разрыву перил, от которого начиналась лестница в Шрам.

– Ладно, – обратился он к сиризенам. – Я готов.

Ариадна вызвалась проводить его вниз. Не оглядываясь, он шагнул на первую ступень. Последнее, что я услышала, – серьезный голос Ариадны:

– Удачи тебе, Макс.

Этими словами начался поединок.

Глава 77

Макс

Сама идея была дурацкой донельзя.

В двадцать один год я, наивный балбес, видел в четвертом испытании некую романтику. Теперь смешно было вспомнить, как я рассуждал. То, что когда-то представлялось естественным, основой основ, теперь выглядело чистым варварством. Да уж, отменный способ выбрать здравомыслящего и чуткого предводителя.

Но сколько бы я ни уверял себя, что нет в этом деле ничего мистического, на лестнице и внизу, в неестественной дрожащей темноте Шрама, мне пришлось сдерживать дрожь. Здесь и свет, и воздух были странными, еще непривычнее, чем казались сверху. Туман вопреки законам природы вился над полом и зубцами скал на стенах. В камне под ногами сквозил свет, словно в нем были вмурованы светлячки, за пять веков успевшие прокопать себе ходы наружу.

Но больше всего выводило из себя некое ощущение... Я испытывал что-то похожее, смешивая свою магию с магией Тисааны, только то чувство было приятным и манящим, а это – липко-сладким, как звук, звенящий в ушах за пределом слышимости.

Я вывел свою магию на поверхность, изготовился. Всматриваясь в темную дымку, я не различал в ней Нуру, но знал, что она ждет. Когда-то я знал ее магию как свою и здесь, где все чувства извращались и обострялись, ощущал ее витающей в воздухе.

– Думаешь, я стану за тобой гоняться? – произнес я, не повышая голоса.

И так услышит.

И в самом деле, из темноты долетел ее голос:

– Это тебе решать, Макс. Вздумай ты уйти восвояси, я бы тебе не помешала.

– Не вздумаю.

– Любопытно, как это у тебя все перевернулось. Подумать только, что именно это тебя здесь удержало.

Я ее по-прежнему не видел. Но ее ненависть – нет, не ненависть, обида – змеиным шипением просачивалась в воздух.

– Я этого не хотел, – тихо ответил я. Пламя гудело на кончиках пальцев, я его тщательно сдерживал. – Мы могли бы обойтись без этого.

– А что, тебе страшно?

Магия окутала меня, пробиваясь вглубь, в поисках страхов, которые она так хорошо изучила.

– Я сердит. И устал.

Я не лгал.

Развернувшись назад, я увидел ее за спиной; серебряный взгляд разбирал меня на части. Что-то в ней переменилось. Что-то опасное рвалось на поверхность.

– Я тебе все показала. – Ее голос резал воздух ударом ножа. Тихо и смертельно. – Я показала тебе все, а ты швырнул это мне в лицо. Пока мы были вместе, ты только одного хотел: чтобы я вырвала свое сердце и швырнула тебе под ноги. Я так и сделала. Я тебе открылась. Я всегда тебя любила. Всегда.

Она говорила правду. Теперь я ее понимал – и понимал, чем грозит ее верная любовь. В Сарлазае, протягивая руку к моему виску, она верила, что любит меня. И что любит людей, которых собиралась убить.

– Ты и Ару любишь, – сказал я.

Ее лицо на миг стало беззащитным.

– Как никогда никого не любила.

– Тогда помоги ей стать лучше. Пусть твоя любовь станет не чувством, а делом. Пусть твоя любовь избавит народ от новой войны.

– Ты видел то же, что и я. Ты знаешь, что войны не избежать.

– Неправда. Ничего еще не решено. Так нельзя. Ты хочешь, чтобы люди говорили об Аре, как говорят о Трелле? Этого ты ей желаешь?

– Если так станут говорить обо мне – пусть себе. Кто-то должен принять трудное решение, чтобы спасти нас от этой беды. И если мне придется стать тираном и сгореть за это… что ж, не в первый раз.

До сих пор мне удавалось сдерживать гнев, умерять его теми крохами жалости, что я питал к памятной мне девочке. Но сейчас ярость встряхнула меня так, что на пальцах полыхнул огонь.

– Трудное решение! – выдохнул я. – Это люди, Нура. Люди! Есть же разница: спасать жизни или выбрасывать на свалку? Видел я твои «трудные решения». Я их прожил. И Тисаана прожила. Я этого не допущу.

Я сразу понял свой промах. Только что передо мной стояла Нура, которую я знал пятнадцать лет назад, и вот она канула, как труп в черную пучину. Женщины не стало, осталась холодная сталь.

– Я предупреждала, что жалостливое сердце будет стоить тебе жизни, – сказала она. – Но только не моей.

– Нура…

Но ее уже не было. Тень окутала ее плащом, превратила в клочок темноты.

Итак, она решилась. А я достаточно ее знал, чтобы не ждать отступления – и не ждать полумер.

Мы сотни, тысячи раз боролись с ней в прошлом. Она, как всегда, ударила первой. Я уклонился, парировал и отступил назад. Мои мышцы предвидели каждое ее движение. Я выставил стену огня, в которой обозначились очертания укрывшей ее тени, и она шарахнулась, но тут же опомнилась. На ее губах мелькнула угрюмая, довольная усмешка.

При виде этой усмешки мне вспомнилось, с каким лицом она оставляла Тисаану у меня на пороге. И сообщала о заключенном ею договоре крови. «Прошу, скажи мне, что я учил ее не для этого», – взмолился я тогда, а она ответила предательским молчанием.

Я нанес новый удар. Знакомые щупальца ее магии тянулись ко мне, в уголках сознания шевелился беспричинный страх. Ничто по сравнению с тем, на что она была способна. Она сдерживала себя, как и я сдерживал свое пламя, не допуская к ее телу. Мы пока что играли.

Она воображала, что так хорошо меня знает. Она не раз побеждала в учебных поединках и потому вообразила, будто знает меня лучше, чем я сам себя знаю. Кое в чем так оно и было. Но этого она не ожидала.

Я ее недооценил. Но и она недооценила меня.

Медленно, обдуманно я пятился к каменной стене.

– Я этого не хочу, – проговорил я, выстраивая из своей медлительности ловушку.

Я знал, что она попадется.

Все случилось в долю секунды. Она сделала выпад – не только ножами, но и магией, взметнув тень, как распростертые крылья. И в тот же миг я взметнул свою ей навстречу. Мое пламя взревело рекой, обвило меня и метнулось к ней, сшиблось с ее темнотой, ослепив нас обоих.

Я никогда еще не встречал прямого удара ее магии. Хоть я и готовился, он выбил из меня дух. Назвать то, что я испытал, страхом было бы все равно что назвать моросью грозовой ливень.

Миг, и передо мной встало лицо Киры – она падала на пол сарая, огонь пожирал ее платье, волосы…

Я услышал шепот Решайе:

…Теперь у тебя не осталось никого, кроме меня…

Я уже не знал, камень Шрама у меня под ногами или залитые кровью плитки родного дома. Я не знал, тянется ли мое пламя к Нуре, или к Кире, или к жителям Сарлазая. Заботливо возведенная в сознании стена расползлась, как бумага.

Но я рвался вперед, не позволяя себе упасть на колени. Здесь, внизу, моя магия стала дикой, яркой, жаркой, как никогда. Наши силы столкнулись, и вспышка от удара поглотила обоих, отбросила к противоположным стенам расщелины.

Я толчками втягивал в себя воздух. Мокрые от пота волосы липли ко лбу. В обволакивающем тумане Шрама мы с Нурой таращили глаза – словно оба не ожидали встретить в противнике такой силы.

Я согнул пальцы, вызвал на кончики огонь.

И мы начали сызнова.

Глава 78

Макс

Я стою в своей спальне фамильного поместья.

«Смотри, Макс. Как раз сегодня выбралась из своих шелков».

Рука Киры протягивает мне стеклянную коробочку. В ней маленькая красная бабочка. Ее крылышки охватывает огонь. Я поднимаю взгляд – лицо Киры разъедает гниль.

Нет.

Я в Шраме сражаюсь за свою жизнь, за жизнь Тисааны, за ненужный мне титул. Мир вздрогнул – это я ударился спиной о стену. Некогда переводить дыхание. Некогда медлить. Я оттолкнулся, ушел от следующего удара Нуры и рванулся к ней.

Нет.

Я в Сарлазае. Нура смотрит на меня. Я ей доверяю. Я ее люблю. «Если они хотят гадить в собственную постель, пусть сами в ней и спят».

…Ты всегда так упорен…

Нет.

Я склоняюсь над Нурой, вокруг нас ревет наша магия – свет и тьма, огонь и страх грозят размозжить друг друга. Она загородилась от меня клинком – но мой крепче. Она смотрит большими глазами, и за гневом, за смертельной решимостью я различаю страх. Она сбивает стойку.

На миг я вижу слабину. Один удар в горло – если не промедлить, я мог бы его нанести.

Но удар был бы смертельным.

Я промедлил. Нацелился не в горло – в плечо, задержал руку. Она успела ответить.

Нет.

Я в своем старом доме – после Сарлазая, после гибели семьи. Я тону, тону в горе, в гневе, в ярости. Нура рядом. Она стягивает с себя одежду. Ее тело обезображено шрамами ожогов. Она ползет ко мне, шепчет мне на ухо: «Это твоя работа».

Нет.

«Да. И ты решил, что способен править? Ты уничтожал все, к чему прикасался».

Шрамы Нуры под моими пальцами. Шрамы Тисааны.

Искореженные, залитые кровью очки Атраклиуса.

«Все, что любил».

Горящая бабочка. Лицо Тисааны – она машет мне, и двери Башен смыкаются за прощальным взмахом.

Нет.

Нет!

Я здесь, в Шраме. Сражаюсь за титул верховного коменданта. Сражаюсь за все.

Загустевший от магии воздух обжигал мне глаза, кожу. Щиты, выставленные Нурой против окружившего нас пламени, начинали слабеть – щеки ее покраснели, блестели от пота, волосинки на лбу скукожились от жара. Вздумай я вообразить себе конец света, мне бы представилось что-то в этом роде – когда даже знакомая неумолимая мощь земли уступает дикому, неудержимому разрушению.

Я сделал выпад, она уклонилась. Я зашел сбоку. Ударил – сбил ее с ног. Но и я плохо держался на ногах – она потянула меня за собой. И оказалась сверху, сжимая нож в одной руке, занося другую, на которой искрила магия. Клинок вылетел у меня из руки. Я мог бы притянуть его обратно одной магической нитью. Но не стал. И Нура не пустила в ход ножа. Сталь осталась далеко позади. Здесь оружие уже ничего не значило.

Передо мной разворачивались воспоминания. Магия Нуры рвала ткань моей памяти, а я отражал ее одной силой воли. Ее глаза ярко блестели.

Я еще держался.

Оба мы это понимали.

Она потянула старое воспоминание, от которого скрутило обоих. Одинокая девочка и недовольный мальчуган прячутся от гостей на празднике. «Буду звать тебя просто Максом».

– Я мог бы победить, – сказал я. – Ты знаешь, что мог бы.

– Попробуй, – процедила она сквозь зубы.

В затылке у меня звенело предостережение Саммерина.

– Я не хочу победы таким путем.

Мир распадался. Ничего не осталось, кроме нашей магии и магии Шрама.

– Сдайся, и покончим с этим.

С тем же успехом я мог бы уговаривать ураганные ветры. Не знаю, зачем и пытался. Лишь слабая тень колебания скользнула по ее лицу. А потом остатки наших добрых воспоминаний затопила дикая ярость.

– Нет, – шепнула она.

И мир рухнул.

Я не знаю названия тому, что она делала. Казалось, голова моя треснула, как яйцо, и выплеснула желток воспоминаний. Я ничего не видел, не мог дышать. Сквозь туман и боль я видел кровь на ее руке. Видел раздавленный пузырек в ладони.

Я знал ее магию. Это была мощная магия. Но здесь… здесь было другое. Гораздо хуже. Как далеко зашла она в своих опытах с глубинной магией? Мне только сейчас пришло в голову, что я ни разу не спросил.

В меня ворвалась уверенность: сейчас меня не станет. Я видел стоящую над собой смерть. «Я так долго тебя ждала, – шептала она. – Ты здесь наконец?»

– Еще нет, – ответил я.

И открыл вторые веки.

Глава 79

Тисаана

У меня побелели костяшки. Весь Шрам озарился багровым светом, словно открылась рана, и сердце у меня замерло.

Я знала, что это. И не только знала – чувствовала: глубочайшая магия Макса, та странная магия, что взывала и к живущей во мне чуждой силе.

Саммерин еле слышно выбранился:

– Я же его предупреждал!

– Ему пришлось, – пробормотала я.

Да, во мне шевельнулось и облегчение. Я знала, как могущественна магия Макса. Нура была сильна, но не настолько. Да, если Макс обратился к этому средству, значит дошел до края. Но еще это означало, что он победит. Не может не победить.

И тут я уловила что-то в движении воздуха.

Не умею описать этого по-другому – это походило на звук, скребущийся прямо в ухе, колеблющий и сотрясающий кости. У меня встали дыбом все волоски на руках. Все, что лежало в желудке, разом прокисло, и я отшатнулась от перил, зажимая рот ладонью.

И под всем этим было что-то еще. Больное, мерзкое, знакомое.

Саммерин бросил на меня странный взгляд:

– Что это?

Сиризены будто разом обмякли и тут же напряглись. Даже Ансерра покачнулась и крепче стиснула копье.

– Что это? – вырвалось у нее.

– Ты тоже чувствуешь? – Ариадна обернулась ко мне.

Я кивнула. Ужас стискивал мне внутренности.

Я бросилась к перилам, заглянула вниз. Ничего не видела – только рыжие отблески и магический туман Шрама. Но темная тяжесть нарастала, нарастала, нарастала в глубине сознания.

– Что-то не так, – выдавила я. – Я спущусь.

Я повернулась к Саммерину и похолодела.

Он с изменившимся лицом смотрел мимо меня.

– Ариадна, – тихо выговорил он.

Я развернулась.

Безглазая воительница обвисла, как марионетка на ослабевших нитях, – так не похоже это было на ее неизменную жесткую грацию. Мгновение спустя я увидела то, что раньше заметил Саммерин: тонкие жилки под ее кожей и сплетение вокруг шрамов в глазницах окрасились знакомой чернотой.

Едва я это заметила, копье Ариадны налилось светом, и она ринулась на Саммерина.

Глава 80

Макс

Я страшно ошибся.

Поначалу, ошеломленный рвущейся сквозь меня мощью, я не замечал. Тело мое разворачивалось вовне. Я был везде и нигде. Пламя гудело, вздымалось вокруг нас. От жара трескалась земля под ногами.

От этой мощи Нура, ахнув, отскочила назад. Ее магию подкосило – как надрезанную ржавым клинком веревочку. Я пытался обуздать эту силу, но она оказалась слишком велика, такого я не предвидел. Еще один выброс отшвырнул Нуру на скальную стену. Она упала на колени, мешком осела наземь и замерла.

Ужас.

Одна мысль врезалась мне в сознание: «Я не хотел ее убивать».

Не знаю, хотел или нет. Я почти не думал о победе. Так или иначе, я победил. Она прекратила бой.

Я чувствовал рвущуюся сквозь меня дикую мощь – да, я чувствовал огонь, магию, силу. Но чувствовал и иное. Затаившееся присутствие, выжидающее мгновения, чтобы вторгнуться в меня.

А я отворил ему дверь.

Воздух разом дрогнул, покачнулся, словно мир вывернулся наизнанку. Мне было плохо. Неправильно.

Я попытался сомкнуть веки – отгородиться от этой прокисшей магии, но она лилась слишком горячо и слишком быстро. Что-то вне меня и сильнее меня толкало ее вперед. Если бы магия была водой, я сказал бы, что чудовище, всплыв из мутной глубины, ухватило меня за щиколотку и тянуло вниз.

Только что я готов был торжествовать победу. И вот уже тону.

– Вот ты где, – шепнул голос в тот миг, когда мир ушел у меня из рук.

Глава 81

Тисаана

Ариадна бросилась на Саммерина. Движения ее, непривычно рубленые, остались по-прежнему искусными. Доля секунды, и копье вошло бы Саммерину в грудь. Но он не уступал ей в скорости. Вскинул руки, и Ариадну сковало, ее тело задергалось, сражаясь с его магией.

– Ариадна! – Только его голос выдавал то, о чем думали мы оба. – Ты что творишь?

Ни ему, ни мне не выпало времени обдумать этот вопрос.

На нас ринулись остальные.

Саммерин не промедлил. Но их было пять – слишком много, чтобы остановить всех магией. Две бросились на меня. Саммерин метнул свою магию в них, заставил споткнуться, дал мне время уклониться.

Я, не раздумывая, потянулась к собственной магии, но она бессильно обвисла на кончиках пальцев. Бесполезно.

Острием копья Ансерра вспорола мне предплечье. Я неуклюже отскочила и выхватила оружие у скованной параличом Ариадны.

Саммерин отвлекся на другого атаковавшего его сиризена.

Дерьмо!

Я уклонилась от нового удара и с силой потянула к себе копье Ариадны – вырвала его и как раз успела отмахнуться от удара Ансерры. Но взмах выбил меня из равновесия, и я опрокинулась спиной на землю. Ансерра свалилась сверху, ее отгораживало от меня только лежащее поперек груди копье.

Она оказалась так близко, что я в мельчайших подробностях видела темные прожилки в ее глазницах. Боги, они за считаные секунды протянулись дальше?

– Кто ты? – крикнула я, потому что уже понимала: это не Ансерра, уже не Ансерра.

Она не ответила. И лицо ее не дрогнуло. Зато дернулось тело, рука потянулась к ножу на бедре, норовя ударить меня в беззащитный живот. Но сотни учебных поединков с Нурой научили меня отвечать на такие движения. Я вывернулась, навалилась на нее всем телом. Один миг, и мы поменялись местами.

Она ударила.

Я перехватила ее запястье.

Мы мерились силами, и взять верх могла любая из нас.

Однако нож остался у меня. С таким же застывшим лицом она попыталась ударить снова, но я была быстрее. Мой клинок встретился с ее горлом, и кровавая река залила ей черный жакет.

Тело ее сразу обмякло, и на миг бесстрастное, кукольное лицо ожило, искаженное отчаянием. Она упала на меня.

Я действовала по наитию.

Своей магии у меня не осталось. Но мне удавалось черпать магию у Ирены, у Макса, даже из чернил стратаграммы. Сиризены черпали глубоко – как и я. Не сумею ли я похитить и магию Ансерры? Нелепая догадка.

Но мне ничего другого не оставалось.

Я полоснула себя по ладони и прижала разрез к ране на горле Ансерры.

Она тошнотворно, с бульканьем застонала. Ее магия хлынула в меня – с болью, обжигая вены. Она обмякла. Когда я отвела руку, ее горло покрылось черной гнилью… а во мне была магия, пусть даже клочок, выкраденный из чужой жизни.

До брезгливости ли сейчас?

Я столкнула с себя тело, подхватила копье и вскочила на ноги. На меня кинулась очередная противница, но я успела развернуться и встретить безглазую воительницу копьем Ансерры. И с усилием направила через него свою магию. Иль Сахай всегда принимал мою магию с радостью, а с незнакомым оружием и с незнакомой магией я стала медлительной, неповоротливой. Хуже того, у меня было мало опыта боя с копьем. Тело по привычке вело себя так, словно в руках меч; длина и тяжесть непривычного оружия мне мешали.

В животе вспыхнула боль. Я теряла кровь. Я споткнулась и сделала встречный выпад. Неумело, но в цель попала. Противница пошатнулась, я подтянула ее к себе. Голой ладонью ухватила за щеку. Безуспешно попыталась не услышать звука, вырвавшегося у нее, когда лицо ее ожило на миг, прежде чем его залила гниль, а ее магия хлынула в меня.

Она рухнула.

Я развернулась к Саммерину. Он тянул на себя кинжал, зажатый в руке упавшего сиризена. На ногах осталась одна Ариадна, застывшая на взмахе и сражающаяся с оковами его магии.

Он повернулся к ней, но замешкался. Его магия дрогнула – один миг, но он дал ей шанс ударить.

Я не раздумывала. Мое копье вошло Ариадне в спину, опередив ее удар.

Она свалилась.

Копье с мерзким чмоканьем вышло из безжизненного тела – я едва расслышала этот звук сквозь непрестанный звон в ушах. Саммерин медленно поднялся, задержал взгляд на мертвом лице Ариадны, потом перевел на меня.

Я впервые видела Саммерина в страхе. Однажды, в дни войны, Макс сказал: «Я буду знать, что дела совсем плохи, когда увижу Саммерина испуганным. Верный знак, что пришла беда».

Беда пришла.

– Я вниз, – сказала я.

– Прикроем друг друга, – ответил Саммерин.

Но я мотнула головой:

– Нет. Иди наверх.

– Одной тебе туда нельзя. – Он вздернул брови.

– Некогда спорить.

На лестнице вдалеке слышались шаги. Еще сиризены? За нами?

– Ты почти без магии. – Саммерин досадливо поморщился. – Одной тебе нельзя.

– Нельзя допустить нового Сарлазая, – огрызнулась я. – Башни совсем рядом. И город. И…

Моя рука нырнула в карман, нащупала два пера. Я заколебалась.

Я не думала, что Ишка нас обманывал. Но это еще не значило, что я ему доверяла и верила, что он сумеет нам помочь. Зато я точно знала, что магия, которая ощущалась в воздухе, – та магия, что осквернила кровь сиризенов, была иной. Нечеловеческой. Не от этой ли магии он нас предостерегал?

Я сунула перья в руку Саммерину:

– Если я не вернусь, сожжешь.

Он ответил озадаченным взглядом:

– Это?..

Когда я кивнула, он с присвистом выдохнул. Я думала, станет спорить, но он мрачно кивнул.

– Предупреди Серела с Филиасом, – процедила я. – Скажи, чтобы готовились уходить.

Как же я ошиблась, притащив их сюда! Превратила в пешки на поле чужой войны. Как я была глупа. Наивна.

– Сделаю, – сказал Саммерин.

– И береги себя.

– Хорошо.

Слезы обожгли мне глаза.

– Прости, Саммерин.

Не время было извиняться. Но я все равно жалела. Хотелось рассказать ему, как мне жаль, что вырвала его из устроенной жизни – что вырвала всех беженцев из выстроенного ими зыбкого покоя.

Саммерин только головой покачал:

– Создавать труднее, чем рушить. Но в конечном счете дело всегда того стоит.

Боги! Когда Саммерин что-то говорит, это звучит как обещание. Я кивнула и зажмурилась, прогоняя слезы. А когда открыла глаза, выгнала из них все, кроме ясной цели.

– Иди, – сказала я. – Скорей.

Еще не договорив, я отвернулась. Я не знала, надолго ли хватит похищенной у павших сиризенов магии, а время Макса истекало.

Я мчалась по лестницам. Туман сгущался, воздух уплотнялся до боли. И внутри у меня, под ложечкой, стягивался узел.

Мне подумалось, не так ли чувствовал себя Макс, когда вернулся за мной и бежал по коридорам дома Эсмариса.

Он всегда за мной возвращался. И я всегда буду возвращаться за ним.

Лишь бы успеть.

Глава 82

Макс

«Привет».

Это был не Решайе.

Он так же извивался у меня в голове и так же мало походил на человека. Но голос был другим. И связь стала более беспорядочной, зыбкой. Я ощущал рваные очертания говорившего со мной существа – словно расплывающийся перед глазами силуэт. И этот был реальнее Решайе. Более живым. И он сжимал мне горло, давил, давил…

Мир развалился. Кругом теперь было иное – то, что лишь мелькало в самых страшных из навеянных Решайе кошмаров. Мертвая равнина под звездным небом. Я сознавал, что в реальном, таком далеком теперь мире мое тело еще существует, время остановилось и я стою коленями на дне Шрама, а вокруг меня огонь.

А это место? Оно было иным. Глубже материального мира. И затянул меня сюда этот голос.

«Где они?» – спросил он.

«Кто ты?» – ответил я.

«Где они? Где она?»

Она – Тисаана? Нура? В моем охваченном смятением мозгу мелькнули их лица, и существо ухватилось за них.

Оно задержало лицо Тисааны. Узнало.

Мне это не понравилось. Ни капли.

«Кто ты?» – повторил я.

«Я – кровь похищенного вами народа, – сказал голос. – И возвращаю отнятое».

Сосредоточься!

Огромным усилием я сумел уплотнить мир – или не-мир – так, чтобы увидеть его как кусочек настоящего. Сосредоточившись, я видел тень, похожую на человеческую. Моя магия змеей потянулась к ней.

Образы ворвались в меня ударами молний, на долю секунды разрывающих небо. Мужское лицо, обескураженное, сердитое, слишком быстро исчезло, я не успел его узнать. Медные ворота, обвитые плющом. Битком набитые книжные полки, записи на незнакомом языке.

Все пришло и ушло в долю секунды.

Существо моргнуло, замешкавшись, но тут же с новой яростью рванулось ко мне.

«Я чую ее в тебе. В твоей крови и в твоей магии. И я не покину ее, как и других, отнятых у меня вашим народом. Люди больше не достойны прощения. Однажды вы получили помилование и презрели его. Теперь я вижу, что вы никогда его не заслуживали».

Новая лавина образов. Тела, разбросанные по болотистому леску. Мертвые лица под водой. Незнакомое женское лицо с грустными фиалковыми глазами. Образы сливались, смешивались с памятью Сарлазая, с обгорелыми трупами моих родных. С разноцветными глазами Тисааны.

И я вдруг понял.

Я понял, почему эта магия такая чужая, такая нечеловеческая.

Я понял, почему меня затянуло сюда, стоило лишь открыть ход между собой и глубочайшими уровнями магии.

«Ты фейри, – сказал я. – Ты тот король-фейри».

Теперь я понимал. Те фейри, которых захватила Нура, из которых пыталась сотворить подобие Решайе.

Она его создала. Она создала ту самую войну, которую так стремилась предотвратить.

«Мы не хотим с вами воевать, – заговорил я. – Твоих родичей захватил один человек. Женщина, сбившаяся с пути, недостойная своего могущества. Но ее власть кончилась. И я клянусь вернуть вам тех, кого она отняла».

«Ты мне лжешь».

«Я никогда не лгу. Это мой недостаток».

От его невеселого смешка у меня мороз прошел по хребту.

«Ты не сознаешь, что лжешь, тем не менее это ложь. А даже если и нет, я уже не поверю ни единому слову вашего подлого смертного рода. А как просто оказалось натравить вас друг на друга. Люди, слабые и самовлюбленные, так легко поддаются вражде. Когда-то таким был и мой род. За мелкими сварами забывал о необходимости обновления, забывал пополнять силы. Ныне это не так».

Он не уймется. За Решайе он будет убивать. Убьет Тисаану и всякого, кто встанет у него на пути. Он опустошит Ару, и, возможно, мы это заслужили.

Но я не этого хотел.

«Послушай меня».

Моя магия вцепилась в его магию. Мы сплелись, силы были равны. Он был очень далеко от меня – я это чувствовал. Только расстояние не давало ему меня осилить.

«Война наших народов будет кровавой, ни ты, ни я не готовы к такому кровопролитию, – говорил я. – Я этого не поддерживал и никогда не стану. Еще не поздно нам остановиться. Я верну тебе твоих соплеменников. Мы больше никогда не причиним вам зла, клянусь».

Смешно. Всего час назад я точно так же уговаривал Нуру.

«Ты верно судишь людей, – говорил я. – В нас много жестокости. Но мы способны делаться лучше. Дай нам шанс».

Он помедлил, задумался.

И тут небо осветилось. Мы оба замерли, отвлекшись на новое вторжение – на пылающую магическую нить, протянутую из самой-самой глубины.

Кровь у меня застыла в жилах. Я ее сразу узнал.

Тисаана.

Король целиком сосредоточился на ней. Он потянулся к той нити, изучая, натягивая. И только тогда я осознал, что в нее было вплетено нечто иное. Клочок магии, такой зыбкий, что я не замечал его, пока не всмотрелся. Но, всмотревшись, я его узнал. Как не узнать, если когда-то та самая магия была и во мне.

Король вожделел этого клочка. Ему нужна была она. Решайе.

Я отвлекся всего на долю секунды. Слишком надолго. Я потерял связь с магией наверху, защита соскользнула. Ему хватило этой малой прорехи. Он вломился в нее, как в дверь.

Я услышал шепот, ближе прежнего.

«Я уже давал вам шанс, и довольно».

Я распахнул глаза. Передо мной явилась из пламени Тисаана.

Но когда я шагнул к ней, тело мне уже не принадлежало.

Глава 83

Тисаана

Я мчалась вниз по лестнице, прорываясь сквозь тела, как сквозь пустое место. В воздухе что-то сместилось, магия стала нездоровой, совсем больной. На меня бросались сиризены. Когда кто-то из них падал, в двух шагах от меня тут же оказывался другой. Будь у меня время обдумать свое положение, я изумилась бы, что до сих пор жива, – хотя это потому, что сиризены, во всяком случае под конец, вовсе не пытались меня убить. Один раз особенно сильная противница одолела меня. Я скорчилась в ожидании удара, но она не ударила. Она обхватила меня и потянула прочь, но успела сделать лишь несколько шагов, прежде чем мой кинжал провернулся у нее во внутренностях, а кожа подернулась гнилью.

Нет, они не пытались меня убить. Пытались захватить.

Мне некогда было обдумывать, что это значит. Я рвалась вниз, оскальзывалась на крови, камень делался грубым, неровным, воздух сгущался и темнел, и все труднее становилось видеть сквозь окрашенный пламенем туман. Краденая магия вопила во мне, но я не могла разобрать слов.

А где-то под всем этим шумом мерещился знакомый невнятный шепот.

На последних ступенях я пошатнулась, сбила одного сиризена, за ней другого и сбежала вниз уже беспрепятственно. Возможно, я всех перебила. Или просто обогнала.

Сквозь туман виднелся знакомый силуэт.

Макс стоял ко мне спиной, окруженный пламенем. Он не шевелился. Не сражался. Нуру я не увидела. Он просто стоял.

И что-то было не так. Совсем не так.

– Макс…

Воздух от моего голоса почти не всколыхнулся. Магия поглотила звук его имени.

Он обернулся.

И я захлебнулась ужасом. Магия, которую я удерживала на кончиках пальцев, сорвалась как от удара.

Это был не он. Я сразу поняла. Я знала Макса насквозь, до мельчайшего движения, и мне хватило того, как он оборачивался, чтобы захлебнуться фальшью. И его взгляд был далеким, пустым. Черные жилки окружали его глаза, смыкались у губ. И виднелись из-под рукава на внутренней стороне запястья – темнее, чем были.

И все же я что-то видела за этим окаменевшим лицом. Что-то за ним скрывалось.

Как страшно мы просчитались! Мы решили, что можем играть с этой магией, наладить связь с нижним миром и уйти от последствий.

А они настигли нас в самое неподходящее время.

Я медленно приблизилась. Воздух был так горяч, что жалил кожу. Макс не шевелился. Его глаза – темные, распахнутые во всю ширь – смотрели мимо меня.

– Макс… – пролепетала я.

Он должен быть где-то там. Должен.

«Я ищу тебя».

Я ощутила, как что-то тянется ко мне. Что-то из него, изнутри – изнутри той магии, которой мы с ним сейчас захлебывались.

«Я ищу тебя», – шепнул тот же голос.

Во мне встрепенулось знакомое присутствие. Некто, кого я считала пропавшим навек.

Я едва дышала. Сделала еще шаг – и упала на колени. Пол бешено встряхнуло, зарокотали камни. Глубокие трещины прошли по стенам, выпустили струи светящегося тумана. Со стен расщелины сыпались валуны.

Шрам рушился.

Я уперлась ладонями в землю, удерживая ее всей своей магией. Но магия, моя или краденая, не годилась для таких дел. Камни не желали меня слушать. Огонь кусал мне щеки. Пол обжигал ладони.

Я подняла взгляд, и во рту стало сухо.

Сперва я приняла их за простые тени, выскользнувшие из углублений камня. Но тени так не движутся. Через мгновение мой разум выхватил очертания – человеческие, но иные. Длинные, вывернутые не в ту сторону конечности. Неуловимые формы. И безликие головы. Чудовища. Как то, что атаковало нас в хижине. Они ползли вверх по стенам.

Я попыталась стянуть их обратно своей магией, но стоило мне на миг отвлечься, земля заколебалась сильнее. Вдали за спиной я расслышала шаги. Сиризены?

И все это кончилось, когда Макс – или не Макс – шагнул ко мне.

С каждым его шагом у меня в затылке нарастала острая боль. Знакомый, назойливый шепоток делался громче:

…Отпусти меня…

Сперва я решила, что послышалось.

«Решайе?»

…Отпусти!..

– Это ты, – проговорил Макс так тихо, так спокойно, словно вокруг и не бушевал хаос. – Я знал, что найду тебя здесь.

Я онемела. Магия требовала полной сосредоточенности. Малую долю ее силы я уделила щиту, отгородившему меня от него. Его магия прорвала щит с легкостью. Он не сводил с меня глаз. Эти глаза – боги, они не были глазами Макса! Чужие, нездешние. Нечеловеческие.

– Эф, – бормотал он. – Ты помнишь? Или они тебя и памяти лишили?

…Эф?..

Имя пронзило меня копьем. Что-то внутри раскрылось зияющей дырой. Я чувствовала, как чужие руки шарят в моем сознании, расшвыривают мои мысли. Руки Макса вцепились в меня. В затылке – я ударилась им о каменную стену – расцвела боль. Я ее почти не чувствовала. Меня рвала на части эта чужая магия.

Решайе вопил, и я вопила, и наши голоса сливались где-то между реальным и духовным миром.

…Дай мне умереть!.. – вопил Решайе. – …Я уже умерла! Пусти меня!..

– Эф, ты не умирала.

Одна рука потянулась к моей щеке, накрыла ладонью. Его лицо приблизилось к моему, нос к носу. Ладонь его была горячей, и, когда она прижалась к моему виску, его магия ворвалась прямо мне в голову.

Боль была нестерпимой. Я едва дышала от боли.

И в этот миг столкнулись несколько миров. Я уже не стояла в Шраме, глядя в знакомое и чужое лицо Макса. Я смотрела в совсем незнакомое лицо – мужское лицо под волосами темной меди, с зелеными, как мох, глазами, и сквозь волнистые локоны торчали острые кончики ушей.

А над собой я видела звездное небо, в котором узнала нижний мир, глубочайший уровень магии. Я видела, как кровоточат связавшие нас магические нити – между мной, Максом, Решайе. И еще множество нитей, сотни, тянулись к нему – к тому, кто овладел Максом.

…Почему ты так меня называешь?.. – шепнул Решайе.

Я видела Макса, но видела и того, кто стоял за ним в тысяче миль от нас и в то же время здесь, – его присутствие расходилось по поверхности магии, как кровь по воде.

«Эф, – шепнул он. – Так тебя зовут».

Искра печали. На удивление человеческое чувство.

«Да, это ты».

Предательство. Взбитые ветром светлые волосы.

Золотые травы под пальцами.

Теплые объятия, запах кожи. Безопасность.

«Эф, ты знаешь».

Эф… Ненависть – ненавижу, как он произносит это имя. Ненавижу и люблю. Знаю его. Доверяю им. Оплакиваю их. Может быть, люблю их.

«Ты просто забыла».

Нежность сменилась ледяным холодом. Связавшие нас магические нити потемнели – они несли зло. Лицо медноволосого застыло в гневе.

«Ты забыла из-за того, что они с тобой сделали. Но я пришел забрать тебя домой».

…У меня нет дома… – шептала Решайе.

Но еще не дозвучали эти слова, когда ладони Макса обхватили мое лицо – в уродливом подобии нашего прощания – и боль порвала меня надвое.

И он принялся выдирать из меня Решайе.

Глава 84

Макс

Мир разваливался. Я бросил в бой всего себя, всю магию до крошки, всю уцелевшую силу воли до капли. Мое пламя по-прежнему гудело, уже не подчиняясь мне. Оставшимися малыми силами я пытался шептать ему, не дать пожрать всех. Но мою магию почти целиком вытянула та сущность, что держала меня изнутри. Я не сумел закрыться от глубочайшего уровня магии – как будто дверь к нему кто-то подпер изнутри. Тисаана еще сражалась, но слабела – закрыла глаза, кривила рот в беззвучном крике боли. Король проник глубоко в ее мозг. Искал. Рассекал.

Стой, стой, стой…

Я будто колотил кулаками по стеклу.

У Тисааны дрогнули веки. Вновь открывшись, ее глаза разом обратились ко мне и удержали мой взгляд, всматриваясь, блестя от слез.

– У него корни, – выдавила она. – Повсюду, Макс. Он повсюду связан с этим миром.

Она едва выговаривала слова.

Меня накрыло ужасающее понимание. В мире под нашим миром, в том мире, что стал мне ловушкой, я поднял взгляд – на светящиеся нити, полосовавшие небо от звезды к звезде.

И понял, что вижу.

Не звезды.

Это был он. Дыры, пробитые им в границах между слоями магии. Эти ниточки он протянул, чтобы добраться до Ары.

А величайший прорыв был во мне. Я стал отверстием, сквозь которое он пробил себе дорогу в этот мир.

Магия сшиблась с магией, и Тисаана беззвучно, пронзительно закричала. Я чувствовал, как иссякает ее магия. Я чувствовал, как он вырубает ту силу, глубинную и ослабевшую, что еще таилась у нее внутри. То, что сохранилось, едва ли можно было назвать магией. Да еще растянутое до прозрачности, во все стороны разом.

Если его не остановить, он ее убьет.

«Ты уничтожал все, что любил».

Конечно, это голос Нуры, чей же еще, пробился в мое сознание. Быть может, в другое время и в другом месте ее присутствие меня бы разъярило. Все это – от мелкого самолюбия и глупости. От проклятой людской глупости.

Но сейчас я мог думать лишь об одном.

Тисаане необходимо закрыться – закрыться от той кровоточащей раны, что открылась во мне. В обычных обстоятельствах она бы, наверное, сумела. Но не сейчас – слишком далеко ушла ее магия.

– Кадуан.

Этот голос остановил короля.

Моя голова повернулась на голос. Я чувствовал, что король его узнал и разгневался. Я чувствовал далекое-далекое эхо боли Решайе.

Рядом стоял Ишка. Сейчас он был крылатым, крылья прижаты к спине, золотые перья омыты багровым светом пожара. Его белые одеяния опалены. Большой меч в его руках отражал огни.

– Ишка…

Это слово слетело с моих губ. Одна моя рука еще прижимала к стене обмякшую, почти бесчувственную Тисаану.

– Зачем ты здесь?

Он говорил не на аранском. Но наша общая магия позволяла мне его понять.

– Этот путь никуда не ведет, – сказал Ишка. – Ты сделал ошибку. Ты только понапрасну выбросишь новые жизни.

Меня пронзила ненависть.

– Сколько жизней унес твой выбор?

– Слишком много, Кадуан. Ты думаешь, я не знаю? – Ишка осторожно шагнул к нему. – Еще не поздно свернуть.

Я чувствовал, как дергаются мускулы моего лица – губы растянулись в оскале.

– Я не похож на тебя. Я не брошу тех, кого похитили люди. И не брошу ее.

– Кадуан, Эф больше нет. Ее нет много веков. Это создание – не она.

– Как удобно так думать, – произнес мой голос. – Но довольно я оставил за спиной своей крови. Люди показали, каковы они есть. Доказали, что не остановятся.

– Ты ищешь спасения от одиночества.

– Я пытаюсь исправить зло, которое ты навлек на наши народы.

Гнев вздымался во мне, и я чувствовал, как хватка короля слабеет, сбитая его собственным гневом. Он развернулся к Ишке. Мои ноги сделали шаг.

– Ты, верно, всегда полагал, что стоит пожертвовать ничего не значащей жизнью ради твоих мелких политических игр. Но я строю иной мир. Наши люди вправе знать, что ради каждого из них стоит сжечь человечество.

– Тебе не она нужна, а то, что в ней скрыто. Та сила, которую она дает.

– Я – не ты, – плевком сорвалось с моих губ.

И не было времени задуматься, не было времени шевельнуться, когда мое тело, развернувшись, прижало ладони к вискам Тисааны и одним мощным рывком выдрало Решайе из ее сознания.

Тисаана завопила. Колени ее подогнулись. Боль пересилила и меня – и даже ту сущность, что владела моим разумом. Сила, которую он вложил в этот рывок, всех нас обессилила.

Вот оно. Отверстие. Секунды. Меньше того.

Некогда было обдумывать. Я нырнул в него.

Моя магия с ревом окружила его магию. Все огни Шрама внезапно разгорелись ярче, будто солнце вышло из-за тучи.

Я опустил руку на клинок, еще зажатый в дрожащей руке Тисааны, и вырвал оружие из ее пальцев. Голова ее мотнулась и чуть приподнялась, чтобы бросить на меня взгляд. Она истекала магией, истекала жизнью. Но ее взгляд сказал мне, что она поняла мою просьбу.

Ее глаза распахнулись.

– Нет!

– Вырежь его, – выговорил я.

Она покачала головой.

Нет.

Я чувствовал, как собирается с силами проникшее в меня создание. Поднимается, вновь тянется к силе.

Мне некогда было спорить. Я прижал ладонь к ее ладони, и наша кровь смешалась.

– Тисаана, действуй. Бери мою магию и действуй.

В ее глазах блестели слезы, отражали огненные искры. Мои пальцы обхватили ее ладонь, костяшки побелели.

– Давай, – выдавил я.

В этот самый миг король-фейри рванулся к связи между нами.

В этот самый миг Тисаана прижала другую ладонь к моей щеке и шепнула:

– Он подбирал попугая под цвет плаща.

Если бы тело мне еще подчинялось, я зашелся бы хохотом. Кто, кроме нее, мог бы такое выдать?

Губы Тисааны шевельнулись. «Я тебя люблю».

Между нами открылся проход.

И я отдал ей все. Всю свою магию целиком.

Глава 85

Тисаана

Так быстро все случилось.

Я проникла глубоко в Макса. Так глубоко, что увидела все, что связывало нас с ним и его с тем фейри, – все нити извращенной магии, что хлынула к нам из глубины. Все это было здесь, в нем, как открытая зараженная рана.

Вот оно. Вот как добрался до него король-фейри – вот как он добрался до Ары. Я тоже облилась кровью, когда Решайе вырвали из глубины моего сознания. Эта рана меня покалечила. Может быть, убила.

Но магия Макса вливалась в меня, давала силу. Я чувствовала, как поглощаю ее, поглощаю его, втягивая связь наших душ.

И я повелевала всей этой силой.

Та сущность, что на миг зависла между нами, рванулась ко мне. И опоздала – самую малость. Я успела захлопнуть проход, хоть и ощутила, как она вцепилась в меня, – как когда-то чувствовала вцепившуюся мне в волосы мертвую руку Эсмариса.

И клянусь, в последнее мгновение я увидела лицо. Лицо женщины с остроконечными ушами, со смуглой кожей и глазами цвета темных фиалок. Она показалась всего на миг и тоже пропала.

Я, как издалека, ощутила агонию Макса. Но была в нем и решимость, и безмолвное ободрение.

Боги, живи, Макс! Живи, живи, живи…

Я умоляла. Умоляла, погружаясь все глубже в его сознание, запутываясь в его памяти, в его чувствах, во всех зараженных нитях, которыми привязал его к себе король-фейри.

Пожалуйста, живи!

Я вычерпала до дна свою, его, нашу силу.

И оборвала все эти зараженные нити.

Воспоминания Макса посыпались на меня осколками битого стекла.

Глава 86

Макс

Боль.

Пахнет кровью. Воздух густой от магии. Пол дрожит. Я в Сарлазае. В родном доме. Здесь, в Шраме.

Тисаана.

Я заставил глаза открыться, и мои вторые веки сомкнулись. Мир был немым и смутным. Мой разум рухнул.

Тисаана.

Вот осколки. Я должен их сложить. Но как многих здесь недостает.

Я повернул голову и увидел ее лицо, щекой на земле, и расплывающийся между нами туман. Красивая девушка, пятна бесцветной и смуглой кожи, один глаз серебристый, другой зеленый, и оба смотрят сквозь меня. На землю упала одна слеза.

Ужас.

Она умерла. На вид похоже. А это было бы… было бы…

Нет. Нет, она не умерла. Ее пальцы слабо тянулись ко мне. И мои сами собой потянулись к ней.

Но соприкоснуться не успели – ее подхватили с земли. Я сумел поднять глаза. Человек… нет, не человек. Крылья, остроконечные уши.

Я искал в памяти то место, которое его помнило.

– Ты сможешь идти? – говорил он. – Нам надо уходить. Сейчас же.

Уходить? Куда? Я не помнил даже, где мы есть. За спиной крылатого из щелей в стене вытекали тени. Они обретали человеческое обличье, только фигуры их были изломаны, распадались.

– Я не смогу унести обоих, – еще настойчивее сказал крылатый. – Вставай.

Мой взгляд вернулся к нему. К Тисаане у него на руках.

– Уходи.

Одно это слово отняло у меня все силы.

Тот помедлил. Потом оглянулся через плечо на подступающие тени.

– Уходи, – повторил я.

– Я вернусь. Попробуй выбраться наверх.

Я не слишком понимал, что такое «наверх». Все равно. Я кивнул ему.

Он расправил крылья и ушел в темноту над нами. Тени разметало, будто в страхе, а потом они выровнялись и повернули безликие головы ко мне.

Я пытался – тщетно, – дважды пытался подняться на четвереньки. Земля кренилась под ногами. Стены содрогались и дрожали. С них срывались камни.

Я сумел подняться на колени, потом на ноги, нетвердо шагнул.

Я сделал три шага.

Что-то рвануло меня назад. Я свалился мешком.

А потом надо мной склонилась женщина с серыми глазами и серебряными косами. На ее лице была кровь, в глазах ненависть.

Нура.

Это имя я вспомнил сразу.

Рука моя обхватила рукоять кинжала. Тело знало, что делать, но мышцы не слушались. Она легко обезоружила меня. Клинок отлетел в сторону.

Падали все новые камни. Расщелина рушилась. А Нура не сводила с меня глаз.

Вот, как видно, и конец.

Эта мысль пролетела в моем разбитом сознании. И может быть, оттого, что затерялось столько осколков, конец показался вдруг таким неизбежным. Сюда, к этому мгновению, к этому месту, к этому действию, вели тысячи движений. Миллион кривых троп тянулись к одной цели.

Не это ли называют роком? Я и она, уничтожающие друг друга.

– Не сбежишь, Макс, – сказала она. – В этот раз нет.

Грохот падающих камней заглушил ее слова. Ее лицо придвинулось ко мне.

– Надо тебе было меня убить, – шепнула она. – Я предупреждала тебя насчет жалостливого сердца.

Стены рухнули.

И стало темно.

Глава 87

Эф…Решайе… Эф

Первым возник звук. Голоса птиц. Потом шорох ветра в листве. Отдаленные щелчки шагов по гладкому полу. Все, что когда-то было знакомо.

Потом прикосновение. Мягкость подушек под спиной, гладкая ткань, приникшая к воспаленной коже. Запах. Чистый запах влажной земли, далеких цветов. Крепкого чая. Лилий. Откуда я знала, как пахнут лилии?

Я открыла глаза.

Я смотрела в потолок – в сложный узор, свитый из медных жил, переплетенных плющом и мхами. В рамках узора виднелось за стеклом ненастное серое небо.

Я шевельнула пальцами.

У меня есть пальцы.

Я ждала, когда почувствую другого – другого в одном теле со мной, того, с кем мне придется сражаться за власть или таиться от него.

Но со мной была лишь тишина. В сознании зияли пустота и одиночество. Никого, кроме меня.

– Эф.

Теплые пальцы погладили мою руку, и я непроизвольно отдернула ладонь. И села – слишком резко, так что закружилась голова и скрутило желудок.

– Ты в безопасности, – тихо сказал голос.

«Ты в безопасности». Я слышала эти слова Тисааны в ее мыслях, в сознании, которое когда-то делила с ней. Теперь мое сознание было пусто.

Я перевернулась и зарычала, уже срываясь с кровати. Налетела на стоящего, и оба мы повалились на пол – я на него, он обхватил меня за плечи, а я его даже рассмотреть не успела.

– Эф, это я.

– Не зови меня так! – прорычала я.

А потом посмотрела на него и замерла.

Да, я его знала. Хотя совсем не помнила откуда. Призрак забытой жизни. Чьей-то жизни, не моей. Жизнь всегда бывала чужой. У него было острое, угловатое лицо с россыпью веснушек на щеках и волной каштановых волос на лбу. Медная корона с зубцами оленьих рогов на голове. Но замерла я от его глаз. Знакомая моховая зелень, и смотрели они так, будто меня видели. Будто меня знали.

Мне это не понравилось. Не хотела я, чтобы меня видели.

Зашипев, я отскочила, шарахнулась, налетела на стену. Мы были в спальне – роскошной, насколько я понимала в таких вещах. Изразцовая плитка холодила мне ступни.

– Где я? – выпалила я. – Кто?.. Что это?..

Я не находила слов для вопросов. Опустила взгляд на свои распластанные ладони. Не Тисааны. Не Максантариуса. Не иссохшие ладони человека из белой-белой комнаты.

Медноволосый медленно, осторожно приближался ко мне. Мне не понравилось, как он на меня смотрел: будто я – это что-то подлежащее изучению, что требуется понять. Мне было проще, когда меня не понимали.

– Это твое тело, – тихо сказал он. – Ну, посмотри же на него.

– У меня нет тела.

– Посмотри.

Он протянул руку, указал на зеркало у дальней стены. Я с опаской повернулась туда, потом шагнула ближе.

От увиденного у меня сжалось сердце, хотя я не понимала тому причины.

Там стояла фейри в простой белой сорочке. Смуглокожая, с длинными темно-рыжими волосами, с лиловатыми пятнышками на щеках. Глаза темно-лиловые – запавшие, усталые и очень испуганные.

Я отступила назад.

– Узнала себя? – сказал мужчина.

– Я…

Я не могла ответить на его вопрос. Голова болела. В сознание врывались образы – образы тех прекрасных существ в комнате из гладкого черного камня. Образ лица в зеркале – лица, похожего на это.

– Ничего, – ласково сказал мужчина. – Некуда спешить.

Я снова взглянула на свои ладони. Взгляд скользнул выше, к локтям, по гладкой смуглой коже предплечий. Без всяких меток. Не знаю, почему это показалось… неправильно.

Потом я перевернула кисти и увидела черные татуировки на сгибе запястья. Три знака, переплетающиеся между собой. Я, и не понимая, знала, что это слова. Но видеть их было больно. Я моргнула, и мне привиделся возносящийся к небу черный камень, исписанный такими же знаками.

– Это тело – подобие твоего, – тихо продолжал мужчина. – Но лишь подобие. Прежде у тебя были татуировки. Они рассказывали твою историю. Ты прожила столько жизней. Мне показалось неправильным начинать эту совсем с чистого листа.

Я открыла рот – и закрыла. Уронила руки и обернулась к нему.

– Где это? – спросила я.

Уголки губ у него изогнулись кверху.

– Позволь, я покажу.

Он провел меня по прекрасным коридорам с золотыми, медными, стеклянными потолками, сплошь увитыми зеленью. Нам встречались другие фейри в нарядных, сложных одеяниях. Они бросали на меня странные взгляды, а Кадуану кланялись.

Наконец мы достигли конца коридора и через открытую стеклянную дверь вышли на балкон. Ярко светило солнце – мне пришлось зажмуриться. Голова болела. От ветра кожа шла мурашками. Я не привыкла к чувствительности тела. Неужели люди во плоти всегда так себя чувствуют?

– Это, – сказал Кадуан, – Эла-Дар, Единый Дом.

На этих словах голос его переменился. Я расслышала перемену, хотя и не поняла всего ее значения. Он метнул на меня взгляд, всмотрелся, наблюдая, как я подхожу к перилам балкона и смотрю вниз. Подо мной лежал город. Он тянулся, сколько хватало глаз, – красивые бронзовые здания, заплетенные зеленью. Все это было выстроено на горном склоне – и бронза стен, и лесная зелень, и серый сланец складывались воедино, украшая друг друга. Вдалеке виднелись маленькие домики, и заросшие плющом башни, и многолюдные улицы, и мосты. Еще дальше под обрывом серой скалы уходило к горизонту голубовато-серое море.

– Наш мир был совсем другим, – тихо рассказывал Кадуан. – Столько лет прошло… все дома без конца воевали друг с другом. Война между Домом Обсидиана и Домом Своевольных Ветров едва не уничтожила всех фейри. Веками Дома лежали в руинах. Некоторых вовсе не осталось.

Он не сводил с меня глаз – я чувствовала это, даже не глядя на Кадуана.

– Я их объединил. Выжить мы могли только вместе. И мы выжили. Осколки прежних царств сложились в то, что ты видишь. В единое королевство фейри.

У меня болела голова. Крутило живот.

– Не понимаю, какое мне до этого дело.

Если мой ответ потряс Кадуана, он не выдал изумления.

– Я понимаю, пока никакого. Но мне подумалось, что тебе захочется увидеть свой дом.

Я рывком развернулась к нему.

Дом. Дом. Дом.

Когда-то я рвалась домой. Как я мечтала иметь дом! И вот это место – дом? Оно не походило на то, что мне представлялось. Холодное, шумное, суетливое. Оно давило на мой холодный и пустой разум.

Я осмотрела город. Непрошено ворвались воспоминания. Горящие города. Война. Невыносимая боль. Белая, белая, белая комната. Разрывающее сердце предательство.

И за ним гнев.

Нахлынувший гнев принес с собой облегчение. По крайней мере, что-то знакомое. Что-то, заполняющее пустоту.

– Тебе не понять, – стиснув зубы, процедила я, – как гнусно со мной обошлись.

Холодное молчание.

– Поверь моему слову, я понимаю, – сказал он.

– Никто за мной не пришел. Столько дней. – Я в упор взглянула на него. – Почему? Если ты знал, чем я стала, почему меня бросил?

На его лице мелькнула боль.

– Я пытался, – сказал он. – Я не знал, что ты жива, Эф. И не мог тебя найти. Пока не уловил перемены в магии. Я почувствовал тебя сперва на юге, в Трелле. Потом на Аре.

Боль во мне затвердела. Я узнала и его чувство. Гнев, отражение моего.

– Они стали забирать наших, – сказал он. – Вскоре после того. Пока я пытался узнать, что с тобой сделали, пропали шестеро фейри. Я их вернул, но только одного живым. А то, что делали с тобой… сотни лет…

Он неловко сбился. Странно было это слышать. Казалось, он не из тех, кто может растерять слова, но он осекся, отвел взгляд. И снова повернулся ко мне:

– Люди еще существуют лишь потому, что мы это допускаем. Прежде цена жизни определялась мощью Дома, которому она принадлежала. Теперь же мы – одно королевство. И жизнь каждого фейри бесценна. Давным-давно люди убили сотни наших. Больше они не получат ни единой жизни. Ни единой. – Он презрительно наморщил нос. – Я никогда не откажусь от войны за свой народ. Без людей мир станет лучше.

Молчание. Его слова словно резали мягкий шелест ветра в листве. Кадуан смотрел на меня, и его взгляд сплетался с моим, как сплетаются руки. Что-то заставило меня помедлить. В этом взгляде мне мерещились воспоминания. Воспоминания были у него, а у меня не было.

– Я не помню, – тихо сказала я. – Ничего этого я не помню.

Его взгляд смягчился.

– Я знаю.

– Ты, может быть, ищешь Эф. А ее, может быть, больше не существует.

И снова его взгляд изменился, но эта перемена осталась мне непонятной.

– Может быть, – сказал он, – и все же я счастлив, что ты здесь.

Странно, подумалось мне. Я не знала, как описать копившееся в груди чувство. Оно было неудобным. Все здесь было неудобно.

– Даже если я – всего лишь Решайе?

Рука Кадуана легла на мою. На этот раз я не отдернула ладонь.

– Даже если так.

Глава 88

Макс

Мир сыпался песком между пальцами. Мне удавалось ловить лишь по песчинке зараз. Вот я выхватываю осколок воспоминания – большого, важного, – и тут же он тает, как призрак.

Сознание раскачивалось, не даваясь в руки. Несколько раз я приходил в себя в такой белой комнате, что сводило живот – накатывала убийственная боль, а надо мной озадаченно склонялись люди с незнакомыми лицами. Те дни прошли как в тумане. Сновидения оказывались ярче. Реальность виделась как сквозь запотевшее стекло. А сны? Сны были резкими, хоть и разбитыми в осколки.

Я что-то искал. Что-то я потерял. И не знал что. В сновидениях я видел девушку с разными глазами, с пятнистой кожей. Она то смеялась, то говорила что-то, то с головой уходила в книгу. Бывало, она подавалась вперед, смотрела серьезно, сжимала в ладонях мои щеки.

«Макс, вернись. Ты должен вернуться».

А потом она наклонялась надо мной, щекотала веки белыми волосами, касалась губами уха, а шепота я не слышал.

Миг…

Каждый раз я с боем пробивался к сознанию. А пробившись, не знал, что с ним делать. Мир постоянно менялся. Я в белой комнате. Я в тесной комнатушке маленького дома. Я на корточках в саду, среди цветов, оборачиваюсь на чей-то зов. Я в прекрасном золотом зале бегаю наперегонки со стайкой темноволосых детей. Я в том же зале среди темноволосых мертвецов.

Миг…

Я в белой комнате. Стройная женщина с серебряными косами стоит надо мной, скрестив руки на груди.

– Проверьте еще раз, – говорит она кому-то. – Не могли они сбежать так быстро. Они изменники, а в военное время упускать изменников недопустимо. Живыми.

Я морщу лоб. Нанизываю на шнурок осколки памяти. Изменники. Тисаана. Шрам. Нура. Эта женщина передо мной – Нура. И она ищет Тисаану. Чтобы…

Вспышка паники.

Пытаюсь сесть, пытаюсь что-то сказать. Но от малейшего движения все рассыпается бумажным пеплом.

Миг…

Я иду по длинному коридору. На мне тесная, не по росту куртка. Мир по краям расплывался. Болит голова. По бокам от меня солдаты. Оборачиваюсь. Позади двое.

Я опускаю взгляд. Руки скованы цепью. Перевернув ладони, вижу круглые знаки на запястьях – черные чернила поверх темных прожилок. Стратаграммы. Слово врывается в память, дарит уверенность. Если бы от моей памяти был хоть какой прок…

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

И вздрагиваю от звука собственного голоса. Кажется, удивляется и моя охрана. Один солдат смотрит, открыв рот.

Миг…

Я в круглом зале. Под взглядом сотни и сотни глаз. Свет падает на меня, слепит, так что я не вижу лиц, только очертания.

Женщина с косами стоит передо мной лицом к собравшимся. Она говорит громко, эхо отдается от высоких потолков, достигая самых последних рядов.

– Мы столкнулись с врагом такой силы, какой никто из нас не мог вообразить, – говорит она. – Эти фейри – чудовища. А Максантариус Фарлион продал им свой народ. Мы разыщем Тисаану Витежиц и других изменников. Но сегодня мы можем свершить хотя бы малую долю правосудия.

Тисаана Витежиц. От этого имени что-то внутри обрывается.

Женщина оборачивается ко мне.

– Нам следовало знать, – произносит она, – на что способен Фарлион, убийца множества невинных в Сарлазае. Но как часто бывает, мы не замечали ужасной правды, пока не стало поздно.

Сарлазай. Огонь. Трупы. Разрушенные здания. Миг… Я открываю глаза, меня трясет. Это сделал я?

Костяшки у меня белые.

«Постой!» Я хотел это сказать. Но не помню, сказал ли. Я так мало помню. Может, и виновен в том, в чем она меня обвиняет.

Женский голос вновь разрезает воздух:

– По обвинению в семидесяти двух убийствах – сиризенов, павших в сражении в Шраме, и гражданских, погибших при обрушении Башен, мы признаем Максантариуса Фарлиона виновным.

– Погодите…

– По обвинению в государственной измене, в приглашении фейри в страну Ара и вовлечении своего народа в невиданную войну мы признаем Максантариуса Фарлиона виновным.

Нет, тут что-то не так. Большая, большая ошибка. Просто у меня нет слов ее назвать.

Женщина с косами смотрит на меня через плечо. Взгляд ее выглядит острым, но под ним, чуть глубже, что-то скрывается – что-то более глубокое, чем эта холодная властность.

Я смыкаю пальцы на осколке памяти.

– И в свете новых сведений, воздавая справедливость всем, потерявшим близких при падении Сарлазая, – произносит она, – мы признаем Максантариуса Фарлиона виновным в военных преступлениях, повлекших гибель четырехсот тридцати двух опознанных аранцев и бесчисленных пропавших без вести.

Четырехсот тридцати двух?

Слова протеста замирают у меня в горле. Запах горелой плоти – такой явственный, словно все случилось здесь, в этом зале. Дыхание перехватывает.

Погодите! Тут какая-то ошибка.

– И, выбирая подобающее наказание за эти страшные преступления…

«Макс, очнись».

– С учетом чудовищного могущества, приобретенного бывшим капитаном Фарлионом…

«Вернись!»

– Для защиты всех аранцев я, как верховный комендант Орденов и исполняющая обязанности королевы Ары, приговариваю его к пожизненному заключению в Илизате.

Илизат…

Миг.

В лицо ударили соленые брызги. Я стоял на каменной дорожке. Предплечья жгло. Я посмотрел – на коже появились новые стратаграммы. Руки были связаны. И ноги в лодыжках.

Стражники по сторонам толкнули меня вперед. Рядом стояла женщина с заплетенными в косы волосами. Воздух пах неправильно, едко. Я поднял глаза. В серый туман уходила гладкая костяная башня. Океан бился в нее с такой силой, что с неба брызгала соль, – будто хотел опрокинуть.

Передо мной раскрылись высокие черные двери – как руки для объятий или как зияющая пасть.

– Добро пожаловать домой, – шепнули они.

Я не двинулся с места.

Что-то еще теплилось под завесой сознания – что-то, с чем я не мог расстаться, таким оно было важным. Но разум был грудой осколков, не складывавшихся воедино. Что-то ускользало от меня. Чего-то не хватало.

Я бросил взгляд через плечо. Мог бы поклясться, что увидел кого-то в туманной дымке моря. Девушка с разными глазами, с лоскутной кожей тянулась ко мне.

«Макс, возвращайся».

– Шагай, – буркнул один из стражников, подтолкнув меня вперед.

Меня накрыла холодная тень тюрьмы. Она будто извивалась темной змеей и обвивала меня, как любовные объятия.

«Я говорил, – проворковал Илизат. – Твое место здесь».

Мое место было не здесь.

Я остановился как вкопанный перед самой дверью.

– Шевелись, – проворчал стражник, но я резко обернулся.

И все разбитые осколки разом встали на место. Я вспомнил все, каждое мгновение с идеальной, летучей ясностью.

За спиной стояла Нура, смотрела на меня.

– По-твоему, так хорошо? – процедил я. – Так правильно?

Она не ответила.

Стражник схватил меня, но я уперся.

Я вспоминал Тисаану. Вспоминал Саммерина. Я вспоминал Мофа и всех, кто полагался на меня, ждал, что я поведу за собой и прикрою.

Я их подвел.

Тисаана будет продолжать бой. С этой мыслью на меня нахлынули печаль и гордость. Сейчас я хотел от мира одного: пусть он станет настолько хорошим, чтобы она могла отдохнуть. А теперь ее войне не будет конца.

Еще мгновение я сопротивлялся схватившим меня стражникам, глядя в глаза Нуре.

Я ее жалел.

– Ты делаешь огромную ошибку, – сказал я.

– Пошли, – буркнул стражник.

Я сбросил его руку и отвернулся. Я не промедлил, шагая в распахнутую пасть Илизата. И только когда меня накрыли тени, страх взял свое. Память моя скукожилась. Меня охватило одно отчаянное желание – в последний раз обернуться, увидеть, правда ли кто-то тянется ко мне – девушка с лоскутной кожей и разными глазами.

«Макс, вернись».

Поздно. Двери закрылись.

Глава 89

Тисаана

Сад сегодня был особенно красив. Выглядывая в окно, я видела напитанные солнцем цветные пятна, будто по холсту расплескали краску. Там все заросло, одичало. Таким я любила его больше всего. День перешел к закату, а закат к ночи. Нас окружали знакомые звуки спальни. Мне было здесь так спокойно. Губы Макса трогали мне мочку уха, шею, подбородок. И наконец, мои губы. Поцелуй был как возвращение домой. Наши тела растворялись друг в друге, члены переплетались, тепло смешивалось, пока не исчезла граница, где заканчивался он и начиналась я.

– Тисаана, – шепнул он.

– Хм?

– А если это всегда были мы?

Еще поцелуй и еще. Они меня пьянили.

– Это?

– Это вот все. – Он отодвинулся, дал мне заглянуть ему в глаза, но наши губы почти касались друг друга. – Ты никогда не думала? Если бы это всегда, вечно были мы.

Боги, как он это сказал! И как смотрел на меня – точно правда хотел знать ответ на этот вопрос. У меня свело живот от страха – от страха, что я еще не сделала себя достойной такой любви. От страха, что, когда я раскрою ладонь, отдавая то, что так долго прятала, в ней не окажется ничего стоящего.

Но я смотрела на него, и я любила его, и эта любовь была сильнее страха. Я взяла его лицо в ладони.

– Я думала, – прошептала я. – Я только об этом и думаю. Это сон, такой яркий, что я помню его до мелочей. Я знаю твои глаза в морщинках возраста. Я знаю на ощупь твои руки, иссушенные десятилетиями жизни. Я знаю, как сочетаются наши черты в наших детях, в звуке их голосов и как звучит твой голос, когда ты зовешь их по именам. И я уже люблю их.

Я снова поцеловала его – глубоким поцелуем.

– Ты делаешь меня себялюбцем. Жадиной. Мне всегда всего было мало – без тебя.

Я ощутила губами его улыбку. Ощутила его обволакивающее меня тепло. И страх – за то, что позволила себе рассказать такой нелепый сон, сон, который так больно будет упустить, – этот страх утонул в его близости.

Какая я глупая, думала я. Это слишком прекрасно, чтобы бояться.

И тут у меня открылись глаза. За окном, где раньше цвел сад, был теперь пепел и груда обгорелых рук. На месте Макса – только холодные простыни.

На меня обрушился ужас. Ужас и страшное раскаяние.

Я рванула дверь, бросилась его искать. Он не мог меня бросить. Я еще не сказала ему самого главного. Я не поделилась с ним этим видением. Он так многого еще не знал.

Я не могла его потерять.

Не могла потерять.

Я выбежала наружу. Пепел еще обжигал мне ступни, сушил кожу.

Я выкрикнула его имя.

Но его уже не было.

Голубое, безоблачное небо.

Нет, не небо. Крыша палатки из линялого голубого полотна. Пол, казалось, морщился, шевелился. Во рту было сухо, словно полно песку. Я подскочила – так неловко, что скатилась с походной кровати и мешком свалилась на пол.

Иначе пах воздух. Был горячим, сухим. Это не влажная прохлада зимней Ары.

Действительность возвращалась ко мне по кускам. Сражение верховных комендантов. Атака сиризенов, нападение теней – нападение того фейри.

Я вырубаю его из сознания Макса.

Мной овладела паника. Я сразу поняла – случилась беда. Все не так.

Я успела на четвереньках выползти на середину палатки, когда полог раздвинулся.

– Тисаана, – с облегченным вздохом выговорил Саммерин. – Очнулась.

– Тисаана? – крикнули снаружи.

Через мгновение в палатку ворвался Серел, упал возле меня на колени, схватил, прижал:

– Как я боялся, что ты уже не проснешься! Нижние боги, целый месяц я…

– Месяц?

Я смотрела только в лицо Саммерину. Что-то в нем наполнило меня ужасом.

– Расскажи. – Голос мой охрип.

– Мы бежали, – тихо заговорил Саммерин. – Быстро.

У него между бровями пролегла морщина. Чего-то он недоговаривал.

Паника взметнулась волной.

– Где Макс? – спросила я.

Они не отвечали.

– Где Макс, я вас спрашиваю?

Молчание, ужасающее молчание.

Я хотела встать, пошатнулась. Серел пытался меня поддержать, но я отдернула руку.

– Нам пришлось бежать сразу, – тихо сказал Серел. – Когда обрушился Шрам, сиризены тебя уже искали. И Саммерина. Нас всех. Тебя принес к нам Ишка.

Я не искала смысла в его рассказе. Не удивлялась, как небрежно Серел назвал имя Ишки и что он вообще знает Ишку. Я не понимала, зачем он мне все это рассказывает, если не отвечает, будь он проклят, на главный вопрос.

Я развернулась к Саммерину. К Саммерину, смотревшему на меня с ужасной, ужасной печалью.

– Саммерин. Отвечай, где он.

И Саммерин тихо ответил:

– На Аре.

На Аре?

А мы где?

К горлу поступила желчь. Я заставила себя встать, не замечая кинувшегося на помощь Серела. Ноги разъезжались, как у новорожденного олененка. Я оттолкнула Серела и вывалилась наружу, прищурилась в слепящее солнечное сияние. В лицо сразу ударил запах океана.

Океана? Нет, тот запах был пропитан гнилью водорослей. А этот… этот сухой и соленый.

Когда глаза привыкли к свету, я оглядела берег. Вдоль воды стояли большие палатки – из такой же вывалилась я. Люди – мужчины, женщины, дети – занимались своими делами. Ясно было, что лагерь этот разбит не сегодня.

Люди один за другим бросали дела. Молча оборачивались ко мне.

Я не сразу узнала в них треллианских беженцев. Приблизился ко мне только один. Филиас – сделал два шага и остановился, растерянно приоткрыв рот.

С какой жалостью они на меня смотрели!

– Где мы? – выкрикнула я, ни к кому не обращаясь.

– В Трелле, – мягко ответили из-за спины.

Развернувшись, я увидела Риашу со стопкой книг под мышкой – она, видно, направлялась куда-то по важному делу.

Из меня будто дух вышибло.

– Трелл?

– Мы бежали. Ты не помнишь, детка?

Я не помнила. Ничего я не помнила.

– Конечно не помнишь. Ты… то и дело проваливалась. Ишка по дороге рассказал нам все. Он принес тебя к нам. Рассказал о войне фейри и об их союзе с треллианскими лордами. – В ее глазах вспыхнула ненависть. – Новая правительница охотится за всеми, кто имел с тобой дело. Как ты и боялась. Поэтому мы бежали. Едва успели уйти, скажу тебе честно. – Ее взгляд мимо меня обратился к Филиасу. – И вот мы здесь. Выжидаем, пока можно будет дать бой.

Нет.

Я ничего не понимала. Как я могла так долго пробыть без сознания? Как могла выбраться, если не выбрался Макс? В моем последнем воспоминании мы сплелись воедино. Слились даже наши сознания.

Как я могла спастись без него?

Мой взгляд упал на морской горизонт. Потом я бежала к берегу на непослушных ногах. Я не остановилась, влетев в прибой по щиколотку, выше колен, а потом упала на четвереньки. Во рту был лишь вкус соли.

– Тисаана.

Это Саммерин. Я ненавидела мягкость его голоса. Как он спокоен. Как он может быть спокоен?

– Как вы могли его бросить? – Я развернулась к нему. Слова летели из меня, как ножи. Я не замечала, что плачу, пока рыдания не помешали мне говорить. – Как вы могли его бросить?

Лицо его дрогнуло от боли. Саммерин молчал.

– Мы возвращаемся за ним.

– Тисаана, мы пытались. Не один раз. Его захватила Нура. Приговорила к Илизату.

Я закрыла глаза.

Эта боль посрамила всякую другую.

– Нет, – выдавила я.

Мой любимый заперт в тюрьме, пожирающей его разум, выворачивающей наизнанку самые страшные воспоминания. Драгоценнейшая из душ в ужаснейшей из темниц. От этой мысли хотелось вырвать себе сердце. От этой мысли хотелось сжечь весь мир.

– Тисаана, мы придумаем, как его вытащить, – пробормотал Саммерин, но гнев уже вскипел во мне и выплеснулся наружу.

– Надо возвращаться сейчас же. Сейчас же, Саммерин! – Я визжала. Я задыхалась. – Его нельзя оставлять там ни на секунду. Нельзя, мы не…

Рыдания заставили меня замолчать. Саммерин раскрыл объятия, и я, не думая, припала к нему, к надежной опоре. Я чувствовала, как его горе, его гнев смиряют мои.

– Мы его вытащим, – шепнул он мне в макушку.

Я отстранилась и взглянула за море. Бесконечный простор. Тысячи миль океана отсюда до Ары – тысячи миль между мной и Максом.

Я вспомнила прощальный поцелуй – как раз между бровями.

Я думала обо всем, чего ему не сказала. О жизни, которую мы с ним могли бы построить.

И о той, кто отняла его у меня.

Слов не было. Но я опустилась на колени и устремила взгляд за море, словно, если как следует постараться, могла через тысячи, тысячи миль дотянуться до него в Илизате.

И позволила своей горечи переплавиться в ярость.

Эпилог

Нура устала.

Она видела несколько коронаций. В детстве присутствовала на коронации отца Сесри. Потом на духовной коронации советников Сесри и, после нее, на официальной коронации Сесри. К счастью для себя и, возможно, для всех, коронацию Зерита она пропустила, но могла вообразить, что там творилось.

А эта… Эта была не похожа ни на одну из тех.

Она торжественно преклонила колени, позволив советнику возложить корону ей на голову, и в глазах толпы увидела не волнующую надежду, а окаменевший страх. Празднество, если кто-нибудь назвал его этим словом, прошло тихо и глухо, в робких шепотках. Разошлись рано. Так было лучше для нее. Нура никогда не умела праздновать. А сейчас на ней лежала такая тяжесть, что праздник казался пустой тратой времени.

Народ был в ужасе. И как иначе? Люди узнали, что на них идет войной мифическая раса, которую пятьсот лет считали вымершей. Что могло быть ужаснее – тем более что они уже убедились в реальности угрозы?

Сражение в Шраме отозвалось ужасными последствиями. Погибли почти все сиризены. Погибли десятки мирных – при обвале стен разлома и выстроенных над ними орденских зданий. Нура выжила чудом. Нура и…

Она мысленно отвернулась.

Уснуть она не могла. Стоило закрыть глаза, она видела опустошения, которые принесут на Ару фейри, если она не справится.

Встав с кресла, она подошла к зеркалу. Богатое изделие украшали золото и самоцветы. Во дворце всюду золото. Башни не назвать было особо гостеприимными, но она научилась видеть в них дом. Дворец – совсем другое дело. Ей казалось, что ее осуждают сами стены. А зеркало – наверняка. Смотревшая на нее женщина выглядела исхудалой, изнуренной. Под свободной ночной сорочкой виднелись шрамы ожогов. Новый тянулся по щеке к подбородку – памятка обвала. Теперь ей приходилось скрывать еще и хромоту, и не отступавшие уже три недели головные боли.

А все же… ей повезло.

В отличие от…

Она мысленно отвернулась. Нет. Надо пройтись.

Она накинула халат, запахнула поплотнее, чтобы прикрыть ожоги под горлом, и тихо вышла. Босые ноги шлепали по мрамору полов. Портреты на стенах провожали ее неодобрительными взглядами.

Она прошла в тронный зал. Зал был красив. Дальнюю стену украшали большие витражные окна. Днем они заливали все подкрашенным стеклами солнечным блеском. Сейчас на полы лился траурно-голубой лунный свет. Мир выглядел ледяным.

У подножия лестницы Нура остановилась и обернулась. Сердце на миг подкатило к горлу. Но она сглотнула и стала подниматься на возвышение. Медленно опустилась на трон.

С него открывался поразительный вид. Под ней лежал весь тронный зал, тончайшая мозаика полов. Окна ломали и разбивали на осколки лунные лучи.

И полная тишина. Если не слышать голосов призраков.

Изящная серебряная корона лежала рядом с троном. Нура взяла ее и надела на голову.

Так она сидела здесь днем. Тогда ее так трясло и колотило, что не осталось мыслей. Теперь мысли не шли из головы. И она не знала, что хуже.

Она твердила себе, что поступила правильно.

Фейри идут – хуже, они уже здесь. Они унесли жизни ее народа. Ара не выживет без сильного, решительного вождя. Она это знала. Знала костями.

Она поступила правильно.

Но здесь что-то таилось в тенях, нависало над ней. Уголком глаза она иногда видела – вот он стоит, Макс, и лицо такое же, с каким он слушал ее приговор.

Она запустила руку глубоко в карман, нащупала грубый шов. И там же – холодный осколок кристалла. Лед Морриган. Неограненный.

Она вытянула руку, взглянула на ладонь с ожерельем и вспомнила подарившую его женщину. Та женщина ее любила – как никто больше не любил. Любила, когда она так нуждалась в матери.

Будь эта женщина жива, она бы не полюбила нынешнюю Нуру. После того, что она сделала с ее сыном, – нет.

Может быть, Нура и не заслуживала любви. Может быть, любовью тоже придется пожертвовать.

Она отбросила эту мысль. Сжала пальцы в кулак и давила, давила, пока кристалл не хрустнул, порезав ей ладонь. Когда она разжала руку, на ней лежали окровавленные осколки.

Она уронила их на пол.

И сказала себе, что поступила правильно.

Это все не зря. Это ради спасения страны. Ради победы в войне. Такова цена. За это она сражается. Это могущество.

Но сейчас, одинокая в лунном сиянии, над осколками прежней жизни, Нура не чувствовала себя могущественной. Она чувствовала себя пустым местом.

Конец второй книги

Благодарности

Я, чокнутая, записала здесь лишь немногие имена, и ты, Натан, всегда будешь первым и главным. Спасибо за то, что ты любовь всей моей жизни и такой невероятный партнер; за то, что буквально не даешь мне умереть, пока я схожу с ума над книгами, и даришь воистину (воистину!) невероятную широту и глубину громадного вдохновения; да и просто за то, что ты самый крутой на свете. Ты – лучшее, что со мной случилось, и я так рада, что мы сможем тусить вместе до конца жизни.

Огромное спасибо моей писательской группе – Стивену, Майклу, Ною и Тому – за то, что вы вообще потрясающие и что постоянно поддерживали меня и давали обратную связь по поводу этой истории. Остаться в этом году без «живых» встреч – страшный удар, но я с нетерпением жду, что они скоро возобновятся. В любом случае история Макса и Тисааны будет всегда принадлежать вам, ребята.

В частности, Ной, я не знаю, как благодарить за огромный вклад, который ты внес в роман. (Серьезно, немыслимо столько раз перечитывать текст.) Без твоего вклада эта книга не была бы и вполовину так хороша. Я в восторге, что ты пошел в профессиональные редакторы и теперь множеству авторов доступны таланты мастера слова (нанимайте его все!), – и в еще большем восторге оттого, что скоро в свет выйдут твои книги.

Спасибо Энтони за фантастическую редактуру. Я так рада, что познакомилась с тобой, и надеюсь на продолжение сотрудничества!

КодиЭнн, большое спасибо за вычитку, надеюсь работать с тобой и впредь.

Друзья по ромфанту и авторы из группы Romantic Fantasy Shelf – в особенности Клэр, Миранда, Николетта, Дженн и Джессика, – спасибо за дружбу, за бесценные советы и за участие в продвижении «Дочери всех миров». Мне повезло состоять в таком потрясающем авторском сообществе.

Ник, спасибо за созвоны по Skype, долгую электронную переписку и вообще за товарищеское отношение.

Рейчел, СПАСИБО, что выловила столько подлых опечаток и не пожалела времени переслать их мне. Благословляю тебя, серьезно.

Спасибо маме, папе, Элизабет и Майклу: вы всегда меня поддерживали и вообще отличная семья!

Спасибо Кальциферу – ты самое милое пушистое отвлечение.

И самое главное – спасибо, спасибо, спасибо Вам и всем читателям, кто нашел искорку радости в истории Тисааны и Макса. Я кроха в великом порядке вещей, но не было в моей жизни переживания счастливее, чем видеть, как книга обретает читателей. Я, черт побери, поражаюсь этому каждый день, и ничего лучше в мире нет.

Content

Карисса Бродбент
Война потерянных сердец. Книга 2: Дети павших богов

Пролог

Часть первая. Пламя

Глава 1 Тисаана

Глава 2 Макс

Глава 3 Тисаана

Глава 4 Эф

Глава 5 Макс

Глава 6 Тисаана

Глава 7 Эф

Глава 8 Макс

Глава 9 Тисаана

Глава 10 Эф

Глава 11 Макс

Глава 12 Тисаана

Глава 13 Эф

Глава 14 Тисаана

Глава 15 Макс

Глава 16 Эф

Глава 17 Тисаана

Глава 18 Макс

Глава 19 Эф

Глава 20 Тисаана

Глава 21 Макс

Глава 22 Тисаана

Глава 23 Эф

Глава 24 Макс

Глава 25 Тисаана

Глава 26 Эф

Глава 27 Макс

Глава 28 Тисаана

Глава 29 Макс

Глава 30 Эф

Глава 31 Тисаана

Глава 32 Тисаана

Глава 33 Макс

Глава 34 Эф

Глава 35 Тисаана

Глава 36 Макс

Глава 37 Тисаана

Глава 38 Эф

Глава 39 Макс

Глава 40 Тисаана

Глава 41 Макс

Глава 42 Тисаана

Глава 43 Макс

Глава 44 Эф

Глава 45 Тисаана

Часть вторая. Пепел

Глава 46 Тисаана

Глава 47 Эф

Глава 48 Макс

Глава 49 Тисаана

Глава 50 Эф

Глава 51 Макс

Глава 52 Тисаана

Глава 53 Эф

Глава 54 Макс

Глава 55 Тисаана

Глава 56 Эф

Глава 57 Макс

Глава 58 Тисаана

Глава 59 Эф

Глава 60 Макс

Глава 61 Тисаана

Глава 62 Эф

Глава 63 Тисаана

Глава 64 Эф

Глава 65 Макс

Глава 66 Эф

Глава 67 Тисаана

Глава 68 Эф…Решайе…

Глава 69 Тисаана

Глава 70 Макс

Глава 71 Нура

Глава 72 Макс

Глава 73 Тисаана

Глава 74 Макс

Глава 75 Макс

Глава 76 Тисаана

Глава 77 Макс

Глава 78 Макс

Глава 79 Тисаана

Глава 80 Макс

Глава 81 Тисаана

Глава 82 Макс

Глава 83 Тисаана

Глава 84 Макс

Глава 85 Тисаана

Глава 86 Макс

Глава 87 Эф…Решайе… Эф

Глава 88 Макс

Глава 89 Тисаана

Эпилог

Благодарности