Рааб Селвин

Пять семей. Взлет, падение и возрождение самых могущественных мафиозных империй Америки

Введение

Все, кого я знаю в районе Нью-Йорка, в то или иное время сталкивались с американской мафией. Большинство даже не подозревали об этом.

На протяжении большей части двадцатого века и в новом тысячелетии мафия, она же Коза Ностра и Моб (Mob), оказывала токсичное влияние на жизнь всех жителей Нью-Йорка и несметных миллионов американцев от побережья до побережья, тайно обворовывая наши карманы и нанося ущерб общему качеству жизни. Большая часть страны невольно субсидировала пять самых могущественных и традиционных организованных преступных группировок Коза Ностра, базирующихся в Нью-Йорке и предпочитающих более теплое название «семьи».

Из своих нью-йоркских штаб-квартир «семьи» создали обширную зону влияния, открыв форпосты на Восточном побережье и в престижных районах Флориды, Калифорнии и других стран. Одним из их самых сладких финансовых переворотов стало тайное приобретение крупных казино в Лас-Вегасе, превратившее дремучий пустынный городок в международную игорную мекку.

Безусловно, банды, известные как преступные семьи Бонанно, Коломбо, Гамбино, Дженовезе и Луккезе, превратились в правящих гигантов преступного мира. На протяжении десятилетий только они обладали властью и правом вето, чтобы доминировать над многими другими мафиозными организациями страны, превратив некоторые из них в виртуальных сателлитов.

Нью-Йорк — жемчужина Коза Ностры — поддерживал их за счет косвенных налогов «мафии» на покупку одежды и основных продуктов питания, таких как овощи, фрукты, рыба и мясо. Они выкачивали огромные незаконные доходы, когда водители заправлялись на бензоколонках. Они контролировали торговлю на набережной в крупнейшем порту страны. Они наживались на нашем мусоре, взвинчивая стоимость выброса всех отходов из домов и с рабочих мест. Они наживались на миллиардной строительной индустрии, получая откупные от крупных государственных и частных проектов, начиная от зданий судов и заканчивая пригородными жилыми кварталами, многоквартирными комплексами, больницами, музеями и небоскребами. Они даже наживались на своих заклятых врагах из правоохранительных органов, выбивая откаты из строителей новых офисов ФБР, полицейских управлений и тюрем.

Людские потери от грабежей и разбоя мафии неисчислимы. Ее главари несут прямую ответственность за широкое распространение героина в городах Востока и Среднего Запада в конце 50-х — начале 60-х годов. Другие, менее организованные преступные группировки, видя огромные прибыли, порожденные наркоторговлей, пошли по их стопам. Но именно жадность «Коза Ностра» к наркодолларам ускорила рост преступности, коррупцию в правоохранительных органах и разрушение кварталов внутри города в Нью-Йорке и по всем Соединенным Штатам.

Мое первое журналистское столкновение с мафией произошло в неожиданном месте — в системе государственных школ Нью-Йорка. Однако это знакомство отразило коварное влияние мафии во многих теневых сферах жизни большого города.

В начале 1960-х годов я, как новый репортер одной из крупнейших газет, старых New York World-Telegram и The Sun, занимался вопросами образования. Обычно я писал о таких проблемах, как снижение результатов тестов по чтению и математике, попытки объединить учителей в профсоюз и споры о расовой интеграции — пока меня не отвлек мини-скандал, связанный с некачественным строительством и ремонтом, которые ставили под угрозу безопасность тысяч учеников и учителей в их классах. Налицо были яркие свидетельства разрушающихся крыш, стен, полов, пожароопасного электрооборудования и одного случая, когда в средней школе канализационные стоки смешивались с питьевой водой. Все эти нарушения были вызваны некачественными, не отвечающими требованиям материалами и установками, которые на протяжении многих лет предоставляла небольшая группа компаний.

Копание в биографиях строительных компаний выявило неприятную закономерность: многие фирмы имели незарегистрированных или фантомных инвесторов, которые были «связаны» с семьями мафии. Большая часть низких тендеров на выгодные школьные работы, очевидно, была подстроена мафией, чтобы взвинтить прибыль с помощью трюка под названием «измененные заказы».

Школьные чиновники, отвечавшие за строительство и контроль за исполнением контрактов, были уволены или внезапно ушли с работы, а нерадивым подрядчикам запретили работать в школах в будущем. Но ни одному мафиози, замешанному в этой неразберихе, не было предъявлено обвинение. Причина: чиновники отступили, заявив, что нет четких бумажных следов, уличающих мафиози в хищении денег; и ни один подрядчик не отважился дать показания о роли мафии в скандале. Короче говоря, мафия подвергла опасности тысячи детей и ушла невредимой, оставив нетронутой свою добычу.

Позже, работая репортером в газетах и на телевидении, я постоянно натыкался на отпечатки мафии во многих сферах деятельности правительства, правоохранительных органов, профсоюзов и повседневной жизни.

Были истории о том, как мафиози внедряли и контролировали торговлю героином в Гарлеме. Без сильного вмешательства полиции районы, где жили «синие воротнички», дестабилизировались и превращались в наркотические базары.

В фильме рассказывается о судьбе Джорджа Уитмора, чернокожего подростка, обвиненного в тройном убийстве и ошибочно заключенного в тюрьму на долгие годы благодаря решениям судьи, назначенного при поддержке боссов мафии.

Были случаи, когда мафиози в отличной форме получали разрешения «Инвалид-водитель», которые позволяли им парковаться практически в любом месте перегруженного города. Их лишние «друзья» в полицейском управлении санкционировали выдачу этих ценных разрешений.

Хроническое запугивание торговцев Фултонского рыбного рынка, которые были вынуждены платить мафиози за «защиту», чтобы избежать ежедневных преследований их бизнеса.

А еще — нелегкая борьба честных маляров, плотников и бригадиров, которые подвергались жестоким нападениям, когда говорили на профсоюзных собраниях о том, что мафиози захватили их местные организации и разворовывают их социальные и пенсионные фонды.

Репортеру не требовалось особой смекалки, чтобы понять, что к 1970-м годам мафия действовала в нью-йоркском мегаполисе как суррогатное государство, нагло доминируя в жизненно важных бизнесах и навязывая всем свои невидимые поборы. На самом деле экономический взлет мафии во второй половине века был поразительным. По оценкам правительственного анализа, в 1960-х годах незаконная прибыль двадцати с лишним мафиозных семей превышала 7 миллиардов долларов в год, что примерно равнялось совокупным доходам десяти крупнейших промышленных корпораций страны. Львиная доля незаконных богатств доставалась самому могущественному сегменту конгломерата Коза Ностра — пяти нью-йоркским бандам.

На протяжении большей части двадцатого века муниципальные и правоохранительные органы Нью-Йорка казались равнодушными к этим преступным проискам. В 1970-е годы на вопрос о влиянии мафии чиновники в частном порядке признали, что предыдущие попытки вытеснить ее были в основном тщетными, а общественность не возмущалась подобными бессмысленными репрессиями. Тогда власти также считали, что общественность в основном терпимо относится к мафиози, считая их не представляющими угрозы для населения, рассматривая их как слабо организованную группу, занимающуюся в основном ненасильственными преступлениями, такими как букмекерство и содержание популярных районных игорных притонов.

Апологеты утверждали, что жесткое регулирование оптовой торговли продуктами питания, строительства и вывоза мусора может привести к серьезным экономическим проблемам. Мэрия и многие правоохранительные органы молчаливо соглашались с мафией по принципу «свободы действий». Почти все власть имущие были довольны, пока продукты поступали в рестораны и супермаркеты, строительные проекты были завершены, а мусор вывозился по графику. По общему мнению, пока нет постоянных жалоб, нет и причин для раздувания проблем, связанных с участием мафии в производстве товаров первой необходимости.

Слишком долго большинство редакторов СМИ придерживались схожих взглядов с официальными властями. Они предпочитали сообщать о сенсационных убийствах или междоусобных войнах мафии, а не проводить дорогостоящие долгосрочные расследования, чтобы задокументировать экономическое влияние Коза Ностра и ее манипуляции с муниципальными учреждениями. Значительная часть средств массовой информации предпочитала гламуризировать мафиози как неотъемлемый и колоритный сегмент хаотичной структуры Нью-Йорка. Несмотря на криминальное прошлое и подозрения в причастности к многочисленным убийствам, Джон Готти, Джоуи Галло и Джо Коломбо получили статус знаменитостей и часто изображались не как безжалостные убийцы, а как безрассудные народные герои, выступающие против истеблишмента.

В самом деле, часто повторяющиеся сюжеты газет и телевидения тонко восхваляли мафию, ссылаясь на ее грозное присутствие и низкий уровень уличной преступности в преимущественно итало-американских районах. В условиях роста хищнической преступности два оплота мафии — манхэттенская Маленькая Италия и бруклинский Бенсонхерст — были представлены как безопасные убежища для жизни. Эти статистические данные не освещались и не подчеркивались. Важно отметить, что гангстеры полагались на сочувствующих жителей района, которые предупреждали их о присутствии агентов правоохранительных органов и подозрительных чужаков, пытающихся посягнуть на их бастионы. Благодаря таким «сторожевым псам» их районы превращались в ксенофобские анклавы, что иногда приводило к насилию в отношении чужаков, особенно афроамериканцев и латиноамериканцев.

Легенда о безопасности в запятнанных мафией кварталах продолжает бытовать и в новом веке. Один приятель из пригорода выразил свое облегчение по поводу переезда дочери в Нью-Йорк, потому что она нашла квартиру в безопасном районе города — Маленькой Италии — под защитой местных «мафиози».

Мир организованной преступности совершенно не похож ни на одну другую журналистскую тему. Точные, документально подтвержденные данные о тайной деятельности мафии обычно трудно проверить. Пять семей никогда не публикуют ежегодных финансовых отчетов, а их боссы с радостью соглашаются на составление подробных личностных профилей. На протяжении более чем четырех десятилетий я собирал информацию по крупицам, прочесывая различные публичные и конфиденциальные записи, протоколы судебных заседаний, сделки с недвижимостью и досье федеральных и государственных правоохранительных органов, полученные на основании законов о свободе информации.

Также были проведены интервью с десятками действующих и бывших следователей, среди которых особо выделяется покойный Ральф Салерно, чьи энциклопедические знания и документация по американской мафии остаются неоспоримыми.

Кроме того, в книге рассказывается о мрачных подробностях борьбы осажденных рабочих с мафиози, контролировавшими их профсоюзы. Факты о трудовом рэкете были собраны с помощью Германа Бенсона и Джеймса Ф. Макнамары, двух пожизненных сторонников реформы профсоюзов, которые смогли найти свидетелей захвата мафией их местных организаций. Бенсон — основатель Ассоциации профсоюзной демократии, главной национальной общественной организации, помогающей активистам бороться с коррупцией и проникновением организованной преступности в рабочее движение. Макнамара, бывший профсоюзный организатор, стал экспертом-консультантом по вопросам трудового рэкета для нескольких правоохранительных органов.

Убедить признавшихся мафиози и их подручных откровенно поговорить всегда непросто. Мне посчастливилось добиться того, что некоторые из них разгадали таинственные коды и культуру мафии и рассказали об искусстве выживания в нестабильной криминальной среде.

Один из прорывов в изучении современных преданий и традиций Коза Ностра произошел в начале 1980-х годов благодаря статье в стиле New York Times. Мафиози по имени Пеллегрино Масселли был центральной фигурой в громком деле о предполагаемой наживе мафии на проекте нью-йоркского метро и загадочном убийстве. Большинство журналистов с удовольствием называли его по прозвищу «Мясник». Поскольку «Таймс» запрещает использовать уничижительные прозвища, в моих материалах гангстера всегда называли с почтением: «мистер Масселли». Очевидно, не зная газетного этикета, Масселли, ни с того ни с сего, позвонил и сделал комплимент за то, что я проявил к нему должное «уважение» в печати. Он также вызвался дать интервью в своей тюремной камере о сделке с метро и бандитском убийстве своего сына.

Эта встреча положила начало отношениям, которые продолжались до самой смерти Масселли — от естественных причин. В течение пяти лет Масселли, при условии, что он никогда не будет назван в новых историях, давал советы по поводу событий, связанных с мафией, и просвещал в отношении укоренившихся обычаев Коза Ностра. Особенно откровенно он рассказывал о патологическом складе ума своих коллег-мафиози и о том, как они оценивают поведение друг друга. Для обычного человека совершение убийства может быть ужасным поступком, но Масселли объяснил, что убежденный мафиози не боится насилия. Более того, начальство и коллеги аплодируют ему, если «работа выполнена профессионально и грамотно», даже если для «удара» нужно убить хорошего друга.

Длительное интервью с другим признанным мафиози, Энтони Аккеттуро, позволило получить уникальное представление об опыте и мышлении ветерана Коза Ностра. Будучи долгое время «капо», главой команды или подразделения в Нью-Джерси, Аккеттуро после заключения в тюрьму за рэкет согласился на допрос и свободно вспоминал о своей карьере в мафии и отношениях с важными мафиози.

Убедительная информация о деятельности мафии на Уолл-стрит и других финансовых преступлениях поступила от «соратника» или помощника Коза Ностра. Провозгласив себя «реабилитированным», он рассказал о различных схемах, запущенных для обмана инвесторов, когда мафия наживалась на мании фондового рынка в 1990-х годах. Он объяснил это желанием успокоить свою совесть и предотвратить попадание будущих лохов в финансовые ловушки организованной преступности. Каковы бы ни были его причины, информация оказалась точной. Чтобы защитить его от мести, его личность не разглашается.

В последние годы своей жизни Фрэнк Рагано, по собственному признанию «адвокат мафии», вел подробный рассказ о гнусных юридических и социальных связях с известными мафиози. Перед смертью Рагано поклялся искупить вину за этические недостатки, которые заставили его защищать Коза Ностра в суде и за кулисами. С запозданием он признал, что амбиции заставили его представлять мафию как быстрый путь к богатству и признанию в качестве важного адвоката. Он предоставил беспрецедентный материал о личностях и махинациях своих главных клиентов — двух могущественных боссов Юга, Санто Трафиканте и Карлоса Марчелло, и их союзника, главы профсоюза рабочих Джимми Хоффы. Он также знал интимные подробности ненависти мафии к президенту Джону Ф. Кеннеди и его брату Роберту и желал им смерти.

Эти недавние рассказы инсайдеров мафии и легиона перебежчиков в сочетании со множеством разведывательных отчетов ФБР и других правоохранительных органов внесли огромный вклад в историю и понимание феномена преступного мира. Коллективной целью пяти семейств Нью-Йорка было разграбление самого богатого города и региона страны. Вот сага о том, как они это сделали.

1. Пламенный святой

«Если я предам своих друзей и нашу семью, я и моя душа будут гореть в аду, как этот святой».

Когда Тони Аккеттуро произносил эту надгробную клятву, святая картина в его руке сгорела. Группа кивающих, с каменными лицами мужчин выстроилась в ряд, чтобы обнять его, поцеловать в щеку и энергично пожать ему руку — коллективный жест торжественного поздравления. Для Аккеттуро это был самый памятный момент в его жизни. Церемония запала ему в душу; его главная амбиция была удовлетворена. Теперь он был новым членом эксклюзивного, тайного кружка: он был «сделанным» человеком в американской мафии.

Двадцать лет верной службы, сначала в качестве сурового ростовщика, а затем в качестве главного «добытчика» денег для важных мафиози Нью-Джерси, окупились для Аккеттуро с лихвой. Еще днем он интуитивно понял, что этот день будет знаменательным. Ему было приказано встретиться с Джо Абате, затворником, который редко встречался лицом к лицу с подчиненными, хотя их прибыльные вымогательства, азартные игры и ростовщичество обогащали его. Абате, проницательный капо в «боргате» или «бругарде» — так на мафиозном сленге называют преступную группировку, которая происходит от сицилийского слова, обозначающего сплоченную общину или деревню, — курировал все операции в Нью-Джерси для преступной семьи Луккезе.

Абате ждал Аккеттуро в заранее оговоренном месте на оживленном автобусном терминале Портового управления в Мидтауне Манхэттена. Будучи капо или капитаном, Абате был импресарио для более чем сотни гангстеров, которые ежегодно незаконно добывали миллионы долларов для себя и, как десятину, отправляли часть своих доходов администрации, главарям семьи Луккезе по ту сторону реки Гудзон в Нью-Йорке. Уже в возрасте семидесяти лет Абате не был похож на пенсионера. Высокий, худощавый, почти прямоходящий, он приветствовал Аккеттуро отточенным рукопожатием и бодро зашагал от автобусного терминала.

В тот июньский день 1976 года разговор был недолгим, поскольку Аккеттуро, который был почти на сорок лет моложе своего капо, ускорил шаг, чтобы не отстать от энергичного пожилого человека. Аккеттуро, крепкий, мускулистый, весом в двести фунтов при росте в пять футов восемь дюймов, знал по горькой встрече с Абате, что с ним никогда не стоит заводить светские беседы. Среди мафиози Нью-Джерси Джо Абате был страшен, ветеран боевых действий с возвышенной аурой. Он был стрелком Аль Капоне в Чикаго, когда Капоне был самым известным гангстером Америки в 1920-х годах. В присутствии Абате следовало прямо отвечать на его вопросы и без колебаний выполнять его приказы.

В нескольких кварталах от автобусного терминала, на швейной фабрике в манхэттенском Гармент-центре, Абате познакомил Аккеттуро с человеком с мрачным лицом, который должен был отвезти их в другое место. Это был Эндимо «Том» Паппадио, важный солдат, отвечавший за обширные трудовые поборы, книготорговлю и ростовщичество Луккезе в Гармент-центре. Как и короткая прогулка до Швейного квартала, тридцатиминутная поездка прошла в молчании, пока они не остановились перед простым каркасным домом. Не зная большей части Нью-Йорка, Аккеттуро решил, что они находятся в Бронксе, районе к северу от Манхэттена.

В унылой гостиной их ждали несколько незнакомых Аккеттуро мужчин, один из которых представился Тони Коралло. Аккеттуро знал, что в изолированной планете мафии этот неулыбчивый, невысокий, коренастый мужчина лет шестидесяти широко известен под другим именем — «Тони Дакс». И он прекрасно понимал, что представляет собой это имя. Антонио Коралло, чье прозвище появилось благодаря тому, что он всю жизнь избегал арестов и повесток в суд, был боссом всей семьи Луккезе. Небольшая группа мужчин собралась в гостиной по одной причине: тайная церемония, которая должна была превратить Аккеттуро в «Человека чести», полноценного «сделанного» мужчину.

Тони Аккеттуро было известно, что «книги» — реестры членов пяти мафиозных семей Нью-Йорка — были закрыты уже двадцать лет. Недавно прошел слух, что списки, наконец, вновь открыты для достойных людей. Аккеттуро мучительно размышлял о своем будущем, желая покончить с долгим ученичеством и получить желанное членство в качестве «солдата».

«Для того чтобы сдать вступительный экзамен, мафия требует участия в жестоком преступлении — часто убийстве — или стать крупным добытчиком для семьи. Аккеттуро был уверен, что он сделал свои кости, получив высокие баллы в обеих категориях.

Аккеттуро слышал, как старшие мужчины намеками рассказывали о ритуале получения статуса. Он смутно представлял себе, что он включает в себя произнесение древних клятв верности, которые произносятся над пистолетом, ножом, изображением святого и подтверждаются кровопусканием через порезанный палец. Однако когда церемония закончилась, Аккеттуро был удивлен и слегка разочарован ее краткостью.

Без всяких предисловий Тони Дакс поднялся со своего кресла в гостиной, сказал: «Давайте начнем», а затем прямо заявил Аккеттуро, что он — «босс» семьи. Аккеттуро вручили изображение святого на квадратном листе бумаги, велели сжечь его спичкой и повторить клятву, которую мрачно произнес Коралло: «Если я предам своих друзей и нашу семью, я и моя душа будут гореть в аду, как этот святой».

Несмотря на резкость и неформальность обряда, Аккеттуро внутренне светился от восторга по поводу его значимости. «Я был вне себя от волнения. Это была величайшая честь в моей жизни. Они отличали меня от обычных людей. Я оказался в тайном обществе, членом которого хотел стать с детства, с тех пор как был подростком».

Вскоре после этого, вернувшись в свои притоны в Нью-Джерси, Аккеттуро узнал от старших членов, которые теперь могли открыто говорить с ним, потому что он получил ценное членство, о причине грубого посвящения. Абате и другие надсмотрщики из семьи Луккезе настолько высоко ценили его достижения и поведение, что атрибуты, используемые для посвящения обычных новобранцев, были сочтены излишними. Он уже знал основные правила и считался гораздо выше и лучше осведомленным о кодексе поведения мафии, чем большинство новых солдат. Не было никаких сомнений в том, что он подходит для «жизни».

В течение следующих двух десятилетий Аккеттуро сам наблюдал и узнавал от своих приближенных, как американская мафия конца XX — начала XXI века проводила типичную индукцию. Ритуал, созданный по образцу тайных практик с религиозным подтекстом, начатых мафией на Сицилии еще в XIX веке, был призван ознаменовать жизненно важный переход от «подражателя», сообщника в преступной семье, простого стритрейсера без престижа, к ограниченному рангу с чрезвычайными дивидендами и чрезвычайными обязательствами.

Хотя литургия была примерно одинаковой по всей стране, в Нью-Йорке, признанной столице американской мафии, среди пяти давно существующих банд преобладала жесткая формула. Кандидат должен был быть спонсирован капо, на которого он будет работать, и лично одобрен высшим лидером, представителем семьи, или боссом. Последним экзаменом было представление личности кандидата лидерам остальных четырех боргат для проверки на предмет наличия черных меток или негативной информации против него. Чтобы сохранить фиксированные размеры и силу семей и предотвратить несанкционированное расширение, потенциальный член мог быть добавлен только для замены умершего мафиози в его боргате.

Хотя новобранец, вероятно, догадывался о том, что приближается его ввод в должность, ему так и не сказали, что его ждет, или дату, когда его «выправят» и повысят в звании. В кратчайшие сроки ему велели «одеться», то есть надеть костюм и галстук, для неопределенного задания. Члены организации забрали и сопроводили посвященного на рукоположение. Чтобы избежать возможной слежки со стороны правоохранительных органов, часто использовался процесс «чистки» или «химчистки». Пассажиры могли менять машины в общественных гаражах. Они также бесцельно ехали до получаса, а затем «сворачивали в квадрат», медленно двигаясь с резкими поворотами, или меняли направление, чтобы уклониться от следователей, которые могли следить за ними в рамках обычного наблюдения.

Особые меры предосторожности были призваны скрыть место встречи от посторонних глаз, главным образом потому, что на ней должны были присутствовать босс семьи и другие высокопоставленные руководители, и защита их от лазутчиков из правоохранительных органов была первостепенной задачей.

В отличие от церемонии, которую он провел для Аккеттуро, на большинстве индукций Тони Дакс Коралло выступал с большей помпой и формальностью. «Знаете ли вы, зачем вы здесь?» — спрашивал он в самом начале, и от кандидата ждали правдивого ответа: «Нет». Эта шарада была устроена потому, что предполагалось, что введение в должность является тщательно охраняемым секретом, чтобы предотвратить утечку информации о личности главы семьи и ее членов среди следователей правоохранительных органов и посторонних лиц.

Продолжая, Тони Дакс объяснил: «Вы станете частью этой семьи. У вас есть какие-либо возражения против этого?»

Затем другой член группы, обходящей церемониальный стол, с помощью иглы, ножа или булавки укалывал палец кандидата, капая кровью на изображение святого. Когда кандидат держал окровавленное изображение, кто-то подносил к нему спичку, и Тони Дакс приказывал новому члену группы повторять: «Пусть я сгорю, пусть моя душа сгорит, как эта бумага, если я предам кого-нибудь в этой семье или кого-нибудь в этой комнате».

Развеяв пепел со святого образа, Коралло или один из его лейтенантов предупреждал новоиспеченного члена, что отныне потребности боргаты — включая совершение убийств — стоят выше любых других обязательств в его жизни. Посвященный больше не должен был хранить верность Богу, стране, жене, детям или близким родственникам — только преступной семье. Указы босса, который правил семьей как «отец», должны были выполняться мгновенно, даже если это означало пренебречь умирающим ребенком.

На церемонии, посвященной Томми Риккарди, давнему приятелю Аккеттуро, Тони Дакс и его приспешники тщательно перечисляли незыблемые правила и протокол семьи и мафии. Главным принципом была омерта — кодекс молчания, запрещающий малейшее сотрудничество с правоохранительными органами или, что более зловеще, информирование, донос на кого-либо в преступном мире.

Новый «человек-пуговица», или солдат, оставался под непосредственным контролем капо, который рекомендовал его к вступлению в организацию. Вся нелегальная деятельность солдата и даже его легальный бизнес «записывались» или «регистрировались» в семье через его капо, чтобы организация могла получать прибыль от этих проектов и использовать их для планирования преступлений и сделок. Доходы от легальной и нелегальной деятельности делились с капо солдата; какой-то процент, в зависимости от настроения босса, перечислялся ему в знак уважения и использовался также для нужд и накладных расходов боргаты.

В деловых или социальных вопросах только человек из семьи Луккезе и других боргата мог быть представлен другим мафиози как amico nostro, наш друг. К другим, связанным или работающим с мафией, обращались просто «друг» или «мой друг», предупреждая, что третий человек не является мафиози и в его присутствии не следует обсуждать секреты мафии.

А потрясающее слово «мафия» было изгнано из лексикона группировки. Его использование даже в частных разговорах было запрещено, поскольку оно могло быть расценено как улика на суде, если его подслушали свидетели обвинения или обнаружили следователи с помощью электронного подслушивания. Вместо этого, если требовалось упомянуть название организации, использовались более невинно звучащие Коза Ностра, Our Thing или инициалы C.N.

Несмотря на все знания, которыми новобранец мог обладать к моменту посвящения, его все же официально инструктировали о составе и полномочиях семейной иерархии. На вершине босс определял, какими преступлениями и рэкетом будет заниматься семья, назначал и снимал капо и других высокопоставленных руководителей.

Подобно императорскому цезарю, самым страшным произволом босса было решать, кому жить, а кому умереть. Убийства внутри семьи по внутренним причинам или устранение кого-либо за пределами боргаты могли быть санкционированы только им.

На церемониях посвящения обычно присутствовали «младший босс», второй по званию, который помогал вести повседневные дела семьи, и консильери, советник и консультант по семейным делам, а также по отношениям и спорам с другими мафиозными группировками.

Во время вводного инструктажа новому солдату раскрывались личности боссов четырех других крупных мафиозных семей Нью-Йорка (Дженовезе, Гамбино, Бонанно и Коломбо) и одной меньшей (ДеКавальканте), базирующейся в Нью-Джерси. Эта конфиденциальная информация сопровождалась предупреждением о том, что в случае встречи с боссом другой семьи ему следует проявлять максимальное уважение.

Наконец, несколько нью-йоркских семей завершили свою церемонию тикадой, что по-итальянски означает «связывание» или «прикрепление». Чтобы продемонстрировать внутреннюю солидарность своей тайной организации, все свидетели и новый член сцепляли руки, чтобы соединиться в «неразрывный узел братства», как объявлял босс.

Важным днем для Альфонсо Д'Арко в семье Луккезе стало 23 августа 1982 года. Капо велел ему «одеться, ты куда-то едешь», подобрал на углу улицы в манхэттенском районе Маленькая Италия и, как Тони Аккеттуро, отвез в скромный дом в Бронксе. Четверо других кандидатов сидели в гостиной и ждали, когда их позовут в другую комнату, на кухню. Когда подошла очередь Д'Арко, его представили Тони Даксу Коралло и другим членам администрации, сидящим за столом.

«Ты знаешь, зачем ты здесь?» — спросил один из мужчин, и Д'Арко послушно ответил: «Нет».

«Ты станешь частью этой семьи, — продолжил мужчина. — Если тебя попросят убить кого-нибудь, ты сделаешь это?»

Д'Арко кивнул в знак согласия, и тут его палец уколол курок, а изображение святого сгорело. Один из мужчин, окружавших стол, снял полотенце, прикрывавшее пистолет и нож, лежавшие на столе. «Ты живешь с пистолетом и ножом и умрешь с пистолетом и ножом, если предашь кого-нибудь в этой комнате», — мрачно произнес оратор. В заключение Д'Арко повторил версию священной клятвы мафии: «Если я предам своих друзей и свою семью, пусть моя душа горит в аду, как у этого святого».

Позже, когда церемония для всех новобранцев была завершена, Дакс Коралло поднялся и попросил всех attaccata, то есть соединить руки. «La fata di questa famiglia sono aperti», — объявил Коралло, имея в виду, что дела этой семьи открыты. Затем он прочитал своим новым солдатам лекцию о базовых принципах, заповедях, впечатанных в памяти Д'Арко.

«Нам было сказано не торговать наркотиками, фальшивыми деньгами, крадеными акциями и облигациями, уважать семьи и других членов семьи и не водиться с женами или дочерьми других членов. Если возникают споры, которые вы не можете разрешить с членами организации, вы должны обратиться к своему капитану. Вы не должны поднимать руки на других членов семьи. Вы должны всегда держаться с уважением. Когда звонит ваш капитан, неважно, в какое время дня или ночи, вы должны немедленно откликнуться. Эта семья стоит выше вашей собственной семьи. Прежде всего, вы не должны обсуждать что-либо об этой семье с членами других семей. Если вы не будете соблюдать эти правила, вас убьют».

Коралло ввел еще одно нерушимое правило: полицейских и других представителей правоохранительных органов нельзя «убивать».

«О том, что произошло сегодня ночью, никогда нельзя говорить», — предупредил Коралло. Приказав группе еще раз собраться, он закончил по-итальянски: «La fata di questa famiglia sono chiuso» («Дела этой семьи закрыты»).

Послеобеденное мероприятие закончилось на безалкогольной и трезвой ноте: мужчинам предложили кофе, простые закуски и выпечку, после чего старые и новоиспеченные мафиози разошлись по небольшим группам.

Д'Арко узнал, что Коралло запретил заниматься наркотиками, подделкой и кражей акций и облигаций, потому что это были федеральные преступления, за которые полагался большой тюремный срок. У Коралло, как и у других лидеров мафии, были веские причины не допускать нападений на сотрудников правоохранительных органов. Убийство полицейского, следователя или прокурора могло вызвать ярость закона против мафии и сделать нормальный бизнес опасным. Кроме того, это правило было направлено на поддержание строгой дисциплины и предотвращение необдуманных, несанкционированных действий со стороны вспыльчивых солдат.

На следующий день после церемонии посвящения Д'Арко стал почетным гостем на ужине с другими членами команды, устроенном его капо. Это был повод представить его и двадцать с лишним членов его команды друг другу как равных. Новые товарищи Д'Арко со смехом объяснили ему, что произошло бы, если бы он отказался на церемонии в Бронксе принять членство в боргате: его бы убили на месте. Его отказ стал бы доказательством того, что он агент или информатор, пытающийся внедриться в семью.

В первые дни его членства в Коза Ностра ему передали больше обычаев и правил старшие солдаты. Некоторые шибболеты были странными, особенно те, что касались ухоженности и гардероба. Лидеры нью-йоркской мафии не одобряли, когда солдаты отращивали усы или носили ткани красного цвета. Усы считались показными, а красный цвет казался консервативно одетым иерархам слишком броским. Необъяснимо, но некоторые мафиози также считали, что красную одежду предпочитают «крысы», пискуны.

Несмотря на то что они всегда находились под властью капо и главарей администрации, для верных, амбициозных солдат, таких как Эл Д'Арко и Тони Аккеттуро, существовали огромные потенциальные преимущества. Человек, которого сделали человеком, автоматически получал большее уважение, престиж и возможность зарабатывать деньги. Для начала он получал право на большую долю добычи от своей преступной деятельности, чем та, что доставалась ему как подражателю или «подельнику» — человеку, работающему или сотрудничающему с семьей. Кроме того, новичок получал право на часть прибыли от других рэкетов, контролируемых семьей.

Еще одним подарком солдату было право организовывать и использовать в незаконной деятельности своих подражателей. Большинство подельников стремились стать людьми, но право на это получали только те, кто имел сицилийские или итальянские корни. Одно время почти все семьи принимали в свои ряды только тех, чьи мать и отец были итальянцами. Со временем это требование было смягчено: если корни отца были итальянскими, то претендент мог быть принят в семью. Независимо от его ценности для боргаты, сообщник без итальянского происхождения — даже если он служил наемным убийцей, совершающим убийства по заказу, или имел большой доход — никогда не мог быть принят. Неитальянец мог пользоваться большим уважением, но никогда не был бы признан равным мафиози самого низкого ранга.

Не менее важно и то, что, пока солдат соблюдал кодекс поведения мафии, ему были доступны финансовые и юридические связи семьи. Если он попадал в переделку и его арестовывали, семья оплачивала дорогостоящие услуги адвоката. Если же человек попадал в тюрьму, семейная администрация боргаты или его капо должны были содержать его жену и детей.

За верность и служение семье в жестокой и опасной обстановке полагался еще один важный завещательный документ: полис страхования жизни. Убить человека можно было только по приказу его босса и только за серьезное нарушение правил мафии. Другие люди, работавшие на боргату или участвовавшие в сделках с мафиози, были лишены подобной защиты. Если между ними возникал конфликт, их могли выпороть или покалечить по прихоти того или иного человека. Солдат мог быть уверен, что другие преступники, подозревающие или знающие о его связях, опасаются ранить или оскорбить его; смертоносная сила возмездия организации была хорошо известна в преступном мире.

Вступление в мафию в середине и конце двадцатого века было делом трудным и опасным, но недостатка в желающих не было, а для таких новобранцев, как Тони Аккеттуро, полноправное членство в организации было блестящим призом с выдающимся финансовым вознаграждением.

2. Рассказ Тумака

Приверженность кодексу чести мафии стала для Энтони Аккеттуро залогом славы и уважения в преступном мире. В итоге он занял высокое положение в высших эшелонах мафии и стал мультимиллионером.

Однако его ранняя жизнь не предвещала успеха ни на одном поприще. Один из шести детей, родившихся у сицилийских родителей-иммигрантов, Аккеттуро рос в 1940-х и начале 50-х годов в Орандже, захудалом пригороде Ньюарка, штат Нью-Джерси, где жили «синие воротнички». Его отец, Анджело, мясник и владелец мясного рынка Accetturo's Meat Market, безуспешно пытался заинтересовать Тони своим законным ремеслом. Юноша предпочитал совершенствовать свои таланты в бильярдных залах.

Образование его не интересовало, после шестого класса он стал хроническим прогульщиком, и родители, не придававшие особого значения традиционному образованию, согласились на ранний уход из школы, когда ему исполнилось шестнадцать. Едва выйдя из подросткового возраста, мальчик был отправлен жить к родственникам в Ньюарк, где зарекомендовал себя как грозный драчун в итало-американской уличной банде, состоявшей из пятидесяти-шестидесяти молодых грубиянов. В шестнадцать лет его репутация была закреплена, когда он костылем избил противника до потери сознания, за что получил прозвище «Тумак». Это прозвище, основанное на образе сурового пещерного человека, сыгранного Виктором Мьюри в фильме 1940 года «Миллион лет до нашей эры», понравилось молодому Аккеттуро, и он принял его как прозвище на всю жизнь.

Когда Аккеттуро не дрался, он в основном зарабатывал себе на жизнь тем, что «отмывал», вскрывал и крал монеты из музыкальных автоматов и автоматов по продаже сигарет, вызывая волну мелкой преступности, которая беспокоила окрестных торговцев, а главное — местную шишку, Энтони «Хэма» Деласко. Бывший профессиональный боксер, Деласко вызвал подростка на дисциплинарную лекцию. Из уличных разговоров и собственных наблюдений за тем, каким глубоким уважением пользовался Деласко в районе, Аккеттуро понял, что столкнулся с солидным человеком. «Эти машины принадлежат мне, — угрожающе сказал Деласко. — Я хочу, чтобы это дерьмо прекратилось».

Деласко также разглядел в агрессивном 17-летнем подростке потенциал и дал ему работу за 75 долларов в неделю. В обязанности подростка входила помощь в проведении «номеров» Деласко, незаконной азартной лотереи, и использование его мускулов для сбора долгов и платежей в его «ростовщических» операциях.

Аккеттуро с готовностью согласился, и хитрый мафиози вскоре обуздал независимую жилку своего аколита, преподав ему элементарный урок мафии. «Сходи за мороженым», — приказал Деласко однажды Аккеттуро, когда молодой человек стоял с группой восхищенных друзей на углу улицы. Смущенный Аккеттуро знал, что если он выступит в роли мальчика на побегушках, то будет опозорен перед своими приятелями. Но, понимая, что Деласко проверяет его послушание, он купил своему боссу мороженое.

«Я знал, что если я хочу остаться с Хэмом и учиться у него, он должен иметь надо мной абсолютный контроль, — объяснил Аккеттуро. — Он должен был сломать меня, и я взял в рот долото».

Аккеттуро стал призовым учеником Деласко, а затем и других мафиози, сменивших Деласко после его смерти. Единственный промах Тумака как подражателя случился, когда он доставил Джо Абате, суровому капо, пакет, набитый деньгами. Это была ежемесячная доля Абате от доходов филиала семьи Луккезе в Ньюарке, и он сидел один в припаркованной машине в ожидании вознаграждения.

Стремясь завязать знакомство с Абате, с которым он ранее не был знаком, молодой Аккеттуро отметил, что для него большая честь находиться в его присутствии. Абате ледяным тоном приказал ему выйти из машины и уехал. Через три часа Аккеттуро получил резкую отповедь от старшего мафиози Ленни Пиццолаты, которому позвонил Абате.

«Кто ты такой, чтобы начинать разговор с Джо Абате?» — рявкнул Пиццолата. рявкнул Пиццолата. — Если хочешь остаться в живых, никогда не упоминай его имя и говори только тогда, когда к тебе обращаются».

За исключением этой единственной ошибки, в 1950-60-е годы Аккеттуро плавно продвигался в боргате. Он резко проявил себя в конце 60-х годов, когда афроамериканское население Ньюарка резко возросло и чернокожие преступники начали силой отбирать территории с номерами у белых букмекеров. Опираясь на Аккеттуро и его банду вооруженных головорезов, группировка Луккезе удержала свою долю в играх с числами. Сотрудники полицейской разведки установили, что Аккеттуро пресек попытку вторжения на территорию Луккезе банды воинствующих «Черных пантер». Хотя обвинения в убийствах не были предъявлены, полиция подозревала, что подразделение Аккеттуро ответственно за несколько убийств, совершенных для сохранения господства мафии.

В 1979 году 77-летний Абате сбавил обороты и ушел на полупенсию. Дакс Коралло без колебаний назначил Аккеттуро своим капо из Нью-Джерси, продвинув Тумака на место старых солдат, которые ранее были его наставниками. Аккеттуро быстро продемонстрировал свои административные способности. Он расширил традиционные для семьи схемы азартных игр, ростовщичества и торговли наркотиками и начал заниматься трудовым рэкетом. Применяя тактику силового давления, нью-джерсийская банда получила контроль над коррумпированными профсоюзными чиновниками, расчищая путь для выкачивания средств из фондов социального обеспечения работников и угрожая компаниям остановкой работы под давлением мафии, если те не получат откупных за мирный труд.

Новый капо распространил деятельность семьи на Флориду, где он развивал аналогичные преступные предприятия в районе Майами и, в качестве побочной деятельности, занимался организацией скачек. Успехи Аккеттуро в преступном мире позволили ему вложить деньги и стать партнером в, казалось бы, законных предприятиях по продаже недвижимости, страхованию, аренде оборудования и других видах деятельности в Нью-Джерси, Флориде и Северной Каролине. Он содержал дома в каждом из этих трех штатов и планировал уйти на пенсию в Северной Каролине, где выдавал себя за респектабельного бизнесмена.

Его состояние выросло настолько, что он хвастался тем, что припрятал около 7 миллионов долларов в тысячедолларовых купюрах, драгоценных камнях, золоте и редких монетах в качестве аварийного гнезда в сейфе, спрятанном в хранилище за туалетным столиком в ванной. Пока богатство текло рекой, Аккеттуро процветал в тени, будучи относительно малоизвестным мафиози, его имя и значение были практически неизвестны, за исключением горстки экспертов по организованной преступности из правоохранительных органов Нью-Джерси.

Когда время от времени возникали проблемы с законом, Тумак мог позволить себе дорогостоящий адвокатский талант, чтобы добиться условных сроков или тюремного заключения на несколько месяцев за тяжкие преступления. У него были деньги и связи для взятки присяжным в размере 100 000 долларов, чтобы добиться оправдательного приговора для себя и двадцати членов его банды из Нью-Джерси, судимых по обвинению в рэкете. В другом случае его контора адвокатов добилась снятия с него обвинений в запугивании важного свидетеля по делу о нападении. Во Флориде сложное обвинение в заговоре было отменено благодаря заключению психиатров, которые признали его психически неполноценным для суда. Диагноз «пресенильное слабоумие», ранняя стадия болезни Альцгеймера, оказался полным обманом. «Я поскользнулся и ударился головой в душе, и болезнь Альцгеймера прошла», — рассказывал он друзьям, не скрывая ухмылки.

На протяжении почти четырех десятилетий мафия — Коза Ностра — с ее гнусными сделками, насилием и убийствами была для Аккеттуро жизнью, которую он принимал и лелеял. Он считал жизнь мафиози настолько достойной восхищения, что принял в свою команду одного из двух своих сыновей.

В его памяти запечатлелся день, когда он держал в руке пылающее изображение святого, клянясь в вечной верности охватившей его боргате. Еще до своего посвящения он понял, что самый непростительный проступок, который может совершить созданный человек, — это нарушение омерты, кодекса молчания. Наказанием за донос обычно служила пуля в затылок отступника, и Аккеттуро никогда не сомневался, что такая казнь была заслуженной.

Но после целой жизни верности Тумак, знаменитый, страшный капо, квинтэссенция успеха мафии, отказался от омерты и других принципов, которыми он когда-то жил. Он стал предателем. Прокурорам, следователям он раскрыл криминальные секреты десятилетий интриг. Его слова разоблачили десятки мафиози, которые следовали за ним и подчинялись ему как своему доверенному командиру. Более того, его отступление символизировало беспрецедентное недомогание, поразившее Коза Ностра. Омерта и другие максимы, которые на протяжении семидесяти лет защищали Аккеттуро и других самопровозглашенных людей чести, были подорваны неумолимыми внутренними и внешними силами.

С наступлением XXI века Коза Ностра оказалась под угрозой, как никогда раньше. За предыдущее столетие мафия сформировала в Америке уникальную и практически неприступную преступную организацию. И во многом ее пугающая мощь проистекала из арканного наследия, перенесенного в городскую Америку из провинциальной Сицилии.

3. Корни

Для случайного путешественника Сицилия на протяжении веков была заколдованной землей, одним из самых приятных мест на земле для жизни. Здесь можно было соблазниться необычайно любезными людьми, солнечной погодой, манящими пальмами и тонким ароматом цветущих апельсинов и лимонов.

Но эти пьянящие, поверхностные впечатления во многом оказались миражом. Более двух тысяч лет большая часть населения Сицилии терпела тиранию и подавление со стороны иностранных завоевателей и феодальных владык. С древнейших времен и до середины XIX века остров площадью девять тысяч квадратных миль подвергался набегам, вторжениям и даже торговле — фактически обмену на другие территории — со стороны иностранных правителей. Стратегическое и уязвимое положение Сицилии, расположенной почти в центре Средиземного моря, рядом с южной Италией и Северной Африкой, подвергало ее бесконечной череде оккупаций и притеснений со стороны финикийцев, греков, этрусков, карфагенян, римлян, византийцев, норманнов, арабов, французских, испанских, австрийских и, наконец, враждебных итальянских армий.

Сицилийцы выжили в этих условиях, сформировав культуру, в основе которой лежат два основных понятия: презрение и подозрительность к правительственным властям, а также тесные союзы с кровными родственниками и соотечественниками, столкнувшимися с теми же опасностями.

Анализируя фундаментальный осадный менталитет большого числа сицилийцев с точки зрения двадцатого века, Луиджи Барзини в своей книге «Итальянцы» отмечает: «Их учат с колыбели или они рождаются уже знающими, что должны помогать друг другу, быть на стороне друзей и бороться с общим врагом, даже если друзья не правы, а враги правы; каждый должен защищать свое достоинство любой ценой и не допускать, чтобы малейшая обида или оскорбление оставались безнаказанными; они должны хранить секреты и всегда остерегаться официальных властей и законов».

Со временем эти исторические и культурные основы породили скрытные кланы, на сицилийском диалекте — коски, для самосохранения от предполагаемых коррумпированных угнетателей. Не имея надежных государственных институтов для защиты себя и своего имущества, кланы, которые в основном проживали в сельской местности, полагались на скрытность, компромисс и вендетту, чтобы добиться справедливости в частном порядке.

В конце концов, тайные коски стали называться на Сицилии одним именем — мафия. За сотни лет они превратились из партизанских, неорганизованных групп самообороны в алчные, страшные банды, чьи основные понятия и принципы распространились, оказав глубокое влияние, далеко за моря, в Америку.

Как и многие другие корни сицилийской мафии, происхождение ее названия окутано фольклором и мистикой. Романтическая легенда гласит, что название родилось в конце XIII века во время восстания против французских анжуйских войск в Палермо, главном городе Сицилии. Согласно этой истории, сицилийская женщина погибла, сопротивляясь изнасилованию французским солдатом, и в отместку ее жених зарубил нападавшего. Этот причудливый эпизод якобы послужил толчком к созданию бунтарского лозунга, состоящего из первых букв каждого слова: «Morte alla Francia Italia anela» («Смерть Франции — крик Италии»). Восстание против французской оккупационной армии в 1282 году было названо «Сицилийской вечерней», потому что сигналом к сопротивлению послужил звон церковных колоколов для вечерней молитвы.

Менее романтичное и более вероятное происхождение названия «мафия» — это комбинированное сицилийско-арабское сленговое выражение, означающее защитника от высокомерия сильных мира сего. Вплоть до XIX века на Сицилии широко бытовало выражение «мафиозо» — член мафии, обозначавшее некриминального, решительного человека с врожденным недоверием к централизованной власти.

«Мафиози не ссылался на государство или закон в своих частных ссорах, а добивался уважения и безопасности, завоевывая репутацию жесткого и мужественного человека, и улаживал свои разногласия дракой, — отмечал английский историк Эрик Хобсбаум. — Он не признавал никаких обязательств, кроме тех, что были предусмотрены кодексом чести или omertà (мужественности), главная статья которого запрещала давать информацию государственным властям».

Для сицилийца XIX века с культурным наследием вековых опасностей и угнетения истинная мужественность заключалась в независимом высокомерии, при котором мужчина хранит молчание в случае преступления. Сицилиец оставлял за собой право на личную вендетту, месть, за преступления, совершенные против него самого и его родственников.

Мафиозные кланы никогда не функционировали под единым, централизованным командованием на всем острове. Они возникали как региональные банды, организованные в первую очередь для защиты конкретных местных интересов от иностранных агрессоров и злоумышленников из других регионов Сицилии. Уже в середине XIX века мафиози изображались некоторыми писателями как патриоты-партизаны, защищавшие и поддерживавшие священные традиции острова. Кланы также назывались «семьями», глава каждой из которых назывался падрино, отец, или capo di famiglia, самодержавный глава семьи, который решал споры и разногласия в своей большой группе.

В 1860 году Джузеппе Гарибальди, военный герой Рисорджименто, движения за объединение Италии, высадился на Сицилии с тысячей бойцов-добровольцев, которых за характерное военное облачение прозвали «краснорубашечниками». Опираясь на народную поддержку на острове, Гарибальди легко разбил войска короля Двух Сицилий, и последний испанский монарх Бурбон был свергнут.

Среди повстанцев, поддержавших армию Гарибальди и его призыв к социальной справедливости, было около двух тысяч грубых крестьян из сельской местности, которые, в зависимости от экономических условий, попеременно работали на полях и прятались в пещерах в качестве бандитов. Символизируя уважение, оказываемое этим крестьянам и разбойникам на полставки, Гарибальди прославил их как свой мафиозный отряд «Squadri della Mafia».

Через год после высадки Гарибальди и молниеносной военной победы Сицилия — территория размером с Вермонт — была включена в качестве провинции в состав новообразованного государства Италия. В 1863 году на Сицилии появилась пьеса под названием «I Mafiosi della Vicaria», действие которой происходит в тюрьмах Палермо. Мафиози в этой драме были угнетенными, но доблестными патриотами и заключенными, которые демонстрировали свою физическую смелость в ножевых дуэлях. Пьеса гастролировала по Сицилии и Италии, и ее постановки сыграли важную роль в том, что слова «мафия» и «мафиози» вошли в общий язык Италии. В итальянском словаре 1868 года слово «мафия» в некриминальном смысле обозначало «браваду».

Однако уже через десять лет освобождение и устранение старых авторитетов принесли на остров массовые беспорядки и разгул преступности. Эти условия создали благоприятные условия для наиболее организованных мафиозных косков, которые смогли мобилизовать небольшие частные армии стражей порядка. Воспользовавшись беспорядком, судебным и правительственным вакуумом, они перешли к изощренным формам преступной деятельности. В период отсутствия закона и порядка коски требовали от богатых землевладельцев и бизнесменов систематических выплат за охрану их собственности от вандалов и защиту их самих и их родственников от похищений и выкупов.

Как ни странно, чтобы восстановить видимость закона и порядка, новое национальное правительство в 1870-х годах привлекло кланы для помощи в поимке наиболее жестоких бандитов, не связанных с мафией. Эти бродячие мародеры терроризировали остров и рассматривались как эпидемия преступности, угрожающая общественной безопасности и экономической стабильности Сицилии.

В награду за помощь мафии зарождающееся правительство в Риме тайно пообещало, что коски смогут без помех продолжать грабежи и экономическое господство над частью Сицилии в своем изысканном стиле. Римские чиновники, в основном выходцы из северной и центральной Италии, не были знакомы с тонкостями сицилийской культуры и рассматривали частную сделку как целесообразный компромисс. Самоуверенные, они полагали, что лидеры мафии будут служить временными посредниками между ними и населением острова и помогут поддерживать порядок, пока молодая конституционная монархия не наберет силу, чтобы навязать свою волю.

Однако это соглашение дало мафиозным семьям виртуальную лицензию и новый импульс. Самые сильные кланы находились на северо-западе Сицилии в районе Палермо; они стали действовать открыто и более нагло, не думая отказываться от своих привилегированных позиций.

Объединение Италии и создание нового правительства привели к распаду многих феодальных владений Сицилии и появлению определенной экономической свободы. Этими дополнительными возможностями воспользовались мафиозные группировки. В условиях, когда слабое центральное правительство смотрело на происходящее сквозь пальцы, кланы, по сути, стали заменой законному правительству, особенно в отдаленных сельских районах. Прибегая к насилию, семьи стали вымогать плату у новых и отсутствующих землевладельцев, чтобы гарантировать сбор урожая. Аналогичные поборы они инициировали и с купцов в городах и поселках, обещая использовать свое влияние, чтобы оградить их от преследований со стороны правительства, особенно сборщиков налогов.

Католическая церковь стала охотно сотрудничать с различными косками, полагаясь на них, чтобы защитить свои обширные земельные владения на острове и подавить требования крестьян о предоставлении им земли или более крупных выплат как фермерам-арендаторам. Благодарные за защиту, церковные лидеры воздерживались от осуждения тактики силового давления мафиози.

Когда это было выгодно «отцу» клана, он мог просто уполномочить своих мафиози дешево приобрести или монополизировать прибыльные предприятия, которыми хотела владеть семья. Семьи могли делать вид, что они служат благодетелями, защитниками и вершителями правосудия для бесправных крестьян и мелких торговцев, но их основной целью было самообогащение.

За любую помощь, которую мафиозная семья оказывала людям в бизнесе или в земельных спорах, приходилось платить. Рано или поздно от получателя услуги не слишком деликатным образом могли потребовать совершить какой-либо поступок — законный или незаконный quid pro quo — в качестве компенсации за помощь семьи.

Объединение дало сицилийцам право избирать представителей в национальный парламент и местные органы власти. Эта демократическая реформа также стала благом для кланов. С помощью запугивания и контроля над блоками избирателей мафиози помогли избрать множество политиков, которые в результате оказались в долгу перед ними и под их влиянием.

После объединения Италии на Сицилии наиболее распространенным образом типичного мафиози стал образ неумолимого исполнителя закона с лупарой — ружьем, перекинутым через плечо, стремящегося вершить правосудие в стиле мафии.

В конце XIX века сильнейшие коски стремились укрепить свою власть и противостоять посягательствам конкурирующих семей, приняв новую практику: ритуал клятвы верности на крови омерта. Приняв ее, новый член считал себя избранным в рядах onorato società, или почетного общества, и как «человек чести» и «человек уважения» мог насмешливо похвастаться: «Король Италии может править островом, но управляют им люди моей традиции».

Амбивалентное почтение и страх, внушаемые каждым кланом, выразил сицилийский фольклорный авторитет и супернационалист Джузеппе Питре: «Мафия — это сила личности, нетерпимость к высокомерию других, — писал Питре на рубеже веков. — Мафия объединяет идею красоты с превосходством и доблестью в лучшем смысле этого слова, а иногда еще и осознание себя мужчиной, уверенность души и дерзость, но никогда не высокомерие, никогда не надменность».

Рисорджименто принесло новую форму правления, но не процветание миллионам безземельных крестьян и обедневших рабочих на юге Италии и Сицилии. Иммиграционная политика Соединенных Штатов в XIX веке и начале XX века стала магнитом для итальянцев, особенно сельских сицилийцев, которые стремились вырваться из экономических и социальных трудностей своей родины.

В период с 1890 по 1920 год в Америке поселилось около четырех миллионов итальянских и сицилийских иммигрантов. Подавляющее большинство из них были законопослушными ремесленниками, фермерами и неквалифицированными работниками. Но, как и в каждой большой этнической категории иммигрантов, среди них были преступники, люди, скрывающиеся от закона и знающие традиции мафии, а также мелкие мафиози, ищущие новых возможностей или спасающиеся от вендетты.

Во время этой волны иммиграции ни одна из сицилийских коски не пыталась создать плацдармы или филиалы в Соединенных Штатах. В конце концов, в этом не было необходимости. На Сицилии мафиозные семьи принадлежали к числу привилегированных «имущих», а не угнетенных «неимущих». У них не было причин отказываться от своего завидного и комфортного положения в жизни ради рискованных авантюр в чужой стране.

Новый Орлеан был одним из самых первых американских портов, куда прибывали итальянские иммигранты. Они прибывали на кораблях, которые называли «лимонными лодками», потому что на них перевозили цитрусовые, а также пассажиров из Сицилии и южной Италии.

В истории американской мафии Новый Орлеан случайно стал «Плимут Рок» Коза Ностра — местом, где появились первые сицилийские и южноитальянские гангстеры в Америке. Это были мелкие преступники, подражавшие тактике оригинальной мафии и даже использовавшие название тайного общества. В конце концов их потомки и преемники превратились в настоящую американскую мафиозную семью.

К 1890 году в Новом Орлеане проживало более тысячи итальянских иммигрантов, и две жестокие банды боролись за контроль над стивидорным бизнесом в порту. В самый разгар вражды был застрелен начальник полиции Дэвид Хеннесси, которого подозревали в получении взяток от одной из группировок. Это убийство привело в ярость многочисленную группу линчевателей, которые линчевали шестнадцать итальянцев, несколько из которых были обвинены в соучастии в убийстве начальника полиции.

Большое жюри, расследовавшее это дело, впервые документально подтвердило, что в Соединенных Штатах появилась мафия в той или иной форме, и показало, как трудно найти информацию об этой малоизвестной структуре. В своем отчете в 1891 году присяжные заявили: «В результате проведенных нами исследований было установлено существование тайной организации под названием «Мафия». Доказательства получены из нескольких источников, которые сами по себе вполне компетентны подтвердить их истинность, а сам факт подтверждается длинным послужным списком кровавых преступлений, которые практически невозможно раскрыть или найти свидетелей».

Хотя первый случай проникновения мафии в страну произошел в Новом Орлеане, массы сицилийских и итальянских иммигрантов тяготели именно к северо-восточным городам, таким как Нью-Йорк. Кроме того, в начале 1900-х годов туда стекались подражатели мафиози и другие хищники. Эти бандиты охотились на своих соотечественников, которые адаптировались к другому языку и другим обычаям и с недоверием относились к американским правоохранительным органам.

На ранних этапах итальянской иммиграции полиция Нью-Йорка и других крупных восточных городов часто путала мафию с отдельными лицами и бандами, действовавшими под названием «Черная рука» (La Mano Nero). Черная рука», не имевшая прямого отношения к мафии, обозначала грубую технику случайного вымогательства, используемую отдельными лицами и небольшими бандами. Это не было организацией. Вымогатели доставляли письма, в основном бизнесменам и владельцам магазинов в итальянских кварталах, предупреждая их о тяжелых увечьях или смерти, если они не заплатят взятку за свою безопасность. Для усиления устрашения на каждом письме был напечатан пугающий символ — изображение черной руки, окаймленной ножом и черепом.

Столкнувшись с ростом преступности и убийств в итальянских кварталах, нью-йоркский полицейский департамент в 1883 году принял на службу своего первого офицера, говорящего по-итальянски, Джузеппе «Джо» Петросино. Уроженец южной Италии, Петросино иммигрировал в Нью-Йорк вместе с родителями в возрасте тринадцати лет и, прежде чем стать полицейским, работал чистильщиком обуви и подметальщиком улиц. Упорный, крепкого телосложения, Петросино был ростом всего пять футов три дюйма, и чиновникам пришлось отказаться от минимального требования департамента к росту, чтобы принять его на службу.

В отличие от неэффективных англоговорящих офицеров и детективов, которые не могли найти улики, не говоря уже о раскрытии преступлений, в итальянских и сицилийских участках, трудолюбивый, знающий улицы Петросино доказал свою состоятельность в поимке опасных подозреваемых. В 1895 году Теодор Рузвельт, бывший в то время высшим гражданским полицейским чиновником города, повысил Петросино до детектива. Мастер маскировки, владеющий несколькими итальянскими и сицилийскими диалектами, Петросино приговорил к тюремному заключению более пятисот преступников. За свои подвиги он получил звание лейтенанта, и всякий раз, когда происходило серьезное преступление с участием сицилийцев или итальянцев, командиры кричали: «Пошлите за Даго».

Как и многие амбициозные полицейские на опасных должностях, Петросино рассчитывал на хорошие отзывы в прессе для продвижения своей карьеры и сообщал газетным репортерам о готовящихся арестах по громким делам. В частности, он помог знаменитому тенору Энрико Карузо, когда тот получил требование «Черной руки» о выплате 5 000 долларов — огромной суммы на рубеже двадцатого века. Карузо намеревался заплатить, пока Петросино не убедил его, что он откроет себя для все более крупных вымогательств. Детектив расставил ловушку и лично задержал человека, пришедшего за откупными Карузо.

Петросино пытался просветить полицейское начальство о том, почему итальянские преступники находят Нью-Йорк и другие крупные города такими заманчивыми мишенями. «Здесь практически нет полицейского надзора, — сообщал он в своем меморандуме. — Здесь легко купить оружие и динамит. Здесь нет наказания за использование вымышленного имени. Здесь легко скрыться, благодаря нашей огромной территории и переполненным городам».

К 1909 году к советам Петросино прислушались, и он возглавил подразделение из двадцати пяти человек, Итальянский отряд, когда комиссар полиции Теодор Бингхэм отправил его с секретным заданием в Италию и Сицилию. Новый американский закон позволял депортировать любого иностранца, осужденного за преступление в другой стране и прожившего в США менее трех лет. Имея на руках длинный список известных злодеев, Петросино должен был найти доказательства их преступных проступков в Италии и вернуться с доказательствами, чтобы выдворить их из Америки.

К несчастью, пока Петросино находился за границей, жаждущий публичности Бингхэм раскрыл суть его задания одной из нью-йоркских газет, и мафия на Сицилии узнала о прибытии детектива туда. Сицилийские мафиози, видимо, встревоженные тем, что Петросино копает на их заднем дворе, и решившие послать сигнал устрашения другим потенциальным американским следователям, настигли детектива в Палермо в первый же день его пребывания в городе. Он был застрелен при свете дня на многолюдной площади Марины, стоя у статуи Гарибальди. Профессиональные убийцы с близкого расстояния дважды выстрелили ему в затылок и один раз в лицо.

Вито Кашио Ферро, падрино мафии, заявил впоследствии, что именно он ответственен за убийство. Дон Вито недолго жил в Нью-Йорке и, видимо, был возмущен тем, что Петросино усердно расследовал дела сицилийских преступников.

На похоронах Петросино в Нью-Йорке 250 000 человек выстроились на улицах, чтобы отдать скорбную дань уважения проходящему мимо кортежу. В честь павшего героя город выделил небольшой сквер в нижнем Манхэттене под названием «Площадь лейтенанта Джозефа Петросино». Сегодня эта голая бетонная плита без скамейки служит разделителем дорог и островком безопасности для пешеходов в районе Маленькой Италии, в одном квартале от старого полицейского управления, где Петросино получил свой роковой последний приказ от комиссара Бингхэма.

Петросино стал единственным офицером нью-йоркской полиции, убитым во время заграничной командировки. Его убийцы так и не были пойманы. Спустя десятилетия, ближе к концу двадцатого века, нью-йоркские мафиозные семьи все так же прочно стояли на своих местах и вели себя так же вызывающе, как их предшественники ранее на Сицилии. По иронии судьбы, через дорогу от площади Петросино в 1980-х годах открылся ресторан La Donna Rosa. Его владельцем был Альфонс Д'Арко, в то время высокопоставленный мафиози. Ресторан, расположенный в непосредственной близости от мемориальной доски в память о крестовом походе лейтенанта Петросино против мафии, использовался Д'Арко в качестве безопасного места встреч преступной семьи Луккезе для разработки планов убийств и других преступлений.

4. Кастелламмарская война

В первые два десятилетия XX века преступники из числа итальянских иммигрантов в Нью-Йорке представляли собой либо недисциплинированные уличные банды, либо отдельных хищников. К 1920 году в Нью-Йорке проживало около миллиона итальянских иммигрантов, преимущественно из Сицилии и Южной Италии. Составляя около 15% населения города, они были теснимы в трех районах: Маленькая Италия и Восточный Гарлем на Манхэттене и Уильямсбург в Бруклине. Как и другие этнические преступные группировки, новоприбывшие мафиози и другие итальянские гангстеры в основном ограничивались тем, что убивали своих соотечественников. Ирландские хулиганы вели аналогичную деятельность в Вест-Сайде Манхэттена, а еврейские бандиты орудовали в Нижнем Ист-Сайде.

Политическое и социальное землетрясение — сухое законное право — произвело революцию в американской преступности для этих мелких итальянских, еврейских и ирландских преступников. В сочетании с другим потрясением — триумфом фашизма в Италии — эти два события значительно изменят роль мафии в Америке и превратят ее в главную преступную организацию страны.

В январе 1920 года вступила в силу Восемнадцатая поправка к Конституции, согласно которой производство и продажа всех алкогольных напитков стали федеральным преступлением. Историк Стивен Фокс назвал этот закон «этническим экспериментом по социальному контролю», попыткой сохранить англосаксонский характер нации от наплыва чужих культур. Сторонники запрета характеризовали его как крестовый поход, призванный защитить предполагаемые здоровые пасторальные ценности сельской Америки от упаднических больших городов и их огромного инородного населения.

Действительно, в аморальных городских центрах многие итальянские, еврейские и ирландские гангстеры быстро осознали значение закона и богатые возможности, которые он открывал для нового вида преступлений: бутлегерства, или поставки пива и выпивки законопослушной, но очень жаждущей клиентуре. В ночное время в квартирах, сараях, подсобных помещениях магазинов в этнических гетто Нью-Йорка появились примитивные заводы, прозванные «алки-варками».

В то же время на Сицилии полувековой период безмятежного роста мафии неожиданно оказался под угрозой. Фашистский режим Бенито Муссолини захватил контроль над итальянским правительством в начале 1920-х годов и стремительно двинулся вперед, чтобы уничтожить всю оппозицию абсолютному господству фашистской диктатуры. Будучи северянином, Муссолини хорошо знал о чрезвычайном влиянии мафии на Сицилии и ее историческом презрении ко всем национальным правительствам в Риме.

Антагонизм Муссолини по отношению к мафии разгорелся после прохладного и оскорбительного приема, оказанного ему во время визита на Сицилию в 1924 году. Глава коски дон Чиччо Кучча, который был мэром небольшого городка Пьяна деи Гречи, наглядно продемонстрировал мафиози свое неуважение к II Дуче (Вождю). Когда надменный Муссолини поднялся, чтобы произнести речь, главная пьяцца была пуста, за исключением сборища жалких нищих и деревенских идиотов, собранных мэром. На приеме в другом городе, несмотря на бдительность его телохранителей, мафии удалось украсть шляпу Муссолини.

Месть Муссолини была быстрой и требовательной. Он наделил безжалостного чиновника с севера Чезаре Мори тоталитарными полицейскими полномочиями и армией специальных агентов для искоренения мафии. Прозванный «железным префектом», которому помогали землевладельцы и бизнесмены, возмущенные властью мафии и ее поборами, Мори жестоко арестовал и бросил в тюрьму десятки «отцов» кланов и их солдат.

Одной из первых жертв войны Муссолини стал неосмотрительный дон Чиччо Кучча. Через месяц после оскорбления на пьяцце Муссолини в отместку приговорил дона Чиччо к длительному тюремному заключению без формального суда. (Обращение «дон» — это форма почета и большого уважения к человеку, а не наследственный или аристократический титул).

В качестве метода публичного унижения мафиози, которые все же представали перед судом, Мори соорудил железные клетки, чтобы выставлять их в залах суда. Огорченный медленными темпами одного из первых судебных процессов, Муссолини издал такое прямое указание: «Фашистское правосудие должно быть быстрым и решительным. Если процесс не пойдет быстрее, то ликвидация мафии будет завершена не раньше 2000 года».

До окончания массовых облав и судебных процессов Мори более 1200 подозреваемых мафиози были осуждены и приговорены к срокам от нескольких месяцев до пожизненного заключения. Центром репрессий стал Палермо, а обвинения обычно сводились к «объединению в преступную группу» и конкретным преступлениям — убийствам, вымогательствам, шантажу, грабежам и кражам.

Муссолини извлек выгоду из террора против мафии. Это был удобный предлог для арестов и ликвидации сицилийских либералов, левых и других политических оппонентов, которых ложно оклеветали как мафиози.

Сицилийская мафия никогда не разрабатывала план проникновения в Америку или создания филиалов в Соединенных Штатах. Однако подавление Муссолини-Мори оказалось настолько жестким, что привело к массовому бегству из Сицилии опытных и подмастерьев мафиози, спасавшихся от пыток и тюремного заключения. Неограниченный въезд в Соединенные Штаты закончился в 1924 году с принятием Закона о национальном происхождении, закона, который практически остановил иммиграцию из Италии. Не обращая внимания на иммиграционные ограничения и представляя себя политическими жертвами фашизма, многие сицилийские мафиози направились в Нью-Йорк. Им не составило труда пробраться в страну и установить связи с укоренившимися сицилийскими бандами.

Одним из самых первых нелегалов был Джозеф Бонанно, которому предстояло создать в Америке империю мафии. Бонанно, чей отец и близкие родственники были заклятыми мафиози, был родом из Кастелламмаре-дель-Гольфо (Замок у моря), прославленного бастиона мафии на западном побережье Сицилии. Его поездка в Америку была организована при финансовой и моральной поддержке членов клана в Кастелламмаре, которые ушли в подполье, чтобы пережить чистку Муссолини, и родственников-кастелламмарцев в Америке. В 1924 году, в возрасте девятнадцати лет, Бонанно пробрался в Соединенные Штаты с Кубы и направился в бруклинский район Уильямсбург, где уже вел дела иммигрантского кастелламмарского боргата.

Как и другие новоявленные мафиози, Бонанно был поражен радужными перспективами, которые открывал запрет. Это был «золотой гусь», — вспоминал он. Его первым незаконным предприятием стало открытие пивной в Бруклине вместе с другими молодыми иммигрантами из Кастелламмаре. «Когда я впервые занялся бутлегерством, я думал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой», — написал Бонанно в своей автобиографии «Человек чести», опубликованной шестьдесят лет спустя. «Я не считал это неправильным. Мне казалось, что это довольно безопасно, что полиция тебя не беспокоит. Бизнеса хватало на всех. Прибыль была огромной».

Нарушение или игнорирование поправки о запрете считалось у большинства американцев добродушным спортом, а не позором. После ратификации поправки Конгресс утвердил Национальный закон о запрете (обычно называемый Законом Волстеда), чтобы определить и укрепить закон. Все напитки, содержащие более 0,5 процента алкоголя, были запрещены как опьяняющие.

Бутлегеры, торговцы ромом и владельцы питейных заведений, утолявшие гигантскую жажду нации, рассматривались большинством государственных чиновников, судей и простых граждан как люди, предоставляющие необходимые товары и услуги. За исключением крошечного корпуса усердных и неподкупных федеральных агентов, местные и федеральные правоохранители смотрели на это сквозь пальцы, когда дело доходило до исполнения крайне непопулярного закона. Обеспечение соблюдения закона на национальном уровне было возложено в основном на недавно созданное Бюро по борьбе с запретами при Министерстве финансов. Это агентство вскоре стало посмешищем, его высмеивали за огромный конгломерат политически назначенных коррумпированных и некомпетентных халтурщиков, маскирующихся под следователей.

Большинство местных правоохранительных органов не проявляли особого энтузиазма в борьбе с бутлегерскими операциями. Более того, во многих штатах и сообществах, где политические настроения были «мокрыми» (против сухого закона), принимались законы, которые, как казалось, были выгодны бутлегерам. Штат Нью-Йорк, возможно, пошел дальше всех в деле защиты нелегальной индустрии. В 1923 году законодательное собрание Нью-Йорка отменило слабый закон штата о запрете, тем самым отменив любые требования местной полиции инициировать или помогать федеральным агентам в аресте нарушителей.

Воодушевленные слабым соблюдением закона в Нью-Йорке, сицилийские банды, еврейские и ирландские бутлегеры отказались от примитивных винокурен. Они разработали более сложные и прибыльные методы, контрабандой доставляя качественный алкоголь из Великобритании и Канады и открывая собственные тайные пивоварни. Помимо заморского клана кастелламмарцев, к концу 1920-х годов в Нью-Йорке процветали еще несколько слабо организованных сицилийских банд, в том числе с участием южных итальянцев из Неаполя, в основном за счет бутлегерства.

Прибыль пивоваренных заводов была огромной. Производство каждого бочонка пива обходилось менее чем в пять долларов, а доставка в питейное заведение приносила около 36 долларов. Нелегальный, не облагаемый налогами доход от поставок виски и других крепких спиртных напитков был еще больше.

В конкурентной борьбе между этническими соперниками сицилийско-итальянские бутлегеры не имели политического влияния ирландского преступного мира; ирландская полиция давала им преимущество в подкупе полицейских. А еврейские гангстеры были почти равны итальянцам по численности. Но у итальянских гангстеров было преимущество: их соперники признавали их более дисциплинированными, более злобными и более смертоносными, когда возникали драки за контроль над территорией и клиентами.

Крупнейшая итальянская банда Нью-Йорка середины 1920-х годов базировалась в Восточном Гарлеме и возглавлялась Джузеппе «Джо» Массерией, сицилийским иммигрантом средних лет. Невысокий и корпулентный, с пухлыми щеками и маленькими, узкими глазами, Массерия получил прозвище «Китаец». Однако Массерия окрестил себя «Джо Боссом» и стал первым, кто использовал это обозначение для главы американской мафиозной семьи вместо традиционного сицилийского титула «отец».

Возвышение Массерии опиралось на жестокий, пропитанный кровью послужной список. Он возглавлял банду, которая убила более тридцати противников в схватках за территории, занятые бутлегерами и нелегальными игорными операциями. Его любимым выражением, когда он отдавал приказ о казни соперника, было указание подчиненному: «Возьми этот камень из моего ботинка».

Несмотря на неатлетическое телосложение, Массерия обладал удивительной ловкостью, уворачиваясь от пуль, обгоняя и спасаясь от убийц в уличных засадах и перестрелках. Его плотские аппетиты были столь же грубыми, как и стремление к власти. Несколько раз в день он устраивал грандиозные трапезы, поглощая по три тарелки макарон только в качестве гарнира. Окопные привычки Массерии и отвратительные манеры поведения за столом — пища часто брызгала у него изо рта, когда он изводил сотрапезников, — породили у его недоброжелателей еще одно прозвище: «Джо-обжора».

Успех Массерии отчасти объяснялся внимательным поиском талантов для управления и защиты его рэкета. Тремя из его самых ярких молодых рекрутов, которые мальчишками эмигрировали в Америку, были Сальваторе Лукания, Франческо Кастилья и Гаэтано Луккезе. Луканья станет Чарльзом «Счастливчиком» Лучано, Кастилья сменит крестильное имя на Фрэнк Костелло, а Луккезе будет более известен как Томми «Трехпалый Браун». Позже это трио займет достойное место в пантеоне американской мафии.

В 1925 году клан кастелламмарцев омолодился благодаря приезду Сальваторе Маранцано, еще одного нелегального иммигранта, изгнанного с Сицилии под натиском Муссолини-Мори. Устоявшийся мафиози с почетным титулом дона Турридду, Маранцано, которому тогда было около сорока, был преданным защитником мафиозных традиций. Один из лучших воинов клана в старой стране, он приехал в Америку с небольшим состоянием и быстро занялся бутлегерством.

Не будучи мелким оператором, Маранцано построил качественные винокурни в Пенсильвании и на севере штата Нью-Йорк и взял под свое крыло 20-летнего Джо Бонанно. Бонанно подобрал отряд вооруженных стрелков, чтобы охранять грузовики с виски Маранцано, часто замаскированные под молочные цистерны, от угонщиков-конкурентов.

В отличие от Джо Босса Массерии, Маранцано считал себя утонченным, образованным европейцем. Хотя он плохо владел английским, Маранцано хвастался тем, что знает латынь и греческий, и на своем сицилийском диалекте basso profundo с удовольствием читал своим необученным и малограмотным приспешникам лекции о классической литературе и достоинствах своего кумира Юлия Цезаря. Для прикрытия своего бутлегерского бизнеса Маранцано создал в Маленькой Италии компанию, которая якобы занималась экспортно-импортной торговлей.

В бизнесе и личности Маранцано была и более суровая сторона, которую он раскрыл в монологе, обращенном к молодому Бонанно. Он предупредил своего протеже, что охота на животных — дело относительно простое, а вот лишение жизни другого человека требует смелости и осторожности. «Когда ты целишься в человека, у тебя дрожат руки, дергается глаз, трепещет сердце, мешает разум, — вспоминал Бонанно, как Маранцано советовал ему. — По возможности всегда прикасайся к телу, чтобы убедиться, что человек мертв. Человека труднее всего убить. Если он убежит, то вернется, чтобы убить тебя».

Эти слова вскоре оказались пророческими. В 1930 году другие члены «боргата кастелламмарцев» обратились к Маранцано за советом и руководством, когда Массерия потребовал выплаты 10 000 долларов в качестве дани, признающей его положение «босса Джо» среди всех нью-йоркских мафиози. Массерия также начал посылать киллеров против непокорных солдат Кастелламмаре. Пламенный Маранцано отказался подчиниться Массерии и признать его главенство, что привело к беспрецедентному крупномасштабному конфликту между двумя крупнейшими боргатами района. По мере того как росли потери, каждая сторона искала подкрепления у других нью-йоркских банд и у мафиози из других городов. В сицилийско-итальянском преступном мире о кровавой бойне мафии говорили как о «кастелламмарской войне».

В Нью-Йорке он начал издавать организационные указы для мафиози- кастелламмарцев и других боргатов. Вспоминая свое восхищение Цезарем, он хотел, чтобы семьи были построены по образцу военной субординации римского легиона. Возвышаясь над всеми остальными, отец, или босс, или представитель, должен был управлять с непререкаемым авторитетом. Его главным помощником или исполнительным офицером был sottocapo, нижний босс. Формировались экипажи или уличные отряды, decini, состоявшие из нескольких или более солдат или пуговичников. Во главе каждого отряда стоял капо или капитан, назначаемый боссом, и эти отряды были рабочими лошадками семьи для всех незаконных операций.

Маранцано также потребовал, чтобы правила мафии, которые были незыблемы на Сицилии, были навязаны всем нью-йоркским кланам. Его основополагающими заповедями, игнорирование которых каралось смертной казнью, были беспрекословное повиновение отцу, или боссу, и назначенным им офицерам; запрет на физическое нападение или оскорбление товарища мафиози; запрет на желание или ухаживание за женой или возлюбленной другого мафиози и, самое главное, соблюдение омерта, кодекса секретности.

Бесцеремонные действия Маранцано спровоцировали Лучано, который теперь считал его более отсталым в своем мышлении, чем был Массерия. Маранцано не только отказался от сделки о равенстве в Нью-Йорке, но и жаждал власти по всей стране.

От своего доверенного лица Томми Трехпалого Брауна Луккезе Лучано узнал еще более тревожные новости. Двуличный Луккезе сблизился с Маранцано и его главными лейтенантами и узнал, что Маранцано наметил Лучано для пулеметного убийства ирландским головорезом «Бешеным псом» Винсентом Коллом.

В соответствии со своим новым величием Маранцано перевел свою штаб-квартиру из Маленькой Италии в элегантный офис в здании на вершине Центрального терминала. Шпионы Луккезе сообщили Лучано, что у Маранцано проблемы с налогами, и он ожидает, что его фальшивые экспортно-импортные документы будут тщательно проверены Налоговой службой. В преддверии проверки Маранцано приказал своим телохранителям быть безоружными в его офисе, чтобы исключить возможность ареста за нарушение правил обращения с оружием.

Действуя быстро, чтобы застать Маранцано врасплох, Лучано решил, что офис Grand Central — его лучший шанс. 10 сентября 1931 года Лучано без предупреждения явился в офис, чтобы нанести визит вежливости Маранцано. Через несколько минут в офис ворвалась группа мужчин, объявивших, что они агенты налоговой службы. Ни один из них не был похож на сицилийца или итальянца, и ни Маранцано, ни его телохранители не подозревали, что это наемные убийцы. Прежде чем телохранители успели отреагировать, киллеры набросились на них и под дулом пистолета поставили их вместе с Луккезе и женщиной-секретарем, прижав их лица к стене.

Луккезе движением головы опознал Маранцано, и киллер втолкнул Маранцано в его личный кабинет. Послышались звуки борьбы, за которыми последовал шквал выстрелов. Через пять месяцев после уничтожения своего заклятого врага Джо Босса Маранцано лежал мертвый, его тело было разорвано пулями и ножевыми ранениями.

Историки организованной преступности не уверены, что Лучано с самого начала планировал убрать и Массерию, и Маранцано как динозавров, древние препятствия на пути прогресса и перестройки мафии. Худой, небольшого телосложения, темноволосый мужчина с бесстрастным, покрытым пятнами лицом, Лучано приехал в Нью-Йорк девятилетним мальчиком из деревни под Палермо. Бросив школу в четырнадцать лет, за десять лет он собрал список арестов за вооруженные ограбления, владение оружием, нападения, крупные хищения, азартные игры и хранение наркотиков. Примечательно, что большинство обвинений было снято, и, за исключением восьмимесячного срока, Лучано избежал длительного тюремного заключения. Тюремный психиатр метко охарактеризовал его как высокоинтеллектуального, но «агрессивного, эгоцентричного, антисоциального типа».

В подростковом возрасте Лучано выполнял только одну честную работу, работая грузчиком на шляпной фабрике за пять долларов в неделю. Он уволился на следующий день после того, как выиграл 244 доллара в кости, но использовал свой опыт работы на фабрике, чтобы спрятать героин, который он перевозил и продавал в коробках из-под шляп. В восемнадцать лет он признался надзирателю, что обычная работа не подходит для его характера. «Я никогда не был крошкой, и если бы мне пришлось быть крошкой, я бы предпочел быть мертвым», — сказал он офицеру, проводившему допрос. В лексиконе Лаки «кроха» — это обычный человек, который вкалывает на скучной или трудоемкой работе, откладывает деньги и не предается экстравагантным удовольствиям.

К двадцати годам за Лучано закрепилось прозвище Счастливчик, но неясно, получил ли он его за свои азартные подвиги, за то, что выжил после нападений с пистолетом и ножом, или из-за того, что американцы неправильно произносили его итальянскую фамилию. Ближайший вызов был сделан в 1929 году, когда его похитили, избили и привязали за руки к балке на складе в Стейтен-Айленде. Верный своему призванию, Лучано отказался рассказать полиции, кто его подвез и по какой причине. Этот эпизод оставил зазубренный шрам на его подбородке.

В Нижнем Ист-Сайде, будучи диким подростком, прежде чем присоединиться к банде Массерии, Лучано заключил союз с еврейскими гангстерами, который сохранился на всю жизнь. Ближайшими еврейскими компаньонами Чарли Лаки были проницательный Мейер Лански и непостоянный коллега Лански, Бенджамин «Багси» Сигел.

Среди нью-йоркских мафиози практически не было сомнений в том, что Лучано организовал убийство Маранцано и что команда киллеров была собрана его еврейскими единомышленниками. Однако Лучано распространил информацию о том, что у него есть неопровержимые доказательства того, что властный Маранцано без всякой причины готовился убить его, и поэтому убийство было оправдано по правилам мафии.

Клан кастелламмарцев представлял для Лучано единственную опасность в виде новой войны или покушения, чтобы отомстить за смерть своего вождя. Но заявление Лучано о самообороне было с готовностью принято даже самым верным протеже Маранцано, Джо Бонанно. Размышляя о властном поведении Маранцано после победы в жестокой схватке, Бонанно решил, что его покровитель был проницательным военачальником, но не смог приспособиться к культуре и тактике нового, американизированного племени. Несмотря на шесть лет, проведенных в Америке, Маранцано почти не говорил по-английски и не мог общаться с более молодыми преступниками, понимать их уличный говор и сленг.

«Маранцано был сицилийцем старого мира по темпераменту и стилю, — объяснял Бонанно в своей автобиографии. — Но он больше не жил на Сицилии. В Нью-Йорке он был советником не только сицилийцев, но и италоамериканцев».

Назначенный главой кастелламмарской боргаты, Бонанно увидел мудрость нового взгляда Лучано на мафию и принял то, что он назвал «путем мира». Когда война между ними закончилась, Лучано и Бонанно провели конклав с главами трех других крупных боргат в Нью-Йорке, которых Лучано считал согласными с его планами. Этими боссами были Гаэтано Гальяно, Винсент Мангано и Джо Профачи. Без какого-либо конкретного плана, в 1931 году из судорожного десятилетия сформировалось пять мафиозных семей.

Под разными названиями и с разными лидерами эти пять семей просуществуют до следующего столетия. Ни в одном другом американском городе не будет больше одной мафиозной семьи, и ни одна другая боргата не сможет сравниться по размерам, богатству, власти и влиянию ни с одной из нью-йоркских семей.

Перед окончанием года нью-йоркские боссы отправились в Чикаго на национальную конференцию с участием Аль Капоне, титана итальянской мафии Чикаго, и лидеров более двадцати других мафиозных группировок страны. Великий новатор Лучано рассказал о своих концепциях, как избежать внутрисемейных и межсемейных мафиозных войн и добиться прочного процветания. Он принял как прагматичную организационную структуру Маранцано, в которой бригады выполняли основную часть работы для семей, но добавил к ней изюминку в виде иерархии. Помимо сотокапо, подчиненного босса, у каждого семейного режима или администрации должен был быть консильери, опытный советник или дипломат, чтобы улаживать проблемы внутри семьи и разрешать вражду с другими боргатами.

Лучано видел практическую мудрость сицилийских традиций, полагающихся на омерту, абсолютную преданность семье, и многие другие правила и меры безопасности, которые Маранцано предлагал для предотвращения проникновения агентов правоохранительных органов. Эти поведенческие нормы должны были стать священным кодексом мафии, ее десятью заповедями.

Без обсуждений и споров боссы пришли к общему мнению, что в мафию по всей стране могут вступать только те мужчины, чьи родители были выходцами с Сицилии или юга Италии. Итальянское происхождение только одного из родителей было недостаточным для принятия в семью. Кровные линии были решающим фактором для определения благонадежности и принятия в семью в качестве человека чести. Размер каждой семьи определялся числом мужчин, которых она имела на тот момент, а замена допускалась только для умерших членов. Замораживание силы каждой боргаты было призвано предотвратить тайное расширение с целью доминирования над другими семьями и возможного разжигания территориальных конфликтов. Ограничение членства также рассматривалось как деловой способ отбора лучших и наиболее компетентных кандидатов.

Лучано ясно дал понять, что членство в мафии — это пожизненное обязательство; отставка или досрочный выход на пенсию не предусмотрены. «Единственный выход — это ящик», — подчеркивал Лаки.

Хотя кодекс и не был письменным документом, он отражал основополагающий принцип мафии: выживание каждой семьи и всей национальной мафии превыше потребностей и безопасности отдельного мафиози.

Поэтому каждая семья была обязана поддерживать жизнеспособность организации, которая могла бы выдержать любое нападение со стороны правоохранительных органов. Цель кодекса заключалась в том, чтобы позволить семье продолжать эффективно функционировать, даже если босс или другие иерархи будут устранены.

Организация будет верховной, а ее части — заменяемыми.

Лучано выдвинул еще одну идею, свое самое поразительное нововведение, не имевшее прецедентов ни в сицилийской мафии, ни среди американизированных гангстеров. Это было создание Комиссии, эквивалента национального совета директоров, который устанавливал бы общую политику и правила для всех семей в стране и разрешал бы территориальные и другие споры, которые могут возникнуть. Комиссия должна была стать жизненно важным связующим звеном между семьями по всей стране, обеспечивая сотрудничество и гармонию в совместных преступных предприятиях. Она была бы аналогом Верховного суда преступного мира, основной функцией которого было бы предотвращение военных действий при признании суверенитета отдельных групп.

Изначально Лучано и Бонанно хотели назвать новый орган «Комитет за мир», в честь его основной цели. Но молодые мафиози, выросшие в Америке, сочли это название слишком сложным для произношения на итальянском или сицилийском языках.

Четко определив ключевое положение Нью-Йорка в национальной структуре мафии, Лучано предоставил представительство в Комиссии всем пяти нью-йоркским семьям. Другие члены нового органа должны были быть из Чикаго и Буффало, с оговоркой, что при необходимости к ним могут быть добавлены еще семьи.

Выбор Чикаго был очевидным признанием силы, богатства и господства Капоне и его банды над многочисленными рэкетами на Среднем Западе. Боссом семьи Буффало стал Стефано Магаддино, еще один иммигрант из Кастелламмаре-дель-Гольфо. Магаддино очень уважали и боялись, поскольку он был двоюродным братом Джо Бонанно и имел деловые связи с мафиозными организациями на Среднем Западе и в Канаде.

Лучано удивил членов преступного мира тем, что настоял на том, чтобы каждая семья в Комиссии имела один голос, а все решения принимались большинством. Успехи в Нью-Йорке возвели его в ранг непревзойденного национального авторитета, и мало кто сомневался, что среди мафиозных боссов страны он был первым среди равных.

Не было бы никаких возражений, если бы Чарли Лаки выдвинул свою кандидатуру в качестве первого capo di tutti capi, босса боссов. Но Лучано понимал, что кровопролитие предыдущего десятилетия, когда семьи боролись за господство и монополии в преступном мире, кульминацией которого стала Кастелламмарская война, показало тщетность попыток навязать верховного лидера.

Мартин А. Гош, голливудский кинопродюсер, утверждал, что через тридцать лет после чикагского конклава Лучано вспоминал о нем, готовясь к созданию киноверсии жизни Лучано. Гош утверждал, что Лучано подытожил свою главную цель встречи такой красочной цитатой: «Я объяснил им, что вся эта военная хрень закончилась. Я объяснил им, что мы занимаемся бизнесом, который должен продолжать развиваться без взрывов каждые две минуты; сбивать с ног парней только потому, что они приехали из другой части Сицилии, — такое дерьмо создало нам дурную славу, и мы не сможем работать, пока это не прекратится». Хотя суть разговоров Гоша с Лучано нигде не была задокументирована, цитаты совпадают с рассказами следователей о целях Лучано на сессии в Чикаго.

Эксперты Коза Ностра сходятся во мнении, что все предложения Лучано по перестройке были приняты мафиозными семьями страны. План игры Лучано четко определял, что американские боргаты никогда не будут дочерними структурами или сателлитами сицилийской мафии. Опираясь на сицилийские традиции, в частности на омерту, независимые американские мафиози приспосабливались к уникальным социальным и культурным силам, существовавшим на их континенте.

По имеющимся данным, тайная встреча в Чикаго завершилась в отеле Blackstone, где Аль Капоне устроил пир, на котором делегаты, словно на оргии эпохи джаза, веселились, пользуясь услугами множества проституток.

Без ведома огромного правоохранительного аппарата страны в 1931 году американская мафия была создана специально для эффективного грабежа. И Нью-Йорк был ее эпицентром.

5. Грязные тридцатые

Для миллионов американцев 1930-е годы стали парадигмой тяжелых времен, десятилетием Великой депрессии. Эпоха, которую справедливо называют «грязными тридцатыми», была омрачена беспрецедентным экономическим обнищанием, крахом банков, закрытием фабрик, жестокими забастовками, заброшенными фермами, бездомными скитальцами, очередями за хлебом и суповыми кухнями. В 1931 году, в самый разгар кризиса, около пятнадцати миллионов человек, почти 25% рабочей силы страны, были безработными.

Однако новоиспеченные мафиозные семьи не испытывали никаких финансовых затруднений. Это десятилетие стало началом беспрецедентного процветания и сотрудничества, которое продлится еще долгое время. В 1931 году на чикагском конклаве высших мафиози Лаки Лучано, прозорливый криминальный гений мафии, заложил организационные основы, которые каждая из десятков существующих боргат использовала для создания сетей незаконных предприятий.

Джо Бонанно, один из боссов, присутствовавших при создании современной американской мафии, был доволен долгим периодом спокойствия, который открыла грандиозная затея Лучано. «В течение почти тридцати лет после кастелламмарской войны никакие внутренние распри не омрачали единство нашей Семьи, и никакое вмешательство извне не угрожало ни Семье, ни мне», — удивляется Бонанно в своей автобиографии.

Управленческая революция Лучано была призвана возвести оплот, который защитил бы и оградил его самого и других боссов от причастности к проступкам, совершенным их семьями. Таким образом, каждый главарь или крестный отец мог бы получать прибыль от преступной деятельности своей семьи, не рискуя попасть под обвинение или в тюрьму.

По иронии судьбы, хотя план Лучано обеспечил безопасность большинству его коллег-боссов, он был единственным нью-йоркским мафиози своей эпохи, получившим длительный тюремный срок.

Запрет на табачные изделия стал катализатором превращения соседских банд 1920-х годов в отлаженные региональные и национальные преступные корпорации. Такие люди, как Лучано, Бонанно и Луккезе, начинали как мелкие хулиганы и превратились в левиафанов преступного мира. Бутлегерство дало им возможность пройти обучение на рабочем месте в опасных условиях. Оно научило их планировать и управлять сложными механизмами, необходимыми для производства и поставки огромных партий пива и виски. Еще не достигнув двадцати-тридцати лет, эта новая поросль мафиози стала экспертом в создании небольших армий контрабандистов, дальнобойщиков, грузчиков и стрелков. Молодые миллионеры-мафиози также стали искусными в отмывании денег, чтобы избежать проблем с уклонением от уплаты налогов, и научились подкупать и манипулировать политическими и полицейскими контактами, чтобы избежать головной боли для правоохранительных органов.

Встреча в Чикаго прошла успешно. Была создана структура власти. Мафиозные лидеры страны молчаливо согласились собираться каждые пять лет на национальный криминальный форум — подобно съезду политической партии или религиозному синоду — для общения и обсуждения общих проблем.

Новые семьи Лучано и Бонанно пополнили свои ряды в результате кастелламмарской войны и необходимости подкрепления в дорогостоящей кампании. Хотя план Лучано и Комиссия объединили все боргаты страны в рамках общепризнанных правил и концепций, существовали региональные различия в отношении членства. Джо Бонанно отказался принять идею о том, что его боргата — это плавильный котел для всех итальянцев. Только люди с сицилийским происхождением, настаивал он, могут быть верны культуре и обязательствам Коза Ностра.

Ни одна из семей не позволила бы произносить название «мафия» для обозначения своих организаций. Нью-йоркские семьи приняли Коза Ностра (кодовое название мафии на Сицилии), чикагские называли себя «Аутфит», буффалоские — «Рука». Другие, особенно в Новой Англии, предпочитали нейтрально звучащее «Офис».

В конце концов, среди мафиози самым популярным способом идентификации «сделанного человека» стало простое выражение: «У него есть связи».

По мере того как гангстеры покидали Чикаго, большинство из них осознавало, что сухое право — машина по производству сочных денег — находится на смертном одре. Большинство населения и большинство политиков хотели отменить закон как неисполнимый, непопулярный и разлагающе влияющий на правоохранительные органы. Усугубляющаяся депрессия стала еще одним аргументом против сухого закона для новой администрации президента Франклина Д. Рузвельта в 1933 году; сторонники «отмены» утверждали, что она возродит легальную алкогольную промышленность и создаст тысячи новых рабочих мест.

В декабре 1933 года была принята Двадцать первая поправка к Конституции, отменяющая Восемнадцатую поправку, которая запрещала производство и продажу алкогольных напитков. В первую же ночь, когда закончился тринадцатилетний застой, в Нью-Йорке десятки тысяч праздношатающихся вышли на Таймс-сквер, чтобы устроить стихийный праздник. Для борьбы с толпой пришлось срочно задействовать почти всю городскую полицию, насчитывающую 20 000 полицейских.

Пять семейств нью-йоркской мафии были готовы к космическим переменам. Запрет на табачные изделия обогатил их настолько, что у них было достаточно стартового капитала и мускулов, чтобы финансировать новые рэкеты и преступления или просто перехватывать существующие у конкурирующих гангстеров из числа этнических ирландцев и евреев. В качестве примера финансовых ресурсов мафии можно привести кинопродюсера Мартина Гоша, который рассказал, что Лучано говорил ему, что в 1925 году его валовой доход только от бутлегерства составил не менее 12 миллионов долларов, а после расходов, в основном на содержание небольшой армии водителей грузовиков и охранников, а также на взятки сотрудникам правоохранительных органов и агентам, он получил 4 миллиона долларов прибыли.

Не успело сухое вещество сойти в могилу, как нью-йоркская мафия уже пировала на шведском столе из новых и расширенных традиционных преступлений: букмекерства, ростовщичества, проституции, торговли наркотиками, ограблений, захвата грузов и «игры чисел». «Рэкет» стал популярным термином для обозначения этих новых видов деятельности мафии. Использование слова «рэкет» в качестве сленга для описания деятельности преступного мира восходит к Англии XVIII века. Его точное происхождение неясно, хотя оно может быть связано с альтернативными определениями слова «рэкет»: шум, общественное возбуждение, разгул или веселье. В середине и конце XIX века этот термин вошел в обиход как название шумных частных вечеринок, которые устраивали ирландско-американские банды в Нью-Йорке. Для финансирования своих «рэкетов» члены банды требовали или вымогали взносы у торговцев и частных лиц, чье имущество и жизнь в противном случае оказались бы под угрозой.

Слово «рэкетир» — полностью американское изобретение, вероятно, придуманное газетным репортером для обозначения новаторской породы мафиози 1930-х годов.

Одним из приемов, который мафиози после введения сухого закона позаимствовали у исчезнувшей «Черной руки», было создание фальшивых «охранных» компаний для защиты предприятий от поджигателей и вандалов, которые могли повредить их имущество. Торговцы и рестораторы, отказавшиеся подписать контракт с этими фальшивыми охранными службами, часто обнаруживали, что их окна разбиты, а помещения охвачены подозрительными пожарами.

Еврейские гангстеры в Нью-Йорке изобрели искусство промышленного рэкета в Швейном центре, где было много еврейских рабочих и владельцев потогонных цехов. Еврейские бандиты были приглашены в эту отрасль обеими сторонами во время ожесточенных забастовок в 1920-х годах. Они работали в качестве бастующих на производителей, а некоторые профсоюзы использовали их в качестве горилл для запугивания владельцев фабрик и рабочих во время организационных акций. Когда противостояние закончилось, гангстеры, нелегально работавшие на обе стороны, остались, получив влияние в профсоюзах и ассоциациях менеджеров. Их союзы с профсоюзными лидерами давали еврейским рэкетирам возможность выбивать у владельцев деньги, угрожая остановкой работы и кампаниями по созданию профсоюзов. Кроме того, профсоюзы откупались от них, разрешая компаниям, принадлежащим мафии, работать без профсоюзов. Некоторые мафиози входили в компании в качестве тайных партнеров, получая откупные от основных владельцев в обмен на разрешение работать в непрофсоюзных магазинах или гарантию выгодных трудовых контрактов в случае объединения в профсоюз.

Лаки Лучано, единственный крестный отец, имевший тесные связи с ведущими еврейскими гангстерами во время сухого закона, без особого труда втянул еврейские рэкеты Швейного центра в свою сферу влияния. Еврейские гангстеры стали младшими партнерами и вассалами Лучано в одной из самых крупных и прибыльных отраслей города. По словам Джо Бонанно, который избегал слияний и сделок с еврейским преступным миром, Лучано в середине 1950-х годов был доминирующей фигурой мафии в швейной промышленности. «У Лучано были обширные интересы в швейной промышленности, особенно в Амальгамированном профсоюзе работников швейной промышленности», — писал позже Бонанно. Чарли Лаки предложил людям Бонанно занять важные посты в Amalgamated, который был главным профсоюзом, занимавшимся производством мужской и мальчишеской одежды. Получив власть в профсоюзе, Бонанно, как и Лучано, мог контролировать жизненно важные рабочие места, устанавливать условия профсоюзных контрактов и получать откаты от производителей.

Предложение Лучано было вежливо отклонено, потому что Бонанно не хотел быть обязанным другой семье. У независимого Бонанно была еще одна веская причина действовать самостоятельно: у него были свои связи в другом важнейшем профсоюзе швейной промышленности — Международном профсоюзе работников женской одежды.

Как и другие нью-йоркские боссы, Бонанно занимался многочисленными традиционными видами преступной деятельности и новыми «подставными» предприятиями, чтобы не терять времени и достатка. Он прибрал к рукам множество легальных предприятий: три компании по производству шуб, компанию по перевозке грузов, прачечные и поставщиков сыра. Кроме того, в Бруклине существовало похоронное бюро Джо Бонанно, которое, как подозревали, использовалось для тайного избавления от жертв, убитых семьей. По слухам, изобретательный Бонанно использовал специально изготовленные двухъярусные или двухэтажные гробы с потайным отделением под зафиксированным трупом, что позволяло хоронить два тела одновременно. Доходы от этих подстав были удобным средством для защиты от налоговых проверок и оправдания его образа жизни выше среднего.

В основе капиталистической философии Бонанно лежала базовая теория, которой руководствовался он и другие боссы: устранить любую конкуренцию. Нужно помнить, что в экономической сфере одной из целей Семьи было создание монополий, насколько это было возможно», — объяснял он в книге «Человек чести».

Помимо швейной промышленности, пять мафиозных семей использовали тактику силового давления и свое влияние в профсоюзах, чтобы контролировать и получать откаты от стивидорных компаний на бруклинской набережной, Фултонского рыбного рынка, оптовых рынков мяса и продуктов на Манхэттене и в Бруклине, строительных и грузовых компаний, а также отелей и ресторанов.

Сицилийско-итальянские банды даже вытеснили еврейских рэкетиров с их первых мест в бизнесе по производству кошерных кур стоимостью 50 миллионов долларов в год. Многочисленное еврейское население Нью-Йорка и его ортодоксальные диетические правила гарантировали постоянный спрос на взаимосвязанную птицеводческую отрасль. Еврейские «капюшоны» довольствовались простыми, старомодными тактиками защиты. Они устраивали небольшие разборки с перепуганными и беззащитными бизнесменами, пытавшимися сохранить свои компании и тела в целости и сохранности. Вдохновленная Томми «Трехпалым Брауном» Луккезе, мафия вынашивала более грандиозные планы. Боевики Луккезе оттеснили своих еврейских коллег и, став классической моделью промышленного рэкета, создали картель среди поставщиков живых кур, оптовых торговцев и компаний, занимающихся забоем скота. Луккезе создал мнимую торговую группу, Нью-йоркскую торговую палату живой птицы, и с помощью изощренного запугивания и обещаний больших прибылей заставил большинство предприятий кошерной курятины вступить в нее. Цены были зафиксированы, чтобы положить конец нормальной конкуренции, и каждой компании была выделена своя доля рынка. Взамен компания выплачивала вознаграждение, зависящее от валового объема продаж, птицеводческой ассоциации, возглавляемой мафией. Луккезе и его подручные, разумеется, получали немалую долю за создание картеля и недопущение новых компаний к конкуренции в Нью-Йорке. Компании, которые возвращали Луккезе часть своей прибыли, просто передавали «налог на преступность» через повышение цен своим клиентам.

В контролируемых ими отраслях, от швейного центра до набережной, мафиози получали дополнительную прибыль от незаконных азартных игр и ростовщических операций, которые обворовывали наемных работников.

Пять семей не допускали никакой конкуренции. Еврейские и ирландские гангстеры, управлявшие своими собственными могущественными бандами времен сухого закона, не оказали особого сопротивления стремлению мафии к абсолютному контролю. Даже Мейер Лански, самый влиятельный еврейский гангстер своего времени в 1930-40-х годах, нуждался в одобрении своих партнеров по мафии для большинства своих проектов. Лански сопровождал Лучано на съездах мафии, но ему никогда не разрешалось присутствовать на обсуждениях.

До прихода мафии бесспорным виртуозом еврейского криминала 1920-х годов был Арнольд Ротштейн. Его разносторонняя деятельность включала в себя международный бутлегерский бизнес, трудовой рэкет, махинации с акциями, скупку краденых бриллиантов и облигаций, торговлю наркотиками и игорные схемы.

Легендарным переворотом Ротштейна стала организация «скандала Блэк Сокс» — подтасовка результатов бейсбольной Мировой серии 1919 года, в которой чикагские «Уайт Сокс» потерпели поражение от «Цинциннати Редс». Известный на Бродвее как «Мозг» и «Большой банкнот», Ротштейн был не слишком привлекательной фигурой, мягко говоря, в шикарной одежде. Его власть обеспечивалась свитой жестоких приспешников, и он воспитал целую плеяду будущих еврейских и итальянских звезд преступного мира, включая Лански и Лучано. Считается, что харизматичный Ротштейн послужил вдохновением для гангстера Мейера Вольфсхайма из романа «Великий Гэтсби» Ф. Скотта Фицджеральда.

Все препятствия, которые Ротштейн мог создать для захвата мафией нью-йоркских рэкетов, были устранены еще до окончания сухого закона. В ночь на 4 ноября 1928 года его нашли шатающимся на тротуаре в Мидтауне Манхэттена с пулей в животе. Ротштейн прожил два дня, но, верный собственному кодексу омерты, отказался назвать стрелявшего или мотив. «Я с вами не разговариваю, — цитирует детектив его слова, сказанные на смертном одре в больнице. — Вы занимаетесь своим делом. Я буду заниматься своим». Он умер в возрасте сорока шести лет.

Джордж Вольф, еврейский адвокат в Нью-Йорке, представлявший интересы Коза Ностра и еврейских гангстеров в 1930-1940 гг., близко познакомился с новыми отношениями в этническом преступном мире. «Эти две группы всегда работали в удивительно хорошей гармонии, — комментирует Вольф. — Итальянцы уважали евреев за их финансовый ум, а евреи предпочитали тихо оставаться за кулисами и позволяли итальянцам использовать необходимые мускулы».

Сила мафии отчасти проистекала из главного оружия организованной преступности — убийства. На встрече в Чикаго в 1931 году боссы, образно говоря, закрепили правило, согласно которому только мафиози могут убивать мафиози. И если они могли убивать чужаков, то другим преступникам грозила смерть даже за угрозу в адрес «мафиози».

Один еврейский рэкетир, Майкл Хеллерман, предупреждал об опасности оспаривать власть мафии в денежных вопросах. «Евреи, чужаки, оказываются в проигрыше на любой сходке под председательством и руководством мафии, — ворчал он. — Почему-то мы всегда платили, даже когда были правы».

Во время сухого закона во многих районах Нью-Йорка господствовали ирландские гангстеры. Их самым могущественным и безжалостным иконой был Оуни Мэдден. Мэдден начал свою карьеру как хищный стрелок-угонщик в районе Адской кухни в суровом Вест-Сайде Манхэттена. Его эскапады времен сухого закона сделали его знаменитым миллионером с долями в двух десятках ночных клубов, включая знаменитый Cotton Club в Гарлеме. Репутация Мэддена, склонного к мести и коварству, а также его политическое влияние в мэрии были настолько сильны, что даже итальянские банды не лезли на его территорию.

Но смерть сухого закона и рост мафии убедили Мэддена, что он больше не сможет выжить или конкурировать в какой-либо сфере с итальянскими бандами. В 1933 году сорокалетний Мэдден объявил, что уходит из Нью-Йорка и переезжает на юг, в Хот-Спрингс, штат Арканзас. В то время Хот-Спрингс, город, славившийся своей податливой и коррумпированной полицией и государственными чиновниками, был прибежищем для преступников, не склонных к насилию. После ожесточенных боев в Нью-Йорке Мэдден нашел атмосферу Хот-Спрингса легкой добычей; он стал монархом незаконных азартных игр в этом городе.

Мафия добилась подобных успехов в борьбе со своими бывшими ирландскими и еврейскими конкурентами в других городах после введения сухого закона. Крупные ирландские банды в Чикаго и Бостоне и еврейские группировки в Детройте (Пурпурная банда) и Филадельфии столкнулись с двумя вариантами. Их либо убивали, либо склоняли к тому, чтобы они стали наемными работниками для совершения конкретных преступлений, либо позволяли работать в качестве послушных букмекеров, выплачивая мафии деньги за защиту.

Пока нью-йоркские семьи укрепляли свои организации в начале 1930-х годов, усилия правоохранительных органов по борьбе с ними были в лучшем случае бессистемными. Однако изолированные боссы внимательно следили за юридической ловушкой, в которую попал Альфонс Капоне, — делом об уклонении от уплаты налогов.

* * *

Место и дата рождения Аль Капоне точно не известны; по разным данным, он родился в конце 1890-х годов либо на юге Италии, либо, что более вероятно, в Бруклине, где он вырос. Как и многие другие гангстеры его эпохи, Капоне рано бросил школу и получил начальную подготовку в качестве бойца уличных банд. Работая вышибалой в баре и борделе, Капоне получил порез на левой стороне лица, благодаря чему за ним закрепилось зловещее прозвище «Лицо со шрамом».

Он прибыл в Чикаго в качестве телохранителя и вооруженного пистолетом человека как раз в то время, когда бушевали сухое право и пивные войны. К середине 1920-х годов Капоне проложил себе путь к вершине чикагских банд и управлял многомиллионными бутлегерскими, сутенерскими и игорными предприятиями. Бурная атмосфера, порожденная сухоядением, превратила гангстеров в знаменитостей прессы и героев-изгоев. Капоне грелся в лучах славы. Его любимыми высказываниями в интервью были: «Я просто бизнесмен, дающий людям то, что они хотят» и «Все, что я делаю, — это удовлетворяю общественный спрос».

Коренастый, лысеющий Капоне не пытался избегать камер и внимания. Он занимал места в ложе в первом ряду на бейсбольных матчах, где игроки стояли в очереди за автографами, устраивал пышные вечеринки в чикагских отелях и в своем 14-комнатном особняке на эксклюзивном острове Палм-Айленд во Флориде.

В конце концов, его заметность и жестокость дали обратный эффект. В День святого Валентина в 1929 году шесть членов банды его врага Джорджа «Багза» Морана и ни в чем не повинный оптометрист, зашедший в гости, были выстроены у стены гаража и расстреляны из пулеметов. Чикагские правоохранительные органы были в кармане у Капоне и не предприняли никаких серьезных усилий для расследования этой бойни или какой-либо деятельности Капоне. Однако ужасная резня в День святого Валентина спровоцировала администрацию президента Герберта Гувера на то, чтобы повесить что-то на надменного Капоне. Кроме того, администрация была настроена на соблюдение сухого закона, а открытое неповиновение Капоне и его поразительная известность вызывали смущение и насмешки.

В результате обширной бумажной волокиты, предпринятой специальным подразделением Министерства финансов, едва удалось обнаружить реальные незаконные доходы Капоне. Но отряд аудиторов и следователей обнаружил записи, связывающие платежи в его пользу с 1924 по 1929 год на общую сумму 1 038 654 доллара — доход, который никогда не декларировался для целей налогообложения. (Капоне был побежден старательными бухгалтерами, а не Федеральным бюро расследований, не бесстрашным человеком Элиотом Нессом и его бандой неподкупных сыщиков, которые фигурируют в популярных голливудских и телевизионных версиях этой истории).

Признанный виновным в уклонении от уплаты налогов, Капоне начал отбывать наказание в 1932 году. Страдая от прогрессирующего сифилиса, он провел семь лет в страшной тюрьме Алькатрас и других строгих федеральных тюрьмах. Освободившись в 1939 году, некогда непобедимый Капоне превратился в сломленного, жалкого инвалида. Он никогда не вернулся в Чикаго и умер в 1947 году в своем особняке во Флориде.

Его падение не оказало никакого влияния на нью-йоркских боссов, разве что стало предупреждением о расследовании случаев уклонения от уплаты налогов. Авторитет Капоне ограничивался районом Чикаго, и его место в Комиссии мог легко занять один из его лейтенантов. Ньюйоркцы также считали Капоне сомнительным приверженцем мафиозной культуры и ее структуры. Они сомневались в нем, потому что он отказался соблюдать ритуал посвящения в члены своей банды, не назначил ни капо, ни консильери. По сути, они не были уверены, что он вообще считает себя мафиози. По мнению пуристов Коза Ностра, банда Капоне больше походила на товарищество, чем на традиционную боргату, и он нарушил кардинальную традицию, делегировав обязанности неитальянцам.

Капоне заработал состояние на рэкете, но его репутация среди теневых нью-йоркских крестных отцов была подпорчена его склонностью к публичности. Его слава была больше, чем его реальное влияние и власть. В конце концов, преувеличенная значимость Капоне в преступном мире стала для него роковой помехой.

6. Беглые присяжные

Злоключения Аль Капоне в начале 1930-х годов не имели аналогов в Нью-Йорке, где местные и федеральные правоохранительные органы были либо слишком коррумпированы, либо слишком равнодушны, либо слишком невежественны, чтобы беспокоить мафиозные семьи.

Городские газеты, которые в то время были главным источником новостей и информации, столь же пассивно отнеслись к расследованию и освещению появления нового явления организованной преступности. Гангстеры, убийства и похищения людей стали хорошей копией во время сухого закона, почти желанным облегчением после мрачных экономических новостей Депрессии. В основном репортеры и редакторы изображали отдельных рэкетиров с симпатией, а красочные рассказы Дэймона Раньона «Парни и куклы» о милых мошенниках стали общепринятым универсальным мифом о мафиози и преступниках. Вместо того чтобы разоблачать почти открытые азартные игры, рэкет, вымогательство и проституцию, некоторые влиятельные редакторы и обозреватели общались, играли и пили с героями преступного мира. Герберт Байярд Своуп, редактор престижной газеты New York World, в свое время задолжал букмекерам мафии 700 000 долларов. Уолтер Уинчелл и другие бродвейские обозреватели, выходившие на национальном синдикате, поддерживали отношения с гангстерами ради сплетен и сенсаций.

Правоохранительные органы были еще более небрежны, чем подхалимская пресса. Череда избранных окружных прокуроров Манхэттена (округ Нью-Йорк), центра городской индустрии порока, так и не расследовала ни одного случая откровенного рэкета. Окружными прокурорами обычно становились некомпетентные люди, назначаемые клубом Таммани-Холл Демократической партии, группой партийных лидеров, контролировавших выдвижение кандидатов и выборы в Манхэттене, оплоте демократов. С первых дней сухого закона лидеры «Таммани» были на содержании у итальянских и еврейских главарей банд, чтобы защитить их от потенциальных крестоносцев реформ и вмешательства полиции.

Рутинная процедура созыва большого жюри на Манхэттене в марте 1935 года неожиданно спровоцировала землетрясение в правоохранительных органах. Следуя своему обычному интересу к легко раскрываемым преступлениям, неэффективный окружной прокурор Манхэттена Уильям Коупленд Додж велел присяжным сосредоточиться на предъявлении обвинений обычным подозреваемым, арестованным за мелкие правонарушения. Единственной приоритетной целью Доджа была абсурдная угроза «красной угрозы», и он предложил присяжным сосредоточиться на газете коммунистической партии The Worker, которая, по его мнению, использовала депрессию для разжигания мятежа.

Задача большого жюри — взвесить улики и решить, достаточно ли доказательств для привлечения обвиняемого к суду. Обычно присяжные легко манипулируют прокурорами и, выслушав только версию обвинения, конвейерным способом выносят обвинительные заключения по уголовным делам. Но двадцать три присяжных Манхэттена, возглавляемые решительно настроенным членом, взбунтовались и потребовали провести независимое расследование распространившегося в городе рэкета. Их возмущение поддержала городская ассоциация адвокатов, а также несколько священнослужителей и общественных объединений. Сбежавшие присяжные стали сенсацией для газет, и их давление заставило губернатора Герберта Лемана назначить специального прокурора для изучения обвинений реформаторов.

Леман, демократ, выбрал 33-летнего бывшего федерального прокурора, республиканца Томаса Э. Дьюи. Выросший в небольшом городке Овоссо, штат Мичиган, Дьюи остался в Нью-Йорке после получения юридического образования в Колумбийском университете. Трехлетняя работа в прокуратуре США на Манхэттене превратила его в грозного прокурора. Большинство его федеральных дел были связаны с бутлегерством и налоговыми сборами, и Дьюи быстро проявил свой фирменный судебный талант: удивительную память на мельчайшие детали преступления, которые могли поставить в тупик враждебно настроенного свидетеля на перекрестном допросе. Бросив успешную практику на Уолл-стрит, Дьюи ухватился за возможность работать прокурором в компании Lehman, даже если это означало значительное сокращение зарплаты.

В отличие от апатичных окружных прокуроров Таммани-холла, агрессивный Дьюи не сидел сложа руки, ожидая, пока дела сами придут к нему. Он понимал, как собирать улики, и обладал прозорливостью, чтобы сделать своей целью уничтожение преступных организаций, а не осуждение низкопробных хулиганов. На момент его назначения в Нью-Йорке практически не было ограничений на использование телефонных прослушиваний прокурорами штата, и Дьюи максимально использовал этот инструмент для поиска улик и зацепок.

Дьюи не обладал точными знаниями о существовании мафиозных боргатов или их организационных структур, но он инстинктивно понимал, что ему противостоит новый тип преступника — рэкетир, который никогда лично не совершал убийств, угонов и не вымогал у жертв ни пенни. Грязная работа возлагалась на приспешников, которые сами рисковали быть арестованными.

Чтобы эффективно преследовать боссов мафии, Дьюи пришлось пересмотреть громоздкий уголовно-процессуальный закон. Согласно существующему нью-йоркскому правилу, обвиняемого можно было судить только по каждому конкретному пункту. Это означало несколько судебных процессов, даже если преступнику было предъявлено обвинение в сотне отдельных деяний. С помощью лоббирования со стороны политиков и организаций, выступающих за реформы, Дьюи убедил законодательный орган разрешить «объединение» обвинительных заключений — процедуру, используемую в федеральных судах, которая позволяла проводить один процесс по объединенным обвинениям. Это было юридическое оружие, которое Дьюи мог использовать в суде, чтобы судить ведущих гангстеров по нескольким пунктам и связать их с преступлениями, фактически совершенными их подручными.

Первым известным рэкетиром, против которого выступил Дьюи, был Голландец «Датч» Шульц. Урожденный Артур Флегенхаймер, Шульц был еще одним отъявленным преступником, который нажился на шлюзах, открытых сухопутным законом. Он сколотил банду бутлегеров, состоящую в основном из еврейских силачей, и взял на себя распространение пива в Бронксе. Используя тактику террора, убийства, похищения и пытки, Шульц соперничал с мафией по размаху своих операций и по той вражде, которую он вызывал. Когда Дьюи стал специальным прокурором штата, банда Шульца была единственной неитальянской организацией в Нью-Йорке, которая не подчинялась мафии. Знатоки преступного мира называли пять семей Коза Ностра и банду Шульца «Большой шестеркой».

Шульц также обладал здравым деловым чутьем. Когда бутлегерство пошло на убыль, он приобрел контроль над профсоюзом работников ресторанов и использовал его для вымогательства у ресторанов взяток за трудовое умиротворение. Известные заведения, включая бродвейские Lindy's и Brass Rail, были вынуждены давать ему взятки, чтобы оставаться открытыми. В поисках легких денег, которые могли бы заменить утраченные доходы от бутлегерства, Шульц и его свирепые «ломатели ног» захватили в Гарлеме у афроамериканских и испаноязычных «банкиров» рэкет номеров или полисов.

Во время сухого закона бутлегерство было настолько необычайно прибыльным, что различные банды смотрели на доходы от номеров как на мелочь и не были заинтересованы в работе в преимущественно черных кварталах. Гангстеры-расисты уничижительно называли номера «ниггерским пулом». Но десятки тысяч ньюйоркцев играли в числовые игры, в которых платили от 600 до 10 долларов за выбор трех цифр, ежедневно выбираемых из «рулетки» — трех последних чисел из общего числа ставок на скачках. Для населения, охваченного депрессией, выигрыш в числовые игры был популярной фантазией, даже если ставка составляла всего несколько пенни.

Датч представлял себе игру с числами как необходимую замену исчезнувшим доходам от бутлегерства. Он объединил десятки мелких независимых операторов в Гарлеме и Бронксе. У старожилов был выбор: работать и платить Шульцу щедрый процент от выигрыша или оказаться в морге. Шульц быстро убедился, что его погружение в мир чисел было правильным шагом. Ставки на игры приносили примерно 20 миллионов долларов в год, и счастливчиков, которые могли бы сократить доходы Шульца, было немного.

Зажигательный темперамент Шульца, вероятно, помог устранить оппозицию его новым приобретениям. В ярости Шульц, которого в преступном мире Нью-Йорка прозвали «Голландцем», убивал даже при свидетелях. Дж. Ричард «Дикси» Дэвис, адвокат Шульца, как-то заметил, что Голландец убивал друзей и врагов «так же непринужденно, как если бы он ковырялся в зубах». Однажды он закончил ссору из-за денег с одним из своих подчиненных, засунув ему в рот пистолет и прострелив голову. Когда он заподозрил, что один из его давних доверенных лейтенантов, Бо Вайнберг, готовит против него заговор с итальянскими мафиози, Шульц лично замуровал ноги Вайнберга в цемент и сбросил его в реку Гудзон еще живым. (Полвека спустя варварское убийство Вайнберга стало захватывающей сценой в романе Э. Л. Доктороу «Билли Батгейт» и в киноверсии).

Налоговые обвинения были, казалось бы, единственной стратегией правительства для осуждения таких высокопоставленных гангстеров, как Шульц, но он отбил две попытки федеральных прокуроров поймать его на обвинениях в уклонении от уплаты налогов. Для одного из судебных процессов Шульц добился изменения места проведения процесса на сельский городок Мэлоун, штат Нью-Йорк, где, подкупив почти всю общину личными подарками и благотворительными взносами, он расположил к себе присяжных.

Как только налоговые проблемы были решены, Шульц узнал, что первым важным шагом Дьюи в качестве специального прокурора было привлечение к нему внимания путем создания специального большого жюри. Расследование еще больше вывело его из себя и сделало еще более кровожадным. Стремясь завязать отношения с Лаки Лучано и заручиться поддержкой самого уважаемого лидера мафии, Шульц перешел в римский католицизм. По всей видимости, он считал, что религия сблизит его с итальянскими боссами и сделает более приемлемым для них в качестве равного. Одним из высокопоставленных представителей преступного мира, приглашенных на крещение новообращенного, был сам Чарли Лаки.

Более того, Шульц начал разрабатывать план убийства Дьюи. Его люди следили за Дьюи и обнаружили, что каждое утро, выйдя из своей квартиры в Ист-Сайде на Манхэттене, прокурор останавливался, чтобы сделать телефонный звонок из ближайшей аптеки, прежде чем отправиться в свой офис в центре города. Чтобы не беспокоить спящую жену, Дьюи использовал телефон-автомат в аптеке, чтобы обсудить со своими сотрудниками ночные события. Один или два телохранителя, сопровождавшие Дьюи, оставались возле аптеки. Шульц решил, что магазин — идеальная ловушка. Одинокий киллер, используя пистолет с глушителем, мог бы подстрелить Дьюи, пока тот сидел в кабинке, а затем убить фармацевта. Шульц полагал, что ранним утром шум на тротуаре и проезжей части заглушит выстрелы и скроет бегство киллера.

Разработав план, Шульц предложил работу Альберту Анастазии, одному из самых эффективных триггеров мафии, который пользовался доверием Лаки Лучано. Шульц рассудил, что Дьюи представляет угрозу для всех боссов, а не только для него, и его устранение — первоочередная задача. Анастазия не замедлила сообщить эту новость Лучано, который созвал экстренное заседание Комиссии.

Высший совет мафии единогласно наложил вето на план Шульца. По словам Джо Бонанно, боссы сочли заговор безумным. Они опасались, что убийство прокурора с авторитетом Дьюи вызовет огромный общественный резонанс против рэкета. Изначальные лидеры американской мафии были единодушны в том, что неподкупные сотрудники правоохранительных органов и следователи — меткие стрелки — защищены от мести и насилия со стороны преступного мира. Убийство Дьюи, рассуждали боссы, лишь разбудит еще больше Томасов Э. Дьюи и ярость правоохранительных органов против всех них.

Заседание комиссии все же закончилось одобрением убийства, но его целью должен был стать Голландец. Шульц стал серьезной помехой для крестных отцов мафии: его иррациональные бредни о Дьюи и неутолимая жажда насилия привлекали слишком много внимания к их собственным рэкетам. Мафия предпочитала тихий стиль ведения дел.

Пытаясь скрыться от внимания Дьюи, Шульц спрятался в трехкомнатном номере лучшего отеля в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Для устранения Шульца Комиссия выбрала звездного палача мафии Альберта Анастазию, которого Шульц хотел нанять для убийства Дьюи. Считается, что Анастазиа поручил контракт Комиссии еврейским профессиональным палачам, работавшим на мафию. Трое вооруженных людей загнали Шульца в угол, когда он ужинал 23 октября 1935 года в таверне Palace Chop House and Tavern в центре Ньюарка. В мужском туалете один из стрелков смертельно ранил Шульца. В результате перестрелки троица прикончила двух его телохранителей и Отто Бермана, более известного на Бродвее как «Аббадабба», математического гения и бухгалтера, отвечавшего за финансовые книги Датча.

Смерть Шульца уничтожила последнюю крупную немафиозную банду и автоматически расширила империю Лаки Лучано. Не встречая сопротивления, Лаки присвоил себе банки с цифрами Шульца и возглавил ресторанные разборки «Голландца». Однако предостережения Шульца об опасности, которую таит в себе дальнобойность Дьюи, оказались прозорливыми.

7. Невезучий счастливчик

Убийство мафией Датча Шульца расчистило путь для энергичной команды прокуроров и следователей Дьюи к еще одному привлекательному объекту: Чарльз «Счастливчик» Лучано.

Чарли Лаки, хотя и был сильнейшим диктатором мафии в 1936 году, был относительно неизвестен широкой публике. Его последний арест и тюремное заключение произошли, когда он был подростком, и, как и другие известные мафиози Нью-Йорка, он предпочитал действовать за кулисами и держать свое имя подальше от заголовков газет. Он был менее сдержан в своих союзах с лидерами Таммани-Холла и открыто общался с ними на крупных политических мероприятиях.

На съезде Демократической партии в Чикаго в 1932 году, где Франклин Д. Рузвельт был выдвинут в президенты, Лучано и его политически дальновидный адъютант Фрэнк Костелло сопровождали делегацию Таммани. Конечно, мафиози не могли голосовать на съезде, но влиятельные лидеры Таммани относились к ним как к членам королевской семьи. Лаки жил в одном номере с Джеймсом Джей Хайнсом, главой района Вест-Сайд, который позже будет осужден за взятки от преступного мира за подставы полиции и судей в делах об азартных играх. Соседом Костелло по комнате был один из их близких друзей и высокопоставленный политик Альберт Маринелли. Ласково прозванный мафиози «дядюшкой АТ», Маринелли был первым итальянским демократическим районным лидером в Нью-Йорке и занимал ключевой пост городского клерка. В его обязанности входил надзор за инспекторами, которые подсчитывали голоса на городских выборах. Помимо умения вбрасывать бюллетени в урны, Маринелли был особенно полезен мафии и другим преступникам, поскольку контролировал отбор присяжных заседателей.

Несмотря на попытки Лучано держаться в тени, команда Дьюи знала о его высоком положении в преступном мире и политических связях с демократической машиной. Следователей не обманули его уверения в том, что он зарабатывает на жизнь игрой в крэпс, спортивными азартными играми и букмекерством. Эксперты Дьюи выяснили, что роскошный образ жизни Лучано не мог финансироваться только за счет букмекерства и азартных игр. Для начала Лучано содержал собственный частный самолет для поездок в Саратога-Спрингс, Майами и другие курорты. Детективы Дьюи предположили, что Лучано также держал самолет в качестве машины для экстренного бегства в случае неприятностей. Стильно одевающийся, холостяк и любитель вечеринок, Лаки зарегистрировался под вымышленным именем Чарльз Росс в элегантном отеле «Уолдорф-Астория», где круглый год жил в шикарном трехкомнатном номере 36С. Квартира сдавалась в аренду за 7600 долларов в год, что в пересчете на сегодняшние деньги составляет более 100 000 долларов.

В указе губернатора о временном назначении Дьюи специальным прокурором было указано, что его основной задачей является искоренение рэкета в городе. Дьюи, чье суровое лицо и щетинистые черные усы часто изображались в газетных публикациях, не терял времени даром, расширяя свои прокурорские горизонты. Пытаясь заручиться поддержкой своей кампании по уничтожению банд, он объявил через газеты и радиопередачи, что его цели выходят далеко за рамки уничтожения номерных банков. Его целью, по его словам, было избавить город от того, что он называл «промышленным рэкетом» — жестокой эксплуатации мафией предприятий и профсоюзов, взвинчивавших цены для населения, испытывавшего большие трудности в эпоху депрессии. По радио своим мягким баритоном он обратился к общественности с призывом давать ему наводки и советы.

Первые попытки Дьюи установить за Лучано слежку и изучить его биографию не привели к появлению серьезных улик против него. Детективы и адвокаты обнаружили, что Лучано, явно опасавшийся прослушки, был осмотрителен в телефонных разговорах. Более того, он не вел никаких записей на бумаге; все инкриминируемые финансовые детали хранились у него в голове.

Но агенты Дьюи неожиданно наткнулись на зацепку, которая опутала Лучано преступлениями в сфере нравов. Путь к Лучано начался с того, что единственная сотрудница Дьюи, Юнис Картер, уговорила его заняться расследованием коррупции в городском женском суде. Картер подозревала, что судьи, адвокаты и поручители безудержно подстраивали дела и нарушали закон, когда проститутки попадали в этот специальный суд. Дьюи неохотно дал предварительное согласие на ограниченное расследование, настаивая на том, что его больше интересует промышленный рэкет и он не хочет, чтобы его изображали как пуританского обвинителя падших женщин и мадам.

К изумлению Дьюи, расследование Женского суда вышло далеко за пределы коррумпированного персонала суда. Оно привело прямо к гангстерам Лаки. В отличие от федеральных законов и судебных решений, которые в 1930-х годах практически запрещали правительственным агентам устанавливать прослушку и «жучки», закон штата Нью-Йорк разрешал перехват телефонных разговоров с санкции суда. В основном благодаря прослушиванию борделей следователи обнаружили признаки того, что организация, которую в прослушанных разговорах называли «Комбинат» и «Комбинация», контролировала около трехсот борделей на Манхэттене и в Бруклине, в которых работали две тысячи девушек-работниц. Более важным для Дьюи стало открытие того, что один из главных приспешников Лучано, которого часто видели вместе с ним, «Малыш Дэви» Дэвид Бетилло, контролировал работу борделей и выкачивал огромные суммы из 12 миллионов долларов в год, получаемых от организованной проституции. В ходе расследования выяснилось, что итальянцы в значительной степени заменили еврейских гангстеров в качестве доминирующей силы в бордельном бизнесе, что было похоже на то, как мафия отвоевала у еврейских и ирландских хулиганов другие рэкеты в городе.

В январе 1936 года люди Дьюи одновременно провели рейд по восьмидесяти борделям, арестовав сотни проституток, мадам и «букеров» — людей, которые помогали управлять домами, набирать женщин и распределять их по разным местам по мере необходимости. Угрожая высокими залогами и длительным предварительным заключением, если подозреваемые не пойдут на сотрудничество, сотрудники Дьюи убедили большое количество проституток, мадам, закладчиков и сутенеров, пойманных во время зачистки, дать показания и драматизировать масштабы огромной сети. В дополнение к свидетелям, обвинившим лейтенантов Лучано, три проститутки заявили, что им было напрямую известно о причастности Чарли Лаки к этой сети.

Осознав, что Дьюи приближается, Лучано бежал в Хот-Спрингс, арканзасское убежище для Оуни Мэддена и других привилегированных гангстеров. Дьюи получил ордер на его экстрадицию по девяноста пунктам обвинения в «пособничестве и подстрекательстве к принудительной проституции». Судья штата Арканзас подчинился, заключив Лучано в тюрьму на время слушаний. Однако у Лучано были хорошо расположенные друзья в легко коррумпированном правительстве Хот-Спрингса, и после четырех часов, проведенных в тюрьме, он был освобожден. Залог в 5 000 долларов за него внес не кто иной, как главный детектив Хот-Спрингса.

«Возможно, я не самый нравственный и честный человек на свете, — заявил возмущенный Лучано журналистам, узнав о предъявленных обвинениях. — Но я ни разу не опускался так низко, чтобы участвовать в пособничестве проституции».

Адвокаты Лучано были заняты поиском причин для отмены приказа об экстрадиции, когда люди Дьюи нагрянули в Хот-Спрингс и с помощью полицейских штата вновь арестовали знаменитого беглеца. Прежде чем адвокаты Лучано и власти Хот-Спрингса успели отреагировать, детективы Дьюи похитили Лучано и вывезли его за пределы Штата горной реки.

Суд над Лучано и двенадцатью соучастниками в мае и июне 1936 года стал первым случаем, когда Дьюи использовал свое новое юридическое оружие — обвинительные заключения, чтобы связать группу обвиняемых в одном деле. Главной мишенью, конечно же, стал Лучано. В своем вступительном слове Дьюи назвал его «царем организованной преступности» Нью-Йорка и главой «Комбината» — рэкета проституток.

Дьюи собрал шестьдесят восемь свидетелей, почти все проститутки, сутенеры, мадам, букмекеры и тюремщики, которые признались, что им обещали мягкие приговоры, иммунитет или условный срок за содействие обвинению. Главная стратегия Дьюи заключалась в том, чтобы изобразить проституток отчаянными жертвами депрессии, которых эксплуатируют и терроризируют безжалостные дозорные Комбината.

«Говорю вам, мне было страшно, — свидетельствовала одна из бывших проституток. — Я знаю, что Комбинат делает с болтливыми девушками. Многим девушкам, которые слишком много болтали, жгли ноги, животы окурками и отрезали языки».

Только три бывшие проститутки из большого числа свидетелей Дьюи дали показания, напрямую связывающие Лучано с обвинениями. Самые разрушительные обвинения исходили от признавшейся героиновой наркоманки по имени Коки Фло Браун, которая рассказала, что сопровождала своего сутенера на ночных встречах с Лаки, на которых обсуждались деловые вопросы. По словам Коки Фло, она слышала, как Лаки предложил план по франшизе борделей, «такой же, как A & P». Она также вспомнила, что Лучано однажды обдумывал идею назначить мадам зарплату, вместо того чтобы позволить им получать долю от валовой выручки.

Другая проститутка рассказала, что несколько раз занималась сексом с Лаки в его квартире в Уолдорф-Астория Тауэрс, а после нескольких сеансов подслушивала обрывки его разговоров с сообщниками. Она утверждала, что подслушивала, как Лучано давал указания наказать несговорчивую мадам, разгромив ее заведение. В другом случае, по ее словам, Лучано приказал поднять цены, чтобы увеличить прибыль. Горничная «Уолдорфа» и официант назвали других обвиняемых, которых часто видели в гостях у Лаки в его номере. Их показания укрепили дело Дьюи против Лучано, обвинив его в связях с людьми, против которых имелись более конкретные доказательства.

Адвокаты защиты набросились на свидетелей обвинения как на сборище ненадежных наркоманов и преступников, которых Дьюи вынудил солгать, чтобы спасти себя от тюремного заключения. Лучано стал жертвой «искаженного воображения расшалившихся проституток», утверждала команда защиты. Адвокаты характеризовали Дьюи как охотящегося за заголовками, безжалостно амбициозного прокурора — «бойскаута» и «мальчика-прокурора», — который создал сенсационное дело против Лаки как катапульту для своей собственной политической карьеры.

Сомнительной уловкой защиты была попытка представить Лучано успешным игроком и букмекером, слишком богатым и добродетельным, чтобы запятнать себя в гнусном демимонде проституции. Лаки решился на опасный шаг — дать показания и помериться силами с Дьюи. Под мягкими вопросами адвоката самоуверенный свидетель отрицал, что когда-либо встречался с бывшими шлюхами, давшими против него показания, утверждал, что знал только одного из дюжины своих сообщников и не был знаком с так называемой Комбинезон или Комбинацией.

«Я даю им, — проворчал Лаки, когда его спросили, получал ли он когда-нибудь прибыль от организованной проституции или был вовлечен в нее. — Я никогда не брал».

Перекрестный допрос оказался более опасным. Проштудировав конфиденциальные полицейские файлы и собрав от информаторов все сведения о прошлом Лучано, Дьюи с хладнокровием изрезал Лаки. Когда Дьюи выбивал из него противоречия в его показаниях, корчащийся и потеющий Лучано признал, что мог солгать или упустить детали на прямом допросе. На многочисленные вопросы Дьюи о том, что он лгал на свидетельской трибуне, он мог лишь слабо ответить: «Не знаю» или «Не помню».

Прокурор еще больше подорвал отрицания Лучано о знакомстве со многими из его сообвиняемых, предъявив записи телефонных звонков из его номера Waldorf Astoria на их номера. Объяснение Лучано, что кто-то другой, вероятно, использовал его личный телефон для личных звонков, должно быть, показалось присяжным неубедительным. Дьюи также представил записи телефонных звонков из отеля Аль Капоне, а также настоящий список известных крупных преступников страны.

Дьюи раскопал налоговые декларации Лучано за 1929-1935 годы, согласно которым его самый высокий заявленный валовой годовой доход составлял 22 500 долларов. Заикаясь и бормоча, Лучано не смог объяснить, как он живет как султан на заявленный доход.

Вероятно, самым неловким моментом для гордого мафиози стало сообщение Дьюи о том, что в 1923 году, когда ему было двадцать пять лет, Лучано избежал ареста за наркотики, сообщив о дилере с большим тайником наркотиков.

«Ты просто голубь с табуретки, — принизил его Дьюи. — Разве не так?»

«Я сказал им то, что знал», — ответил опустившийся Лучано, фактически признав перед коллегами, что однажды нарушил кодекс омерты.

Присяжным потребовалось всего девять часов для обсуждения. Лучано спокойно слушал, как старшина выносит обвинительные вердикты по всем пунктам обвинения против него и его главных соучастников. Для Лаки это означало тюремный срок от тридцати до пятидесяти лет. В следующем году его апелляция была отклонена, несмотря на то что три главных свидетеля отказались от своих показаний. Дьюи опроверг апелляцию, доказав, что эти показания были лжесвидетельствами, полученными от запуганных или одурманенных наркотиками свидетелей отрядами Лучано.

Триумф Дьюи в одночасье превратил его в национального героя. Он читал лекции по радио и в кинохронике (эквивалент сетевого телевидения 1930-х годов) об опасностях синдицированной преступности.

Голливуд обратил внимание на его подвиги. Популярный фильм «Отмеченная женщина», основанный на деле Лучано, вышел на экраны в 1937 году с Хэмфри Богартом в главной мужской роли, динамичным окружным прокурором, созданным по образцу Дьюи. Бетт Дэвис сыграла роль отважной героини, которая, рискуя жизнью, разоблачает порочных рэкетиров и их жестокое обращение с женщинами. В фильме женщины были представлены как наивные хозяйки ночных клубов, а не проститутки.

Судебный поединок с Лучано, несомненно, способствовал политической карьере Дьюи, едва не отправив его в Белый дом. В дальнейшем он побеждал на выборах окружного прокурора Манхэттена и губернатора штата Нью-Йорк, но в 1944 и 1948 годах потерпел неудачу в качестве кандидата в президенты от республиканцев.

Лаки Лучано был единственным крупным лидером нью-йоркской мафии своей эпохи, которого Дьюи или любой другой прокурор осудил за серьезное преступление. Доказательства трех свидетелей, которые напрямую связывали его с проституцией, были поразительно скудными. Адвокаты защиты совершили грандиозную ошибку, разрешив Лучано давать показания, тем самым открыв дверь для перекрестного допроса Дьюи по вопросам, не имеющим отношения к обвинению: его криминальному прошлому, образу жизни и связям с небезызвестным Аль Капоне.

Большинство мафиози и правоведов, изучивших материалы судебного процесса, согласны с тем, что Лучано как глава семьи наживался на проституции; однако, оглядываясь назад, они подозревают, что существует большая вероятность того, что его подставили сговорчивые свидетели, выдвинув ложные обвинения. Эти эксперты считают, что, будучи верховным крестным отцом мафии, он был слишком важен и занят, чтобы руководить бизнесом борделей и позволить себе быть замешанным в конкретных обвинениях, выдвинутых против него, — «пособничество и подстрекательство к принудительной проституции». Как утверждало обвинение, лидеру крупнейшей мафиозной группировки страны было бы не свойственно беспокоиться о мелочах, связанных с содержанием борделей. Однако есть неоспоримые доказательства того, что члены преступной семьи Лучано организовали рэкет, заставляя независимых мадам и операторов борделей платить франчайзинговый взнос, чтобы оставаться открытыми. Правильным обвинением против Лучано должно было бы стать вымогательство, но Дьюи не хватило доказательств, чтобы предъявить ему это более сложное обвинение.

Другой современный крупный босс, Джо Бонанно, хорошо знавший масштабы рэкета мафии 1930-х годов, с сомнением отнесся к утверждению Дьюи, что Лучано наживался на проституции. По словам Бонанно в книге «Человек чести», подручные Лаки, скорее всего, называли его имя, чтобы запугать владельцев борделей и заставить их платить за защиту. «И наконец, Дьюи выстроил дело не столько против Лучано, сколько против имени Лучано», — отмечает Бонанно.

Еще одним недоброжелателем с полномочиями была Полли Адлер, самая известная в Нью-Йорке мадам из элитных борделей и авторитет в криминальном мире 1930-х и 40-х годов. «Конечно, — хвасталась она в своих мемуарах, — я считаю, что за те долгие годы, что я была связана с проституцией, если бы появился хотя бы намек на слух о связи между Чарли и «Комбинацией», я бы об этом узнала».

Вдали от роскошного Манхэттена Лаки был заключен в Сибирь государственной пенитенциарной системы — тюрьму строгого режима Клинтон в Даннеморе, штат Нью-Йорк, недалеко от канадской границы. Как заключенному 92168, Лучано поручили работать в пропахшей паром тюремной прачечной. Но, как и на воле, Лаки нашел удобную нишу в тюремных стенах. В обмен на подарки в виде еды и денег, а также в знак уважения к его статусу крестного отца заключенные подменяли его в прачечной, убирали его камеру и выполняли все его одиозные тюремные обязанности. Малыш Дэви Бетилло, осужденный по делу о проституции, стал личным камердинером и шеф-поваром Лучано, готовя любимые деликатесы Лаки на кухне в блоке, которую власти выделили для его личного пользования.

Охранники, зная о криминальном статусе Лучано, никогда не беспокоили его. Большую часть времени он проводил за игрой в карты, прогуливаясь по тюрьме и наблюдая за гандбольными и бейсбольными матчами. Заключенные выстраивались в очередь во дворе для отдыха, чтобы получить возможность поговорить с ним.

«Он практически управлял этим местом, — заметил один из охранников. — Он стоял во дворе, как будто был начальником тюрьмы».

8. Премьер-министр

Счастливчика Лучано не стало, но его преступная семья осталась нетронутой и функционировала так же слаженно, как и тогда, когда он стоял у руля.

Согласно традициям мафии, корона босса может быть передана только в случае смерти или отречения от престола. Таким образом, даже за тюремными стенами в пятистах милях от Нью-Йорка Чарли Лаки оставался титульным лидером своей семьи, имея право, если ему это было угодно, передавать команды в город через надежных гонцов, которые навещали его в Даннеморе.

Но повседневные операции банды и принятие срочных решений должны были находиться в руках человека, находящегося на месте событий. Перед тем как отправиться в тюрьму, Лучано передал административные бразды правления «боргатой» регенту Фрэнку Костелло, назначив его исполняющим обязанности босса. В начале тюремного заключения у Лучано еще теплилась слабая надежда, что его приговор будет отменен по апелляции и он вернется на трон. Когда в 1937 году апелляция провалилась, Лучано, похоже, был обречен провести остаток жизни в тюрьме. Костелло по умолчанию получил титул босса крупнейшей мафиозной семьи Америки, под его командованием находилось более трехсот бойцов.

Осуждение Лучано Дьюи парадоксальным образом доказало мудрость управленческой стратегии Лаки, направленной на выживание мафии. Костелло с легкостью занял место Лучано, а остальная структура боргаты — капо, бригады, солдаты, подельники — осталась в безопасности. Правоохранительные органы, возможно, и радовались победам над Лучано и Капоне, но они не понимали, что в семьях организованной преступности произошли сейсмические изменения: жизнеспособности мафиозных семей не угрожало тюремное заключение одного из лидеров. В отличие от слабо организованных еврейских и ирландских этнических банд, бессистемно созданных такими людьми, как Датч Шульц и Оуни Мэдден, сплоченная боргата не распадалась при внезапном отсутствии ее главы.

Дьюи и его преемники на протяжении десятилетий после 1930-х годов успешно преследовали десятки итало-американских и других этнических мафиози среднего и низшего звена. В соответствии с действующими законами Дьюи сосредоточился на отдельных людях, а не на их организациях. Сомнительно, что Дьюи — самый выдающийся и уважаемый прокурор-рэкетир своей эпохи — и другие ведущие правоохранительные органы представляли себе масштабы мафии и ее могущество.

В 1937 году Фрэнк Костелло был очень уважаемой и известной фигурой в преступном мире Нью-Йорка и в мафиозных легионах страны. Однако он взял под контроль семью Лучано, не вызвав ни малейшего интереса или беспокойства у нью-йоркских и федеральных правоохранительных органов.

Названный Франческо Кастилья в 1891 году, он был младшим из шести детей в семье из Козенцы, горной деревушки в Калабрии, провинции на ноге Италии. Семья эмигрировала, когда Костелло было четыре года; по его словам, места в купе было так мало, что он спал в большом кухонном котле. Путешествие закончилось в Восточном Гарлеме, и, как и многие его будущие партнеры по мафии, он променял деревенскую бедность на городские трущобы.

В семнадцать и двадцать один год Костелло арестовывали за грабежи женщин на улицах, но алиби, предоставленное родственниками и друзьями, позволило ему оправдаться. Ему повезло меньше в двадцать три года, когда он был задержан за скрытое ношение оружия и отсидел десять месяцев в тюрьме. Позже он утверждал, что больше никогда не брал в руки оружие и что тюремное заключение научило его добиваться результатов, используя голову, а не насилие.

Выйдя из тюрьмы, Франческо Кастилья легально сменил имя на Фрэнка Костелло, видимо, потому, что ирландское имя звучало более по-американски, и объединился с Лаки Лучано в банде Джо Босса Массерии. Частично финансируемый Арнольдом Ротштейном, Костелло стал главным бутлегером. Особенно преуспел он в перевозке огромных партий дорогого шотландского виски из Канады в Нью-Йорк. Под влиянием этнической политики Лучано Костелло не стеснялся создавать временные партнерства и заключать сделки с еврейскими и ирландскими торговцами ромом. Друзья Костелло по преступному миру рассказывали, что позже он мог похвастаться тем, что одним из его коллег по борьбе с запретами в 1920-х годах был Джозеф Кеннеди, отец президента Джона Кеннеди.

Готовясь к окончанию сухого закона, Костелло сосредоточился на совершенствовании своих игорных и букмекерских рингов. Одним из его блестящих приемов стала организация пулов «увольнений». За определенную плату Костелло позволял мелким букмекерам передавать ставки в его организацию. Когда они были перегружены ставками на одну команду или лошадь и сталкивались с огромными потерями, если их клиенты коллективно выбирали одного крупного победителя, они могли «отложить» часть своих ставок в пулы Костелло.

Еще до отмены сухого закона нью-йоркские гангстеры поняли, что успех Костелло как «короля слотов» — это верная уловка для азартных игр. Одна из его подставных фирм, метко названная True Mint Novelty Company, якобы торговавшая конфетами, была крупнейшим поставщиком нелегальных игровых автоматов в бакалейные лавки, небольшие содовые фонтаны и другие соседские магазины. На пике увлечения слотами в начале 1930-х годов 25 000 «одноруких бандитов» Костелло приносили около 500 000 долларов в день. Прибыль была огромной, даже несмотря на то, что ему приходилось делиться с Лучано и другими членами «боргаты». Естественно, не обошлось без откупов в пользу чиновников Таммани-Холла и полиции, чтобы побудить их игнорировать законы об азартных играх.

Ситуация осложнилась для Костелло в 1934 году, когда реформаторская администрация мэра-республиканца Фиорелло Лагуардиа вытеснила демократов Таммани из мэрии. В результате полицейских рейдов ЛаГуардиа на поставщиков игровых автоматов были обнаружены записи, согласно которым только в 1932 году автоматы Костелло принесли 37 миллионов долларов. Пообещав очистить город от азартных игроков и рэкетиров, вздорный ЛаГуардиа добился огромного пиара, лично орудуя топором, уничтожая конфискованные автоматы и сбрасывая их в реку.

В то время как кампания ЛаГуардиа избавила город от игровых автоматов, Костелло нашел альтернативное место для своего арсенала машин. Вступив в партнерство с южной мафиозной семьей и коррумпированной политической машиной Хьюи Лонга в Луизиане, он наводнил бары и клубы Нового Орлеана и пригородных городов своими «однорукими бандитами». В то время Новый Орлеан был настолько гостеприимен к букмекерам, рулеткам и карточным играм с высокими ставками, что посетители искренне не подозревали, что азартные игры в штате запрещены.

Крестовый поход администрации ЛаГуардиа против игровых автоматов был мелким неудобством, не мешавшим ни общим операциям Костелло, ни операциям других мафиозных семей. Как новый босс Костелло столкнулся с более серьезной угрозой со стороны обиженного соперника из его собственной семьи, Вито Дженовезе, который считал себя законным наследником Лучано.

Амбиции Дженовезе не могли быть так просто отвергнуты Костелло. Он руководил одной из самых жестких команд в семье; его команда была главными киллерами Лучано. Взгляд темных глаз Дженовезе из-под кустистых бровей пугал самого смелого мафиози.

Дженовезе был на шесть лет моложе Костелло, он эмигрировал подростком из Росиглино, городка неподалеку от Неаполя, не получил достаточного образования, сносно говорил по-английски и устроил свою штаб-квартиру в районе Маленькая Италия на Манхэттене. Несмотря на репутацию вора, бандита и убийцы, грузный Дженовезе был арестован лишь однажды, когда ему было двадцать лет, по обвинению в хранении оружия, и отсидел в тюрьме шестьдесят дней. Его склонность решать проблемы — даже романтические — с помощью насилия стала достоянием мафии. Первая жена Вито умерла в 1931 году от туберкулеза, и он влюбился в замужнюю кузину, Анну Вернитико. Соратники считали, что Вито задушил ее мужа, чтобы тот мог жениться на ней.

Когда Костелло сменил Лучано, Дженовезе занялся наркотиками и был главным наркоторговцем семьи. Однако дело об убийстве избавило Костелло от беспокойства по поводу ревности Дженовезе. В 1937 году Вито был замешан в убийстве партнера, который тремя годами ранее помог ему в мошенничестве. Убийство произошло после того, как партнер имел наглость пожаловаться на то, что не получил свою долю награбленного. Узнав, что у прокуроров есть свидетель, готовый дать против него показания, Дженовезе бежал в Италию. Мальчик-иммигрант без гроша в кармане вернулся на родину в комфортных условиях, по слухам, с 750 000 долларов наличными. Кроме того, Анна Дженовезе часто навещала Вито в качестве курьера, каждый раз перевозя от 50 000 до 100 000 долларов наличными от брата Дженовезе, Майкла, который следил за рэкетирскими интересами Вито в Соединенных Штатах.

Уход Дженовезе устранил внутреннюю враждебность к правлению Костелло со стороны других группировок семьи и утихомирил недовольство его большой долей семейных богатств от азартных игр, ростовщичества, вымогательства в Гармент-центре, а также обычных краж и угонов. Хорошие времена позволили Костелло закрепиться в легальном бизнесе, используя родственников как ширму для инвестиций в импорт спиртного, недвижимость и нефтяные компании.

Безусловно, самой опасной деятельностью Костелло было его тонкое проникновение в важные правительственные учреждения через влияние в Демократической партии города. Он был теневым маклером, который подрывал справедливость в судах и подкупал крупных чиновников, чтобы защитить мафиози и их рэкет. Пользуясь связями Лучано с политиками-демократами, Костелло использовал явные взятки и тайные пожертвования для установления беспрецедентного криминального контроля над Таммани-холлом.

С 1789 года Таммани-холл (или его официальное название — Исполнительный комитет Демократического комитета округа Нью-Йорк) был прототипом политической машины большого города к 1930-м годам. Название «Таммани-холл» стало синонимом фальсификации выборов, заключения муниципальных контрактов и раздачи патронажных должностей. За исключением редких и недолгих побед реформаторов, объединившихся с Республиканской партией для избрания независимого мэра, Таммани доминировал в городском правительстве более ста лет.

Уильям Марси Твид (Босс Твид), председатель Таммани в 1850-х и 1860-х годах, стал непревзойденным символом коррупции. Его самым возмутительным грабежом стало строительство здания суда за мэрией, которое должно было обойтись в 250 000 долларов. Под руководством Твида и его липкими пальцами цена взлетела до 12 миллионов долларов.

За свои излишества Твид в конце концов угодил в тюрьму, где и умер в 1878 году, но его скандалы не смогли положить конец влиянию Таммани. Он был последним протестантским главой Таммани, и его кончина привела к захвату власти чередой ирландско-американских политиков, которые были у руля на момент прихода Костелло.

Избрание Фиорелло ЛаГуардиа в 1933 году и его разгром «Таммани» неожиданно сделали политиков демократической машины более подвластными деньгам мафии, чем раньше. Под благосклонным управлением мэра-плейбоя Джимми Уокера с 1926 по 1933 год Таммани занимала тысячи муниципальных должностей и получала откаты от тех, кто занимал эти должности. ЛаГуардиа лишил Таммани покровительства, огромного количества должностей на государственной службе и возможности получать взятки, заключая муниципальные контракты. Лишившись нормального притока средств для обеспечения выборов на десятки жизненно важных городских должностей, включая должности судей и окружных прокуроров, Таммани обратилась к Фрэнку Костелло. Босс мафии с радостью открыл денежные шлюзы и, в свою очередь, стал фактическим главой Таммани-холла.

«Костелло управлял Таммани на протяжении десятилетий», — отметил Ральф Ф. Салерно, детектив из Нью-Йорка и эксперт по организованной преступности. «Многие политики и судьи были обязаны ему своими выборами и должностями».

Пока не появился Костелло, Демократическая партия города находилась в основном в руках ирландских прихлебателей. Босс мафии решил, что настало время ввести в иерархию Таммани больше итало-американских районных лидеров, многие из которых находились на его содержании, и он это сделал. В результате изменений лидер мафии возглавил самое важное отделение Демократической партии в городе, получив право выдвигать кандидатов на самые высокие выборные должности. Томас Кесснер, биограф ЛаГуардиа, считает, что Костелло перевернул отношения, существовавшие между мафией и лидерами демократов. «В период своего расцвета Таммани продавала защиту организованной преступности, но к 1940-м годам гангстер Фрэнк Костелло стал заправлять всем, и до его ухода Таммани говорила с итальянским акцентом», — пишет Кесснер.

Другие боссы мафии стали обязаны Костелло за то, что он оказывал влияние на них, когда их солдатам и подельникам требовалась услуга от судьи, прокурора или хорошо поставленного городского чиновника. Способность Костелло дергать за политические и судебные ниточки повышала его авторитет в мафиозной комиссии и укрепляла его позиции на переговорах с другими боссами. Среди мафиози его политическая смекалка принесла ему гордое прозвище «премьер-министр».

Судьи, важные политики, конгрессмены, писатели, а также представители нью-йоркского общества и кафе без стеснения посещали званые вечера, которые Костелло часто устраивал в своем пентхаусе в Majestic Apartments с видом на Центральный парк. Со вкусом оформленные в стиле арт-деко, единственными показными нотами в квартире были позолоченное пианино и несколько игровых автоматов. Приветливый Костелло не пытался скрыть своего увлечения азартными играми, призывая своих гостей попробовать сыграть в слоты. Неизменно каждый игрок выигрывал небольшой джекпот из звонких монет. Когда один из гостей попытался вернуть четвертаки, Костелло напутствовал его: «Ты что, думаешь, я сопляк? В моем доме никто не проигрывает».

Костелло успешно маскировал свои политические мускулы и криминальное прошлое от общественности до 1943 года, когда он был поставлен в тупик законным прослушиванием его домашнего телефона, установленным рэкетирами, работавшими на Фрэнка С. Хогана, окружного прокурора Манхэттена, сменившего Тома Дьюи. Расследование не смогло уличить Костелло ни в одном обвинении в рэкете, но прослушка застала его за неприкрытыми разговорами о его участии в избирательных кампаниях. Разговор с Томасом Аурелио, который только что получил от Таммани-Холла кандидатуру на должность судьи Верховного суда штата, наглядно продемонстрировал умение Костелло надевать судейские мантии на услужливых кандидатов.

«Доброе утро, Франческо, как дела, и спасибо за все», — сказал Аурелио в качестве вступительного слова.

«Поздравляю, — ответил Костелло. — Все прошло идеально. Когда я говорю тебе, что дело сделано, можешь не сомневаться».

«А сейчас, — продолжил благодарный Аурелио, — я хочу заверить вас в своей преданности за все, что вы сделали. Она нерушима».

На слушаниях, посвященных выдвижению кандидата, Костелло с готовностью признался, что заручился благословением Таммани для Аурелио, что обеспечило его избрание. Невозмутимый Костелло признал, что именно он поставил на пост нынешнего лидера Таммани-холла Майкла Кеннеди, убедив четырех руководителей округов поддержать его. У Костелло было простое объяснение, почему руководители округов последовали его совету: они были «старыми друзьями».

Прокурор опубликовал телефонные записи в прессе, пытаясь сорвать судейство Аурелио. Тем не менее, при поддержке Таммани Аурелио был избран на четырнадцатилетний срок. Разоблачения закулисных политических сил Костелло принесли ему широкую известность, но не смогли ослабить его хватку в Таммани-холле.

Спустя годы откровения о встрече Костелло с Уильямом О'Двайером показали, как его власть распространилась на мэрию, когда демократы вернули себе пост мэра города в 1946 году. Бывший полицейский, адвокат и судья, демократ Билл О'Двайер был избран в 1940 году окружным прокурором Бруклина. В следующем году, как кандидат от демократов, он потерпел поражение на выборах мэра от Фиорелло ЛаГуардиа, который получил третий срок. Во время Второй мировой войны О'Двайер, теперь уже бригадный генерал армии, присутствовал на коктейльной вечеринке в пентхаусе Костелло в декабре 1942 года. Там же присутствовали три высших руководителя Таммани-Холла, и свидетели видели, как О'Двайер и Костелло долго беседовали в углу.

Невозможно представить, чтобы О'Двайер, будучи окружным прокурором и опытным политиком, не знал о криминальном авторитете Костелло. Политические инсайдеры считают, что О'Двайер, скорее всего, смотрел в будущее и добивался доброй воли Костелло и его одобрения для выдвижения на пост мэра от демократов в 1945 году. Он заручился поддержкой Таммани и был избран.

Встреча с Костелло стала достоянием общественности после того, как О'Двайер покинул свой пост. Бывший мэр утверждал, что искал Костелло в рамках военного расследования сообщений о том, что деловой партнер Костелло обманывает армию при заключении контракта на производство униформы. Однако О'Двайер признал, что никогда не подавал официального рапорта о контакте с Костелло или о предполагаемом расследовании контракта на производство униформы.

Дважды избранный мэром в 1940-х годах, О'Двайер признал, что после ухода с поста был обязан Костелло политическими услугами. По признанию О'Двайера, часть долга была погашена назначением друзей Костелло и других мафиози на важные муниципальные должности, в том числе комиссара пожарного департамента и второго по значимости чиновника в городском юридическом отделе. «Есть вещи, которые нужно делать политически, если хочешь сотрудничества», — загадочно ответил О'Двайер, когда его спросили о назначениях и отношениях с Костелло. Суть признания О'Двайера была очевидна: мафия десятилетиями была невидимой силой в политическом управлении крупнейшим городом Америки.

В редких интервью, которые давал Фрэнк Костелло, он никогда не признавался в причастности к мафии или в попытках коррумпировать правительство Нью-Йорка. Но было очевидно, что он жаждал такого же признания в утонченном высшем свете, какого добился в преступном мире. «Других детей воспитывают хорошо, отправляют в Гарвард и Йель, — говорил он, сетуя на свое скудное образование и уличный говор «дэс и дос». — А я? Я был воспитан как гриб».

В поисках внутреннего покоя, находясь между преступными группировками и уважаемым обществом, Костелло обратился к психоаналитику. Его аналитик предположил, что успешный мафиози стыдится своего прошлого, и порекомендовал ему бросить своих старых приятелей и завести новые отношения, проводя больше времени с культурными друзьями. Это было невозможное решение для босса боргаты, и Костелло бросил аналитика вместо гангстеров.

Несмотря на всплеск заголовков о неблаговидном прошлом Костелло, его значимость и влияние признали филантропические организации, которые искали его поддержки. В 1949 году Армия спасения назначила его вице-председателем благотворительной акции. Костелло с радостью предоставил популярный ночной клуб «Капакабана», тайным владельцем которого он являлся, для проведения ужина по сбору средств Армии спасения. Помимо мафиозных собратьев Костелло, на ужине присутствовали десятки судей, городских чиновников и политиков, которых, очевидно, не беспокоили опубликованные отчеты, порочащие Костелло как представителя преступного мира и политической власти. Примерно в то же время в интервью журналисту Бобу Консидайну Костелло пытался оправдать свою жизнь. Он пытался найти объяснение выбранной им профессии. «Долгое время я пытался понять, что такое рэкетир, — сказал Костелло, а затем приступил к краткой апологии мафии, объясняя социологические причины, побудившие его стать преступником. — Я никогда не ходил в школу дальше третьего класса, но я закончил десять университетов тяжелых испытаний и решил, что рэкетир — это парень, который пытается получить власть, престиж или деньги за счет укоренившейся власти, престижа или денег».

9. Murder Inc.

Консервативный, элегантно одетый, с добродушной улыбкой. Фрэнк Костелло представлялся своим светским друзьям успешным игроком-инвестором — обычным бизнесменом, не склонным к насилию. Как и многое в его жизни, публичная персона Костелло была обманом. Чтобы оставаться на вершине, все боссы мафии должны содержать эскадроны смерти, которые охраняют их фланги и гарантируют исполнение их указов. Премьер-министр не был исключением.

Когда для защиты своих активов требовалось насилие или угрозы, Костелло часто прибегал к помощи Вилли Моретти, давнего приятеля по банде Массерии. Моретти жил на севере Нью-Джерси и возглавлял суровую команду головорезов, которые могли бродить где угодно. Еще одним частным смертоносным ресурсом, доступным Костелло и другим иерархам мафии, была группа профессиональных заказных убийц, которую один газетный репортер однажды назовет «Murder Incorporated».

Порожденная еврейскими гангстерами, эта убийственная ветвь мафии была в основном детищем Луиса Бухальтера, более известного под своим коротким прозвищем «Лепке». Он был одним из четырех сыновей, выросших в нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде. В его детстве этот знаменитый район был густонаселенным и неспокойным, полным бурьяна домом, потогонными мастерскими, торговцами, лоточниками и иммигрантами, пытавшимися выжить. А еще это был бурлящий карнавал для всех видов преступников.

Прозвище Бухальтер произошло от уменьшительного имени на идиш «Лепкеле», Маленький Луи, любимого имени его матери. Несмотря на бедность семьи, три его брата получили хорошее образование и стали, соответственно, раввином, дантистом и фармацевтом. Лепке Бухальтер, напротив, к моменту окончания восьмого класса был уже хорошо обученным грабителем и опытным карманником. В несовершеннолетнем возрасте его отправляли в исправительные колонии и тюрьмы за грабежи и кражи, но в 1920 году, в возрасте двадцати трех лет, он вышел на свободу как раз к началу действия сухого закона. Невысокого роста и физически невыразительный, Лепке поступил на службу к Арнольду Ротштейну и другим еврейским гангстерам, в основном для участия в забастовках в Швейном центре.

К 1927 году Лепке проложил себе путь к вершине преимущественно еврейской банды «Парни-гориллы» и понял, что выгоднее захватывать профсоюзные организации, чем работать исключительно как бастующий. Таким образом, он мог наживаться на обеих сторонах, терроризируя и вытряхивая деньги из владельцев и профсоюзов в швейной, меховой, грузовой и хлебопекарной промышленности.

Убийства «Парней Гориллы» были известны и оценены высшим руководством мафии. Альберт Анастазиа передал заказ на убийство Датча Шульца Лепке, который отправил трех своих сообщников прикончить голландца.

В 1930-х годах многие производители одежды держали фабрики и магазины в Браунсвилле, преимущественно еврейском районе Бруклина. Лепке нанял местную банду молодых убийц и ростовщиков, чтобы те занимались его рэкетом в швейной промышленности. Банда из Браунсвилля ранее совершала убийства по заказу и находилась под гегемонией крупного мафиози Бруклина Альберта Анастазиа. Известный под почетным именем «Дон Умберто», Анастазиа, видный деятель боргаты Винсента Мангано, разработал новый план совершения мафиозных убийств, который был одобрен Костелло и другими членами комиссии. Анастазиа передавал приказы через Лепке, а «Парням из Бруклина» платили за то, что они выслеживали и убивали жертв, которых мафия хотела устранить. Таким образом, еврейские убийцы, а не итальянцы, брали на себя все риски, но при этом не знали о мотивах убийств. Даже если убийство сорвется и киллеров арестуют, у них не будет никакой информации или улик, чтобы обвинить мафию в своих преступлениях.

Для большинства заказных убийств в Нью-Йорке и за городом использовалась стандартная формула. Наемный убийца встречался с кем-то, кто «указывал» на предполагаемую цель, которую затем убивали в подходящий момент и в подходящем месте. Наемный убийца немедленно покидал район, а у местных сообщников жертвы было железное алиби.

Задолго до того, как возглавить Murder Inc., Анастазиа, уроженец южной Италии, прославился в нью-йоркской мафии своим психопатическим удовольствием наблюдать за смертью страдающих жертв. Он наслаждался частным почетным титулом, который ему давали его товарищи, — «Палач», который пресса позже превратила в «Лорд Верховный Палач», позаимствовав этот титул из оперы Гилберта и Салливана «Микадо». Анастазиа и его брат Энтони «Крутой Тони» Анастасио (человек, который произносил свою фамилию по-другому) доминировали на бруклинской набережной для боргаты Мангано, благодаря положению Энтони как главы Local 1814 Международной ассоциации грузчиков (ILA) и отряду громил и стрелков Альберта.

Даже в тяжелые времена бруклинские причалы были сундуком с сокровищами для двух братьев и семьи Мангано. Большинство грузчиков не имели постоянной работы в стивидорных компаниях, и рабочие места распределялись бригадирами ILA во время смены формы, когда корабли приходили в док. Откаты бригадирам от рабочих, нуждающихся в работе, были обычным делом, и большая часть выплат направлялась Крутому Тони, который назначал бригадиров. Все азартные игры и ростовщичество на набережной были монополизированы Альбертом Палачом. А знание изнутри о ценных грузах, прибывающих в гавань и покидающих ее, открывало широкие возможности для крупных захватов и краж.

В течение примерно пяти лет план заказных убийств работал безотказно как для мафии, так и для Лепке. К концу 1930-х годов на Лепке работало около 250 амбалов, которые занимались трудовым рэкетом, ростовщичеством и наркоторговлей, продавая героин, привезенный из Азии и распространявшийся по всей стране. Около дюжины парней из Бруклина, умело орудующих пистолетами, ледорубами и веревками, чтобы стрелять, колоть и душить свою жертву, выполняли основную часть заданий Murder Inc.

Фирменное название Murder Inc. было придумано Гарри Фини, репортером старой газеты New York World-Telegram. Среди еврейского контингента жестоких убийц были Гарри «Питтсбургский Фил» Штраус, который, расстроенный медленным обслуживанием в ресторане, проткнул вилкой глаз официанту; Чарльз «Жук» или «Красавчик Чарли» Воркман, который прикончил Датча Шульца одним выстрелом из пистолета .45 калибра; Филипп «Фарвел» Коэн; Эйб «Красавчик» Левин; Сэмюэл «Тутси» Файнштейн; Сеймур «Рыжий» Левин, чья религиозная набожность заставляла его отказываться от заданий, если они выпадали на еврейские Святые дни.

Машина убийств Murder Inc. была частично интегрирована, и Анастазиа иногда обращался к корпусу итало-американских убийц, включая Гарри «Счастливчика» Майоне, Фрэнка «Дашера» Аббандандо и Вито «Куриную голову» Гурино, который оттачивал свое мастерство, отстреливая головы живым цыплятам.

В отличие от пугающего Альберта Анастазиа, своего напарника по убийствам, Лепке выглядел неустрашимым, с мягкими карими глазами и тихим голосом. Его страсть к чтению, вечерам, проведенным дома с женой и маленьким сыном, и игре в гольф, вместо того чтобы развлекаться с шумными друзьями, принесла ему любимое коллегиальное прозвище «Судья». Это внешнее поведение было совершенно обманчивым. Заказ убийств был частью его рутинной программы, и, похоже, он получал удовольствие от участия в самых жутких из них.

Детективы из отдела убийств так и не смогли определить точное количество убийств, совершенных Murder Inc., но прокуроры подсчитали, что заказные убийцы оставили за собой след из как минимум шестидесяти трупов. Некоторые представители правоохранительных органов считают, что их число намного превышает сотню, причем большинство убийств было совершено в районе Нью-Йорка. Также существуют разногласия по поводу того, сколько из них было заказано мафией, а сколько убито исключительно в интересах Лепке или других клиентов.

Эффективность Murder Inc. и слухи о бесподобном взводе смерти мафии усилили в преступном мире Америки устрашающий эффект сицилийской пословицы: «Между законом и мафией закон — не самое страшное, чего следует бояться».

Для устранения Коза Ностра использовались различные методы, часто в зависимости от мотива убийства. Информатору засовывали в рот канарейку или грызуна в качестве предупреждения о суровом наказании «стукачей» и «крыс» за помощь полиции. Свидетелям преступлений, согласившимся дать показания, простреливали или вырезали глаза. А мужчин, желавших заполучить или совратить родственницу мафиози, убивали и кастрировали.

Чтобы избежать разоблачения, в Murder Inc. придумали еще один способ, слегка напоминающий смерть спящего отца Гамлета, которого убили, влив ему в ухо яд. Иногда «Парни из Бруклина» избавлялись от жертвы, протыкая ее ножом для колки льда достаточно глубоко в ухе, чтобы задеть мозг, полагая, что небрежное вскрытие может списать смерть на кровоизлияние в мозг.

Санто Траффиканте, знаменосец мафии во Флориде с начала 1950-х годов и до своей смерти в 1987 году, однажды объяснил своему адвокату Фрэнку Рагано причину исчезновения многих трупов во время казней мафии. Рагано знал, что Траффиканте был связан с несколькими нью-йоркскими семьями и что он и северные мафиози использовали схожие методы убийства.

«Во-первых, если нет тела, полиции труднее найти того, кто это сделал, — вспоминал Рагано, как Трафиканте сказал ему об этом в один из откровенных моментов. — А во-вторых, некоторые парни совершают настолько ужасные поступки, что приходится наказывать их семьи после того, как их не станет». Наказывая семьи, Трафиканте имел в виду, что жертву нельзя отпевать в церкви или хоронить, а по законам большинства штатов родственники не смогут получить страховку жизни в течение как минимум семи лет, когда пропавшего человека можно будет признать юридически мертвым.

Успех Лепке был беспрепятственным, пока в 1938 году, на пике своего могущества, он не обнаружил, что гончие псы Томаса Дьюи идут по его следу. Детективы и бухгалтеры окружного прокурора обнаружили зацепки, указывающие на то, что с помощью промышленного рэкета Лепке вымогал у компаний и профсоюзов от 5 до 10 миллионов долларов в год. Дьюи подозревал, что часть доходов Лепке на Манхэттене и в Бруклине доставалась семьям Костелло и Мангано.

Решив использовать «Murder Inc.» в своих личных целях, Лепке скрылся и передал Анастазиа список потенциальных «крыс», которых он хотел убить до того, как Дьюи до них доберется. По меньшей мере семь возможных свидетелей против Лепке были уничтожены. Поскольку федеральные власти охотились за Лепке по отдельным обвинениям в торговле наркотиками, Комиссия решила, что эти охоты создают слишком большое давление на правоохранительные органы и пора пожертвовать беглецом, пока он не поставил их под угрозу. Как и Датч Шульц, Лепке стал помехой и угрозой для мафии.

По какой-то загадочной причине Комиссия пощадила жизнь Лепке. С помощью посредника, газетного обозревателя Уолтера Уинчелла, 24 августа 1939 года Лепке сдался директору Федерального бюро расследований Дж. Эдгару Гуверу. Уинчелл в своих еженедельных радиопередачах призывал гангстера сдаться мирно, пока его не застрелили в перестрелке с полицией или федеральными агентами. Альберт Анастазиа отвез Лепке из бруклинского убежища на встречу с Гувером и Уинчеллом на одной из улиц Манхэттена, неподалеку от Мэдисон-сквер-парка. Прежде чем Лепке согласился выйти из своего убежища, Анастазиа, как сообщается, заверил его, что с помощью мафии была достигнута договоренность о том, что его будут судить только по федеральным обвинениям, а не по обвинению Дьюи. В следующем году Лепке был признан виновным в нарушении федеральных законов о торговле наркотиками и приговорен к четырнадцати годам заключения. Но Анастазиа обманула его. Конечно же, никакого мафиозного договора с Дьюи не было, он преследовал его по обвинению в вымогательстве на уровне штата и приговорил к тридцати годам лишения свободы.

Всплыло и участие Лепке в банде Браунсвилля; в Бруклине ему предъявили дополнительное обвинение в том, что он заказал убийство независимого дальнобойщика, прежде чем тот успел сообщить о насильственном захвате Лепке маршрутов грузоперевозок швейной промышленности. Один из жестоких винтиков Murder Inc., Абрахам «Кид Твист» Релес, был арестован за убийство в 1940 году и, чтобы спасти свою шею, согласился дать показания против Лепке и других членов банды в делах, возбужденных бруклинской прокуратурой. (Релес получил прозвище Кид Твист благодаря своей способности ловко задушить ничего не подозревающую жертву одним ловким поворотом веревки).

Следственные версии, полученные от Релеса, который обладал фотографической памятью на десятки заказных убийств, сыграли решающую роль в создании дела об убийстве Лепке в 1941 году и приговорили его к казни на электрическом стуле. Отчаявшись спастись, Лепке разыграл свою последнюю карту, предложив дать показания о связях организованной преступности с одним из самых престижных икон труда в стране, Сиднеем Хиллманом, основателем Амальгамационного профсоюза работников швейной промышленности. Лепке утверждал, что с 1932 по 1937 год он получал от Хиллмана еженедельное вознаграждение, которое обычно передавалось ему через приспешников. Часть гонорара, по словам Лепке, шла Лучано и другим мафиози, которые также были замешаны в профсоюзном рэкете и рэкете швейной промышленности.

Платили в основном за драку или принудительную работу против нарушителей общественного порядка из профсоюза и руководства, которые создавали проблемы для Хиллмана. Лепке утверждал, что иногда встречался с Хиллманом наедине и что однажды лидер профсоюза дал ему премию в размере 25 000 долларов за то, что он помог его профсоюзу выиграть тяжелую забастовку. Самое серьезное обвинение Лепке приписывает Хиллману убийство в 1931 году фабриканта одежды, который яростно сопротивлялся стремлению Amalgamated объединиться в профсоюз.

Сведения Лепке были переданы в окружную прокуратуру Манхэттена, ФБР и Федеральное бюро по борьбе с наркотиками. Двое из мясников Лепке, Пол Бергер и Альберт Танненбаум, находившиеся под арестом по обвинению в убийстве и другим обвинениям, дополнили обвинения Лепке, заявив, что могут подтвердить отдельные части его рассказов о Хиллмане.

Дьюи давно не доверял Хиллману и другому влиятельному главе профсоюза швейной промышленности города, Дэвиду Дубински, президенту Международного профсоюза работников женской одежды. Вскоре после своего назначения специальным прокурором Дьюи пригласил этих двух профсоюзных деятелей к себе домой на ужин, чтобы попросить их помощи в борьбе с гангстерами в отрасли. Оба они категорически отрицали малейшую осведомленность о рэкете или коррупции в профсоюзе.

Спустя годы, после выхода на пенсию, Дьюи в устной истории своей жизни, переданной Колумбийскому университету, высмеял предполагаемое невежество Дубински и Хиллмана. «Они оба имели дело с этими гангстерами и знали о них все, — заявил Дьюи. — Но они не оказали мне ни малейшей помощи».

Ни один из представителей правоохранительных органов и прокуратуры, рассмотревших заявления Лепке, не стал проводить глубокое расследование утверждений о связях Хиллмана с мафией. Офис Дьюи и другие ведомства заявили, что им не хватает независимых подтверждающих доказательств коррупции и других тяжких преступлений, описанных Лепке и его приближенными. Федеральные прокуроры и прокуроры штата опасались начинать интенсивное расследование в отношении политически видного Хиллмана в начале 1940-х годов, основываясь на показаниях Лепке, заклятого злодея, приговоренного к смертной казни, в качестве главного свидетеля. В то время Хиллман был сторонником и советником президента Франклина Д. Рузвельта, и любой намек на то, что он связан с организованной преступностью, вызвал бы грандиозный скандал в Белом доме.

Когда обвинения против Хиллмана были похоронены, последней надеждой Лепке избежать электрического стула стало обращение в 1944 году к губернатору штата Нью-Йорк с просьбой о помиловании. В то время губернатором был Томас Э. Дьюи, отбывавший свой первый срок, и он отказался заменить смертный приговор пожизненным заключением.

Таким образом, Луис Лепке Бухальтер в возрасте сорока семи лет стал единственным крупным американским лидером организованной преступности, казненным за убийство.

Помимо Лепке, показания Эйба Релеса отправили на электрический стул еще шестерых убийц из Murder Inc. и еще троих — на длительные тюремные сроки. На свидетельской трибуне Релес подробно описал структуру банды, назвал дона Умберто Анастазиа «нашим боссом» и боссом мафии в Бруклине. Однако дон Умберто так и не был обвинен ни в убийстве, ни в каком-либо обвинении, связанном со смертоносными «Парнями из Бруклина» и «Murder Inc.».

За три дня до того, как он должен был дать показания на суде по делу об убийстве Лепке, Кид Твист Релес встретил таинственную и загадочную смерть. Он и еще три свидетеля обвинения находились под круглосуточной охраной полиции в десятикомнатном номере отеля «Халф Мун» на Кони-Айленде. Из четырех свидетелей, находящихся под охраной, Релес был единственным, кому разрешили спать одному в отдельной комнате. Перед самым рассветом 12 ноября 1941 года Релес разбился насмерть, выпав из окна своего номера.

По данным полиции, 37-летний Релес использовал завязанные узлом полосы простыни, укрепленные медной проволокой, которую он прикрепил к радиатору, чтобы спуститься из окна своего шестого этажа. Импровизированная веревка оборвалась, и он упал с высоты не менее четырех этажей. Трое из пяти полицейских, охранявших его, заявили, что спали, а двое, которые якобы были на дежурстве, сказали, что задремали. Ни охранники, ни трое других свидетелей, находившихся в номере, не слышали, как Релес выбрался из окна. В поисках объяснений подозрительной смерти важного свидетеля полицейские утверждали, что Релес предпринял нелепую попытку побега или что в качестве шутки он намеревался вернуться в здание с этажа, расположенного на десять футов ниже его номера, а затем вернуться, чтобы удивить полицейских своим смелым трюком.

Скептически настроенная пресса, задаваясь вопросом, не мог ли Релес выброситься из окна, увековечила его смерть в таких новостях, как «Канарейка, которая умела петь, но не летать».

Общественный резонанс, вызванный этим эпизодом, превратил отель Half Moon, ничем не примечательный отель на угасающем пляжном курорте, в одну из достопримечательностей Нью-Йорка, связанных с мафией, и на десятилетия стал предметом туристического любопытства.

Во время судебных разбирательств по делу Murder Inc. и смерти Релеса окружным прокурором Бруклина был Уильям О'Двайер, будущий мэр и знакомый Фрэнка Костелло. Несколько лет спустя расследование, проведенное другим окружным прокурором, Майлзом Ф. Макдональдом, выявило неожиданный аспект. Во время дачи показаний Релесом на четырех бруклинских процессах Альберт Анастазиа скрылся, а офис О'Двайера разослал по всем полицейским участкам объявление о его розыске для допроса. Но после смерти Релеса объявления о розыске были отозваны офисом О'Двайера, и мафиозный деспот снова появился на улицах Нью-Йорка и Бруклина.

По слухам, Фрэнк Костелло и другие боссы Коза Ностра собрали 100 000 долларов за контракт на убийство Релеса до того, как он сможет донести на Анастазиа. Ни один из полицейских, приставленных охранять знаменитую канарейку, так и не был привлечен к ответственности за взятку или соучастие в странном финале Релеса. Тем не менее прыжок Релеса фактически положил конец расследованию деятельности «Murder Inc.» и любой возможности связать эту машину для убийства с Анастазиа и мафией в зале суда. О'Двайер фактически защищал полицейских стражей порядка на ведомственных процессах по обвинению в неправомерных действиях и повысил в должности офицера, возглавлявшего подразделение по защите свидетелей.

Десять лет спустя Макдональд назначил специальное большое жюри для повторного расследования дела Релеса. Оно пришло к выводу, что охранники проявили необъяснимую медлительность, а первоначальное расследование было проведено небрежно. Но жюри посчитало, что Релес «встретил свою смерть при попытке к бегству».

Больше всего от гибели Лепке, Релеса и Murder Inc. выиграли пять нью-йоркских боргатов. В случае необходимости Анастазиа и другие мафиози по-прежнему могли нанять киллеров для выполнения важных заданий, так что потеря Murder Inc. не стала для них тяжелым испытанием. А в качестве финансовой выгоды самые желанные рэкеты Лепке попали в руки семей Коза Ностра, которыми управляли Фрэнк Костелло и Винсент Мангано.

10. Война барышей

В воскресенье, 7 декабря 1941 года, японцы напали на Перл-Харбор и другие американские военные базы на Гавайях, и Америка вступила в войну. На американской родине больше не велись боевые действия, не было серьезных лишений среди гражданского населения, но для большинства нации четырехлетний период войны стал временем ограничения дефицитных товаров и личных жертв.

Американская мафия ничем не жертвовала. Будучи расчетливыми хищниками, многие мафиози воспользовались условиями военного времени как редкой возможностью получить значительную прибыль. Война также неожиданно принесет пользу единственному лидеру мафии, находящемуся в заключении, Лаки Лучано.

До Перл-Харбора, за исключением усилий Дьюи в качестве специального прокурора и окружного прокурора Манхэттена, правоохранительные органы в остальных районах Нью-Йорка и в стране в целом были вялыми, коррумпированными или некомпетентными в борьбе с Коза Ностра. Военное время стало дополнительной нагрузкой для федеральных полицейских служб и служб штатов, многие из которых потеряли своих лучших сотрудников, уйдя на военную службу. Столкнувшись с новыми приоритетами — защитой страны от шпионов и диверсантов, — правоохранительные органы стали еще менее бдительными и менее заинтересованными в трудной задаче расследования организованной преступности.

Впервые с начала Великой депрессии война и огромная оборонная промышленность создали ревущую экономику, полную занятость и обилие свободных денег, которые хотелось потратить. Во время войны игорные заведения нью-йоркской мафии, занимавшиеся ставками на спорт, скачками и числом, значительно расширились, поскольку экономические проблемы исчезли, а другие возможности для отдыха и путешествий сократились.

Но именно рационирование в военное время и черный рынок принесли наибольшую прибыль начинающим мафиози. Правительство ввело строгие ограничения на приобретение бензина, шин, одежды, обуви, мяса, масла, консервов, сахара и других основных продуктов питания, выдавая специальные марки, купоны и разрешения, необходимые для покупки этих товаров. Мафиози тут же стали злоупотреблять этим, в основном подделывая талоны или заставляя коррумпированных государственных служащих нелегально снабжать их дефицитными федеральными марками и продавать их с огромной прибылью.

«Военное время открыло общенациональный черный рынок бензина, мяса и бакалеи, который американская публика покупала так же охотно, как когда-то покупала выпивку», — заметил Пол Мескилл, журналист и эксперт по мафии 1940-х годов.

В одночасье безвестный капо из Бруклина, Карло Гамбино, стал миллионером, воспользовавшись системой нормирования. Беженец из кампании Муссолини против сицилийской мафии, Гамбино в 1921 году скрылся на итальянском корабле, а в девятнадцать лет пробрался в Соединенные Штаты как нелегал. Он поселился в Бруклине, где у него было много родственников, и вскоре привез из Сицилии двух младших братьев громил-мафиози. В начале Кастелламмарской войны он был прикреплен к лагерю «Босса Джо» Массерии. До окончания битвы в 1931 году Гамбино перешел на сторону победившей фракции Маранцано, но фактически оставался в стороне, уклоняясь от участия в опасных разборках.

Бутлегер, тесно связанный с Альбертом Анастазиа и Винсентом Мангано, одним из пяти крестных отцов Нью-Йорка, Гамбино оставался в нелегальном алкогольном бизнесе даже после окончания сухого закона, а в 1939 году был осужден за сговор с целью обмана правительства в отношении налогов на спиртное. Приговор был отменен из-за незаконного федерального прослушивания, и Гамбино избежал двухлетнего тюремного заключения. Когда в 1941 году страна вступила в войну, Гамбино, экономический динамо-магнат в семье Мангано, стал предпринимателем на черном рынке.

Джозеф Валачи, перебежчик из мафии, ставший правительственным информатором, признался, что он тоже был торговцем на черном рынке. Валачи назвал Гамбино магнатом черного рынка мафии, который прикарманивал миллионы долларов от продовольственных талонов. По его словам, Гамбино прибегал к кражам и взяткам, чтобы получить огромные партии продовольственных марок от Управления по ценообразованию (Office of Price Administration, OPA), правительственного агентства, которое следило за нормированием.

Лучано провел в тюрьме уже шесть лет и не имел права на условно-досрочное освобождение еще двадцать четыре года, когда пришло прошение о помощи от военно-морского флота. Он дал понять своему адвокату, что рассчитывает на то, что его помощь правительству приведет к смягчению приговора. Но в глубине его сознания была и другая мысль, и он подчеркнул Полякову и Лански, что хочет сохранить свое сотрудничество в тайне. Так и не получив гражданства, Лаки понимал, что его могут депортировать, и опасался, что сторонники Муссолини в Италии могут убить или напасть на него, если его помощь союзникам во время войны будет раскрыта, а фашисты все еще будут у власти.

Перед вторжением союзников на Сицилию в июле 1943 года мафиози Лучано нашел нескольких сицилийцев, которые помогли военно-морской разведке подготовить карты сицилийских гаваней и откопать старые снимки береговой линии острова. Появившиеся после войны в прессе сообщения о том, что Лучано удалось связаться с лидерами сицилийской мафии и поручить им оказать помощь во вторжении, оказались абсурдной выдумкой. Лучано не имел связи с сицилийской мафией, и ни она, ни американская Коза Ностра не внесли существенного вклада в победу союзников в Италии. Влияние Лучано оказало ограниченную помощь в военных действиях. Мафиози получили профсоюзные карточки ILA, которые позволяли агентам разведки работать и общаться на набережной, и ни один из профсоюзов не объявил забастовки или остановки работы, которые могли бы подорвать работу порта. Не было и актов саботажа — впрочем, их не было и до вмешательства Лучано, и нет никаких доказательств того, что их планировали немецкие агенты или сторонники нацизма.

Еще до окончания войны Лучано пытался извлечь выгоду из своего сотрудничества с военно-морской разведкой. В 1943 году его прошение о смягчении приговора было отклонено, но летом 1945 года, когда война уже заканчивалась, он снова обратился к губернатору с просьбой о помиловании, на этот раз ссылаясь на свою помощь военно-морскому флоту. Военно-морские власти, запоздало смутившись тем, что нуждались в помощи организованной преступности и привлекли ее, отказались подтвердить заявление Лучано. Но прокуратура Манхэттена подтвердила факты, и комиссия по условно-досрочному освобождению штата единогласно рекомендовала губернатору освободить Лучано и немедленно депортировать. Этим губернатором был Томас Э. Дьюи, бывший прокурор, который отправил Лучано в тюрьму минимум на тридцать лет. В январе 1946 года Дьюи помиловал Лучано, но при этом обязал его депортировать, а если он снова въедет в страну, то его будут рассматривать как беглого заключенного и заставят отбыть максимальный срок наказания в пятьдесят лет.

«После вступления Соединенных Штатов в войну, — сказал Дьюи в кратком пояснении к освобождению, — вооруженные службы обратились к Лучано за помощью, чтобы побудить других предоставить информацию о возможном нападении врага. Похоже, что он сотрудничал в этих усилиях, хотя реальная ценность полученной информации неясна».

Чарльз «Счастливчик» Лучано (в центре), крестный отец-визионер и создатель современной мафии, в сопровождении двух детективов в суде Нью-Йорка 18 июня 1936 года, где он был приговорен по обвинению в принудительной проституции. Некоторые эксперты считают, что Лаки подставили по обвинению в проституции. Депортированный в Италию, когда его тюремный срок был смягчен, Лаки помог мафии наводнить героин в большие города Америки.

Дебошир Фрэнк Костелло, мафиози, пытавшийся выдать себя за законного бизнесмена и любивший померяться силами с дознавателями в Конгрессе, курит сигарету, давая показания в комитете Сената в 1950 году. Отвечая на вопрос о своей незаконной игорной империи, Костелло пожал плечами: «Может быть, я об этом не знаю». В 1957 году он неожиданно ушел в отставку с поста босса крупной мафиозной семьи после того, как опасавшийся соперника Вито Дженовезе заключил контракт на его жизнь.

Редкая фотография улыбающегося Вито Дженовезе, сделанная вскоре после того, как в 1957 году он узурпировал корону у Фрэнка Костелло и стал боссом преступной семьи, которая до сих пор носит его имя. Вито имел репутацию вероломного человека, в том числе забил первого мужа своей жены, чтобы освободить место для женитьбы на вдове, а также избегал тюремных сроков. В 1959 году он был окончательно осужден за торговлю наркотиками и умер в тюрьме десять лет спустя. prison sentences.

Один из пяти крестных отцов, Джо Профачи, недоволен тем, что его сфотографировали после задержания полицейскими штата на сорванном саммите мафии в 1957 году в Апалачине, штат Нью-Йорк. Прославленный как «Король оливкового масла», он был крупнейшим импортером оливкового масла и томатной пасты в стране и в 1931 году основал мафиозную банду, известную сегодня как семья Коломбо. Будучи боссом мафии на протяжении тридцати лет, Профачи ни дня не провел в американской тюрьме, сколотив состояние на бутлегерстве, проституции, рэкете с номерами и ростовщичестве.

Хмурый Пол Кастеллано, которому тогда было сорок пять лет, также был задержан во время полицейского рейда на съезде в Апалачине вместе с более чем пятьюдесятью лидерами мафии со всей страны. Прозванный «Большим Полом», когда он стал боссом семьи Гамбино, Кастеллано присутствовал на конклаве 1957 года в качестве помощника своего крестного отца и шурина Карло Гамбино.

Одним из самых крупных уловов в Апалачине был Карло Гамбино, изображенный на фотографии из «Галереи жуликов» 1934 года. Организовав в 1957 году в парикмахерской убийство действующего босса, Альберта «Лорда Верховного палача» Анастазиа, дон Карло создал самую могущественную в стране боргату, которая до сих пор носит его имя — семью Гамбино.

Большой Пол Кастеллано, по прозвищу «Папа», выглядит невозмутимым после ареста ФБР в феврале 1985 года в качестве главного обвиняемого по делу Комиссии по водоразделу. Его обвиняли в том, что он был боссом семьи Гамбино и одной из главных фигур в Комиссии, или национальном совете директоров мафии.

Аниелло Деллакроче, один из обвиняемых по делу Комиссии и подчиненный Кастеллано, был смертельно болен раком, когда ему предъявили обвинения в убийстве и рэкете. Он был наставником будущего босса Гамбино Джона Дж. Готти. Смерть Деллакроче в 1986 году вызвала катаклизмы в семье Гамбино.

Освобожденный под залог в 2 миллиона долларов, Большой Пол Кастеллано был убит вооруженными людьми, когда он пришел на ужин с капо в один из ресторанов Манхэттена 18 декабря 1985 года. Пока тело крестного отца Гамбино извлекали, следователи сосредоточились на Джоне Готти как на новом императоре Гамбино и главном подозреваемом в убийстве.

Энтони Салерно, видный фигурант «Дела комиссии», в начале 1980-х годов рассылал товарищам-мафиози рождественские открытки. «Толстяк Тони» позировал в пижаме, халате, бейсболке, надетой задом наперед, и со своей фирменной сигарой. ФБР и прокуроры провозгласили его пресловутым главой семьи Дженовезе, но позже выяснилось, что он никогда не был крестным отцом или боссом.

Спустя шесть лет после убийства Галанте Пэт Маршалл, агент ФБР по расследованию дела Комиссии, использовал новую технологию, чтобы получить скрытый отпечаток ладони из машины, на которой скрылся преступник. Этот отпечаток позволил обвинению предъявить обвинение Энтони Бруно Инделикато, солдату Бонанно, как члену команды киллеров.

Г. Роберт Блейки, профессор права и бывший прокурор Министерства юстиции, в 1970 году был главным архитектором РИКО — Закона о коррупционных организациях, подверженных влиянию рэкетиров. Почти десять лет Блейки тщетно пытался убедить федеральных прокуроров использовать этот закон для борьбы с укоренившимися мафиозными семьями.

Рудольф Джулиани (справа), прокурор Соединенных Штатов на Манхэттене, который использовал закон РИКО, и судья Уильям Вебстер, директор ФБР, рассказывают подробности обвинительного заключения Комиссии на пресс-конференции в феврале 1985 года. Хотя неизвестно, кто первым предложил использовать РИКО против Комиссии, Джулиани приписывают роль катализатора развития этого дела.

Кармин Персико (слева), босс семьи Коломбо, на прогулке в Бруклине с телохранителем и партнером по преступлению Хью «Яблоками» Макинтошем в начале 1970-х годов. Угрюмый Персико вызывал противоречивые прозвища. Для своих поклонников он был «Младшим», для недоброжелателей — «Змеем».

Столкнувшись с двумя судебными процессами РИКО, Персико скрывался от правосудия в 1984 году и стал единственным боссом мафии, когда-либо включенным в список десяти самых разыскиваемых преступников ФБР.

В течение четырех месяцев Персико скрывался от ФБР, но его предал родственник, в доме которого он прятался на Лонг-Айленде. Закованный в наручники и закрывающий лицо, Персико позже поставил автограф на своих плакатах «Самый разыскиваемый» для арестованных агентов.

Обычно ухоженный и элегантно одетый Дженнаро Ланджелла, заместитель Коломбо, отрастил бороду и одевался не так модно, чтобы избежать ареста как соучастник Персико. Маскировка провалилась, когда информатор сообщил ФБР о тайнике «Джерри Ланга».

Подслушанные разговоры Ральфа Скопо помогли ФБР найти улики для «Дела комиссии». Солдат из Коломбо и президент профсоюза рабочих, Скопо занимался тем, что выбивал деньги из подрядчиков на крупных строительных проектах.

Альфонс Персико, старший сын Кармине, собирался стать адвокатом, но стал капо Коломбо. Попытка Кармине назначить боссом «Маленького Алли Боя» привела к внутренней войне мафии. Алли Бой отрастил бороду, находясь в тюрьме за рэкет в начале 1990-х годов, а в 2004 году ему было предъявлено обвинение в заказе убийства конкурента Коломбо.

Окруженный телохранителями и верными последователями, Виктор «Маленький Вик» Орена садится в свой автомобиль во время войны в Коломбо.

План Орены по захвату власти рухнул, когда он был осужден по обвинению в РИКО и убийстве и приговорен к пожизненному заключению.

Военачальник из группировки Персико, Грегори Скарпа был ранен в глаз во время войны в Коломбо, когда сорвалась сделка по продаже наркотиков. После того как Скарпа умер в тюрьме от СПИДа, правительство раскрыло, что он совершал преступления, будучи в течение тридцати лет тайным высокопоставленным информатором ФБР.

Лучано отплыл в изгнание на грузовом судне с военно-морской верфи в Бруклине 10 февраля 1946 года. Накануне вечером Фрэнк Костелло и несколько других мафиози, используя свои связи в ILA, проскользнули мимо охраны на борт корабля, чтобы вместе со своим бывшим боссом поужинать прощальным ужином из омаров, пасты и вина. Лаки отправили обратно в его родную сицилийскую деревню Леркара Фридди, где ему был оказан королевский прием как бедному мальчику, вернувшемуся фантастически богатым. Сотни жителей деревни, не обращая внимания на его связи с мафией, ликовали и размахивали американскими флагами, когда его везли на городскую площадь в полицейской машине. Но у Лучано не осталось ни ностальгических, ни приятных воспоминаний о примитивной деревушке; вскоре он уехал в Палермо, а затем в Неаполь.

Освобождение Лучано оставило пагубное наследие для Дьюи. Вскоре после отъезда мафиози в новостях появились статьи, преувеличивающие его помощь правительству в военное время. Синдицированный колумнист и радиоведущий Уолтер Уинчелл в 1947 году сообщил, что Лучано получит Почетную медаль Конгресса, высшую военную награду страны, за свои секретные услуги. Подозревали, что Уинчелл получил эту горячую наводку от своего знакомого и соседа по многоквартирному дому — не кого иного, как Фрэнка Костелло.

Почти с самого начала в прессе появились утверждения, что Дьюи продал Лучано свое помилование. Наконец, в 1953 году, будучи еще губернатором, Дьюи приказал провести конфиденциальное расследование комиссару по расследованиям штата. В 1954 году был подготовлен 2600-страничный отчет, в котором документально подтверждалась причастность Лучано к военно-морскому флоту, но не было обнаружено никаких нарушений со стороны Дьюи или комиссии по условно-досрочному освобождению.

Военно-морские чиновники в Вашингтоне ознакомились с отчетом и снова были удручены тем, что их зависимость от мафии будет разоблачена. Предложив слабые оправдания, что отчет станет катастрофой для флота и может повредить подобным разведывательным операциям в будущем, военно-морское начальство умоляло Дьюи замолчать выводы. Несмотря на ущерб для своей репутации, Дьюи выполнил просьбу военно-морского ведомства и похоронил отчет в своих личных бумагах. Основные факты, касающиеся эпизода с Лучано, оставались конфиденциальными до тех пор, пока не были обнародованы наследником Дьюи в 1977 году.

Перед смертью Дьюи признался друзьям, что тридцатилетний минимальный срок заключения Лучано был чрезмерным и что десяти лет — именно столько он отсидел до помилования — было бы достаточно для преступления пособничества и подстрекательства к проституции. Бывший прокурор был уверен, что Лучано был организатором организованной преступности. Но странное замечание Дьюи о суровости приговора подкрепило мнение многих независимых наблюдателей о том, что судебные доказательства против Лучано были непрочными, а главные свидетели против него, которые впоследствии отказались от своих показаний, подверглись уговорам и давлению со стороны настойчивых следователей Дьюи.

Возможно, смягчая приговор, Дьюи признал, что наказание было чрезмерно суровым, и в этом был оттенок мук совести. Признал ли бывший прокурор, что ему достался правильный человек за неправильное преступление?

11. Безмятежные времена

Когда дело доходило до использования Второй мировой войны в личных целях, Вито Дженовезе был мастером. Более того, еще до окончания боевых действий ему удалось совершить хитроумный подвиг, помогая как странам Оси, так и союзникам, и при этом безмерно обогатиться.

Вынужденный бежать из США в 1937 году, чтобы избежать обвинения по старому делу об убийстве в Бруклине, Дженовезе, оставаясь гражданином Италии, обосновался в Неаполе. Чтобы не потерять благосклонность режима Муссолини, он стал горячим сторонником Дуче и, в знак своей преданности, пожертвовал 250 000 долларов на строительство штаб-квартиры фашистской партии вблизи Неаполя. В дальнейшем он помогал диктатору в военное время, используя свои связи в американской мафии, чтобы организовать заказ в Нью-Йорке: убийство в январе 1943 года старого врага Муссолини Карло Трески, антифашистского редактора-беженца «Молота».

За оказанную услугу Муссолини, непримиримый враг сицилийской мафии, наградил обученного американцами гангстера титулом «Командор короля» (Commendatore del Re), высокой гражданской наградой, итальянским рыцарством.

Когда летом 1943 года война перевернулась и союзники вторглись в Италию, Дженовезе отказался от своих фашистских симпатий. Воспользовавшись своей грамотностью в английском языке и знанием американских обычаев, он стал переводчиком и советником военного правительства армии США в районе Неаполя. Дон Вито быстро прибег к тому, что умел делать лучше всего: придумывать преступные возможности в любой обстановке. Заключая сделки с коррумпированными военными, Дженовезе стал новатором черного рынка на юге Италии. Офицеры снабжали его на военных складах сахаром, мукой и другими дефицитными товарами, которые он перевозил на грузовиках американской армии в свои распределительные центры. Позже выяснилось, что он отмывал крупные суммы денег через конфиденциальные счета в швейцарских банках, которые он открыл, вернувшись в Италию перед войной.

В разрушенной войной и голодающей Италии дон Вито жил на широкую ногу, когда в августе 1944 года следователи армейской разведки разоблачили его черную сеть и арестовали. Дженовезе попытался подкупить агента разведки Оранджа К. Дики, которому предложил 250 000 долларов наличными. Агент отверг предложение и при проверке документов узнал о бруклинском ордере на арест Дженовезе по обвинению в убийстве.

Дженовезе был экстрадирован в июне 1945 года. Однако к тому времени, как он прибыл в США, дело об убийстве против него развалилось из-за странной смерти важного свидетеля, находившегося под охраной в Бруклине. Прокуроры рассчитывали, что показания невиновного продавца сигар по имени Питер Латемпа подтвердят обвинения в убийстве, выдвинутые против Дженовезе. Очевидно, беспокоясь о безопасности Латемпы на улицах до суда, прокуратура поместила его в тюрьму на Реймонд-стрит. Находясь за решеткой, предположительно для собственной безопасности, Латемпа перенес приступ желчнокаменной болезни, и ему дали то, что должно было быть обезболивающими таблетками по рецепту. Через несколько часов он умер. Городской судмедэксперт сообщил, что таблетки, которые проглотил Латемпа, были не по рецепту и содержали достаточно яда, чтобы «убить восемь лошадей». Хотя в городской тюрьме был убит свидетель, находившийся под охраной, никто не был арестован ни за это преступление, ни за участие в очевидном заговоре с целью заставить продавца сигар замолчать.

Бёртон Туркус, ведущий прокурор по делам «Murder Inc.», рассказал о разочаровании, которое испытываешь, пытаясь раскрыть убийства, заказанные мафией, и преодолеть омерту. «Есть только один способ раскрыть организованную преступность, — сказал он. — Пока кто-то изнутри не расскажет, можно бесконечно вести расследование и ни к чему не прийти».

Став свободным человеком после смерти Латемпы, Дженовезе вернулся в высший эшелон мафии, демонстративно выставляя напоказ богатство, нажитое в нью-йоркском рэкете и на итальянском черном рынке. Чтобы подчеркнуть свою значимость, он построил тщательно обставленный особняк на побережье Нью-Джерси в Атлантик-Хайлендс, где он и его жена Анна ужинали на золотой и платиновой посуде.

Возвращение Дженовезе в 1946 году стало тревожным событием для Фрэнка Костелло. Счастливчик Лучано находился на карантине в Италии и, судя по всему, отказался от титула босса основанной им боргаты. Теперь, после десяти лет управления преступной семьей, Костелло столкнулся с опасным вызовом со стороны Дженовезе, который считал себя младшим боссом банды и наследником престола, когда тот внезапно сбежал из страны.

Как и другие члены его семьи, Костелло был знаком с макиавеллиевскими интригами и дикими наклонностями Дженовезе. «Если бы ты пришел к Вито, — заметил Джо Валачи, — и рассказал ему о каком-то парне, который поступает неправильно, он бы убил этого парня, а потом убил бы тебя за то, что ты донес на него».

Дженовезе распространил информацию о том, что во время его временного изгнания его команда не пользовалась благосклонностью Костелло и не процветала так же, как остальные члены семьи. Будучи дипломатом, Костелло заключил перемирие с Дженовезе и его возрожденной группировкой, в результате которого Костелло остался боссом семьи. «Костелло относился к нему с большим уважением, — вспоминает Ральф Салерно, нью-йоркский эксперт по организованной преступности. — Дженовезе был возмущен, потому что опередил Костелло, когда тот уехал из страны, и считал, что должен был стать боссом. Вместо этого Костелло остался на вершине, а он был всего лишь капо».

Война помогла мафии, мир был еще лучше. Победа в 1945 году над Германией в мае и Японией в сентябре положила начало процветанию страны и росту расходов. Хорошие времена и снятие ограничений военного времени на заработную плату и путешествия стали благом для пяти крупнейших нью-йоркских мафиози, которые занимались незаконным игорным бизнесом. Букмекерство на спорт и игры с числами были несомненным выигрышем для всех мафиози. Костелло и другие нью-йоркские шишки также имели обширные интересы в нелегальных казино в Майами и Новом Орлеане. Однако наибольший рост богатства преступного мира произошел благодаря новой концепции: использованию легализованных азартных игр в Лас-Вегасе.

Различные виды азартных игр были разрешены в Неваде еще в 1870-х годах, а в 1931 году законодательные органы разрешили практически все возможные виды азартных игр, ошибочно надеясь, что это поможет штату преодолеть депрессию. К концу войны Невада была единственным штатом, где азартные игры были широко распространены, но это была небольшая индустрия в труднодоступном районе, который не привлекал любителей азартных игр. Горстка крошечных казино в Рино и Лас-Вегасе напоминала пустынные ранчо, где главным развлечением для азартных клиентов был покер.

Превратить Лас-Вегас из унылой пустынной стоянки для водителей по пути в Лос-Анджелес в игорную мекку было вдохновением Бенджамина «Багси» Сигела, аляповатого еврейского гангстера-рэкетира с Восточного побережья. Сигел родился в Нью-Йорке и еще подростком объединился с другим амбициозным еврейским хулиганом, Мейером Лански. Оба они оказывали ценные услуги Лучано, Костелло и другим боссам мафии.

Лански, которого при рождении звали Майер Суховлянский, эмигрировал в 1911 году вместе со своей семьей из Гродно в Белоруссии, или Белой России, входившей в черту оседлости, где евреи были вынуждены жить при царях. Уличные драки между итальянскими, еврейскими и ирландскими подростками были обычным делом в Нижнем Ист-Сайде, и, по словам биографа Лански Роберта Лэйси, Лански и Лучано впервые встретились во время одной из таких стычек. Лански, худощавый и небольшого роста, пять футов три дюйма, впечатлил Лучано своим упорством и резкими высказываниями в ответ, когда его превзошла группа итальянских крепышей.

В Нижнем Ист-Сайде банду Сигела и Лански называли «штаркерами», что на идише означает «силачи» или «крутые парни», и стали называть «бандой Бага и Мейера». Банда защищала игры с дерьмом, которыми заправляли Лански и Сигел, и ездила на подводе, чтобы предотвратить угон партий пива и спиртного для Лучано во время сухого закона.

Сигел якобы получил свое прозвище, когда судья, рассматривавший обвинения в жестокой уличной драке, заметил: «У вас, парни, жуки в голове». На протяжении всего их союза Лански считался изобретательным идейным человеком, а вспыльчивого Сигела боялись за его безрассудное насилие. Любой, кто осмеливался назвать его в лицо «Багси», мог получить удар кулаком или ногой по ребрам, часто с предупреждением: «Меня зовут Бен Сигел. Никогда не забывай об этом». По имеющимся данным, он признался в участии в двенадцати убийствах. Большинство историков организованной преступности считают, что Лански в качестве одолжения Лучано нанял еврейских киллеров для убийств Джо Массерии и Сальваторе Маранцано, а Сигел был зачинщиком двух убийств, которые разрешили Кастелламмарскую войну.

К 1936 году Сигел работал в основном в Лос-Анджелесе, куда Лучано направил его для реорганизации мафиозного форпоста своей империи, который возглавлял Джек Драгна. Лучано и другие члены его «боргаты» считали Драгну непродуктивным остатком поколения Усатого Пита, никчемным в развитии проституции и игорного бизнеса и неспособным использовать возможности трудового рэкета на голливудских киностудиях.

Изящно одетый, обходительный, если не сказать красивый, и обладающий необъяснимым женским обаянием, Сигел был идеальным управляющим мафии в Лос-Анджелесе и Голливуде. Он наладил дисциплину в дезорганизованной лос-анджелесской банде, расширил ее незаконные игорные интересы и добавил новую изюминку, запустив оффшорное казино на яхте. Стремясь нажиться на главной отрасли Голливуда, он подтасовал выборы в профсоюзе работников сцены, получив таким образом возможность вымогать у студий трудовой мир.

Наслаждаясь голливудским гламуром, Сигел общался с актером Джорджем Рафтом, который был стереотипным итало-американским гангстером в фильме, и подумывал о том, чтобы самому пройти пробы на экране. Помимо светской жизни, Сигел переправлял миллионы, полученные от азартных игр и отмывания денег до и во время войны, в «боргату» Костелло на Восточном побережье. Он оставил себе достаточно средств, чтобы построить 35-комнатный особняк для жены и двух дочерей и создать респектабельный вид, который позволил ему вступить в некоторые эксклюзивные загородные клубы этого района. На Западном побережье Сигел показал мафиози на Востоке, что у него есть не только организаторские способности, но и инстинкты убийцы. Бёртон Туркус приписывал ему открытие и освоение Южной Калифорнии для мафии.

После войны Лас-Вегас стал навязчивой идеей Сигела. Ранее он занимался мелкими букмекерскими делами мафии в существующих ветхих казино и убедился, что этот пустынный город идеально подходит для уникальной концепции казино и отеля. После снятия ограничений на поездки Лас-Вегас стал легко доступен на автомобиле для растущего населения Южной Калифорнии, а авиаперелеты могли доставить в единственное в стране легальное казино класса люкс хорошо обеспеченных людей со Среднего Запада и Востока.

В 1946 году Сигел собрал 3 миллиона долларов от Костелло, Лански и консорциума инвесторов из мафии и еврейского преступного мира. Сигел вряд ли был новичком в игорном бизнесе: вместе с Костелло и Лански он долгое время был партнером в нелегальном игорном клубе в Халландейле, штат Флорида, недалеко от Майами, которым управлял Лански. По самым скромным подсчетам, строительство отеля-казино мечты Сигела, «Фламинго», должно было обойтись примерно в 1 миллион долларов, но он потратил в три раза больше первоначального бюджета, и ему все еще требовалось больше. Поспешное открытие «Фламинго» 26 декабря 1946 года обернулось катастрофой. В первые недели работы казино невероятно не везло, и оно фактически потеряло деньги, а от отеля не было никакого дохода, поскольку его номера не были готовы к заселению.

Сигел закрыл «Фламинго» на два месяца, чтобы устранить неполадки и собрать дополнительные инвестиции и кредиты от своих спонсоров. Казино вновь открылось в марте 1947 года, но продолжало терять деньги.

20 июня 1947 года Сигел остался один в лос-анджелесском доме своей любовницы, Вирджинии Хилл, которая выскочила из дома после ссоры. Помимо связи с Сигелом, Вирджиния ранее была спутницей нескольких других гангстеров и, по слухам, являлась курьером преступного мира, нанятым для передачи денег и сообщений.

Сигел читал газету на диване в гостиной, когда незадолго до полуночи его убили девятью пулями 30-го калибра из армейского карабина, выпущенными через окно, которые изрешетили его голову и верхнюю часть тела.

В подозреваемых не было недостатка, но, как и почти все бандитские убийства той эпохи, преступление осталось нераскрытым. Финансовые потери во «Фламинго» разозлили и оттолкнули многих сторонников Сигела, которые считали, что он их обманывает. Хотя в прессе ходили слухи, что заказчиками и организаторами казни были еврейские инвесторы преступного мира, мафия приписывала убийство мафиози Восточного побережья, расстроенным независимостью Сигела и его непрекращающимися требованиями получить больше их денег.

«Евреи не связываются с итальянцами, — заметил Джимми «Проныра» Фратианно, лос-анджелесский мафиози времен Сигела. — Они давно усвоили этот урок».

В конце концов, «Фламинго» под новым руководством мафии добился оглушительного успеха, став предтечей целого ряда казино, которые контролировались мафией на протяжении десятилетий. Фламинго» ввел Лас-Вегас в современную эпоху и стал центральным элементом знаменитой улицы Стрип в Лас-Вегасе. Лас-Вегас был новым ресурсом и территорией для Коза Ностра, и, чтобы избежать конфликтов юрисдикций, Комиссия объявила его открытым городом, что означало, что любая преступная семья могла вести там свою деятельность.

В конце 1940-х годов регулирующие казино органы Невады с распростертыми объятиями приняли итальянских и еврейских специалистов по азартным играм, которые стекались в Лас-Вегас. Защищая и поощряя рост зарождающейся индустрии, которая обещала стать крупнейшим источником дохода штата, чиновники штата незаметно игнорировали связи этих инвесторов с преступным миром. Чиновники делали вид, что новички — профессиональные игроки, а не профессиональные преступники.

В нескольких казино Лас-Вегаса, управляемых мафией, в качестве доверенного руководителя был привлечен Мейер Лански, опытный главарь нелегальных клубов во Флориде, Нью-Йорке и Техасе, а также легальных клубов в Гаване (Куба). Нелегальные игорные клубы Лански, широко известные как «ковровые дорожки», были более высокого класса, с изысканной едой и напитками, и лучше обставлены, чем обычные мрачные салоны, которыми управляла мафия в Нью-Йорке и других крупных городах. Ему не было равных в бухгалтерском искусстве «скимминга» — отвлечения наличных денег до того, как они были засчитаны в качестве выигрыша казино, чтобы не платить штату Невада свою долю от прибыли.

Несмотря на связь с Лучано и Костелло, Лански был в лучшем случае младшим партнером, который знал о своем подчиненном статусе во вселенной мафии. Среди своих необученных криминальных товарищей он вызывал восхищение как финансовый волшебник, глубокий мыслитель, член клуба «Книга месяца». Более важной для выживания в преступном мире была его репутация доверенного лица для крупных мафиози, которые получали прибыль от его игорных сделок. Однако из-за отсутствия итальянского происхождения Лански так и не смог стать человеком с именем или быть допущенным во внутренние советы Коза Ностра, где определялась политика и принимались решения о жизни и смерти. Он принимал приказы и никогда их не отдавал.

Вдохновением для мафии в Лас-Вегасе послужили новаторские усилия Багси Сигела. Он был «первым крупным преступником, осознавшим потенциал легализованных азартных игр в Неваде», — говорит Говард Абадински, историк организованной преступности. Биограф Лански Лэйси отмечает, что убийство Сигела привело к тому, что его новый игорный дворец попал на первые полосы большинства газет Америки. По иронии судьбы, именно огромное освещение смерти Багси сделало известным «Фламинго» и помогло прославить весь Лас-Вегас Стрип.

Экспансия в Лас-Вегас стала еще одним успехом мафии, не встретившим концентрированного сопротивления со стороны властей. Даже когда мафия не была развращена деньгами, усилия федеральных и местных правоохранительных органов по борьбе с высшими и низшими чинами были слабыми и нескоординированными. Федеральные агентства и полицейские департаменты по всей стране действовали независимо друг от друга, редко обмениваясь разведывательной информацией, а иногда и спотыкаясь друг о друга в своих нечастых расследованиях деятельности мафиози или рэкетиров Коза Ностра.

Федеральное бюро расследований, крупнейшая в стране служба по борьбе с преступностью, обладало межштатной юрисдикцией, позволяющей расследовать практически любое преступление, совершенное от побережья до побережья. Дж. (Джон) Эдгар Гувер, директор ФБР с момента его основания в 1924 году, отвергал как фантазию предположения о существовании американской мафии или какой-либо взаимосвязанной национальной преступной организации. В результате в ФБР не существовало органов по борьбе с организованной преступностью; в 1940-х годах ни один агент, даже в таких кишащих мафией городах, как Нью-Йорк и Чикаго, не занимался исключительно организованной преступностью.

Непревзойденный манипулятор прессой, кино, телевидением и радио, Гувер создал надуманный образ всемогущего, неподкупного «Человека-Г», побеждающего самых опасных преступников и иностранных врагов страны. В 1930-е годы его главными мишенями были похитители и грабители банков, а огромную славу ему принесло то, что его агенты выследили и застрелили Джона Диллинджера, широко разрекламированного бандита. Во время Второй мировой войны акцент ФБР сместился на вражеских шпионов и диверсантов. С началом холодной войны в конце 1940-х годов бюро сосредоточилось на советском шпионаже и подозреваемых в предательстве коммунистах и левых.

Стандартным ответом Гувера на вопросы о возможном существовании межштатного «преступного синдиката» и сложных организованных преступных группировок было объявление их простыми хулиганами и региональными полицейскими проблемами, не входящими в юрисдикцию ФБР. «Федеральное правительство никогда не сможет стать удовлетворительной заменой местным властям в сфере правоприменения», — укорил Гувер однажды комитет Конгресса, поднявший этот вопрос.

Даже использование слова «мафия» во внутренних сообщениях и отчетах бюро было запрещено Гувером. Он запретил агентам работать под прикрытием, чтобы внедряться в незаконные сложные предприятия и разоблачать их, опасаясь, что любые связи с преступниками могут однажды запятнать или поставить под сомнение честность ФБР.

Играя в безопасность, Гувер собрал блестящую статистику, сосредоточившись на легко раскрываемых федеральных преступлениях, особенно на межштатных перевозках краденых автомобилей и ограблениях банков. Угнанные автомобили можно было отследить по подсказкам о местах их хранения и идентификационным номерам. Ограбления банков часто совершались неумелыми дилетантами, которых можно было легко вычислить по показаниям свидетелей и номерам машин, на которых они скрывались.

Будучи искусным бюрократом и посредником во власти, Гувер вел конфиденциальные, нелестные досье на конгрессменов и правительственных чиновников, «греймэйл», чтобы отвадить критиков, у которых хватило бы смелости оспорить его взгляды. Обычно он использовал посыльных, чтобы незаметно сообщить законодателю или чиновнику, что бюро знает об этических или романтических промахах и что Гувер — в качестве дружеского жеста — сделает все возможное, чтобы пресечь постыдную информацию.

Директор ФБР работает по воле президента, и Гувер занимал этот пост в течение сорока восьми лет, хотя президенты Гарри Трумэн и Джон Кеннеди презирали его. Он управлял бюро как своим личным королевством, и его идиосинкразии стали неотъемлемой частью его жизни. Агенты должны были олицетворять его видение идеального белого американского мужчины. До последних лет своего правления Гувер лично проверял каждого стажера на короткой встрече в своем кабинете, и сырое или вялое рукопожатие автоматически дисквалифицировало потенциального агента. Он ввел жесткий дресс-код, известный как «гуверовский синий», требующий, чтобы все агенты на службе носили темные деловые костюмы с белым платком в нагрудном кармане, белые рубашки, начищенные до блеска черные туфли и шляпы. Галстуки, разумеется, были обязательны, но новичкам в учебной школе сообщали, что красные запрещены, поскольку Гувер считает этот цвет «неискренним». В течение почти полувека агентов, одетых так же, как и Гувер (при Гувере им также было запрещено отращивать усы и бороды), легко было узнать на местах преступлений, а их «гуверовские синие» костюмы часто компрометировали их при слежке и других расследованиях.

По мнению бывших агентов ФБР и исследователей уголовного правосудия, нежелание Гувера всерьез бороться с мафией объяснялось тремя основными факторами. Во-первых, ему не нравились долгие и утомительные расследования, которые чаще всего заканчивались с минимальным успехом. Во-вторых, он опасался, что у мафиози есть деньги, чтобы коррумпировать агентов и подорвать безупречную репутацию бюро. И в-третьих, Гувер понимал, что растущая финансовая и политическая мощь мафии может подкупить восприимчивых конгрессменов и сенаторов, которые могли бы сократить его бюджет.

Вооруженный блестящей репутацией ФБР в обществе и своими бюрократическими навыками, Гувер мог свободно выбирать приоритеты в расследованиях. Единственным чиновником, который оспаривал его утверждение о несуществовании опасной итало-американской преступной организации, был конкурирующий эксперт по правоохранительным органам Гарри Дж. Анслингер, директор Федерального бюро по борьбе с наркотиками. Возглавляя это ведомство с момента его создания в 1930 году, Анслингер ставил своей задачей пресечение и искоренение наркоторговли. В отличие от Гувера, следственная тактика Анслингера была динамично оригинальной, неортодоксальной и намного опережала свое время. Он направил множество агентов, маскирующихся под преступников, чтобы проникнуть в наркотические сети, обещал иммунитет от судебного преследования преступникам, перешедшим на другую сторону, и вербовал платных информаторов. Оправдывая выплаты стукачам, Анслингер говорил, что доносительство — опасное занятие и что несколько его стукачей были убиты подозрительными наркоторговцами. Он также санкционировал жесткие методы допроса третьей степени, которые были распространены в полицейских подразделениях в 1930-1940-х годах, но являлись неконституционными. Пренебрегая гражданскими правами, при сборе информации его агенты избивали несговорчивых подозреваемых, иногда обрабатывая их резиновыми шлангами. А для сбора информации и ареста наркоторговцев Анслингер прибегал к незаконному прослушиванию телефонных разговоров без санкции суда. «Мир принадлежит сильным, — говорил суровый, хрипловатый Анслингер, оправдывая свои методы перед другим правительственным чиновником. — Так было всегда, так будет всегда».

Не обладая бюрократическим влиянием Гувера и даром политического интригана, Анслингер за тридцать два года работы главой Бюро по борьбе с наркотиками так и не получил той существенной государственной поддержки и внимания СМИ, которых добилось ФБР. Гувер выиграл войну заголовков как непревзойденный правительственный борец с преступностью, в то время как Анслингер трудился в относительной безвестности. Агентство Анслингера, насчитывавшее не более трех тысяч агентов, было на треть меньше ФБР, и его агенты получали гораздо меньшую зарплату, чем люди Гувера. Тем не менее Анслингер собрал группу жестких агентов, в том числе бывших полицейских, которые были знакомы с культурой и нюансами наркоторговли.

Когда Анслингер организовал свое агентство в 1930 году, он обнаружил, что нелегальный наркобизнес был диверсифицирован: в нем преобладали еврейские гангстеры, хотя во многих крупных городах действовали китайские тонгстеры, ирландские и итальянские группировки. Однако к концу 1930-х годов, работая под прикрытием и проводя аресты, его агенты обнаружили серьезный сдвиг в наркотических сетях страны: все они практически контролировались итало-американскими бандами. «Они казались необычайно сплоченными, — говорил позже Анслингер о мафиозных бандах в интервью писателю Фредерику Сондерну-младшему, — но никто из нас не знал, что они преимущественно сицилийские и что это значит. Нам потребовалось время, чтобы это выяснить».

Зная о растущей силе мафии, Анслингер нанял агентов из числа итало-американцев, поскольку они могли лучше понять ее нравы и практику, чем другие следователи. Стратегия Анслингера позволила найти множество сведений о деятельности мафии, которая выходила далеко за рамки наркотиков. Он составил досье на около 800 мафиози, которые назвал «Черной книгой». Гувер, в знак типичного презрения к другим правоохранительным органам, отклонил предложение Анслингера предоставить ему копию его бесценных записей.

В 1940-х годах оперативники Анслингера получили достаточно разведывательной информации, чтобы работать над делами о наркотиках с участием нью-йоркских боргат Гальяно, Бонанно и Костелло-Дженовезе, а также других крупных мафиозных семей, особенно возглавляемых Санто Трафиканте в Тампе и Карлосом Марчелло в Луизиане. Бдительный Анслингер не спускал глаз с Лаки Лучано, когда тот был депортирован, и поручил агентам преследовать изгнанного босса в Италии. «Этот грязный сукин сын Анслингер», — сказал Лучано, намеренно исказив это имя, когда ему сказали, что следователи по борьбе с наркотиками подозревают, что он может попытаться открыть новые пути доставки наркотиков в Америку.

В конце 1946 года Асслингер узнал, что Лучано находится в Гаване, видимо, чтобы выяснить, сможет ли он возобновить контроль над своей преступной семьей с Кубы. Лучано созвал Костелло, Дженовезе, других высокопоставленных членов семьи и Мейера Лански на встречу в Гаване. Анслингер узнал о махинациях Лаки, и, основываясь на его выводах, американское правительство оказало давление на кубинцев, чтобы те вышвырнули Лучано из страны, фактически разрушив его план возвращения.

Наркотики в 1930-40-е годы не были таким бедствием, каким они стали в Соединенных Штатах. По оценкам Бюро по борьбе с наркотиками, 95 % наркотиков, поступавших в Соединенные Штаты сразу после Второй мировой войны, перевозились контрабандой мафиозными торговцами. Встревоженное докладами разведки, бюро в меморандуме от марта 1947 года сделало четкое предупреждение другим федеральным агентствам о более серьезной угрозе, которую оно ощутило после более чем десятилетнего расследования наркоторговли.

«В течение многих лет, — говорилось в докладе, — в этой стране существовала преступная организация, четко определенная в одни времена и в других местах, а в другие периоды довольно слабо организованная. Она состоит из лиц сицилийского происхождения, часто связанных кровным родством и браком, которые занимаются теми видами преступной деятельности, в которых ценен кодекс террора и репрессий. Этих людей иногда называют МАФИЯ».

Анслингер и Бюро по борьбе с наркотиками признавали общие контуры, если не всю полноту и масштабность мафиозной структуры. Но ФБР и все другие конкурирующие федеральные правоохранительные подразделения высмеяли анализ разведки как необоснованные слухи и гипотезы агентства, ищущего незаслуженной славы и похвалы. На проницательные выводы Анслингера не обратили никакого внимания.

В середине века, спустя почти два десятилетия после своего образования, пять нью-йоркских семей процветали, а четверо из их первоначальных крестных отцов все еще оставались на своих местах, контролируя огромные криминальные конгломераты. Боргаты, которыми управляли Джозеф Бонанно, Джозеф Профачи, Винсент Мангано и Гаэтано «Томми» Гальяно, были в безопасности и не испытывали давления со стороны закона. Эти четыре человека были влиятельными криминальными фигурами, но их имена и их организации были невидимы для общественности и большинства следователей правоохранительных органов. Единственным боссом мафии с широко известным именем был Фрэнк Костелло, преемник Лаки Лучано. Костелло стал публичной фигурой благодаря своему скандальному политическому влиянию в Таммани-Холле и своим интересам в сфере азартных игр и игровых автоматов. Однако все его владения как босса крупнейшей в стране организованной преступной семьи были неизвестны, и слово «мафия» никогда публично не связывалось в правительственных отчетах и СМИ с именем Фрэнка Костелло.

Всего в Нью-Йорке и ближайших пригородах действовало около двух тысяч мафиози, которым помогали тысячи подражателей и сообщников. Пять боргатов составляли почти половину от общего числа пяти тысяч мафиози в двадцати четырех преступных семьях страны. Совокупная мощь нью-йоркских семей превосходила вторую по величине группировку мафии, состоявшую из примерно трехсот бойцов в Чикаго.

Послевоенным бонусом для нью-йоркских гангстеров стал уход в 1945 году мэра Фиорелло ЛаГуардиа, который не стал добиваться четвертого срока после двенадцати лет пребывания в мэрии. Овод ЛаГуардиа и скрупулезно честное полицейское начальство не пресекли ни одного крупного бандитизма, за исключением слотов Костелло. Однако мэр-реформатор, по крайней мере, загнал игорный бизнес и другие традиционные мафиозные заведения в подполье и заставил мафиози и их подручных опасаться полицейских рейдов.

Условия радикально изменились в новой администрации бывшего окружного прокурора Бруклина Уильяма О'Двайера, кандидата от Таммани-Холла и Фрэнка Костелло. Вскоре после вступления мэра О'Дуайера в должность полицейское управление, похоже, приняло политику беззаботности по отношению к азартным играм — якобы ненасильственным преступлениям. Перемены были наиболее заметны в районах с низким и средним уровнем дохода. В течение многих лет букмекеры и операторы номеров вели свой бизнес скрытно, в подсобных помещениях магазинов и бильярдных. Теперь, при новой администрации, давление полиции ослабло. В таких районах, как Нижний Ист-Сайд, Гарлем, Уильямсбург, Браунсвилл и Южный Бронкс, букмекеры и операторы по продаже чисел свободно работали на улицах, некоторые использовали клипборды, чтобы открыто записывать ставки. Расслабленная атмосфера борьбы с преступностью наводила на мысль о возвращении «прокладки» — полицейской терминологии, обозначающей системную коррупцию в местных участках и районах.

Неряшливость полиции стала настолько вопиющей, что ФБР обратило на это внимание. Начиная с администрации ЛаГуардиа, некоторые начальники участков не указывали все сообщения о нераскрытых кражах и ограблениях, чтобы улучшить свою статистику раскрываемости преступлений. Внутри департамента практика выбрасывать заявления о преступлениях в мусорные баки превратилась в обычную шутку: «Поручите это дело «детективу МакКанну»». При полицейских комиссарах О'Дуайера количество дел «детектива МакКанна» стало настолько чрезмерным, что ФБР в 1949 году отказалось публиковать статистику преступлений в Нью-Йорке, сославшись на то, что она ненадежна и дискредитирована.

Все мафиозные семьи продолжали в значительной степени опираться на проверенные рэкеты: спортивные игры, номера, ростовщичество и угоны. Каждая из них также осваивала отдельные криминальные ниши, иногда совместно с другой боргатой. Банда Костелло господствовала на набережной Манхэттена и на Фултонском рыбном рынке, а также вместе с другими семьями контролировала грузоперевозки и другие интересы в швейной промышленности.

Винсент «Дон Винченцо» Мангано, главарь бруклинской банды, владел бруклинскими доками и вместе с организацией Костелло начал захватывать частные компании по вывозу мусора в городе.

Другой бруклинский босс, Джо Профачи, нелегально въехал в страну вместе с Винсентом Мангано. Они были друзьями детства и беженцами от мафиозных оков Муссолини в 1920-х годах на Сицилии, где Профачи отсидел год в тюрьме за кражу. В Нью-Йорке Профачи использовал деньги мафии, полученные от бутлегерства, проституции, лотерей и ростовщичества, чтобы приобрести двадцать законных предприятий. Согласно конфиденциальному анализу ФБР, валовой доход от его действий с числами или лотереями составлял ошеломляющие 5 миллионов долларов в неделю. Известный в бакалейной индустрии как «Король оливкового масла», он был крупнейшим импортером оливкового масла и томатной пасты в стране через компанию Mama-Mia Olive Oil Company. Следователи Анслингера подозревали, что она использовалась как прикрытие для контрабанды наркотиков. Несмотря на обвинения в нарушении Закона о пищевых продуктах и лекарствах и уклонении от уплаты налогов, Профачи ни дня не просидел в американской тюрьме, отделываясь штрафами и условными сроками. Он жил скромно в Бруклине, но владел охотничьим домиком, частным аэропортом и поместьем площадью 328 акров в сельской местности Хайтстауна, штат Нью-Джерси.

Крестным отцом в Бронксе был Томми Гальяно, малозаметная, скрытная фигура, неизвестная за пределами избранных рядов мафии. Давняя правая рука и подчиненный Гальяно, Томми Трехпалый Коричневый Луккезе, был его подставным лицом в организации различных рэкетов в швейной промышленности и профсоюзах. Луккезе также курировал интересы семьи в сфере наркоторговли и защиты откатов от перевозчиков мусора и строительных подрядчиков на Лонг-Айленде.

Семья Джо «Дона Пеппино» Бонанно сравнялась с семьей Костелло по общему незаконному богатству: она занималась спортивными азартными играми, ростовщичеством, торговлей цифрами и наркотиками. Кроме того, мафия Бонанно создала монополии на оказание прачечных услуг ресторанам и поставку сыра моцарелла в районе Нью-Йорка. Он решил проблему, связанную с незаконным въездом в страну, ненадолго оставшись в Канаде и легально вернувшись в США через Детройт; эта уловка позволила ему натурализоваться в 1945 году, исключив потенциальную процедуру депортации, которая мучила Лучано, Дженовезе и других мафиози высшего эшелона. Чтобы отдохнуть от суматошной деятельности в городе, Бонанно уединился в 14-комнатном доме в колониальном стиле, который он построил на 280 акрах земли и молочной ферме в северной части штата Нью-Йорк.

Под впечатлением от организационной мощи и богатства нью-йоркских семей некоторые лидеры Коза Ностра в стране отправляли молодых мафиози туда на обучение в 1940-х годах. Среди них выделялся Санто Траффиканте-младший, сын и наследник босса мафии в Тампе. Младший получал специальное обучение от Томми Луккезе и других членов семьи Гальяно. Позже, став боссом мафии Тампы, Трафиканте рассказал своему адвокату Фрэнку Рагано, что в Нью-Йорке он получил бесценные уроки о незаконных деловых предприятиях, мафиозном образе жизни и кодексе поведения в отношении женщин.

От ньюйоркцев Траффиканте узнал, что мафиози должны соблюдать «неприкосновенность своих женщин» в большей степени, чем остальные члены мужского общества. «Их жесткий кодекс запрещал роман с женой или подругой другого мафиози под страхом смертной казни, — отметил Рагано. — И они были обязаны защищать жену или любовницу своего товарища по мафии, если его не было рядом». Траффиканте объяснил Рагано, что мафия не возражала против того, чтобы женатые солдаты заводили романы, но была одна оговорка. «У Санто была любовница, но он вел дела с осторожностью, чтобы не смущать жену и дочерей, — добавил Рагано. — Этого ожидали от всех членов мафии».

К концу 1940-х годов эпоха сухого закона, кровопролития и соперничества между нью-йоркскими семьями, стала далеким воспоминанием. Бонанно и Профачи еще больше укрепили свои отношения, женив сына Бонанно Сальваторе «Билла» на Розали Профачи, племяннице Джо Профачи. На свадьбе, объединившей два королевских дома мафии, присутствовала вся аристократия La Коза Ностра, а певец Тони Беннетт исполнил серенаду для трех тысяч гостей. Пышный прием в нью-йоркском отеле «Астор» стал светским событием года для американской мафии и послужил моделью для первой сцены свадьбы в фильме «Крестный отец».

За исключением Фрэнка Костелло, который с удовольствием смешивался с политическим и кафешным обществом, остальные крестные отцы избегали показного образа жизни. Джо Бонанно, однако, сделал одно исключение. Он начал модную среди мафиози тенденцию носить на мизинце огромные кольца с рубинами, сапфирами, нефритами и ониксом.

В качестве отдыха от серьезных встреч с мафиози и дел Комиссии Бонанно, Мангано, Профачи и Гальяно наслаждались обществом друг друга на чисто светских мероприятиях, устраивая вечеринки с гигантскими домашними обедами. Частые встречи проходили на лошадиной ферме Мангано на Лонг-Айленде, где он лично готовил многокомпонентные ужины из рыбы, телятины, филе миньон и пасты, которые запивались многочисленными бутылками вина. Бонанно писал, что типичная трапеза с Мангано и Профачи была отмечена сицилийским обычаем произносить тосты в рифмованных куплетах.

Бонанно привел «остроумный» пример одного из своих любимых тостов:

Друзья, если после этой трапезы я умру в Брукулино,

Я прошу похоронить меня с моим мандолино.

Эти братские трапезы символизировали безмятежное процветание, которое царило в середине двадцатого века для боссов в их собственных семьях и в кругу их крестных отцов. Однако последующие десятилетия не были столь беззаботными.

12. «Проснись, Америка!»

Два сенатора-первокурсника хотели получить приз. Это была бы завидная должность: расследование организованной преступности.

Конкурентами были Эстес Кефовер из Теннесси и Джозеф Р. Маккарти из Висконсина. Оба в 1950 году искали политически острую тему, которая могла бы привлечь к ним внимание общественности. Одновременно им пришла в голову идея провести по всему побережью исследование силы и политического влияния организованной преступности. Толчком послужили жалобы городских комиссий по борьбе с преступностью и мэров городов на то, что без вмешательства федерального правительства наблюдается рост нелегальных азартных игр и межгосударственной преступности. Поскольку партия Кефаувера, демократы, контролировала Сенат, он переиграл республиканца Маккарти, чтобы получить назначение на пост председателя специального подкомитета по расследованию межштатных «азартных игр и рэкета».

В качестве утешения Маккарти нашел другую провокационную тему: расследование влияния коммунистов на правительство. Беспринципные методы расследования Маккарти и преувеличенные заявления о проникновении коммунистов привлекли к нему внимание всего мира, гораздо большее, чем получил Кефовер. Его безжалостные искажения, неэтичная тактика и запугивание свидетелей привели к тому, что его методы получили вечный нелестный эпиним «маккартизм».

С самого начала от расследования организованной преступности, возглавляемого Эстесом Кефовером, маловероятным провинциальным крестоносцем из Теннесси, мало что ожидали. Он был относительно неопытным законодателем, наиболее известным тем, что вел предвыборную кампанию в своем родном штате с широкой ухмылкой и в шапке из енотовой кожи, нелепо сидящей на его голове. Тем не менее, расследование и решение Кефовера сосредоточиться на азартных играх вызвали противодействие со стороны демократической администрации президента Гарри Трумэна. Лидеры демократов Севера опасались, что консервативные демократы и республиканцы Юга, входящие в комитет, сосредоточатся в основном на демократических машинах в больших городах, которые являются основой партии.

Сотрудники Кефовера не получили никакой помощи ни от администрации, ни от ФБР Гувера. Вторя Гуверу, генеральный прокурор Дж. Говард Макграт заявил, что федеральное расследование было бы бесполезным, поскольку не было доказательств существования «национального преступного синдиката». Для борьбы с нелегальными азартными играми лучше всего использовать местные средства, заявил генеральный прокурор, что свидетельствует о враждебности Белого дома.

На местном уровне большинство полицейских управлений не оказали никакой помощи расследованию Кефаувера в Конгрессе. Кефовер и его сотрудники не сдавались, им помогали бюро по борьбе с наркотиками Анслингера, окружной прокурор Манхэттена Фрэнк Хоган, несколько прокуроров штатов и частные муниципальные комиссии по борьбе с преступностью в Чикаго и Новом Орлеане. Ральф Салерно, ставший экспертом по мафии в нью-йоркском полицейском управлении, и еще десять нью-йоркских детективов получили приказ быстро собрать скудную информацию о мафиози города, которой они располагали. «Комиссар полиции знал, что Кефаувер приезжает в город, и хотел быть готовым отвечать на вопросы и не выглядеть глупо, — вспоминает Салерно. — Оказалось, что ни в одном городском полицейском управлении не хранятся досье на мафиози. В этих городах какой-нибудь старый коп мог поговорить с людьми Кефаувера, но у них не было ни записей, ни достоверной информации».

С мая 1950 по май 1951 года подкомитет, официально названный «Специальный комитет по расследованию организованной преступности в межгосударственной торговле», провел публичные слушания в четырнадцати городах. В общей сложности комитет вызвал более шестисот свидетелей, но его работа в целом не привлекала внимания, пока он не прибыл в Нью-Йорк на девять дней климатических сессий в марте 1951 года.

В Нью-Йорке подкомитет и мафия открыли для себя возможности нового телевидения. Три основные телесети, существовавшие в то время, ABC, CBS и NBC, транслировали слушания в прямом эфире, что было редкостью для всего побережья. Парад теневых персонажей, букмекеров, сутенеров, политиков и скользких адвокатов на телеэкранах покорил всю страну, став первым зрелищным публичным событием на телевидении, собрав беспрецедентную аудиторию от 20 до 30 миллионов зрителей ежедневно.

Главным событием стало появление Фрэнка Костелло. Другие важные лидеры мафии — Томми Луккезе, Вито Дженовезе, Альберт Анастазиа — и менее значимые фигуры, вызванные в суд комитетом, полагались на защиту Пятой поправки от самообвинения, чтобы поскорее скрыться от телевизионных глаз. Но только не Костелло. Несмотря на то, что он был самой важной фигурой преступного мира в стране, а его связи с Таммани-Холлом были ранее разоблачены, Костелло согласился войти в логово льва и дать показания. Очевидно, он хотел избежать ответственности за то, что его автоматически заклеймят как генералиссимуса преступного мира, подобно свидетелям, которые использовали Пятую поправку в качестве убежища. И он полагал, что у него хватит ума уклониться от суровых допросов и сохранить для своих авторитетных друзей миф о том, что он бизнесмен.

Костелло выдвинул одно требование, которое комитет принял: телекамеры не должны были показывать его лицо. В течение трех изнурительных дней дачи показаний камеры фокусировались на его руках, крупным планом показывая его кутикулы, пальцы, барабанящие по столу, сжимающие и разжимающие руки. Жуткая комбинация рук Костелло и его акцентированного, скрипучего голоса придавала ему более зловещую и таинственную роль, чем демонстрация его лица по телевидению. Его руки стали пугающим символом невидимой преступной империи. Один телевизионный комик придумал сценку, в которой свободные руки Костелло демонстрировали целую гамму эмоций — удивление, невинность, страдание — и, наконец, в ярости задушили Эстеса Кефовера.

Телевизионная аудитория не знала о медицинской причине пугающих звуков, которые доносились из их уст. Голосовые связки Костелло были повреждены во время неудачной операции по удалению полипов в горле, что привело к жесткому, неестественному тембру. Говорят, что в фильме «Крестный отец» Марлон Брандо, сыгравший главную роль мафиози первого поколения, подражал голосу и тембру Костелло во время его телевизионных поединков с комитетом.

Давая показания, Костелло отказывался отвечать на враждебные вопросы и уклонялся от ответов на другие. Единственный светлый момент, вызвавший смех зрителей, наступил, когда один из сенаторов, отметив незаконные игорные операции Костелло, спросил, что он сделал для Америки в обмен на накопленные им богатства. «Заплатил налоги», — ответил Костелло.

Слушания в комитете поставили точку в политической карьере Уильяма О'Двайера, пересмотрев политическое влияние Костелло на демократов в нью-йоркском Таммани-холле и мэрии. О'Двайер, кандидат, заручившийся поддержкой Костелло на печально известной коктейльной вечеринке 1942 года, уже ушел в отставку с поста мэра в 1950 году и был назначен президентом Трумэном послом в Мексике. «Я нужен своей стране», — сказал О'Двайер, бесхитростно объясняя свой внезапный уход. На самом деле причиной был разгорающийся скандал с коррупцией, связанный с его администрацией и широкомасштабной полицейской защитой букмекеров и других азартных игроков.

В напряженном обмене мнениями с сенатором Чарльзом Тоби О'Двайер признал, что жаждал одобрения и финансовой поддержки Костелло.

«Что у него есть? — спросил Тоби, республиканец из Нью-Гэмпшира, имея в виду политическое влияние Костелло. — Какая у него привлекательность? В чем она заключается?»

О'Двайер после долгой паузы ответил: «Неважно, банкир это, бизнесмен или гангстер, его карманные деньги всегда привлекательны».

Перед окончанием публичных слушаний несколько сенаторов увидели взаимосвязь угроз со стороны «синдикатов», холодной войны с Советским Союзом и продолжающейся Корейской войны. «Два главных врага в наших рядах — преступники и коммунисты — часто действуют рука об руку, — предупредил сенатор Тоби. — Проснись, Америка!»

По итогам своего вихревого расследования комитет пришел к выводу, что мафия существует, что ей помогает широко распространенная политическая и полицейская коррупция и что двумя ее основными территориями являются Нью-Йорк и Чикаго. Что еще более зловеще, по мнению сенаторов, сила гангстеров обусловлена инопланетным заговором.

«По мнению комитета, по всей стране действует зловещая преступная организация, известная как мафия, имеющая связи в других странах», — резюмировала комиссия в своем заключительном докладе. «Мафия — это сплоченная организация, специализирующаяся на продаже и распространении наркотиков, проведении различных азартных игр, проституции и других видах рэкета, основанных на вымогательстве и насилии».

Эти выводы стали прорывом в том, что федеральный орган впервые публично назвал мафию группировкой, живущей и процветающей в Америке. Но поскольку комитет не располагал конкретными доказательствами преступлений, ФБР и большинство правоохранительных органов преуменьшили заявления комитета, сочтя их необоснованными обобщениями, и не стали преследовать те версии, которые всплыли в ходе слушаний. Конгресс также проигнорировал работу комитета, отказавшись принять какое-либо значимое законодательство, которое могло бы помешать организованной преступности.

Несмотря на все усилия комитета, в ретроспективе он мало что раскрыл об огромных владениях мафии, был менее чем наполовину прав в оценке ее размеров и влияния, а также упустил из виду многочисленных боссов мафии. В Нью-Йорке его следователи не смогли установить и вызвать в качестве свидетелей трех главных крестных отцов: Джо Бонанно, Джо Профачи и Гаэтано Гальяно.

Самой большой жертвой расследования Конгресса стал Фрэнк Костелло, единственный дон, которому хватило смелости дать показания. Его уклонение от ответов на вопросы о его чистом капитале привело к осуждению за неуважение к Конгрессу и 15-месячному тюремному заключению.

Появление Костелло на телевидении и возрожденная слава подтолкнули Налоговую службу, хронического заклятого врага мафии, к созданию оперативной группы для тщательной проверки его налоговых деклараций. Помня о крахе Аль Капоне, Костелло тщательно скрывал свое реальное состояние. Но он оказался в ловушке ревности своей жены. Всякий раз, узнав о связи мужа с любовницей, миссис Костелло пускалась в траты. Налоговая инспекция установила, что за шесть лет она потратила 570 000 долларов, что не оправдывалось ни доходами Костелло за эти годы, ни изъятиями из его законного имущества и инвестиций. Его признали виновным в уклонении от уплаты налогов и посадили в тюрьму на одиннадцать месяцев, после чего приговор был отменен по апелляции.

Даже за решеткой Костелло не испытывал особых трудностей с управлением своей преступной семьей и передачей приказов из тюрьмы через доверенных посредников.

Хотя комитет Кефаувера не знал о многих подлинных мафиозных баронах, он поместил Мейера Лански в центральное кольцо и превознес его значение. Лански использовал Пятую поправку в качестве щита, когда его вызвали для дачи показаний, но, как и Костелло, он серьезно пострадал. До начала слушаний Лански практически не привлекал к себе внимания, но теперь он стал одной из главных мишеней комитета. Разоблачения о его игорном прошлом и криминальных приятелях заставили опальные местные власти закрыть его нелегальные казино «Ковровый косяк» в округе Бровард во Флориде и в Саратога-Спрингс, на севере штата Нью-Йорк. В Саратоге он признал себя виновным в обвинениях в азартных играх, где его посадили в тюрьму на три месяца и оштрафовали на 2500 долларов.

Ошибочно назвав Лански одним из главных лидеров организованной преступности в Нью-Йорке и на Восточном побережье, несдержанный Кефовер осудил его как одну из «крыс» и «отбросов, стоящих за национальным преступным синдикатом». В центре внимания комитета оказался Лански, который по ошибке возвысил свою истинную роль богатого, но младшего партнера Коза Ностра до положения финансового голиафа мафии. До самой своей смерти в возрасте восьмидесяти лет в 1983 году Лански неустанно преследовали правоохранительные органы, хотя он так и не был осужден ни за одно федеральное преступление.

Как он и надеялся, Кефаувер вышел из слушаний политическим лидером. Но национальная известность также принесла ему упреки и критику. Возникли вопросы о том, почему он уклонился от участия в игорном бизнесе в Мемфисе (его родной штат), в Хот-Спрингсе (Арканзас), в Неваде и в других штатах, сенаторы которых входили в состав подкомитета. Репортеры, копавшиеся в личной жизни Кефовера, обратили внимание на, казалось бы, лицемерный элемент: ханжеский реформатор, выступавший против азартных игр, получал бесплатные пропуска и другие привилегии при частых посещениях ипподромов.

Внезапная национальная известность Кефаувера позволила ему в 1952 году ввязаться в борьбу за президентскую номинацию от Демократической партии. Однако его расследование вызвало недовольство Гарри Трумэна и политических боссов крупных городов, которые отдали номинацию Адлаю Э. Стивенсону. Четыре года спустя Кефовер, находясь в лучших отношениях с большими шишками партии, безуспешно баллотировался на пост вице-президента, когда Стивенсон во второй раз проиграл действующему президенту Дуайту Д. Эйзенхауэру.

Пока следователи Кефаувера искали доказательства деятельности мафии, прямо у них под носом произошла смена власти. В 1951 году исчез Винсент Мангано, один из членов Комиссии; он возглавлял свою бруклинскую боргату в течение двадцати лет. Его тело так и не нашли, но другие члены Комиссии не сомневались, что Мангано был устранен его гнусным боссом, партнером-основателем Murder Inc. Альбертом Анастазиа.

Анастазиа дерзко явился на заседание Комиссии, чтобы объявить о своем присутствии в качестве нового крестного отца семьи Мангано. Остальные доны сочли Анастазиа горячим человеком, но приняли свершившийся факт и, по сути, нарушили кардинальное правило Комиссии, упустив из виду несанкционированное убийство одного из своих элитных неприкасаемых. Не признавая прямо, что убил Мангано, Анастазиа опирался на хлипкое мафиозное оправдание: он заявил, что нанес первый удар в порядке самообороны, потому что Мангано обиделся на него и замышлял его убийство. Даже Джо Бонанно, который был близок с Мангано на протяжении двадцати лет, оправдал Анастазиа, заявив, что тот хотел избежать войны между семьями. Хотя Анастазиа был родом с итальянского материка, Бонанно рассудил, что, поскольку он восхищается древними сицилийскими традициями, он заслуживает короны босса и должен получать почести и звание «дон Умберто».

В честь своего нового звания Анастазиа построил особняк в Форт-Ли, штат Нью-Джерси, недалеко от моста Джорджа Вашингтона. Анастазиа, «Палач», бдительно следил за собственной безопасностью. Он окружил себя телохранителями, а в своем новом доме возвел заборы из колючей проволоки высотой семь футов и выпустил свирепых доберманов-пинчеров для патрулирования территории.

Злорадство Анастазиа как «Палача» вышло за пределы самой мафии. В феврале 1952 года в Бруклине был схвачен Вилли «Актер» Саттон, неуловимый грабитель банков и организатор побегов из тюрем. Награду за арест получил 21-летний бывший сотрудник береговой охраны Арнольд Шустер, который выследил Саттона и сообщил в полицию, заметив банковского вора в метро. Увидев, как Шустер дает интервью по телевидению, разгневанная Анастазиа, как сообщается, воскликнула: «Не выношу стукачей. Ударьте его». Позже Джо Валачи рассказал, что мафиозная сеть разнесла весть о том, что Шустер был застрелен возле своего бруклинского дома наемниками Анастазиа.

Еще одним важным событием в мафии, на которое не обратили внимания следствие Кефаувера и правоохранительные органы, стала смена караула в боргате, основанной Гаэтано Гальяно в начале 1930-х годов. Смертельно заболев от сердечной болезни, Гальяно передал управление Гаэтано Томми «Трехпалый Браун» Луккезе, своему давнему авторитету номер два. Боргата стала известна как семья Луккезе.

Луккезе родился в Палермо в 1900 году, но в возрасте одиннадцати лет вместе с родителями эмигрировал в перенаселенные трущобы Восточного Гарлема. Непослушный подросток и мелкий воришка, своими выходками Луккезе позорил родителей, и в шестнадцать лет отец выгнал его из их квартиры. Он недолго работал в механической мастерской — единственная легальная работа, которую он когда-либо занимал, — но в результате несчастного случая ему повредили указательный палец правой руки. Травма отвратила его от жизни рабочего, и он начал постоянную криминальную карьеру. Полицейский, снимавший отпечатки пальцев с Луккезе, арестованного за угон автомобиля в возрасте двадцати одного года, в шутку дал ему псевдоним «Трехпалый Браун». (Офицер был поклонником питчера «Чикаго Кабс» Мордехая «Трехпалого» Брауна). Прозвище прижилось.

Во время сухого закона Луккезе вступил в банду Массерии и установил партнерские отношения с Лаки Лучано. Будучи доверенным лицом Лучано, он подстроил убийство Сальваторе Маранцано, что позволило Лучано создать пять семей и Комиссию в 1931 году. Лучано вознаградил его, предоставив ему место номер два в новой семье Томми Гальяно, а деловая хватка Луккезе обогатила Гальяно и его самого.

Худой, суетливый и гиперактивный, Луккезе за два десятилетия стал первопроходцем в мафии, изобретая схемы получения денег и совершенствуя обычные рэкеты мафии. Используя мускулы и мозг, он приобрел контроль над нью-йоркским картелем кошерных цыплят, охранным предприятием, маскировавшимся под компанию по чистке окон, компаниями по перевозке одежды и наркоторговлей.

Мастерский ход Луккезе заключался в замене Лепке Бухальтера на самого страшного Шейлока швейной промышленности и внедрении нового ростовщического трюка. Извечной головной болью производителей одежды было привлечение капитала для поддержания бизнеса в ожидании поступлений от продаж новых линий сезонных пальто, костюмов и платьев. Не имея возможности получить законные кредиты, владельцы прибегали к помощи Луккезе. Он предоставил деньги, но только на условиях, известных как «кредит под залог». Это означало, что заемщик платил ростовщические проценты в размере пяти пунктов (5 процентов) еженедельно в течение как минимум двадцати недель, прежде чем основная сумма долга могла быть уменьшена. Таким образом, за кредит в 10 000 долларов заемщик платил 500 долларов в неделю или 10 000 долларов в течение двадцати недель. По истечении 20-недельного срока производитель оставался должен мафиози всю сумму основного долга. Под угрозой физической расправы жертва должна была продолжать платить по 500 долларов в неделю бесконечно долго, пока не будет выплачена вся первоначальная сумма в 10 000 долларов. Как минимум, Луккезе удваивал прибыль от каждого незаконного займа. Считается, что даже в самые мрачные дни депрессии эта схема приносила более 5 миллионов долларов в год.

В качестве прикрытия и для уплаты подоходного налога Луккезе держал офис в Швейном центре и указывал свой род занятий как «производитель одежды». Он действительно владел или имел публично зарегистрированные доли в более чем дюжине швейных фабрик в Нью-Йорке и Скрэнтоне, штат Пенсильвания. Профсоюзы швейной промышленности, очевидно, зная о его мафиозном значении, не предпринимали никаких попыток объединить его потогонные цеха.

Босс более чем ста «Людей чести», Луккезе был достаточно богат и уверен в себе, чтобы предоставить своим капо и солдатам широкую свободу действий в отношении их собственных номеров, азартных игр и операций по угону. Под его руководством все большее влияние приобретал грубый и шумный бизнес профессионального бокса.

С первых дней сухого закона ирландские, еврейские и итальянские гангстеры принимали активное участие в управлении боксерами и продвижении матчей. Оуни Мэдден, Датч Шульц, Аль Капоне, Лаки Лучано и другие рэкетиры были тайными владельцами популярных боксеров и чемпионов. Это был жестокий спорт, похожий на их собственные рискованные занятия, который мафиози и другие гангстеры понимали и отождествляли с собой. Будучи настоящими фанатами, они наслаждались атмосферой и мачистской атмосферой арен и тренировочных залов. Как владение ночными клубами придавало мафиози статус демимонда, так и обладание и контроль над чемпионами и претендентами были схожи с престижем преступного мира.

Многие поединки проходили на равных, но другие были предопределены, и среди мафиози существовала почти добродушная внутренняя конкуренция в деле организации боев и переворотов ставок. В 1940-х годах киллер Луккезе начал постепенное поглощение, которое сделало его боргату доминирующей в бойцовской игре и вытеснило другие семьи. Боец, действовавший от имени Луккезе, был более известен как Фрэнки Карбо, хотя на самом деле его звали Пол Джон. Выросший в Бронксе, Карбо с восемнадцати лет имел большой полицейский послужной список убийств и нападений. Арестованный по четырем обвинениям в убийствах и подозреваемый в покушении на Багси Сигела, Карбо был осужден только за одно убийство, отсидев пять лет за непредумышленное убийство в 1920-х годах.

После того как в 1942 году Карбо был оправдан по обвинению в убийстве, связанном с заданием компании Murder Inc, он переключил все свое внимание на бокс. К тому времени его псевдонимы включали «Фрэнк Такер» и «Мистер Фьюри», но его псевдонимом при организации подставных боев был «Мистер Грей». Увлеченный изучением бокса, Карбо активно руководил несколькими бойцами. Основное влияние он оказывал с помощью насилия и угроз в адрес менеджеров, промоутеров и тренеров. К тем, кто не соглашался на предложения Карбо, приходили громилы со свинцовыми трубами. Его контроль над бойцами и менеджерами заставлял промоутеров выполнять просьбы Карбо, если они хотели проводить высокорейтинговые поединки и оставаться здоровыми.

С 1940-х до начала 1960-х годов Карбо был бесспорным главарем мафии и комиссаром преступного мира в боксе. Именно «мистер Грей» определял участников многих чемпионских боев в легком, среднем, полусреднем и тяжелом весах. Он часто принимал участие в определении результатов. Карбо наживался на том, что получал большую долю от сумочек бойцов и часть прибыли промоутеров, а также всегда делал правильные ставки.

Босс Карбо, Томми Луккезе, поражал своих соседей в элитном городке Лидо-Бич на Лонг-Айленде своими познаниями в боксе и убеждал их делать ставки на крупные бои; они говорили, что он всегда давал им советы по поводу победителей.

Спустя долгое время после выхода на пенсию Джейк ЛаМотта признался, что Карбо приказал ему сделать выпад в поединке с Билли Фоксом в 1947 году. ЛаМотта отказался от поединка, и в ответ Карбо дал ему шанс законно выиграть чемпионат в среднем весе у Марселя Сердана два года спустя.

«Когда человек, известный как «мистер Карбо», хотел с кем-то встретиться, это было командное выступление», — говорит Шугар Рэй Робинсон, чемпион в среднем и полусреднем весе 1940-50-х годов. Один из самых звездных боксеров своей эпохи, Робинсон написал в биографии, написанной в соавторстве с Дэйвом Андерсоном, что он отверг приказ Карбо устроить серию боев с ЛаМоттой. Популярность Робинсона и его притягательная сила, очевидно, позволили ему вежливо отказать Карбо и остаться невредимым.

Нат Флейшер, редактор и издатель библии боксерской индустрии, журнала «Ринг», на слушаниях в Конгрессе в 1960 году вкратце описал ужас, который наводил Карбо. «Все его боялись», — сказал Флейшер о пузатом гангстере в совиных очках в роговой оправе.

Правление мафиози было окончательно разрушено благодаря расследованию, начатому правоохранительными органами в конце 1950-х годов. Прокуратура Манхэттена добилась обвинительного заключения, обвинив его в «незаконном сватовстве». Прокурор, который вел это дело, Альфред Дж. Скотти, назвал Карбо «самой влиятельной фигурой в боксе». В Лос-Анджелесе в начале 1960-х годов Карбо был осужден по федеральному обвинению в вымогательстве и угрозах менеджерам и промоутерам. Приговор предусматривал двадцать пять лет тюремного заключения. Последним достижением Карбо для Луккезе перед тюремным заключением стало получение контроля над Сонни Листоном и огромного куска миллионных гонораров, заработанных им в качестве чемпиона в тяжелом весе с 1962 по 1964 год. Листон был нокаутирован Мухаммедом Али, первым за последние три десятилетия чемпионом в тяжелом весе, который, как считается, был полностью свободен от влияния гангстеров.

Несчастья Карбо почти не отразились на незаконных доходах Луккезе в Нью-Йорке и других местах. За пределами родной территории он заключал сделки по торговле наркотиками и другие сделки, в основном с Санто Траффиканте-младшим, боссом «Тампа-боргата». Луккезе был близок с отцом Траффиканте в 1940-х годах и помогал обучать сына. Младший Трафиканте часто встречался в Нью-Йорке с Луккезе, а в одну из поездок он взял с собой своего адвоката Фрэнка Рагано и будущую жену Рагано, Нэнси Янг.

Во время визитов два мафиозных императора обращались друг с другом по-царски, не жалея средств. Однажды вечером Луккезе пригласил Траффиканте и других своих флоридских гостей в дорогой ресторан Mercurio's, расположенный недалеко от Рокфеллер-центра. Большую часть ужина боссы мафии провели, беседуя друг с другом на сицилийском языке, пока Луккезе вдруг не обратился к Нэнси Янг, бойкой блондинке, обратившись к ней по-английски. Узнав в разговоре, что у девушки нет шубы, Луккезе настоял на том, чтобы сделать ей подарок. Рагано был поражен такой щедростью, но, не желая становиться должником Луккезе, попытался отказаться. Траффиканте нахмурился и шепнул адвокату, что тот должен согласиться, предупредив его, что он нарушает правило мафии, переступая через крестного отца. «Не позорь меня, — приказал Траффиканте. — Отказавшись, вы оскорбите его». На следующий день Луккезе провел ошарашенную Нэнси через меховой салон, заставленный стеллажами с сотнями шуб, палантинов, курток и шкурок. Под руководством Луккезе она выбрала черную норку во всю длину, которая, по оценке Рагано, стоила не менее 5 000 долларов — годовая зарплата работницы фабрики в то время.

Рагано характеризовал Луккезе как самого надежного союзника Траффиканте в нью-йоркских семьях. Флоридский босс особенно восхищался связями Луккезе с коррумпированными правительственными чиновниками. «У этого парня есть связи повсюду в Нью-Йорке, — говорил Траффиканте Рагано с оттенком зависти. — У него в кармане политики и судьи».

В политической сфере Луккезе поддерживал тесный союз с Фрэнком Костелло и, как и премьер-министр, стал силовым посредником в нью-йоркской машине Демократической партии и при назначении коррумпированных судей, помощников окружных прокуроров и городских чиновников. Но в отличие от Костелло, интересы Луккезе оставались скрытыми и никогда не привлекали внимания общественности. Кроме того, Луккезе сотрудничал с чиновниками-республиканцами и расширил свой круг до радикального крыла политики. Он успешно лоббировал Вито Маркантонио, конгрессмена, представлявшего его старый район Ист-Гарлем, единственного члена Палаты представителей, неоднократно избранного левацкой Американской рабочей партией, чтобы тот выдвинул кандидатуру его сына для поступления в Вест-Пойнт. (Один из сыновей Мейера Лански также был выпускником Вест-Пойнта.) Загородный дом Луккезе находился далеко от железнодорожных квартир Восточного Гарлема, но мафия все равно влияла на голоса избирателей в этом районе, где в то время было много итальянцев.

Незаметное влияние Томми Луккезе на законодателей и политиков было продемонстрировано, когда в 1943 году он был натурализован в качестве гражданина по частному законопроекту, одобренному Конгрессом. Примерно в то же время несколько законодателей убедили Совет по условно-досрочному освобождению штата Нью-Йорк выдать Луккезе «Сертификат хорошего поведения», аннулировав его аресты и приговоры, вынесенные в 1920-х годах за кражу автомобилей и букмекерство.

В 1945 году, вероятно, в результате закулисной сделки с Фрэнком Костелло и Таммани-холлом, Луккезе выбрал второстепенного клубного политика и соратника американца сицилийского происхождения Винсента Р. Импеллиттери в качестве соратника О'Дуайера по Демократическому билету. О'Дуайер был избран мэром, а Импеллиттери, чей единственный опыт работы заключался в работе клерком судьи-демократа, стал председателем городского совета, что было в основном церемониальной должностью. Когда в 1950 году О'Дуайер ушел в отставку, Импеллиттери («Импи» в заголовках таблоидов) сменил его на посту исполняющего обязанности мэра. Однако лидеры Таммани считали Импеллиттери слишком некомпетентным, слишком невнятным и слишком легковесным даже по их скромным меркам. Они поддержали судью Фердинанда Пекору на выборах мэра в 1951 году.

Импеллиттери, привыкший к помпезности, власти и привилегиям мэрии, отказался выбыть из гонки и баллотировался как единственный кандидат от недавно созданной «Партии опыта». В результате выборов мафия оказалась в незавидном положении: Луккезе тайно поддерживал Импи, а Костелло — Пекору.

Поскольку откровения, сделанные на слушаниях в Кефовере, были еще свежи в памяти избирателей, Импеллиттери направил свою кампанию против Таммани-Холла, мафии и Костелло — той самой группы, которая подняла его от клерка-юриста до мэра. В каждой своей речи он заявлял: «Если Пекора будет избран, Фрэнк Костелло станет вашим мэром». С помощью ловкой кампании по связям с общественностью Импеллиттери одержал поразительную победу, став единственным кандидатом от независимой партии, когда-либо избранным мэром Нью-Йорка. Вскоре после вступления в должность Импеллиттери был замечен в ресторане с Луккезе и бывшим федеральным прокурором. На вопросы репортеров мэр невинно заявил, что едва знаком с Луккезе и что гангстер был представлен ему как производитель одежды. Оказавшись неудачником, Импеллиттери был смещен с поста в 1954 году, после одного сокращенного срока. В том конкурсе на пост мэра все обернулось против него: реформаторы обвинили его в связях с организованной преступностью. Политические и мафиозные друзья Импеллиттери не оставили его. Они помогли ему занять удобную судейскую должность. Однако с поражением Импи бесценный канал связи мафии с мэрией был, по сути, перерезан.

13. Героин и Апалачин

После недолгого тюремного заключения и слушаний в комитете Кефовера Фрэнк Костелло весной 1957 года уверенно занимался своими обычными делами. Отказавшись от телохранителей и пуленепробиваемых лимузинов, 66-летний крестный отец встречался со своими подельниками-мафиози в ресторанах и разъезжал по Манхэттену на такси, как любой обычный бизнесмен.

2 мая 1957 года у Костелло был поздний ужин с Энтони «Тони Бендером» Стролло, одним из его капо, в ресторане Chandler's, расположенном в театральном районе. Как обычно, он взял такси и вернулся в свою роскошную квартиру на Централ-Парк-Уэст. Когда Костелло шел к лифту, мужчина в темной фетровой шляпе пронесся мимо швейцара и крикнул: «Это тебе, Фрэнк». Повернувшись, Костелло услышал звук, похожий на хлопушку, и пуля пробила ему правую часть лба, повалив на землю. Стрелок скрылся на поджидавшем его черном «Кадиллаке».

Получивший легкое ранение и перевязанную голову в приемном покое больницы, хмурый Костелло не сообщил полиции никакой информации о том, что в него стреляли почти в упор. «Я ничего не видел», — сказал он детективам. При обыске его карманов был обнаружен интересный предмет: листок бумаги с пометкой «Валовый выигрыш в казино на 4-27-57 — 651 284 доллара». Эта цифра, как позже выяснили детективы, полностью совпадала с суммой валового выигрыша, полученного в тот день в новом казино Лас-Вегаса «Тропикана», в котором Костелло был главным тайным партнером.

Хотя Костелло признался, что не знает, зачем кому-то понадобилось его убивать, у детективов появилась сильная версия, что наиболее вероятный мотив для заключения контракта с премьер-министром был у Вито Дженовезе. Выписавшись из больницы, Костелло сообщил полиции, что не опасается за свою жизнь и продолжит свой обычный обход без единого телохранителя. Однако полицейское начальство поручило двум детективам присматривать за раненым боссом. Когда детективы появились в тамбуре перед его квартирой, утонченный Костелло настоял на том, чтобы они зашли позавтракать вместе с ним и его женой. Один из следователей был итало-американцем, и он рассказал коллеге-детективу Ральфу Салерно, что невозмутимый Костелло поспорил с ним. «Что такой итальянский парень, как ты, делает со всеми этими ирландскими копами? — спросил Костелло. — Они платят тебе арахис. Пойдем с нами. Мы платим бананы, и они приходят большими гроздьями».

В первый же день своего задания люди в штатском последовали за такси Костелло к отелю «Уолдорф-Астория» на машине без опознавательных знаков. Он почти ежедневно ходил туда на маникюр, стрижку и массаж, а также на конференции в бар и ресторан отеля. Раздраженный перспективой постоянно оставаться в тени, Костелло предложил компромисс. «Давайте будем джентльменами, — сказал он детективам. — Я иду к своей девушке и не хочу, чтобы вы стояли за мной». Посоветовав детективам, что он легко может дать 100 долларов таксисту, чтобы тот потряс их, выставив их в дурном свете, он пообещал вернуться в «Уолдорф» примерно через два с половиной часа, и тогда они смогут возобновить наблюдение за ним. В течение следующих нескольких дней, пока полиция не отменила слежку, «джентльменское соглашение» существовало между детективами и Костелло всякий раз, когда у него было назначено свидание.

Прокурор Манхэттена Фрэнк Хоган не был столь любезен, как полиция. Он вызвал Костелло в суд присяжных, требуя ответов о стрельбе и выигрыше в казино в размере 651 284 долларов. На этот раз, ссылаясь на свою Пятую поправку, Костелло отказался говорить о покушении на его жизнь и о клочке бумаги, найденном в его кармане. В итоге, прежде чем кого-то арестовали за то, что он продырявил себе лоб пулей, пострадавший Костелло отсидел шестьдесят дней в «рабочем доме», муниципальной тюрьме, за неуважение к суду.

Возможно, Костелло и не захотел бы сотрудничать, но швейцар его дома, Норвал Кит, вычислил подозреваемого по картотеке мошенников. Он опознал Винсента «Чина» Джиганте, шофера и мускулистого человека Вито Дженовезе, имевшего судимость за букмекерство, угон автомобилей и другие мелкие преступления. Двадцатидевятилетний Джиганте, бывший борец в полутяжелом весе, после перестрелки исчез на три месяца, а затем добровольно сдался. На суде над Джиганте в 1958 году по обвинению в покушении на убийство Фрэнк Костелло выступал в качестве неохотного свидетеля обвинения. Под присягой Костелло признался, что был бутлегером, букмекером, оператором игровых автоматов и владельцем игорного клуба в Новом Орлеане. Но, добавил он, сейчас он на пенсии.

Улыбаясь на протяжении большей части своих показаний, Костелло стал серьезным, когда впервые рассказал свою версию нападения, которое едва не стоило ему жизни. «Я вошел через парадную дверь в фойе. Я услышал выстрел; в тот момент он показался мне петардой. В тот момент я не придал этому значения. Затем я почувствовал что-то мокрое на лице. Это была кровь, и я понял, что в меня стреляли».

Во время перекрестного допроса Костелло соблюдал клятву омерты. Он заявил, что не видел стрелка, хотя и столкнулся с ним ненадолго, не знал Джиганте и не знал причин, по которым Джиганте мог бы захотеть выстрелить в него. Когда Костелло выходил из зала суда, репортеры слышали, как Джиганте прошептал: «Большое спасибо, Фрэнк».

Несмотря на то, что швейцар продолжал утверждать, что нападавшим был Джиганте, после шестичасового обсуждения присяжные вынесли вердикт о невиновности. Старшина присяжных сказал журналистам, что опознание швейцара было сомнительным, и что все дело против Джиганте было слабым.

Близкая встреча с присяжными изменила веру Костелло в свою неуязвимость. Вито Дженовезе, как он знал, пытался свести старые счеты. «Он ходил без телохранителей, потому что не подозревал, что Дженовезе или кто-то другой попытается его убить, — говорит Салерно. — Прошло десять лет с тех пор, как Дженовезе вернулся из Италии, и Костелло думал, что все в порядке». Вскоре после того, как пуля пробила череп Костелло, Салерно и другие детективы узнали, что он заверил Дженовезе в том, что уходит на пенсию досрочно. «Этот выстрел Джиганте был так же эффективен, как если бы он убил его», — добавил Салерно.

Верный своему слову, Костелло передал все свои владения в мафии новому боссу, дону Вито Дженовезе. До конца своих дней Костелло спокойно жил на Манхэттене, редко выходя на улицу по ночам и занимаясь садом в своем загородном доме в Сэндс-Пойнте на Лонг-Айленде. Он редко появлялся на публике — только на цветочных выставках, где демонстрировал свои собственные ценные работы. Его постоянная известность способствовала тому, что в 1961 году его лишили гражданства, поскольку он солгал о своем роде занятий и судимости на слушаниях по его натурализации в 1925 году. В 1973 году Костелло, бывший премьер-министр преступного мира, умер от сердечного приступа, оставшись почти забытой фигурой. Ему было восемьдесят два года.

Хотя Костелло безоговорочно сдался Дженовезе в 1957 году, его союзник Альберт Анастазиа был в ярости от нападения на крестного отца, с которым он заключал взаимовыгодные сделки. Шестью годами ранее Анастазиа, «Палач», безжалостно расправился с Винсентом Мангано и захватил его семью, не получив предварительно одобрения большинства членов Комиссии. Теперь он просил Комиссию разрешить ему вести войну против Вито Дженовезе за то, что тот, подобно ему, без разрешения захватил семью. Джо Бонанно, надежный лидер своей собственной семьи, принимал поздравления за то, что предотвратил разрушительную битву между группировками Дженовезе и Анастазиа, собрав двух соперничающих убийц на «избранном ужине», где они поцеловали друг друга в щеку и, предположительно, заключили мир. Рассказывая о своем вмешательстве, Бонанно унизил Анастазиа и Дженовезе как «порывистых» грубиянов, а себя похвалил как «дебошира», «артикулированного» и «привлекательного». Правила Комиссии могли бы запретить «капо ди тутти капи», но Бонанно нескромно считал себя первым среди равных: капо-консильери, главный советник, к которому другие боссы обращались за дипломатическим руководством по сложным вопросам. Результаты своего посредничества в комиссии между Анастазиа и Дженовезе он высокопарно окрестил «Мир Бонанно».

Через пять месяцев после разрешения спора между Анастазиа и Дженовезе, в октябре 1957 года, дон Пеппино Бонанно вылетел в Италию с миссией, которая имела судьбоносные последствия для мафии и для Соединенных Штатов. Его сопровождали высокопоставленные члены его боргаты и деловые партнеры из Нью-Йорка. Правительственные чиновники Италии и Сицилии встретили Бонанно и его партию как королевских особ. На трапах аэропортов для группы были расстелены красные ковры. В Риме гостей встречал министр правящей Христианско-демократической партии, которую на Сицилии активно и открыто поддерживает мафия.

Почти тридцать лет спустя Бонанно в своей автобиографии описал свою первую поездку на Сицилию как ностальгическую экскурсию по родным местам, возможность вновь встретиться с родственниками и друзьями детства, а также посетить могилы родителей в Кастелламмаре-дель-Гольфо. В его книге есть случайное упоминание о беседах в Палермо с некоторыми почетными гостями, не получившее дальнейшего развития.

Основная причина его поездки на Сицилию в книге Бонанно не упоминается. Он возглавлял делегацию американской мафии, которая вела переговоры с сицилийской мафией о заключении договора на ввоз огромного количества героина в Соединенные Штаты.

Гранд-отель «Пальмы», высококлассный, но увядающий реликт прекрасной эпохи 1950-х годов, был излюбленным местом встреч сицилийских набобов коска и их прислужников. Когда Чарли Лаки Лучано, американский дон в изгнании, приезжал в Палермо, отель становился для него вторым домом; в баре-гостиной для него всегда был отведен любимый уголок для переговоров.

С 10 по 14 октября 1957 года более тридцати лидеров сицилийской и американской мафии собрались в отеле на судьбоносную встречу, о которой не знали ни итальянские, ни американские правоохранительные органы. Каждый день они встречались в «Зале Вагнера», богато украшенном люксе, названном в честь Рихарда Вагнера, немецкого композитора XIX века, который создавал оркестровые произведения, останавливаясь в отеле. Сицилийцы и американцы использовали этот номер, чтобы продумать детали взрывного расширения торговли героином в Америке, с которого на них смотрел портрет Вагнера, написанный Ренуаром.

Иллюстрируя, насколько мало американские следователи знали о мафии в середине века, основные правоохранительные органы США оставались в неведении относительно этой встречи и ее значения в течение двадцати пяти лет. Эти ведомства и их итальянские коллеги наконец узнали о посиделках в «Гранд-отеле» в 1980-х годах, когда об этом стало известно от сицилийских и американских перебежчиков из мафии.

У Лучано были наркотические интересы и жизненно важные связи с мафией по обе стороны Атлантики, и он свел эти две группы вместе. Незадолго до встречи Лучано даже уговорил главных главарей сицилийской мафии перенять одно из его американских нововведений, создав орган, похожий на Комиссию, для разрешения споров. На Сицилии его называли «Купола».

О серьезности обсуждений говорит тот факт, что на заседаниях в Палермо рядом с Бонанно находились его заместитель Джон Бонвентре и его консильери Кармине Галанте, который также был его главным наркоторговцем и советником по наркотикам. На конклаве в отеле новые лидеры «Купола» узнали об американских приоритетах. Бонанно объяснил, что американские боссы были обеспокоены потенциальной опасностью, исходящей от недавно принятого Конгрессом жесткого закона о борьбе с наркотиками, Закона Боггса-Дэниелса 1956 года, который предусматривал наказание до сорока лет за наркотики. Американцы опасались, что обязательные наказания могут побудить мафиози, осужденных за наркотики, спасать себя, нарушая клятву омерты, становясь информаторами и, возможно, компрометируя и выдавая боссов и других иерархов. Наркотики были далеко не главным источником дохода для американцев, но аресты наркоторговцев представляли угрозу, поскольку пять нью-йоркских семей и их сообщники-сателлиты импортировали и поставляли более 90% героина в стране.

С момента создания Комиссии в 1931 году кланы сицилийской мафии не действовали в Америке. Центральная часть плана Гранд-отель «Пальмы» заключалась в том, что американцы разрешили сицилийцам взять на себя рискованную задачу по распространению героина в штатах. Имея достаточные запасы героина с нефтеперерабатывающих заводов, которыми управляли корсиканцы во Франции, а затем и они сами в Италии, сицилийские боссы получили бы в Америке рынок сбыта.

Американские мафиози выиграют от этого, поскольку уменьшится опасность того, что их солдаты будут пойманы на контрабанде и распространении наркотиков, особенно следователями по борьбе с наркотиками Гарри Анслингера. Прибыль американцам приносили «франчайзинговые платежи» — доля дохода за то, что они позволяли сицилийцам продавать большие партии героина оптовым наркодилерам на территории Соединенных Штатов. До 1950-х годов героин и кокаин в Америке употребляла лишь небольшая часть населения, в основном музыканты, проститутки, преступники, азартные игроки и состоятельные любители острых ощущений. Зловещим нововведением в сицилийско-американском плане было создание огромного количества продаж и употребления героина путем снижения цены на наркотик и распространения его в черных и белых кварталах рабочего класса.

Американские и сицилийские мафиози долгое время проникали в страны друг друга незамеченными местными правоохранительными органами. Американская полиция не имела никаких записей или фотороботов сицилийцев, а итальянские власти были в таком же неведении относительно американских гангстеров. Действуя вдали от родины, сицилийские наркоторговцы были в Америке в полной безопасности, а итальянская полиция не знала и не интересовалась, чем занимаются сицилийцы на чужбине. Еще одним прикрытием для нового героинового канала стал тот факт, что американские и итальянские правоохранительные органы пошли разными путями, никогда не обмениваясь информацией.

Чтобы отметить героиновое соглашение, большинство мафиози завершили международную конференцию двенадцатичасовым банкетом в закрытом ресторане морепродуктов на набережной Палермо. Лишь один инцидент омрачил затянувшееся празднование для обычно невозмутимого Бонанно. Официант, видимо, не зная о выдающемся положении Бонанно и его знании сицилийского диалекта, пробормотал оскорбление о том, что Бонанно — надменный и требовательный американский турист. Услышав это замечание, Бонанно швырнул в него кувшин с ледяной водой. Официант внезапно осознал свою ошибку и попросил прощения.

Разнообразные преступления Коза Ностра — убийства, ростовщичество, вымогательства, азартные игры, жестокие избиения, проституция, политические махинации, полицейская коррупция, профсоюзный и промышленный рэкет — принесли Америке неизмеримые расходы и боль. Однако ни один из этих видов незаконной деятельности не причинил американскому обществу более длительных страданий и не испортил качество его жизни так сильно, как широкомасштабное внедрение мафией героина. В течение десятилетий после Палермского соглашения сицилийская мафия и ее американские помощники наводнили Соединенные Штаты этим наркотиком. По оценкам, в конце 1950-х годов наркоманами были 50 000 американцев. К середине 1970-х годов, согласно исследованиям правительственных и частных групп, их было уже не менее 500 000.

Мафия открыла безграничный рынок для себя и будущих этнических преступных группировок, которые хотели получить долю гигантской прибыли от героина, кокаина и последующих наркотиков. Насильственный эффект от наркоторговли, особенно в Нью-Йорке и других крупных городах, был ошеломляющим. Уровень преступности резко возрос, поскольку тысячи наркоманов, чтобы поддержать свою зависимость, прибегали к грабежам и кражам. Соперничающие наркобанды устраивали на улицах перестрелки, убивая и раня невинных жертв. Огромные районы внутри города были опустошены, что сделало жизнь в них почти невыносимой для осажденных жителей и торговцев. А авторитет и надежность полиции были подорваны массовыми взятками от наркоторговцев.

Примерно в то же время, в 1957 году, когда Лучано помогал американской мафии создавать крупнейшее в мире предприятие по экспорту героина, он сидел за интервью с писательницей Клэр Стерлинг для журнального очерка. Когда она затронула тему наркотиков, Чарли Лаки отверг слухи о своей причастности к крупномасштабной международной контрабанде как чепуху. Вместо этого он пожаловался на слежку полиции и ее непрекращающиеся попытки повесить на него обвинение в хранении наркотиков. «Они давно следят за ним, ну и пусть следят», — ворчал он.

Лучано умер в 1962 году в изгнании в Неаполе от сердечного приступа. Ему было шестьдесят пять лет. Вскоре после его смерти американские и итальянские официальные лица объявили, что его хотят арестовать как предполагаемого члена группировки, которая занималась контрабандой героина в США на 150 миллионов долларов.

Через две недели после конклава в Палермо, ярким манхэттенским утром 25 октября 1957 года, Альберт Анастазиа опустился в кресло парикмахера в отеле «Парк Шератон», расположенном рядом с Центральным парком, чтобы побриться и подстричься. В соседнем кресле сидел его племянник Винсент Сквилланте, который занимался частным рэкетом семьи по вывозу мусора. Пока они беседовали, в парикмахерскую Грассо вошли двое мужчин и произвели пять выстрелов в голову и грудь Анастазиа. Профессиональные киллеры знали свое грязное дело. Анастазиа рухнула на пол и была убита мгновенно. Киллеры бодро прошли в холл отеля и исчезли в толпе. С криком «Выпустите меня отсюда» Сквиллант выбежал из магазина целым и невредимым. Как это часто бывает в хорошо спланированных мафиозных казнях, телохранитель Анастазиа в момент появления убийц отсутствовал. Телохранитель, Энтони Коппола, отвез Анастазиа в отель, но в момент стрельбы необъяснимо отсутствовал рядом с боссом.

В убийстве Анастазиа, убийцы, который гордился своей озабоченностью безопасностью, было несколько штрихов иронической справедливости. Его боялись в основном за его убийственную изобретательность, ведь он был одним из основателей Murder Inc, и его застали врасплох на пике его могущества. Криминалисты также отмечают, что он был убит в том же отеле, где жил Арнольд Ротштейн, в который он вошел, пошатываясь, после того как был смертельно ранен на тротуаре двадцать девять лет назад. Анастазиа стал первым боссом мафии со времен мирного пакта 1931 года, которого убрали в старомодном гангстерском стиле в общественном месте; когда он устранил своего шефа и конкурента Винсента Мангано, Анастазиа совершил убийство незаметно, и тело так и не было найдено.

Мудрые люди мафии быстро поняли, что казнь была организована двумя лидерами, которым смерть Анастазиа была выгодна больше всего: Вито Дженовезе и Карло Гамбино. Несмотря на вмешательство Бонанно, Дженовезе опасался, что Анастазиа охотится за ним, чтобы отомстить за покушение на жизнь Фрэнка Костелло и вынудить его союзника по Комиссии уйти в отставку. Гамбино, хотя и был консильери Анастазиа, подозревал, что его неуравновешенный, кипящий босс обиделся на его богатство и влияние в боргате и намеревается обеспечить себе положение, ударив его.

Будучи взаимно заинтересованными в устранении Анастазиа, Гамбино и Дженовезе объединили свои усилия и нашли витиеватые причины для заговора по уничтожению Анастазиа. Гамбино, бывший торговец на черном рынке, должен был стать главой одной из крупнейших семей мафии и автоматически войти в состав правящей комиссии. Дженовезе, который был боссом всего четыре месяца, укрепил бы свое положение, заполучив Гамбино в союзники. В новом альянсе появится и третий босс — Томми «Трехпалый Браун» Луккезе. Луккезе сблизился с Гамбино благодаря браку своей дочери Фрэнсис с сыном Гамбино Томми. Эти два родственника и Дженовезе составили бы молодую тройку в Комиссии, эффективную оппозицию двум старым, более традиционным боссам, Джо Бонанно и Джо Профачи.

Из всех мафиозных убийств в Нью-Йорке расстрел Анастазиа в оживленном месте в центре города, на глазах у очевидцев, был одним из самых дерзких. Это запоминающееся убийство часто переснималось в кино (в частности, в итальянском фильме «Мафиози») и в художественной литературе. Яркий образ беспомощной жертвы, закутанной в белые полотенца, запечатлелся в памяти общества.

По горячим следам полиция заподозрила Санто Трафиканте-младшего, крестного отца из Тампы, который приезжал в город на посиделки с Анастазиа . Зарегистрировавшись в отеле под именем Б. Хилл, Траффиканте выписался всего за два часа до финальной стрижки Анастазиа, а затем исчез на несколько недель. Детективы узнали, что Анастазиа пыталась получить долю манны, текущей из Гаваны, где Траффиканте был крупным мафиози с большими долями в трех казино. Одним из пунктов сделки было предложение Траффиканте стать партнерами Анастазиа в концессии казино для строящегося в Гаване отеля «Хилтон». Небольшим камнем преткновения стало требование кубинского диктатора Фульхенсио Батисты о ежегодной взятке в размере 1 миллиона долларов. Было неясно, пытался ли вспыльчивый нью-йоркский дон силой пробиться в Гавану или достигнуть мирного компромисса с Траффиканте.

Версия о причастности Траффиканте не подтвердилась, несмотря на то что его не могли отследить в течение нескольких недель. В конце концов детективы пришли к выводу, что за убийством стояли Гамбино и Дженовезе, которые, скорее всего, передали контракт бандиту из семьи Джо Профачи, Джозефу «Чокнутому Джоуи» Галло. Вскоре после убийства Галло с гордостью намекнул близким друзьям, что это дело рук его банды. «Можете называть нас пятерых квинтетом парикмахеров», — процитировал ухмыляющегося Галло полицейский информатор.

Эти «разведывательные» сведения о «трех Г» — Гамбино, Дженовезе и Галло — можно было найти только в конфиденциальных досье Детективного бюро полицейского департамента. Это были лакомые кусочки, дополняющие увлекательный фольклор бандитских разборок и интриг, но ничего не стоящие в качестве доказательств, которые могли бы выступить в суде. Детективы, как роботы, занимались поисками убийц Анастазиа , в глубине души понимая, что убийствам мафии суждено остаться нераскрытыми. Они оправдывали тщетность работы над мафиозными делами, повторяя популярную полицейскую сентенцию: «Это всего лишь паразиты, убивающие других паразитов».

* * *

Шумиха вокруг убийства Анастазиа мало интересовала полицию деревенского района Нью-Йорка под названием Южный Ярус, расположенного недалеко от границы с Пенсильванией, в 150 милях к западу от Манхэттена. Через три недели после убийства, 13 ноября 1957 года, сержант полиции штата Эдгар Д. Кросвелл расследовал жалобу на плохой чек в мотеле «Паркуэй» в главном городе региона, Бингемтоне, когда его интерес вызвал молодой человек, заказавший три номера и сообщивший портье, что за них заплатит его отец. Молодой человек оказался сыном Джозефа Барберы-старшего, богатого местного жителя, распространителя безалкогольных напитков и пива, который, как знал Кросвелл, в молодости был бутлегером и имел судимость за убийство и нападения.

Во второй половине дня Кросвелл и полицейский Винсент Васиско отправились к дому Барберы — уединенной английской усадьбе на вершине холма, расположенной на 130 акрах земли в деревушке под названием Апалачин (местные жители произносят ее как Эппл-Эйкин). Заметив более дюжины машин, многие из которых были с номерами, выданными за пределами штата, Кросвелл понял, что что-то происходит и необходимо наблюдение. Его интерес усилился, когда местный поставщик продуктов сообщил ему, что Барбера заказал 207 фунтов стейков, 20 фунтов телячьих котлет и 15 фунтов холодного мяса, которые должны были быть доставлены в тот же день.

Подозревая, что в заведении Барберы происходит сговор с целью планирования нарушения законов о спиртном, Кросвелл обратился за помощью в местное подразделение Федерального бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия. Следующим днем, 14 ноября, Кросвелл и Васиско с двумя агентами ATF отправились к дому Барберы и заметили более тридцати больших автомобилей и лимузинов, припаркованных на территории. Когда следователи выезжали из дома, чтобы установить баррикаду на общественной дороге, ведущей из поместья, из дома выбежало около дюжины мужчин. Один из парней посмотрел на дорогу и крикнул: «Это статисты — и все они бросились бежать в поле и лес», — сказал Васиско.

Кросвелл вызвал по рации дополнительные силы. В итоге полиция забрала для допроса сорок шесть человек, спешно уезжавших на машинах, и еще двенадцать, пробиравшихся через леса и поля. Те, кто пробирался пешком в сырой дождливый день, выглядели потрепанными и неприспособленными к загородным походам; это были люди среднего и пожилого возраста, одетые в остроносые туфли с крыльями и деловые костюмы. Большинство мужчин объясняли причину своего появления в усадьбе в сонном Апалачине одинаково: это было совпадение, что все они пришли на массовый прием к Барбере, больному другу, выздоравливающему от сердечной болезни.

Следователи знали, что история нелепа. Быстрая проверка личности выявила звездный состав преступного мира из Нью-Йорка, Нью-Джерси, Калифорнии, Флориды, Техаса, Пенсильвании, Новой Англии и Среднего Запада. Среди ньюйоркцев, доставленных на допрос в казарму полиции штата, были Вито Дженовезе, Карло Гамбино, шурин Гамбино, Пол Кастеллано, Джо Профачи и Джо Бонанно.

Неизвестное число гостей Барберы проскользнуло мимо наспех созданных полицейских блокпостов, а несколько человек, находившихся в пути, повернули назад, услышав по радио сообщения об облаве. Томми Луккезе был единственным нью-йоркским боссом, который избежал оцепления; вместе с Сэмом Джанканой, крестным отцом из Чикаго, он добрался до дороги и выехал из района автостопом.

У всех задержанных были при себе пачки денег, от 2000 до 3000 долларов наличными — необыкновенная сумма карманных денег. Но, не обнаружив признаков преступления и не найдя нелицензионного оружия, полиция отпустила всех, не сфотографировав и не сняв отпечатков пальцев. Пресса сразу же назвала организацию, которая связывала этих людей, и их известность. «Захвачены 62 главаря мафии в ходе рейда на севере штата», — гласил заголовок на первой полосе газеты New York Daily News. (На самом деле, по данным полиции, их было пятьдесят восемь).

Благодаря электронному подслушиванию, сведениям от информаторов и автобиографическим признаниям Джо Бонанно постепенно удалось выяснить причины встречи в Апалачине. С 1931 года Комиссия и лидеры мафии из других регионов страны встречались каждые пять лет. Очередная встреча 1956 года прошла в поместье Барберы в безопасном и комфортном месте. Еще один беженец из сицилийского Кастелламмаре-дель-Гольфо, Барбера был боссом боргаты, действовавшей в основном в районе Скрэнтона, штат Пенсильвания, и он заверил, что немногочисленные и неискушенные полицейские отряды в Апалачине не представляют никакой угрозы для съезда мафиози.

Идея незапланированной встречи 1957 года исходила от Вито Дженовезе. После убийства Анастазиа и отставки Костелло он решил, что остальные мафиозные семьи страны должны быть уверены в том, что в Нью-Йорке все хорошо и стабильно. Национальная конференция, по мнению дона Вито, была лучшим форумом, чтобы представить себя и Карло Гамбино в качестве новых боссов остальной элите Коза Ностра.

Другим важным пунктом повестки дня была выработка политики по борьбе с новым более строгим федеральным законом о наркотиках — законом Боггса-Дэниелса — и по борьбе с сицилийскими импортерами героина. Прежде чем сержант Кросвелл прервал их заседание, крестные отцы на словах заявили о полном запрете на торговлю наркотиками, объявив, что наказанием для людей, занимающихся наркоторговлей, может стать высшая мера наказания мафии. Со временем запрет стал соблюдаться выборочно, если вообще соблюдался, поскольку доходы от наркотиков были огромны. Некоторые боссы, помня частые предостережения Фрэнка Костелло об опасности глубокого вовлечения в наркобизнес, неоднозначно относились к тому, как решить этот вопрос. Деньги от наркотиков были слишком заманчивы, чтобы жадные доны и их приспешники могли от них отказаться. Больше всего они боялись, что суровое тюремное наказание, предусмотренное новым законом, может побудить солдат, которым грозит смертная казнь, спасать свои шкуры, становясь информаторами. Кроме того, существовала вероятность того, что торговцы сами станут наркоманами и подорвут дисциплину и секретность. И наконец, существовала проблема связей с общественностью. Большинство операций мафии, особенно азартные игры, негласно одобрялись равнодушной публикой, но широкое распространение наркотиков могло вызвать возмущение общественности и требования более бдительного правоприменения.

«Они знали, что новый закон вызовет проблемы, и это был точный прогноз, — говорит детектив Ральф Салерно. — Указ о борьбе с наркотиками на самом деле означал, что если ты замешан в этом, то не компрометируй других ребят, если тебя увидят с ними во время совершения сделок с наркотиками». Это был главный призыв к войскам — работайте в одиночку, не подвергая опасности семью».

Последним действием крестных отцов перед вмешательством полиции штата было «закрытие книг», временное прекращение приема новых членов, а лидерам рекомендовалось вычеркнуть из своих списков неквалифицированных мафиози. Они знали, что один из приспешников Анастазиа продавал членство в его боргате за 40 000 долларов и таким образом принимал в свои ряды непроверенных и недостойных людей. Новый запрет на членство, с небольшими исключениями для близких родственников лидеров, продержался во многих семьях двадцать лет.

Джо Бонанно находился за пределами страны, возвращаясь из поездки в Италию, когда Вито Дженовезе организовал вторую конференцию в Апалачине. За год до этого Бонанно председательствовал в доме Барберы, где проходило спокойное национальное собрание. В своих мемуарах Бонанно утверждал, что был против встречи 1957 года, потому что она нарушала установленный протокол о массовом собрании каждые пять лет, и было слишком рискованно собираться через год на том же месте. Другие боссы считали, что Бонанно был раздосадован тем, что с ним не посоветовались по поводу второй встречи, и что его влиятельное положение в Нью-Йорке и в стране оспаривал выскочка Дженовезе.

В своей автобиографии Бонанно утверждал, что был в Апалачине на частных посиделках, но бойкотировал большую встречу в доме Барберы. Полиция штата, как он утверждал, по ошибке опознала его, потому что один из его грузчиков, которого остановили, использовал водительские права Бонанно. Его объяснение было опровергнуто в конфиденциальном отчете о полицейском рейде, подготовленном для тогдашнего губернатора Нью-Йорка Аверрелла Гарримана. В отчете говорилось, что полицейские нашли смущенного Бонанно, бредущего по кукурузному полю, прилегающему к владениям Барбера, и что он сказал им, что «навещал» больного друга.

Покушение на убийство Фрэнка Костелло в 1957 году, убийство Альберта Анастазиа , катастрофа в Апалачине — все это произошло в течение шести месяцев — впервые после слушаний Кефаувера шестью годами ранее заставило мафию вновь оказаться в центре внимания общественности. На представителей правоохранительных органов вновь стали давить, требуя объяснений загадочной последовательности событий, завершившихся в Апалачине. Возникли очевидные и тревожные вопросы: Кто созвал всех этих отъявленных гангстеров на массовое собрание? Какова была его цель? И насколько могущественна эта группа?

Федеральное большое жюри предъявило обвинения двадцати семи участникам собрания в Апалачине, и двадцать из них были осуждены за сговор с целью лжесвидетельства и препятствования правосудию. Приговоры были единогласно отменены апелляционным судом на основании недостаточности доказательств заговора и лжесвидетельства. Главной причиной, указанной в судебном решении, стала широко распространенная наивность, царившая в то время в системе уголовного правосудия, относительно существования Комиссии и методологии мафии. Отметив «странный характер» собрания в Апалачине, коллегия из трех судей сочла, что «обычный опыт» не допускает мысли о том, что преступный заговор может быть вынашиваем в таком большом, казалось бы, несекретном собрании. Возможно, судьи и приняли правильное решение, сославшись на отсутствие доказательств по делу, но, как и большинство юристов того времени, они были явно не в курсе операций мафии и ее мотивов для встречи. Единственной причиной совещаний в Апалачине были заговоры и планы преступной деятельности.

Даже после Апалачина Дж. Эдгар Гувер, самый известный в стране эксперт по правоохранительным органам, все еще публично отрицал существование мафии. Однако в частном порядке вице-король ФБР был унижен тем, что после Апалачина похвалы удостоился его осведомленный заклятый соперник, глава Бюро по борьбе с наркотиками Гарри Анслингер. В одночасье Анслингер был признан прессой лучшим авторитетом в правоохранительных органах по вопросам организованной преступности. Гуверу пришлось отвечать. Как обычно, не признавая прежних ошибок и не упоминая запретное слово «мафия», он отдал приказ о начале программы по нагону преступников по образцу одного из своих успехов в области связей с общественностью — «Десяти наиболее разыскиваемых списков» ФБР. Каждое бюро ФБР должно было выявлять и добиваться судебного преследования «десяти главных хулиганов» в своей юрисдикции. В терминологии Гувера «хулиганы» были кодовым названием мафиози. Для агентов в Нью-Йорке, Чикаго, Филадельфии и других крупных городах придумать десять целей было проще простого. Но бюро в штатах, куда никогда не ступала нога Коза Ностра, — Вайоминге, Айдахо, Монтане, Айове, Юте, Небраске и многих других — выполняли приказ Гувера, задерживая мелких преступников и малолетних правонарушителей. В рамках программы были задержаны десятки мелких букмекеров и азартных игроков, но общий эффект от арестов оказался бессмысленным.

Другой шаг Гувера был подпольным и более эффективным в плане сбора разведывательной информации, но он был незаконным. Он издал конфиденциальные инструкции по «работе с черными мешками» — так ФБР называло установку «жучков» без разрешения суда в местах скопления подозреваемых мафиози. В директиве, адресованной специальным агентам региональных отделений, он велел им использовать «необычные методы расследования» — эвфемизм для электронного наблюдения.

Это было непростое задание, поскольку большинство агентов и начальников бюро почти не знали, как устроена мафия и где ее лидеры ведут дела. Как и в случае с кампанией по борьбе с худлумами, удалось получить мало сведений, за исключением удачного случая в Чикаго, где агрессивные агенты поставили жучок в комнате над портновской мастерской, которую использовал Сэм «Момо» Джанкана, крестный отец этого города. Они засекли один разговор, который убедительно показал важность встречи в Апалачине и унижение, вызванное полицейской облавой. Агенты слышали, как Джанкана по телефону отчитывал Стефано Магаддино, босса из Буффало, за помощь в организации встречи. Незаконное подслушивание никогда не могло быть использовано в качестве доказательства в суде, но его части были переданы агентами ФБР в прессу семь лет спустя.

«Надеюсь, вы довольны, — жаловался Магаддино язвительный Джанкана. — Шестьдесят три наших лучших парня сделаны копами».

«Должен признать, что ты был прав, Сэм, — ответил Магаддино. — На твоем месте этого никогда бы не случилось».

«Ты чертовски прав, не случилось бы, — взорвался Джанкана. — Это самая безопасная территория в мире для большой встречи. Мы могли бы разбросать вас по моим мотелям. Мы могли бы дать вам разные машины из моих автоагентств, а потом устроить встречу в одном из моих больших ресторанов. Копы нас здесь не беспокоят».

У Гувера был еще один секретный туз в рукаве. Под руководством своего помощника Уильяма К. Салливана он подготовил монографию или специальный доклад о том, существует ли мафия на самом деле. Завершенный в июле 1958 года, он гласил: «Истина заключается в том, что имеющиеся доказательства не позволяют логически отрицать существование преступной организации, известной как мафия, которая на протяжении многих поколений досаждала законопослушным гражданам Сицилии, Италии и Соединенных Штатов».

В докладе говорится, что многие сотрудники правоохранительных органов «не в состоянии понять, что такое мафия», и «легко рационализировать и прийти к выводу, что никакой официальной организации под названием «Мафия» не существует». Наконец, в своем анализе Салливан предупредил: «В этом смысле она является американским аналогом старой сицилийско-итальянской мафии. Она существует не как четко очерченная, конвенциональная организация, а как преступное движение и образ жизни, не менее вредный для Соединенных Штатов».

Монография представляла собой, по сути, исторический отчет о происхождении и природе мафии на Сицилии и ее переносе в Америку. Лишь нескольким наиболее доверенным лейтенантам директора было разрешено ознакомиться с отчетом, который полностью дискредитировал его непогрешимость в этом спорном вопросе. Получив доклад, Гувер похоронил его в хранилище ФБР как секретный документ.

Несмотря на упрямство Гувера, последствия Апалачина дошли до Конгресса в 1957 году в виде нового комитета с потрясающим названием: «Сенатский специальный комитет по неправомерной деятельности в сфере труда и управления». Его председатель, сенатор Джон Л. Макклеллан, демократ из Арканзаса, принадлежал к южному консервативному крылу партии, выступавшему против интеграции, за права штатов; их называли диксикратами. Выросший в маленьком городке близ Хот-Спрингса, коренастый сенатор не подчинялся демократическим машинам больших городов, поддерживаемым профсоюзами и мафией. Кроме того, он был хитрым переговорщиком, добивавшимся одобрения Конгрессом нужных ему законов.

Отметив, что двадцать два из выявленных посетителей Апалачина работали в профсоюзах или занимались трудовыми отношениями, комитет созвал специальное слушание о конференции мафиози. За исключением указания своих имен и официальных юридических профессий, вызванные в суд боссы и их помощники воспользовались Пятой поправкой. Карло Гамбино указал себя как консультанта и советника по трудовым вопросам. Одним из его ценных счетов был гонорар в 36 000 долларов в год за консультации по профсоюзным вопросам для застройщиков Левиттаунов на Лонг-Айленде и в Пенсильвании. Уильям Дж. Левитт, глава компании-гиганта, отрицал, что оплата неуказанных услуг Гамбино была «вымогательством» во избежание трудовых конфликтов, но руководители Левитта не смогли предоставить справочные материалы, подтверждающие сомнительное утверждение Гамбино как эксперта в области строительства или профсоюзных отношений.

Томми Луккезе и Вито Дженовезе также не предоставили практически никакой информации. От Луккезе сенаторы узнали лишь то, что он был «подрядчиком по пошиву одежды»; Дженовезе сказал, что его доходы были получены от инвестиций в предприятия, занимающиеся вывозом мусора и доставкой посылок. Дженовезе установил неофициальный рекорд, сославшись на Пятую поправку более 150 раз. В один из моментов слушаний хмурый Макклеллан, разгневанный парадом не желающих сотрудничать свидетелей-гангстеров, многие из которых были иммигрантами, разразился националистической бранью: «Они не принадлежат нашей земле, и их следует выслать куда-нибудь еще. По моему мнению, они — паразиты общества и нарушают все законы приличия и гуманности».

Показания в комитете об интригах мафии в профсоюзах и свидетельства предыдущих слушаний о коррупции в Международном братстве тимстеров привели к принятию важного трудового законодательства: в 1959 году был принят закон Ландрума-Гриффина, регулирующий профсоюзные выборы и требующий предоставления ежегодных финансовых отчетов профсоюзов в Министерство труда.

«Свидетельства, которые мы услышали, — резюмировал Макклеллан на слушаниях, — не оставляют сомнений в том, что члены американского преступного синдиката прилагали согласованные усилия для достижения легитимности через объединение и контроль над профсоюзами и деловыми фирмами. Масштабы проникновения представляют серьезную угрозу для самой экономики нашей страны».

Апалачин и слушания в Сенате были особенно позорными для Вито Дженовезе. Его коллеги-боссы обвиняли его и его имперские амбиции в том, что он вообще устроил эту беспрецедентную встречу, а слушания вскрыли трещины в его личной жизни. Чтобы привлечь внимание к огромному богатству Дженовезе, главный адвокат Комитета Макклеллана, молодой Роберт Ф. Кеннеди, представил доказательства из иска жены Дженовезе о разделе имущества. В рамках урегулирования имущественного вопроса миссис Дженовезе подробно рассказала о незаконных доходах дона Вито от азартных игр, ипподромов, ночных клубов, профсоюзных поборов, вымогательств и других рэкетов. По ее подсчетам, он получал более 40 000 долларов в неделю и имел секретные тайники в многочисленных сейфах в Америке и Европе. Разоблачение Кеннеди о раздельном жительстве известило всех мафиози страны о том, что Анна Дженовезе покинула босса мафии. Убийственный темперамент Дженовезе вызывал опасения в мафии, и уход жены и финансовые разоблачения были непомерным оскорблением престижа крестного отца. Дон Вито, который женился на Анне после того, как организовал убийство ее первого мужа, был неравнодушен к своей «невесте по убийству» и никогда не делал попыток навредить ей.

Семейные проблемы Дженовезе отошли на второй план из-за мелкого наркоторговца из Восточного Гарлема по имени Нельсон Кантелопс. Во время беспорядков в Апалачине пуэрториканец Кантелопс отбывал срок за наркотики. Стремясь к досрочному освобождению, он рассказал федеральным следователям по борьбе с наркотиками, что работал непосредственно на Вито в сфере наркоторговли. По словам властей, он прошел проверку на детекторе лжи и сообщил информацию из первых рук, которая подтвердила причастность Дженовезе к героиновой операции.

В 1959 году Дженовезе был осужден по обвинению в торговле наркотиками и приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения, в основном на основании показаний Кантелопса. «Все, что я могу сказать, ваша честь, это то, что я невиновен», — таковы были единственные слова Дженовезе во время вынесения приговора. Возможно, он говорил правду об этом конкретном обвинении в торговле наркотиками. По аналогии с процессом Лаки Лучано, обоснованность обвинительного приговора по делу Дженовезе была впоследствии поставлена под сомнение многими опытными детективами и адвокатами. Они считали, что правительство обвинило мафиози в неправильном преступлении. Ральф Салерно в своей книге «Преступная конфедерация» подчеркнул, что самым уличающим свидетелем против Дженовезе был курьер низшего звена Кантелопс, который поклялся в суде, что лично встречался и разговаривал с боссом мафиозной семьи о деталях наркосети. Салерно счел эти отношения полностью противоречащими традиционной практике мафии. «Для любого, кто понимает протокол и процедуры изоляции Коза Ностра, это свидетельство почти невероятно», — написал он.

Тюремное заключение Вито Дженовезе стало кульминацией самого бурного десятилетия смены лидеров в мафии за все время существования пяти семей. В одной банде были убиты Винсент Мангано и Альберт Анастазиа , в результате чего во главе остался Карло Гамбино. Фрэнк Костелло, преемник Лаки Лучано в его семье, ушел в отставку после ранения, а новый крестный отец этой банды, Вито Дженовезе, оказался в тюрьме. В третьей банде Томми Луккезе сменил Гаэтано Гальяно после его смерти. Пять семей пережили унижение, связанное с Апалачинской заварушкой, пристальное внимание слушаний Кефаувера и Макклеллана, а также три крупных смены власти в семьях. Однако они оставались такими же энергичными, как и прежде.

Но столкновения с непреклонными, вызывающими мафиози распалили пыл сенатора Макклеллана и советника его следственного комитета Роберта Кеннеди. Их непримиримое стремление глубже вникнуть в структуру организованной преступности изменит будущее мафии.

14. Смерть президента

«За сто лет здоровья и за смерть Джона Кеннеди».

С безудержным ликованием двое мужчин, обедавших в самом богатом ресторане Тампы, звенели бокалами с виски. Они праздновали убийство Джона Фицджеральда Кеннеди, совершенное всего несколькими часами ранее. Это был вечер 22 ноября 1963 года, и Санто Трафиканте-младший, босс мафии Тампы, и его адвокат и доверенное лицо Фрэнк Рагано, отбили еще несколько радостных тостов с громкими вступительными салютами и с упоением наслаждались дорогим ужином и несколькими бутылками вина в гостинице «Интернешнл Инн» в Тампе. «Не правда ли, они убили этого сукина сына, — несколько раз повторял Траффиканте во время трапезы. — Сукин сын мертв».

Веселье Траффиканте и Рагано было хорошо заметно в ресторане, но их не волновала реакция других сдержанных и скорбных посетителей и персонала, которые были ошеломлены убийством в тот день молодого популярного президента. Среди лидеров мафии поведение Траффиканте было, пожалуй, самым ярким публичным проявлением облегчения, охватившего мафию после смерти Кеннеди. «Это как снять груз камней с плеч», — признался Трафиканте Рагано. Мафиози имел в виду, и его адвокат это отчетливо понимал, что устранение Кеннеди ослабит и, возможно, внезапно положит конец беспрецедентной угрозе со стороны правоохранительных органов для него самого и его мафиозных соратников по всей стране.

Генезис вражды мафии к Кеннеди был связан с президентскими выборами 1960 года и вовлеченностью мафии в них. Джозеф Кеннеди, отец президента и патриарх клана Кеннеди, тайно искал финансовой и политической помощи у боссов северной мафии как в первичной кампании демократов, так и в ходе всеобщих выборов. Старший Кеннеди был мультимиллионером, финансовым магнатом, чиновником, выбранным Франклином Д. Рузвельтом для реформирования Уолл-стрит после краха 1929 года, и бывшим послом в Великобритании. Несмотря на все эти суперреспектабельные полномочия, Джо Кеннеди поддерживал тесные связи с организованной преступностью еще со времен сухого закона, когда он вместе с Фрэнком Костелло участвовал в бутлегерских партнерствах. Джо Кеннеди никогда не был собственником и не являлся помощником босса мафии, но он знал, как обратиться к мафиози за тайной помощью в бизнесе и политике.

Уже после президентских выборов 1960 года следователи и комитеты Конгресса узнают о заявлениях мафиози о том, что весной 1960 года по настоянию Джо Кеннеди они вкачивали деньги в предварительные выборы, которые выиграл Джон Кеннеди в Западной Вирджинии. Кеннеди нужна была блестящая победа над своим главным соперником, сенатором Хьюбертом Хамфри, чтобы доказать, что католик может победить в штате, где преобладают протестанты. Что еще более важно на всеобщих выборах в том году, северные мафиози, которых, как сообщалось, опять же пригласил Джо Кеннеди, использовали свое влияние на демократические машины в больших городах, чтобы получить голоса за его сына. Члены чикагской организации Outfit во главе со своим боссом Сэмом Джанканой хвастались, что помогли мэру Чикаго Ричарду Дж. Дейли украсть достаточно голосов для Кеннеди, чтобы проскочить в Иллинойсе и обеспечить жизненно важные голоса выборщиков для победы над кандидатом от республиканцев Ричардом М. Никсоном. Это были самые близкие президентские выборы с 1916 года, и боссы мафии были уверены, что сыграли свою роль в победе Кеннеди с небольшим перевесом.

Фрэнк Синатра, певец и актер, сыграл свою роль в мафиозной драме Кеннеди. Он помог завязать тонкий любовно-сексуальный треугольник между Сэмом Джанканой, президентом Кеннеди и Джудит Кэмпбелл Экснер, соблазнительной молодой женщиной, вращавшейся в кругах шоу-бизнеса Голливуда и Лас-Вегаса. Синатра, друг Кеннеди и его шурина, актера Питера Лоуфорда, был давним приятелем Джанканы и находился в дружеских отношениях с другими мафиози. В 1960 году, перед избранием Кеннеди, Синатра познакомил мисс Кэмпбелл с Кеннеди и Джанканой, и оба мужчины имели с ней сексуальные отношения, пока Кеннеди был президентом.

Джанкана, по словам г-жи Экснер, с удовольствием приписывал организованной преступности победу на выборах Кеннеди. «Послушай, милая, — цитирует она мафиози в книге «Поцелуй и рассказ», — если бы не я, твой парень даже не был бы в Белом доме».

Благодаря своей поддержке боссы мафии рассчитывали на комфортные, спокойные отношения с новой администрацией. Вместо этого они получили Роберта Ф. Кеннеди, младшего брата президента Кеннеди, в качестве генерального прокурора.

Тридцатипятилетний Роберт Кеннеди занял пост главного представителя правоохранительных органов страны в январе 1961 года, не зная о предвыборных запросах своего отца в отношении мафии. Напротив, его самые острые воспоминания о мафиози возникли в результате встреч с наглыми гангстерами, когда он был советником в следственном комитете сенатора Макклеллана. Двумя первоочередными задачами Роберта Кеннеди были уничтожение основы организованной преступности — мафии — и ликвидация коррумпированных связей мафии с профсоюзами.

Проанализировав работу Министерства юстиции и ФБР, новый генеральный прокурор пришел в ярость от обнаруженного безразличия. Он был потрясен, обнаружив, что высшие должностные лица правоохранительных органов Америки не только не имеют стратегии борьбы с мафиози, но, что еще более тревожно, отказываются признать существование могущественных итало-американских банд.

После того как в 1957 году рейд в Апалачине вызвал широкий общественный резонанс, министерство юстиции администрации Эйзенхауэра создало подразделение прокуроров, специализирующееся на расследовании дел об организованной преступности. Главным достижением этого подразделения за три года стало вынесение обвинительных приговоров некоторым участникам рейда в Апалачине за сговор с целью воспрепятствования правосудию и лжесвидетельство. Однако приговоры были отменены, и Кеннеди обнаружил, что подразделение погрузилось в уныние, не добившись ни одного серьезного результата. Проведя быструю перетряску, он увеличил штат прокуроров отдела по борьбе с организованной преступностью с семнадцати до шестидесяти человек, заменив большинство неэффективных старых сотрудников на энергичных новобранцев. Нетерпение Кеннеди по поводу спокойного безразличия быстро распространилось среди новичков, особенно один из его упреков, когда карьерные администраторы ссылались на юридические препятствия, мешающие начать преследование мафиози. «Не говорите мне, чего я не могу сделать, — настаивал он. — Скажите мне, что я могу сделать».

Новый энергичный прокурор Г. Роберт Блейки столкнулся с повсеместным безразличием в департаменте к борьбе с мафией. Ветераны департамента наперебой отрицали, что организованная преступность является серьезной проблемой. «Они сказали мне, что мафии не существует. Это просто свободное объединение банд. Они не организованы».

Одним из первых шагов Кеннеди по преодолению вялости стало создание группы, которая должна была заняться рэкетом в крупнейшем профсоюзе страны — Международном братстве тимстеров (IBT). На слушаниях в комитете сенатора Макклеллана Кеннеди вступил в схватку со строптивым президентом профсоюза Джеймсом Р. Хоффой из-за обвинений в том, что профсоюз связан с коррумпированной организованной преступностью. Кеннеди нанял Уолтера Шеридана, следователя из Комитета Макклеллана и непримиримого противника Джимми Хоффы, чтобы тот возглавил это подразделение. Преданность Шеридана была столь велика, что его сотрудники прикрепили к его двери самодельную валентинку с фотографией ухмыляющегося Хоффы в центре и надписью: «Всегда думаю о тебе». Следователи и адвокаты Шеридана, с благословения Кеннеди, стали известны как «Отряд Хоффы».

В ФБР Гувер, завершив в конце 1950-х годов свою диковинную, но неэффективную программу «Лучшие хулиганы», снова закрыл глаза на мафию. В Нью-Йорке, где на полный рабочий день было выделено всего четыре агента, чтобы следить за самым крупным и активным отрядом мафиози в стране, состоящим из более чем двух тысяч бойцов и тысяч подельников, наиболее ярко проявлялось стремление Гувера к расследованиям. Напротив, Гувер, хронически опасаясь угрозы шпионажа со стороны Коммунистической партии, выделил более четырехсот агентов для наблюдения в районе Нью-Йорка за сокращающимися и стареющими членами партии, большинство из которых давно перестали представлять политическую или диверсионную угрозу.

В 1961 году разведывательные данные бюро об организованной преступности состояли в основном из газетных вырезок, и Роберт Кеннеди с готовностью принял давно забытые досье Гарри Анслингера на подозреваемых в мафиозных преступлениях и передал их усиленным фалангам прокуроров и следователей для принятия мер. Поначалу кампания Кеннеди не произвела на Гувера никакого впечатления. «Ни один человек или коалиция рэкетиров не доминируют над организованной преступностью в стране», — публично заявил он почти через год после того, как Кеннеди начал борьбу с мафией.

Хотя бюро структурно подчинялось министерству юстиции и генеральному прокурору, догматичный Гувер всегда определял свою собственную повестку дня. Но в администрации Кеннеди он не смог обойти генерального прокурора, маневрируя через его голову к президенту. У этого генерального прокурора было ухо президента, и они были братьями — слишком прочная связь, чтобы Гувер мог ее разорвать.

На протяжении трех десятилетий Гувер по мере возможности игнорировал мафию. У него были на то причины. Эти расследования были сложными, трудными и часто непродуктивными. Кроме того, Гувер понимал, что его агентам, преимущественно из небольших городов Среднего Запада и Юга, не хватает ноу-хау и уличной смекалки, чтобы внедриться в ряды боргатов или быстро добиться значительных успехов в расследовании дел, которые могли бы быть доказаны в суде. Как и все правоохранительные бюрократы, он знал, что расследования организованной преступности — это коррупционные минные поля, опасные как для рядовых полицейских, так и для федеральных агентов. Мафиози, многие из которых сколачивали состояния на азартных играх и ростовщичестве, могли подкупить кого угодно, возможно, даже искушая добропорядочных агентов ФБР и тем самым подмачивая репутацию Гувера.

Но с Робертом Кеннеди и поддержкой президента Гувер был вынужден начать интенсивное расследование деятельности мафии. Кеннеди призвал его изучать организованную преступность так же ревностно, как он изучал две свои любимые мишени: внутренних коммунистов и шпионаж советского блока. Гувер ответил на это привычными бюрократическими уловками, создав новый специальный отдел ФБР по борьбе с организованной преступностью и разработав еще один список «Наиболее разыскиваемых». После десятилетий споров о существовании мафии он вдруг составил список из сорока подозреваемых, которые были готовы к немедленной проверке. В сорок лучших входили в основном боссы и их лейтенанты, которые после Апалачина попали в поле зрения других правоохранительных органов и прессы. Известные нью-йоркские крестные отцы Карло Гамбино, Джо Бонанно, Джо Профачи и Томми Луккезе были в списке целей Гувера.

Незнание было главным препятствием для агентов нового взвода охотников за мафией в ФБР. Под эгидой Гувера агенты обычно избегали тесного сотрудничества с другими федеральными агентствами, а также с полицией штатов и местных органов власти. Гувер пренебрежительно относился к способностям и коррумпированности полицейских управлений крупных городов и не доверял другим федеральным организациям как конкурентам. Он редко разрешал совместные проекты, прежде всего потому, что не собирался делиться признанием с кем-либо из сотрудников правоохранительных органов. Когда детективов в Нью-Йорке и других городах просили передать в бюро свои собственные данные по уголовным делам, они обычно делали это с неохотой. Бюро имело законное право проверять досье полицейских спецслужб на мафию, не требуя от них ответных действий. Ремо Франческини, нью-йоркский детектив по борьбе с организованной преступностью, был возмущен тем, что бюро бесцеремонно «насилует наши файлы». Однако агенты ФБР часто отказывались передавать местным следователям информацию, которой они могли обладать, ссылаясь на ограничения федерального законодательства. В одном редком случае, по словам Франческини, бюро все же предоставило ему свои конфиденциальные материалы по мафиози, но они оказались бесполезными. Все досье ФБР состояло из разведывательных отчетов, которые передавало бюро городское полицейское управление. Большинство детективов крупных городов возмущались пропагандистским аппаратом ФБР и его незаслуженной репутацией. В знак презрения к агентам Гувера нью-йоркские детективы язвительно называли инициалы бюро «Знаменитый, но некомпетентный». За усердие ФБР в создании бессмысленной статистики по борьбе с преступностью путем возвращения угнанных автомобилей другие острословы прозвали агентов ФБР «инспекторами веерных ремней».

Теперь требования Роберта Кеннеди к результатам вынудили ищейки Гувера обратиться за помощью к посторонним людям, знающим о мафии не понаслышке. Одним из ветеранов, к которому они обратились, был нью-йоркский детектив Ральф Салерно, который охотно поделился с ними своими наработанными досье. «Им пришлось многое наверстывать», — говорит Салерно. Это был первый раз, когда они пришли и спросили: «Что у вас есть на этих парней? «Он обучал агентов основополагающей тактике сбора разведывательной информации о мафиозных семьях путем тщательного наблюдения за социальными мероприятиями мафии: поминками, похоронами, свадьбами, крестинами и ресторанными обедами. По инструкциям детектива, «порядки в семьях» часто можно проследить по уважению, проявляемому к людям на этих мероприятиях, которые также использовались для встреч, чтобы обсудить семейные дела. Жесткий кодекс поведения мафии требовал тщательной демонстрации почтения к лидерам, а обращение с мафиози во время публичных ритуалов часто свидетельствовало о недавних повышениях, смене власти и союзах.

Среди практических советов детектива — тайно фотографировать мафиози на сборищах в целях идентификации и проникать на свадебные приемы сыновей и дочерей мафиози, чтобы получить списки гостей для выявления известных и новых членов. Он рекомендовал выманивать списки денежных подарков, которые иногда записывали невесты; суммы указывали на важность и ранг гостей-мафиози, поскольку, согласно мафиозному протоколу, свадебные подарки делались в соответствии со статусом, а самые крупные суммы получали те, кто занимал самое высокое положение. Из прослушки Салерно однажды получил рискованную информацию о брачном этикете мафии. Он услышал, как встревоженная жена солдата Луккезе выпытывала у жены высокопоставленного члена семьи, какую сумму ее муж собирается подарить на предстоящей свадьбе. Жена солдата сказала, что ее муж хочет быть щедрым, но боится показать своего непосредственного начальника скрягой.

Другим важным шагом Гувера в борьбе с мафией стало то, что он снова прибег к незаконным «жучкам», как после конфуза в Апалачине. Он приказал руководителям и агентам на местах использовать «особо конфиденциальные источники», что на языке Бюро означало установку подслушивающих устройств и прослушивание в домах и притонах мафиози без санкции суда. В этом направлении расследования ФБР, имеющее десятилетия опыта шпионского наблюдения, не имело себе равных. Электронные техники бюро впечатлили даже Ральфа Салерно. «Я видел, как они устанавливали жучок за тридцать секунд. Они были настоящими мастерами своего дела».

В 1962 году, согласно запутанным законам и судебным решениям, федеральным агентствам было запрещено «перехватывать и раскрывать» телефонные разговоры. В 1954 году, во время правления Эйзенхауэра, генеральный прокурор Герберт Браунелл предоставил Гуверу право использовать «жучки» — скрытые микрофоны или передающие устройства — в делах, связанных с «внутренней безопасностью». Эти полномочия предназначались для использования ФБР против стран советского блока и коммунистической партии. Теперь Гувер динамично интерпретировал и расширил эти полномочия, включив в них расследования организованной преступности. Теория ФБР заключалась в том, что оно могло тайно «перехватывать», прослушивать жучки, телефонные или проводные разговоры, если их содержание не было «раскрыто». Информация, полученная в результате подслушивания, никогда не могла быть использована в качестве доказательства в суде, но она давала бюро бесценные сведения и подсказки о деятельности мафии.

Электронный шпионаж был тщательно охраняемым секретом, и Гувер никогда официально не говорил Роберту Кеннеди о том, что он запустил незаконный проект, который некоторые агенты называли другим кодовым именем — «Июньские файлы». К сведению, бюро утверждало, что внезапно полученная им информация и сведения о мафии были получены от информаторов, предателей и интенсивной работы агентов. Только один чиновник в Министерстве юстиции, Уильям Г. Хандли, глава отдела Бобби Кеннеди по борьбе с организованной преступностью, был незаметно проинформирован о том, что агенты могут прибегнуть к незаконному и неконституционному подслушиванию. «Гувер никогда не спрашивал разрешения», — говорит Хандли. Время от времени мои коллеги в ФБР окольными путями намекали, что у них есть информация от «жучка», но они никогда не говорили конкретно». Хандли полагал, что агенты неофициально информировали его о подслушивании в качестве бюрократического прикрытия, которое позволило бы ФБР заявить, что Министерство юстиции знало о сомнительной с юридической точки зрения программе, если бы она разразилась в скандал. Хандли было очевидно, что некоторые прокуроры в департаменте, внимательно читая отчеты ФБР, могли сделать вывод, что конфиденциальная информация могла быть получена только в результате тайного прослушивания, известного как «работа в черном мешке».

Когда Кеннеди с запозданием узнал об электронной тактике бюро, он спросил Хандли, почему тот держал секретную информацию при себе. Кеннеди сказал мне: «Вы знали об этом? Почему ты мне ничего не сказал?» Из-за сомнительного с юридической точки зрения характера «жучков» и прослушки Хандли держал язык за зубами, чтобы защитить Кеннеди от личного ущерба, если программа слежки превратится в политическую «горячую картошку». «Это была одна из тех вещей, о которых не принято говорить, — признал Хандли. — Гувер никогда не занимался организованной преступностью. Его план игры заключался в том, чтобы в спешке нагнать жучков. Позже он мог использовать информацию, полученную от «жучков», для подготовки информаторов, ведения дел, и никто никогда не узнал бы об этом».

Технически методы электронного шпионажа были практически совершенны. Тем не менее агентам, не знакомым со сленговыми выражениями мафии и ее загадочным протоколом и культурой, требовалось время, чтобы понять, что они слышат. Их отправили в языковые школы учить итальянский язык, особенно сицилийские диалекты, на которых часто говорили гангстеры или вставляли в разговоры ненормативную лексику. Наивный отряд ФБР в Лас-Вегасе, не знавший расписания мафиози, поначалу регулярно занимался слежкой и электронным подслушиванием с 8 утра до 5 вечера. В конце концов агенты обнаружили, что мафиози и их игорные коттеджи ведут большую часть своих дел далеко за полночь, когда агенты не на службе и спят.

Менее чем за год ФБР преодолело кривую обучения, и «жучки» наводнили бюро и Министерство юстиции. «Им пришлось учиться с нуля, — говорит о работе ФБР Боб Блейки, один из адвокатов-прокуроров Кеннеди. — Но к середине 1962 года у них все получилось».

Роберт Кеннеди открыл еще один фронт, пытаясь изолировать мафиози от адвокатов и бухгалтеров, которые вольно или невольно пособничали им. Адвокаты защиты традиционно считали себя и прокуроров равноправными членами одного профессионального братства — адвокатской коллегии — и поэтому были защищены от расследования их связей с сомнительными клиентами. Чтобы уничтожить мафию, Бобби Кеннеди нарушил это неписаное, казалось бы, святое правило. Не имея доказательств возможных противоправных действий, ФБР начало расследование в отношении юристов, бухгалтеров и бизнесменов, оказывавших услуги семьям мафии. Долгосрочная цель заключалась в том, чтобы отговорить или запугать этих специалистов от укрывательства жизненно важных интересов мафиози и защиты их от обвинительных заключений и приговоров. Оказавшись в изоляции от своих квалифицированных наемных работников, мафиози могли бы стать более уязвимыми перед судебным преследованием и тюремным заключением. Вторичная цель плана заключалась в том, чтобы «обратить» или убедить этих некриминальных сторонников сообщить правительству или сотрудничать с ним в делах против мафии. Поскольку профессионалы хорошо знали, какая участь ожидает стукачей, эта часть программы не принесла особых результатов.

Кеннеди также ввел в действие депортационные полномочия Службы иммиграции и натурализации в отношении высокопоставленных мафиози, которые въехали в страну нелегально или имели сомнительный иммиграционный статус. Первым крупным преступником стал Карлос Марчелло, бесспорный босс мафии Нового Орлеана. Марчелло, чье крестильное имя было Калоджеро Минакоре, родился в 1910 году в Тунисе, тогдашней французской колонии с многочисленным сицилийским населением. В возрасте восьми месяцев он вместе с матерью прибыл в Новый Орлеан, чтобы воссоединиться с отцом. Его криминальная карьера была похожа на карьеру других мафиози его поколения: раннее прекращение учебы, мелкие преступления, за которыми последовали судимости за грабежи и торговлю наркотиками. Большой успех пришел к Марчелло, когда он связался с игорными операциями Фрэнка Костелло в конце 1930-х и в 40-х годах в Луизиане, и в итоге стал партнером Костелло и Мейера Лански в нелегальных казино. В 1947 году, в возрасте тридцати семи лет, Марчелло стал одним из самых молодых крестных отцов мафии в стране, когда взял под контроль семью из Нового Орлеана. Поскольку его рост составлял всего пять футов четыре дюйма, новый дон был широко известен в преступном мире Нового Орлеана как «Маленький человек» — прозвище, которое совершенно не соответствовало его влиянию и активам.

Легальным прикрытием Марчелло были компании по производству пинболов и музыкальных автоматов, недвижимость и флот креветочных лодок. Гордостью и радостью босса мафии была плантация площадью 3 000 акров, «Черчилль Фармс», которую он купил и отреставрировал в пригороде Нового Орлеана. В иммиграционных и других государственных анкетах, где нужно было указать род занятий, Марчелло скромно писал, что он «продавец помидоров и инвестор в недвижимость». Нелегально он управлял казино, букмекерскими конторами, игровыми автоматами, борделями и службой телеграфной связи по скачкам для букмекерских салонов на Юге и Среднем Западе. Федеральные агенты по борьбе с наркотиками давно подозревали, что креветочный бизнес Марчелло был прикрытием для контрабанды героина и кокаина из Центральной Америки и Мексики на лодках, но они так и не смогли собрать против него дело.

Благодаря своему богатству и политическому влиянию, приобретенному благодаря широкомасштабному взяточничеству, Марчелло имел исключительный статус в американской мафии. Он был самым уважаемым и самостоятельным крестным отцом за пределами Нью-Йорка и Чикаго и имел уникальную привилегию определять политику крупной преступности и принимать членов в свою семью, не согласовывая свои решения с Комиссией.

Однако слушания Кефаувера выявили ахиллесову пяту иммиграции Марчелло: ни он, ни его родители не подавали заявления на получение гражданства. После 1952 года он должен был каждые три месяца являться к иммиграционным инспекторам для проверки своего законного права оставаться в стране в качестве иностранца. Это было неприятно для криминального босса, но он без трепета являлся на рутинный ежеквартальный осмотр в течение восьми лет.

Выбрав Карлоса Марчелло в качестве одного из своих первых любимых проектов, Роберт Кеннеди решительно выступил против него. 4 апреля 1961 года, всего через три месяца после того, как новый генеральный прокурор был приведен к присяге, Марчелло послушно явился в новоорлеанский офис Службы иммиграции и натурализации. На этот раз иммиграционные агенты Кеннеди надели на него наручники и неожиданно обвинили его в том, что у него есть паспорт Гватемалы, полученный благодаря поддельному свидетельству о рождении. Несмотря на протесты адвоката, сопровождавшего Марчелло, его приказали немедленно депортировать. Без слушаний в суде разъяренного босса мафии погрузили в правительственный самолет и отправили в Гватемалу.

В течение двух месяцев адвокаты пытались добиться возвращения внезапно лишившегося гражданства Марчелло в Соединенные Штаты, но его выдворяли из одной страны за другой. Гватемала депортировала его в соседний Сальвадор, где его заперли в военных казармах, а затем отвезли к границе с Гондурасом и заставили пересечь ее пешком. Тощий 51-летний крестный, одетый в деловой костюм и галстук, преодолел семнадцать миль под палящим солнцем, прежде чем добрался до крестьянской деревни. Наконец Марчелло и находившийся с ним американский адвокат добрались до столицы Гондураса Тегусигальпы, где следователи потеряли его след, пока он внезапно не объявился в Новом Орлеане. Как ему удалось въехать в страну, не будучи остановленным сотрудниками иммиграционной службы, неясно. Распространена версия, что Марчелло добрался до Мексики, а оттуда пробрался в страну на одной из собственных креветочных лодок, которая доставила его в укромный залив в Луизиане. Обнаруженный в Новом Орлеане, Марчелло получил от правительства обвинения в уклонении от уплаты федеральных налогов на сумму 835 396 долларов, незаконном въезде в страну и лжесвидетельстве. Кипящий дон втайне поклялся отомстить молодому генеральному прокурору, который сломал ему жизнь.

В то время как Кеннеди подстегивал своих прокуроров и ФБР к преследованию и ликвидации мафии, его самый большой успех в области разведки и связей с общественностью был достигнут случайно в виде полуграмотного преступника по имени Джозеф Валачи. Опытный «пуговичник», солдат и мелкий торговец наркотиками, в 1962 году карьера Валачи была фактически завершена. Хотя он никогда не был осужден за убийство, Валачи подозревали в том, что он был наемным убийцей или человеком на колесах в более чем двадцати убийствах. Ему было пятьдесят девять лет, и он отбывал двадцатилетний срок за наркотики в федеральной тюрьме Атланты, той же самой тюрьме строгого режима, где находился босс его семьи, дон Вито Дженовезе, осужденный за наркотики. Слава Валачи заключалась в том, что он выжил в кастелламмарской войне, а Дженовезе был шафером на его свадьбе.

Совокупность запутанных событий, связанных с Дженовезе, неожиданно сделала тюремную жизнь Валачи опасной. Ходили слухи, что он информатор, и Дженовезе хотел, чтобы он убил другого заключенного, который якобы оскорбил Валачи, назвав его крысой. Убедившись, что коварный Дженовезе на самом деле не доверяет ему и одарил его «поцелуем смерти», Валачи стал полупарализованным и постоянно настороже. 22 июня 1963 года, гуляя по тюремному двору, он решил, что приближающийся заключенный — это исполнитель, Джозеф «Джо Бек» Ди Палермо, посланный доном Вито, чтобы убить его. Схватив железную трубу со стройки во дворе, Валачи забил другого заключенного до смерти. Он убил невинного человека, приняв свою жертву за Ди Палермо.

Из одиночной камеры Валачи отправил сообщение федеральным агентам по борьбе с наркотиками о том, что он готов рассказать все, что знает о своей 30-летней мафиозной карьере. Валачи и агенты знали, что ненависть Дженовезе гарантировала, что его убьют, как только он будет осужден и вернется в общую тюрьму. С министерством юстиции была заключена сделка: Валачи признал себя виновным в непредумышленном убийстве второй степени, и в обмен на раскрытие того, что он знал о мафии, ему была обещана пожизненная защита в качестве изнеженного заключенного.

Хотя информация Валачи ограничивалась его опытом работы в районе Нью-Йорка в качестве рядового солдата в окопах, он нарисовал первое четкое полотно жизни внутри мафии. Он подтвердил существование пяти семей, обрисовал их организационную структуру, раскрыл тайную церемонию вступления в ряды «крови», объяснил эффективность клятвы омерта и определил лидеров каждой семьи, тем самым впервые прикрепив к каждой боргате табличку с именем. Из отчетов Валачи были разрушены или доказаны мифы и смутные теории о мафии. Конфиденциальные «жучки» и прослушки Гувера были большой победой ФБР в разведке, но смысл фрагментов разговоров и заумных ссылок ускользал от агентов. Однако Валачи, немного поднатужившись, нашел Розеттский камень для одной загадки: общее идентификационное имя, используемое всеми семьями.

Агенты часто встречали упоминания, начинающиеся с итальянского слова, которое звучало для них как cosa — вещь, или casa — дом, или causa — причина. Иногда агенты переводили фразу как casa nostra, наш дом, или causa nostra, наше дело. Nostra означает «наш». Опытный дознаватель ФБР Джеймс П. Флинн поднял тему загадочного выражения в разговоре с Валачи, потребовав узнать, используют ли семьи название «мафия».

«Нет, — ответил Валачи. — Это не мафия. Это выражение, которое используют посторонние».

Вступая в перепалку с Валачи, Флинн блефовал, говоря, что знает, что настоящее имя начинается с cosa, и ждал ответа. Агент вспомнил, что Валачи покраснел, а затем сказал: «Коза Ностра. Значит, вы знаете об этом».

Коза Ностра. Наша вещь. Оно стало частью американской идиомы. Раскрытие секретного названия организации стало для Гувера восхитительным бюрократическим триумфом над Гарри Анслингером, главой Бюро по борьбе с наркотиками, который в течение двадцати лет отстаивал название «Мафия». Забыв о своих прежних заявлениях о существовании преступной организации с национальными связями, Гувер присвоил себе полную заслугу в том, что открыл название страшного преступного синдиката. Продолжая запрет ФБР на название «Мафия», Гувер, добавив к нему ненужный артикль, утвердил «Ла Коза Ностра (неточно, «Наша вещь»)» и аббревиатуру ЛКН в качестве единственного правильного наименования преступной организации в официальных документах и заявлениях ФБР. Однако другие правоохранительные органы, официальные лица и средства массовой информации продолжали использовать мафию как не менее точное обозначение семей и Комиссии.

Роберт Кеннеди воспользовался перебежками Джо Валачи как идеальной опорой, чтобы заручиться поддержкой Конгресса и общественности для нападения на новоиспеченную ЛКН или мафию. Напоминая общественности о слушаниях в комитете Кефовера, осенью 1963 года Валачи был представлен по телевидению на слушаниях в комитете по расследованиям сенатора Макклеллана как первый в стране надежный свидетель о внутренней работе мафии. В отличие от безликого Фрэнка Костелло на слушаниях в Кефовере, Валачи появился перед камерами на виду у всех и под мягкими вопросами сенаторов рассказал о своем посвящении в мафиози, об убийствах, о которых он знал, и о другом своем гнусном опыте в качестве солдата.

ФБР продемонстрировало комитету и телезрителям фотографии, диаграммы и графики, пытаясь представить семьи как жестко организованные военные подразделения, со строго определенными обязанностями для каждого звания. Хотя в целом это было точное описание структуры каждой семьи, в портрете упускался тот существенный момент, что каждый член семьи был индивидуальным предпринимателем, который должен был быть добытчиком и производителем, чтобы выжить, процветать и продвигаться по службе. Валачи подчеркнул необходимость нелегальных деловых навыков, когда сенатор Карл Мундт из Южной Дакоты спросил его, получает ли он регулярную зарплату от босса семьи. «Вы не получаете никакой зарплаты, сенатор», — объяснил Валачи, добавив, что часть награбленного приходится отдавать иерархам.

«Ну, тогда вы получаете долю», — продолжил Мундт.

«Вы ничего не получаете, — сказал Валачи. — Только то, что заработаешь сам. Вы понимаете?»

На вопрос сенаторов из сельских и сельскохозяйственных штатов о большом количестве итало-американцев из больших городов в рэкете, Валачи дал обоснованное объяснение. «Я говорю не об итальянцах. Я говорю о преступниках».

Перед тем как выступить на публике, Валачи обучали агенты, снабжая его информацией о других семьях, которую бюро получало с помощью электронного наблюдения. Валачи считал, что его откровения перед комитетом проистекают из его собственного опыта и глубокого понимания американской мафии. Гувер использовал его в качестве передатчика для обнародования фактов, которые ФБР хотело, чтобы Конгресс и общественность знали о мафии, не раскрывая, что эти данные были получены неконституционными методами.

Знания Валачи о Козе Ностра в основном ограничивались его деятельностью в одной команде или подгруппе семьи, и ему не хватало улик и зацепок, которые могли бы привести к единому обвинительному заключению. Не зная подробностей о других нью-йоркских семьях и боргатах в других частях страны, Валачи даже не знал, что чикагская мафия называла себя «Аутфит», новоанглийская — «Офис», а буффалоская — «Рука». Кроме того, он прибегал к историческим справкам, вводя ФБР и сенаторов в заблуждение, заставляя их принять страшную историю о «Ночи сицилийской вечерни».

Когда Лаки Лучано организовал убийство Сальваторе Маранцано в сентябре 1931 года, рассказывал Валачи завороженным сенаторам, волна бандитских убийств уничтожила врагов Лучано по всей стране. Валачи ошибочно подтвердил давно ходившие слухи о том, что число погибших варьировалось от дюжины до более чем ста человек, причем сорок из них были уничтожены в один день массовых казней. Верующие в предполагаемую резню назвали ее «Сицилийской вечерней» — отсылка к жестокому восстанию против французов в XIII веке. В 1987 году ФБР подтвердило версию о «вечерне» 1931 года, сославшись на нее в официальном отчете по истории Козы Ностра.

Но проведенное в 1976 году историком Гумбертом С. Нелли исследование бандитских разборок за две недели до и две недели после убийства Маранцано опровергло выдумку Валачи о «вечерне». Нелли обнаружил, что в день убийства и в последующие три месяца было зарегистрировано три убийства в стиле мафии в районе Нью-Йорка и одно в Денвере. Было неясно, связаны ли эти четыре убийства с убийством Маранцано, и они, конечно, не представляли собой кровавую баню.

Несмотря на недостатки Валачи, его показания позволили следователям составить приблизительное представление о масштабах мафии и методах ее работы. О внутреннем устройстве мафии было известно так мало, что его откровения привлекли внимание общественности. Возможно, Валачи и был низкопоставленным хулиганом, но он стал первым «сделанным» человеком, который разрушил клятву омерты и предоставил точные сведения о мафиозных обычаях и правилах поведения. А поскольку Гувер и генеральный прокурор одобрили показания Валачи, всем правоохранительным органам страны, даже тем, кто ранее скептически относился к его деятельности, пришлось вскочить в позу и признать существование мафии или ЛКН, даже если они не были согласны с масштабами ее угрозы.

За свое сотрудничество Валачи получил самые комфортные условия содержания и роскошную обстановку, которую только могло предоставить Федеральное бюро тюрем. В исправительном учреждении Ла Туна близ Эль-Пасо (штат Техас) для него был построен двухкомнатный тюремный номер с диванами и мини-кухней, изолированный от общего числа заключенных. У ФБР и Бюро тюрем были веские причины поместить своего знаменитого заключенного на карантин и опасаться за его безопасность. В то время, когда Валачи давал показания, ФБР установило жучок на Стефано Магаддино, босса «Буффало» и члена Комиссии, и выслушало его мнение о Валачи. «Мы приняли законы, согласно которым этот парень должен умереть», — сказал Магаддино своим подчиненным. Уильям Хандли, сотрудник Министерства юстиции, который выступал в качестве адвоката Валачи на слушаниях в Сенате, сказал, что план Роберта Кеннеди предоставить Валачи новую личность и «поселить его с подружкой на необитаемом острове провалился». Уединенное существование Валачи, который всегда был один, за исключением охранников, не было ложе из роз; однажды он попытался покончить жизнь самоубийством через повешение. В 1971 году, в возрасте шестидесяти восьми лет, Джо Валачи умер в тюрьме от естественных причин.

В пятницу, 22 ноября 1963 года — через месяц после новаторских показаний Валачи перед комитетом Сената — президент Джон Ф. Кеннеди был убит, проезжая в открытом лимузине в составе кортежа по Дили-плаза в Далласе. Спустя всего час в другом районе Далласа был арестован Ли Харви Освальд, двадцатичетырехлетний бывший морской пехотинец и сторонник левых взглядов, которого обвинили в убийстве президента Кеннеди и застрелили полицейского, пытавшегося его задержать. Два дня спустя, когда Освальда вели из подвала полицейского управления Далласа в окружную тюрьму, из толпы репортеров и фотографов выскочил щуплый мужчина средних лет и смертельно ранил Освальда; эту сцену запечатлело телевидение.

Стрелком оказался Джек Руби, владелец местного ночного клуба, имевший давние связи с деятелями организованной преступности. Дерзко убив Освальда, Руби стал загадочным элементом большой головоломки: Замышляла ли мафия убийство президента?

15. «Кольцо правды»

Вице-президент Линдон Бейнс Джонсон, ехавший в другом лимузине в кортеже в ту роковую пятницу в Далласе, не пострадал и в тот же день принял присягу в качестве президента. Поставив перед собой главную цель — выяснить, стал ли Кеннеди жертвой иностранного или внутреннего заговора, Джонсон назначил комиссию во главе с уважаемым Эрлом Уорреном, председателем Верховного суда США, для подготовки окончательного отчета об убийстве. Комиссия Уоррена опиралась на ФБР как на основное следственное подразделение после того, как Гувер хитроумно узурпировал юрисдикцию у Секретной службы, ответственной за охрану президента. Гувер возглавил расследование на основании неясной юридической формальности, согласно которой федеральная собственность была уничтожена, когда пуля убийцы попала в лобовое стекло президентского лимузина.

Полагаясь в основном на детективную работу бюро, комиссия опубликовала свои выводы в сентябре 1964 года. Основные выводы подтвердили анализ Гувера: заговора не было; Освальд, недовольный одиночка с неуравновешенным поведением, был единственным стрелком, стрелявшим из дешевой почтовой винтовки из окна шестого этажа в техасском школьном книгохранилище, где он работал. Основная часть расследования ФБР была спешно завершена менее чем за месяц. По приказу Гувера многие направления расследования и улики были проигнорированы.

Практически с момента выхода 888-страничного отчета комиссии его основные суждения подверглись жесткому обстрелу как неточные, вводящие в заблуждение и подрываемые вопиющими упущениями. Значительная часть критиков оспаривала вердикт комиссии о том, что Освальд был одиноким стрелком. Эти возражения, сосредоточенные на количестве выпущенных пуль и направлении, с которого они были выпущены, породили множество теорий заговора.

Первыми подозреваемыми были мафия и Фидель Кастро.

Постепенно, на протяжении многих лет, появлялись сведения о возможном соучастии мафии, и большая их часть была собрана и раскрыта в 1979 году. В том году специальный комитет Палаты представителей завершил двухлетнюю переоценку результатов расследования Комиссии Уоррена. Главной темой, которую исследовала комиссия, была возможность мафиозного плана по убийству президента как наиболее эффективного способа остановить крестовый поход его брата против них. Другая теория убийства основывалась на вербовке Центральным разведывательным управлением влиятельных мафиози в начале 1960-х годов, чтобы они помогли убить Кастро, тем самым подстрекая кубинцев к ответному убийству президента Кеннеди.

Доказательства того, что многие лидеры Козы Ностра опасались наступления Роберта Кеннеди на них, а также их растущей ненависти к генеральному прокурору и президенту, были обнаружены комитетом в ранее секретных файлах ФБР. Интригующая информация была получена из «жучков», установленных перед убийством, во время тайной программы Гувера по электронной слежке за мафией.

Гувер утаил важную информацию от комиссии Уоррена. Он не раскрыл существование «жучков» и полученных с их помощью ценных улик и сведений. Комиссия так и не узнала о том, что ФБР зафиксировало явную враждебность мафиози по отношению к Кеннеди. Еще один странный поворот: в 1963 году Гувер поручил расследование убийства отделу ФБР, который занимался расследованиями ограблений банков и уничтожения федеральной собственности. Два наиболее квалифицированных подразделения ФБР, занимавшихся расследованием внутренних или иностранных заговоров, — отделы по борьбе с организованной преступностью и национальной безопасности — были в значительной степени отстранены от участия в расследовании. Позднее следователи Конгресса предположили, что неортодоксальное назначение Гувера было преднамеренным. По их мнению, он мог опасаться, что более широкое расследование, проведенное квалифицированными агентами и непримиримыми прокурорами, разоблачит незаконную прослушку и подорвет его репутацию.

К тому времени, когда комитет Конгресса начал свою работу в конце 1970-х годов, пленки ФБР были стерты или уничтожены. Новые следователи были вынуждены опираться на неполные резюме и частичные расшифровки записанных разговоров. Большинство наводящих на размышления угроз, высказанных мафиози, были взяты из фрагментов более длинных разговоров. Тайные жучки ФБР выявили откровенную ненависть к братьям Кеннеди, особенно к Роберту. В записанных на пленку разговорах многие мафиози поносили отдельных агентов ФБР, но на удивление мало угроз и злобных комментариев было направлено на Дж. Эдгара Гувера.

2 мая 1962 года агенты услышали, как Микелино «Майк» Клементе, важный капитан в нью-йоркской семье Дженовезе, высказал свои взгляды нескольким солдатам. «Боб Кеннеди, — предупреждал Клементе, — не остановится, пока не посадит всех нас в тюрьму по всей стране. Пока Комиссия не соберется и не наложит на себя руки, все будет застопориваться». Подчеркивая необходимость усиления секретности, чтобы помешать Кеннеди, он добавил: «Когда мы встречаемся, мы все должны пожать друг другу руки, сесть и поговорить, и, если есть какие-то проблемы с конкретным режимом [семьей], это должно держаться в секрете, и только руководители должны знать об этом, иначе об этом узнает какая-нибудь баба, и, наконец, газеты».

Год спустя, 23 мая 1963 года, Стефано Магаддино, двоюродный брат Джо Бонанно, босс «Буффало боргата» и член Комиссии, был обеспокоен проникновением правительства и сетовал лейтенантам: «Мы в плохой ситуации в Коза Ностра. Они знают все под солнцем. Они знают, кто за ней стоит, они знают amici, они знают capodecina, они знают, что есть Комиссия. Мы должны следить за этим делом, за тем, куда оно движется, и оставаться как можно более тихими».

Магаддино не знал, что его прослушивают и что большинство разведданных ФБР о мафии поступает из незащищенных разговоров. 6 июня 1963 года Магаддино снова заговорил, предупреждая нескольких своих людей о трудностях, созданных Кеннеди. «Мы находимся в ситуации с этой администрацией. Против нас настроен весь президент. Но мы должны сопротивляться». Затем раздался звук, похожий на удар кулаком по столу.

В том же месяце крестный отец признался одному из своих солдат, Энтони ДеСтефано, что после визита агентов ФБР он был озадачен способностью бюро собирать разведданные. «Понимаете, Коза Ностра. На днях они заставили меня испугаться. Они знают наш бизнес лучше нас. Они знают глав семейств, каподецину, а ФБР — нет. Поэтому на днях я сказал, что будьте осторожны, прежде чем открывать рот. Потому что иногда кто-то может быть шпионом, а вы можете подумать, что он — ночной друг».

За месяц до убийства, 31 октября 1963 года, сын Магаддино, Питер, уже состоявшийся человек, горячо заявил отцу, что президент «должен упасть замертво». Сын добавил: «Они должны убить всю семью — и мать, и отца».

В самом начале расследования мафии, 9 февраля 1962 года, агенты ФБР выслушали подстрекательские высказывания во время ссоры между Анджело Бруно, боссом филадельфийской семьи, и Вилли Вайсбергом, доверенным деловым партнером. «Посмотрите, что сделал Кеннеди, — сказал Вайсберг. — С Кеннеди парень должен взять нож, как один из других парней, и зарезать, а потом убить на хрен, где он сейчас... Я убью. Прямо в гребаном Белом доме. Кто-то должен избавиться от этого урода».

Говоря о мести мафии, комитет Конгресса внимательно изучил Карлоса Марчелло, новоорлеанского главаря, и его злобу по отношению к Кеннеди. Роберт Кеннеди признал ответственность за временную депортацию Марчелло в Центральную Америку в 1961 году, утверждая, что высылка была произведена в соответствии с иммиграционными законами. Перед убийством мафиози неоднократно выражал свое негодование генеральному прокурору за унижение. Проблемным вопросом, который обеспокоил комитет, был разговор, состоявшийся в сентябре 1962 года между Марчелло и Эдвардом Беккером, торговцем с колес и известными деловыми связями с деятелями преступного мира. Беккер занимал различные должности: следователь в фирме «Частный глаз», возглавляемой бывшим агентом ФБР; специалист по связям с общественностью; менеджер шоу-бизнеса; телевизионный продюсер. Он утверждал, что слышал, как Марчелло обещал отомстить Роберту Кеннеди за его депортацию. «Не беспокойтесь об этом маленьком сукином сыне Бобби, — процитировал Беккер слова Марчелло. — О нем позаботятся».

В 1967 году ФБР изучило историю о якобы имевшей место угрозе Марчелло, узнав, что Беккер рассказал о ней Эду Риду, писателю, пишущему на темы организованной преступности. Во внутреннем меморандуме бюро, основанном на интервью с Ридом, говорилось, что Беккер вспомнил, как Марчелло сказал ему, что «для того, чтобы достать Бобби Кеннеди, им придется достать президента, а убить Бобби они не могут, потому что президент использует армию и морскую пехоту, чтобы достать их». Марчелло якобы сказал Беккеру, что убийство президента Кеннеди «приведет к тому, что Бобби потеряет свои полномочия генерального прокурора из-за нового президента». ФБР сочло Беккера неблагонадежным и ненадежным, поэтому бюро не предприняло никаких усилий, чтобы допросить его, проверить или опровергнуть его информацию.

Спустя десятилетие после того, как ФБР отвернулось от Беккера, его допросили следователи Комитета по убийствам Палаты представителей. Он рассказал, что с сентября 1962 года по январь 1963 года три или четыре раза встречался в Новом Орлеане с Марчелло по поводу бизнеса по производству присадок к топливу, в который Беккер и сообщник босса мафии хотели, чтобы Марчелло вложил деньги. Во время одной из встреч в поместье Марчелло «Черчилль Фармс» в сентябре 1962 года Беккер спросил Марчелло о давлении со стороны расследования Роберта Кеннеди, и именно тогда босс мафии взорвался от ярости. Беккер не смог вспомнить точные слова Марчелло, но сказал, что тот «четко заявил, что собирается организовать убийство президента Кеннеди каким-либо способом», и что кто-то вне мафии будет манипулировать им, чтобы осуществить преступление. Беккер также утверждал следователям комитета, что Марчелло говорил о том, что президент Кеннеди — это собака, а Роберт Кеннеди — хвост собаки. Беккер перефразировал слова Марчелло, который зловеще сказал: «Собака будет продолжать кусать вас, если вы отрежете ей хвост, но если отрубить собаке голову, она умрет». Беккер рассказал следователям, что эти пронзительные комментарии прозвучали в течение минуты или двух во время деловой встречи, которая длилась более часа.

Высказывания Марчелло обеспокоили Беккера, но он привык слышать, как мафиози и другие преступники регулярно угрожают своим противникам, и не воспринимал их всерьез. Его страх перед возмездием мафии, если он сообщит властям о высказываниях Марчелло до или сразу после убийства президента Кеннеди, заставлял его молчать в течение многих лет.

Сотрудники комитета Палаты представителей подтвердили объективные факты из рассказа Беккера о датах и местах его встреч с Марчелло и пришли к выводу, что ФБР необоснованно принизило Беккера и его информацию. «Они не предприняли никаких попыток беспристрастно расследовать его слова, — сообщил юрист комитета. — Все, что они делали, — это стреляли в гонца и дискредитировали его».

Вызванный на заседание специального комитета Палаты представителей, Марчелло пришел в ярость, когда рассказал, как его «выкрали» агенты Бобби Кеннеди и бросили в Гватемале. Но он решительно отрицал, что делал приписываемые ему угрожающие заявления в адрес президента Кеннеди. «Нет, сэр, я никогда не говорил ничего подобного. Точно нет, никогда не говорил ничего подобного». Опираясь только на слова Беккера, расследование комитета о возможной причастности Марчелло к убийству зашло в тупик. По иронии судьбы, 22 ноября 1963 года, в день, когда был застрелен президент Кеннеди, Марчелло был оправдан присяжными Нового Орлеана по обвинению в заговоре с целью подделки гватемальского паспорта — одному из обвинений, выдвинутых против него обвинителями Роберта Кеннеди. Его больше никогда не депортировали.

Второй мафиози, Санто Трафиканте-младший из Флориды, также представлял особый интерес для комитета. Трафиканте, у которого были мафиозные рэкеты на обоих побережьях Флориды — в Тампе и Майами, тесно сотрудничал с Марчелло; их провинции составляли южные цитадели мафии. До революции Кастро в 1959 году Трафиканте был ведущим американским мафиози на Кубе; он вложил деньги в три казино и принимал активное участие в поставках наркотиков в Соединенные Штаты. В то время как большинство мафиози после прихода к власти Кастро устремились в Америку, Трафиканте, свободно говоривший по-испански, остался на Кубе, уверенный, что сможет сохранить свои прибыльные казино, подкупив новый режим. Вскоре он понял, что ошибался. Правительство Кастро не сотрудничало ни с игроками, ни с наркоторговцами; оно присвоило имущество Трафиканте, посадило его в тюрьму и пригрозило казнить. Есть две версии того, как Трафиканте избежал революционного правосудия Кастро: его выгнали после того, как конфисковали все его имущество, или он подкупил тюремного служащего, который выпустил его без ведома вышестоящего руководства.

Разозленный своими потерями на Кубе, Трафиканте вернулся во Флориду, где наладил связи с антикастровским движением в изгнании. Его ненависть к Кастро и связи с эмигрантами привлекли тайное внимание американских шпионов. За год до того, как комитет Палаты представителей начал работу над убийством Кеннеди, сенатский комитет по разведке в 1975 году раскрыл постыдную интригу Центрального разведывательного управления; оно использовало Траффиканте и других мафиози в смехотворной схеме убийства Кастро.

Союз с мафией был одним из восьми заговоров, которые ЦРУ вынашивало с 1960 по 1965 год, чтобы устранить Кастро и свергнуть его левое правительство. Летом 1960 года ЦРУ попросило Роберта Махеу, бывшего агента ФБР со связями в мафии, найти мафиози, которые могли бы совершить покушение на кубинского диктатора. Махеу привлек Джона Розелли, лос-анджелесского мафиози, который привлек Сэма Джанкану из Чикаго и Санто Трафиканте-младшего из Тампы. Из этой троицы только Трафиканте был хорошо знаком с Кубой и имел тесные связи с антикастровскими изгнанниками.

Оперативники ЦРУ дали Махеу 150 000 долларов, чтобы он передал их предполагаемым убийцам. На этапе планирования в одном из внутренних обзоров агентства участники мафии были точно описаны как ненадежные рэкетиры и подчеркнуто, что они были заинтересованы главным образом в том, чтобы в случае свержения Кастро вновь получить «монополии на азартные игры, проституцию и наркотики». Предостерегающий красный флаг был проигнорирован, и в конце 1960 или начале 1961 года на встрече в номере элегантного отеля Fontainebleau в Майами Махеу передал Траффиканте портфель, набитый деньгами ЦРУ. Он также передал смертоносные капсулы, которые заговорщики должны были использовать для отравления Кастро, когда тот ужинал в любимом ресторане в Гаване. Комический спектакль с ядовитыми таблетками так и не был осуществлен. Конфиденциальная проверка ЦРУ не смогла точно определить, почему план провалился и была ли вообще предпринята попытка его осуществления. Ни ЦРУ, ни сенатский комитет не смогли проследить, что случилось со 150 000 долларов, выделенных на операцию.

Из трио киллеров, нанятых ЦРУ, только Санто Траффиканте остался в живых, чтобы дать показания комитету по расследованию убийства Кеннеди. Вызванный в комитет в 1978 году, Трафиканте набросал портрет себя как незначительного игрока и переводчика в попытке ЦРУ убить Кастро. Деньги ЦРУ? Ядовитые таблетки? Его память была абсолютно пуста.

Сэм Джанкана был убит в своем доме в ночь перед тем, как его должны были допросить в 1975 году следователи сенатского комитета, изучавшие деятельность ЦРУ на Кубе. Он был застрелен с близкого расстояния в затылок, а также в рот и горло. Для мафиозных аналитиков способ казни стал ясным сигналом. В традиционной мафии пуля в рот или горло означает, что жертва «заговорила» и что она больше никогда не будет «крысить».

Джон Розелли исчез в 1976 году, вскоре после того, как тайно дал показания сенатскому комитету, и через два дня после ужина с Траффиканте в Форт-Лодердейле. Две недели спустя безногий труп Розелли был выловлен из 55-галлонной бочки с маслом, плававшей в заливе Дамфаундлинг в Северном Майами. Способ убийства Розелли также соответствовал мафиозному шаблону. Нанесение увечий и пытки перед тем, как его задушили, означали, что он уже нарушил клятву омерты или вот-вот нарушит.

Траффиканте, разумеется, утверждал, что ничего не знал об убийствах своих коллег по эскападе ЦРУ-Кастро. Что касается осведомленности об убийстве Кеннеди, Траффиканте был столь же уклончив перед комитетом Палаты представителей. У комиссии были доказательства того, что он знал Джека Руби, и что Руби работал на мафию до прихода к власти Кастро, очевидно, занимаясь контрабандой денег с Кубы для Траффиканте и других мафиози, вовлеченных в гаванские казино и рэкет проституток. Память флоридского крестного отца снова подвела его, когда речь зашла о его отношениях с Руби. На вопросы о встречах или связях с Руби мафиози отвечал «не помню» или «не припоминаю».

Перед началом публичных слушаний комитет наткнулся на еще одну дразнящую угрозу мафии в адрес Джона Кеннеди, предположительно произнесенную Траффиканте. Видный лидер кубинской эмиграции Хосе Алеман сообщил следователям на частном допросе, что в 1962 году Трафиканте сказал ему, что президент Кеннеди «будет убит». Но, вызванный в комитет на открытое заседание, Алеман оказался неохотным свидетелем, заявив, что опасается за свою жизнь и просит защиты у правительства. В интригующем вопросе о заявлении Траффиканте об «ударе» Алеман радикально изменил свою первоначальную версию. Он показал, что понял слова Траффиканте так, что если Кеннеди будет добиваться переизбрания, то на него «обрушится много голосов», и что никакой угрозы жизни президента не было. Поворот Алемана на 180 градусов привел следователей комитета к еще одному тупику в поисках разгадки старой тайны.

Заключительный доклад комитета в 1979 году вызвал сомнения в самом важном выводе комиссии Уоррена, сделанном пятнадцатью годами ранее, — о том, что в смерти президента Кеннеди виновен только один стрелок, Освальд. Конгрессмены согласились с комиссией в том, что заговора с участием Кубы, Советского Союза, ЦРУ или какого-либо другого федерального агентства не было. Тем не менее они придали большое значение убедительным косвенным доказательствам того, что в Кеннеди на Дили-плаза стрелял не один человек. Но комитет признал, что в ходе двухлетнего расследования не удалось найти достаточно доказательств, чтобы обвинить кого-либо, кроме Освальда.

Г. Роберт Блейки, бывший помощник Роберта Кеннеди, главный советник комитета и основной составитель отчета, утверждал, что к убийству приложила руку «организованная преступность». По его мнению, имелось достаточно доказательств того, что лидеры мафии, по крайней мере, думали об устранении президента Кеннеди и его брата. Анализ Блейки указал на мощный мотив убийства президента: его смерть могла бы сорвать последовательную и всеобъемлющую борьбу Роберта Кеннеди с организованной преступностью.

В своем отчете комитет предположил, что лидерами мафии, наиболее вероятными участниками заговора против Кеннеди, были Карлос Марчелло и Санто Трафиканте-младший. Комитет рассмотрел еще одну заманчивую версию: Переезд Освальда в Новый Орлеан весной и летом 1963 года. Незадолго до убийства он некоторое время жил у своего дяди, Чарльза «Датца» Мюррета, букмекера из организации Марчелло. Комитет задался вопросом, не мог ли Марчелло или кто-то из членов его «боргаты» склонить Освальда к тому, чтобы использовать его в качестве незадачливого стрелка. Но к определенному выводу не пришли. Кроме того, Марчелло был связан с Далласом, частью его мафиозной империи. Там в клубе «Карусель» Джека Руби собирались местные мафиози, многие из которых работали на Джо Чивилло, заместителя Марчелло и хранителя его интересов в Техасе.

Важной частью расследования комитета было независимое изучение записей ФБР об электронной слежке за мафиози до и после убийства. На пленках не было обнаружено ни дымящегося пистолета, ни конкретных доказательств того, что мафия планировала убить президента. Но, ознакомившись с общим расследованием заговора, проведенным ФБР, конгрессмены и их сотрудники по расследованию назвали его «серьезно ошибочным». Они упрекнули бюро в том, что оно сосредоточилось на Освальде как на единственном подозреваемом; что оно не смогло найти новые и стоящие версии участия организованной преступности; что оно проигнорировало утверждения Беккера об угрозах Марчелло; и что оно утаило от комиссии Уоррена жизненно важную информацию, включая свидетельства секретных жучков, отражающих враждебность мафии к администрации Кеннеди.

Выводы косвенно указывают на неспособность ФБР в начале 1960-х годов проникнуть в преступные сети Марчелло и Траффиканте так же эффективно, как в боргаты лидеров северной мафии. Бюро не смогло прослушать Марчелло даже один раз, а Трафиканте подслушивали электронным способом всего четыре раза, но без значимых результатов. Неизвестный сотрудник ФБР признался комитету, что организация Траффиканте в Тампе и Марчелло в Луизиане были «слепыми пятнами» для ФБР в 1960-х годах. Резюмируя неудачу в расследовании и подслушивании Марчелло, чиновник сказал: «Он был слишком умен». Сотрудники Конгресса в частном порядке оценивали агентов бюро в Новом Орлеане как некомпетентных или коррумпированных за то, что они игнорировали мафиозную империю Марчелло.

Спустя 16 лет после того, как комитет завершил свою работу, появились новые косвенные доказательства, подкрепляющие убежденность в том, что в заговоре с целью убийства принимали участие крупные мафиози. Новая информация поступила от Фрэнка Рагано, адвоката Траффиканте, Марчелло и Джимми Хоффы, президента профсоюза рабочих, когда был убит Кеннеди. В автобиографии «Адвокат мафии», написанной совместно с этим автором, Рагано пролил свет на ненависть мафии к Кеннеди. Важнее всего то, что, по словам Рагано, Траффиканте незадолго до смерти сделал ему заявления, которые были равносильны подтверждению причастности мафиози к убийству.

Адвокат из Флориды, Рагано представлял интересы Траффиканте в течение тридцати лет, и большую часть этого времени он был близким другом и доверенным лицом дона. Их отношения были настолько теплыми, что Рагано считал Траффиканте своей путеводной звездой и эквивалентом старшего брата. Рагано признался, что до конца жизни заключил с Траффиканте фаустовскую сделку, которая принесла ему финансовое богатство. В качестве вознаграждения за услугу он отказался от своей этики и стал «домашним советником» и «адвокатом мафии» для безжалостного криминального босса и его организации. Благодаря близким отношениям с Траффиканте, Рагано познакомился и пообщался с многочисленными крестными отцами, капо и солдатами южной и северной мафии. Благодаря этому он воочию познакомился с их извращенной моралью.

Когда высокопоставленные лица северной мафии отдыхали во Флориде, Траффиканте развлекал их в любимом ресторане Capra's в Майами и часто приглашал Рагано. По словам Рагано, за несколько месяцев до убийства он слышал, как Сэм Джанкана, чикагский босс, обрушился на Роберта Кеннеди и ФБР за преследование его и Филлис Макгуайр, популярной певицы, с которой у него был широко разрекламированный роман. На одном из ужинов Рагано вспоминал, как Джанкана заявил, что его организация выиграла — или украла — выборы 1960 года в пользу Кеннеди, подтасовав голоса в округе Кук. «Этот крысиный ублюдок, сукин сын, — сказал Джанкана. — Мы за него яйца сломали и обеспечили ему выборы, а он заставляет своего брата преследовать нас до смерти».

Вскоре после убийства Рагано ужинал с Томми Луккезе и другими нью-йоркскими мафиози и их подругами, когда зашла речь об убийстве Кеннеди. «Это не могло случиться с более милым парнем», — едко заметил Луккезе.

Рагано был на праздничном ужине с Траффиканте в Тампе в ночь убийства, когда мафиози находился в блестящем настроении. По словам Рагано, он был бодр и уверен, что смерть президента положит конец расследованиям в отношении него, Марчелло и Хоффы, с которым оба южных босса заключали мошеннические сделки. Ранее Траффиканте неоднократно обрушивался на президента Кеннеди за то, что тот позволил Кастро остаться у власти и тем самым лишил его возможности вернуть себе прибыльные казино в Гаване. Он презирал президента Кеннеди за то, что тот отказал американской авиации в поддержке антикастровских сил во время вторжения в Залив Свиней в 1961 году и, по его мнению, обрек эту операцию на провал. «Мы сделаем на этом деньги и, возможно, вернемся на Кубу», — вспоминал Рагано слова Траффиканте, сказанные с радостью в ночь убийства Джона Кеннеди.

Одной из конфиденциальных ролей Рагано для Траффиканте и Марчелло была роль проводника Хоффы, маскирующего их отношения с главой профсоюза рабочих от любопытных глаз ФБР. С помощью Рагано они оформляли благословение Хоффы на получение многомиллионных кредитов из пенсионного фонда профсоюза на проекты, в которых они были закулисными партнерами или брокерами.

Именно благодаря вмешательству Траффиканте Рагано присоединился к юридической команде Хоффы. Адвокат заявил, что ему никогда не платили напрямую за его услуги Хоффе. Вместо этого, как и боссы мафии, он получал богатое вознаграждение за счет нецелевого использования Хоффой пенсионного фонда профсоюзов для сделок по развитию недвижимости. Рагано получал брокерские комиссионные и прямую прибыль за организацию займов профсоюза на выгодных условиях для себя, мафиози и законных бизнесменов, которые Хоффа быстро санкционировал. Щедрые займы из миллиардного фонда — на тот момент крупнейшего в стране фонда благосостояния профсоюзов — способствовали развитию поддерживаемых мафией казино в Лас-Вегасе. Хотя пенсионный фонд находился под совместным управлением представителей профсоюза и руководства, Хоффа практически контролировал выдачу займов, которые должны были принести гарантированную прибыль.

Хоффа был откровенен с Рагано по поводу договоров «тимстеров» с мафиози. В откровенных беседах Хоффа объяснял, что он и предыдущие лидеры IBT были вынуждены использовать мускулы мафии в 1930-х и 40-х годах, чтобы противостоять жестоким забастовщикам, нанятым компаниями, борющимися с профсоюзом. Поддержка мафии стала залогом успеха Хоффы. Нью-йоркские семьи создавали в Нью-Йорке «бумажные» или несуществующие профсоюзные организации, которые сыграли важную роль в его избрании на пост президента IBT. Защищая альянс с преступным миром, Хоффа говорил, что влияние мафии помогло профсоюзу вырасти и добиться беспрецедентных зарплат, дополнительных льгот и условий труда для своих «синих воротничков». Хоффа был уверен, что сможет заключать прагматичные сделки с лидерами мафии, не теряя при этом своей независимости и независимости профсоюза. Под его энергичным руководством число членов профсоюза выросло с 800 000 в 1957 году до почти двух миллионов к 1963 году, что сделало его крупнейшим профсоюзом Америки.

Но коррупционные скандалы, связанные с «тимстерами», запятнали все американское рабочее движение, и в 1957 году AFL-CIO исключила возглавляемый Хоффой профсоюз по обвинению в том, что в него проникли гангстеры. Администрация Кеннеди также была обеспокоена: она опасалась, что Хоффа и его соратники по мафии способны нанести ущерб экономике страны путем общенациональной забастовки дальнобойщиков. Летом 1963 года, незадолго до убийства, Рагано утверждал, что Хоффа был поглощен интенсивным расследованием деятельности Роберта Кеннеди и его связей с организованной преступностью. Рагано часто встречался с Хоффой в его штаб-квартире возле Капитолия в Вашингтоне, чтобы обсудить юридические вопросы.

На одном из частных заседаний 23 июля 1963 года Хоффа отмахнулся от вопросов Рагано о юридических проблемах в ходе предстоящего уголовного процесса, который вел штаб Роберта Кеннеди. Вместо этого профсоюзный лидер с авторитетом сержанта отдал Рагано приказ. Хоффа велел ему передать срочное требование Санто Трафиканте и Карлосу Марчелло. Он хотел, чтобы они организовали убийство президента. «Нужно что-то делать, — сказал Рагано Хоффе. — Пришло время, чтобы твой друг и Карлос избавились от него, убили этого сукиного сына Джона Кеннеди».

Рагано сказал, что, по его мнению, Хоффа выплескивал свою злость из-за уголовных обвинений, выдвинутых против него Робертом Кеннеди, и не воспринял эту вспышку всерьез. Однако на следующий день у Рагано была заранее назначенная встреча с Траффиканте и Марчелло в отеле Royal Orleans в Новом Орлеане, чтобы обсудить незаконный кредитный контракт, который они разрабатывали с Хоффой. Хотя Рагано расценил просьбу Хоффы о покушении на Кеннеди как неудачную шутку, он послушно передал ее крестным отцам мафии. «Вы не поверите, — сказал им Рагано, — но он хочет, чтобы вы убили Джона Кеннеди». Два мафиози смотрели в ответ в ледяном молчании. Осознав, что он, возможно, ступил на минное поле, Рагано быстро сменил тему.

По словам Рагано, 22 ноября 1963 года, через несколько минут после того, как Кеннеди был смертельно застрелен в Далласе, Хоффа позвонил ему в офис. «Вы слышали хорошие новости?» — восторженно сказал президент профсоюза. — Да, он мертв. Я слышал по новостям, что Линдон Джонсон будет приведен к присяге в качестве президента. Вы знаете, он избавится от Буби». («Сиськой» Хоффа называл Роберта Кеннеди.)

Через три дня после убийства Рагано вместе с другими адвокатами присутствовал на встрече в офисе Хоффы в Вашингтоне, где обсуждались его уголовные дела. Заявив, что Кеннеди преследуют его, Хоффа отказался разрешить спустить американский флаг на крыше здания до полупояса в знак траура и уважения к погибшему президенту. После совещания по юридической стратегии Хоффа отозвал Рагано в сторону. «Я же говорил тебе, что они могут это сделать, — прошептал Хоффа. — Я никогда не забуду, что Карлос и Санто сделали для меня».

Прозрение по поводу убийства пришло к Рагано спустя почти четверть века после смерти Кеннеди. Утром в пятницу, 13 марта 1987 года, он рассказал, что заехал за Траффиканте в его дом в Тампе и, следуя пожеланиям мафиози, прокатился с ним на его собственной машине. В свои семьдесят два года Траффиканте был серьезно болен: у него постоянно дрожали руки, диализ поддерживал работу почек, и ему предстояла вторая операция на открытом сердце. Во время поездки по живописному бульвару Бэйшор в Тампе Траффиканте сначала вспоминал их общих друзей и опыт, а затем вернулся к теме давней кампании Кеннеди против мафии.

Говоря с Рагано на сицилийском языке, как он часто делал, Траффиканте ворчал: «Проклятый Бобби. Думаю, Карлос облажался, избавившись от Джованни... Может, надо было назначить Бобби». К изумлению Рагано, Траффиканте добавил: «Нам не следовало убивать Джованни. Мы должны были убить Бобби». Рагано знал, что «Джованни» — это Джон Кеннеди.

Мгновением позже Рагано рассказал, что Траффиканте говорил с ним о другом судьбоносном событии в их жизни: исчезновении Джимми Хоффы в 1975 году. Рагано был в команде защиты Хоффы в 1964 году, на двух судебных процессах, когда «Отряд Хоффы» Роберта Кеннеди добился обвинительных приговоров по обвинению в подтасовке голосов присяжных, мошенничестве и заговоре. Хоффа отбывал тринадцатилетний тюремный срок, когда в 1971 году президент Ричард Никсон смягчил его приговор. Позже Рагано утверждал, что Хоффа и один из его помощников признались ему, что смягчение наказания было получено благодаря миллионному взносу, тайно переданному сторонникам Никсона, предположительно в качестве вклада в кампанию Республиканской партии по переизбранию Никсона в 1972 году.

Но после выхода Хоффы из тюрьмы Траффиканте рассказал Рагано, что воинственный профсоюзный лидер встревожил нью-йоркские семьи, объявив, что пишет книгу, в которой разоблачает мафию, и что хочет вернуть себе контроль над профсоюзом командных рабочих. Трафиканте рассказал Рагано, что предупредил Хоффу, что, по мнению северной мафии, он стал неуправляемой, разрушительной силой, которая может поставить под угрозу их финансовые интересы в профсоюзе.

Во время поездки в Тампу Траффиканте изложил Рагано свою версию похищения и убийства Хоффы в 1975 году. Его заманили в гараж в пригороде Детройта, якобы для мирной встречи, чтобы обсудить его попытку вернуть власть в профсоюзе с Энтони «Тони Джеком» Джакалоне, высокопоставленным детройтским мафиози. В гараже Хоффа потерял сознание и был задушен командой киллеров, собранной Энтони «Тони Про» Провенцано, главой профсоюза рабочих в Нью-Джерси и капо Дженовезе, у которого была давняя вражда с Хоффой. Траффиканте добавил, что тело Хоффы, вероятно, никогда не будет найдено.

По словам Рагано, в соответствии с правилами, установленными, когда он впервые представлял интересы Траффиканте, он был обязан выслушать все, что Дон Санто хотел ему рассказать, но ему было запрещено задавать язвительные вопросы. Согласно этим правилам, во время беседы с Траффиканте он не смог заставить его расширить свои откровения об убийствах президента Кеннеди и Хоффы, а также о местонахождении тела Хоффы. Четыре дня спустя, 17 марта 1987 года, Траффиканте умер во время операции на сердце.

С первых дней работы адвокатом Рагано вел подробные записи и дневниковые описания встреч и бесед с клиентами. Пожелтевшие, местами помятые записи в сочетании с гостиничными квитанциями, подтверждающими местонахождение Рагано, как правило, подтверждают его рассказы о деловых и светских встречах с мафиози и с Хоффой. Среди его записей есть записка, которую, по его словам, он записал через день после прощального разговора с Траффиканте. В ней Рагано писал о том, что мафиози якобы знал об убийствах президента Кеннеди и Джимми Хоффы.

Впоследствии Рагано пришел к выводу, что Траффиканте, любитель изучать историю и жадно читать биографии важных людей, признался ему в этом из извращенной гордости. Траффиканте, по его мнению, хотел, чтобы мир узнал, что он и его партнеры по мафии организовали устранение президента, перехитрили лучшие правоохранительные органы и избежали наказания.

Чтобы остаться в живых в течение трех десятилетий в качестве адвоката мафии и доверенного лица Траффиканте, Рагано соблюдал свою собственную строгую клятву омерты. Однако его юридические и социальные связи с Траффиканте и другими мафиози привели к тому, что он оказался в гуще кампании Роберта Кеннеди, направленной против профессиональных помощников крупных мафиози. Интенсивное наблюдение за Рагано со стороны ФБР и налоговой службы привело к двум обвинительным приговорам по относительно незначительным жалобам на уклонение от уплаты налогов. По второму обвинению он отсидел десять месяцев в тюрьме в 1993 году.

Своей книгой Рагано нарушил многолетний обет молчания. Все неблаговидные мафиозные клиенты, которых он обслуживал, были мертвы, и его обязательство молчания между адвокатом и клиентом закончилось. Кроме того, он был болен и понимал, что его собственный конец приближается. Для многих родственников и друзей Рагано его публичные признания о неблаговидном прошлом, агрессивных амбициях и стремлении к богатству были признаками католического раскаяния, покаяния и искупления вины за неправильно сделанную карьеру. В возрасте семидесяти пяти лет в 1998 году Рагано умер во сне, по-видимому, от сердечного приступа.

Утверждения Рагано, хотя и не являются категорически неопровержимыми, относятся к числу наиболее ярких свидетельств причастности боссов мафии к смерти президента Кеннеди. Г. Роберт Блейки, непревзойденный авторитет в области убийства и организованной преступности, охарактеризовал информацию Рагано как правдоподобную. «В ней есть доля правды», — добавил он.

Искаженный моральный кодекс Козы Ностра не приемлет насилия над честными чиновниками, и Джон и Роберт Кеннеди должны были быть защищены от мести мафии. Но электронные шпионские записи ФБР и показания Рагано показывают, что боссы мафии считали, что Джозеф Кеннеди взял на себя обязательства за своих сыновей и, вольно или невольно, сыновья нарушили их. Боссы чувствовали, что их дважды обманули. Отказавшись от того, что мафия считала железной сделкой, Кеннеди могли стать достойной добычей для их жестокой мстительности.

У повелителей мафии и ЛКН были веские причины опасаться Роберта Кеннеди. В 1960 году, в последний год правления Эйзенхауэра, было осуждено всего тридцать пять гангстеров низшего звена, в основном по обвинению в мелких азартных играх. Во время «молниеносной» борьбы Кеннеди с мафиози более высокого ранга, продолжавшейся менее четырех лет, обвинения были предъявлены 116 мафиози и их подельникам, включая Джимми Хоффа. Для мафиозных VIP-персон страны эта статистика была тревожной, и они знали, что генеральный прокурор намерен уничтожить их.

На законодательном фронте предупреждения Роберта Кеннеди о неоспоримой власти мафии в сочетании с политической силой президента создали почву для легкого принятия в Конгрессе первого пакета законопроектов, направленных против национальной преступной организации. Четыре новых закона расширили юридические полномочия федерального правительства по предъявлению обвинений мафиози. Основные законы запрещали пересечение границ штатов в целях рэкета и межштатную перевозку игорного оборудования. Хотя эти законы было трудно применять, они ознаменовали собой первые целенаправленные усилия Конгресса по противодействию мафии.

В администрации Джонсона у Роберта Кеннеди сложились непростые политические и личные отношения с преемником своего брата. Он продержался на этом посту девять месяцев и ушел в отставку через месяц после осуждения Хоффы в 1964 году. Избранный в Сенат от Нью-Йорка, в 1968 году Кеннеди постигла та же участь, что и его брата — пуля убийцы во время предвыборной кампании в Лос-Анджелесе за президентскую номинацию от демократов, которая почти наверняка была его. Убийца, Сирхан Сирхан, не был связан с мафией.

Очевидно, что убийство президента Кеннеди положило конец первым активным действиям федерального правительства по борьбе с мафией. После ухода Роберта Кеннеди из министерства юстиции кампания пошла на спад. Его преемник, генеральный прокурор Рэмси Кларк, обеспокоенный программой электронной слежки без ордера, отключил «жучки», которые обеспечивали ФБР важными разведданными. Расследования мафии были фактически отложены. Зная о безразличии администрации, Гувер отказался от мафии и ЛКН как от приоритетного направления расследования.

Когда ФБР и правительство вновь затихли, доны мафии могли расслабиться. Давление было снято. Независимо от того, причастны они к этому или нет, мафия оказалась в большом выигрыше после убийства президента Джона Кеннеди.

16. Великолепная группа: мафия

«Мы больше, чем U.S. Steel».

Эта броская фраза звучала как ловкий рекламный слоган, подчеркивающий мощь и значимость транснациональной корпорации. На самом же деле это было небрежное замечание о Козе Ностра, прозвучавшее из уст финансового гуру мафии, Мейера Лански, в совершенно откровенный момент.

Во время «зажима» Роберта Кеннеди и в рамках приказа Гувера использовать «особо конфиденциальные источники» агенты договорились с детективами нескольких нью-йоркских отелей, чтобы те прослушивали мафиози, предпочитающих их гостиницы. Мафиози и их важные помощники получали номера или сьюиты, превращенные в секретные студии звукозаписи. Лански, последний из еврейских гангстеров высшей лиги и экономический актив для Козы Ностра, поселился в одном из таких номеров в отеле Volney в Ист-Сайде Манхэттена в мае 1962 года.

После того как десятью годами ранее Лански предстал перед Комитетом Кефаувера, он превратился в неблаговидную фигуру национального масштаба. Когда Кеннеди вышел на тропу войны, Гувер включил Лански в свой список целей, связанных с организованной преступностью. Директор ФБР назвал стареющего рэкетира ростом с петуха исключительно важной персоной в национальной преступной картине и поручил агентам использовать «экстраординарные методы расследования» — так Гувер обозначил незаконную электронную слежку.

Восстанавливаясь после недавнего сердечного приступа, Лански проводил большую часть времени в своем номере, беззаботно болтая о личных делах с родственниками и друзьями. ФБР прислушивалось к каждому слову. Вечером в воскресенье, 27 мая 1962 года, Лански и его жена были одни и смотрели телевизионную программу Дэвида Сасскинда «Открытый конец», ток-шоу. Кампания Министерства юстиции против мафии пестрила заголовками, и темой Сасскинда в тот вечер была организованная преступность. В отчете агента о прослушивании, который спустя годы просочился к журналистам, говорилось, что Лански молчал до тех пор, пока один из участников телешоу не сказал, что организованная преступность уступает по размерам только самому правительству. Тогда Лански легкомысленно заметил своей жене: «Мы больше, чем U.S. Steel».

Хотя Лански не принадлежал к правящему классу мафии, он участвовал во многих сделках с лидерами мафии и отражал их уверенность в себе в середине века. Несмотря на ущерб, нанесенный нападением Бобби Кеннеди, боссы не поднимали белый флаг капитуляции. Гувер знал об этом. Пленки Лански были частью богатой разведывательной информации, тайно собранной с помощью «жучков», которые снабжали Гувера и его помощников данными об огромной жизнеспособности мафии.

Удивительно, но правительственные статистики считали, что Лански в своей сардонической шутке про U.S. Steel сильно недооценил общие ресурсы мафии. Конфиденциальный анализ Министерства юстиции, проведенный в середине 1960-х годов, по скромным подсчетам, равнялся прибыли организованной преступности десяти крупнейших промышленных корпораций вместе взятых. В десятку входили General Motors, Standard Oil, Ford, General Electric, Chrysler, IBM, Mobile Oil, Texaco, Gulf и U.S. Steel. (Это был ненаучный анализ, основанный в основном на предположениях, что прибыль мафии поступала в основном от незаконных азартных игр, ростовщичества, угонов и продажи наркотиков. Учитывая огромные наценки мафии, низкие накладные расходы и уход от налогов, по приблизительным оценкам правительства, в масштабах страны мафиози и их пособники получали от 7 до 10 миллиардов долларов в год).

Однако в конце 1964 года Гувер вновь получил свободу действий при определении планов ФБР. Администрация Линдона Джонсона не вмешивалась, поглощенная такими насущными проблемами, как разрастающийся партизанский конфликт во Вьетнаме, война с бедностью, движение за гражданские права, а также бунты и беспорядки в некоторых внутренних городах. Несмотря на огромное количество дел, заведенных в годы правления Кеннеди, директор бюро быстро понизил статус мафии как жизненно важного приоритета. Выполняя указание генерального прокурора Рэмси Кларка использовать электронную слежку только для решения вопросов «национальной безопасности», Гувер отказался от своего самого эффективного оружия — «жучков» в притонах мафии.

Политические интересы администрации Джонсона совпали с консервативными приоритетами Гувера в условиях холодной войны. Он ускорил расследования в отношении групп, которые лично он считал неамериканскими или подрывными; в их число входили противники войны во Вьетнаме и организации, отстаивающие гражданские права афроамериканцев. (Единственной ненавистной организацией на другом конце политического спектра, которую Гувер пытался подавить, был яростно античерный и антисемитский Ку-Клукс-Клан). Была разработана новая тактика — «Коинтелпро», что на языке ФБР означает «Программа контрразведки», — для отслеживания и разрушения групп, к которым Гувер относился неблагосклонно, и внедрения в них агентов-провокаторов, стремящихся сфабриковать уголовные дела.

Внутреннее письмо, разосланное во все местные отделения ФБР, обнажило цели Гувера и его стратегию «разделяй и властвуй» в отношении законных организаций по защите гражданских прав и политических организаций. «Цель этой программы [Coiutel] — разоблачить, сорвать и иным образом нейтрализовать деятельность различных организаций «новых левых», их руководства и приверженцев. В каждом случае следует рассматривать возможность срыва организованной деятельности этих групп и не упускать возможности воспользоваться организационными и личными конфликтами их руководства».

К середине 1960-х годов почти 8000 агентов Гувера время от времени арестовывали мелких мафиози, чьи ошибки нельзя было игнорировать. Однако после ухода Роберта Кеннеди из штаб-квартиры ФБР в Вашингтоне больше не было стимула тратить много часов на расследование дел, связанных с мафией и ЛКН. Некоторые преданные агенты продолжали проявлять бдительность, но в большинстве региональных бюро стимул отсутствовал; легче было добиться повышения по службе, поймав бандитов-любителей или сосредоточившись на политических диссидентах — вечных мишенях Гувера, — чем заниматься утомительной и не приносящей вознаграждения погоней за изолированными генералами мафии.

Поэтому бюро удалило электронные жучки из мест, где тусовалась мафия, и установило их в местах скопления людей и групп, которые Гувер считал подрывными или левыми. Расследования в отношении таких радикальных группировок, как подпольщики и подрывники Weathermen, несомненно, были оправданы. Но ФБР прибегало к незаконным, неконституционным методам прослушивания, прослушки и слежки за видными политическими деятелями и борцами за гражданские права, которых Гувер по собственной воле считал угрозой фундаментальным ценностям Америки. Среди них были Адлай Э. Стивенсон, кандидат в президенты от демократов в 1952 и 1956 годах; лидер движения за гражданские права доктор Мартин Лютер Кинг-младший, которого считали «орудием коммунистов»; британский писатель Грэм Грин, автор «антиамериканских» произведений; активисты шоу-бизнеса, выступавшие против Вьетнамской войны, включая Джона Леннона и Джейн Фонду.

Федеральные сокращения сопровождались аналогичным ослаблением в тех немногих полицейских департаментах крупных городов, где имелись специальные подразделения по расследованию организованной преступности. Упорство Роберта Кеннеди в сочетании с убедительными показаниями Джо Валачи на время убедили высокопоставленных полицейских в Нью-Йорке в том, что мафия представляет собой большую угрозу. Когда Кеннеди уехал из Вашингтона, нью-йоркские детективы Ральф Салерно и Ремо Франческини увидели, что интерес к мафии в высших эшелонах полицейского управления — в «Брассе» — в Нью-Йорке постепенно ослабевает. Расследования Франческини и прослушивание игорной деятельности в Бронксе убедили его в том, что сложные элементы организованной преступности управляют многомиллионными сетями. Начальник Центрального разведывательного бюро (ЦРБ) отклонил просьбу Франческини расширить расследование, настаивая на том, что мафия — это вымышленная иллюзия. «Шеф считал, что итальянские мафиози — это всего лишь пара парней, скрепивших между собой две пятидесятицентовые монеты», — вспоминает Франческини. Он сказал мне: «Это не формализовано, это не бюрократия, это не Уолл-стрит».

Руководство департамента сходилось во мнении, что еврейские букмекеры срывают большой куш, являясь самыми продуктивными добытчиками денег организованной преступности. Франческини безуспешно пытался убедить чиновников в том, что крупные букмекеры не являются независимыми и могут действовать только при попустительстве одной из пяти семей.

Многие дела и оперативные материалы CIB были связаны с незаконными азартными играми. Это было одно из самых легких преступлений для расследования, хотя арестованные обычно были мелкими бегунами, сборщиками ставок и бухгалтерами, которые легко отделались штрафами или небольшими сроками заключения. Одним из методов получения информации об игорных операциях было прослушивание и прослушивание социальных клубов — мест сбора мафиози в преимущественно итало-американских районах. Клубы представляли собой помещения магазинов, переоборудованные в частные норы, где мафиози и их подражатели могли пить эспрессо, играть в карты, сплетничать с приятелями и планировать свои действия, прежде чем отправиться на дневную незаконную работу. Во многих отношениях эти клубы были для американских мафиози версией кафе на площадях сицилийских деревень.

Летом 1964 года следователи CIB прослушивали жучок и прослушку в клубе Сальваторе «Большого Сэма» Кавальери — месте встречи семьи Луккезе в Восточном Гарлеме. Кавальери был солдатом Луккезе, контролировавшим крупный комплекс по приему ставок на спорт, состоявший из более чем пятидесяти букмекеров. Как и ФБР, CIB использовала «жучки» в основном в разведывательных целях, хотя закон штата Нью-Йорк позволял использовать записи в качестве судебных доказательств на ограниченных условиях. Не обращая внимания на электронное подслушивание, ведущие деятели заведения Большого Сэма открыто общались между собой, и их разговоры часто позволяли полиции поднять статистику арестов, проведя рейды в нескольких игорных салонах Кавальери. Еще более полезными для детективов CIB, чем ошейники низкого уровня, были сведения о культуре и связях семьи Луккезе, которые они получали через секретные микрофоны.

Однажды Кармине Трамунти, один из главных капо, появился в клубе Кавальери и позвонил солдату, сообщив о задании для его команды, полученном не от кого иного, как от босса Томми Луккезе. Трамунти не стал уточнять детали задания, но серьезно сказал: «Он хочет, чтобы мы это сделали». Франческини, находившийся на «заводе», подслушивающем пункте в нескольких кварталах от дома, слышал этот разговор. «В тоне Трамунти явно сквозило благоговение и гордость за то, что его выбрали для этой работы. Как будто Луккезе только что возвел их в ранг святых», — сказал Франческини.

Тем же летом детектив услышал, как Трамунти звонил Джилли Риццо, владельцу модного ресторана «Джулайс» в Мидтауне и другу Фрэнка Синатры. «Эй, — сказал Трамунти Риццо, — праздник начался. В светском клубе у нас будет несколько стейков, несколько сосисок. Почему бы вам не подняться? И игроков тоже пригласите». Франческини знал, что некоторые игроки «Нью-Йорк Янки» часто заглядывают в «Джулайс». «Да? — ответил Риццо. — Фрэнк в городе. Может быть, я приведу Фрэнка».

Несколько часов спустя, согласно записям полицейского наблюдения, Синатра появился вместе с Риццо в светском клубе на импровизированном обеде с ведущими членами семьи Луккезе. Мудрецы со всего города стекались в клуб, чтобы пожать руки и поговорить с Синатрой. После ухода Синатры один из соседских подражателей, подававший ему напитки, позвонил своей бабушке с захватывающей новостью о визите певца. «Фрэнк Синатра дал мне пятьдесят баксов чаевых», — воскликнул он.

Полицейское управление Нью-Йорка просто проигнорировало собранные следователями сведения о растущем благосостоянии мафии и ее безразличии к правоохранительным органам. Волна разочарования и сокращений обрушилась на CIB, единственную группу, ответственную за наблюдение за боргатами, и чиновники перешли к новым обязательствам. Дублируя страх ФБР перед политическими и гражданскими беспорядками противников войны во Вьетнаме, департамент организовал специальное подразделение — Бюро расследований специальных служб. Многие офицеры, назначенные в зловеще звучащее Bossi (также известное как «Красный отряд»), считали, что их главными задачами являются уничтожение террористических радикальных организаций, предотвращение беспорядков в черных и испаноязычных кварталах и расследование деятельности групп, якобы занимающихся убийством полицейских. Франческини и другие специалисты по мафии были переведены в Bossi в середине и конце 1960-х годов. Смещение акцентов в работе департамента, по словам Франческини, дало мафии «довольно свободный ход в те годы».

Даже самые низкие подражатели в Нью-Йорке, столице мафии, почувствовали послабление в работе правоохранительных органов. Наслаждаясь приятной атмосферой, мафиози и их подельники придумали для себя популярное сленговое название — «мудрецы». Новое поколение «мудрецов» считало, что у них есть карт-бланш на любые мыслимые насильственные преступления и финансовые схемы.

«Все, кого я знал, занимались денежными схемами, и почти никто никогда не попадался, — вспоминал писатель Николас Пиледжи о Генри Хилле, сообщнике Луккезе в ту эпоху. — Люди со стороны этого не понимают. Когда ты проворачиваешь разные схемы, и все, кого ты знаешь, делают такие вещи, и никто не попадается, разве что случайно, ты начинаешь понимать, что, возможно, это не так уж и опасно. И таких схем было миллион».

Коррупция также была одним из основополагающих факторов, создававших для нью-йоркских ловкачей комфортные условия. Позднее расследование показало, что на протяжении 1960-х годов значительная часть полицейского департамента, насчитывавшего 30 000 человек, получала деньги за защиту от связанных с мафией букмекеров и азартных игроков. Рутинное взяточничество было известно под названием «подушка», когда взятки регулярно раздавались офицерам подразделений, отвечающих в основном за соблюдение законов об азартных играх и пороке, причем суммы зависели от их звания и статуса. По словам Ральфа Салерно, офицеры и начальники, принимавшие взятки от случая к случаю или систематически, не хотели, чтобы члены его отдела по борьбе с мафией говорили им, что взяткодатели — это «людоеды и монстры» из организованной преступности с кровью на руках. «Очень немногие в департаменте хотели верить в то, что они [мафия] существовали и были настолько могущественны, насколько это было возможно. Они просто хотели представлять их как букмекеров и азартных игроков, а не как убийц и наркоторговцев».

Тем не менее недоукомплектованное подразделение Салерно не спускало глаз с мафии, и полицейское начальство терпело, если не поощряло, его раскопки и слежку. «Почему они не раздавили нас? У вас должны быть честные парни, которые не могут не ломать яйца. Это позволяет нечестным говорить плохим парням: «Мы защитим вас от тех, кто разбивает мячи». Чем больше шаров я разбивал, тем больше денег я для них зарабатывал», — язвительно заметил Салерно.

Не один мафиози-рэкетир укорял Салерно за то, что тот расследует дела своих соотечественников-италоамериканцев. Они жаловались: «Почему тебя обязательно обижает кто-то из твоих соплеменников?». Салерно отвечал: «Я не из вашего рода, а вы не из моего. Мои манеры, мораль и нравы — не ваши. Единственное, что нас объединяет, — это итальянское наследие и культура, а вы — предатель этого наследия и культуры, частью которых я горжусь».

Коренной житель Нью-Йорка, Салерно впервые узнал о страшной ауре мафии благодаря пугающим событиям в жизни его родителей-иммигрантов. До его рождения они жили в Восточном Гарлеме, где господствовала мафия. Однажды летним днем его мать, покупая у уличного торговца мороженое для своих четверых старших детей, стала свидетелем того, как другой соседский гангстер по прозвищу «Микки Айсбокс» расстрелял гангстера по кличке «Чарли Чувак».

«В ту ночь, — рассказывает Салерно, — к ним в квартиру пришел парень из родного города моего отца в Италии, с посланием для моего отца. Скажи своей жене, чтобы она держала рот на замке. Иначе твоих детей могут бросить в Ист-Ривер». «По словам Салерно, его мать несколько месяцев была охвачена тревогой, боясь, что Микки Айсбокс будет арестован, а ее саму причислят к информаторам и убьют ее детей. «Она смогла снова дышать через восемнадцать месяцев, когда кто-то убил Микки Айсбокса и угроза для ее семьи миновала», — сказал Салерно.

Примерно в это же время родители Салерно и их дети сидели за ужином, когда несколько мужчин ворвались в их квартиру через открытое окно пожарного выхода. Убегая от полиции, они велели семье молчать, пока не сочтут, что можно уйти. Неделю спустя отец Салерно зашел в парикмахерскую, которая служила центром новостей о районе и старой стране. Там его ждала посылка от людей, сбежавших от полиции через квартиру Салерно. К ней была приложена записка: «Ты поступил правильно». В посылке были подарены бритва с прямым концом и кружка для бритья, на которой золочеными буквами было выгравировано имя его отца.

Эти эпизоды вдохновили Салерно на отвращение к мафии, и он посвятил свою двадцатилетнюю полицейскую карьеру искоренению гангстеров. «Я десятилетиями держал эту чашку для бритья на своем столе как напоминание о том, как эти ублюдки запугивали моих родителей. Я не хотел, чтобы мои дети, внуки или чьи-то еще дети росли в такой атмосфере».

В 1967 году Салерно, сержант, отвечавший за детективов CIB, покинул полицейское управление, убедившись, что будет более эффективен, работая консультантом по организованной преступности для следственных комитетов Конгресса. «К сожалению, когда я работал в полиции, мафия была, наверное, в двадцать раз могущественнее, чем во времена моих родителей».

В 1960-е годы Джо Бонанно называл нью-йоркскую мафию «вулканом». Хотя внешнее давление со стороны федеральных и местных следователей ослабло, под поверхностью вулкана кипели внутренние беспорядки. Управление «боргатой» в Нью-Йорке стало давать сбои, поскольку каждая из пяти жаждущих денег семей соперничала за богатство и значимость. В городах, где была только одна семья, крестные отцы делали долгую карьеру и умирали естественной смертью, писал позже Бонанно о той эпохе. «Однако в Нью-Йорке, где раздоры были почти обычным делом, отцы вели нестабильную жизнь».

Смерть от рака 11 июня 1962 года Джо Профачи, крестного отца и ближайшего соратника Бонанно, внезапно подорвала его позиции как лидера Комиссии и непредсказуемого преступного мира Нью-Йорка. Бонанно был последним из боссов 1931 года, кто еще был жив и действовал, и смерть Профачи резко и решительно перевесила баланс сил в Комиссии на сторону тандема Карло Гамбино и Томми Луккезе. Находящийся в тюрьме Вито Дженовезе сохранил фактический контроль над своей семьей, и Бонанно рассчитывал, что его делегаты в случае столкновения встанут на сторону альянса Дженовезе-Луккезе. Еще одной неудачей для Бонанно стало то, что его влиятельный кузен Стефано Магаддино, крестный отец Буффало, постоянный член Комиссии, все больше отдалялся от Бонанно и выступал против его взглядов из-за гноящегося территориального спора в Канаде. Бонанно пытался расширить свою криминальную империю за счет заднего двора Магаддино в Торонто. «Он расставляет флаги по всему миру», — услышал Магаддино на прослушке ФБР, негодуя по поводу попыток его кузена проникнуть в районы Калифорнии и Канады, которые Комиссия сочла «открытыми».

Магаддино был прав. После тридцати лет работы боссом и в свои относительно молодые пятьдесят восемь лет Бонанно не утратил ни хитрости, ни стремления остаться на вершине мафиозной пирамиды. Первым делом он поддержал Джо Маглиокко, шурина и младшего босса Профачи, в качестве нового главы боргаты Профачи, хотя претензии Маглиокко на этот титул были весьма шаткими. Последние годы жизни Профачи были осложнены восстанием, которое возглавили «Сумасшедший Джоуи» Галло и его братья, Альберт «Кид Бласт» и Ларри, заказные убийцы Профачи. Они считали Профачи прожорливым деспотом и хотели получить большую долю семейных трофеев за выполнение основной работы семьи — убийств и избиений. Считается, что Галло были ядром команды киллеров из парикмахерской, убивших Альберта Анастазиа в 1957 году.

Мятеж братьев, получивший название «Войны Галло», стал первым серьезным нарушением дисциплины в нью-йоркской семье со времен кровавых разборок 1930 и 1931 годов. К моменту смерти Профачи конфликт оставался неразрешенным, а отказ Галло признать Маглиокко своим боссом побудил Гамбино и Луккезе отказать Маглиокко — кандидату и союзнику Бонанно — в месте в Комиссии.

По мнению большинства мафиозных следователей того времени, Бонанно решил устранить своих главных конкурентов путем убийства: Гамбино и Луккезе. Эксперты предполагали, что он также хотел казнить своего кузена Магаддино. Благодарный за поддержку Бонанно, Маглиокко согласился с планом и передал контракты на многочисленные убийства Джозефу Коломбо, верному капо Профачи с заслуженной репутацией жестокого человека. Ловко используя Маглиокко и Коломбо в качестве прикрытия для устранения своих врагов, Бонанно думал, что кровавая бойня не будет связана с ним.

Джо Коломбо было сорок лет, он был достаточно опытен и мудр, чтобы понять тщетность затеи с двойной или тройной казнью крестных отцов; к тому же он чувствовал, кто из боссов одерживает верх во внутренней борьбе за господство в Нью-Йорке. Он связался с Гамбино — не для того, чтобы убить его, а чтобы предупредить о махинациях Бонанно и Маглиокко.

Вооружившись доказательствами Коломбо, Гамбино, Луккезе и остальные члены комиссии вызвали Бонанно и Маглиокко на суд мафии. Маглиокко, физически больной и преданный одним из своих капо, с готовностью признался в содеянном и молил о пощаде. Вместо пули в затылок он был изгнан из мафии на всю жизнь. Действуя так, словно Комиссия подлежала аудиту, крестные отцы оштрафовали Маглиокко на 43 000 долларов, чтобы покрыть расходы, понесенные при расследовании жалоб на него и Бонанно. Опальный Маглиокко собрал своих верных капо в сентябре 1963 года, чтобы объявить о прекращении войны с Галло и сообщить им, что Комиссия сместила его как наследника Профачи. Через год он умер от сердечного приступа. Гамбино и остальные боссы вознаградили Коломбо за то, что он был асом и, возможно, спас их шкуры, назначив его боссом старой семьи Профачи и предоставив ему место в Комиссии.

Джо Бонанно никогда не появлялся в противостоянии с другими крестными отцами Комиссии. Он скрывался в Калифорнии и Канаде, изучая возможности для браконьерства в этих регионах. Свои нью-йоркские операции он оставил доверенным помощникам и назначил своего старшего сына Сальваторе «Билла» консильери семьи. Калифорния занимала важное место в планах Бонанно. В Южной Калифорнии рождались огромные богатства, и Бонанно считал, что Фрэнк ДеСимоне, босс лос-анджелесской семьи, не сумел их использовать. Бонанно задумал заменить ДеСимоне и его команду на Билла, который обеспечит лучшее руководство, и сорок солдат, которые принесут большую прибыль. Будучи членом Комиссии, Бонанно уже имел некоторые обязанности по надзору в Калифорнии за небольшими семьями, действовавшими в Сан-Франциско и Сан-Хосе. Захватив контроль над Лос-Анджелесом, Бонанно полагал, что сможет доминировать над мафией на обоих побережьях.

Некоторые пленки ФБР все еще крутились, и агенты узнали о конфликте Бонанно с Комиссией из «жучка», установленного в штаб-квартире Симоне «Сэма-сантехника» ДеКавальканте, босса семьи из Нью-Джерси, базирующейся в Элизабет. В разговоре с одним из капо своей семьи, Джозефом Сферрой, 31 августа 1964 года ДеКавальканте упомянул о трудностях Бонанно. «Речь идет о боргате Джо Бонанно. Комиссии не нравится, как он себя ведет». Де Кавальканте добавил, что Бонанно повысил Билла до консильери и что сын также разозлил Комиссию, отказавшись явиться на допрос. «Он назначил своего сына консильери — и, по имеющимся сведениям, сын не явился», — пояснил ДеКавальканте.

21 сентября 1964 года ДеКавальканте объяснил Джозефу Зикарелли, солдату Бонанно, почему всесильная Комиссия отвергла попытку Маглиокко, при поддержке Бонанно, стать боссом. «Комиссия вошла туда и взяла семью под контроль. Когда Профачи умер, боссом стал Джо Маглиокко. Его сразу же выгнали. «Кто ты такой, черт побери, чтобы управлять боргатой? И синьор Бонанно это знает. Когда у нас начались проблемы, они сразу же пришли. «Вы принадлежите Комиссии, пока не разберетесь с этим».

Конкурирующие крестные отцы Бонанно полагались на Комиссию как на основу силы и структуры мафии и возмущались его неповиновением и новыми экспансионистскими планами. Магаддино, беседуя с одним из своих солдат в Буффало о планах Бонанно без одобрения Комиссии контролировать Калифорнию и Канаду, сказал: «Даже Святой Дух не может прийти на мою территорию без разрешения».

Иерархия семьи Дженовезе также выстроилась против Бонанно. Во время прослушки ФБР в сентябре 1964 года Томас «Томми Райан» Эболи, капо, сказал брату Вито Дженовезе Майклу, что Бонанно создает раскол, который может уничтожить мафию или сделать ее такой же разобщенной, как другие этнические банды. «Если хоть один член сможет оспорить приказ Комиссии, вы можете попрощаться с Коза Ностра, потому что Комиссия — это опора Коза Ностра. Это будет похоже на ирландские мафии, которые дерутся между собой, а они [итальянцы] будут устраивать войны между бандами, как это было много лет назад». В Чикаго жучок ФБР услышал решение Сэма Джанканы по поводу отказа Бонанно предстать перед комиссией. «Не посылайте ему больше сообщений. Убейте его!»

У дона Пеппино Бонанно была еще одна проблема. Он был единственным крупным мафиози, которому угрожали законопроекты по борьбе с организованной преступностью, проведенные через Конгресс Робертом Кеннеди до его ухода с поста генерального прокурора. Большое жюри, созванное Робертом М. Моргентау, агрессивным прокурором США на Манхэттене, вызвало Бонанно на допрос. Вечером 20 октября 1964 года, за день до того, как он должен был дать показания или столкнуться с возможным тюремным заключением за неуважение к суду, Бонанно ужинал с тремя своими адвокатами на Манхэттене. После этого он и адвокат Уильям Пауэр Мэлони отправились на такси в многоквартирный дом Мэлони на углу Парк-авеню и 36-й улицы, где он собирался провести ночь. Было уже за полночь, и шел дождь. Бонанно вышел из такси, чтобы оплатить проезд, когда, как он позже утверждал, его схватили двое крепких мужчин, предупредивших: «Пойдем, Джо, ты нужен моему боссу», и затолкали его в заднюю часть ожидавшей машины. Мэлони рассказал полиции, что когда он подбежал, чтобы вмешаться, и закричал на двух мужчин, один из них сделал предупредительный выстрел, чтобы отпугнуть его. В своей автобиографии, опубликованной два десятилетия спустя, Бонанно утверждал, что его похищение было совершено людьми, работавшими на его двоюродного брата Стефано Магаддино. Его заставили скрючиться на полу машины и отвезли на ферму в сельской местности на севере штата Нью-Йорк, где кузен предупредил его, что он попал в немилость, поскольку Комиссия посчитала его жаждущим власти. Рассказ Бонанно был расплывчатым. Он сказал, что похитители держали его шесть недель, затем по его просьбе отвезли в Техас и отпустили невредимым. Оказавшись на свободе, он отрастил бороду, чтобы скрыть свою внешность, и провел последующие девятнадцать месяцев в убежищах в Тусоне и Нью-Йорке.

Что на самом деле произошло с Бонанно во время его исчезновения, остается загадкой. Ясно лишь то, что в мае 1966 года он без предупреждения появился вместе со своим адвокатом в здании федерального суда на Фоли-сквер в Манхэттене и вкратце объяснил, что был похищен два года назад. Его длительная задержка с получением повестки привела к обвинительному заключению за неявку в суд присяжных. Он оспаривал законность обвинения в течение пяти лет, пока обвинение не было снято.

С той ночи, когда адвокат Бонанно заявил о его пропаже, нью-йоркские и федеральные следователи сомневались в том, что он был похищен. Полиция не смогла подтвердить слова Малони о том, что был произведен предупредительный выстрел; на месте преступления не было найдено ни одной гильзы. Более того, поскольку Бонанно был вовлечен в назревающее смертельное противостояние с Гамбино и Луккезе, для него, находящегося в опасности босса, было нехарактерно и безрассудно разгуливать по городу без сопровождения телохранителей. Детектив Салерно узнал, что после исчезновения, благодаря электронному подслушиванию, быстро выяснилось, что он жив. «Когда убивают кого-то важного, мафиози называют его la bon anima, добрая душа», — заметил Салерно. Никто из близких Бонанно не говорил о нем так; скорее, они говорили: «Этот сукин сын свалил и оставил нас здесь одних»».

Через два дня после инцидента на Парк-авеню агенты ФБР, подслушивавшие водопроводчика Сэма ДеКавальканте из Нью-Джерси, получили подсказку, что Бонанно инсценировал похищение. Обсуждая Бонанно с одним из своих лейтенантов, Фрэнком Маджури, ДеКавальканте сказал, что нью-йоркские боссы были озадачены и ничего не знали об исчезновении. «Тогда, должно быть, это сделал он», — ответил Маджури, подкрепляя предположение, что похищение было инсценировкой.

По мнению большинства следователей, у Бонанно было две веские причины уехать из Нью-Йорка: он хотел получить время для заключения перемирия или мирного договора со своими врагами в Комиссии и опасался обвинительного заключения большого жюри Морген-Тау. Во время его отсутствия Гамбино и Луккезе с удовольствием разжигали смуту в семье Бонанно, подстрекая диссидентов выступить против суррогатного руководства Билла Бонанно. Сын вызывал недовольство старожилов семьи, которые считали, что он не заслужил шпоры проверенного лидера. Пока Бонанно отсутствовал, в конфликте за контроль над боргатой было несколько жертв. Сражения были названы «банановой войной». Неожиданное появление старшего Бонанно в мае 1966 года, вероятно, было вызвано попыткой устроить засаду на его сына пятью месяцами ранее. Явившись на ночную встречу в Бруклине, Билл и его телохранители были встречены градом выстрелов. Никто не пострадал, но было произведено не менее двадцати выстрелов, а полиция обнаружила семь пистолетов, выброшенных на тротуар.

Вскоре после возвращения в Нью-Йорк Бонанно, тридцать пять лет бывший несгибаемым боссом, признал свое поражение. Даже один из его ближайших лейтенантов, Гаспар «Гаспарино» ДиГрегорио, шафер на его свадьбе и религиозный крестный отец Билла Бонанно, переметнулся на сторону внутренней оппозиции против него. Бонанно перегнул палку в своем столкновении с Комиссией, и она разгромила его, сохранив за собой прерогативу утверждать выбор боссов и право определять права на расширение. В результате сделки с Комиссией наказанному Бонанно было позволено отречься от престола и мирно уйти в отставку с поста главы банды, которая когда-то была самой могущественной мафиозной организацией в стране. Он продал свой роскошный дом в Хемпстеде, Лонг-Айленд, и 14-комнатный фермерский дом недалеко от Миддлтауна, Нью-Йорк. Оборвав все связи с Нью-Йорком, он отправился в Тусон, где по состоянию здоровья жил с начала 1940-х годов. Несмотря на то что на Востоке с ним было покончено как с величественным крестным отцом, дон Пеппино продолжал вместе с сыновьями промышлять мелким рэкетом в Аризоне и Калифорнии. Последний из первоначальных членов Комиссии, он начал готовить свои мемуары — документ, который приведет к далеко идущим осложнениям для него самого и других мафиози.

Жажда власти чуть не стоила Бонанно жизни. Спустя годы после этого эпизода Ральф Салерно узнал, что Комиссия после долгих споров дала Бонанно «добро», поскольку он был одним из отцов-основателей мафии и пообещал никогда больше не вмешиваться в дела мафии в Нью-Йорке или других центрах власти Козы Ностра. Если бы он осмелился вернуться в Нью-Йорк, ему бы автоматически грозил смертный приговор. Салерно и другие следователи полагали, что крестные отцы Комиссии также понимали, что убийство одного из них станет прецедентом, который поставит под угрозу их самих.

В конце 1960-х годов, когда короткая и незначительная «банановая война» закончилась, а вмешательство правоохранительных органов почти не вызывало опасений, лидеры мафии могли спокойно заниматься своими делами. Агенты ФБР или местные детективы иногда следили за ними и приставали к ним, но целенаправленных усилий по разрушению их организаций больше не предпринималось. В целях поддержания связей с общественностью полицейские управления крупных мафиозных городов, таких как Нью-Йорк, Чикаго и Филадельфия, периодически вступали в борьбу с ними — как правило, перед выборами окружного прокурора или шерифа или после возмутительного убийства или междоусобной войны, оставившей на улицах слишком много трупов, чтобы остаться незамеченной. Это были временные перерывы.

Иногда, однако, случался промах, непредвиденный, неосторожный промах мафии. Например, в четверг днем 22 сентября 1966 года тринадцать мужчин собрались вокруг банкетного стола в частной столовой La Stella, скромного итальянского ресторана в нью-йоркском районе Куинс. Мужчины среднего и пожилого возраста шутили и разговаривали, потягивая коктейли, в ожидании первого блюда. Не успели они отведать изысканное блюдо, как в ресторан ворвались полицейские в штатском и арестовали их всех. Все обедавшие были боссами мафии и чиновниками иерархии.

Аресты стали результатом рутинной слежки детективов из разведывательного отдела полиции Салерно за высокопоставленным консильери Дженовезе Майком Мирандой. Они проследили за Мирандой до ресторана La Stella, и, оказавшись там, зоркие полицейские были поражены, увидев, как гордость американской мафии прибыла отдельно и вошла в ресторан. Перепуганные полицейские сообщили своему начальству, что наткнулись на что-то крупное и нуждаются в помощи. Когда прибыло подкрепление, люди в штатском вошли в ресторан. Ни одного из мафиози не было видно. Заметив лестницу, полицейские спустились в укромный обеденный зал на нижнем этаже, где группа расположилась на обед. «Не двигаться, — приказал детектив. — Оставайтесь на своих местах». Затем люди в штатском собрали имена раздосадованных обедающих. Среди них были Карло Гамбино, его подчиненный Аниелло Деллакроче, Джо Коломбо, Томми Эболи, исполняющий обязанности босса Вито Дженовезе, Карлос Марчелло из Нового Орлеана, Санто Трафиканте из Флориды, различные приспешники и, очевидно, хозяин заведения Майк Миранда.

Не зная, какие обвинения предъявить этой дюжине мафиози, наблюдательный детектив предложил старую стандартную жалобу на домогательства: общение с известными преступниками — друг с другом. Тринадцать заключенных, как и всех подозреваемых в совершении преступлений, в наручниках доставили в полицейский участок, где их заставили позорно раздеться до нижнего белья для личного досмотра. Как у обычных воров и грабителей, у них сняли отпечатки пальцев и сфотографировали для картотеки преступников.

Когда окружной прокурор Квинса Нат Хентел узнал об арестах, он поспешил в участок. Республиканец, Хентел был назначен губернатором Нельсоном А. Рокфеллером на должность временного окружного прокурора, и он был кандидатом на пост прокурора на полный срок в районе с преобладанием демократов. Поимка знаменитых мафиози в его юрисдикции стала неожиданным событием для общественности. Хентел быстро отменил обвинения в «сговоре». Он созвал большое жюри с целью расследования организованной преступности в Квинсе и счел более разумным привлечь тринадцать человек в качестве важных свидетелей. Обвинение в сношениях было расплывчатым, и судьи все чаще отклоняли его как неконституционное.

Хентел был прав, когда говорил о рекламном бонусе. Аресты стали главной сенсацией в Нью-Йорке и других городах. Лица арестованных мафиози были напечатаны на первой полосе, а встреча была названа «Маленький Апалачин». Хентел использовал это дело для получения огласки и узнаваемости своего имени. Пользуясь вниманием телевидения, радио и газет, прокурор, не имея ни малейших доказательств, сделал гиперболические заявления о том, что гангстеры собрались, чтобы наметить будущий курс мафии во всей стране. Он мелодраматично назвал свернутый обед историческим собранием, более важным, чем встреча в Апалачине девятью годами ранее.

Демонстрируя свое презрение к окружному прокурору и арестовавшей их полиции, боссы Юга Карлос Марчелло и Санто Трафиканте в сопровождении свиты телохранителей и адвокатов через неделю после рейда вернулись за тот же стол в «Ла Стелле». На этот раз они пригласили прессу и позировали для фотографий, поднимая бокалы с вином в веселых тостах, выкрикивая приветствия. «Почему они не арестуют нас сейчас?» презрительно спросил Марчелло, пока репортеры делали записи. Затем доны заказали тот самый банкет, в котором им было отказано во время рейда: эскаролу в бродо, лингвини в белом соусе из моллюсков и запеченные моллюски, дополнив все это несколькими бутылками вина, а в завершение — фрукты и эспрессо.

Все «Тринадцать из Маленького Апалачина» сослались на Пятую поправку, когда их вызвали в суд присяжных. Расследование Хентела кануло в Лету, не принеся ни одного обвинительного заключения или крупицы информации. К несчастью для Хентела, общественный резонанс, вызванный арестами, не помог его предвыборной кампании: он потерпел подавляющее поражение. Для крупных мафиози аресты были пустяковым неудобством. Для правоохранительных органов налет на ресторан продемонстрировал как их неэффективность в борьбе с мафией, так и их жажду публичности.

Траффиканте сказал своему адвокату Фрэнку Рагано, что встреча за обедом была просто посиделкой, чтобы уладить жалобу Марчелло на то, что нью-йоркские мафиози без разрешения вторгаются на его территорию в Новом Орлеане. У нью-йоркских детективов было другое мнение. Некоторые из них считали, что встреча в Ла-Стелле была «побочным» мероприятием для нескольких семей после регулярной встречи боссов мафии страны, которая в то время проводилась раз в пять лет. В том году она прошла в районе Нью-Йорка, без заминки и незамеченной. Другие детективы предполагали, что основной темой встречи небольшой группы в «Ла Стелле» было увеличение численности семьи Марчелло в Луизиане. По другой версии, основной разговор шел о неизлечимо больном Томми «Трехпалом Брауне» Луккезе и о том, кто станет его преемником.

Маленький Апалачин был большей загадкой, чем Апалачин, и еще одним ярким примером снижения уровня осведомленности правоохранительных органов о бизнес-планах и мотивах мафии.

Луккезе, страдавший от опухоли мозга, умер через несколько месяцев в возрасте шестидесяти семи лет. Его похороны стали показательным событием для преступного и высшего мира. Несмотря на скрытые камеры наблюдения, установленные местными детективами и федеральными агентами, на похоронах присутствовали сотни мафиози, а также судьи, политики и бизнесмены. Мафиози демонстрировали свое уважение к выдающемуся кумиру и одновременно презрение к бессильным служителям закона. Еще более тревожным было появление именитых «гражданских лиц», которые чувствовали себя обязанными криминальному вождю и имели причины оставаться в хороших отношениях с его преемниками.

Через два года после смерти Луккезе Вито Дженовезе, сохранивший титул босса во время своего заключения за торговлю наркотиками, умер от сердечного приступа в тюремной больнице в День святого Валентина в 1969 году. Ему был семьдесят один год. Вынужденное изгнание Бонанно и смерть Луккезе и Дженовезе вознесли Карло Гамбино на олимпийские высоты мафии. Он стал верховной фигурой в Комиссии и возвышенным лидером самой большой и влиятельной семьи мафии. Хотя мафия никогда не признавала звания «босс боссов», Гамбино фактически принял на себя всю власть, которая к нему прилагалась.

Успех нью-йоркских боргатов казался безграничным, и десятилетие заканчивалось с неиссякаемым количеством желающих поступить на службу в качестве подручных в предприятие, которое было больше, чем U.S. Steel. В то время мало кто из полицейских начальников был осведомлен или обеспокоен проникновением мафии. Исключение составлял помощник шефа полиции Рэймонд Мартин, который прямо оценил манящую привлекательность Козы Ностра в итало-американских кварталах Бруклина и других районах Нью-Йорка:

«На многих углах улиц в Бат-Бич, во многих закусочных и кондитерских в Бенсонхерсте мальчишки видят, как работают связанные с мафией букмекеры. Они знакомятся с молодыми крутыми парнями, которые являются силовиками мафии. Они слышат рассказы о славе — кто что грабит, кто над кем работает, какая шоу-герл делит постель с каким гангстером, кто кого бьет, о технике рэкета и о том, как легко все это делается, как катятся деньги. Удивительно, что некоторые мальчики ждут посвящения в эти практики с нетерпением первокурсника колледжа, надеющегося на вступление в самое гладкое братство на кампусе. Если им повезет и они наберутся смелости, то, как им кажется, даже они смогут когда-нибудь стать членами этой великолепной, живущей на широкую ногу группы — мафии».

17. Рождение РИКО

На вопрос о своей национальной принадлежности Джордж Роберт Блейки, как в детстве, так и во взрослой жизни, всегда отвечал односложно: «Я американец».

Этот ответ не был основан на раздутом патриотизме. В годы его становления вопрос о родовых корнях Блейки никогда не поднимался его родителями и родственниками. Он родился и вырос в Берлингтоне, штат Северная Каролина, в 1930-40-е годы на Юге, в эпоху непреклонных расовых законов Джима Кроу и деспотичной сегрегации чернокожих. В Берлингтоне, текстильно-производственном городке с населением около 20 000 человек в северной части штата, преобладало различие между семьями: черные они или белые, дворяне из загородного клуба или работяги с мельницы. Жители региона Пьемонт никогда не называли себя ирландско-американскими, немецко-американскими или польско-американскими. Если в Берлингтоне и жили итало- или сицилийско-американцы, то молодой Блейки, предпочитавший, чтобы его называли Бобом, никогда не встречал ни одного из них. Что касается мафии — темы, которая станет доминирующей в карьере Блейки, — то это был иностранный термин, который полностью ускользнул от его внимания до зрелого возраста.

Отец Блейки был техасцем, который после работы банковским экспертом стал президентом Первого национального банка Берлингтона. Блейки были англичанами, стойкими баптистами, которые воевали за Конфедерацию во время Гражданской войны. Мать Боба Блейки была ирландского происхождения и воспитывала его как набожного римского католика. Его отец умер от сердечного приступа в 1945 году, когда Блейки было девять лет, но предусмотрительно оставил его, старшего брата и мать в достаточно комфортных финансовых обстоятельствах. Для получения высшего образования Блейки отправился на север и с отличием окончил Университет Нотр-Дам в Саут-Бенде, штат Индиана. Он специализировался на философии, намереваясь вести спокойную жизнь преподавателя, пока не узнал о мизерных заработках профессора философии в академических кругах. Надеясь завести большую семью (у него будет восемь детей), Блейки переключился на юриспруденцию как на лучший вариант заработка и выиграл стипендию в юридическом факультете Нотр-Дама. Чтобы прокормить себя в эти годы, он работал летом водителем грузовика-пекаря, и контакты на рабочем месте обострили его интерес к трудовому праву. Практические уроки можно было извлечь и за пределами аудитории, работая бок о бок с непримиримыми профсоюзными работниками в пекарне. Блейки обнаружил, что эти «синие воротнички» гордятся экономическими достижениями, которые они получили, вступив в задиристый профсоюз; в то же время они чувствовали себя беспомощными в реформировании его недемократической структуры, которая ограничивала их право выбирать национальных и региональных лидеров.

Блейки сделал тонкости коллективных договоров и профсоюзных уставов своей основной областью изучения, и в 1960 году он окончил университет вторым в своем классе. Вместо того чтобы сосредоточиться на трудовом праве, как он планировал, Блейки был отобран в рамках национальной программы отличия для работы в качестве специального прокурора в Министерстве юстиции в Вашингтоне со скромной зарплатой в 6 500 долларов в год и назначен в отдел по борьбе с организованной преступностью и рэкетом.

Поступив на работу в департамент в конце правления Эйзенхауэра, Блейки провел свой первый год, читая служебные записки и проталкивая бумаги через бюрократические лабиринты. Это был период, когда Министерство юстиции приняло мнение Гувера о том, что итало-американские банды в больших городах были неважным, свободным сборищем преступников. В редких случаях, когда информатор или свидетель пытался добровольно сообщить прокурорам Министерства юстиции информацию о мафии, его отговаривали. «Если кто-то начинал говорить о мафии или употреблять это слово, ему говорили, чтобы он заткнулся, — рассказывает Блейки. — Мафия не имела отношения к делу, и мы хотели услышать только о конкретном преступлении, которое расследовалось».

Эти условия и табу резко изменились, когда в 1961 году генеральным прокурором стал Роберт Кеннеди, вдохнувший жизнь в борьбу с мафией и рэкетом в сфере труда. В юридической школе Блейки прослушал всего один курс по уголовному праву, но у него был солидный опыт применения законов о труде к делам о коррупции в профсоюзах. Когда объем работы увеличился, он быстро разобрался в тонкостях уголовного преследования. Он получил наглядное представление о всепроникающей власти мафии благодаря потоку электронной информации, которую ФБР неожиданно предоставило отделу по борьбе с организованной преступностью департамента. Эти сведения передавались Блейки и другим адвокатам-прокурорам агентами, которые скрывали тот факт, что улики были получены с помощью нелегальных жучков.

«В моей биографии не было ничего, что могло бы подготовить меня к такому наплыву информации о церемониях посвящения, кровавых обрядах, омерте, — говорит он о вновь открывшемся окне в мафию. «Я был потрясен; это не было частью моего сознания».

Отставка Роберта Кеннеди с поста генерального прокурора в 1964 году стала сигналом к уходу Блейки. Вдохновленный Кеннеди, он в течение трех лет посвятил себя беспрецедентной кампании против мафиози и их проникновения в крупные профсоюзы. Но Блейки было ясно, что старое беспечное мышление вновь заразило Министерство юстиции и что новые администраторы сведут борьбу с мафией к минимуму. «Я был на вершине с Кеннеди и не хотел оказаться на дне», — говорил Блейки друзьям.

Вернувшись в Нотр-Дам, он провел следующие два года в качестве доцента, преподавая право и размышляя о своей волнующей работе в Министерстве юстиции. В юридической школе он стал инициатором популярного курса по организованной преступности, который его студенты непочтительно называли «классом гангстеров». Оглядываясь назад, он задается вопросом о долгосрочных достижениях стратегии Роберта Кеннеди. «Мы были кучкой ярких парней, которые усердно работали, но наше влияние было минимальным, — пессимистично заключил он для себя. — Даже ключевое обвинение кампании Роберта Кеннеди — осуждение Джимми Хоффы — не смогло очистить профсоюз рабочих от мафиозного контроля и коррупции. Тюремное заключение Хоффы просто открыло возможности для столь же запятнанных чиновников профсоюза заменить его в незаконных сделках. «Осудили Хоффу, — размышлял Блейки, — что это изменило для профсоюза? Ничего».

Мафия вошла в жизнь Блейки косвенно, через победу Линдона Джонсона на выборах президента над сенатором-республиканцем из Аризоны Барри Голдуотером в 1964 году. В ходе кампании Голдуотер затронул деликатную тему, упрекнув Джонсона и демократов в мягкости по отношению к преступности. После выборов количество насильственных преступлений резко возросло, а число арестов снизилось, что усилило республиканцев и поставило под угрозу перспективы демократов на будущих национальных выборах. Чтобы приглушить нападки партии на его политику борьбы с преступностью и, возможно, отвлечь внимание от ускоряющейся войны во Вьетнаме, Джонсон сделал то, что делают большинство политиков, чтобы погасить политический пожар: он сформировал исследовательскую группу. Комиссия под названием «Президентская комиссия по обеспечению правопорядка и отправлению правосудия», возглавляемая генеральным прокурором Николасом де Б. Катценбахом, поставила своей целью разработку новых стратегий по предотвращению преступности.

В 1966 году было создано девять целевых групп для поиска ответов, и Блейки стал консультантом одной из них, которая занималась анализом организованной преступности. После двух лет исследований и напряженных размышлений вместе с другими членами комиссии Блейки разработал законодательный и правоохранительный план по борьбе с мафией. Его теории не возникли в результате какого-то потрясающего прозрения, а выросли в ходе длительного аналитического процесса осмоса во время мозговых штурмов с двумя другими консультантами — социологом Дональдом Р. Кресси и профессором экономики Томасом К. Шеллингом.

Кресси предоставил ему информацию об организационном составе каждой мафиозной семьи — план, существовавший с момента реорганизации Лаки Лучано в 1931 году. Эта структура защищала руководство мафии от арестов и практически обеспечивала долголетие каждой боргаты благодаря постоянным иерархическим заменам. Блейки видел, что кровные и культурные связи членов мафии укрепляют связь и лояльность, превращая преступные сообщества в настоящие расширенные семьи. Это были определяющие факторы, отличавшие мафию от еврейских и ирландских разношерстных этнических банд, которые были уничтожены в результате внутренних разногласий и усилий правоохранительных органов. Уникальные черты мафии позволяли ей противостоять традиционной полицейской тактике, а также посягательствам и разрушениям.

Благодаря исследованиям Шеллинга Блейки получил более четкое представление о диверсифицированной системе грабежа и наживы мафии, которая также отличала ее от других преступных группировок. Мафиозные семьи, решил Блейки, можно сравнить с хорошо управляемыми, сложными промышленными корпорациями. «Они были зеркальным отражением американского капитализма. Они подражали ему». Мейер Лански, который с гордостью подсчитал, что доходы мафии больше, чем у U.S. Steel, согласился бы с ним.

Как и все юристы его поколения, Блейки был обучен сосредоточиться на индивидуальном обвинении за конкретный поступок или преступление, а не на крупных организациях. «Это взорвало мой мозг, — говорит Блейки об анализе организационных и финансовых основ мафии, проведенном Кресси и Шеллингом. — Я начал видеть то, чего раньше не замечал».

Вместо преследований, сосредоточенных на отдельном мафиози и одном преступном нарушении, Блейки начал мыслить в более широком масштабе: закон или серия законов, которые могли бы уничтожить массовым осуждением целую организацию — мафиозную преступную семью. Прежде чем его идеи успели воплотиться в жизнь, комиссия Катценбаха распустилась в 1967 году, выпустив список предложений и законодательных актов для решения проблемы преступности в стране. Специалисты по борьбе с организованной преступностью, полностью признавая угрозу, исходящую от мафии, рекомендовали выделять больше федеральных средств и рабочей силы для искоренения мафиози в крупных городах. Они также одобрили одно из любимых предложений Блейки: легализовать электронное наблюдение как основной инструмент для надлежащего расследования деятельности мафиози.

Блейки считал себя либеральным демократом, но в 1968 году он стал советником по вопросам преступности Ричарда М. Никсона, кандидата от республиканцев, который в том году выиграл президентский пост. Республиканская администрация, считал Блейки, будет жестче бороться с преступностью, чем демократы, и более восприимчива к его новаторским взглядам на мафию. Получив предложение занять высокий пост в Министерстве юстиции, Блейки отказался от него ради возможности поработать с сенатором Джоном Макклелланом и добиться того, чтобы его радикальные концепции по борьбе с мафией были закреплены в законе. В течение десятилетия после рейда на Апалачин Макклеллан, консервативный южный демократ из Арканзаса, был самым настойчивым сторонником ужесточения законов против организованной преступности и трудового рэкета в Конгрессе.

После работы в комиссии Катценбаха Блейки помог Макклеллану разработать в 1968 году новаторский закон о прослушивании телефонных разговоров и подслушивании. Известный как Раздел III, этот закон впервые дал разрешение Конгресса на электронное подслушивание. До этого в соответствии с неоднозначными законами и судебными решениями федеральные агенты могли перехватывать, но не раскрывать и не использовать в качестве доказательств информацию, полученную в результате прослушивания телефонных разговоров. Из-за этих ограничений тайный электронный шпионаж ФБР и федеральных агентов по борьбе с наркотиками, вероятно, был неконституционным и незаконным. Запрет на прослушку и «жучки», несомненно, мешал федеральным расследованиям многих преступлений, а не только тех, что совершала мафия.

Согласно Разделу III — положению более широкого «Сводного закона о борьбе с преступностью и безопасных улицах», одобренного президентом Джонсоном, — федеральные прокуроры и прокуроры штатов могли обращаться в суд за разрешением на прослушивание телефонных разговоров и установку прослушивающих устройств в соответствии со строгими правилами. Чтобы установить оборудование, прокуроры и агенты должны сначала получить разрешение судьи, представив доказательства того, что есть достаточные основания полагать, что преступление было совершено или планируется. Судью необходимо убедить в том, что электронное наблюдение необходимо, и что другие методы расследования вряд ли будут успешными или слишком опасными. Кроме того, действие судебного ордера на перехват разговоров прекращается через тридцать дней, если только прокуроры не предъявят инкриминирующие результаты первого ордера и не докажут, что его продление жизненно необходимо для текущего расследования.

Против раздела III выступил Американский союз гражданских свобод, назвав его нарушением Билля о правах и представив как оруэлловское расширение полицейских полномочий правительства «Большого брата». Блейки, член ACLU, считал непреклонную позицию организации нелогичной. Он утверждал, что закон не ущемляет гражданских свобод законопослушного населения и является давно назревшим оружием для борьбы с организованной преступностью. «Нашей целью было убрать незаконные прослушки и жучки из подворотен и позволить судам решать, были ли законные и достаточные основания для слежки. Мы наложили на правительство жесткие ограничения, и это является защитой гражданских свобод».

Выступая за электронное наблюдение, Блейки подчеркнул еще один важный момент: свидетельства из уст самого обвиняемого, полученные с помощью «жучка» или прослушки, бесконечно более надежны и точны, чем показания информаторов, которые могут солгать, чтобы получить мягкий приговор за собственные преступления.

В 1968 году тридцатидвухлетний Блейки был готов принять законодательный блокбастер против мафии, когда Макклеллан, будучи председателем, назначил его главным юрисконсультом подкомитета Сената по уголовному законодательству и процедурам. Ранее, будучи консультантом Макклеллана по разделу III, Блейки убеждал сенатора выступить спонсором более широкого пакета антимафиозных законов. В тот год Конгресс был занят принятием Всеобъемлющего закона о борьбе с преступностью и спорами об электронном наблюдении, и Макклеллан посчитал, что время для обсуждения и принятия более широкого пакета законов, направленных на борьбу с мафией, было неблагоприятным. «Полбуханки сейчас лучше, чем совсем без нее», — сказал он после победы над разделом III.

Джону Макклеллану было семьдесят три года, он был старше Блейки более чем на сорок лет, когда они начали оформлять предложения последнего в законодательную форму. В течение пятнадцати лет, с середины 1950-х годов, Макклеллан был знаком с мафиози не понаслышке, председательствуя на многочисленных расследованиях, посвященных коррупции в профсоюзах, рэкету и другим проступкам мафии. На этих слушаниях лицо сенатора обычно представляло собой бесстрастную маску. Внутри же он кипел, негодуя на несговорчивых и наглых мафиози, которые открыто бросали вызов правительству и считали себя законом для самих себя. Упорный христианский фундаменталист, Макклеллан обладал ветхозаветным чувством праведности и в целом представлялся добрым и внимательным человеком, но искренне верившим в добро и зло и в наказание для злодеев.

Представляя в Конгрессе первую конкретную меру по борьбе с мафией, Макклеллан выразил другим законодателям свое мнение о том, что ее принятие является абсолютной моральной необходимостью. Предвидя ожесточенную борьбу за гражданские свободы в связи с расширением полномочий правительства по проведению расследований, Макклеллан подготовил готовое опровержение: «Общественность требует, чтобы мы признали, что право общества на безопасность превосходит право преступника на свободу. Когда силы добра и мира сталкиваются с силами зла и насилия, что-то должно уступить».

Будучи ловким законодателем, Макклеллан включил меры, направленные непосредственно против мафии, в один из законов или разделов более крупного законопроекта о борьбе с преступностью, получившего широкую поддержку. Такая тактика была призвана повысить шансы на выживание закона об организованной преступности в процессе принятия поправок и достижения политических компромиссов в обеих палатах Конгресса. Общий закон был назван «Закон о борьбе с организованной преступностью 1970 года». Для Макклеллана и Блейки суть закона, сердце их плана, заключалась в положениях, обозначенных как раздел «Организации, связанные с влиянием и коррупцией рэкетиров». Сокращенное название закона — РИКО, а его странное название было намеренным. Блейки отказывается объяснять причину появления аббревиатуры РИКО. Но он — любитель криминального кино и признается, что один из его любимых фильмов — «Маленький Цезарь», снятый в 1931 году по мотивам жизни Аль Капоне. Эдвард Г. Робинсон сыграл главного героя, безжалостного мафиози, чье вымышленное прозвище — неожиданно для Блейки — было Рико. Язвительная характеристика взлета и падения Рико, данная Робинсоном, стала прототипом для гангстеров в кино. Умирая в переулке после схватки с полицией, Маленький Цезарь произносит одну из знаменитых голливудских заключительных фраз — также подразумеваемое послание Блейки к мафии: «Мать милосердия — это конец Рико?».

До появления РИКО подавляющее большинство мафиозных боссов, подчиненных, консильери и капо были эффективно защищены от ареста. Занимая командные посты, они отдавали приказы, но никогда лично не совершали преступлений. Доказать в суде причастность этих лидеров к действиям, совершенным их подчиненными, было практически невозможно по существующим федеральным законам и законам штатов о заговоре. Именно подчиненные — солдаты, подельники, подражатели — выполняли грязную работу, и именно их иногда ловили на убийствах, торговле наркотиками, вымогательстве у ростовщиков, букмекерстве, угонах и других преступлениях. В условиях нерушимого кодекса омерты успешное судебное преследование высокопоставленных мафиози было сложным, если не невозможным делом.

Макклеллан и Блейки хотели изменить уравнение и упростить задачу по пробиванию защитных стен, окружающих мафиозных правителей. Суть закона РИКО сводилась к двум словам: «схема» и «предприятие». Прокуроры могли предъявить обвинения и осудить большие группы мафиози, доказав, что они участвовали в «схеме» преступлений, совершенных от имени организации, «предприятия». Под «схемой» понимались два или более преступлений федерального или государственного масштаба, связанных с «предприятием» и совершенных в течение значительного периода времени. Понятие «предприятие» было широким и включало в себя незаконные объединения, такие как мафиозные семьи или банды, а также коррумпированные профсоюзы и корпорации.

Таким образом, РИКО давало прокурорам возможность разрушить иерархию семьи одним обширным обвинительным заключением, вместо того чтобы концентрироваться на низкоуровневых бродягах, привлеченных к ответственности по относительно незначительным обвинениям. Что еще более важно, по РИКО впервые можно было осудить босса, если было доказано, что он был связан с преступным сообществом. Доказательств того, что босс или капо получал долю от добычи или был услышан, организуя деятельность предприятия, было достаточно для вынесения обвинительного приговора. Любой, кто планировал или получал сообщение о преступлении, связанном с предприятием, был так же виновен, как и преступник.

По сути, закон объявлял вне закона основополагающие и укоренившиеся операционные процедуры мафии. Согласно РИКО, совершение или соучастие в любых двух из двадцати перечисленных преступлений, даже за период более десяти лет, могло привести к осуждению обвиняемого за участие в качестве члена предприятия, рэкетирской организации. Категории преступлений охватывали участие практически во всех мыслимых незаконных правонарушениях или сговорах: убийства, похищения, торговля наркотиками, грабежи, ростовщичество, азартные игры, взяточничество, вымогательство, хищения из профсоюзных фондов, мошенничество, поджоги и фальшивомонетничество.

Были и другие новаторские положения для прокуроров. Обычно, за исключением убийства, обвинение подозреваемому должно быть предъявлено в течение пятилетнего срока после совершения большинства федеральных преступлений. РИКО расширил пятилетний срок давности почти до бесконечности, в зависимости от того, когда было совершено последнее, а не первое преступление в рамках предприятия. Еще одним преимуществом для прокуроров стало разрешение использовать предыдущие приговоры, вынесенные в судах штатов, в качестве части федеральных обвинений против подсудимого. Это оружие применялось на основании теории, согласно которой прежнее преступление теперь наказывалось в соответствии с элементами федерального закона «предприятие» и «схема рэкета» и освобождалось от двойной ответственности, когда обвиняемого дважды судили за одно и то же преступление. А РИКО предусматривал драконовские наказания, в основном до сорока лет для боссов и других лиц, занимающих руководящие должности, и максимум пожизненное заключение без права досрочного освобождения, если убийство было совершено в целях содействия предприятию.

Чтобы разрушить экономические основы мафии, длинная рука РИКО протянулась в гражданскую и антимонопольную сферы. Закон позволял правительству конфисковывать награбленное и припрятанное гангстерами имущество, а также забирать их дома, недвижимость и банковские счета, если они были плодом преступлений. Короче говоря, цель заключалась в том, чтобы лишить организованную преступность прибыли. В качестве революционного шага к преодолению контроля или влияния мафии в профсоюзах РИКО содержала антимонопольное положение о гражданских исках со стороны правительства. Без необходимости уголовного процесса Министерство юстиции могло подать в федеральный суд ходатайство о том, чтобы весь национальный профсоюз или местный (филиал профсоюза) был поставлен под федеральный надзор, а его лидеры отстранены от власти. Чтобы очистить профсоюзы от рэкетиров, правительство должно будет сначала доказать судье, что профсоюзы или местные отделения связаны с деятелями организованной преступности.

Наконец, чтобы взломать код омерты, Макклеллан и Блейки разработали новаторскую программу защиты свидетелей, которая предоставляла иммунитет от судебного преследования сотрудничающим свидетелям. Блейки считал, что мафиози и пособников мафии, которым грозили длительные тюремные сроки по РИКО, можно превратить в свидетелей и информаторов. Потенциальные перебежчики с большей вероятностью перейдут на другую сторону, будут помогать и давать показания в пользу обвинения, если угроза мести со стороны мафии будет устранена или хотя бы уменьшена. С помощью программы защиты свидетелей правительство могло бы поощрять перебежчиков, обеспечивая безопасность им и их близким родственникам и помогая им начать новую жизнь вдали от прежнего окружения.

Чтобы преодолеть активное противодействие предложениям как антитрудовым, антигражданским и чрезмерно карательным, Макклеллан заручился широкой поддержкой как консервативных, так и умеренных республиканцев и демократов. Их привлекало то, что главными целями РИКО было изгнание мафии из легальных предприятий и профсоюзов. Одобрение Сенатом всего законопроекта, включая РИКО, прошло относительно легко. Самым большим препятствием стал представитель Эмануэль Селлер, либеральный демократ из Нью-Йорка, который был председателем судебного комитета Палаты представителей и возглавлял борьбу против РИКО. Селлер рассчитывал ослабить и выхолостить раздел РИКО в сводном законопроекте с помощью парламентского механизма конференц-сессий. Когда Палата представителей и Сенат принимают разные версии законопроекта, представители обоих органов встречаются на «конференциях», чтобы сгладить разногласия, договорившись об идентичных формулировках и единой версии.

Прежде чем представить свой законопроект в Сенат, хитрый Макклеллан позволил Селлеру внести в законопроект Палаты представителей поправки, изменяющие спорные части закона, не связанные с РИКО. Споры по другим аспектам законодательства служили в качестве громоотводов, отвлекая внимание Селлера от существенного изменения РИКО в предложенном им законопроекте Палаты представителей. Селлер ожидал, что его возражения, не связанные с РИКО, заставят Макклеллана созвать конференцию, что даст ему возможность заблокировать или существенно изменить РИКО к своему удовлетворению. Но Макклеллан удивил его, приняв измененный вариант Палаты представителей. Поскольку одобренные законопроекты Сената и Палаты представителей были идентичны, необходимость в конференции, на которую рассчитывал Селлер, отпала. Сенатор из Арканзаса перехитрил его.

В 1970 году Закон о борьбе с организованной преступностью был принят без дальнейших поправок. После двух лет публичных слушаний, ловких переговоров и доработок РИКО был принят в полном объеме и стал законом страны.

«Я был чертежником, а Макклеллан — архитектором, — вспоминает Блейки. — Без его тонкости, политического понимания и рвения этого никогда бы не случилось».

Блейки получил свой закон, но оказался в тупике. Никто из федеральных правоохранительных органов не хотел использовать РИКО. Осторожные прокуроры не решались первыми применить непроверенный закон, опасаясь, что его объявят неконституционным и отменят их приговоры. Ни один прокурор не хотел отказываться от легких дел и почти гарантированных обвинительных приговоров по существующим законам, экспериментируя с уголовными положениями РИКО. Гражданские положения РИКО были одинаково неприемлемы для прокуроров и агентов ФБР. «Все они были стрелками; гражданское судопроизводство для них — это для слабаков, — понял Блейки. — Они хотели арестовывать, а не вручать повестки». Как странствующий оптимистичный евангелист новой религии, Блейки донес обещание РИКО до агентов и чиновников ФБР и прокуроров в прокуратурах по всей стране. Везде его встречали одинаково: на него смотрели как на нечетко мыслящего профессора колледжа, не имеющего отношения к Вашингтону бюрократа, распространяющего непрактичную панацею. «Мы приняли законопроект и думали, что он будет реализован, — жаловался Блейки. — Но когда я объясняю, как законно его использовать, на меня смотрят как на сумасшедшего».

Самый разочаровывающий отказ и самая неловкая встреча произошли в престижной прокуратуре США на Манхэттене. По крайней мере, там он рассчитывал на поддержку, поскольку каждый бдительный прокурор понимал, что столичный район Нью-Йорка давно стал оплотом мафии. Утром 1 ноября 1972 года он как раз произносил речь о достоинствах РИКО, когда Уитни Норт Сеймур-младший, прокурор США по региону, поднялся на ноги. Потомок нью-йоркской патрицианской семьи и высшее должностное лицо федеральных правоохранительных органов этого региона, Сеймур в резкой форме приказал Блейки покинуть конференц-зал. «Вы не знаете, о чем говорите, — вспоминал Блейки, как Сеймур принижал его. — Вы тратите время мое и моих помощников. Убирайтесь».

Спустя годы Сеймур признал, что он и многие из его старших прокуроров сомневались в ценности и конституционности РИКО. «Оглядываясь назад, мы были на сто процентов неправы, — признал он. — Наверное, так бывает, когда сталкиваешься с чем-то новым». Однако Сеймур настаивает на том, что, не соглашаясь с профессором права, он относился к нему вежливо.

Блейки объясняет этот горький опыт тем, что РИКО была детищем советников, не входящих в Министерство юстиции. «В Нью-Йорке и других подразделениях Министерства юстиции бытовало элитарное мнение, что они самые лучшие и самые умные, когда речь идет о нововведениях в правоохранительной сфере, и превосходят посторонних. Большинство из них считали, что знают все».

К своему еще большему ужасу, Блейки, который все еще был главным юристом подкомитета Макклеллана, обнаружил, что ни прокуроры, ни ФБР не использовали эффективно Раздел III, свои новые полномочия по электронному наблюдению, утвержденные Конгрессом. Прекратив свою сомнительную с юридической точки зрения программу прослушивания в середине 1960-х годов, ФБР в начале 1970-х возобновило использование прослушки и подслушивающих устройств с разрешения суда, но в ограниченном масштабе, в основном ограничиваясь делами о быстрых азартных играх. Букмекерские расследования были легкими, приводили к многочисленным арестам и бессмысленной статистике обвинительных приговоров; но все, кто разбирался в правоохранительных органах, знали, что осуждение организаторов азартных игр низкого уровня имело минимальный эффект для ослабления мафии.

Одержимое количеством арестов, руководство ФБР возражало против длительного электронного наблюдения за мафиози как дорогостоящего, отнимающего много времени и статистически непродуктивного. Прослушка или жучок могли связать шесть агентов, работающих в три смены ежедневно в течение тридцати и более дней, без гарантированного результата. Выбрав легкий путь, начальство предложило агентам сосредоточиться на грабителях банков. Иногда эти усилия граничили с абсурдной пародией на «Кейстоун Копс». В Нью-Йорке и других городах агенты ФБР наперегонки с местной полицией участвовали в ограблениях банков, чтобы установить юрисдикцию в делах, которые обычно было легко раскрыть.

В своих речах о РИКО, обращенных к агентам и руководителям на учебных занятиях в академии ФБР в Квантико, штат Вирджиния, Блейки говорил о том, что Раздел III был предназначен для длительных и глубоких расследований, и его не слушали. «Они мыслили упрощенно, как полицейские, раскрывающие отдельные преступления, а не как системно разрушающие семьи мафии».

Атрофированное мышление ФБР в отношении приоритетов расследования раздражало многих федеральных прокуроров в 1970-х годах, но никто не хотел бросать вызов уважаемому в обществе и потенциально мстительному ведомству. Одинокий несогласный появился в июле 1976 года, когда высокопоставленный федеральный чиновник в Нью-Йорке Дэвид Г. Трейгер назвал бюро «страдающим от артериосклероза» и «не идущим в ногу» с основными целями федеральных прокуроров. Трэгер был прокурором США по Восточному округу штата Нью-Йорк, в который входят Бруклин, Квинс, Стейтен-Айленд и Лонг-Айленд. Его мнение во многом совпадало с критикой Блейки относительно общей компетенции бюро, хотя организованная преступность не входила в число главных проблем Трэйгера. «Большинство дел, которые они [ФБР] нам приносят, незначительны, — сказал он в интервью New York Times. «Они тратят ресурсы на пустяки, и я не думаю, что у них есть способности или люди для выполнения работы в тех областях, которые мы считаем приоритетными — коррупция среди чиновников и преступления «белых воротничков»».

Что касается Коза Ностра, Трэйгер утверждает, что правительство плохо справляется со своей работой. Он возлагал вину на специальные независимые подразделения, Ударные группы по борьбе с организованной преступностью, которые были созданы в крупных городах Министерством юстиции для координации и руководства преследованиями мафии. Эти ударные силы, утверждал Трэйгер, были укомплектованы в основном неопытными адвокатами и «умирали», так и не добившись успеха в борьбе с мафией.

Собственная статистика правительства наглядно демонстрирует неэффективность первых ударных групп. В конце 1970-х годов, после десяти лет существования, прокурорам ударных групп так и не удалось предъявить обвинение или осудить высокопоставленного деятеля мафии. За кем же охотились ударные группы и ФБР? В основном за мелкими игроками и ростовщиками. И здесь результаты оказались плачевными. Анализ, проведенный Конгрессом, показал, что 52% приговоров не привели к тюремному заключению. И почти 60% осужденных — в подавляющем большинстве мелкие солдаты и подельники — получили мягкие приговоры, не превышающие двух лет.

Блейки был невысокого мнения о большинстве руководителей этих новых ударных отрядов, чьим приоритетом и целью было преследование мафии. Он читал лекции, уговаривал и убеждал адвокатов ударных групп использовать РИКО как свое главное оружие. Реакция на него была неизменно отрицательной. «Звучит неплохо, — говорили прокуроры, — но я не хочу рисковать, пробуя что-то новое и заваливая хорошее дело».

Будучи прокурором Восточного округа, Трэйгер курировал одну из крупнейших юрисдикций Министерства юстиции, район Нью-Йорка, кишащий мафиози. Однако он также отказался использовать свои прокурорские полномочия для борьбы с мафиози, экспериментируя с РИКО. Тем не менее Трейгер, прокурор-изменник, попытался через самую влиятельную газету страны, New York Times, заявить о том, что ФБР устарело в своих антикриминальных и антимафиозных стратегиях. Как и предупреждения Блейки, предупреждения Трэйгера были полностью проигнорированы теми, кто принимал решения в Министерстве юстиции и ФБР.

Прежде чем Боб Блейки отправился в свои разочаровывающие путешествия по пропаганде РИКО, 15 октября 1970 года он испытал огромную гордость. В этот день он присутствовал в Белом доме, когда президент Никсон подписал закон о борьбе с организованной преступностью и РИКО. Спустя годы Блейки осознал сюрреалистические последствия этого торжественного подписания. Непонятный пункт законопроекта расширял рамки и виды иммунитета от судебного преследования, который Конгресс мог предоставить свидетелям, дающим показания на слушаниях в Сенате и Палате представителей. Благодаря этому неоспоримому и едва заметному положению Джон В. Дин III, бывший советник президента Никсона, согласился дать показания перед комитетом Сената в 1973 году, который проводил расследование в отношении президента. Дин рассказал, что Никсону было известно о попытках скрыть причастность Белого дома к взлому штаб-квартиры Демократической партии в комплексе Уотергейт в Вашингтоне в 1972 году. Пользуясь лишь ограниченной неприкосновенностью, Дин впоследствии был осужден за препятствование правосудию и участие в сокрытии. Однако его откровения перед сенатским комитетом сыграли важную роль в том, что Никсон ушел в отставку с поста президента в 1974 году, а не подвергся импичменту со стороны Конгресса в связи с Уотергейтским скандалом.

Ирония первого триумфа РИКО не осталась незамеченной Блейки.

Когда Никсон подписал законопроект, он передал документ Джону Митчеллу, генеральному прокурору, и сказал: «Идите и поймайте мошенников, — вспоминал Блейки. — И кто были самыми известными людьми, попавшими под действие этого закона, — Ричард Никсон и Джон Митчелл».

18. День единства

Понедельник, 28 июня 1971 года, был создан специально для Джозефа Энтони Коломбо. Джо Коломбо был в приподнятом настроении, а ясная, относительно прохладная погода идеально подходила для его плана — массового митинга итало-американского единства в центре Нью-Йорка. Приятная температура в тот полдень обеспечит огромную аудиторию, которая будет восторженно аплодировать тому, что Коломбо считал кульминацией праздника, — его телевизионной речи.

Когда Коломбо готовился к знаменательному дню, РИКО, закон о борьбе с мафией, был в силе уже почти год, и правоохранительные органы его игнорировали. Для Коломбо РИКО был неважен, а аббревиатура закона, вероятно, означала для него не больше, чем мужское прозвище. Крупные мафиози и их внимательные адвокаты не беспокоились о законе, который привлекал к себе мало внимания и не соблюдался. Как и Джо Бонанно, нью-йоркские боссы и их лейтенанты знали, что действуют внутри нестабильного вулкана, и наибольшую опасность для их жизни представляют внутренние извержения завистливых и мстительных соперников, а не внешние нападения ФБР или полиции.

Никто из боссов не трусился в своем логове, опасаясь укусов РИКО. Напротив, в 1970 году, пока РИКО принимался в Конгрессе, Джо Коломбо организовал национальную кампанию — неуловимую контратаку, чтобы защитить мафию. В отличие от обычных мафиози, избегающих огласки, Коломбо начал обхаживать СМИ, утверждая, что его и многих других итало-американцев ложно очерняют из-за их этнического происхождения. В сорок восемь лет Коломбо находился на волне беспрецедентного карьерного успеха и широкой общественной популярности. Он был крестным отцом одной из пяти нью-йоркских мафиозных семей и одновременно основателем и лидером Итало-американской лиги гражданских прав — организации, которую поддерживали государственные чиновники, руководители корпораций и деятели шоу-бизнеса.

Это был неслыханный триумф — одновременно управлять боргатой и быть признанным гражданским лидером и пионером в области гражданских прав. Джо Коломбо удалось добиться этого.

Незадолго до полудня десять тысяч человек устремились в Колумбус-Серкл у входа в Центральный парк на второй ежегодный митинг в честь Дня итальянского единства. Гигантская статуя Христофора Колумба, возвышающаяся над колонной на высоте восьмидесяти футов, смотрела вниз, пока телохранители расчищали Коломбо путь к сцене для ораторов. Улыбаясь и махая руками, Коломбо медленно шел мимо поклонников, желающих ему добра, стремящихся дотронуться до него или пожать ему руку, мимо пластиковых красно-бело-зеленых бантов и серпантина — цветов итальянского флага.

В шуме огромной толпы и музыке оркестра, пульсирующей из громкоговорителей, очевидцы услышали три приглушенных хлопка, похожих на слабые взрывы петард. Это были выстрелы из старинного пистолета 32-го калибра. Пули впились в голову и шею Коломбо. Он упал на землю. Кровь хлестала изо рта и ушей, а Коломбо лежал неподвижно, необратимо парализованный; его мечты о верховенстве в преступном мире, национальной респектабельности и политическом влиянии разбились вдребезги.

Джо Коломбо не был чужд насилию. Выросший в Южном Бруклине, одном из рассадников мафии, он с ранних лет познал призрак гангстерского правосудия. Когда ему было шестнадцать, его отец, Тони, человек с большой буквы, рано и жестоко погиб из-за какого-то проступка мафии. В знак сицилийской мести тела отца и его подруги были найдены связанными и привязанными на заднем сиденье автомобиля.

Во время Второй мировой войны Коломбо был призван в береговую охрану и прослужил три года, после чего был досрочно демобилизован, страдая от «психоневроза». Этот недуг друзья приписали его театральным способностям, поскольку впоследствии он никогда не проявлял ни малейших признаков душевного расстройства. Недолго поработав грузчиком в насыщенных гангстерами бруклинских доках, он переключился на игру в кости, а затем нашел свое призвание в качестве опытного киллера для банды Джо Профачи. Инсайдеры мафии приписывают Коломбо участие в отряде, который завалил не менее пятнадцати жертв, чтобы решить самые неприятные проблемы Профачи.

Война братьев Галло против Джо Профачи в начале 1960-х годов оказалась ступенькой для продвижения Коломбо по карьерной лестнице. Он остался верен Профачи в борьбе с мятежными Галло, а после смерти старого босса, похоже, поддержал Джо Маглиокко в его неудачном стремлении возглавить боргату. За блестящую службу в качестве киллера в группировке Профачи-Маглиокко Коломбо получил повышение и стал руководить командой в качестве капо. Но в борьбе за власть между боссами нью-йоркских семей он переметнулся на другую сторону. Вместо того чтобы подчиняться Маглиокко, он организовал двойную подставу, предупредив Карло Гамбино о заговоре с целью убийства Гамбино и Томми Луккезе, задуманном Джо Бонанно при содействии Маглиокко. Гамбино перехитрил Бонанно и стал правящей личностью в Комиссии мафии. Впечатленный сутяжничеством Коломбо, Гамбино, стареющий глава крупнейшей нью-йоркской семьи, принял его в качестве протеже. Безоговорочное одобрение дона Карло в 1964 году устранило всякую оппозицию восхождению Коломбо на трон в качестве босса старой банды Профачи. Боргата из двухсот бойцов и более тысячи подельников была быстро переименована в мафиозных кругах. Она стала семьей Коломбо.

То, что Коломбо стал крестным отцом семьи и получил право голоса в Комиссии в сравнительно молодом возрасте сорок одного года, вызвало недовольство старожилов мафии. Прослушка ФБР в офисе Сэма Водопроводчика ДеКавальканте, босса маленькой семьи из Нью-Джерси, названной в его честь, показала, как он говорил неизвестному абоненту о невыдающейся квалификации Коломбо и суждениях Гамбино. «Он был просто раздолбаем», — сказал Сэм Водопроводчик о Коломбо, пренебрежительно отозвавшись о нем на сленге мафии как о мелком картежнике и игроке в кости. — Да, он всегда висел на плече у Карло», — ответил недовольный голос на другом конце телефонной линии.

Боссы постарше могли бы позавидовать быстрому восхождению Коломбо, но он знал, как исполнить роль Цезаря из устоявшейся семьи. Улучшив свой внешний вид, он облачил свою коренастую фигуру в консервативные костюмы, приглушенные галстуки и сшитые на заказ рубашки, стараясь выдать себя за преуспевающего бизнесмена. В качестве еще одной эмблемы респектабельности среднего класса он занялся гольфом, вместо того чтобы играть в бильярд с мальчишками. Настоящие доходы Коломбо получал от незаконных миллионных азартных игр, ростовщичества, угонов и мошенничества, но чтобы казаться легальным, он стал «продавцом» в бруклинской компании по продаже недвижимости, принадлежавшей одному из членов его преступной семьи. В одночасье новый венчурный капиталист стал партнером в похоронном бюро и цветочном магазине. Это были популярные «подставные» профессии для мафиози, и обеими управляли наемные работники. Фиктивные доходы от работы продавца и инвестиции, которые можно было оправдать перед налоговой службой, позволили Коломбо вести образ жизни, подобающий его мафиозному званию. Он перевез жену и пятерых детей в просторный двухуровневый дом в итало-американском районе Бенсонхерст, бруклинской версии Маленькой Италии для среднего класса. Для более элегантного и буколического уединения он приобрел поместье площадью пять акров у реки Гудзон, в ста милях от города.

Американец во втором поколении, Коломбо гораздо лучше говорил по-английски, чем дон Карло Гамбино и другие боссы-иммигранты, чья речь была с сильным акцентом и грамматически искаженной. Кроме того, Коломбо не боялся вступать в схватку с представителями правоохранительных органов и говорить свое мнение.

В 1964 году, после того как был застрелен солдат из семьи Коломбо, Альберт Сидман, работавший в то время инспектором нью-йоркской полиции, попросил Коломбо добровольно явиться в бруклинский участок. К удивлению Сидмана, новый босс мафии явился один, без адвоката, и без обиняков обрушился на Сидмана. — Если бы я был еврейским бизнесменом, вам бы и в голову не пришло вызывать меня сюда по делу об убийстве, — вспоминал Сидман, как Коломбо обрушился на него с яростью. — Но поскольку мое имя итальянское, это совсем другое дело. Я мафиози, а не такие хорошие люди, как вы».

Перед уходом, так и не предоставив никакой информации об убийстве, Коломбо обрушил на Сидмана еще один словесный шквал. «Вы откидываетесь назад за этим большим столом и думаете. Этот парень сидит здесь и кормит меня репликами. Он не кто иной, как двуличный жирондист, пытающийся выглядеть респектабельно». Что ж, вы ошибаетесь. Я американский гражданин первого класса. У меня нет значка, который делает меня официальным хорошим парнем, как вы, но я зарабатываю на жизнь таким же честным трудом. Я продавец недвижимости. У меня есть семья, которую нужно содержать».

Шесть лет спустя Коломбо преподнес еще более дерзкий сюрприз. Его сын, Джозеф-младший, в апреле 1970 года был обвинен в редком федеральном преступлении: сговоре на сумму 300 000 долларов с целью переплавки никелевых монет и продажи их как серебряных слитков. Вместо обычной тактики мафии — нанять дорогостоящих адвокатов, чтобы добиться оправдания в суде, — Коломбо стал устраивать демонстрации и пикеты у офисов ФБР на Манхэттене. В пикетах участвовали в основном члены «Боргаты Коломбо», их подражатели и родственники, раздававшие листовки с обвинениями бюро в антиитальянской направленности и преследовании итало-американцев по вымышленным обвинениям.

Почти ежедневные акции протеста, организованные Коломбо, совпали с широко распространенным национальным волнением из-за войны во Вьетнаме и растущим выступлением афроамериканцев, латиноамериканцев и феминисток за гражданские права и равенство. Поскольку Нью-Йорк был вихрем национальных и международных средств массовой информации, нововведение, когда известный босс мафии давал обширные интервью по телевидению, радио и в печати, превратило Коломбо в медийную знаменитость. Он стал часто появляться в новостях и ток-шоу, излагая свои взгляды на то, что «мафия — это миф», созданный правоохранительными органами и прессой, и что итало-американцы, как и чернокожие американцы и другие меньшинства, стали жертвами предвзятости и жестокости со стороны ФБР и полиции. Эта точка зрения, легкомысленно высказанная Коломбо и в некоторой степени поддержанная искренними, видными итало-американцами, нашла отклик в итальянской общине. Недоверие к властям и правительственным учреждениям, подогреваемое оппозицией войне во Вьетнаме, росло, и общество остро осознавало, что правительство нарушает гражданские права многих групп населения и безразлично к ним относится.

Сын Коломбо был оправдан по делу о серебряном заговоре, благодаря стандартному развитию событий в процессах, связанных с мафией. Ключевой свидетель против 26-летнего Джо-младшего, бывший подражатель по имени Ричард Саломон, резко изменил свое мнение на свидетельском кресле, отказавшись от прежних уличающих показаний и внезапно заявив, что молодой Коломбо ничего не знал об этой схеме. После победы в суде Коломбо-старший активизировал свой личный крестовый поход. Менее чем за год он создал и возглавил Итало-американскую лигу гражданских прав, в которой, по его словам, насчитывалось 45 000 членов и 52 отделения по всей стране. Выступления Коломбо и его последователей против ФБР, правоохранительных органов в целом и прессы убедили тысячи добропорядочных итало-американцев в том, что их сообщество несправедливо клеймят как мафию.

«Президент сбивает нас с ног, генеральный прокурор ненавидит наши кишки», — провокационно заявлял Коломбо в ночных телевизионных ток-шоу. В задумчивой статье в журнале Harper's Magazine Коломбо, изображая из себя оскорбленного защитника своей общины, спрашивал: «Неужели в Нью-Йорке только итальянцы совершают преступления?» Арестованный тринадцать раз, Коломбо имел полицейское досье за мелкие проступки, связанные с азартными играми. Избежав осуждения за крупные преступления, он мог с полным основанием утверждать, что власти бездоказательно оклеветали его как гангстера из организованной преступной группировки. «Я не родился свободным от греха, — гремел он, — но я точно не могу быть всем тем, о чем говорят люди: у меня в подвале есть камеры пыток, я убийца, я глава всех шейлоков, всех букмекеров, я нажимаю на кнопки, у меня есть предприятия в Лондоне, в аэропорту, я получаю оттуда семь-восемь миллионов долларов в год дохода. Кого они обманывают и как далеко они зайдут, чтобы обмануть общественность?»

Заявление Коломбо о том, что его плохое обращение является типичным для законопослушных итало-американцев, имело мгновенный успех. Почти в одночасье лига — то есть Коломбо — стала предвыборным оружием, признанным и уважаемым политиками. На первом митинге в честь Дня единства в июне 1970 года темой стало «восстановление достоинства, гордости и признания каждого итало-американца». По оценкам, пятьдесят тысяч человек приветствовали Коломбо и других ораторов на Коламбус-Серкл, когда они доносили эту мысль. Учитывая быстрый рост лиги, выборные должностные лица быстро отреагировали на ее потенциальную силу голоса. Губернатор Нью-Йорка Нельсон Рокфеллер и десятки более мелких политиков поспешили принять почетное членство в лиге. На митинге четыре конгрессмена и заместитель мэра Нью-Йорка поднялись на трибуну вместе с Коломбо, чтобы поддержать цели лиги по предотвращению дискриминации и клеветы в отношении итало-американцев. Благодаря лоббистским усилиям лиги губернатор Рокфеллер и генеральный прокурор Никсон Джон Митчелл добились официального запрета на использование слова «мафия» всеми правоохранительными органами, находящимися под их юрисдикцией.

Голливуд тоже почувствовал на себе гнев Коломбо. Не успела компания Paramount приступить к съемкам первого из своих фильмов «Крестный отец», как Коломбо разослал пресс-релиз с угрозами. Охарактеризовав роман Марио Пьюзо, по которому был снят фильм, как «надуманный и клеветнический» рассказ об италоамериканцах, он предостерег продюсеров от использования слов «мафия» и «Коза Ностра» и изображения итальянцев как аморальных преступников. Для дополнительного давления Коломбо убедил дюжину выборных должностных лиц предупредить студию, чтобы они изобразили итальянцев более позитивно, чем они были представлены в романе. Зная, что головорезы из профсоюза мафии могут сорвать график съемок, Парамаунт успокоила Коломбо: вместо слов «мафия» и «Коза Ностра» в сценарии появились слова «семья» и «синдикат». И, возможно, в стремлении к аутентичности и по доброй воле Джо Коломбо, продюсеры наняли в качестве массовки нескольких парней босса мафии. Актер Джеймс Каан, сыгравший Сонни Корлеоне, сына крестного отца, которого изобразил Марлон Брандо, провел немало времени, общаясь с одним из капо Коломбо, Кармином «Змеем» Персико, отъявленным убийцей. Игра Каана в фильме вызвала восторженные отзывы.

В финансовом плане уникальная лига Коломбо, казалось, была на пути к успеху. Фрэнк Синатра, имевший склонность к общению с мафиози, выступил в качестве хедлайнера на мероприятии в Мэдисон-сквер-гарден, которое собрало для организации 500 000 долларов. Благотворительный ужин в Лонг-Айленде принес 100 000 долларов. Но поразительные достижения Коломбо в лиге стали вызывать неприятие среди его собратьев по мафии. Недовольство некоторых мафиози было вызвано как затаившимся зеленоглазым монстром зависти, так и вездесущей жадностью. Они были уверены, что значительная часть средств и взносов, собранных лигой, уходит в частную казну Коломбо, и обижались, что им не дают поучаствовать в новом рэкете. Всемогущий дон Карло Гамбино был озабочен другим: успех лиги и барабанный бой доносов и пикетов Коломбо раззадоривали дремлющие ФБР и полицейские департаменты. Незадолго до второго митинга Коломбо выплеснул еще больше яда на ФБР. Он обвинил бюро в том, что оно намеренно поощряет использование слов «мафия» и «Коза Ностра», чтобы оправдать свою неадекватность в расследованиях. «Когда они что-то не раскрывают, это потому, что существует тайная организация, в которую они до сих пор не проникли, — насмешливо сказал он. — Вы не можете решить проблему, поэтому обвиняете кого-то. Вы придумываете ярлыки».

Беспрестанные атаки Коломбо становились неосмотрительными, привлекая внимание, которое могло вызвать обратную реакцию, говорил Карло Гамбино своим доверенным лицам. В итоге, опасался он, следователи начнут наносить удары по всем семьям. Гамбино явно поддерживал своего протеже в 1970 году на первом митинге в честь Дня единства, разослав сообщение, что все грузчики на нью-йоркской набережной должны получить выходной, чтобы посетить митинг. В преддверии второго митинга Гамбино издал директиву: грузы должны двигаться, и никаких отгулов в доках. Более того, Пол Варио, капо Луккезе и союзник Гамбино, неожиданно ушел с поста директора по членству в Лиге, что стало явным признаком отказа Луккезе от поддержки. Последний знак недовольства дона Карло прозвучал, когда его армия сняла с магазинов в Бенсонхерсте и других районах Южного Бруклина объявления и плакаты, посвященные Дню единства 1971 года. Он откровенно упрекнул Коломбо в том, что его эго становится слишком большим, а его дерзость ставит под угрозу другие семьи. Без благословения Гамбино ожидалось, что посещаемость второго ежегодного митинга упадет до 10 000 человек по сравнению с 50 000 в прошлом году.

Никогда не было сомнений в том, кто стрелял в Джо Коломбо. Несмотря на кольцо телохранителей мафии и фаланги полицейских в форме и штатском, одинокий стрелок проскочил сквозь защитный щит на Коламбус-Серкл. Когда Коломбо пал на землю, на стрелка набросилась орда полицейских и телохранителей, накрыв его, как осажденного квотербека в футбольной куче. Когда куча тел была рассосалась, стрелок, двадцатичетырехлетний чернокожий Джером А. Джонсон, лежал мертвый, смертельно раненный тремя выстрелами, предположительно одним из солдат Коломбо, не сумевшим уберечь своего босса. Смущенное полицейское начальство выделило специальное детективное подразделение, чтобы выяснить, кто такой Джонсон и кто стоит за покушением.

С самого начала детективы склонялись к версии, что Джонсон был «козлом отпущения», инструментом, использованным врагом Козы Ностра, чтобы выполнить заказ на самоубийство Коломбо. Через четыре часа после покушения в Ассошиэйтед Пресс позвонил человек, назвавшийся представителем «Черной революционной атакующей группы» (BRAT), и заявил, что Коломбо был застрелен в отместку за акты насилия, совершенные белой властью против афроамериканцев. Детективы вскоре установили, что группа была вымышленной. Они сомневались, что настоящая подпольная черная группировка видела бы какую-то политическую цель в уничтожении лидера мафии. Не удалось найти никаких связей между Джеромом Джонсоном и радикальными чернокожими политическими активистами. На самом деле Джонсон общался в основном с белыми, и детективам не удалось найти ни одного его близкого чернокожего друга. Детективы предположили, что фальшивое заявление BRAT может быть красной селедкой, ведущей их по ложному следу.

Следователи все же составили портрет Джерома Джонсона как мелкого мошенника, подделывателя чеков, грабителя и ловеласа, который бродил по студенческим городкам, пытаясь соблазнить студенток. Каким-то образом Джонсон, не имея опыта работы фотографом, выманил у отделения лиги в Нью-Брансуике (штат Нью-Джерси) разрешение на освещение митинга на Коламбус-Серкл. С дорогой камерой Bolex стоимостью 1200 долларов, перекинутой через плечо, и статной чернокожей ассистенткой рядом, которая также предъявила пресс-карту, Джонсон пробирался к Коломбо. По мнению детективов, по мере приближения к Коломбо женщина передала Джонсону пистолет — не поддающийся отслеживанию автоматический пистолет «Мента» 32-го калибра, произведенный в Германии во время Первой мировой войны. В подходящий момент женщина маневрировала рядом с Коломбо, крикнув: «Привет, Джо». Остановившись, Коломбо повернулся и посмотрел на женщину сквозь очки в роговой оправе. Улыбаясь, он ответил ей: «Приветик». Это был шанс для Джонсона. Почти в упор он сделал три выстрела, прежде чем его повалила на землю толпа телохранителей и полицейских. Во время драки убийца Джонсона всадил ему в спину три пули 38-го калибра; оружие, которое также не удалось отследить, было найдено рядом с телом убийцы.

Сообщница Джонсона скрылась в охватившем толпу столпотворении. Несмотря на долгие месяцы интенсивных поисков и десятки наводок, детективам так и не удалось установить личность и местонахождение загадочной женщины. Проанализировав улики и отчеты разведки, Альберт Сидман, ныне шеф детективов, определил Джонсона как лузера, «чья голова была где-то в космосе». Отсутствие у Джонсона криминального прошлого заставило самых остроумных детективов города предположить, что его заманили в Коломбо, вероятно, перспектива большого куша и ложные обещания пути к отступлению. Он казался слишком доверчивым и безмотивным, чтобы задумать и выполнить это задание без сложного руководства со стороны. Следователи Сидмана рассудили, что заговорщики, знавшие, как получить полномочия для прессы и как определить, когда Коломбо будет наиболее уязвим, должны были подготовить для Джонсона хореографическую постановку задания. Сидман и его детективы пришли к выводу, что заговорщики, скорее всего, были высокомотивированными мафиози. Несмотря на отсутствие четких доказательств, Сидман твердо верил, что косвенные и логические улики указывают только в одном направлении: стоявшим за атакой камикадзе Джонсона, был Джозеф «Чокнутый Джоуи» Галло.

19. Убацце и Лило

Прозвище «Чокнутый Джоуи» Галло в преступном мире было вполне уместным. Будучи молодым рекрутом, он олицетворял собой хищного хулигана, выполнявшего рутинную работу мафии, бандита без мозгов для сложных рэкетов, чьей специальностью было вымогательство у жертв с помощью террора. Вместе со своими братьями, Альбертом и Ларри, он начал свою карьеру в качестве наемного убийцы и киллера в игорном и ростовщическом бизнесе Джо Профачи в Бруклине. Взяв Джоуи за шиворот, братья основали свою штаб-квартиру в здании на Президент-стрит, недалеко от набережной в Ред-Хуке. Этот район, где жили «синие воротнички», позже был облагорожен риелторами и превратился в более приятный на слух и более дорогой район Кэрролл-Гарденс.

Репутация Галло резко возросла, когда мафия приписала ему роль главного стрелка в казни Альберта Анастазиа в парикмахерской в 1957 году. Галло стал носить темные костюмы, темные рубашки и галстуки белого или яркого цвета, как в фильмах Джорджа Рафта 1940-х годов. Чтобы произвести впечатление на своих врагов и подчиненных своей храбростью, он однажды четвертовал прикованного домашнего льва в подвале своего притона на Президент-стрит.

Но после десяти лет верной службы Профачи, амбициозные парни Галло начали сетовать на то, что неблагодарный босс снимает сливки с их награбленного и отказывается вознаградить их некоторыми игорными и ростовщическими монополиями банды. Открытое восстание стало их решением. В один день в феврале 1961 года Галло похитили шурина и младшего босса Профачи, Джо Маглиокко, и четырех капо Профачи. Они потребовали выкуп — большую долю от многомиллионных доходов боргаты. Профачи ответил согласием быть более щедрым. Но эта уступка была уловкой. Как только пленники были освобождены, Профачи собрал свои силы, переманил нескольких сторонников Галло и начал отбивать войска Галло. Восстание продолжалось больше года, и большинство из двенадцати убитых были из отряда Чокнутого Джоуи. В тот день в 1961 году, когда Ларри Галло едва удалось избежать убийства, команда Галло получила грубое сообщение, что один из их самых умелых убийц, Джозеф «Джо Джелли» Джиоелло, «спит с рыбами». Одежда Джиоелло, набитая рыбой, была выброшена из машины перед рестораном, где часто обедали Галло.

Пока бушевал конфликт, передвижения Галло были ограничены, но Джоуи все равно приходилось зарабатывать деньги, чтобы платить своим приспешникам и кормить льва. Одним из способов было расширение примитивной схемы вымогательства, которую он придумал. Перед тем как сразиться с Профачи, Галло создал на бумаге фантомный профсоюз барменов и использовал его для вымогательства у владельцев таверн в Бруклине. Чтобы избежать насилия и вандализма, жертвы должны были платить по 30 долларов в неделю в качестве взносов за каждого работника, причем никто из них не знал, что принадлежит к фиктивной рабочей организации Галло. В поисках более легкой добычи команда Галло перебралась на Манхэттен, где использовала ту же тактику террора, внушая владельцам небольших баров, что с ними могут произойти «несчастные случаи» или их заведения будут разгромлены, если они не заплатят барменам «взносы». Один непокорный владелец сопротивлялся, сотрудничал с детективами и тайно записал на диктофон инкриминируемую встречу с Галло в ресторане Luna's в Маленькой Италии. На основании этих улик в 1962 году Чокнутый Джоуи был осужден за вымогательство и приговорен к десяти годам тюрьмы. После его ухода и естественной смерти Профачи в том же году вскоре было заключено перемирие, и войны Галло закончились с приходом Джо Коломбо на пост босса.

Восемь лет в тюрьме штата покрыли личность Джоуи Галло новым налетом — по крайней мере, внешне. Как и многие другие заключенные, не получившие образования, он открыл для себя книги как противоядие от томительной скуки заключения и стал заядлым читателем литературы и философии. По возвращении в Бруклин в 1971 году Галло мог цитировать и обсуждать нюансы Бальзака, Кафки, Сартра, Камю и Флобера, а занявшись живописью за решеткой, он начал посещать музеи. Его псевдоинтеллектуальные атрибуты были камуфляжем мошенника.

Брат Ларри Галло умер от рака, но Альберт Кид Бласт Галло и остатки старой команды знали, что Джоуи как всегда амбициозен и полон решимости отхватить себе большой кусок мафиозного пирога. Находясь в тюрьме, Галло планировал свое возвращение. Он готовил афроамериканских заключенных в качестве потенциальной силы, чтобы тайно усилить свою истощенную бруклинскую бригаду, когда придет время для разборок. Он организовывал для чернокожих новобранцев, выпущенных из тюрьмы, связь с братом и другими умниками банды, которые помогали им деньгами и работой.

Вскоре после своего условно-досрочного освобождения Галло сделал ход конем, потребовав от Коломбо 100 000 долларов и значительную часть рэкета боргаты. По его мнению, выплата была обоснованной, поскольку он сидел в тюрьме и не подписал вместе с братьями семейный мирный пакт. Это была скрытая угроза того, что Галло может начать новую жестокую кампанию. Полностью контролируя преступную семью и возвышаясь над своей лигой защиты гражданских прав, Коломбо презрительно отмахнулся от Галло как от незначительного ничтожества.

Выставляя свою новую высокомерную персону — и, возможно, чтобы усыпить бдительность Коломбо и других старых врагов, — Галло переехал из мрачного Ред-Хука в Гринвич-Виллидж, начал посещать театр и завязал отношения с актером Джерри Орбахом и его женой Мартой. Орбах сыграл гангстера в экранизации романа Джимми Бреслина «Банда, которая не умела метко стрелять», комического романа о некомпетентной мафиозной команде, которая напоминала второсортную группировку самого Галло. Хвастаясь тем, что исправился и пишет мемуары, бывший Чокнутый Джоуи из полицейских сводок стал знаменитостью на званых вечерах шоу-бизнеса и нью-йоркских кафе.

Предполагаемое превращение Галло из жестокого преступника в непонятого авантюриста было вызвано растущим в стране и среди интеллигенции ощущением того, что широко распространенный фанатизм сковывал и вынуждал многих италоамериканцев идти на преступление. Сочувствие к италоамериканцам было велико. Отчасти это объяснялось успехом антидискриминационной лиги Джо Коломбо, а также всеобщей популярностью бестселлера Марио Пьюзо «Крестный отец» и его киноверсии, удостоенной премии «Оскар».

Юность Марио Пьюзо прошла в криминальном районе Адская кухня в Вестсайде Манхэттена. Хотя он никогда не общался и не был знаком с настоящими мафиози, на основе своих знаний о районе, исследований и воображения он создал захватывающий рассказ о жизни и смерти мафии, в центре которого — вымышленный дон Вито Корлеоне, которого в фильме сыграл Марлон Брандо, и его «семья».

Хотя и книга, и фильм изобилуют убийствами, жестокостью, предательствами и хаосом, скрытый подтекст, похоже, рационализирует достоинства мафиозной или «семейной» верности. Преступные действия, включая убийства, могут быть истолкованы в сюжетной линии как необходимые меры, позволяющие ранним итальянским иммигрантам и их потомкам добиться равного правосудия, финансового успеха и достоинства во враждебной американской культуре и среде. Майкл Корлеоне, вернувшийся со Второй мировой войны герой и центральная фигура, волею судьбы и запоздалого осознания благородных ценностей этнических традиций и кровных уз вынужден совершать и санкционировать убийства. В конце концов он принимает роль босса мафии как свой наследственный долг, чтобы защитить себя и расширить преступную корпорацию, созданную его отцом.

Заметная тема романа и фильма вращается вокруг персонажей Пьюзо: скрупулезные и благонамеренные мафиози (Корлеоне) против их гнусных противников, коварных злодеев-наркоторговцев. В итоге, как в старомодном вестерне, мафиози, борющиеся с наркотиками, побеждают жестоких и злобных мафиози. На самом деле мафия была главной виновницей того, что в 1960-е годы внутренние города Америки наводнились героином, и каждая семья обогащалась за счет наркотиков.

Ни одна группа не была так очарована, не ценила и не гордилась темой «Крестного отца», как мафия. Фильм мифологизировал мафиози как людей чести и, возможно, неосознанно, проповедовал, что даже в преступном обществе верность и преданность принципам одержит победу. Многие мафиози с удовольствием пересматривали оригинальный фильм по нескольку раз. Федеральные и местные следователи, ведущие наблюдение, видели и слышали, как люди и подражатели имитировали манеры и язык экранных гангстеров. На вечеринках и свадьбах они бесконечно играли захватывающую музыкальную партитуру фильма, как будто это был их личный национальный гимн. Фильм подтвердил их образ жизни и решение присоединиться к мафии и принять ее кредо. Более того, он, по-видимому, оправдывал искаженную веру в то, что мафиози являются членами уважаемого, благожелательного общества достойных высших людей.

После просмотра картины в 1972 году молодой подражатель Сальваторе «Сэмми Бык» Гравано, который однажды обретет мафиозную славу, ликовал. «Я вышел из фильма ошеломленным, — вспоминал Гравано. — Я выплыл из кинотеатра. Может, это и вымысел, но для меня тогда это была наша жизнь. Это было невероятно. Я помню, как разговаривал с множеством парней, с парнями из кино, со всеми, кто чувствовал себя точно так же. И не только мафиозный конец, не только гангстеры, убийства и прочая ерунда, но и та свадьба в самом начале, музыка и танцы — это были мы, итальянцы!»

Джоуи Галло легко вписался в этот заново сплетенный наивный кокон терпимости и восхищения мафией. Знакомые на званом ужине могли легко ошибиться в том, что такие мафиози, как Галло, не представляют угрозы для обычных граждан, воспринимая его как забавного буканьера, выступающего против истеблишмента. Шеф детективов Альберт Сидман считал иначе. В ходе длившегося целый год расследования убийства Джо Коломбо была обнаружена информация о дружеских отношениях Галло с чернокожими заключенными и о том, что после освобождения он отправлял их в свою бруклинскую банду. Детективам не удалось установить четкую связь между убитым стрелком Джеромом Джонсоном и Джоуи Галло или кем-то из его сообщников, но Сидман был убежден, что Галло использовал афроамериканского тюремного приятеля, чтобы завербовать Джонсона без гроша в кармане, возможно, заманив его перспективой большого вознаграждения. Удар по Коломбо, по предположению детективов, должен был расчистить путь для возвращения Галло. Будучи изгоем в семье Коломбо, Галло мог многое выиграть от устранения босса, и Сидман считает, что покушение носило своеобразный фирменный знак Сумасшедшего Джоуи. «Галло заслужил свое прозвище, нанося удары тогда, когда его жертвы меньше всего этого ожидали, — подчеркнул Сидман. — Он также вписался в образ, отправившись на вершину той же семьи, на которую напал в 1960 году, когда доном был Джо Профачи».

Детективы знали от информаторов и из неосторожных высказываний солдат Джо Коломбо, что семья думает о том же самом. Они также считали Галло тайной рукой, стоящей за спусковым крючком, который парализовал их босса. Остановленные за нарушение правил дорожного движения или для допроса, солдаты Коломбо гневно требовали: «Почему бы вам не досмотреть и не взять этого мерзавца Галло?» Вызванный на допрос в полицию, Галло утверждал, что ничего не знал ни о Джонсоне, ни о стрельбе, и настаивал на том, что выправил свою жизнь. Выглядя беззаботным, Галло, тем не менее, держал рядом с собой телохранителя, как правило, грузного Питера «Пита Грека» Диапуласа, закадычного друга еще со времен их школьной юности.

Через десять месяцев после убийства Коломбо, 7 апреля 1972 года, Галло устроил вечеринку в честь своего сорок третьего дня рождения в ночном клубе «Копакабана», который всегда был шикарным местом отдыха для мафиози. Кроме родственников, Галло пригласил Марту и Джерри Орбах, других артистов и бродвейского обозревателя газеты New York Post Эрла Уилсона, чтобы произнести тосты с шампанским. Когда «Копа» закрылась в 4 часа утра, неугомонный и голодный Галло поехал в центр города на своем «Кадиллаке», чтобы перекусить допоздна. Его сопровождали трехнедельная невеста Сина, ее десятилетняя дочь Лиза, сестра Кармелла Фиорелло, грек Пит и подружка Пита Эдит Руссо. Не найдя свободного ресторана в Чайнатауне, гости отправились на несколько кварталов южнее, на Малберри-стрит в Маленькой Италии. На углу Хестер-стрит они обнаружили ярко освещенный ресторан в итальянском стиле «Устричный дом Умберто».

Сам того не подозревая, Галло наткнулся на недавно открывшийся ресторан, которым управляли родственники Мэтью «Мэтти-Хорс» Ианниелло, капо из семьи Дженовезе и главарь мафии Маленькой Италии. (Ресторан Umberto's был для Ианниелло лишь небольшим развлечением и прикрытием; его основными обязанностями было вымогательство откатов с топлесс-баров на Таймс-сквер и гей-баров в Вест-Сайде и Гринвич-Виллидж). Компания Галло расположилась за одним из столов из мясных блоков в пустом ресторане, и Галло заказал для всех огромные порции моллюсков и креветок. Беззаботная компания ела и смеялась, когда лысеющий мужчина в спортивной куртке распахнул боковую дверь ресторана на Малберри-стрит и открыл огонь из автоматического револьвера. Когда женщины закричали, а посуда полетела на пол, Галло бросился к главной двери на Хестер-стрит. Стрелок сделал не менее пяти выстрелов в Галло; два промахнулись, один попал в ягодицу, другой — в локоть, а последний пробил артерию в спине. Пошатываясь, он вышел на улицу и рухнул в нескольких футах от двери.

Стрелок с легкой улыбкой удовлетворения отступил через боковую дверь к ожидавшей его машине. Телохранитель Галло, Пит Грек, которого тоже ранили в ягодицу, наконец смог достать свой пистолет и выпустил залп по машине, мчавшейся на север по Малберри-стрит. Через несколько минут подъехала полицейская патрульная машина и срочно доставила Галло в больницу, расположенную в пяти минутах езды. Но было уже слишком поздно. Он умер в приемном покое от потери крови, так и не дождавшись начала операции.

Подозрение сразу же пало на Мэтти Хорса, капо Дженовезе, который находился в ресторане, когда в него полетели пули. «Я ничего не знаю, — сказал Мэтти детективам. — Вы думаете, я сумасшедший, раз позволил этому случиться в этом месте?» История Ианниелло о том, что он нырнул на пол на кухне, не высовывался и не участвовал в бандитской казни, оказалась правдой. Спустя две недели детективы составили яркую картину конца Галло — незапланированное, внезапное нападение, вызванное желанием подражателя отведать манхэттенской похлебки из моллюсков.

Подробности поступили от очевидца и признанного участника убийства, Джозефа Лупарелли. Угрюмый, из низшего звена Коломбо из бруклинского района Бат-Бич, Лупарелли никогда не обращался за номером социального страхования, потому что никогда не имел легальной работы. Стареющий подражатель в возрасте около тридцати лет, он содержал себя в качестве грузчика и мелкого скупщика краденого имущества для солдат Коломбо, подхалимски выполняя рутинную работу.

В то роковое утро Лупарелли находился в Маленькой Италии, пытаясь завязать знакомство с несколькими авторитетными людьми Коломбо, играя с ними в карты и ведя светские беседы в одном из притонов банды. Незадолго до пяти утра, нуждаясь в перекусе перед завтраком, он заглянул в «Умберто», единственный итальянский ресторан в округе, еще открытый в этот час, и выпил миску красной похлебки из моллюсков. Освежившись, он болтал у ресторана с Мэтти Хорсом, когда подъехала ликующая компания Галло.

Почувствовав золотую возможность, Лупарелли поспешил по Малберри-стрит, пока не нашел четырех солдат Коломбо в китайском ресторане. «Убацце сейчас обедает у Умберто», — взволнованно сообщил он им; итальянское слово «убацце» означает «сумасшедший» — явная отсылка к Галло. Один из мужчин пошел в телефонную будку и вернулся с приказом Джо «Як» Джаковелли, капо их команды, забрать Галло. По словам Лупарелли, он вместе с одним из них поехал на место возле ресторана Umberto's, расположившись в «аварийной машине», чтобы помешать полиции или другим машинам преследовать убегающую машину. Трое других Коломбо припарковались на Малберри-стрит возле боковой двери ресторана. По словам Лупарелли, он видел, как стрелок проскользнул в «Умберто», услышал выстрелы и увидел, как Галло упал на тротуар смертельно раненым.

После перестрелки трое мужчин, находившихся в машине для побега, бросили автомобиль, и все пятеро поехали в верхний город на машине Лупарелли в квартиру Джаковелли в Ист-Сайде, где капо поздравил их с хорошо выполненной работой. Затем все пятеро отправились в квартиру в пригороде Найка, где Джаковелли велел им спрятаться до тех пор, пока не станет безопасно выходить на поверхность. Лупарелли подчеркнул детективам, что его мотивом для того, чтобы выйти на Галло, была надежда на то, что это поможет ему стать состоявшимся человеком и заработать те деньги, которых он жаждал. «У них есть книги, как у профсоюзов, знаете ли, — с завистью сказал он. — Они не пускают тебя просто так. Им все равно, если они никогда тебя не пустят. Они должны сохранять эксклюзивность, иначе все рассыплется».

Но тесное общение Лупарелли на конспиративной квартире с четырьмя солдатами Коломбо делало его все более нервным и параноидальным. Их неловкое поведение по отношению к нему — в основном холодные взгляды и тихие разговоры — убедили его в том, что они решили, что он не заслуживает доверия, и планируют его убить. После пяти дней, проведенных в убежище, он вышел на улицу, поехал на своей машине в аэропорт Ньюарка и первым же доступным рейсом вылетел в Южную Калифорнию. Оказавшись в Калифорнии у родственников, Лупарелли стал еще более диким параноиком. Уверенный, что мафия выследит его как подозреваемого в крысятничестве, он сдался ФБР и под охраной детективов был доставлен в Нью-Йорк. Рассказ Лупарелли об убежище в Найаке был проверен, и детективы выследили и безуспешно пытались прослушать четырех солдат Коломбо, которые все еще находились там в лагере. Сидман и другие детективы, занимавшиеся этим делом, сочли рассказ Лупарелли о засаде Галло заслуживающим доверия. Однако без подтверждающих доказательств по законам штата Нью-Йорк у прокуроров не было дела об убийстве или заговоре против четырех солдат или Джаковелли. Учитывая захудалую биографию Лупарелли, одних его показаний было слишком мало для обвинительного заключения, не говоря уже о приговоре. Получив вознаграждение и помощь от властей за свой донос, Лупарелли исчез в программе защиты свидетелей, и о нем больше никогда не слышали.

Сидман был уверен, что его детективы раскрыли или нашли ответы на два важных мафиозных преступления: убийства Джо Коломбо и Джоуи Галло. Убийство Галло на глазах у невинных родственниц и ребенка нарушало мафиозный протокол, но правила мафии оправдывали его как месть за бесчестье Коломбо и совершение самого тяжкого из грехов Козы Ностра: убийство босса без санкции Комиссии.

Стрельба в Джо Коломбо, а также убийства наемного убийцы Джерома Джонсона и Джоуи Галло числятся нераскрытыми. Единственным человеком, причастным к этим инцидентам, который был арестован и предстал перед судом, был раненый телохранитель Галло, Пит Грек Диапулас. Он был признан виновным по относительно незначительному обвинению в хранении нелегального огнестрельного оружия. Получив условный срок в один год, он избежал даже дня пребывания в тюрьме. Шесть выстрелов Диапуласа, промахнувшиеся мимо убегающего убийцы и машины для побега, вошли в историю мафии. Ошибочные пули пробили каменную кладку жилого дома, расположенного через дорогу от ресторана Umberto's Clam House. Ресторан и пулевые отверстия стали достопримечательностями Маленькой Италии для знатоков мафии.

Ранения Джо Коломбо в итоге оказались смертельными. Пролежав семь лет, не имея возможности говорить и двигая только двумя пальцами правой руки, он умер в мае 1978 года, не дожив до своего пятьдесят пятого дня рождения. Выйдя в отставку с поста главы нью-йоркского детективного бюро, Альберт Сидман размышлял о том, что необыкновенно колоритный и дерзкий мафиози был ответственен за вынесение смертного приговора Коломбо и, непреднамеренно, за вынесение приговора самому себе. «Этот маленький парень со стальными яйцами, — добавил Сидман с оттенком восхищения, — был Джоуи Галло».

Способность Галло интриговать светил шоу-бизнеса сохранилась и после его смерти. В 1975 году иконоборец Боб Дилан сочинил и записал музыку и слова для панихиды по убитому мафиози. В хитовой песне Дилана «Джоуи» Галло был непонятым и неоцененным нонконформистом, который умер слишком рано.

* * *

Еще две смерти в 1970-х годах существенно изменили историю мафии: Карло Гамбино и Кармине Галанте.

Первым ушел из жизни почитаемый дон Карло Гамбино, который как никто другой из членов Комиссии был близок к тому, чтобы быть признанным Боссом Боссов. Хотя титул «capo di tutti capí» был изобретением СМИ, Гамбино был самым влиятельным и почитаемым крестным отцом мафии в десятилетие с середины 1960-х до середины 1970-х годов. Он был бесспорно первым среди равных. В 1957 году он захватил контроль над боргатой, которая будет носить его имя, организовав вероломное убийство неугомонного Альберта Анастазиа, а затем приступил к объединению и расширению рэкетирского размаха семьи. Под твердым командованием боргата Гамбино стала крупнейшей в стране, насчитывая около пятисот человек и более двух тысяч сообщников. Один только размер семьи и ее богатство позволили бы ему занять самое высокое место в мафии. Кроме того, дон Карло был новатором, поощряя своих капо и солдат расширять состояние семьи, внедряясь в профсоюзы и легальный бизнес, где добыча была больше, а риск меньше, чем в насильственных преступлениях. Контроль над профсоюзами тимстеров, строителей, работников набережных и мусорщиков обеспечивал стабильный денежный поток от махинаций с профсоюзными фондами социального обеспечения. Власть в профсоюзах давала мафиози возможность требовать от компаний «откаты» в обмен на трудовой мир и выгодные коллективные договоры. Сделки с профсоюзами, заключенные под прикрытием, позволили Гамбино и его капо стать партнерами в полулегальных компаниях и получать огромную выгоду от завышенных ставок на государственные и частные контракты.

Перехитрив своего главного соперника Джо Бонанно, который был вынужден уйти в отставку в середине 1960-х годов, Гамбино стал старшим доном в Комиссии. Его слова стали догмой для национальной комиссии и политики, которую она определяла для других преступных семей страны.

Жизнь в мафии была для Гамбино щедрой. На протяжении полувека, пройдя путь от солдата до крестного отца, он, казалось, был неуязвим для правоохранительных органов, избегая тюремных сроков, когда обвинения против него снимались или отменялись по апелляции. Внешне он жил непритязательно, снимая обычную квартиру в районе среднего класса Шипсхед-Бей в Бруклине и владея более шикарным домом в Массапекуа на северном побережье Лонг-Айленда. Перед налоговыми инспекторами он притворялся, что его доходы были получены от партнерства в консалтинговой фирме по трудоустройству и в компаниях по перевозке грузов. Опыт научил его полагаться на осторожность, и он передвигался в компании отборных громил. Невысокого роста, с клювообразным носом и эльфийской улыбкой, его внешность скрывала смертоносную власть, которую он оказывал на свою и другие мафиозные семьи. Как только Карло Гамбино принял мантию босса, за исключением ошибочного заговора Джо Бонанно, на него не было совершено ни одного покушения или заговора с целью навредить ему.

Гамбино легко приспособился к роли патриарха. Молодым мафиози, которым он приглянулся, он добровольно изложил философию, которая вдохновила его на успех. «Вы должны быть как лев и лиса, — наставлял он внимательных новобранцев. — Лев отпугивает волков. Лиса распознает ловушки. Если вы будете как лев и лиса, ничто не сможет вас победить». Вряд ли кто-то из необученных учеников босса понял, что притча Гамбино была сплагиачена у Никколо Макиавелли, итальянского политического реалиста и циника XVI века, который утверждал, что князьям следует полагаться на обман, чтобы захватить и удержать власть.

Время льва-лиса закончилось 15 мая 1976 года. Дон Карло умер в возрасте семидесяти четырех лет в своей постели в Массапекуа, после того как в течение нескольких лет страдал от сердечной болезни. Приверженец консенсуса, всегда думающий о будущем своей боргаты, Гамбино перед смертью выбрал наследника. Им стал его шурин и троюродный брат, Пол «Большой» Кастеллано. Традиционно в семье Гамбино, как и в большинстве американских боргат, кандидатура нового босса должна быть одобрена большинством капо. Эта странная параллель с демократическим выбором обычно соблюдается с нарушениями, поскольку формальное голосование в каждой семье предопределено фракцией, захватившей контроль.

В последние месяцы, когда здоровье дона Карло ухудшалось, Пол Кастеллано проходил стажировку в качестве исполняющего обязанности босса семьи. Он стал надежной правой рукой Гамбино, направляя деятельность семьи в сферу «белых воротничков» — профсоюзной и промышленной коррупции. На момент смерти Гамбино его давний подчиненный, Аниелло Деллакроче, отбывал последние месяцы тюремного заключения, осужденный старым мафиозным жупелом — налоговой службой — за уклонение от уплаты подоходного налога в размере 123 000 долларов с акций, полученных им в результате вымогательства. Представления Деллакроче об операциях семьи резко контрастировали с представлениями Кастеллано. Крепкого телосложения мафиози с сигарами из трущоб Маленькой Италии, Деллакроче полагался на старые добрые методы: ростовщичество, угон грузовиков, грабежи, номера и азартные игры. У него был богатый набор мафиозных прозвищ: «Нил», «Мистер Нил», «Верзила» и «Поляк». Его приверженцы в семье были известны прежде всего своими способностями наемных убийц и костоломов. Освободившись из тюрьмы вскоре после смерти Карло Гамбино, Деллакроче обладал мощной огневой мощью, чтобы бросить вызов Кастеллано в борьбе за первенство. Но, как и подобает хорошему солдату, он с уважением отнесся к предсмертному желанию Гамбино. Вместо того чтобы развязать внутреннюю войну, он принял коронацию Кастеллано в конце 1976 года и согласился остаться на посту младшего босса. Согласно мафиозному фольклору, «Большой Пол» победил «мистера Нила», сделав дельное предложение: «Все, что у вас было с Карло, вы оставляете себе. Все, что вы хотите, мы обсудим». Пойдя на компромисс, вместо того чтобы выбрать нового подчиненного, Кастеллано разделил единое царство Гамбино на две части. Но благодаря умиротворению он избежал междоусобной борьбы, и, поскольку у него было много трофеев для себя и для Деллакроче, беспокоиться было не о чем. Более того, Большой Пол теперь был признанным главой семьи, а его триумф сделал его первым уроженцем Америки, возглавившим Гамбино, самую важную боргату страны.

Годом ранее, в 1975 году, другой уроженец Америки, Кармине Галанте, попытался взять под свой контроль нью-йоркскую банду Бонанно, раздираемую междоусобицами. Лысеющий, безбородый, с согнутой походкой, Галанте был еще одним доном, чье поведение противоречило распространенному образу мафиозного наркохищника и убийцы. Для прохожих коренастый Галанте ростом в пять футов четыре дюйма выглядел как расслабленный дедушка-пенсионер, выбирающий фрукты и овощи на рынке Балдуччи в Гринвич-Виллидж или заглядывающий за эспрессо и канноли в таверну De Robertis в Нижнем Ист-Сайде. И все же это был человек, с детства имевший серьезные проблемы с законом, человек с непревзойденным послужным списком порочности преступного мира. Полиция Нью-Йорка подозревала его в участии или заговоре в более чем восьмидесяти убийствах, но Галанте ловко избегал предъявления обвинений во всех из них. Мафиози утверждали, что именно он был застрелен в шокирующем и политически мотивированном убийстве в Нью-Йорке в 1943 году Карло Трески, изгнанного итальянского редактора-анархиста и противника Бенито Муссолини. Это убийство было совершено в интересах Вито Дженовезе, который находился в Италии во время Второй мировой войны; добиваясь расположения Муссолини, дон Вито хотел, чтобы перо и голос Трески замолчали.

Галанте родился в 1910 году и вырос в мафиозном анклаве Восточного Гарлема. Его родители эмигрировали из Кастелламмаре-дель-Гольфо, рыбацкой деревни и древнего рассадника сицилийской мафии, инкубатора для Джо Бонанно и многочисленных членов семьи Бонанно в Америке. В возрасте десяти лет Галанте был ненадолго отправлен в исправительную школу как «неисправимый несовершеннолетний обвиняемый» за прогулы и серию уличных ограблений. Семь лет спустя он был осужден за нападение и приговорен к заключению в тюрьме Синг-Синг. Вернувшись на улицы, Галанте с помощью хорошо связанных родственников-кастелламмарцев стал подходящим рекрутом для банды Бонанно. Когда Галанте было уже за сорок, Джо Бонанно повысил его до консильери и поставил во главе наркосети семьи. Прозванный своими товарищами по мафии «Лило», что на итальянском сленге означает маленькую сигару, Галанте был на стороне Бонанно и его главным советником, когда в 1957 году в Палермо был заключен договор с сицилийскими кланами о том, чтобы завалить Америку героином. Свободно владея итальянским, французским и испанским языками, Галанте был главным эмиссаром мафии в Европе по многомиллионным сделкам с наркотиками. Наркоагенты Гарри Анслингера настигли его в 1960 году, и ему было предъявлено федеральное обвинение в том, что он был «главным руководителем» банды, которая ввозила в страну огромные партии наркотиков из Канады. Накануне подведения итогов первый судебный процесс закончился тем, что старшина присяжных сломал спину в результате загадочного падения с лестницы в заброшенном здании посреди ночи, и было объявлено судебное разбирательство. Федеральные прокуроры полагали, что на старшину напали, чтобы остановить процесс и запугать присяжных, но не располагали доказательствами.

На втором процессе Галанте, состоявшемся два года спустя с тринадцатью соучастниками, были предприняты продуманные попытки сбить с толку судью и присяжных и спровоцировать новый судебный процесс. Один из солдат Галанте, Сальваторе Панико, забрался в секцию присяжных, отталкивая их и выкрикивая ругательства. Другой подсудимый бросил в прокурора стул, который разбился о перила ложи присяжных. Однажды утром председательствующий судья Ллойд Ф. Макмахон проснулся в своем доме в пригороде и обнаружил на крыльце отрубленную голову собаки — древний и грубый мафиозный прием запугивания. В течение нескольких месяцев после этого судья находился под круглосуточной охраной. Макмахон приказал заткнуть рот нескольким подсудимым и надеть на них кандалы после частых нецензурных и мерзких выпадов в адрес присяжных и прокуроров. Несмотря на возмутительные попытки сорвать процесс, Галанте был признан виновным по нескольким обвинениям в хранении наркотиков. Тюремные психиатры диагностировали у него психопатическую личность, он не мог смириться с проигрышем в споре, с тем, что его опровергают или унижают. Его пронзительный взгляд заставлял тюремных надзирателей вздрагивать. По словам детектива Ральфа Салерно, «взгляд Галанте был настолько ужасен, что люди съеживались в своих креслах». В своих многочисленных встречах с ледяными мафиозными убийцами Салерно признался, что только двое из них напугали его своим ужасающим взглядом: Нил Деллакроче и Кармине Галанте.

В тюрьме Галанте поддерживал свой статус; небольшая конюшня из других заключенных Бонанно заботилась о его мирских нуждах. Презирая тюремную еду, Галанте выкладывал 250 долларов в месяц в качестве взятки за отборные куски мяса, которые подавались ему и его подручным. В то время тюремная администрация предоставляла заключенным-мафиози практически полную свободу действий, чтобы они могли управлять своими собственными секциями камер. Мафиози терпели, потому что они не создавали проблем с дисциплиной и насилием. Позже стукачи рассказали следователям, что высокомерный Галанте поклялся тюремным приятелям, что вернет былую славу расколовшейся семье, которая была нестабильна и не имела утвержденного Комиссией босса с тех пор, как Джо Бонанно был вынужден уйти в отставку в середине 1960-х годов. Досрочно освобожденный в 1974 году после двенадцатилетнего срока, Галанте вскоре одержал верх над жаждой власти и своими инстинктами убийцы. Филипп «Расти» Растелли, соперник на высший пост и временный босс, не хотел уходить в сторону в пользу Галанте. Но Растелли, осужденный за вымогательство, начал отбывать шестилетний срок, который оставил Галанте возможность стать самым решительным и влиятельным капо в группировке. Как бывший консильери и фактически подчиненный Джо Бонанно, Лило считал себя законным наследником трона и даже присутствовал на посвящении в бойцы — полномочия, обычно принадлежащие боссу.

Получив условно-досрочное освобождение, Галанте стал маскироваться под законного бизнесмена, открыв магазин химчистки на Элизабет-стрит в Маленькой Италии. Его личная жизнь была столь же двуличной. С женой у него было трое детей, но после отсидки в тюрьме за наркотики он жил с другой женщиной, которая родила ему двоих детей. Галанте признавался друзьям, что, будучи «добрым католиком», он никогда не будет добиваться развода.

Отказавшись признать Растелли боссом, Галанте предпринял два смелых шага, чтобы собрать деньги и укрепить свой контингент. Увеличив поток наличности, он активизировал наркосделки с сицилийскими экспортерами, назначив себя «сборщиком ренты», единственным магнатом мафии, имеющим право на получение франшизы от сицилийцев, работающих в США. Награбленное не делилось с другими боргатами. А чтобы пополнить свои ряды, Галанте импортировал из Сицилии дополнительную рабочую силу, известную как «зипы». Происхождение термина «зипы» неясно. Ремо Франческини, нью-йоркский детектив и эксперт по мафии, объясняет это выражение сокращением сицилийского сленгового слова, обозначающего «провинциалов» или «примитивов».

Неприкрытая попытка Галанте доминировать на наркорынке мафии встревожила правящих крестных отцов Нью-Йорка, которые объявили его персоной нон грата. Не обращая внимания на враждебность, которую он вызывал, Галанте был уверен, что его «зипы» сохранили традиционные мафиозные добродетели — верность и свирепость, которые смогут возродить банду Бонанно. Он начал использовать сицилийцев для самых тяжелых заданий, часто полагаясь на них как на своих личных охранников. Двумя его любимцами были Бальдассаре Амато и Чезаре Бонвентре, суровые двадцатисемилетние парни и близкие друзья из Кастелламмаре-дель-Гольфо, которых Галанте лично назначил своими людьми. Он был полностью уверен в их преданности.

В жаркий четверг 12 июля 1979 года Галанте подвозил на свидание в увядающий район Бушвик в Бруклине своего племянника Джеймса Галанте, солдата и его шофера на этот день. В прежние времена, когда Бушвик был более процветающим, он был оплотом семьи Бонанно. Зипы по-прежнему любили этот район за его оставшиеся клубы и пиццерии, где преобладал сицилийский диалект, а агентов под прикрытием и наганов было так же легко заметить, как стадо розовых слонов. Дальний кузен Галанте Джузеппе Турано и его жена владели итало-американским рестораном «Джо и Мэри», куда Галанте часто заглядывал, чтобы отведать сицилийских блюд и поболтать с Джузеппе. Ресторан на Никербокер-авеню сохранил ностальгический образ старомодного, непритязательного места для встреч: на столах лежали скатерти лимонного цвета с цветочным узором, а стены украшали фотографии Фрэнка Синатры и других итало-американских знаменитостей. Над входом висела большая картина с изображением Тайной вечери.

Поводом для визита Галанте стал поздравительный обед для Турано, который на следующий день уезжал в отпуск на Сицилию. Для почетного гостя, Лило Галанте, его кузины, и Анджело Пресанзано, пожилого солдата и преданного адъютанта Лило, был приготовлен прямоугольный стол в частном внутреннем дворике. Не успели подать первое блюдо, как Пресанзано откланялся, сказав, что у него неотложные дела, и ушел.

Но вскоре в ресторане неожиданно появились мафиози Бонанно. Появились зипы, Бальдо Амато и Чезаре Бонвентре в сопровождении Леонардо Копполы, наркоторговца из группировки Лило, и Галанте пригласил их за свой столик. Джузеппе Турано был удивлен тем, что Коппола посетил его заведение, ведь эти два человека недолюбливали друг друга. Выступая в роли миротворца, Галанте сказал им, что надеется, что дружеский обед положит конец их вражде.

Пятеро мужчин за столиком на открытом воздухе закончили трапезу с салатом, рыбой и вином, и Галанте затянулся сигарой в ожидании десерта и кофе. И тут, в 2:45 пополудни, в ресторан вошли трое мужчин в лыжных масках. Джон Турано, семнадцатилетний сын владельцев, выкрикнул предупреждение в сторону открытого двора и бросился бежать. Один из троицы выстрелил в подростка, ранив его в ягодицу. Его сестра, Констанца, услышала крик отца: «Что ты делаешь?», после чего раздались выстрелы. Во внутреннем дворике злоумышленники, к которым, судя по всему, присоединились зипы Амато и Бонвентре, открыли огонь из дробовика и автоматических пистолетов. Галанте, Коппола и Турано погибли мгновенно. Галанте, в которого попали с близкого расстояния, отбросило назад, в левом глазу у него было отверстие от дробовика, а сигара была зажата между зубами в смертельной хватке.

Очевидцы на улице видели, как стрелки в масках покидали «Джо и Мэри», а Амато и Бонвентре шли за ними по пятам. «Телохранители» Галанте не попытались нанести ответный удар по убийцам — легким мишеням, спины которых были повернуты, когда они садились в машину, скрывшуюся с места преступления, перед рестораном; стрелки также не выказали никакого беспокойства по поводу зипов, спокойно идущих в другом направлении. Было ясно, что Амато и Бонвентре вступили в сговор с целью убийства, но для их ареста или предъявления обвинений не было ни улик, ни показаний свидетелей.

Мотивы казни Галанте муссировались на мельнице мафиозных слухов и передавались информаторами детективам и агентам ФБР. Из тюрьмы Растелли отправил своего сторонника, чтобы тот обратился в Комиссию за разрешением убить Галанте как незаконного узурпатора. Совет директоров мафии отнесся к этому с пониманием. Предполагаемый босс Бонанно совершил два непростительных преступления, которые угрожали главарям четырех других нью-йоркских боргат. Он попытался ущемить их интересы, особенно интересы Гамбино, захватив американскую часть рынка сицилийского героина. Возможно, еще более неприятно то, что после смерти Карло Гамбино он открыто предсказал, что станет боссом боссов. Комиссия приговорила Лило Галанте к смертной казни, возглавляемую Полом Кастеллано из Гамбино. Амато и Бонвентре, двое стойких сицилийцев, которых он привез с родины в качестве своей преторианской гвардии, дозвонились до него и убедили предать его. Следователи пришли к выводу, что они намеренно направили Копполу в «Джо и Мэри», потому что заговорщики хотели убрать его — ярого сторонника Галанте — с дороги, чтобы предотвратить ответные рейды в отместку за убийство его «босса».

Другая намеченная жертва, Анджело Пресанзано, едва избежал кровавой казни, покинув обеденный стол раньше времени. Однако семидесятилетний ветеран мафии прожил еще несколько дней. Спрятавшись в Катскиллз и ужаснувшись тому, что он стал «меченым», Пресанзано пережил смертельный сердечный приступ, прежде чем стрелок смог его выследить.

«Должно быть, он наступил кому-то на пятки», — прокомментировал Джеймс Т. Салливан, начальник нью-йоркских детективов, ознакомившись с данными разведки о Галанте. На самом деле жестокий 69-летний гангстер переступил через многих.

Убийство Галанте вновь повергло разрозненные ряды Бонанно в смятение, лишив их сильной иерархии, которая могла бы вести переговоры о спорах и соглашениях со своими коллегами по мафии. Основная структура четырех других нью-йоркских мафиозных группировок оставалась крепкой, а их боссы не преминули воспользоваться упадком Бонанно.

Естественная смерть Карло Гамбино и перестрелки Джо Коломбо, Джои Галло и Кармине Галанте привели к смене караула в боргатах Гамбино, Коломбо и Бонанно в 1970-х годах. Эти изменения в трех крупных семьях были результатом внутреннего соперничества и игры гангстеров за власть; они не были вызваны давлением со стороны правоохранительных органов, законом об электронной слежке Раздела III или законом РИКО. Дж. Эдгар Гувер умер в 1972 году, и три его непосредственных преемника на посту директора ФБР — Л. Патрик Грей, Уильям Д. Рукельсхаус и Кларенс М. Келли — продолжили ту же неэффективную и безликую политику, которую Гувер ввел для преследования мафиози.

Находясь в Америке в 1970-х годах, Фрэнк Пулли, детектив по борьбе с организованной преступностью из британского Скотланд-Ярда, был потрясен широко распространенным безразличием высших чинов большинства американских полицейских ведомств к страшной угрозе мафии. Будучи специалистом по разведке, Пулли собирал сведения о попытках американских мафиози захватить шикарные легальные казино Лондона. Он выделял полицию штата Нью-Джерси за ее антимафиозные усилия, но считал, что полицейский департамент Нью-Йорка и многие федеральные и другие местные подразделения спят за рулем. «Многие хорошие полицейские, которые знали, что происходит, бились о кирпичи и не получали поддержки от начальства, — вспоминает Пулли.

В середине 1970-х годов руководители Комиссии вновь открыли книги, разрешив всем мафиозным семьям страны принимать в свои ряды квалифицированных членов взамен погибших мафиози. Новая кровь была необходима, и, казалось, не было никакой опасности, что новое поколение мафиози будет скомпрометировано или проникнет в ряды мафиози бездействующими федеральными и местными правоохранительными органами.

Беспокойство боссов мафии по поводу усилий и рвения правоохранительных органов было вполне обоснованным. Борясь в одиночку, Боб Блейки умолял прокуроров и следователей использовать РИКО для атаки на нервные центры — иерархии Коза Ностра. С момента принятия закона прошло почти десять лет, а аналитически мыслящий профессор права все еще бесплодно искал союзников в борьбе с мафией.

20. ФБР приходит в себя

Для двух закаленных агентов ФБР это было новое задание в нестандартной обстановке: пасторальный студенческий городок в двухстах милях от шума, окружающего их офисы с видом на здания судов, расположенные на площади Фоули в центре Манхэттена. Проезжая по высоткам кампуса Корнельского университета, агенты Джеймс Косслер и Жюль Бонаволонта оказались вовлечены в живописный пейзаж. В тот безмятежный субботний день в августе 1979 года на озере Каюга развевались паруса дрейфующих лодок, ущелье Каскадилла и водопад обрамляли бархатисто-зеленые холмы, беззаботные студенты бросали фрисби, а с часовой башни доносилось мелодичное эхо курантов. Это была идиллическая картина с открытки. Тем не менее Косслер и Бонаволонта ворчали друг на друга, не понимая, почему им приказали провести неделю в отдаленном кампусе в Итаке, штат Нью-Йорк, вдали от работы всей их жизни — охоты на преступников и рэкетиров.

Оба мужчины были новыми руководителями среднего звена в Нью-Йорке, недавно назначенными высшим должностным лицом округа Нилом Уэлчем. Приветствуя повышение, Косслер и Бонаволонта понимали, что работают на иконоборца-реформатора. Уэлч неожиданно приказал им провести неделю в Корнелле. Его указания были четкими: посетить семинар и прослушать определенные лекции. Лаконичные директивы были отличительной чертой мавританского стиля Уэлча; сотрудник ФБР ненавидел длинные служебные записки и отнимающие много времени совещания персонала.

Нью-Йорк, где работает тысяча агентов — около 10% всех сотрудников ФБР, — был флагманским отделением бюро, и курировать его было самым желанным заданием в агентстве. В других городах глава отделения ФБР назначался специальным агентом, «SAC» на языке бюро. В Нью-Йорке же, в знак признания его значимости, должность главы отделения была связана с престижным титулом помощника директора ФБР.

При авторитарном правлении Гувера Нил Уэлч никогда бы не продвинулся до Нью-Йорка. Но после смерти Гувера в 1972 году и назначения в 1978 году Уильяма Уэбстера, бывшего федерального судьи, на пост директора ФБР, бюрократические вожжи в штаб-квартире в Вашингтоне постепенно ослабли. Стремясь изменить архаичную политику организации и покончить с нарушениями Конституции, на которые подмигивал Гувер, Уэбстер дал Уэлчу свободу действий в перетряхивании нью-йоркского персонала. Уэлч был недоволен тем, что Гувер принизил значение мафии, и был полон решимости перекроить подконтрольные ему подразделения по борьбе с организованной преступностью. Мафия, говорил он всем, кто его слушал, была повседневной реальностью для агентов на местах, но забытым фактором в штаб-квартире ФБР. «Нас не учили, что такое мафия и как она действует», — признавался позже Уэлч. Будучи начинающим агентом в Нью-Йорке, во время одной из постоянных вылазок Гувера против Козы Ностра, он узнал, что лучший способ получить точные сведения о мафиози — это тайно получить в свои руки «Черную книгу» Бюро по борьбе с наркотиками, разведывательные файлы, составленные соперником Гувера, Гарри Анслингером. Гувер запретил распространять эти досье среди своих агентов, что было абсурдным следствием его враждебности к Анслингеру.

Юрист и талантливый администратор, Уэлч в 1960-х годах добился назначения в SAC в Буффало и в Детройте, несмотря на прохладное отношение к нему Гувера. Оба назначения пришлись на мафиозные территории, и Уэлч, не обращая внимания на предостережения Гувера, начал расследование деятельности мафии. Его усилия вызвали резкие упреки со стороны Гувера. «Он обвинил меня в том, что я управляю однобокими конторами, и у меня были серьезные политические проблемы в течение многих лет, — говорит Уэлч, усмехаясь. — Он жаловался, что я ничего не делаю с делами коммунистов и его устаревшими приоритетами».

В эпоху после Гувера Уэлч перешел в отдел SAC в Филадельфии, где его презрение к бюрократии и вмешательству штаб-квартиры вошло в легенды ФБР. Возмущенный тем, что один из руководителей позвонил в Вашингтон, чтобы получить разрешение на изданную им директиву, Уэлч ворвался в кабинет этого скромного начальника и ножницами перерезал все его телефонные линии.

«Это был отличный урок, что никто не собирается оспаривать мои приказы и звонить в штаб-квартиру за разрешением по любому поводу, — говорит Уэлч об этом инциденте. — Я хотел научить всех, что мы должны полагаться только на себя и не нуждаться ни в чем от штаба».

Уэлч считал Нью-Йорк «мировой штаб-квартирой» мафии, а свое назначение туда — самым сложным испытанием. «Я был уже достаточно продвинут в своей карьере, и мне не хотелось уходить из жизни с бессмысленной статистикой. Я хотел добиться чего-то важного, покончив с самыми крупными мошенниками страны».

Оценка ситуации, проведенная после вступления в новую должность, убедила его в том, что нью-йоркские агенты барахтаются в попытках борьбы с пятью крупными боргатами района. Его первым политическим решением было «перевернуть офис с ног на голову», подняв Козу Ностру на самый высокий уровень приоритетности. Ранее агенты, занимавшиеся делами мафии, неплохо справлялись с подготовкой информаторов, но эти связи приносили мало арестов. Уэлч был обескуражен методами, которые некоторые агенты использовали для работы со стукачами. Информаторы обычно становились стукачами за деньги или в качестве страховки на снисхождение, если они оказывались втянутыми в уголовные дела. По негласным соглашениям с нью-йоркскими агентами информаторы предоставляли бюро, казалось бы, внутреннюю информацию о преступных семьях. Уэлч, однако, оценивал большинство этих советов как банальные сплетни. Это была плачевная стратегия, которая давала мало конкретных фактов и доказательств о важных преступлениях и внутренних событиях в мафии. «Мы получали общую информацию, что-то вроде «Кто есть кто» о взаимоотношениях в семьях, — негодовал Уэлч. — А если что-то случалось, мы получали свою версию событий. Это была версия мафии о том, что они хотели, чтобы мы знали, и мы не шли туда, не расследовали, не делали никакой реальной работы, чтобы выяснить, факт это или вымысел».

Постепенно Уэлч привлек новых помощников, чтобы разработать стратегию новой кампании против мафии. «Я хочу, чтобы вы играли в две игры одновременно, — наставлял он новичков. — Продолжайте собирать информацию, но при этом идите за ведущими людьми. Посадите кого-нибудь за решетку!»

Многие агенты считали Нью-Йорк тяжелым местом работы, в основном из-за дорогой недвижимости. Почти все агенты жили в более доступных дальних пригородах, но это влекло за собой долгие поездки — до трех часов в каждую сторону по забитым автострадам. Уэлч требовал больших усилий, более продолжительного рабочего дня и более тщательного наблюдения за мафиози. Утомительные поездки и стресс, связанный с домашней жизнью, не стимулировали агентов тратить дополнительные часы на выслеживание мафиози или поиск неохотно идущих на контакт свидетелей.

«Лучшее, что можно сделать для этих агентов, — это работать с ними до тех пор, пока у них не отвисают языки, — советовал Уэлч. — Заставьте их забыть, что они в Нью-Йорке. Продолжайте говорить им, что они делают важную работу, что они собираются добиться важных изменений и оказать реальное влияние на организованную преступность».

Косслер и Бонаволонта были двумя первыми сменщиками Уэлча. Обоим было за тридцать, и у них были за плечами необычные тактические приемы и смелость отбросить окаменевшие оперативные правила бюро. Рыжеволосый Косслер, из трубки которого постоянно вырывались струйки дыма, и с задумчивым взглядом мог сойти за профессора колледжа, а не за сурового следователя, каким он зарекомендовал себя на протяжении десяти лет. В отличие от большинства агентов, имеющих военную или юридическую подготовку, он пришел в бюро с педагогическим образованием. Уроженец Питтсбурга, получивший диплом педагога, Косслер до поступления на работу в бюро специализировался на обучении умственно отсталых детей. Случайный разговор с агентом ФБР на вечеринке пробудил в Косслере интерес к смене профессии, которая предлагала больше острых ощущений, больше денег и больше путешествий за год, чем он испытал бы за всю жизнь работы в классе.

Поступив на работу в ФБР в 1970 году, в конце правления Гувера, Косслер был научен опытными агентами, что самый быстрый эскалатор к успеху — это аресты мелких преступников и хулиганов. Преобладающим стилем успешной работы в бюро было: составить толстый статистический портфель из угнанных машин, азартных игр и других легко раскрываемых дел. «Ваша работа оценивалась строго по статистике, а не по качеству арестов, — говорит Косслер. — Старшие агенты говорили, что наша работа похожа на работу пожарного. Мы каждый день тушим рутинные пожары, набирая цифры, пока не случится что-то серьезное, например похищение или крупное ограбление банка. Тогда мы бросаем все дела и принимаемся за одно большое, громкое дело».

Когда в 1975 году исчез Джимми Хоффа, Косслеру поручили расследование в Нью-Джерси. Он работал в отряде, который выслеживал Энтони Тони Провенцано, представителя профсоюза рабочих северного Нью-Джерси и капо семьи Дженовезе, подозреваемого в центральной роли в организации похищения и предполагаемого убийства Хоффы. Тайна Хоффы стала для Косслера решающим моментом, продемонстрировавшим ему демонстративное презрение мафии к правоохранительным органам. Убив видного рабочего лидера и избавившись от его тела, мафия наглядно продемонстрировала свою способность сохранять контроль над жизненно важным для ее интересов профсоюзом, не опасаясь возмездия или вмешательства правительства. Проникновение Косслера в сферу деятельности Тони Про углубило его понимание тайных и угрожающих связей мафии с местными профсоюзами. Его умение добывать улики для отдела по борьбе с рабочим рэкетом в Нью-Джерси привлекло к Косслеру внимание Уэлча, и он получил задание организовать аналогичное подразделение в Нью-Йорке.

Уэлч понимал, что сила и богатство мафии в Нью-Йорке во многом связаны с контролем над профсоюзами. В качестве партнера для Косслера Уэлч выдвинул агента, который мыслил так же. Им стал Жюль Бонаволонта. Подтянутый, увлекающийся каратэ, обладающий безграничной энергией и остроумным языком, Бонаволонта с детства питал неистребимую ненависть к мафиози. Выросший в запятнанном мафией Ньюарке, штат Нью-Джерси, он слышал, как его отец, портной-иммигрант из южной Италии, рассказывал, как трудолюбивые итало-американцы подвергались преследованиям и угрозам со стороны соседских мудрецов. Мальчиком в 1950-х годах он стал свидетелем грубых попыток ограбления скромной портновской мастерской своего отца. Спустя годы он с гордостью вспоминал о мужестве, которое проявил его отец, не уступивший бандитам ни цента.

Окончив университет Сетон-Холл, Бонаволонта был призван в армию в звании второго лейтенанта и воевал во Вьетнаме в составе спецназа «Зеленые береты». Перспектива новых приключений и значимых достижений в борьбе с мафиози и другими преступниками привела его в ФБР в 1968 году. С самого начала он восстал против окаменевшей системы расследований. Благодаря своей уличной смекалке, полученной в Ньюарке, он стремился работать под прикрытием, считая, что это самый эффективный инструмент для сбора улик против мафиози. В первые годы работы Бонаволонты в качестве агента бюро не одобряло подобные подвиги. Даже после его смерти и до середины 1970-х гг. в Вашингтоне ученики Гувера выступали против долгосрочных заданий под прикрытием, считая их непродуктивными и дорогостоящими уловками.

Когда Бонаволонта все же приступал к расследованию организованной преступности, он обычно игнорировал официальную политику. Он выуживал зацепки и улики, слоняясь по мафиозным барам, изображая из себя «парня, который сделал дело» и «умника». Его главным оружием было умение имитировать развязную мафиозную манеру и непоколебимый взгляд черных глаз. Его бравада в бруклинском баре однажды чуть не переросла в драку и потенциальную перестрелку с настоящими подражателями. К ужасу Бонаволонты, его часто забирали с улиц для выполнения нежелательных обязанностей. До того как Уэлч спас его, самым тоскливым периодом Бонаволонты была работа в штаб-квартире в здании Дж. Эдгара Гувера на Пенсильвания-авеню в Вашингтоне. В письме о своих днях в ФБР он описывал тот двухлетний период работы, как запертый в ловушке с «временщиками, билетерами и толстозадыми кабинетными жокеями, сидящими и не делающими, черт возьми, ничего полезного».

У Нила Уэлча была веская причина направить Косслера, своего специалиста по трудовому рэкету, и Бонаволонту, своего эксперта по организованной преступности, на север штата, в Корнелл. Будучи не только юристом, но и искусным следователем, Уэлч постоянно следил за развитием уголовного права. Он читал обзоры юридических факультетов, разыскивал прокуроров и судебных адвокатов и обсуждал юридические головоломки с профессорами права. Одним из профессоров, заинтриговавших его, был Боб Блейки, и он знал о сетованиях Блейки на то, что в течение десяти лет ФБР не понимало значения его любимого проекта — РИКО, Закона об организациях, подверженных влиянию рэкетиров и коррупции.

В 1973 году Блейки покинул комитет сенатора Макклеллана и перешел в Корнелл в качестве профессора уголовного права и процедур. В университете, продолжая искать методы борьбы с мафией, он создал уникальный аналитический центр — Корнелльский институт по борьбе с организованной преступностью. Начиная с 1977 года, Блейки на два с половиной года прервал преподавательскую деятельность ради работы в следственных органах. Он стал главным юрисконсультом сложного повторного расследования Палаты представителей по убийству президента Кеннеди, расследования, которое показало, как мафия наживалась на устранении Кеннеди, и предположило, что мафиози могли играть роль в этом убийстве.

Вернувшись на полный рабочий день в юридический факультет Корнелла, Блейки сократил количество выступлений по всей стране. Его новый подход заключался в том, чтобы продавать РИКО на летних семинарах в Корнелле. Благодаря престижу юридической школы университета и Института по борьбе с организованной преступностью он убедил прокуроров штата сосредоточиться на его послании в спокойной, не отвлекающей обстановке кампуса. Другой целью было обойти равнодушную федеральную правоохранительную систему, призвав чиновников штатов создать «маленькие законы РИКО» по образцу закона Конгресса. Этот маневр, по его мнению, мог бы открыть второй юридический фронт против мафии.

До прибытия Уэлча в Нью-Йорк сотрудники ФБР как там, так и в других частях страны отклонили приглашения Блейки посетить семинары. Уэлч, обычно идущий своим путем, проигнорировал распоряжение из штаб-квартиры, согласно которому агенты могли посещать тренинги только под официальной эгидой в академии ФБР в Квантико, штат Вирджиния. Он охотно принял предложение Блейки и летом 1979 года направил первых агентов ФБР для участия в образовательной программе РИКО.

Выбрав Косслера и Бонаволонту, Уэлч знал, что у него есть два следователя с мышлением, схожим с его собственным, которые стремятся разработать новые стратегии и тактики борьбы с нью-йоркской мафией. Однако вступительные занятия Блейки по закону РИКО разочаровали обоих агентов. До поездки Бонаволонта был смутно осведомлен об этом законе, а Косслер, хотя и знал о его общих чертах, не был уверен в его возможной ценности для следователей ФБР. Большинство из ста человек в Корнелле были прокурорами штата, поэтому оба агента чувствовали себя как рыба в воде, диковинками для других участников, которые, очевидно, понимали суть лекций Блейки и обсуждения гипотетических дел. «Все было в основном теоретическим, а местные прокуроры интересовались государственными системами, которые к нам неприменимы», — жаловался Косслер. Мы с Джулс постоянно спрашивали: «Что мы здесь делаем? Мы не принадлежим к этому братству». «Семинар представлял собой смесь учебников в колледже и евангельского собрания возрождения. Внятный, с редкими седеющими волосами, Блейки исполнял роль прототипичного профессора, разъясняющего нюансы новаторского закона. Но когда требовался драматизм, Блейки превращался в зажигательного проповедника. Просматривая написанную им для программы шестидесяти одностраничную историю рабочего рэкета в Америке, Блейки разглагольствовал: «Мафия — это страшная болезнь, которая грозит уничтожить американское рабочее движение. Нам нужен всеобъемлющий упреждающий удар, направленный прямо в сердце мафии. Это единственная стратегия борьбы с этой раковой опухолью, которая существует в Америке уже более полувека».

Внезапно Косслер почувствовал, что главная мысль проповеди обращена прямо к нему. Он внимательно слушал, как Блэйки отталкивался от двух пунктов. Первый: РИКО должна быть объединена с «жучками» и прослушкой по Разделу III как единственная эффективная тактика сбора доказательств. Второе: следователи и прокуроры должны перестать тратить время на двуногих гангстеров и полностью сосредоточиться на королевских особах, боссах мафии и их опытных министрах. «Работайте с семьями, предприятиями, а не с низкопоставленными лицами», — призывал Блейки.

Один из любимых старых фильмов Блейки, «Маленький Цезарь», который, возможно, повлиял на выбор названия, от которого произошла аббревиатура РИКО, был еще одним приемом, который профессор права использовал на семинаре. Фильм был развлекательным, но он выбрал его, чтобы подкрепить свою мысль о том, что доны должны быть главной целью следователей и прокуроров. В фильме Эдвард Г. Робинсон играет роль свирепого бандита по имени Цезарь Энрико «Рико» Банделло, убийцы, пробивающегося к вершине банды большого города. Однако Рико подчиняется настоящему колоссу городских банд, отполированному, носящему смокинг представителю высшего класса по прозвищу «Большой мальчик». Стереотипный образ грубого итальянского гангстера-иммигранта из Голливуда 1930-х годов, Рико в конце концов застрелен полицией после убийства прокурора.

«Да, Рико застрелен в переулке, — обратился Блейки к своей аудитории, состоящей из прокуроров и двух агентов ФБР, когда включился свет. —Но как же Большой Мальчик? Он избежал наказания, потому что его не расследовали». С длинными, драматическими паузами Блейки озвучил основной мотив недельного семинара. «С Большим Мальчиком ничего не случится. Он по-прежнему главный. На самом деле ничего не изменилось. В этом и заключается главная ценность РИКО. Она призвана изменить концовку этого фильма».

Вернувшись в Нью-Йорк, Косслер и Бонаволонта стали горячими приверженцами РИКО. Их энтузиазм был поддержан Уэлчем, но им нужны были более подробные объяснения Блейки по применению закона против мафии. Четыре месяца спустя, незадолго до Рождества 1979 года, Уэлч разрешил Косслеру, Бонаволонте и еще трем руководителям встретиться с Блейки для приватного тет-а-тет в Итаке. В ходе двухдневных марафонских сессий, во время которых им приносили еду в небольшой конференц-зал отеля Holiday Inn, Блейки расширил потенциальные возможности применения РИКО.

Профессор обрисовал на доске, как РИКО следует использовать для борьбы с мафией. Он рассказал им, что закон включает в себя положения о расследовании, судебном преследовании и получении длительных тюремных сроков. «Вы должны использовать все три теории, а не только одну, — сказал он, расхаживая перед доской. — Вы должны атаковать их экономические основы путем конфискации активов и возбуждения гражданских дел по РИКО».

Забальзамированные методы федеральных прокуроров — еще один барьер, который придется преодолеть агентам. «Они хотят сделать все просто и легко для себя, — сказал Блейки, критикуя федеральных прокуроров. — Они становятся коллекционерами скальпов, заводят дело на человека и сажают его в тюрьму. Это не что иное, как карусель, и вам нужно сойти с нее. Заставьте прокуроров делать больше. Покажите им, что, хотя организованные преступления совершают отдельные лица, именно организации делают организованную преступность возможной».

Еще одной важной стратегией была разработанная Блейки «теория верхушки айсберга и динамической вероятной причины» для установки жучков и прослушки. Он предупреждал, что прокуроры неправильно понимают объем доказательств, необходимых для установления «достаточных оснований» для получения разрешения суда на электронное наблюдение по Разделу III в делах РИКО. Главное — сосредоточить расследование на «предприятии», как указано в законе, а не на конкретном человеке или преступлении, таком как ростовщичество, вымогательство или азартные игры. Существенным фактором является «предприятие». Агенты могут использовать информаторов, собственные наблюдения за мафиози, собирающимися на очевидные встречи, и записи о криминальной истории мафиозной семьи в качестве доказательств существования предприятия. Этих фактов будет достаточно, чтобы получить разрешение судьи на первоначальное прослушивание или прослушку, применимую к РИКО.

«Используйте то, что вы получили в ходе первого прослушивания или прослушки, чтобы получить еще одно, — продолжил Блейки. — Затем используйте доказательства первых двух «жучков» и «прослушек» для прослушивания другого места встречи или дома мафиози».

Омерта — мафиозный кодекс молчания и секретности — может быть прервана постоянным электронным подслушиванием. Не отменяйте «жучок» после того, как получите подтверждение и доказательства для одного легкого обвинения, — добавил Блейки. — Поднимайтесь по лестнице, пока не доберетесь до верхушки организации. Против прослушки и жучков нет защиты».

Наконец, он призвал агентов всегда думать системно, а не о преследовании конкретных преступлений. «Если вы обнаружили доказательства убийства, сделайте сам факт убийства предметом доказывания. Покажите серию убийств и других преступлений, и вы докажете, что речь идет о рэкете. Докажите существование и структуру предприятия, свяжите убийства и другие преступления, и вы получите обвинение по РИКО и почти верный приговор».

Поскольку Нью-Йорк был крупнейшей региональной крепостью мафии, Блейки объяснял своим новым приверженцам последствия их войны против пяти семей. Он полагал, что победы РИКО в Нью-Йорке с его известностью в СМИ и гарантированной общенациональной оглаской побудят агентов ФБР и прокуроров США в остальных регионах страны начать аналогичные кампании.

Когда агенты уселись в машину, чтобы ехать обратно в город, Блейки высунул голову в окно и сказал им на прощание. «Сейчас правоохранительные органы похожи на волка в стаде оленей. Вы с прокурорами ищете единичные случаи, отбираете больных и раненых и только усиливаете стадо — организованную преступность».

Объяснения Блейки на закрытых восьмичасовых встречах стали для Косслера «прозрением» и «выбросом адреналина». «Он открыл мой разум. Он дал нам четкую дорожную карту по расследованию и ведению дел РИКО. Перед отъездом из Итаки я сказал ему, что в следующий раз, когда он будет писать закон, он должен приложить к нему руководство, чтобы мы знали, как им пользоваться».

В Нью-Йорке Косслер и Бонаволонта распространяли концепции Блейки, затыкая уши коллегам-агентам и восприимчивым сотрудникам более высокого ранга. Несмотря на их рвение, оба агента занимали низкое положение на бюрократическом тотемном столбе ФБР, и им не хватало влиятельных связей в Вашингтоне, которые могли бы санкционировать радикальный и дорогостоящий план по борьбе с мафией.

Первым делом в 1980 году они должны были помочь Уэлчу устранить организационную неразбериху, которой страдали нью-йоркские расследования мафии. Косслер назвал самыми серьезными проблемами секретность, междоусобицы и внутреннее соперничество за ресурсы, от которых страдали конкурирующие отделения управления. В отличие от других городов, где было единое командование ФБР, огромный Нью-Йорк породил три юридических подразделения. Управление на Манхэттене фактически являлось штаб-квартирой для всего столичного региона, но имелось отделение, охватывающее Бруклин, Квинс и Лонг-Айленд, а также отделение в Нью-Рошеле, которое отвечало за обширные северные пригороды и Бронкс. В каждом из этих трех отделений был специальный агент, курировавший все расследования и другие уголовные дела, которые, по их мнению, относились к их компетенции. Со временем два периферийных округа превратились в полунезависимые филиалы, которые часто проводили расследования, не ставя в известность никого из штаб-квартиры на Манхэттене.

Децентрализация привела к разрозненным, нескоординированным усилиям, что привело к печальным последствиям. Косслер и Бонаволонта обнаружили, что расследования рэкета семьи Дженовезе были скомпрометированы наложением друг на друга хаоса. Один из ярких примеров касался Мэтти Хорса Ианниелло, капо Дженовезе, который был на месте убийства Джоуи Галло в «Клам Хаус» Умберто. Ианниелло находился под отдельным следствием, и за ним следили четыре отряда, занимавшиеся шестью разными расследованиями. Было достаточно причин для того, чтобы навести справки о «Лошади» — контролере боргаты, получавшем откаты от топлесс-баров и порнографических магазинов на Таймс-сквер. Мэтти даже наживался на религии, используя ежегодный праздник Сан-Дженнаро в Маленькой Италии. Сидя в офисе на вершине ресторана Umberto's на Малберри-стрит, хриплый капо собирал взятки с торговцев, добиваясь разрешения на работу киосков с едой, азартными играми и товарами на уличном фестивале от подставной общественной группы района, которая находилась под властью семьи Дженовезе.

Пытаясь обвинить Ианниелло, конкурирующие группы наблюдения спотыкались друг о друга и дублировали расследования. Что еще более удручает, эти фарсовые расследования преждевременно предупредили Ианниелло о том, что он является мишенью.

Другая путаница была связана с сообщником Дженовезе и крупным заработком по имени Пеллегрино Масселли, более известным в преступном мире как «Мясник». Пока одно подразделение ФБР расследовало деятельность Масселли как наркоторговца, угонщика и наемного убийцы, другое пыталось предъявить ему обвинение в подкупе политиков для получения многомиллионного контракта на строительство метро. В одном из смешных эпизодов группа агентов была озадачена выяснением личности часто встречающегося единомышленника Масселли. Оказалось, что этот таинственный человек был информатором, которого послало внедриться в деятельность Масселли другое подразделение ФБР, работавшее над другим делом.

После нескольких лет сумбурных расследований Мэтти Хорс в конце концов был осужден за рэкет. Дело Масселли, однако, затерялось в путанице много лет спустя по незначительным федеральным обвинениям, а также в результате оправдательных приговоров и сделок о признании вины по обвинениям штата. В 1987 году с Масселли и бывшего министра труда Рэймонда Донована были сняты обвинения в мошенничестве и хищениях, вытекающие из дела о коррупции в метро.

«Это полная катастрофа, опутанная милями бюрократической волокиты, — сообщил Косслер, проанализировав усилия трех юрисдикций по борьбе с мафией. —Каждый идет своим путем в зависимости от того, какие дела ему хочется открыть. А потом как на скачках — кто первым придет с обвинительным заключением».

Работа Нила Уэлча в нью-йоркском офисе закончилась внезапно, до того, как все его реформы были проведены. Тяжелое заболевание спины заставило его досрочно уйти на пенсию в 1980 году. Его преемник, Ли Ластер, поддержал начинания Уэлча и поручил Косслеру разработать проект радикальной реорганизации расследований мафии. Переполненный идеями, Косслер разработал оптимизированный план борьбы из 25 пунктов. Его предложения включали в себя: лишение полномочий трех региональных комитетов по расследованию; централизацию операций путем назначения одного руководителя по борьбе с организованной преступностью на Манхэттене; широкое использование закона РИКО, а также «жучков» и прослушки по Разделу III для устранения лидеров пяти семейств мафии в Нью-Йорке.

Общий план зависел от радикальной перестановки кадров. Косслер рекомендовал создать пять отдельных отделов по борьбе с организованной преступностью, каждый из которых должен был заниматься исключительно расследованием деятельности одной из могущественных мафиозных группировок. Теперь отделы в трех юрисдикциях больше не будут соперничать между собой, расследуя дела или семьи по своему усмотрению. По сути, новые подразделения — эскадроны Гамбино, Дженовезе, Луккезе, Коломбо и Бонанно — будут параллельны организационной структуре самой мафии в столичном регионе.

При этом каждый отряд должен быть отстранен от мелких, не имеющих значения расследований. Их основной задачей станет поддержка расследований РИКО на высоком уровне и концентрация на неисчерпаемых и гигантских золотых приисках, профсоюзах и промышленных предприятиях мафии. Долгосрочной целью было уничтожение семейных королей и ликвидация их экономических основ.

«Суть в том, что ЛКН организована лучше нас, и мы должны сравняться с ними, — рассуждал Косслер. — Мы должны преследовать иерархии, захватывать их активы, менять их культуру. Мы не можем позволить этим парням бесконечно передавать бразды правления следующему. В прошлом, если мы осуждали достаточно крупного игрока, все, чего мы добивались, — это создавали вакансию — возможность карьерного роста для более молодого парня, который мог получить повышение».

Весь план Косслера — его 25 пунктов — был рассмотрен и одобрен судьей Уильямом Вебстером менее чем за месяц. Оперативность директора ФБР поразила Косслера. Это был сигнал о том, что наряду со шпионажем времен холодной войны мафия теперь является одним из приоритетных направлений деятельности бюро. Уэбстер предоставил Нью-Йорку еще один бесценный ресурс, разрешив использовать сверхсекретные камеры и подслушивающие устройства для шпионажа за мафией. Ранее это секретное оборудование использовалось только в контрразведке. Это оборудование должно было усилить группу «специальных операций», созданную исключительно для проникновения в пять боргат с помощью экстраординарных электронных и наблюдательных проектов. Эту группу возглавил бывший офицер морской пехоты и ветеран Вьетнама Джеймс Каллстром, заядлый сторонник использования новых методов борьбы с РИКО.

В обновленной организационной структуре Джим Косслер был повышен с должности «штатного руководителя программы» до координатора по борьбе с организованной преступностью. Он стал ответственным за расследования мафии. Вскоре были созданы объединенные пять семейных отрядов, но агентов пришлось заново обучать новым целям и тактике, особенно акценту на трудовом рэкете. До 1980 года работа следователей мафиози состояла из стандартных арестов и приговоров по вымогательствам, азартным играм и ростовщичеству. Обычно эти дела завершались показаниями жертвы, записью разговора о вымогательстве или рейдом в букмекерскую контору. Трудовые рэкеты, однако, были совсем другим делом. Эти расследования были сложными, требовали толкования запутанных профсоюзных правил, раскрывали тайные сделки между мафиози и коррумпированными профсоюзными и управленческими чиновниками. Наконец, чтобы добиться обвинительного приговора, почти всегда требовалась бумажная волокита, чтобы проследить за запутанными схемами выплат и незаконным движением денег.

Внезапная смена направления деятельности стала трудной адаптацией для многих зрелых агентов. «Им предстоит многое узнать о том, как действуют мафиози, их коллеги по профсоюзу и отрасли, — устало сказал Косслер после того, как они с Бонаволонтой начали инструктировать новые отряды. — Это долгие, сложные дела, от которых у них волосы дыбом встают. Но мы должны переориентировать их на понимание того, что трудовой рэкет — это наивысший приоритет».

Девятнадцать восемьдесят — радикальный переходный год для нью-йоркского офиса — закончился тем, что партнер Джима Косслера, Жюль Бонаволонта, был переведен в штаб-квартиру ФБР в Вашингтоне. Оба считали, что этот переезд пойдет на пользу долгосрочному пресечению деятельности в Нью-Йорке. Бонаволонту назначили вторым помощником командира нового национального отдела по борьбе с организованной преступностью. Эта должность позволяла ему быстро получать разрешение из штаб-квартиры на любые дерзкие и дикие эскапады, задуманные в Нью-Йорке Косслером и его подручными.

Бонаволонта мог также помочь уменьшить разрушительное воздействие бюрократического наследия, унаследованного от эпохи Гувера. Каждые восемнадцать месяцев плодотворная работа прерывалась, когда в местное отделение нагрянула инспекционная группа из штаб-квартиры. Придирчивые аудиторы должны были подтвердить, что все правила соблюдаются, что расходование каждого пенни и использование каждой скрепки было должным образом санкционировано. Кроме того, инспекторы составляли отчеты о количестве арестов, произведенных каждым подразделением и каждым агентом. Это было пережитком гуверовских времен, когда квоты на аресты незаконного игорного бизнеса (IGB) использовались, чтобы приукрасить имидж ФБР во время сокращения бюджета в Конгрессе. Агенты насмешливо называли проверки «нашествием счетчиков», а Бонаволонта язвительно шутил, что инспекторы будут недовольны до тех пор, пока им не удастся переименовать ФБР в «Федеральное бюро бухгалтерии». Инспекции приходилось терпеть, но теперь Бонаволонта занимал стратегически выгодное положение, чтобы отклонять и отбрасывать неприятные жалобы, направляемые в Вашингтон. Почти наверняка близорукие соглядатаи отвернутся от дорогостоящих, отнимающих много времени операций по борьбе с организованной преступностью в Нью-Йорке, которые не приносят немедленных ощутимых результатов. Бонаволонте придется сглаживать проблемы.

Когда пять мафиозных отрядов приступили к работе, Косслер пригласил Боба Блейки выступить перед агентами и уточнить их представления о сборе доказательств по делам РИКО. Косслер и высшее руководство ФБР понимали, что противостоят врагу, обладающему экстраординарными ресурсами. В конфиденциальных отчетах бюро в 1980 году мрачно признавалось, что Коза Ностра была одной из самых успешных развивающихся индустрий в стране. В масштабах страны она приносила около 25 миллиардов долларов в год незаконных доходов — по самым скромным подсчетам. По оценкам аналитиков мафии из ФБР и полицейского департамента, «валовый доход» в нью-йоркском регионе без учета накладных расходов составлял от 12 до 15 миллиардов долларов.

Зная о силе мафии, Блейки не переставал повторять агентам, что РИКО — идеальное оружие для победы над Козой Ностра. «Я бы хотел, чтобы вы, ребята, возбудили дело против всех боссов в одном зале суда, — сказал он Джиму Косслеру за ужином в один из февральских вечеров 1980 года в атлетическом клубе Downtown на Манхэттене. — Я мечтаю предъявить обвинение каждому боссу в Нью-Йорке — всей Комиссии».

Косслер, ковыряясь в еде, думал о том, что Блейки было легко фантазировать о масштабных расследованиях в отношении верховных лидеров мафии. ФБР только начинало свою первую концентрированную кампанию, и не было никаких гарантий даже небольших побед. Косслер был относительно низкопоставленным агентом-надзирателем в консервативном, зашоренном ведомстве. Как он мог реализовать эти рискованные, беспрецедентные концепции? Как получить ресурсы, деньги, рабочую силу? Он понимал, что, если он соберет все утопические предложения Блейки в официальном меморандуме, высшие чины ФБР и Министерства юстиции сочтут, что он сошел с рельсов.

И все же, без чьего-либо специального нажатия на кнопку «пуск», профессор юридической школы и горстка агентов ФБР, которых он вдохновил, привели в движение механизм для переломного события: дела Комиссии, атаки на сердце мафии.

21. Большие мальчики

В пяти милях к северу от штаб-квартиры ФБР, в мрачной витрине магазина в Восточном Гарлеме, глава семьи Дженовезе говорил о Комиссии. На самом деле он демонстрировал диктаторские замашки этого органа по всей стране.

«Скажите ему, что это Комиссия из Нью-Йорка. Скажите ему, что теперь он имеет дело с большими парнями».

Энтони «Жирный Тони» Салерно передал это властное послание двум посланникам из Кливленда, когда однажды утром в октябре 1984 года проводил заседание в своем любимом редуте — социальном клубе «Пальм-Бойз». Клуб никогда не был местом сбора мальчишек или центром досуга подростков. Это был бизнес-офис и излюбленное место встреч Тони Салерно, чья добродушная внешность выдавала его реальное призвание. ФБР и многие мафиози по всей стране считали Салерно боссом преступной семьи Дженовезе. Потягивая кофе со своими гостями, Толстый Тони убеждал их предупредить начинающего члена их группировки, что окончательное решение о смене руководства в их кливлендской боргате примут нью-йоркские боссы. По сути, сфера влияния нью-йоркской комиссии распространялась вплоть до Чикаго. Если спор касался боргаты, расположенной дальше на западе, он решался совместно Комиссией и чикагским «Аутфитом».

В отличие от других мафиозных донов Нью-Йорка, которые были отдалены и не желали встречаться с посторонними, Салерно был доступен. Мафиози из Кливленда, Филадельфии, Новой Англии, Буффало и других городов считали его проводником важной информации для других крестных отцов Нью-Йорка. Они часто советовались с ним в «Пальм-Бойз» по поводу внутренних проблем, которые они хотели, чтобы Комиссия рассмотрела и решила. Эмиссары из других городов всегда знали, где найти Салерно.

Заседание с кливлендскими мафиози проходило в то время, когда нью-йоркские боссы были в неведении о готовящихся против них нападениях ФБР, и Салерно не стеснялся ссылаться на верховную власть Комиссии, политбюро мафии. Особенно безопасно он чувствовал себя в Восточном Гарлеме, который был центром его мироздания, как мальчика, так и мужчины. Салерно вырос в этом районе, когда он был исключительно итальянским, и остался там, когда он постепенно превратился в Испанский Гарлем, баррио с преобладанием пуэрториканцев. В 1980-х годах на участке в три квартала по Первой авеню и нелепо названному городскому проспекту Плезант сохранился лишь крошечный очаг пожилых итальянцев и россыпь итальянских ресторанов. Это был старомодный уголок, отвечавший деловым потребностям Салерно. Компактность итальянской зоны была преимуществом, обеспечивая защиту его незаконным предприятиям. Назойливые незнакомцы, несомненно, полицейские или агенты, легко попадали в карантин, а об их присутствии быстро сообщалось подельникам Салерно.

Салерно родился в 1911 году и стал гангстером в 1930-х годах, на заре становления Козы Ностра. В молодости он начал работать в семье Лаки Лучано, которая только что образовалась, и поднялся по обычной для мафии лестнице, пройдя путь от ростовщика до бригадира букмекерских контор, номерных знаков и ростовщиков. Восточный Гарлем и прилегающие районы Гарлема были богатыми территориями для азартных игр, и Салерно с ранних лет начал зарабатывать на этом.

Банда Лучано со временем стала известна как «боргата Дженовезе», а Салерно был лейтенантом Майкла «Триггер Майка» Копполы, главного капо в Восточном Гарлеме, который попал в серьезные неприятности в 1946 году. По словам детективов, Коппола оказал услугу Вито Маркантонио, соседскому конгрессмену. Триггер Майк поручил трем своим парням наказать политического союзника, который, как подозревал Маркантонио, предал его во время предвыборной кампании. Ударники Копполы зашли слишком далеко и убили мужчину, проломив ему череп. Это возмутительное убийство породило заголовки о причастности мафии и политическом мотиве убийства, что заставило обычно услужливую полицию надавить на Копполу. Чтобы спастись от жары, Коппола бежал во Флориду. Это был большой успех Тони Салерно. Только в тридцать с небольшим лет он взял на себя бразды правления капо Дженовезе в Восточном Гарлеме, и удача ему была обеспечена.

Будучи солдатом или пуговичником, а затем и капо, Салерно пережил несколько арестов по мелким обвинениям в азартных играх, которые заканчивались мелкими штрафами или быстрыми увольнениями. Эти кратковременные перерывы в делах были не более чем ожиданием, обычным преследованием в фарсе, который разыгрывала полиция, чтобы выполнить квоту на аресты и продемонстрировать общественности свою неподкупность. В молодые годы Салерно использовал различные вымышленные имена, обычно «Тони Палермо» или «Тони Руссо» для этих неприятных придирок.

К среднему возрасту Салерно, обхвативший 230 фунтов при его коренастом теле ростом метр восемьдесят семь дюймов, получил в криминальном мире прозвище Толстый Тони. Но как только он утвердился в качестве влиятельной фигуры в семье Дженовезе, никто не смел произносить это имя в его присутствии. Прокуратура Манхэттена остро осознала его прозвище и его значимость в 1959 году, когда расследовала обвинения в том, что он и другие мафиози получили часть титульного боя в тяжелом весе между Флойдом Паттерсоном и Ингемаром Йоханссоном на стадионе «Янки». Подозрения в том, что Салерно и семья Дженовезе тайно финансировали поединок, чтобы получить долю от прибыли, не оправдались для окружного прокурора. Обвинения не были выдвинуты, и Толстяк Тони одержал еще одну юридическую победу.

Предпочитая вести скромное существование в Восточном Гарлеме, Салерно никогда не был замечен следователями на шумных вечеринках мафии или в ночных клубах «Копакабана» и других любимых мафиозных бистро. Его непритязательный, грязный образ жизни был точно отражен в рождественской открытке, которую он отправил своим приближенным. Стоя в одиночестве перед елкой, пухлый главарь мафии угрюмо смотрел в объектив камеры, одетый в пижаму, банный халат, с сигарой во рту и в бейсболке, надетой задом наперед.

Единственный крупный арест Салерно произошел в 1977 году, в возрасте шестидесяти шести лет. ФБР задержало его по обвинению в том, что он был одним из крупнейших в городе букмекеров и ростовщиков, возглавлял сеть из более чем двухсот подпольных сотрудников, которая приносила 10 миллионов долларов в год. В то время аресты игорных заведений и ростовщиков были приоритетными задачами ФБР и основными целями бюро в его ограниченных расследованиях деятельности мафии. Против него было направлено еще одно излюбленное оружие мафии — обвинение в уклонении от уплаты налогов. В обвинительном заключении утверждалось, что он указал годовой доход в размере около 40 000 долларов, в то время как на самом деле он извлекал из своих рэкетовых дел более 1 миллиона долларов в год.

Для защиты Салерно нанял Роя Кона, адвоката, известного своей правой политикой и связями во властных структурах, который умел добиваться мягких соглашений о признании вины для криминальных клиентов. Высокий статус Кона был обусловлен его ролью в 1950-х годах в качестве вспыльчивого федерального прокурора в скандальных делах о шпионаже и казни Юлиуса и Этель Розенберг, обвиненных в краже секретов атомной бомбы для Советского Союза. Позже он был главным советником сенатора-республиканца Джозефа Маккарти во время его неустойчивой охоты за коммунистическими диверсантами в правительстве и в армии. Занимаясь частной практикой, Кон стал любимцем обвиняемых мафиози и, как шептались, имел влияние на судей и прокуроров благодаря своим политическим связям.

Два судебных процесса по обвинениям в налоге на прибыль закончились безрезультатно, присяжные зашли в тупик. Тогда Кон заключил сделку с федеральными прокурорами. Салерно признал себя виновным в смягчении обвинений по одному уголовному делу о незаконных азартных играх и двум налоговым проступкам в обмен на обещание смягчить наказание. Перед вынесением приговора Жирный Тони явился в федеральный суд в инвалидном кресле, заявив, что его одолевают болезни, угрожающие жизни. Отрицая, что его клиент был гангстером, Кон охарактеризовал его всего лишь как заядлого «спортивного игрока», попросив судью учесть преклонный возраст Салерно, его слабое здоровье и безупречный послужной список.

Тактика сработала. Вместо минимального срока в два года Салерно получил легкий срок в шесть месяцев и был оштрафован на 25 000 долларов. В рамках сделки Кон добился снятия обвинений в азартных играх с шести соучастников, включая брата Салерно — Чирино. Услышав решение судьи, Толстяк Тони негромко сказал: «Спасибо». У него были веские причины быть благодарным. Сокращенное наказание позволило ему сидеть в тюрьме с минимальным уровнем безопасности в центре Манхэттена, откуда он мог легко общаться со своими подельниками, вместо того чтобы отбывать срок в более суровой и отдаленной тюрьме.

Урегулировав юридические проблемы, Салерно вернулся на улицы в конце 1978 года, следуя предсказуемому графику. С понедельника по четверг он проводил большую часть утра и дня в социальном клубе «Пальм-Бойз», своей штаб-квартире на 115-й улице между Плезант и Первой авеню. Клуб — практически голая комната — был оформлен в стандартном стиле мафиози середины двадцатого века: бар с машиной для приготовления эспрессо, карточные столы и деревянные стулья с жесткой спинкой. Задняя часть, примерно треть всего помещения, была отведена под импровизированный личный кабинет Салерно, где его самые доверенные придворные и приглашенные гости могли беседовать с ним за потертым столом. В нескольких шагах от клуба, над магазином фруктов и овощей, Салерно занимал квартиру на втором этаже доходного дома. Отдельный вход с улицы, ведущий только к двери его квартиры, обеспечивал конфиденциальность и повышенную безопасность.

Каждый четверг или пятницу Салерно менял обстановку. Из гетто его два часа везли в сельскую местность Райнбек в долине реки Гудзон, где находилось его поместье площадью сто акров — ранчо «Еловый бар», вход в которое украшали два массивных жеребца из белого камня. Здесь он разводил породистых лошадей. Его лакеям было приказано никогда не беспокоить его по делам мафии во время долгих выходных, которые он проводил с женой и сыном в нетронутой сельской местности. Любые проблемы, возникавшие на его предприятиях, дожидались окончания беззаботных выходных, и никаких деловых встреч на ранчо не проводилось.

Как по часам, к 10 утра каждого понедельника Салерно был на месте в «Пальм-Бойз». Когда небо светлело, Салерно, пользующийся тростью после легкого инсульта, случившегося в 1981 году, выходил на улицу, чтобы понежиться на тротуарном стуле перед клубом в окружении своих верных соратников. Попыхивая сигарой, одетый в фетровую шляпу и помятую одежду, Салерно казался прохожим невзрачным пожилым пенсионером, коротающим безмятежные дни, смеясь над невинными светскими беседами.

В начале 1980-х казалось, что приятным временам Салерно и большинства лидеров мафии в Нью-Йорке не будет конца. Толстяк Тони и его коллеги по Коза Ностра беззаботно вели свой бизнес так же, как они и их предшественники на протяжении десятилетий. Они не видели причин менять свой образ жизни или обычаи. Оказавшись в своих привилегированных замках — светских клубах, домах, ресторанах, машинах, — они свободно говорили о делах мафии. В этих убежищах они чувствовали себя неуязвимыми и защищенными от электронного шпионажа со стороны законников. Если надвигалась серьезная внешняя опасность, они не обращали на нее внимания, хотя предупреждающих знаков было предостаточно.

Никто из боссов не обращал особого внимания на внутренние события в правоохранительных органах в 1981 году. Одиннадцатью годами ранее, в 1970 году, губернатор Нью-Йорка Нельсон Рокфеллер и законодательное собрание штата с большим шумом создали Целевую группу по борьбе с организованной преступностью. Политики штата с запозданием отреагировали на позорную серию слушаний в Сенате США в 1950-х и 1960-х годах, посвященных деятельности мафии и ее профсоюзного рэкета в столичном регионе Нью-Йорка. Задачей целевой группы было расследование и координация дел, которые пересекались в разных округах и юрисдикциях окружных прокуроров. Однако после своего создания она превратилась в политическую надувательницу, не приносящую практически никакой пользы, кроме как обеспечивая работой адвокатов, претендующих на должность прокурора, и бывших полицейских, ищущих беспроблемную работу следователя на пенсии. В течение первых одиннадцати лет своего существования подразделение потерпело грандиозное фиаско, не сумев провести ни одного значимого расследования, предъявить обвинения или вынести приговор при республиканских администрациях.

Решив вдохнуть новую жизнь в бездействующую оперативную группу, в 1981 году два демократических деятеля, губернатор Нью-Йорка Хью Кэри и генеральный прокурор Роберт Абрамс, совместно назначили нового директора, который возглавил агентство. Им стал Рональд Голдсток, долговязый юрист шести футов ростом с длинным резюме, в котором значилось, что он вел дела о рэкете в прокуратуре Манхэттена и раскрывал коррупцию в качестве исполняющего обязанности генерального инспектора Министерства труда США. Коренной житель Нью-Йорка, выпускник Гарвардской школы права, Голдсток был хорошо осведомлен об истории нью-йоркской мафии. Более того, он помогал руководить Институтом организованной преступности Боба Блейки в Корнелле и с нетерпением ждал возможности применить непроверенные прокурорские теории Блейки: атаковать власть мафии над законными отраслями промышленности и профсоюзами и полагаться на прослушку и «жучки» по Разделу III, чтобы выкопать важные улики и разведывательные данные.

Когда Голдсток объяснил свои оперативные планы, губернатор Кэри ответил: «Действуйте. У вас есть свобода действий». В свой первый день в главном офисе оперативной группы, расположенном к северу от города в пригороде Уайт-Плейнс, Голдсток вошел в застойную обстановку. Адвокаты-прокуроры читали газеты и сосредоточенно разгадывали кроссворды, многие лежали ногами на столах, не обращая внимания на присутствие своего нового руководителя. «Им не только нечего делать, но и все равно», — подумал про себя ошеломленный Голдсток. Еще более шокирующим было то, что он обнаружил, что разведывательные файлы агентства практически ничего не стоят и что в их записях не было никаких сведений об интересе к борьбе с мафией в Нью-Йорке и на Лонг-Айленде — двух крупнейших ее бастионах в штате.

Голдсток в кратчайшие сроки сократил персонал управления, который занимался мертвой работой и ничего не делал. Увеличив годовой бюджет почти на 3 миллиона долларов, он утроил штат до 140 человек, привлекая прокуроров и следователей, большинство из которых имели опыт ведения сложных уголовных дел. Не оставляя сомнений в своих намерениях, Голдсток объявил в июле 1981 года, что его целью является борьба с мафией, господствующей в ключевых отраслях промышленности и профсоюзах, а также с ее наркоторговлей. «Сейчас критическое время», — предупреждал в интервью прессе воодушевленный гангстер, уточняя, что его целью являются мафиози высшего эшелона — боссы.

В то время как штат активизировал свою деятельность, появились новые печальные новости для семьи Бонанно и Комиссии. В 1981 году ФБР с ликованием сообщило, что агент впервые внедрился в мафиозную семью — банду Бонанно — и что обвинительные приговоры членам Бонанно неминуемы. Агент Джозеф Пистоне под кличкой «Донни Браско» почти шесть лет успешно выдавал себя за подручного. Назначенный в отряд по борьбе с угонами, Пистоне изначально ставил перед собой задачу выявлять и уничтожать крупных скупщиков. Но он пробрался в нью-йоркскую мафиозную группировку в качестве наемника и подельника, и его миссия расширилась до немыслимых пределов: капо Бонанно был готов спонсировать его для вступления в боргату. Помимо огромного количества надежных криминальных улик, которые раскопал Пистоне, его подвиг позволил заглянуть в сознание рядовых нью-йоркских мафиози. Во время праздных разговоров Бенджамин «Левое Оружие» Руджеро, ничем не отличившийся солдат Бонанно, дал «Донни Браско» и другому агенту под прикрытием по имени «Тони» краткий курс лекций о преимуществах вербовки в мафию. «Какого черта, Донни, ты ничего не говоришь этому парню?» — сказал Левша. «Тони, как умник, ты можешь врать, обманывать, воровать, убивать людей — на законных основаниях. Ты можешь делать любую чертовщину, какую захочешь, и никто ничего не сможет сказать об этом. Кто бы не хотел стать умником?»

Помимо возможного ущерба, нанесенного неловким проникновением Пистоне в семью Бонанно, у членов Комиссии были причины для еще большей тревоги. Левша использовал Пистоне в совместных предприятиях с другими семьями в Нью-Йорке, Флориде и Милуоки, что позволило вовлечь в дело членов нескольких боргат и, возможно, скомпрометировать саму Комиссию.

Мафия быстро отреагировала на появление Пистоне в качестве шпиона ФБР. Наводчики сообщили агентам, что крупные шишки мафии предлагают награду в 500 000 долларов тому, кто уберет Пистоне или его жену и детей до того, как он сможет дать показания. Агента и его родственников перевезли в другое место с круглосуточной охраной. Предполагая, что заказ на убийство был санкционирован высшим руководством мафии, агенты Брайан Тейлор и Пэт Маршалл нанесли ночной визит Толстяку Тони Салерно, одному из предполагаемых членов Комиссии. Они нашли его в его квартире в Восточном Гарлеме вместе с его самым доверенным лейтенантом Винсентом «Рыбой» Кафаро. Агенты резко заявили: если Пистоне и его родственникам будет причинен вред или угроза, мафию постигнет массовое возмездие. «Тони, оставь Пистоне в покое, — сказал Тейлор». — «Мы не трогаем полицейских, мы не трогаем агентов, — ответил невозмутимый Салерно. — Эй, ребята, у вас есть работа, которую нужно сделать, я вам гарантирую». Выходя из квартиры, Маршалл, которому часто приходилось сталкиваться с высокомерными, нецензурными мафиози, сделал себе мысленную заметку о поведении Салерно. «Каким бы он ни был, с нами он вел себя как джентльмен».

Пистоне и его семье не причинили никакого вреда.

Маскарад и проникновение Пистоне в семью Бонанно привели к немедленным последствиям. Солдаты, ответственные за триумф Пистоне, были убиты или смещены. Другие семьи и Комиссия отвернулись от Бонанно, которым и так не доверяли, как от ненадежных изгоев, вычеркнув их из совместных рэкетов. Доказательства Пистоне привели к тому, что Левша Руджеро и еще несколько мелких солдат и подельников Бонанно были осуждены по обвинению в рэкете, но другие нью-йоркские семьи и их боссы на данный момент, казалось, остались невредимы.

Однако на протяжении 1982 и 1983 годов появлялись явные признаки того, что мафия и ее широкомасштабный незаконный бизнес находятся под пристальным вниманием. В апреле 1982 года газета «Нью-Йорк таймс» подробно рассказала о невероятном захвате мафией миллиардной строительной индустрии города. В серии статей под заголовком «Запятнанная индустрия» рассказывалось о том, как подтасованные тендеры и коррупция между профсоюзами и мафией выкачивали миллионы долларов и завышали стоимость строительства крупных государственных и частных проектов. В центральной статье рассказывалось о том, что картель поставщиков и подрядчиков, связанных с мафией, установил в городе самые высокие в стране цены на бетон — на 70 % выше, чем в аналогичных районах Северо-Востока. Высокопоставленные мафиози, получавшие откаты от заключенных сделок, называли избранных подрядчиков «клубом». Эта группа занималась в основном самыми дорогими проектами в городе, в результате чего владельцы поднимали арендную плату за коммерческие и жилые помещения, чтобы компенсировать непомерные расходы на строительство.

Каждый многомиллионный проект на Манхэттене в конце 1970-х — начале 1980-х годов становился жертвой «клуба», пишет Times. Среди известных мест, пострадавших от невидимых налогов бандитов, — огромный комплекс Бэттери Парк Сити, отель Helmsley Palace, здание IBM и башня Трампа. Пострадала и публичная выставочная площадка — конференц-центр имени Джейкоба Джевитса, где, по подсчетам аудиторов штата, бетонные работы должны были обойтись не более чем в 18 миллионов долларов, включая солидную прибыль для подрядчиков. Однако план игры мафии позволил участвовать в торгах только двум контролируемым подрядчикам, и их цены составили 30 и 40 миллионов долларов. Шокированные чиновники договорились о снижении цены до $26,5 млн, что все равно на $8 млн превышало их собственную оценку. Несколько лет спустя эти бетонные компании — организация, известная как Nasso-S&A, — получившие чрезмерный контракт, расформировались после того, как стало известно, что у них есть тайный партнер — толстяк Тони Салерно.

Даже президент Рональд Рейган бил тревогу по поводу роста мафии. «Сегодня власть организованной преступности проникает в каждый сегмент нашего общества», — драматично заявил Рейган в телевизионной речи 14 октября 1982 года из Большого зала Министерства юстиции. Ссылаясь на информацию, которую генеральный прокурор Уильям Френч Смит представил на специальном заседании кабинета министров, Рейган заявил, что Министерство юстиции переходит к новым действиям. Отныне оно будет «более энергично преследовать мафию, включая использование закона РИКО для конфискации большего количества ее финансовых активов». Он приказал федеральным агентствам, в первую очередь ФБР, наладить более тесные связи с правоохранительными органами штатов и местных органов власти в рамках совместной кампании по борьбе с мафией. Рейган фактически официально отменил существовавшую десятилетиями политику Дж. Эдгара Гувера по отказу от сотрудничества и обмена информацией. Указывая на то, что его администрация будет гораздо более агрессивной, чем предыдущие, в борьбе с Коза Нострой, Рейган добавил, что назначает специальную президентскую комиссию, которая должна рекомендовать дальнейшие шаги по борьбе с организованной преступностью.

Обрадованные поддержкой из Вашингтона, сотрудники ФБР в Нью-Йорке стали заявлять, что вскоре главы пяти семейств понесут серьезные удары. Они публично и конфиденциально рассказывали о своей работе против мафии так, как никто из законников в прошлом. В августе 1983 года Томас Л. Шир, глава уголовного отдела Бюро в Нью-Йорке, смело прогнозировал, что в ближайшее время будут предъявлены десятки обвинений. «Наша главная цель — иерархия пяти семей, и эти обвинения будут значительными и многочисленными, — цитировали Шира в новостях. — Мы не собираемся преследовать второстепенных игроков». Шир рассказал, что нью-йоркское отделение приняло план Джима Косслера по борьбе с мафией: почти двести агентов были направлены на расследования, и было сформировано пять отрядов ФБР, которые сосредоточились на каждой из преступных семей.

В июле 1983 года появился еще один самопровозглашенный противник мафии. Им стал новый прокурор Южного округа Нью-Йорка — юрисдикции, которая охватывала Манхэттен, центр разработки крупных уголовных и гражданских дел в регионе. Назначенцу на престижную должность было тридцать девять лет, и звали его Рудольф Уильям Джулиани.

Окончив юридический факультет Нью-Йоркского университета, Джулиани проявил себя как яростный обвинитель и мастерский перекрестный допрос в качестве помощника прокурора США на Манхэттене с 1970 по 1975 год. Будучи в ранние годы демократом, голосовавшим за либерального кандидата в президенты от партии Джорджа Макговерна в 1972 году, Джулиани к 1980-м годам стал преданным республиканцем. Республиканская администрация Рейгана выбрала его на пост номер три в Министерстве юстиции в качестве помощника генерального прокурора, отвечающего за уголовный отдел. Когда освободилась должность прокурора США на Манхэттене, Джулиани выбрал ее, хотя технически она была ниже, чем должность в министерстве юстиции, которую он занимал в Вашингтоне. Объясняя свое решение, Джулиани сказал, что глава Южного округа — самая сложная должность в правоохранительных органах страны, и он мечтал о ней еще со времен своего ученичества в качестве прокурора. То, что Джулиани держал при себе, было ценным внутренним знанием, известным лишь избранным сотрудникам ФБР и Министерства юстиции. Он был проинформирован обо всем, что касается следственных сетей, которые плетутся, чтобы поймать боссов нью-йоркской мафии.

Признанный трудоголик, слегка полноватый, Джулиани вел себя в зале суда как неумолимый, со стальным взглядом адвокат, а в зале суда — как веселый собеседник, обсуждающий свои любимые занятия, посещая оперу и болея за «Нью-Йорк Янкиз». Новый прокурор США знал толк во фразах, и газетные и телевизионные репортеры находили его весьма цитируемым. Когда он возглавил Южный округ, его спросили, как он будет использовать своих 130 прокуроров. Он с готовностью ответил: борьба с мафией и наркоторговлей — самые приоритетные задачи на его повестке дня. «Атака на семьи — отличный подход», — сказал он интервьюерам, одобрив новую стратегию и тактику ФБР и одновременно предупредив, что по крестным отцам готовятся ракеты.

Ссылаясь на свою личную историю, Джулиани подчеркнул журналистам, что подавляющее большинство итало-американцев испытывают стыд из-за разврата американской мафии. Коренной житель Нью-Йорка и итало-американец в четвертом поколении, он сказал, что его ненависть к мафиози зародилась в юном возрасте, когда он слушал рассказы родственников о том, как пострадали члены его собственной семьи. На рубеже веков вымогатели из «Черной руки» требовали откупных от одного из его прадедов-иммигрантов, который открыл сигарный магазин. Другой родственник, пекарь, покончил с собой, потому что не смог удовлетворить требования мафии. В интервью и выступлениях Джулиани часто упоминал о том, что гордится достижениями своих ближайших родственников в правоохранительной сфере. Пять дядей служили в нью-йоркской полиции, а двоюродный брат-полицейский был убит при пресечении ограбления.

Стремление Джулиани бороться с мафией могло быть вызвано также необходимостью стереть тени, которые омрачали прошлое его семьи и о которых он никогда не говорил публично. Спустя долгое время после окончания прокурорской деятельности Джулиани, после его второго избрания на пост мэра Нью-Йорка, стало известно о криминальном прошлом его отца, дяди и двоюродного брата. В опубликованной в 2000 году биографии Руди журналист-расследователь Уэйн Барретт написал, что в 1934 году отец Джулиани, Гарольд, в возрасте двадцати шести лет, оставшись без работы в период депрессии, был арестован за задержание молочника, совершавшего обход в одном из жилых домов Манхэттена. Гарольд признал себя виновным в ограблении третьей степени и отбыл тюремный срок в шестнадцать месяцев. Барретт также утверждал, не приводя судебных документов, что в 1950-1960-х годах Гарольд Джулиани собирал платежи для своего шурина, дяди Руди, который был известным бруклинским ростовщиком и деловым партнером одного из магнатов. Барретт утверждал, что сын дяди, Льюис Д'Аванцо, двоюродный брат и школьный товарищ Руди, работал с семьями Коломбо и Гамбино в 1960-х и 1970-х годах. Судебные записи показывают, что в 1969 году Д'Аванзо отбывал тюремный срок за угон грузовика. Выйдя условно-досрочно, он был застрелен в 1977 году агентами ФБР, расследовавшими дело о краже автомобилей.

Какие бы факторы ни двигали Джулиани, в правоохранительных кругах не было сомнений в его рвении уничтожить мафию. Через полгода работы на посту прокурора США, в январе 1984 года, его темные глаза стали серьезными, когда он рассказал в интервью о том, как пострадал его прадед. Он подчеркнул, какой радостью было бы лично провести судебное преследование боссов Козы Ностра. «Есть пара дел, над которыми я думаю», — сказал он, явно намекая на то, что обвинительные заключения не за горами.

Независимо от заголовков о решимости правительства жестко бороться с нью-йоркскими мафиозными легионами, некоторые политики, очевидно, были готовы лоббировать интересы осужденных мафиози. В начале пребывания Джулиани у власти сенатор Нью-Йорка Альфонс Д'Амато, республиканец, позвонил ему по поводу вынесения тюремного приговора Марио Джиганте, которого правительство идентифицировало как капо Дженовезе. Признанный виновным в ростовщичестве и вымогательстве, Джиганте добивался сокращения восьмилетнего срока. Д'Амато, спонсор назначения Джулиани прокурором США, очевидно, указал, что приговор кажется суровым.

Джулиани заявил, что упрекнул Д'Амато за это предложение и выступил против сокращения срока заключения Джиганте. Однако два года были сокращены от первоначального срока Джиганте после ходатайства Роя Кона. Фиш Кафаро, солдат Дженовезе, позже заявил, что передал Консу 175 000 долларов наличными за обеспечение сокращения срока и предположил, что эти деньги использовались для «достижения» или откупа.

Примерно в то же время, в начале 1980-х годов, группа нью-йоркских политиков инициировала аналогичную акцию в отношении другого мафиози и крупного воротилы Дженовезе, Винсента ДиНаполи, который признал себя виновным в обвинениях в трудовом рэкете. Его кофренд, Теодор Маритас, глава городского профсоюза плотников, исчез после предъявления ему обвинения, и прокуроры полагали, что мафия убила его, опасаясь, что он может стать крысой. На помощь ДиНаполи пришли конгрессмен Марио Бьяджи, демократ из Бронкса, и двухпартийная группа из четырех законодателей штата. Они призвали федерального судью приостановить пятилетний срок заключения ДиНаполи. Трое из пяти выборных должностных лиц заявили, что лично знакомы с ДиНаполи, и рекомендовали освободить его, чтобы он мог помочь обездоленным подросткам найти работу в строительной отрасли — той самой, за коррупцию в которой он был осужден. После решительного протеста со стороны федеральных прокуроров в Бруклине судья отказался изменить приговор. (Конгрессмен Бьяджи был осужден офисом Джулиани в 1988 году за получение взяток, чтобы направить государственные оборонные контракты производителю из Бронкса, корпорации Wedtech).

Могло показаться, что высокопоставленные нью-йоркские политики не обращают внимания на деятельность Козы Ностра, но внезапно в высших эшелонах правоохранительных органов произошло ужесточение отношения. И если в 1984 году нью-йоркские доны нуждались в более зловещих подсказках о том, что впереди опасные времена, им просто нужно было задуматься над словами ФБР. «Мы наведем порядок в пяти семьях», — пообещал Шир, сотрудник ФБР. В интервью, опубликованном на первой полосе New York Times, он намекнул, почему бюро было так уверено, что боссы находятся в центре его внимания. Значительная часть доказательств была получена благодаря «электронному подслушиванию и прослушиванию телефонных разговоров». Шир говорил правду.

22. Операция «Ягуар»

Дождь накрапывал над Джеком Бриени и двумя напарниками, когда они перелезали через дребезжащую ограду из цепей. Это была идеальная погода для операции в стиле коммандос: взлома нового «Ягуара» XJ-6 и установки «жучка» в стильный спортивный автомобиль главного мафиози.

Взломщик электроники из нью-йоркской оперативной группы по борьбе с организованной преступностью Бриени спустился на землю с барьера высотой в пять футов. Теперь он был в безопасности на огромной парковке кейтерингового зала. Несколько секунд спустя техник Джим Стро и следователь Ричард Тенниен перемахнули через ограждение. Ни одного человека не было видно, пока они молча, пригнувшись, двигались к черному «Ягуару» на расстоянии около ста футов. «Слава Богу, что была гроза, — подумал Бриени. — Идеальное прикрытие. Кто бы стал бродить по парковке или не высовываться в такой муссон?» Бриени приготовил ключ от двери «ягуара», но, по счастливой случайности, она оказалась незапертой. Тенниен первым вошел в машину, присел на корточки сзади и направил прожектор на приборную панель. Используя обычные отвертки, Бриени и Стро демонтировали переднюю панель приборов. Мускулистый Бриени ростом в шесть футов три дюйма оставил тонкую работу по протискиванию под открытым отсеком приборной панели более мелкому и извилистому Стро. Не перемолвившись ни словом со своими спутниками, Стро использовал полоски электрической ленты, чтобы прикрепить полудюймовый микрофон и трехдюймовый передатчик к внутренней стороне крышки приборной панели. Когда миниатюрные устройства были установлены, он подсоединил их тонким кабелем к панели предохранителей автомобиля, которая уже была подключена к аккумулятору. Аккумулятор обеспечит «сок», энергию для работы жучка и передатчика.

Вместе, как они репетировали на практических занятиях, Бриени и Стро заменили переднюю часть крышки приборной панели. Закончив работу, они рысью направились к ограждению и перелезли через него. Тенниен оставался позади еще минуту или две. Сняв пластиковые чехлы, которыми он накрыл передние и задние сиденья и пол, Тенниен вытер полотенцем несколько влажных пятен. Это была страховка от того, чтобы не оставить уличающих луж — водянистых следов тайного проникновения в машину. Закончив уборку, Дик Тенниен перелез через ограждение и присоединился к своим товарищам. Их удивительный подвиг — прослушивание передвижной штаб-квартиры главы преступной семьи Луккезе — занял менее десяти минут. Но более года тщательного наблюдения и терпеливой аналитической работы подготовили почву для успеха в 1983 году.

Проект «Ягуар» возник в результате реорганизации оперативной группы штата по борьбе с мафией, начатой в 1981 году ее руководителем Рональдом Голдстоком. Его целью было отказаться от реактивных методов расследования преступлений, связанных с мафией, после того как они были совершены. Голдсток разделил вновь набранных сотрудников на команды, поручив им найти «нетрадиционные» решения по очистке отраслей, которые, как известно, находились под контролем или влиянием Козы Ностра. Каждая команда имела в своем составе следователей и прокуроров, которые должны были накопать необходимые уголовные доказательства для потенциальных обвинений и гражданских разбирательств. Голдсток добавил еще один элемент в эту смесь. Он привлек в качестве консультантов социологов, экономистов, профсоюзных реформаторов и историков. Их роль как аналитиков заключалась в том, чтобы предложить законодательство по надзору, нормативные акты и другие решения, которые бы окончательно реформировали загрязненную мафией промышленность. Голдсток хотел положить конец изнурительному циклу уголовных процессов, в ходе которых иногда устранялся один слой мафиози, а на его место приходил новый слой хищников.

В начале 1980-х годов все правоохранительные органы знали, что сбор, вывоз и захоронение мусора в нью-йоркском мегаполисе в значительной степени контролируется мафией. Федеральные и местные разведывательные файлы изобиловали доносами информаторов и конфиденциальными жалобами запуганных перевозчиков мусора на гангстеров, выкачивающих деньги из их бизнеса. Однако незаконная практика процветала без значимого вмешательства со стороны правительства. Удобным оправданием бездействия было то, что честные извозчики слишком боялись мести, чтобы сотрудничать с властями, не говоря уже о том, чтобы осмелиться открыто давать показания в суде. Несмотря на известные препятствия, Голдсток решил, что индустрия утилизации отходов — это та область, на которую он должен обратить свое внимание. В начале 1982 года, через полгода после того, как он возглавил оперативную группу, группа начала изучать влияние мафии на компании, занимающиеся вывозом мусора в двух густонаселенных округах Лонг-Айленда — Нассау и Саффолк.

Почти каждый извозчик и детектив на острове знал, какая группировка Козы Ностра превратила тонны мусора Лонг-Айленда в золото. Виновником была семья Луккезе. За несколько лет до этого информаторы мафии вычислили для ФБР и местных детективов личность лидера семьи Луккезе, который разработал основную схему монополизации вывоза мусора на Лонг-Айленде. Его звали Антонио «Тони Дакс» Коралло.

Еще один мафиози из Восточного Гарлема, Коралло в подростковом возрасте недолго работал плиточником, прежде чем открыл свое истинное призвание. В 1930-х годах он попал под опеку будущего крестного отца, Томми Трехпалого Брауна Луккезе. Будучи преданным учеником Луккезе, Коралло учился у своего мастера основным искусствам городской мафии. В программу обучения входили ростовщичество, угон автомобилей и более изощренная практика объединения с коррумпированными профсоюзными истуканами для вытряхивания денег из компаний Швейного центра путем угроз объединения в профсоюзы и остановки работы. Торговля наркотиками была еще одним продвинутым курсом в обучении Коралло, но неукротимые агенты Гарри Анслингера по борьбе с наркотиками поймали его в 1941 году с тайником героина стоимостью около 150 000 долларов оптом и сотни тысяч долларов после «нарезки» для розничной уличной продажи. Коралло получил небольшой срок в шесть месяцев, что заставило мафиози предположить, что Луккезе настолько высоко ценил Коралло как своего главного сеньора в Швейном центре, что использовал свое демократическое политическое влияние и взятку, чтобы смягчить приговор.

С 1941 по 1960 год Коралло дюжину раз попадал под подозрение по делам об убийствах, ограблениях, угонах и вымогательствах. Все обвинения были сняты до суда. Луккезе находил ловкость Коралло в обращении с законом и умение отговаривать свидетелей обвинения настолько забавными, что придумал для своего помощника устойчивое прозвище, заметив: «Тони снова утка». Неуловимость Коралло также заслужила комплимент от сенатора Джона Макклеллана на одном из слушаний по трудовому рэкету. «Он один из самых страшных и ужасных гангстеров, с которыми мы когда-либо имели дело».

В 1960-е годы его удача в борьбе с законом несколько поутихла. В 1962 году он был осужден вместе с федеральным судьей и бывшим прокурором США за попытку подстроить дело о банкротстве. Дакс получил двухлетний срок, но обвинения продемонстрировали его и мафии неумеренную способность добираться до важных фигур в системе уголовного правосудия. Еще один пример политической ловкости Коралло проявился в 1968 году, когда он оказался втянут в схему взяточничества с участием близкого помощника мэра Нью-Йорка Джона Линдси. Вместе с бывшим лидером Таммани-холла Кармином ДеСапио Коралло был осужден за подкуп члена администрации Линдси Джеймса Л. Маркуса, чтобы сорвать многомиллионный контракт на обслуживание компании Mob по очистке городских водохранилищ. Этот приговор обернулся для Коралло еще одним двухлетним сроком заключения в федеральной тюрьме.

До этих двух тюремных интерлюдий внимание Тони Дакса в 1960-х годах было обращено на мусор. Вскоре после Второй мировой войны прозорливый Коралло заметил демографический бум в пригородах и установил флаг семьи Луккезе на Лонг-Айленде. Он переехал туда в качестве правящего капо Луккезе, чтобы использовать послевоенную пригородную экспансию. Лонг-Айленд, который до войны был полугородским пригородом, к 1960-м годам пережил бурный рост населения, достигший двух миллионов человек. В 1950-е годы Коралло промышлял там азартными играми, ростовщичеством и, через Джимми Хоффа и других коррумпированных чиновников профсоюза рабочих, вымогательством у армии застройщиков и подрядчиков, возводивших дома и предприятия на огромных территориях острова. К середине 1960-х годов строительная индустрия пошла на убыль, но стремительный рост Лонг-Айленда превратил вывоз мусора из мелкого легального производителя денег в многолетний многомиллионный конгломерат. Коралло осознал его потенциал.

Томми Луккезе умер в 1967 году. Тони Дакс стал его естественным наследником, и, хотя он сидел в тюрьме по обвинению во взятке за контракт на строительство водохранилища, лидерство было закреплено за ним. Капо, специализировавшийся на наркотиках, Кармин «Гриббс» Трамунти, временно исполнявший обязанности босса, пока ему не предъявили обвинения в торговле наркотиками. Выйдя на свободу в 1970 году, Тони Дакс в возрасте пятидесяти семи лет был назначен бесспорным крестным отцом боргаты Луккезе, получив место в Комиссии. Взятки и влияние мафии на охранников за изысканную еду и мягкий режим работы в тюрьме позволили Коралло вести относительно комфортную тюремную жизнь. Он вышел на свободу в добром здравии и с пузом. В соответствии со своим возвышенным положением и известностью Коралло построил дом за 900 000 долларов в шикарном районе Ойстер-Бей-Коув на богатом северном побережье Лонг-Айленда. Выглядя респектабельным и совиным за очками в роговой оправе, седеющий мафиози утверждал в налоговой службе, что его богатство пришло от принадлежащих ему фабрик по пошиву одежды. На самом же деле его казна была переполнена за счет права на процент от всех награбленных семьей денег и новой «дойной коровы» — мусора Лонг-Айленда.

Стержнем контроля над отраслью стала так называемая торговая ассоциация Private Sanitation Industry, Inc, созданная Коралло и его собратьями. Якобы целью группы было ведение коллективных переговоров и содействие развитию каршерингового бизнеса в округах Саффолк и Нассау. На самом деле ассоциация управлялась вассалами Коралло как картель, чтобы вырезать маршруты сбора мусора, подтасовывать заявки на государственные контракты по вывозу мусора, подавлять конкуренцию, а также наказывать и грубить несогласным. Каждый извозчик платил 5 000 долларов в год за привилегию членства в ассоциации, а также за тайные поборы, которые навязывали приспешники Коралло. Выгоды для послушных членов ассоциации были огромны. Им гарантировали ведение бизнеса по тарифам, обеспечивающим значительную прибыль, поскольку все дополнительные расходы или «откаты» мафии передавались через повышение цен их беспомощным клиентам. Еще одним благословением стал мир в трудовых отношениях благодаря союзу Коралло с управляемой Гамбино организацией Teamsters' Local 813, которая представляла большинство работников извозчиков. Тони Дакс и пальцем не пошевелил, сделки с торговой ассоциацией ежегодно пополняли его карманы на сумму от 200 000 до 400 000 долларов, а аналогичные выплаты шли крупным шишкам Гамбино за их помощь в контроле над команчами.

Целью оперативной группы по борьбе с организованной преступностью было найти брешь в броне Коралло, открыть на него дело и доказать его преступную деятельность в сфере каршеринга. У подразделения не было информаторов в семье Луккезе или в ассоциации картеров, которые могли бы подтвердить наличие достаточных оснований для санкционированного судом прослушивания домашнего телефона Коралло. Два тюремных срока усилили склонность Тони Дака к секретности и изоляции. Он не посещал ни один из семейных клубов, хотя и совершал редкие ностальгические вылазки в места своего детства в Восточном Гарлеме, чтобы пообедать в ресторане и побеседовать с Толстяком Тони Салерно. Наблюдательные отряды сообщали, что Коралло регулярно встречался только с крошечным отрядом лейтенантов. Эти встречи часто проходили на парковке, где босс прогуливался, говорил и слушал вдали от посторонних глаз. Обедая с помощниками, Коралло пользовался самыми разными ресторанами и забегаловками, которые он выбирал в последний момент или по своей прихоти. Не имея предварительного уведомления о том, где он может заговорить и скомпрометировать себя «жучком», расследование оперативной группы в отношении Коралло казалось зашедшим в тупик, пока не появился независимый мятежник-извозчик. Им оказался Роберт Кубека, дерзкий доброволец, готовый работать под прикрытием против опасной преступной семьи.

Отец Кубеки, Джерри, открыл небольшой бизнес по вывозу мусора в округе Саффолк в 1950-х годах, еще до того, как у Коралло появился острый интерес к санитарии. С приходом мудрецов Луккезе начались хронические угрозы и вандализм, от которых страдал старший Кубека. Тем не менее он поддерживал свою компанию и отказался вступать в фальшивую торговую ассоциацию извозчиков. В 1977 году изможденный Кубека передал ежедневное руководство компанией своему сыну Роберту и зятю Дональду Барстоу. Роберт Кубека, имевший степень в области управления бизнесом и степень магистра в области экологической инженерии, был сразу же встречен с нескрываемыми предостережениями. Как и его отец до него, он был предупрежден другими картерами и «ломателями ног» Луккезе об опасностях, которые таит в себе отступничество. Но он отказался сотрудничать с гангстерами и группировкой извозчиков. Кубеки предоставляли эффективные и менее затратные услуги, чем члены ассоциации, а лояльная клиентура позволяла их семейному бизнесу выживать. Имея всего восемь грузовиков, Кубеки не могли конкурировать с ассоциацией за крупные контракты. Малочисленность компании стала ее спасением. Хулиганы из Луккезе рассматривали компанию Кубеки как мелкую неприятность, которую можно было раздавить, если бы она бросила вызов картелю в борьбе за высокодоходную работу.

Задолго до того, как на место происшествия прибыла оперативная группа по борьбе с организованной преступностью штата, Джерри и Роберт Кубека обратились в полицию округа Саффолк с жалобами на притеснения и издевательства, которым они подвергались. Их заявления отправлялись в архив, не принося существенных результатов и не восстанавливая положение пострадавших Кубеков. Наконец, в конце 1981 года Роберт Кубека нашел отзывчивое ухо в возрожденной оперативной группе. Один из новых следователей группы, Дик Тенниен, бывший детектив полиции округа Саффолк, был в курсе бедственного положения Кубеки и их сопротивления подтасовке результатов торгов. Как только один извозчик в ассоциации подписывал контракт с клиентом, называемый «остановкой», ни одна другая компания не могла претендовать на него, даже если участок доставался новому коммерческому или жилому клиенту. Информация Кубеки об этой системе, известной как вечные «права собственности», была добавлена в разведывательные досье оперативной группы. Но это были «слухи», предположения, недопустимые доказательства в уголовном процессе.

Подумав над просьбой Тенниена, Кубека в 1982 году согласился принять активное участие в расследовании. Он должен был носить провод — скрытый микрофон. Хотя он был тридцатидвухлетним женатым мужчиной, отцом двух маленьких детей, Кубека с готовностью согласился на опасную, не требующую зарплаты роль под прикрытием. Следователи хотели, чтобы он искал улики и подсказки, общаясь с картерами из ассоциации, которые, как считалось, были близки к одному из центральных игроков Луккезе, Сальваторе Авеллино. Авеллино, владелец компании Salem Carting Company, был не просто обычным перевозчиком мусора. Следователи были уверены, что именно он был капо Луккезе, который контролировал машину по добыче денег из мусора на Лонг-Айленде для Уток Коралло. Кубека носил под рубашкой пристегнутый к телу записывающий прибор, который ему настоятельно рекомендовали включать в разговоре с картерами, пытавшимися склонить его к вступлению в коррумпированную группировку.

Кубека так и не смог приблизиться к настороженному Авеллино, но его усилия помогли запустить дело. Инкриминирующие высказывания и подразумеваемые угрозы со стороны картеров в тайно расшифрованных разговорах послужили для оперативной группы основанием для санкционированного судом прослушивания домашнего телефона Авеллино. Телефонные переговоры Авеллино с Коралло продвинули расследование, позволив оперативной группе прослушивать домашний телефон Тони Дакса — тактика, за которую выступал Г. Роберт Блейки. Но результаты оказались неутешительными. Оба мафиози, зная о возможности правоохранительных органов подслушивать телефонные разговоры, использовали свои домашние телефоны только для решения повседневных бытовых вопросов. Из их разговоров не доносилось ни малейшего намека на мафию или коррупцию в мусорной отрасли.

Однако прослушивание телефонных разговоров выявило, казалось бы, невинную рутину. По утрам Авеллино покидал свой элитный пригородный дом в Ниссекоге, садился за руль сверкающего «Ягуара» 1982 года выпуска стоимостью 100 000 долларов и ехал за Коралло за 25 миль в Ойстер-Бей. Большую часть дня капо был шофером Тони Дакса, пока босс занимался бизнесом и личными делами на Лонг-Айленде и в городе.

Поскольку прослушка оказалась бесплодной, Голдсток, Тенниен и другие следователи оперативной группы сосредоточились на «Ягуаре» как на альтернативной «горячей» перспективе. Поскольку Коралло проводил часы в разъездах — часто с членами своего мафиозного кабинета, — машина должна была стать его нервным центром для обсуждения жизненно важных семейных вопросов. Но получить судебный ордер на прослушивание машины было непросто. Юридическим основанием — или вероятной причиной — для электронного подслушивания обычно служит информация от информатора, агента или другого «жучка», указывающая на то, что в определенном месте планируется преступная деятельность. Хотя прокуроры оперативной группы смогли идентифицировать «Ягуар» как место, используемое двумя достойными подозреваемыми — Коралло и Авеллино, — им не хватало доказательств того, что в машине были заблокированы аферы с каршерингом или другие преступления.

В течение нескольких недель Голдсток искал юридическую стратегию, которая оправдала бы судебный приказ. Однажды утром в марте 1983 года он проснулся с вдохновением — «послание от Бога», как он описал его своим сотрудникам. Основой для жучка, рассуждал он, может послужить новая концепция «вероятной причины»: «взаимоотношения сторон». В его заявлении о подслушивании говорилось бы, что достаточные доказательства указывают на то, что Авеллино был более важен, чем простой шофер. Оперативная группа могла бы продемонстрировать, что Авеллино, предположительно, был специалистом по перевозкам семьи Луккезе, «резонатором» и «связным», передающим приказы Коралло, босса мафиозной семьи.

Опираясь на показания следователей штата и агентов ФБР, подтверждающих высокий статус Коралло и известную роль Авеллино в контроле над каршерингом Лонг-Айленда, план Голдстока сработал. Но он получил разрешение суда на прослушку Jaguar только после того, как преодолел еще один причудливый юридический барьер. Ягуар Авеллино курсировал по двум округам Лонг-Айленда и пяти округам Нью-Йорка. Ордер федерального суда охватывал широкую юрисдикцию, но Голдстоку требовалось разрешение суда штата, чтобы записывать разговоры в семи разных юрисдикциях или округах. Вместо того чтобы подавать петиции в кучу судей, отнимая много времени на получение одинаковых ордеров, Голдсток придумал более простой подход. Он нашел судью апелляционного суда, в чью юрисдикцию входили весь Лонг-Айленд и городские районы Бруклин, Квинс и Стейтен-Айленд. Другой судья, обладающий полномочиями предоставлять юрисдикцию в двух оставшихся городских округах, Манхэттене и Бронксе, завершил сложный процесс.

Юридические тонкости были устранены, но следователям и техникам Голдстока все еще требовался план, как перехитрить Авеллино и тайно проникнуть в его Jaguar. Джек Брейни, руководитель группы взлома и технических исполнителей, по горькому опыту работы детективом в Нью-Йорке знал, как плохо обстоят дела с автомобильными жучками. Он спрятал несколько электронных устройств в салонах автомобилей, используемых мафиози, и результаты оказались плачевными. Шум автомобильных радиостанций заглушал разговоры, а радиус действия «жучков» был слишком мал, чтобы их можно было четко засечь в преследующих машинах. Однако на этот раз у оперативной группы было новое, самое современное оборудование, которое могло принести успех. По счастливой случайности у одного из полицейских штата, работавшего с оперативной группой, был друг, владевший автомобилем XJ-6 Jaguar, идентичным автомобилю Авеллино. Осмотрев машину в казармах полиции штата, Бриени и его коллега-техник Джим Стро определили, что есть только одно место, где можно спрятать жучок, который можно легко подключить к источнику питания: свободное пространство в центре приборной панели «Ягуара».

В течение трех дней два техника и Дик Тенниен, ведущий расследование, экспериментировали и отрабатывали технику установки жучка. Наконец у них все получилось. Когда они оказались внутри автомобиля, им потребовалось всего четыре-пять непрерывных минут. Чтобы сэкономить драгоценные секунды, оперативная группа получила в компании Jaguar ключ, которым можно было отпереть дверь автомобиля Авеллино. Оставалось найти подходящее место и время для проникновения в Jaguar. Ночное проникновение, когда Авеллино спал, было исключено. Он припарковал машину в собственном гараже, а внутренние помещения гаража, дом и подходы к зданиям были оборудованы сложной сигнализацией.

Тенниен придумал еще одну маловероятную возможность. Из телефонных разговоров он узнал, что 23 марта 1983 года Авеллино будет присутствовать на ежегодном ужине-танце «Частная санитарная индустрия», ассоциации извозчиков, в которой доминирует семья Луккезе. Поскольку ни одна машина важного мафиози не была успешно прослушиваема, Авеллино мог потерять бдительность на ужине и временно не позаботиться о безопасности «Ягуара».

В сопровождении жены Авеллино прибыл на ужин в «Хантингтон Таун Хаус» во время шквала дождя. Кроме Бриени, Стро и Тенниена в одной машине, еще девять следователей оперативной группы следовали за Авеллино на машинах без опознавательных знаков в качестве поддержки отряда «коммандос». Передавая ключи парковщику, Авеллино услышал, как тот сказал, что хочет припарковать «Ягуар» подальше от входа и других машин, чтобы никто случайно не поцарапал и не повредил его драгоценный автомобиль. Капо Луккезе провел остаток вечера, ужиная и беседуя с другими извозчиками и политиками в смокингах, в то время как промокшие под дождем следователи выполняли свою миссию.

«Мы планировали, что все пойдет не так, а вместо этого все сложилось в нашу пользу, — сказал Бриени, радуясь вместе со своими товарищами в тот вечер, когда жучок был установлен. — Это было удивительно, это должно было случиться».

На следующее утро Авеллино в своей привычной манере вывел «Ягуар» из подъезда своего дома на Фрог-Холлоу-роуд, готовый к новому дню с «Тони Дакс». За машиной и ее обитателями была установлена сложная система наблюдения. Оперативная группа знала, как бдительны Авеллино и Коралло в своих совместных поездках, рассчитывая на сложные трюки «химчистки», чтобы ускользнуть от хвостов. Находясь на переднем пассажирском сиденье, Коралло всегда наклонял зеркало заднего вида, чтобы следить за машинами позади «Ягуара». Нередко Коралло давал Авеллино указания съехать с шоссе в обрыв и срезать по задним дорогам, прежде чем снова въехать на него. В других случаях Авеллино выезжал на обочину скоростного шоссе на три-четыре минуты, чтобы потерять из виду любой преследующий автомобиль. На городских и пригородных улицах Авеллино резко разворачивался, чтобы сбить с толку тех, кто мог его преследовать.

Чтобы обойти защиту Коралло, оперативная группа каждый день выделяла пять или шесть машин без опознавательных знаков, чтобы они попеременно следовали за «Ягуаром». Водителей расставлял руководитель, который по радиосвязи сообщал им, когда нужно выходить из группы, преследующей Авеллино. Каждая машина, оснащенная приемником, должна была находиться прямо за «Ягуаром» и в поле его зрения, чтобы принять сигнал от «жучка». Водители оперативной группы не могли слышать разговоры в «Ягуаре». Их машины были оборудованы высокотехнологичной системой ретрансляции, которая усиливала и увеличивала громкость и дальность передачи сигнала от «Ягуара» и передавала его на фургон, стоящий в миле или более позади. Огромная антенна фургона не могла быть замечена с «Ягуара», а в машине находилось записывающее оборудование, которое сохраняло каждое слово, произнесенное в автомобиле Авеллино.

Обрадованные успехом «Ягуара», следователи и прокуроры Голдстока с нетерпением ждали разговоров Тони Дакса. К сожалению, через несколько недель после начала прослушивания Авеллино и его жена уехали на неделю во Флориду. В их отсутствие «Ягуар» простаивал в гараже, а его аккумулятор разрядился из-за жучка, который постоянно извлекал из него энергию. Вернувшись домой, раздосадованный Авеллино не смог завести машину. Прослушивая телефонный разговор в доме Авеллино, члены оперативной группы услышали, как его возмущенная жена звонит дилеру, требуя немедленно отремонтировать недавно купленный автомобиль. Услышав, что эвакуатор уже в пути, чтобы доставить Jaguar в ремонтную мастерскую дилера, следователи должны были действовать быстро. Любой полуграмотный механик нашел бы «горячий провод» в блоке предохранителей, сорвав проект подслушивания.

Фред Райано, руководитель следственной группы, разработал план. Он привлек на помощь местную полицию округа Саффолк, которая остановила водителя грузовика до того, как он подъехал к гаражу с «Ягуаром» на буксире. Полицейские сопроводили водителя пешком до одного из своих автомобилей, припаркованных вне зоны видимости Jaguar. Убедившись, что водитель стоит спиной к Jaguar, полицейские подробно расспросили его о разрешении на буксировку и специальных водительских правах. Убедившись, что осажденный водитель достаточно отвлекся, техник оперативной группы проскользнул в Jaguar и вытащил горячий провод из панели предохранителей, который был подключен к жучку. Если бы провод остался внутри, механики дилерского центра проследили бы, что батарея вышла из строя из-за скрытого микрофона и передатчика. Как и надеялись техники оперативной группы, дилер не смог объяснить отказ аккумулятора и просто установил новый.

Через два дня, когда машина работала исправно, Авеллино заехал перекусить в закусочную в Квинсе и припарковался на переполненной стоянке. Это была та самая возможность, которая была нужна оперативной группе. Используя скелетный ключ, полученный Джеком Бриени, техник вошел в машину, открыл панель предохранителей под приборной панелью и снова подключил «горячий провод». Через несколько секунд «жучок» Jaguar снова был жив.

Весной и летом 1983 года Голдсток и другие прокуроры в его офисе с удивлением слушали разговоры, которые велись в машине Авеллино. Из их собственных уст Тони Коралло и Сэл Авеллино уличали себя и своих сообщников в мусорном картеле и других преступлениях Луккезе На пленках были обнаружены улики, более поразительные и важные, чем рэкет мафии на Лонг-Айленде. За десятилетия до конклава в Апалачине в 1957 году и перебежки Джо Валачи в 1963-м до сотрудников правоохранительных органов доходили слухи от информаторов о Комиссии. Однако до сих пор не было представлено ни одного вещественного доказательства, которое могло бы убедить присяжных в реальности таинственного совета директоров Козы Ностра. Изучив расшифровку разговоров с Ягуаром, Голдсток понял, что долгожданное доказательство может оказаться под рукой. На записях Коралло, Авеллино и другие мафиози говорили об электрифицированном предмете и подробно обсуждали его функционирование. Они называли его по имени — Комиссия. Это был немыслимый куш. Последствия превзошли самые оптимистичные ожидания Голдстока и его сотрудников.

23. Сезон посадок

В то время как электронные уши оперативной группы штата следили за «Ягуаром» Сальваторе Авеллино, в Нью-Йорке было задействовано аналогичное оборудование ФБР. С рвением фермеров из Айовы, засевающих поля весной, виртуозы подслушивания Бюро высаживали урожай подслушивающих устройств в домах и тусовках самых высокопоставленных мафиози Нью-Йорка. С конца 1982 по 1983 год в интимные убежища лидеров семейств Коломбо, Гамбино и Дженовезе проникало подразделение специальных операций агента Джеймса Каллстрома.

Осенью 1982 года отдел ФБР по борьбе с Коломбо вел постоянное наблюдение за Дженнаро Ланджеллой, более известным под его уличной кличкой «Джерри Лэнг». Босс Коломбо, Кармине Змей Персико, находился в тюрьме за нарушение условно-досрочного освобождения по приговору за угон самолета, а Ланджелла, его подчиненный, управлял «Боргатой» как уличный босс. Известный и опасающийся за свое безжалостное высокомерие как ростовщик и наркоторговец, Ланджелла редко делал заявления, которые не содержали бы каскада ругательств. Если у него и была слабость, так это играть гангстерского денди среди своих грубо одетых подельников. Он был тщеславным любителем одежды. В отличие от консервативно одетых членов королевской семьи мафии, Джерри Лэнг предпочитал более современный образ голливудского гангстера: двубортные пиджаки, спортивные рубашки с открытым воротником, дополненные солнцезащитными очками.

Агенты заметили, что в большинстве вечеров Ланджелла появлялся в Casa Storta, простом ресторане в бруклинском районе Бенсонхерст. Притворившись парами на свидании, агенты-женщины и мужчины стали ужинать в Casa Storta. Ланджелла всегда садился за зарезервированный столик в дальнем конце обеденного зала, вдали от других клиентов. В девять вечера хозяин начинал закрываться, властно отпихивая посетителей и отказываясь подать им даже первую чашку кофе. Джерри Лэнг и ребята с ним остались, и к их столу принесли огромные тарелки с пастой, морепродуктами и телятиной. По всему было видно, что мафиози из Коломбо считают ресторан уютной и безопасной гаванью для ведения своих дел, независимо от кухни поваров. Дополнительным подтверждением важности этого заведения стал анализ телефонных звонков Персико из федеральной тюрьмы в Дэн-бери, штат Коннектикут. Большинство звонков босса Коломбо были связаны с Casa Storta.

За неделю до Рождества 1982 года технические специалисты Каллстрома нанесли удар в три часа ночи. Тактика проникновения в ресторан и прослушки была похожа на большинство рейдов «черных мешков» под жестким руководством Каллстрома. Штурм возглавили люди с ловкими пальцами — ремесленники. Они нейтрализовывали системы сигнализации и проникали в здания, быстро манипулируя крошечными металлическими инструментами с самыми сложными взломостойкими тумблерами. При взломе замка нужно было соблюдать предельную осторожность, чтобы не повредить и не засорить его, оставив тем самым следы тайного проникновения. В Casa Storta отмычки без труда открыли замки на металлических воротах на тротуаре и на стеклянной двери ресторана. Внутри вторая группа техников занялась установкой микрофонов и передающих кабелей в потолочных панелях над любимым столиком Ланджеллы. Пока происходило легальное проникновение, агенты отдела Коломбо оцепили территорию, чтобы предупредить по радио о появлении злоумышленника. Агенты отвечали за то, чтобы отвадить любого, кто может подвергнуть техников опасности или разоблачить их.

В Casa Storta техникам пришлось столкнуться с одним противником — сторожевой собакой у входной двери. Рычащие ротвейлеры и доберманы были излюбленными породами, которых использовали нью-йоркские мафиози для отпугивания служителей закона и других лазутчиков. Агенты «черного мешка» были готовы гуманно усмирять злобных собак, и один находчивый агент утихомирил лающую собаку в Casa Storta несколькими струями пены из огнетушителя, который он захватил с собой как раз для этой цели. Когда в Casa Storta были установлены скрытые микрофоны и передатчики, агенты, расположившиеся на посту прослушивания в соседней квартире, были готовы прослушивать и записывать Джерри Лэнга и его солдат, пока они наедались и свободно общались.

Дополнительными дивидендами от экспедиции в Casa Storta стало частое появление за столом Ланджеллы невысокого, плотного, быстро говорящего человека. Его опознали как человека по имени Ральф Скопо. Агенты недоумевали, почему действующий босс почти каждый вечер общается с низкорослым солдатом. Проверка рода занятий Скопо дала ответ: он был президентом Совета рабочих бетонного района Нью-Йорка, профсоюза, члены которого были важнейшим винтиком в каждом значительном строительном проекте города. К своему удивлению, агенты ФБР обнаружили заманчивую зацепку. Профсоюзный лидер, представляющий тысячи рабочих, необходимых для строительства фундаментов, стен и перекрытий — основы всех высотных коммерческих и жилых зданий на Манхэттене, — был мафиози из Коломбо. Беседы за ужином между Ланджеллой и Скопо вызвали у ФБР интерес к новому направлению расследования: фиксации многомиллионных бетонных работ Коломбо в сотрудничестве с другими мафиозными семьями.

На основании улик Casa Storta судьи санкционировали больше прослушивающих устройств и жучков, которые были спрятаны в офисе профсоюза Скопо и в его машине, а его разговоры с подрядчиками раскрыли его главную ценность для мафиозных боссов. Скопо был их «мешочником», сборщиком отчислений от бетонных компаний в контролируемом мафией и прозванном «Бетонным клубом», который распределял контракты и устанавливал цены на все крупные строительные работы в Нью-Йорке.

Следующим в списке подслушивающих устройств ФБР был Пол Кастеллано, босс семьи Гамбино. Он был номером один в закрытом списке самых разыскиваемых крестных отцов мафии, составленном ФБР. Большой Пол унаследовал руководство крупнейшей мафиозной семьей страны после естественной смерти своего кровного родственника дона Карло Гамбино в 1976 году. Преемственность была вполне в духе очаровательной одиссеи Кастеллано как гангстера и рэкетира.

Родился Кастеллано в 1915 году в Бенсонхерсте, родители-иммигранты окрестили его Константино Полом. Отец Пола, мясник, подрабатывал организацией нелегальной лотереи, известной как «Колесо Ла Розы», в одном из районов Бруклина. Будучи посредственным учеником, Пол бросил школу в восьмом классе и стал подмастерьем своего отца в двух профессиях, работая как рубщиком мяса, так и продавцом лотерей.

Его криминальная карьера началась в выходные 4 июля 1934 года, когда он и два его соседа ограбили галантерейщика в Хартфорде, штат Коннектикут, угрожая оружием. Общая сумма награбленного составила $51. К несчастью для Кастеллано, свидетель записал номер машины, на которой он скрылся, — это был автомобиль самого Кастеллано. Арестованный и опознанный как один из самодеятельных стрелков, девятнадцатилетний Кастеллано еще не был кадровым военным, но понимал основополагающий мафиозный принцип омерты. Твердый отказ выдать своих подельников в обмен на более мягкий приговор закрепил за ним репутацию стойкого парня. Признав себя виновным в ограблении, Кастеллано отбыл три месяца из годичного тюремного срока.

Брак и фактические родственные отношения с Карло Гамбино стали ступеньками на пути Кастеллано к вершине криминальной семьи. Помимо того, что Гамбино был двоюродным братом, он женился на сестре Кастеллано, Кэтрин. По мере того как Карло продвигался по карьерной лестнице, Пол поднимался вместе с ним, служа в годы славы Карло его самым доверенным капо. Когда в середине 1970-х здоровье Гамбино пошатнулось, Кастеллано стал альтер-эго дона Карло и исполняющим обязанности босса семьи, а затем был официально провозглашен полноправным крестным отцом. Его доминирующая позиция в мафии и внушительный рост в шесть футов два дюйма позволили ему получить комплиментарное прозвище «Большой Пол».

Читатель Wall Street Journal и финансовых журналов, Кастеллано представлял себя бизнесменом и примирителем семьи, эквивалентным генеральному директору многопрофильной корпорации. Его легальный доход для целей налоговой службы складывался из «инвестиций» в мясокомбинаты и птицефабрики, а также в строительные компании, зарегистрированные на имена его сыновей и других родственников. Косметические усилия по маскировке под эрудированного бизнесмена произвели впечатление на одного из его ровесников по преступному миру, «Толстого Тони» Салерно. На одной из встреч, где присутствовали члены Дженовезе и Гамбино, Сальваторе «Сэмми Бык» Гравано услышал от Салерно редкий для мафии комплимент: «Пол, ты так красиво говоришь. Хотел бы я так говорить».

Невидимая власть Кастеллано явно распространялась на мир легального бизнеса, где руководители были осведомлены о власти семьи Гамбино над профсоюзами и ее тайных интересах в сетях супермаркетов Key и Waldbaum в Нью-Йорке. Паскуале «Пэт» или «Пэтси» Конте, капо Гамбино, искушенный в торговле наркотиками, входил в совет директоров Key Foods и имел властный голос при принятии решений о том, какие продукты будут продаваться в кооперативной сети. На вопрос агентов президентской комиссии, почему он отдает предпочтение продукции компаний Кастеллано, Айра Вальдбаум, основной владелец Waldbaum's, ответил, что «принимать меры» против организованной преступности — обязанность правоохранительных органов, а не бизнесменов. «Не забывайте, что у меня есть жена и дети», — сказал Вальдбаум.

Компания Dial Meat Purveyors, возглавляемая сыновьями Кастеллано, Полом-младшим и Джозефом, была основным поставщиком птицы и мяса в Нью-Йорке для более чем трехсот независимых розничных мясных лавок и многих супермаркетов. Благодаря тайным соглашениям с чиновниками Объединенного профсоюза работников пищевой и коммерческой промышленности Большой Пол мог прерывать поставки и разжигать трудовые проблемы в магазинах, которые не принимали его продукцию по установленным им ценам.

Самым ярким признаком уважения к Кастеллано со стороны крупного бизнеса стало обращение к нему национального поставщика мяса птицы Фрэнка Пердью. Пердью, чья телевизионная реклама его компании принесла ему национальное признание, в 1981 году признался ФБР, что как минимум дважды напрямую обращался за помощью к Кастеллано. В первый раз он поинтересовался, сможет ли Кастеллано сорвать попытки связанного с мафией Объединенного профсоюза работников пищевой и коммерческой промышленности организовать его главный перерабатывающий завод в Аккомаке, штат Вирджиния. Второй проблемой, которую, по мнению Пердью, мог бы решить Кастеллано, была его неспособность поставлять своих цыплят во многие сетевые супермаркеты в огромном нью-йоркском регионе.

Пердью так и не уточнил у ФБР, какую помощь предложил или оказал Кастеллано. Сначала, по его словам, он связался с Кастеллано из-за его опыта как инвестора в говядину, птицу и оптовые продовольственные компании в городе. На вопрос агента «Отряда Гамбино» Джозефа Ф. О'Брайена о том, почему он выбрал именно Кастеллано, а не представителей супермаркетов и мясного бизнеса, Пердью с громким гоготом ответил: «Почему? Потому что он — крестный отец».

Позже производитель курятины пояснил следователям из президентской комиссии по установлению фактов, что он обратился к Кастеллано, потому что тот, как известно, «имеет длинные щупальца как фигура организованной преступности». Да, мафия и мафия».

С первого дня пребывания на посту босса Гамбино Кастеллано превозносил свои исполнительные способности. В 1976 году он договорился со своим подчиненным, Аниелло Деллакроче, о контроле и распределении доходов банды. Все преступления «белых воротничков» — махинации на торгах, коррупция в профсоюзах, политические взятки, финансовые махинации — оставались в сфере влияния Большого Пола. Деллакроче сохранил за собой более традиционные и жестокие виды рэкета — ростовщичество, азартные игры и угоны. Но Кастеллано, как верховный босс, жадно требовал свою долю от добычи, собранной бандами Деллакроче.

В светящемся автопортрете Кастеллано была и жестокая, залитая кровью сторона. Прежде чем заняться «белыми воротничками», Кастеллано организовывал чрезвычайно прибыльные азартные игры, ростовщичество, угон автомобилей и вымогательство. И, разумеется, как босс он получал наибольшую долю от этих предприятий, даже если больше не играл значительной роли в их управлении. Он также подбирал опытных убийц внутри и вне семьи для выполнения необходимой грязной работы, заказных убийств, чтобы поддерживать свой контроль. Самым известным киллером был Рой ДеМео, который в 1970-х и начале 80-х годов возглавлял отряд, в котором, по данным федеральных и городских властей, погибло не менее семидесяти пяти человек. Джин Мастейн и Джерри Капеци в своей книге «Машина убийств» называют более двухсот человек.

Большинство жертв ДеМео так и не были найдены. По словам информаторов, его бригада использовала бруклинскую квартиру в качестве скотобойни, где трупы обескровливали в ванной, расчленяли в гостиной и упаковывали в картонные коробки. Затем частные мусоровозы выбрасывали части тел на свалки. Подобно тому, как ранее Коза Ностра использовала еврейских палачей в Murder Inc., Кастеллано видел маскировочную ценность в найме убийц, которые не были бы идентифицированы как мафиози. Одним из отрядов смерти, который он набрал, была банда этнических ирландских психопатов из района Адской кухни. Эти садисты, прозванные детективом «Вести», специализировались на том, что забивали жертв до смерти и избавлялись от них через очистные сооружения на острове Уордс в Ист-Ривер.

Кастеллано заключил хладнокровную деловую сделку с лидером «Вестис» Джимми Кунаном в феврале 1978 года в частной столовой ресторана «У Томмазо» в бруклинском районе Бэй-Ридж. Встречу организовал ДеМео, друг Кунана и поклонник его убийственных способностей. Фрэнсис «Микки» Фезерстоун, вести, сопровождавший Кунана на встрече, позже рассказал следователям и писателю Ти Джею Инглишу, что Кастеллано был обеспокоен тем, что волна убийств вести на Манхэттене включала двух важных ростовщиков, работающих на мафию.

Инглиш подружился с Фезерстоуном после того, как тот дезертировал и попал в Федеральную программу защиты свидетелей, и Фезерстоун рассказал ему о договоре Кастеллано с «Вестис». «Ладно, Джимми, такова наша позиция, — вспоминал Фезерстоун слова Кастеллано. — С этого момента вы, парни, будете с нами. Это значит, что вы должны перестать вести себя как ковбои, как дикари. Если кого-то нужно убрать, вы должны согласовать это с моими людьми. Понятно?» Услугой за услугу для Вести было разрешение Кастеллано использовать имя Гамбино в качестве устрашающего оружия при вымогательстве, ростовщичестве и трудовом рэкете в Вест-Сайде Манхэттена. «Но какие бы деньги вы ни зарабатывали, вы будете отчислять нам 10 процентов», — процитировал Фезерстоун слова Большого Пола.

Среди осведомленных представителей криминальных семей Нью-Йорка история зятя Кастеллано, Фрэнка Амато, была напоминанием о его неослабевающем гневе. Двуличный хулиган и угонщик, Амато вышел в люди, женившись на единственной дочери Кастеллано, Конни. Щедрый Большой Пол предоставил жениху хорошо оплачиваемую работу в Dial Poultry, оптовой компании, которой управляли родственники Кастеллано. Амато отплатил Кастеллано тем, что показал себя безрассудным бабником и женоизбивателем; в 1973 году супруги развелись. Вскоре после этого бывший зять бесследно исчез. Мафиозные сплетники нашли рациональное объяснение его исчезновению. Его «подрезали» по приказу Кастеллано, который был возмущен его физическим и психическим насилием над Конни.

Способность справляться как с дикими, так и с изощренными элементами империи Гамбино сделала Кастеллано мультимиллионером, и он жил как мультимиллионер. Он построил 17-комнатный особняк на одной из самых высоких точек Нью-Йорка, на лесистом гребне холма в престижном районе Тодт-Хилл на Статен-Айленде, откуда открывался панорамный вид на мост Верразано-Нарроуз, перекинутый через Верхний залив Нью-Йорка. Неофедеральное творение Кастеллано затмевало все остальные на Бенедикт-роуд, где дома стоили минимум 1 миллион долларов. В интерьере стены были отделаны красивыми панелями, а полы выложены каррарским мрамором. В доме было четыре хозяйских апартамента, восемь ванных комнат, апартаменты для гостей, винный погреб, помещения для персонала и солярий. Даже самые простые блюда подавались на фарфоровых тарелках и в хрустале Waterford. Для развлечений на свежем воздухе Большой Пол, хозяин поместья, построил бассейн олимпийских размеров, английский сад и ухоженный корт для игры в боччи. Длинная круговая дорога вела к входу с портиком, украшенным белой колоннадой. В соответствии со своим статусом лидера национальной мафии, Кастеллано счел уместным создать экстерьер особняка по образцу особняка президента страны и назвать свой дом «Белым домом». Дом, строительство которого завершилось в 1981 году, был оценен в 3 миллиона долларов, хотя Кастеллано, вероятно, получил щедрые скидки от услужливых строительных подрядчиков.

К началу 1980-х годов Кастеллано стал замкнутым, суверенным в своем особняке, встречался только с кругом доверенных лиц, редко посещал свои батальоны в соседних клубах. От капо ожидалось, что они будут оказывать ему почтение, доставляя или отправляя в Белый дом свою часть добычи. Встречи проходили только по предварительной договоренности, и Большой Пол назначал их. Его требования все большей и большей доли доходов боргаты и пренебрежительное отношение к большинству солдат принесли Кастеллано новое, уничижительное прозвище — «Папа».

С момента создания «Отряда Гамбино» в 1981 году агенты ФБР искали уязвимое место, которое позволило бы им подслушать секреты Кастеллано. Одной из возможностей было использование шаттла, который Кастеллано нанимал для приема посетителей-мафиози. По соображениям безопасности большинство мафиози, даже если их вызывали на Холм, не могли подъехать непосредственно к парадной двери Белого дома. Они парковали свои машины на близлежащей Бенедикт-роуд, и их забирал один из членов дворцовой охраны Кастеллано, который доставлял их в закрытый комплекс. Фрэнк ДеЧикко, капо со Стейтен-Айленда, часто брал на себя обязанности челнока, доставляя посетителей к Белому дому и обратно к их машинам. Несколько агентов полагали, что получат «динамитные наводки», подслушивая машину ДеЧикко и разговоры его пассажиров через несколько минут после завершения переговоров с Кастеллано.

Г. Брюс Моу, руководитель отдела Гамбино, рассматривал эту идею, но решил, что это косвенный подход. «Давайте возьмемся за большого парня, — приказал он своему отряду, имея в виду, — Давайте установим жучок в доме Кастеллано».

Из своих наблюдений и по подсказкам платных информаторов агенты «Гамбино» знали, что здесь нет ни социального клуба, ни любимого ресторана, которые могли бы удовлетворить их потребности. По решению суда была установлена прослушка домашнего телефона, но она оказалась непродуктивной. Как и все осторожные мафиози, Кастеллано десятилетиями избегал компрометировать себя телефонными разговорами. По самым достоверным сведениям информаторов, единственным местом, где Кастеллано регулярно получал сообщения и отдавал приказы, была импровизированная каморка — обеденная ниша рядом с кухней в его доме.

Получить разрешение суда на прослушивание привилегированного святилища Кастеллано было относительно просто. Предыдущие «жучки» и телефонные прослушки бойцов Гамбино дали ФБР достаточно «вероятных оснований» для того, чтобы предположить, что Кастеллано использует свой дом для проведения мафиозных конференций. Сложнее было проникнуть в сам Белый дом Кастеллано. Дом никогда не пустовал; когда Кастеллано и его приспешники отсутствовали, там всегда находились его жена Нина или их экономка и любовница Большого Пола Глория Оларте. Задача проникновения в дом была непосильной. Охраняясь от правительственных злоумышленников и возможных убийц, Кастеллано был готов противостоять всем захватчикам. Территория дома была обнесена кирпичным забором высотой восемь футов, а главное здание было оснащено электронными датчиками, сигнализацией внутри и на крыше. Частная охранная компания круглосуточно следила за системой сигнализации и видеокамерами замкнутого цикла. Ночью подходы к дому и его внешнюю сторону освещали прожекторы. Два добермана-пинчера рыскали днем и ночью, чтобы перехватить незваных гостей.

Вместо хитроумной высокотехнологичной схемы преодоления барьеров Кастеллано сотрудники отдела специальных операций ФБР решили пойти более простым путем. Кто-то должен был пройти прямо через его входную дверь. Даже если бы Кастеллано был на месте, одинокий агент установил бы «жучок» в его личных покоях.

Представители ФБР, ссылаясь на необходимость обеспечения безопасности при проведении будущих операций с черными мешками, никогда не раскрывают конкретных деталей подслушивания. Но известно, что дерзкий план проникновения в особняк сработал на отлично. В марте 1983 года два креативных специалиста ФБР по «черным мешкам», Джон Кравец и Джозеф Кантамеза, возились с телевизионными кабельными линиями, ведущими к телевизору Кастеллано, расположенному рядом с его логовом. Вместо ремонтника кабельной компании агент Кантамеза явился в муфтии, чтобы восстановить связь, а Кравэк, находясь снаружи, следил за тем, чтобы проблема с телевизором не была устранена, пока Кантамеза не выяснит, где установить свои жучки и линии передачи. Приветливый Кантамеза нашел общий язык с домочадцами и вызвался вернуть и починить неисправный телефон возле кухни. Привыкший к поблажкам везде, где бы он ни был, Кастеллано с радостью принял бесплатные услуги, которые в итоге обошлись ему недешево. После нескольких приглашенных визитов в дом Кантамеза устранил все телевизионные и телефонные неполадки и выполнил свое особое задание. Пользуясь случаем, услужливый «ремонтник» установил в плинтусах миниатюрные микрофоны и жесткие провода, которые передавали разговоры из алькова на прослушивающую установку ФБР.

Неподалеку, в съемной квартире двухквартирного дома на Стейтен-Айленде, агенты «Отряда Гамбино» тут же начали записывать разговоры Дона Пола с его подчиненными мафиози. Поначалу образ жизни Кастеллано создавал помехи для нового жучка. Он постоянно включал телевизор или радио, и звук трансляции заглушал четкую передачу голосов; понять, что говорят Кастеллано и его гости, было невозможно. Раздосадованный глава отдела специальных операций Джеймс Каллстром послал сигнал бедствия Мерлинам из бюро, которые решают проблемы электронного подслушивания для иностранных контрразведывательных подразделений. В пункте прослушивания на Стейтен-Айленде технические шаманы, используя экзотические приборы и антенны, изгнали теле- и радиопомехи. Теперь «жучок» передавал голоса, которые агенты жаждали услышать: интимные беседы Большого Пола со своими доверенными лицами.

В конце 1983 года оставалось одно обязательное задание «черного мешка»: клуб «Пальм-Бойз» Толстого Тони Салерно в Восточном Гарлеме. Применив привычную тактику, фокусники из отдела специальных операций нанесли удар ледяной декабрьской ночью в два часа. Самой сложной задачей было подавление шума, пока они работали на наружной кирпичной стене, чтобы временно отключить сигнализацию клуба от взлома. Для подавления шума Каллстром решил имитировать привычный шум, с которым мирятся закоренелые горожане. Он одолжил у частной компании два мусоровоза, одел агентов в униформу и велел им свободно выбрасывать мусорные баки на тротуары и включать мусороизмельчители на максимальную мощность. Шум на тротуаре у «Пальм-Бойз» все же привлек чье-то внимание, и на улицу перед клубом с визгом выскочил целый парк полицейских патрульных машин.

«Мы на работе, — властно объявил Каллстром сержанту, демонстрируя удостоверение ФБР. — Убирайтесь отсюда». И полиция убралась.

Перед рассветом агенты проникли в штаб-квартиру Салерно и спрятали несколько мини-микрофонов рядом с конференц-столом Толстого Тони. В подвале техники просверлили доски пола под любимым столом Салерно, чтобы подключить линию передачи для микрофонов. В сыром подвале вместо угрожающих собак агенты столкнулись с длинными крысами. Одна из них укусила Джона Кравеца за лодыжку, прежде чем работы по прокладке проводов были завершены.

Через несколько часов из-под ног Салерно на пост прослушивания ФБР, расположенный в пяти кварталах от дома, донеслись его комментарии. Последнего босса мафии прослушивали.

24. «Вот оно!»

Это была динамитная концепция. Именно это знал Рональд Голдсток, авторитет и ученый в области мафии, когда пришел к Рудольфу Джулиани, новому прокурору Южного округа США.

Предложение Голдстока было беспрецедентным: полномасштабная атака на руководящий орган Козы Ностра — Комиссию. А оружием для ее уничтожения должен был стать закон РИКО.

В августе 1983 года, через два месяца после того, как Джулиани переехал в свой офис на Сент-Эндрюс-плаза в центре Манхэттена, Голдсток, директор оперативной группы по борьбе с организованной преступностью штата, явился на встречу прокуроров для обмена мнениями. В сопровождении начальника отдела расследований Фреда Райано Голдсток с гордостью рассказал об успехах, достигнутых благодаря «жучку-ягуару» его ведомства, после чего выдвинул свое грандиозное предложение. «Вы появились как раз в нужное время. У нас есть записи Коралло, а у ФБР — записи Коломбо, Гамбино и Дженовезе. Вы можете возбудить дело РИКО против всей Комиссии — Комиссия и есть предприятие».

Райано понятия не имел, что его босс собирается выложить, и сидел в напряжении, пока Джулиани созывал нескольких помощников, чтобы выслушать речь Голдстока. Сняв пиджак и закатав рукава рубашки, Голдсток начал с волнением набрасывать в блокноте основные элементы и улики, собранные его сотрудниками и ФБР, обвиняющие четырех боссов и их основных помощников из семей Луккезе, Гамбино, Коломбо и Дженовезе. Он составил карту предикатных правонарушений — конкретных преступных деяний, которые, как он был уверен, свидетельствовали о совокупности преступлений, которые можно было бы объединить в масштабное обвинительное заключение РИКО против всех членов Комиссии как участников незаконного предприятия.

В тот же день в частной беседе один на один с Голдстоком Джулиани задался вопросом о конфликте юрисдикций с другим прокурором США. Он отвечал за Южный округ штата Нью-Йорк, обычно сокращенно называемый SDNY, в который входили Манхэттен, Бронкс и северные пригороды города. Однако многие аспекты расследования деятельности семей Луккезе, Коломбо и Гамбино были сосредоточены на Лонг-Айленде, Бруклине, Квинсе и Стейтен-Айленде, которые находились под юрисдикцией прокурора Восточного округа штата. Фактически, эти территории находились так близко, что Джулиани мог выглянуть из окна своего кабинета и увидеть главное офисное здание Восточного округа через Ист-Ривер в центре Бруклина. Между соседями-прокурорами часто вспыхивали споры по поводу особо важных дел. Сотрудники ФБР могли в одностороннем порядке урегулировать это юрисдикционное соперничество, выбрав отделение, которое должно вести дело, и передав туда свои доказательства. Решение о юрисдикции колоссального мафиозного дела, — а преследование Комиссии обещало быть таковым — было не в компетенции бюро. Джулиани и Голдсток, два политически подкованных прокурора, знали, что вердикт может быть вынесен только в Вашингтоне генеральным прокурором и его советниками.

Перед завершением встречи Голдсток пообещал поддержать Джулиани в схватке с Восточным округом. Будучи помощником окружного прокурора на Манхэттене, Голдсток работал над делами с Джулиани, когда тот был молодым федеральным прокурором на Манхэттене. Он восхищался пылким стилем Джулиани и преданностью, которую тот вызывал у своих сотрудников, и считал, что Джулиани будет более сговорчив и щедр в обмене доказательствами и похвалами с оперативной группой штата, чем прокуроры Восточного округа.

Джулиани оперативно приступил к работе, чтобы закрепить за собой юрисдикцию по этому делу. Если Бонанно может написать о комиссии, я могу предъявить ему обвинение», — признался прокурор помощникам, имея в виду книгу Джо Боннано «Человек чести», опубликованную в начале того года. Его сотрудники просеяли сотни пленок и отчетов о расследованиях, выискивая основные компоненты обвинительного заключения, и подготовили схемы обвинений РИКО, которые можно было предъявить боссам и их лейтенантам. Через месяц после встречи с Голдстоком Джулиани встретился в Вашингтоне с генеральным прокурором Уильямом Френчем Смитом и директором ФБР Уильямом Вебстером. Он продемонстрировал информационные карты, изложил свой план преследования и попросил обоих чиновников поддержать его, даже если это будет означать вторжение на территорию Восточного округа. Ликующий Джулиани вернулся в Нью-Йорк в сентябре 1983 года с «зеленым светом» на продолжение «дела Комиссии». Для дополнительного стимула у него были гарантии, что генеральный прокурор и директор ФБР предоставят ему всех адвокатов и агентов, необходимых для ускорения расследования.

«Руди — 800-фунтовая горилла в этом деле», — заметил Голдсток, узнав о победе в юрисдикции. Политические мускулы в Вашингтоне и гигантские амбиции, как понял Голдсток, легко выиграли дело для Джулиани.

Рвение Джулиани к обвинительным заключениям Комиссии вызвало дебаты в его собственном офисе. Уолтер Мак, помощник, отвечавший за преследование организованной преступности на момент прихода Джулиани, утверждал, что суд Комиссии «выхолостит» и вычеркнет лучшие доказательства из значительной работы, проводимой в Южном и Восточном округах, чтобы предъявить обвинения высшим должностным лицам всех пяти семей. Он предупреждал, что заимствованные материалы для обвинительных заключений Комиссии помешают, а то и поставят под угрозу важные дела, направленные против отдельных иерархий мафии. А внезапная смена приоритетов, по мнению Мака, приведет к разочарованию прокуроров и агентов, которые месяцами трудились над этими сложными расследованиями. «Дело Комиссии, похоже, было затеяно больше для пиара, чем для воздействия на мафию, — утверждал Мак. — Я считал, что более эффективная стратегия — как можно быстрее расправиться с семьями, а не с Комиссией»: Руди был гораздо более заинтересован в том, чтобы Комиссия стала приоритетом, и именно он был боссом, принявшим решение».

Прокурор Мак, пользовавшийся большой популярностью, в марте 1984 года с одобрения Джулиани добился обвинительного заключения по делу, не связанному с Комиссией, против двадцати четырех членов и сообщников Гамбино по обвинению в убийствах и рэкете. Расследование, проведенное несколькими правоохранительными органами, велось задолго до того, как Джулиани стал прокурором США. Вскоре после этого Джулиани понизил Мака в должности и назначил своего ставленника руководить отделом по борьбе с организованной преступностью. «Временами у Руди возникали проблемы со мной, — признал Мак. — Я волевой и открытый человек, а стиль управления Руди гласил: «Делай все по-моему».

Боб Блейки, главный автор РИКО, которого когда-то сторонились в SDNY, был принят Джулиани как заслуженный пророк. С тех пор как два года назад его теории были приняты руководством ФБР в Нью-Йорке, он стал их советником на кухне. Агенты в шутку называли его «консильери», и он побуждал их добиваться предъявления огромного обвинения всей Комиссии, чтобы смести всех боссов района на совместном процессе. Встретившись с Джулиани, Блейки призвал его приступить к реализации этого плана. «Мысли Джулиани работали на полную катушку, — говорит Блейки. — У него было достаточно смелости, чтобы понять, как использовать РИКО, и он все это проглотил».

Позднее Джулиани утверждал, что идея подорвать боссов одним обвинительным актом пришла ему в голову за несколько месяцев до того, как он переехал в Нью-Йорк в качестве прокурора США, и была вдохновлена одним из первых цезарей Козы Ностра, Джо Бонанно. В начале 1983 года, будучи еще сотрудником номер три в Министерстве юстиции, Джулиани с жадностью наблюдал за тем, как Бонанно продвигает свои самовосхваляющие мемуары в телепрограмме «60 минут». Прочитав книгу «Человек чести», Джулиани пришел к выводу, что Бонанно составил каталог всей структуры Комиссии. В книге «Лидерство», опубликованной Джулиани в 2002 году, он говорит, что «придумал тактику» использования РИКО «для преследования руководства мафии за то, что оно само является «коррумпированным предприятием»».

«Я понял, что описание Бонанно того, как были организованы семьи, давало «дорожную карту» именно того, для борьбы с чем был разработан закон РИКО. Как только я стал прокурором США, я смог поднять Бонанно на его литературный хвост», — написал Джулиани. Он отметил, что большинство уголовных дел возбуждаются федеральными агентами или полицией. По его словам, расследование Комиссии отличалось тем, что он лично принимал в нем участие. Подчеркнув, что судебное преследование боссов «Боргаты» имело для него исключительное значение из-за его «неприязни» к итало-американским гангстерам, он добавил: «Я был частью команды, которая разрабатывала это дело с самого начала».

Генезис расследования Комиссии, однако, остается туманным.

«Я не могу сказать, что было на уме у Руди, когда я впервые заговорил с ним о предъявлении обвинений Комиссии, — вспоминает Голдсток о своей встрече с Джулиани в 1983 году. — Но он никак не показал, что думает об этом. Он сказал: «Звучит очень интересно, но как бы вы это обставили?»».

Более чем за год до приезда Джулиани трудолюбивые сотрудники ФБР уже распознали возможность прорыва в деле против Комиссии. Начиная с декабря 1982 года, когда была установлена прослушка банды Коломбо в ресторане Casa Storta, федеральные и штатные законники впервые стали записывать откровенные, ничем не ограниченные разговоры нескольких иерархов мафии: Пола Кастеллано, Тони Салерно и Тони Коралло, действующего босса Джерри Ланджеллы и их товарищей по Коза Ностра. Агенты и следователи изучали неопровержимые улики, полезные сведения и полезные сплетни. Жучки прояснили мельчайшие детали конфиденциальной практики мафиозных лидеров, которые никогда ранее не были понятны правоохранительным органам. Любопытство Сальваторе Авеллино оказалось особенно полезным. Он несколько лет проучился в колледже, а во время поездок на «Ягуаре» вел себя как любознательный первокурсник, засыпая Тони Дакса Коралло и других старых профи Луккезе язвительными вопросами. Авеллино вникал в историю семьи, ее внутренние операции и отношения с другими семьями.

Из «Ягуара» потекли откровения о вымогательствах и ростовщических преступлениях, о клубе «Бетон», действующем в партнерстве с другими боргатами, о податливых профсоюзных лидерах и о противоречивых взглядах боссов на торговлю наркотиками. Были и личные проблемы, и душевные диалоги о мудрости поощрения сыновей следовать карьерным путям отцов в Коза Ностра, и язвительные обвинения в ненасытной жажде Пола Кастеллано получить большую долю награбленного.

В начале расследования мафиозных дел сотрудники ФБР имели широкую свободу действий в определении целей семейных дел. Первоначально они планировали преследовать иерархии каждой из пяти нью-йоркских семей по отдельности и разрушить их сферы влияния. По мере того как продвигались отдельные расследования, Джим Косслер, руководитель бюро по борьбе с организованной преступностью в Нью-Йорке, все больше проникался взаимосвязанными интересами пяти семей и Комиссии. Каждый четверг утром Косслер встречался в конференц-зале без окон в штаб-квартире бюро в центре города с членами антимафиозных отрядов и детективами городской полиции, работающими с ними в рамках совместной оперативной группы. Цель состояла в том, чтобы обменяться информацией, сравнить заметки и попытаться прояснить загадочные улики. «По мере того как мы расширяем масштабы нападений на различные семьи, становится все яснее и яснее, что многое из того, что они замышляют, объединяет, — сказал Косслер агентам. — У разных отрядов есть разные кусочки паззла».

Поразительной общностью, выявленной ФБР и «жучками» штата, были многочисленные ссылки на таинственную Комиссию. Записи из клуба «Пальм-Бойз», «Ягуара» и других перехваченных разговоров изобиловали упоминаниями об этом правящем органе. Разные боссы рассказывали об одних и тех же встречах на высшем уровне, о дележе денег, о профсоюзах и строительных компаниях, попавших в их руки. Собирая воедино фрагменты из сотен часов электронного подслушивания, ФБР начало постигать масштабы власти членов Комиссии: они санкционировали контракты на убийство, осуществляли совместные предприятия, регулировали отношения между семьями и запрещали принимать на службу солдат из других боргатов.

Электронное подслушивание еще больше прояснило влияние мафии на один из самых крупных и влиятельных профсоюзов страны. Косслер, эксперт по трудовому рэкету, расшифровал значение беседы Тони Салерно с представителями кливлендской мафии, состоявшейся однажды днем. Эти люди вскользь называли имена, выбирая новых лидеров профсоюза, который не был назван в их беседе. Косслеру были знакомы упомянутые имена. «Вы понимаете, о чем говорят эти ублюдки там, на 115-й улице?» — спросил он коллег-агентов. — Они выбирают следующего президента профсоюза рабочих».

Пленки наполнились слухами о том, что раздираемая междоусобицами семья Бонанно была вытеснена из Комиссии, по крайней мере временно, и что совет директоров теперь состоит в основном из четырех оставшихся крупных нью-йоркских банд. Семьи из Чикаго и других городов больше не имели автоматических мест в Комиссии. Жучки также показали, что мафиозные семьи из Кливленда, Филадельфии, Новой Англии, Милуоки, Буффало и Нью-Джерси часто действовали как сателлиты, обращаясь за советом или разрешением в Нью-Йорк по вопросам руководства и других серьезных внутренних решений.

Еще в 1981 году чиновники и прокуроры штата и федеральных властей на разных этапах расследований признали, что Комиссия — это реальная мишень для РИКО. «Мы рассматривали возможность возбуждения дела против Комиссии еще в 1981 году», — сказал Томас Шир, глава нью-йоркского отделения ФБР в 1986 и 1987 годах. — Это была одна из наших первоначальных и конечных целей».

Джулиани, возможно, и не был первым представителем правоохранительных органов, представившим себе обвинительное заключение Комиссии, но он собрал разрозненные части нескольких независимых расследований в одно целое дело. Он был несомненным катализатором. Практически с того дня, как он возглавил Южный округ Нью-Йорка, он заговорил о том, что ему нужно сосредоточиться на Комиссии. Руди читал нам отрывки из книги Бонанно и говорил: «Разве это не прекрасное дело? — отметил Уолтер Мак.

Получив поддержку генерального прокурора и директора ФБР, Джулиани получил право задействовать все ресурсы бюро для решения своей приоритетной задачи. В конце лета 1983 года в дело вступило нью-йоркское отделение ФБР. В ответ на указания Джулиани и Министерства юстиции бюро официально открыло дело Комиссии, назначив агента для расследования — одного из своих самых ярких и энергичных следователей, Пэта Маршалла.

В качестве ведущего агента Маршалл был связным ФБР с Джулиани и его командой прокуроров, занимавшихся исключительно обвинительным заключением Комиссии. Он отвечал за просмотр и сортировку многочисленных записей, чтобы собрать воедино уличающие фрагменты из прослушиваемых разговоров, изучал тысячи старых и текущих отчетов о главных подозреваемых и устранял пробелы в доказательствах, требуемых обвинителями. Координирующий начальник бюро Джим Косслер выбрал Маршалла за его обширный опыт в расследованиях мафии, а также за его дипломатическое мастерство. Когда агентов просили резко переподчинить и, возможно, прервать их дела, передав с таким трудом добытые улики в помощь другому агенту, в данном случае Маршаллу, непременно вспыхивали недовольство, обида и внутренняя ревность. «Нам нужен человек, которого уважают, и который может спокойно общаться со всеми, — сказал Косслер другим руководителям. — У Пэта нет врага в мире. Все знают, что он не браконьер, жаждущий славы только для себя».

Тридцатитрехлетний Маршалл, худощавый, с песочными волосами, мечтал о работе в ФБР еще подростком. Его первой работой после окончания школы была должность клерка в офисе бюро в Балтиморе, его родном городе. После колледжа он подал заявление о приеме в бюро и в начале 1980-х годов занимался исключительно делами организованной преступности в Нью-Йорке.

Задание Комиссии было самым сложным и деликатным в карьере Маршалла. Неписаный кодекс поведения запрещал агенту отказываться от поручения. Тем не менее масштаб проекта и необходимость уговаривать коллег-агентов сотрудничать не давали ему покоя. Вскоре он столкнулся с многочисленными недоброжелателями. Чаще всего он слышал следующее: «Конечно, мы все знаем, что Комиссия существует, но вы никогда не докажете этого». Маршалл успокаивал тех, кто возражал против экспроприации их пленок и свидетелей, обнадеживающими словами: «Я знаю, что вы в бешенстве. Но вы все равно сможете доказать свою правоту, а пленки можно будет использовать в других обвинительных заключениях и судебных процессах».

Помимо внутренних разногласий в ФБР, сложное дело Комиссии иногда вызывало бурю в оперативной группе по борьбе с организованной преступностью штата. Раздельные и нескоординированные расследования одних и тех же подозреваемых, проводимые двумя подразделениями, сорвали по крайней мере одну золотую возможность обнаружить ценные улики. В июне 1983 года следователи штата получили редчайшую информацию от «жучка» Jaguar: предварительное сообщение о запланированном заседании Комиссии. Оперативная группа узнала, что Сэл Авеллино отвезет Уток Коралло и других лидеров Луккезе на заседание Комиссии с другими боссами и главарями мафии 14 июня.

Это было важное собрание, на котором боссы должны были рассмотреть квалификацию новых членов пяти мафиозных кланов, а также другие вопросы. Следователи слышали, как Коралло заявил Авеллино, что планирует наложить вето на вступление кандидата от Гамбино, потому что тот однажды давал показания в гражданском процессе. Босс Луккезе считал, что выступление в качестве свидетеля, даже по некриминальному делу, — это сотрудничество с правоохранительными органами и дисквалифицирующий признак характера для членства в мафии.

Однако не было никаких предварительных намеков на то, где и в какое время состоится встреча. Агенты правоохранительных органов никогда раньше не получали предварительных сведений о сакральном собрании Комиссии. Оперативная группа получила уникальную возможность запечатлеть на видео, как высшие чины мафии покидают помещение и указывают конкретное место встречи. Фотографии их ухода можно было использовать в качестве подтверждающих доказательств в суде, чтобы подкрепить теорию о существовании Комиссии и обвинить ее членов. Зная, что агенты ФБР часто следят за крупными мафиозными объектами, Фред Райано, следователь оперативной группы штата, уведомил сотрудников бюро, что в день сбора Комиссии его люди проследят за Даксом Коралло до места тайного заседания и попытаются сфотографировать входящих и выходящих участников. «Если вы собираетесь прикрывать Кастеллано или кого-то еще, давайте сделаем так, чтобы мы не навалились друг на друга и не испортили все дело», — сказал Райано своим коллегам из ФБР.

Днем 14 июня оперативная группа, опираясь на вертолет и огромный отряд следователей штата, отправилась в погоню за «Ягуаром» Авеллино. Найти «Ягуар» на Лонг-Айленде не составило труда, и, несмотря на обычную тактику Авеллино, пытающегося поджать хвост, оперативная группа не теряла машину из виду, двигаясь по шоссе и пробираясь через плотный городской трафик. След закончился в мрачном районе Бауэри в Нижнем Манхэттене. Коралло и его лейтенанты были замечены входящими в ресторан «Бари» и компанию по производству оборудования для пиццерий в районе Принс-стрит, очевидно, на месте встречи. Райано ожидал, что боссы будут совещаться несколько часов, и начал готовить свои подразделения, чтобы сфотографировать и задокументировать мафиози, когда они выйдут из здания. Но уже через несколько минут после прибытия Коралло и до того, как камеры были готовы, Коралло, Пол Кастеллано, Толстый Тони Салерно и другие мафиози, выглядевшие измученными, выбежали из здания и разбежались в разные стороны, разыскивая свои машины и вызывая такси, чтобы уехать из района. Тяжело дышащий Салерно спасся, протиснувшись через заднее окно, подталкиваемый более молодыми мафиози.

Разочарованный Райано позже узнал из «жучка» «Ягуара» причину столпотворения. Коралло объяснил Авеллино, что встреча была сорвана из-за того, что Пол Кастеллано забил тревогу по поводу того, что крестные отцы находятся под пристальным вниманием ФБР. Босс Гамбино был уверен, что видел агента Джозефа О'Брайена на улице, заглядывающего в стеклянную витрину здания пиццерии «Бари». Босс мафии узнал О'Брайена, который больше года выслеживал его и пытался выудить у него информацию.

О'Брайен отрицал, что был рядом с местом встречи или даже следил за Кастеллано в тот день. «Это был не я. Возможно, это был другой крупный парень, которого видел Кастеллано, — протестовал шестидесятипятилетний О'Брайен. — Если бы я был там, я бы признал это». Руководители ФБР поддержали его, настаивая на том, что никто из их агентов не вмешивался в наблюдение штата. Тем не менее инцидент вызвал неприязнь между штатом и федеральными агентствами. Райано предположил, что О'Брайен «из любопытства сам спустился вниз, чтобы посмотреть, что происходит». Вмешательство ФБР, по его мнению, испортило хорошо спланированную операцию. Другие следователи оперативной группы были убеждены, что О'Брайен или другой агент намеренно подглядывал за ними. Они полагали, что элитарные агенты бюро пытались продемонстрировать свое следственное превосходство, раскрыв встречу, вместо того чтобы позволить следователям штата полностью оценить исключительное достижение.

К концу 1984 года беспрецедентное число агентов ФБР, 350 человек, работали над делами о мафии в нью-йоркском регионе на полную или частичную занятость. К ним присоединились около сотни городских детективов и следователей, назначенных в объединенную оперативную группу ФБР. Это был большой отряд мафиози для огромной работы. Они должны были следить за более чем тысячей мафиози и не менее чем пятью тысячами их сообщников в регионе, простирающемся на территории Нью-Йорка, Нью-Джерси, Коннектикута и других штатов. (По оценкам мафиозных следователей, семьи могут рассчитывать на пять-десять сообщников и подражателей на каждого завербованного солдата). Помимо непрерывного расследования деятельности пяти семей, агенты и следователи вырывались из своих обычных графиков для выполнения важных обязанностей по сверхприоритетному расследованию Комиссии. Чтобы помочь Пэту Маршаллу справиться с растущей нагрузкой, второй агент, Шарлотта Лэнг, была назначена на полный рабочий день в качестве агента по расследованию дел прокуроров.

Запутанная часть обвинительного заключения Комиссии касалась убийства Кармине Лило Галанте и двух его сотрапезников в 1979 году. Джулиани и его прокуроры были уверены в наличии достаточных доказательств того, что Комиссия приказала казнить Галанте, которого на момент убийства большинство следователей ФБР и местных мафиози считали боссом Бонанно. (Оказалось, что власти ошибались относительно реального ранга Галанте. Двадцать пять лет спустя ФБР окончательно установит, что он никогда не был «официальным» главой семьи Бонанно, а скорее надменным капо, намеревавшимся захватить контроль над расколовшейся боргатой и признать себя ее верховным диктатором.) В качестве мотива обвинение опиралось на теорию о том, что крестные отцы-конкуренты Галанте желали его смерти, опасаясь, что он пытается захватить власть, чтобы стать боссом боссов. Большой проблемой в деле Комиссии было найти достаточно доказательств, чтобы предъявить обвинение в убийстве реальному наемному убийце, имевшему непосредственное отношение к Комиссии. У агентов было сильное подозрение, что одним из трех стрелков был Энтони Бруно Инделикато, кокаинист из «пуговицы Бонанно». Примерно через сорок пять минут после выполнения контракта с Галанте в бруклинском ресторане группа наблюдения из манхэттенской прокуратуры сняла на видео, как Инделикато обнимают, целуют и поздравляют высокопоставленные мафиози Бонанно и Гамбино на тротуаре у клуба Гамбино в Маленькой Италии, известного как «Равенит». Люди окружного прокурора сосредоточились на Ниле Деллакроче, младшем боссе Гамбино, по делу, не связанному с мафией, когда появился Инделикато, очевидно, чтобы сообщить об успешном результате убийства Галанте. Стоял теплый летний день, и на видеозаписи были видны очертания приклада пистолета, прикрытого свободной белой футболкой, на поясе Инделикато. В лучшем случае видеозапись можно было использовать как косвенную улику, но прокурорам не хватало прямых доказательств того, что Инделикато был одним из палачей Галанте.

Автомобиль, на котором скрылись с места убийства Галанте, Mercury Montego, был найден полицией вскоре после убийства, но криминалисты не смогли сопоставить частичные отпечатки ладоней — единственные улики, снятые с машины, — ни с одним подозреваемым. За прошедшие годы ФБР разработало систему идентификации сегментов отпечатков рук, и Пэт Маршалл, играя в долгую игру через пять лет после убийства, получил полные отпечатки рук Инделикато и прогнал их через криминалистическую систему бюро. «Бинго, мы его нашли, — с гордостью сообщил Маршалл Джиму Косслеру и прокурорам. — Мы прижали его по отпечатку левой ладони на внутренней стороне одной из дверей». У них был стрелок, Бруно Инделикато, и в день убийства они могли связать его с Деллакроче, младшим боссом Гамбино, который часто присутствовал на заседаниях Комиссии. Теперь ФБР и прокуроры могли возложить вину за убийство на членов Комиссии, обвинив их в том, что они выдали Галанте смертный приговор.

Если интерес Джулиани к Комиссии был вызван откровениями Джо Бонанно, то пленки «Ягуара» удвоили его энтузиазм по поводу литературных признаний изгнанного босса. На двух пленках Дакс Коралло и его подчиненный, Сальваторе «Том Микс» Санторо, насмешливо отзываются о выступлении Сэла Авеллино Бонанно в программе «60 минут» для рекламы его книги. Мафиози Луккезе осудили его как отступника за нарушение кодекса омерты, в частности за то, что он подтвердил детали рождения американской Козы Ностра в обмен на крупный контракт на книгу и участие в кино. Расправляясь с Бонанно, мафиози невольно способствовали накоплению доказательств, подтверждающих существование Комиссии и ее исторических записей.

Подвозя Санторо, Авеллино несколько раз поднимал тему воспоминаний Бонанно и его отношений с предыдущими крестными отцами Томми Луккезе, Карло Гамбино и Джо Профачи. 28 марта 1983 года публичные разоблачения Боннано доминировали в мыслях Санторо и Авеллино, когда они беседовали в «Ягуаре».

Авеллино: «Я был потрясен. Что он пытается доказать, что он человек чести? Но он признает... он фактически признал, что у него есть семья, что он был боссом семьи».

Санторо: «Верно. Верно. Верно. Верно».

Авеллино: «Даже если он говорит: «Это была моя семья. Я был как отец».

Санторо: «Он пытается уйти от образа гангстера. Он пытается вернуться в Италию. Видите, когда он говорит: «Мой отец научил меня»».

В фильме «Человек чести» Бонанно отрицает свою причастность к наркотикам, и Санторо высмеивает это утверждение такими словами: «Он полон дерьма, потому что я знал, что он обманщик... Знаете, как он говорит, что никогда не занимался наркотиками, так и есть. По его же гребаным правилам он делал кучи денег...».

Оба мафиози возмущались тем, что Боннано явно собирается нажиться на своей прежней жизни в качестве дона мафии.

Санторо: «Этот хуесос, знаешь, сколько он заработает? Ты знаешь, сколько денег он заработает сейчас, на своей книге... Снимите фильм, и этот парень будет техническим директором, забудьте об этом, этот хуесос заработает целое состояние».

Авеллино: «Это будет что-то вроде «ах, теперь они скажут, что у нас есть оригинальный крестный отец»».

Через две недели, 6 апреля, Бонанно снова стал популярной темой, когда Авеллино беседовал в «Ягуаре» со своим боссом Тони Даксом. Авеллино особенно заинтересовало то, что Бонанно настаивал на том, что в 1964 году его похитили другие мафиози. Коралло высмеял это утверждение, заявив, что Бонанно исчез в страхе перед местью мафии за неудачный заговор с целью убийства боссов-конкурентов Томми Луккезе и Карло Гамбино.

Коралло: «Бонанно. Он уже много лет квакает, этот хуесос. Ты что, шутишь?»

Авеллино: «И что же он собирается рассказать им об этом похищении сейчас? Он собирается рассказать им историю о том, что...».

Коралло: «О каком похищении?»

Авеллино: «Когда он сбежал».

Коралло: «Он сбежал, этот фальшивый хуесос, какое похищение?.. Он должен сделать это законным. Он должен сделать это похищением. Интересно, скажет ли он на следствии, что когда они собрались вместе, то хотели убить Гамбино, Томми Брауна [Луккезе]».

Авеллино сообщил Коралло, что в одном из интервью Бонанно утверждал, что «отец» или «босс» «управляет семьей так, как хочет».

Коралло: «Он так сказал?.. Они могли бы вызвать его и посадить вас в тюрьму по этому закону».

Авеллино: «Этот закон РИКО. Он признал, что возглавлял семью...».

Коралло: «Теперь они могут вызвать его... Они вызовут его в качестве свидетеля... И что вы тогда будете делать?»

Коралло, возможно, читал мысли Рудольфа Джулиани. Прокурор и его сотрудники работали по пятнадцать часов в день, чтобы подготовить обвинительные заключения для Комиссии, и одним из последних свидетелей, которых предстояло допросить, чтобы узнать из первых рук об истории и полномочиях Комиссии, был Джо Бонанно. В ноябре 1984 года Бонанно была вручена повестка для дачи показаний перед большим жюри в Нью-Йорке. В ответ 79-летний Бонанно лег в больницу Святой Марии в своем родном городе Тусоне. Он утверждал, что слабое сердце и другие изнурительные болезни не позволяют ему путешествовать, а стресс, связанный с дачей показаний, может оказаться смертельным. Его личные врачи подтвердили, что он страдал от тяжелой сердечной недостаточности. Когда государственные врачи признали Бонанно здоровым и способным отвечать на вопросы, Джулиани вылетел в Аризону, чтобы убедить его дать показания на предстоящем процессе, предложив иммунитет от судебного преследования.

Лежа на больничной койке в окружении своих адвокатов, Бонанно был сердечен с Джулиани. «Вы хорошо делаете работу», — поздравил он прокурора. Но он отказался сотрудничать, уклоняясь от вопросов, касающихся его опубликованных и телевизионных заявлений о происхождении Комиссии и его жизни в мафии. На каждый вопрос, заданный в ходе дачи показаний, он отвечал уклончиво или ссылался на свое право на самообвинение в соответствии с Пятой поправкой.

Непокорность Бонанно стоила ему четырнадцати месяцев тюрьмы за препятствование правосудию. Обжалуя приговор, Бонанно признал, что «ошибся» при написании своей биографии. Давая показания правительству, он настаивал, что это «усугубит проблемы» и нарушит его «принципы». (После освобождения из тюрьмы Боннано провел большую часть оставшихся лет жизни в Аризоне, где и умер в 2002 году в возрасте девяноста семи лет. Очевидно, что его сердце было здоровее, чем утверждал он сам и его врачи шестнадцать лет назад).

Дача показаний Боннано стала одним из последних этапов подготовки Джулиани. Он, его штат прокуроров, Пэт Маршалл и Шарлотта Лэнг, а также десятки агентов, призванных на службу, провели восемнадцать месяцев, пытаясь составить обвинительное заключение по «предприятию» РИКО, исключающее ошибки. Конечный продукт был рассмотрен Джулиани, его ближайшими помощниками и руководителями Министерства юстиции. Это было громкое обвинение, направленное против признанных суверенов четырех из пяти нью-йоркских семей, в котором утверждалось, что они составляют верховный совет, управляющий американской мафией. Для пущей убедительности несколько приспешников предполагаемых боссов были названы в качестве соучастников, что составило в общей сложности девять обвиняемых. На скамье подсудимых оказался весь правящий класс мафии.

Обвинительное заключение из пятнадцати пунктов с указанием обвинений было утверждено, или вынесено, на официальном голосовании большого жюри в феврале 1985 года в Федеральном окружном суде на Манхэттене. ФБР планировало арестовать мафиози рано утром во вторник, 26 февраля, в день, когда обвинительное заключение должно было быть оглашено. Но за неделю до запланированных арестов новости о гигантском деле просочились в прессу. «Обвинительные заключения направлены против больших шишек преступной семьи», — гласил заголовок нью-йоркской газеты Daily News в воскресенье, 24 февраля. На следующий день, не рискуя, что кто-то из их жертв уйдет в бега, агенты нагрянули к ним домой с обыском: Пол Кастеллано, Антонио Коралло, Энтони Салерно и их соучастники. Толстяк Тони Салерно был больше всех огорчен выбором времени. Он был схвачен в своей квартире в Восточном Гарлеме, когда агенты ФБР прибыли одновременно с доставкой огромного заказа на вынос из таверны «Колониальная таверна Энди». Агенты отказали Салерно в просьбе разрешить ему принять участие в трапезе, за которой он сидел со своим личным врачом Бернардом Векслером и четырьмя подручными Дженовезе.

На следующее утро в зале федерального суда руководитель ФБР Джим Косслер сидел рядом с Пэтом Маршаллом, наблюдая за зрелищем, как мафиозных сановников массово ведут для предъявления обвинений по РИКО. «Вот и все, — подумал Косслер. — Это здорово. Мы наконец-то сделали то, о чем нам всегда говорил Блейки». После этого Косслер позвонил Бобу Блейки в его офис в Нотр-Даме и сообщил о предъявленном обвинении. «Это самый волнующий момент в моей жизни в Бюро», — сказал он профессору права.

В тот же день на переполненной пресс-конференции Рудольф Джулиани, окруженный сотрудниками Министерства юстиции и ФБР, похвалил длинный список сотрудников федеральных и государственных правоохранительных органов. Каждый следователь и прокурор, имевший отдаленное отношение к подготовке обвинительного заключения, был удостоен похвалы за свой вклад. Общаясь с репортерами, директор ФБР Уильям Вебстер вкратце упомянул о законе против мафии, который использовался для преследования боссов. «У нас был РИКО почти десять лет, прежде чем мы поняли, что с ним делать», — заметил Уэбстер. В шумной и суетливой пресс-конференции его дань уважения анонимным создателям РИКО прошла практически незамеченной и не освещенной.

25. Занавес поднимается

Пол Кастеллано, босс Гамбино, выглядел оживленным. Это была неделя перед Рождеством 1985 года, и, казалось, он беззаботно раздавал подарки канцелярскому персоналу в офисе своего адвоката Джеймса Ларосса. Большой Пол находился в самом разгаре одного федерального судебного процесса по делу о рэкете и ожидал другого, но для Ларосса он выглядел беспечным и расслабленным в тот поздний понедельник днем. Раздав подарки, Кастеллано сел за стол для светской беседы со своим адвокатом.

Свободный под залог в 2 миллиона долларов, Кастеллано не стал задавать вопросов о своих насущных юридических проблемах. Он рассказал лишь о том, что воспользовался рождественско-новогодним перерывом в судебном процессе, чтобы провести отпуск во Флориде, в Помпано-Бич. До предъявления обвинения Комиссии правительство обвиняло его в других преступлениях: в сговоре и получении прибыли от деятельности банды, занимавшейся угоном автомобилей под руководством одного из самых жестоких киллеров семьи Гамбино Роя ДеМео. Согласно обвинительному заключению, вынесенному на Манхэттене, банда похитила и отправила в Кувейт сотни роскошных автомобилей, выручив за каждый седан по 5 000 долларов. Кастеллано, по слухам, еженедельно получал 20 000 долларов в пачке стодолларовых купюр в качестве своей доли прибыли, хотя маловероятно, что он имел непосредственное отношение к деятельности банды и связанным с ней двадцати пяти убийствам.

ДеМео, ведущего игрока в международной схеме угона автомобилей, который упивался тем, что разделывал трупы жертв убийств, постигла ироничная судьба заказного убийцы. В 1983 году он был найден застреленным в багажнике своего «Кадиллака». На улице поговаривали, что он сильно подсел на кокаин и считался неуравновешенным и ненадежным корреспондентом Большого Пола.

Бывший федеральный прокурор и звездный адвокат, Ларосса был уверен, что версия обвинения против Кастеллано в деле об угоне автомобиля рушится, и подбадривал его, говоря, что перспективы хорошие. Не было ни свидетелей, которые могли бы напрямую связать Кастеллано с автомобильной группировкой, ни магнитофонных записей, уличающих его. Агенты из отдела Гамбино ФБР, многие из которых выступали против упоминания Кастеллано в обвинительном заключении, в частном порядке согласились между собой, что улики против него, состоящие в основном из показаний низкопоставленных предателей, были хлипкими. Они считали, что Кастеллано в этой схватке с правительством ждет оправдательный приговор или, в крайнем случае, «подвешенное жюри».

(Позже Джулиани рассказал помощникам, что перед началом процесса он получил второй звонок о расследовании мафии от сенатора Альфонса Д'Амато, на этот раз касающийся дела Кастеллано. Согласно опубликованным отчетам, Джулиани посчитал, что сенатор «выглядит наивным», и предупредил его, чтобы тот больше никогда не затрагивал подобные темы).

Как только дело об украденных машинах будет завершено, ЛаРосса планировал погрузиться в более широкие обвинения по делу Комиссии и подготовиться к отдельному судебному процессу. Правительство еще не передало адвокатам защиты свои уличающие доказательства — на юридическом языке «материалы открытия», — поэтому Ларосса не знал о содержании пленок, которые ФБР получило от «жучков», установленных в доме Кастеллано и в жилищах других обвиняемых по делу Комиссии.

В офисе Ларосса Кастеллано сопровождал его главный телохранитель и протеже Томас Билотти. Эти два человека представляли собой контрастные версии современных мафиози. Высокий семидесятилетний Кастеллано создавал образ мягко говорящего эффективного менеджера, которому будут рады в самых изысканных клубах, ресторанах и домах. Человек с выработанным достоинством, одетый в богато сшитые костюмы во время деловых поездок, а дома — в атласные и шелковые халаты и бархатные тапочки, манеры и стиль Кастеллано, очевидно, не повлияли на личность Билотти. Невысокий, щуплый, похожий на пожарную машину, Билотти в свои сорок пять лет не делал никаких попыток внешне подражать своему повелителю. Он носил помятые костюмы, а цвета его пиджаков и брюк обычно не сочетались. Его внешность еще больше портил парик, который, казалось, всегда был на грани сползания на глаза; его недоброжелатели использовали плохо сидящий шиньон, чтобы за глаза называть его «Ковром». Репутация Билотти в семье Гамбино зиждилась на его твердой преданности Кастеллано и склонности к насилию, а не к изощренным преступлениям, за которые ратовал Большой Пол. В стиле Билотти было мало уловок: он выглядел как головорез и был им. Крупный ростовщик на Статен-Айленде, его излюбленным способом наказать просрочивших платежи клиентов было избиение их бейсбольной битой.

Прикрытием законной деятельности Билотти было партнерство в компании Scara-Mix Inc. на Стейтен-Айленде, занимающейся поставками бетона. Он числился вице-президентом; сын Кастеллано, Филипп, был президентом. Большая часть дохода Scara-Mix, превышавшего в то время 1 млн долларов в год, приходилась на субподряды по городским и государственным проектам.

Перед тем как покинуть офис Ларосса на Мэдисон-авеню поздно вечером, Кастеллано попросил у адвоката адрес парфюмерного магазина на Пятой авеню, где он хотел купить еще рождественские подарки. Когда они шли к выходу из офиса, Кастеллано шепнул Ларосса, что доволен его работой в суде по делу об угоне автомобиля. «Я очень счастлив, Джимми».

В тот вечер, 18 декабря 1985 года, Кастеллано ужинал в манхэттенском Ист-Сайде с тремя капо, Фрэнком ДеЧикко, Джеймсом Фаиллой и Томасом Гамбино (сыном Карло). Примерно в 17:45 седан Lincoln с Билотти за рулем и Кастеллано рядом с ним остановился перед Sparks Steak House, дорогим рестораном на Восточной 46-й улице, где он часто ужинал со своими лейтенантами. Бывший мясник и поставщик мяса, Кастеллано считал себя знатоком стейков, и в «Спаркс» ему особенно нравились филейные части. Остановившись в зоне незаконной парковки, Билотти проигнорировал запрет, прикрепив к лобовому стеклу табличку Patrolmen's Benevolent Association.

Вышедших из машины двух мужчин настиг шквал смертельной стрельбы. Трое убийц, одинаково одетых в заметные длинные белоснежные плащи и меховые шапки русского образца, открыли огонь с близкого расстояния из пистолетов. Кастеллано был ранен шесть раз в голову и туловище, а Билотти — четыре раза. Инициаторы скрылись пешком, спокойно пройдя мимо пешеходов на восток, в сторону Второй авеню. Несмотря на то, что босс Гамбино бессменно правил страной в течение девяти лет, и несмотря на повышенные меры безопасности, принятые в его доме, Кастеллано чувствовал себя достаточно безопасно, чтобы передвигаться по городу без охраны. Том Билотти, его одинокий защитник, в тот вечер был безоружен, что еще раз свидетельствует об уверенности Кастеллано.

Еще до того, как на следующее утро было завершено вскрытие тела Кастеллано, агенты и полицейские следователи из отдела ФБР по борьбе с Гамбино были уверены, что знают, кто организовал двойное убийство. Все внешние признаки указывали на Джона Готти, капо одной из самых жестоких банд Гамбино и самого преданного приверженца семьи Аниелло Деллакроче, младшего босса Кастеллано. Секретные жучки ФБР засекли разговоры членов Гамбино о хронических разногласиях между командой Готти и Кастеллано, особенно о требованиях последнего предоставить информацию о неудачной сделке с наркотиками, в которой участвовал брат Готти Джин. За две недели до убийства Кастеллано Деллакроче умер от рака, и агенты ФБР знали, что в течение некоторого времени он был буфером, защищавшим Джона Готти и его команду от гнева Кастеллано.

Мафиози из ФБР предполагали, что смерть Деллакроче также устранила последние сдерживающие факторы, которые не позволили Готти нанести упреждающий удар, прежде чем Кастеллано успел бы выступить против него. Эти предположения стали еще более правдоподобными, когда информаторы сообщили, что вскоре после двойного убийства Готти узурпировал корону Кастеллано. Джон Готти стал новым боссом «Гамбино». Но следователи так и не смогли найти ни одной улики, связывающей Готти с засадой в Sparks Steak House.

Последним оскорблением для Пола Кастеллано стало объявление Римско-католической архиепархии Нью-Йорка о том, что после «молитв и консультаций» она запретила публичную мессу для Кастеллано из-за «дурной славы» его происхождения. Даже в смерти Большой Пол уступал своему кумиру и наставнику Карло Гамбино. Дон Карло, бесспорно, был образцом титана Козы Ностра своего поколения, но он умер по естественным причинам, и церковь, видимо, не обращая внимания на сообщения прессы о его неблаговидном прошлом, совершила над ним полный обряд заупокойной мессы.

Смерть Пола Кастеллано и Нила Деллакроче существенно изменила стратегию обвинения и топографию процесса Комиссии. К моменту предъявления обвинений Джулиани и ФБР сделали Большого Пола самой влиятельной и важной фигурой Козы Ностра в стране и выдвинули его в качестве главного обвиняемого. Когда Кастеллано ушел, несколько прослушиваемых разговоров в его доме на Статен-Айленде пришлось исключить из числа доказательств, поскольку они относились только к нему. Хотя записи Кастеллано могли бы подкрепить общее обвинение, команда обвинителей сомневалась, что потерянные улики угрожают сути их дела против остальных боссов. Поэтому процесс будет проходить без непосредственного участия семьи Гамбино в деле.

Из тактических соображений обвинение исключило еще одного первоначального обвиняемого, Филипа «Расти» Растелли, который был назначен боссом Бонанно после убийства Кармине Галанте. Улики против него были скудными. Его голос не был записан ни на одном из жучков, хотя другие обвиняемые члены Комиссии и мафиози называли его по имени. Растелли был обвинен и осужден в юрисдикции Восточного округа по другим обвинениям РИКО — в том, что он возглавлял заговор Бонанно с целью вымогательства миллионов долларов у нью-йоркской индустрии переездов и хранения.

В то время как крестные отцы Гамбино и Бонанно были исключены из процесса, прокуроры Джулиани ввели в состав комиссии еще одного босса: Кармине Змей Персико, предполагаемый глава семьи Коломбо, был добавлен в качестве обвиняемого в дополнительный пакет обвинений. Девять мафиози, фигурировавших в первом обвинении, были сокращены до восьми, а Толстяк Тони Салерно стал главным обвиняемым в судебном процессе под названием «Соединенные Штаты против Энтони Салерно и др.

Пересмотренное обвинительное заключение охватывало представителей только трех из пяти доминирующих семей мафии. Энтони Салерно, которого назвали боссом, был единственным лидером Дженовезе на суде. Кармине Персико и его заместитель, Дженнаро Джерри Лэнг Ланджелла, были известными крупными шишками Коломбо. Самым многочисленным контингентом были Луккезе: Антонио Дакс Коралло в качестве босса, Сальваторе Том Микс Санторо, предполагаемый заместитель босса, и Кристофер «Кристи Тик» Фурнари, предполагаемый консильери.

Ральф Скопо, лидер профсоюза бетонщиков, который часто обедал в Casa Storta с Джерри Лэнгом, был обвинен как предполагаемый сборщик отчислений для боссов в «Бетонном клубе». Его назвали солдатом из Коломбо, но он был слишком низкого уровня, чтобы участвовать в заседаниях комиссии. Скопо обвинили в том, что он был помощником Комиссии, организуя и осуществляя схемы для левиафанов мафии.

Последний обвиняемый, Энтони Бруно Инделикато, наемный убийца Бонанно, также не был обвинен в том, что он был членом Комиссии. Его судили за то, что в 1979 году он выполнил приказ Комиссии об убийстве Кармине Галанте, которого прокуроры и ФБР в то время считали крестным отцом Бонанно. Роль Инделикато в убийстве способствовала развитию его карьеры в преступном мире, что привело к его повышению до капо в семье Бонанно.

Прокуроры США редко выступают в роли непосредственных обвинителей в зале суда, оставляя эти задачи своим помощникам. Основная роль прокурора США в таком крупном городе, как Нью-Йорк, — административная, он следит за десятками дел, проходящих через его офис. От него не ждут, что он будет проводить месяцы в напряженных судебных баталиях и одновременно выполнять или пренебрегать надзорными обязанностями. Рудольф Джулиани, однако, был уверен, что сможет справиться с административными обязанностями и вести обвинение в самом важном процессе века по делу организованной преступности — деле Комиссии. Но события 1986 года изменили его планы. Разразился политический коррупционный скандал, связанный с заключением контрактов на поставку оборудования и технического обслуживания на сумму более 20 миллионов долларов агентством Нью-Йорка, занимающимся установкой парковочных счетчиков, — Бюро по борьбе с нарушениями правил парковки. Кульминацией расследования стало обвинительное заключение против одного из самых влиятельных политических деятелей города, Стэнли Дж. Фридмана, главы организации Демократической партии Бронкса и ведущего лоббиста в мэрии. Здесь Джулиани также прибег к новаторскому использованию РИКО, расширив сферу его применения за счет борьбы не только с мафией, но и с государственной коррупцией. Он обвинил Фридмана и трех городских чиновников в заключении контрактов и превращении Бюро по борьбе с нарушениями правил парковки в рэкетирское «предприятие», подпадающее под действие закона РИКО.

Разрываясь между тем, чтобы возглавить обвинение на процессе Комиссии или на не менее громком деле против Фридмана, Джулиани выбрал политически деликатный вариант. Он сказал помощникам, что улики против мафиозных боссов выглядят неопровержимыми и что другие яркие прокуроры могут вынести обвинительный приговор. По его мнению, суд над парковочным бюро будет более сложным, а оправдательный приговор подорвет его репутацию и репутацию бюро. Возможно, дополнительным стимулом для эго Джулиани была перспектива сразиться с известным соперником и бывшим федеральным прокурором в Бруклине Томасом Пуччо. До того как стать адвокатом Стэнли Фридмана, Пуччо был признан одним из самых упорных прокуроров страны в борьбе с коррумпированными политиками и мафией — образ непобедимости, которого Джулиани жаждал для себя.

В качестве заместителя главного обвинителя по делу Комиссии Джулиани выбрал относительно неопытного помощника Майкла Чертоффа. Высокий, лысеющий, с кустистыми черными усами, тридцатидвухлетний Чертофф работал с Джулиани с самого начала расследования, два с половиной года назад, в 1983 году, и был погружен в каждую деталь этого дела. Сын раввина консервативной ветви иудаизма, он был родом из городка Элизабет, штат Нью-Джерси. Он окончил юридический факультет Гарвардского университета и получил престижную должность клерка у судьи Верховного суда Уильяма Бреннана, прежде чем поступить на работу в штат Джулиани в качестве помощника прокурора США. Хотя Чертофф проработал прокурором всего три года и никогда прежде не вел судебные процессы по делам мафии или по запутанным делам, связанным с электронным наблюдением, Джулиани считал его блестящим и быстрым судебным адвокатом, которого не ошеломили бы юридические гаубицы, выстроенные от имени боссов. Услышав новости и осознав, что ему предоставлена золотая возможность возглавить тяжеловесное дело, Чертофф думал только об одном: «Мне лучше выиграть, иначе будет очень, очень неловко». Он начал работать по восемнадцать часов семь дней в неделю, готовясь к ожидаемым судебным баталиям.

Один из главных судей судов штата Нью-Йорк как-то сказал, что находчивый прокурор, если ему взбредет в голову, может предъявить обвинение «бутерброду с ветчиной». На бумаге обвинительное заключение может показаться непомерно большим, но адвокаты знают, как легко прокурорам убедить большое жюри, состоящее из обычных граждан, выдвинуть обвинения в совершении преступления. Как правило, большому жюри представляется только одна версия доказательств — версия обвинения. Настоящие сражения происходят в залах судебных заседаний и апелляционных судах. Чертоффу и двум другим молодым прокурорам, Джону Ф. Саваресу и Дж. Гилмору Чайлдресу, предстоит противостоять целой батарее искусных адвокатов, искушенных в маневрах защиты от организованной преступности. К тому же у боссов были большие деньги, чтобы привлечь экспертов и другие ресурсы для оспаривания доказательств и показаний обвинения.

Сторона защиты сразу же преподнесла один сюрприз. Неординарный Кармин Змей Персико, утверждавший, что у него больше опыта работы в суде, чем у большинства адвокатов, решил представлять себя сам.

Еще до начала судебного процесса над обеими сторонами нависли нерешенные вопросы эффективности и законности закона о РИКО. Дело Комиссии стало знаковым событием в истории американской мафии. Это было первое серьезное испытание РИКО в суде. Даже если бы были вынесены обвинительные приговоры в отношении самых высокопоставленных мафиози страны, конфликт продолжился бы. Предстоят упорные апелляции, чтобы определить, являются ли приговоры, вынесенные в соответствии с новым законом, конституционными и будут ли они поддержаны вышестоящими судебными инстанциями, в конечном итоге Верховным судом США.

Три федеральных адвоката, рассматривавшие дело Комиссии, столкнулись с еще одной тонкой проблемой. На решение присяжных могли повлиять широко распространенные в стране сомнения в том, что мафия или Коза Ностра действительно существовали. Важные чиновники продолжали сомневаться в том, что мафия — это миф, придуманный и преувеличенный высокомерными, склонными к публичности сотрудниками правоохранительных органов. После убийства Кастеллано губернатор Нью-Йорка Марио Куомо поднял этот вопрос на первый план. На пресс-конференции он выступил против этнических стереотипов и оскорблений, которые, по его словам, были навязаны ему и другим итало-американцам частыми упоминаниями о мафии в правоохранительных органах и прессе. Отчасти это было похоже на выступление Джо Коломбо против ФБР пятнадцатью годами ранее. Куомо сетовал на частое использование слова «мафия» для обозначения организованной преступности. Поскольку «мафия» — это итальянское слово, — сказал Куомо журналистам, — каждый раз, когда вы его произносите, вы внушаете людям, что организованная преступность — итальянская, это уродливый стереотип». На вопрос, существует ли мафия, губернатор ответил: «Вы говорите мне, что мафия — это организация, а я говорю вам, что это полная чушь».

Чтобы добиться успеха в суде, обвинение должно было убедить всех двенадцать присяжных в четырех основных фактах: мафия и ее предположительно всемогущий руководящий орган, Комиссия, существовали; обвиняемые были членами Комиссии или выполняли ее приказы; через так называемый Бетонный клуб Комиссия контролировала крупную строительную отрасль; и Комиссия была ответственна за казнь Кармина Галанте.

В сентябре 1986 года в строгом здании Федерального окружного суда на Фоули-сквер начался судебный процесс. Драматический тон был задан в первый же день, когда председательствующий судья Ричард Оуэн согласился на ходатайство обвинения об анонимном жюри. Сокрытие личностей и адресов присяжных, чтобы защитить их от возможного запугивания и фальсификации, стало ударом для защиты; в 1986 году анонимность присяжных применялась редко. Это решение навело присяжных на мысль, что они должны быть защищены от этих обвиняемых.

В качестве главного свидетеля, рассказывающего о происхождении и обычаях американской мафии и Комиссии, обвинение представило Анджело Лонардо, самоназванного бывшего исполняющего обязанности босса и младшего босса мафиозной семьи Кливленда. Выступая в роли историка с места событий, семидесятипятилетний Лонардо вспомнил о давних событиях мафии, создании Комиссии и убийствах, совершенных гангстерами в 1920-х годах. Он «перевернулся», став государственным свидетелем, в надежде на смягчение пожизненного приговора за рэкет и торговлю наркотиками. Помимо ярких показаний об организационной структуре, традициях и кодексах поведения мафии, Лонардо описал ранг и статус каждого из обвиняемых. Он выделил «Жирного Тони» Салерно как контактное лицо кливлендской мафии для работы с Комиссией.

На свидетельской трибуне прокурор Майкл Чертофф спросил Лонардо:

«Каковы функции Комиссии в Коза Ностра?»

Лонардо: «Ну, если возникают споры по какому-либо поводу, они собираются вместе и улаживают их».

Чертофф: «Есть ли еще какие-нибудь функции, которые выполняет Комиссия?»

Лонардо: «Они устанавливают все правила и нормы, что можно делать, что нельзя».

Описывая полномочия Комиссии над всеми боргатами, Лонардо сказал: «Ну, правила таковы, что они не могут убить босса в других городах или в Нью-Йорке без того, чтобы они об этом не знали».

Самовосхваление Джо Бонанно и опубликованные рассказы о его былой славе были превращены в мафиозное евангелие и улики, вредные для защиты. Бывший босс Бонанно отказался давать показания, но обвинение показало его телеинтервью в программе «60 минут», в котором он хвастался своей ролью в зарождении Козы Ностра, а также происхождением и эволюцией Комиссии.

Красочные и более свежие сведения были получены от бывшего соратника семьи Коломбо, Джозефа Канталупо. Информатор ФБР, он рассказал, что, как и все члены банды, был осведомлен о том, что Персико был назначен боссом «Боргаты» после того, как Джо Коломбо был застрелен и парализован в 1972 году. Канталупо даже рассказал подробности сбора Комиссии в конце 1960-х годов, когда Коломбо был на пике своего могущества. Заявляя о теплых отношениях с Коломбо, Канталупо сказал, что предоставил боссу мафии фантомную работу в своей бруклинской фирме по недвижимости, которую Коломбо использовал как прикрытие для своей незаконной деятельности.

«Однажды мистер Коломбо спросил меня, может ли он использовать мою квартиру для встречи», — вспоминает Канталупо. «Я ответил: «Конечно», — после чего Коломбо дал ему кулинарные инструкции: «Завтра вечером пусть ваша жена сварит большой кофейник черного кофе, сходите и купите пару фунтов итальянского печенья и накройте стол на пять персон. Мы придем, как только стемнеет».

На следующий день Канталупо сидел на крыльце своего дома и наблюдал, как Коломбо, Карло Гамбино, другие боссы и их телохранители приезжают на своих машинах и поднимаются по лестнице к его квартире. Никто из них не вел себя скрытно и не пытался замаскироваться. Спустя несколько часов они спустились по одному и уехали.

Показания Лонардо и Канталупо о жизни среди гангстеров были очень интересными, но оба заключили сделки о смягчении приговора, и поэтому их рассказы вызывали подозрения — их было недостаточно для подтверждения существования и силы Комиссии. Их рассказы стали важны только потому, что они добавили плоти и значимости главному доказательству обвинения: записям с секретных жучков.

Версия Лонардо о главенстве Комиссии в мафии была подкреплена записью встречи в социальном клубе «Пальм-Бойз» утром 8 октября 1984 года. Два человека, идентифицированные как члены семьи Кливленд, Джон Тронолоне и Джо Пиери, просили помощи у «Толстого Тони» Салерно из Дженовезе, чтобы разрешить спор о лидерстве в их боргате. Именно на этом заседании Салерно сказал двум эмиссарам Кливленда, что передаст их отчеты другим членам Комиссии. Его тон стал более властным, когда он предупредил их, чтобы они поручили мафиози прекратить вражду по поводу установки нового кливлендского босса. «Пусть Комиссия решает, — сказал Салерно и добавил: — Скажите ему, что это Комиссия из Нью-Йорка. Скажите ему, что теперь он имеет дело с большими парнями».

Записанные разговоры Салерно о том, что он отказал Расти Растелли, боссу «Нью-Бонанно», в месте в Комиссии, подкрепили обвинение в том, как действует мафия. 29 февраля 1984 года Жирный Тони объяснил Микки Дженерозо, капо Дженовезе, свои взгляды на Растелли. «Я сказал комиссии, — признался Салерно, — «Послушайте, этот парень хочет быть боссом. Он может быть боссом, насколько я понимаю». Я сказал: «Но он не может быть в Комиссии. Достаточно одного голоса, чтобы его выкинуть. Потому что комиссия — это такая священная вещь».

Попытки Растелли добиться приема в Комиссию вновь всплыли в клубе «Пальм-Бойз» 22 мая 1984 года, когда Салерно встретился с Джеймсом Идой, солдатом Дженовезе, и Мэтти Хорсом Ианниелло, капо Дженовезе, известным по «Клам Хаусу Умберто». Ианниелло рассказал Салерно, что Растелли дал ему имена людей, которых он хотел принять в свою семью, но их должны были проверить высшие чины семьи Дженовезе.

Этот доклад вызвал тираду Салерно о том, что Растелли полагается на «парней из наркоторговцев» в семье Бонанно. «Послушайте, — говорил он, — мы не узнаем его там, внизу... Я не хотел встречаться [с Растелли], Пол [Кастеллано] не хотел встречаться. Тони Дакс сказал Расти: «Послушай, — сказал он, — сначала позаботься о своей семье. Разберись со своей семьей, а когда разберешься с ними, тогда и поговорим о комиссии».

Скрытые микрофоны в «Пальм-Бойз» также уловили инкриминирующие высказывания двух ближайших подчиненных Дакса Коралло в семье Луккезе — Сальваторе Тома Микса Санторо, младшего босса, и Кристофера Кристи Тика Фурнари, консильери. Они встретились с Салерно, чтобы рассмотреть вопрос о недопущении Расти Растелли в Комиссию. Толстяка Тони беспокоило, что чрезмерные сделки Растелли с наркотиками могут поставить под угрозу другие нью-йоркские семьи.

Разговор об исключении семьи Бонанно из Комиссии и наркополитике стал главным доказательством обвинения, компрометирующим Санторо и Фурнари в «предприятии» РИКО. Санторо, которому было уже за семьдесят, был не чужд сделок с наркотиками. Как и Коралло, он был выпускником банды из Восточного Гарлема, которая занималась продажей наркотиков до и после Второй мировой войны. Самым большим пятном в его послужном списке был четырехлетний тюремный срок в 1950-х годах за продажу наркотиков. У Фурнари был арест за нападение и ростовщичество, и, как большинство мафиози его поколения, он избежал уголовных приговоров и длительных тюремных интервалов.

Жучок в «Ягуаре» оказался незаменим для обвинения, предоставив множество сведений о полномочиях босса, в том числе о смертном приговоре для тех, кто игнорирует указ крестного отца, о расписании заседаний комиссии и о принятии членов в семьи. Он даже показал, с каким презрением мафиози относятся к кампаниям правоохранительных органов против них.

Через две недели после того, как Джулиани был приведен к присяге в качестве прокурора США в июле 1983 года, Сэл Авеллино, капо из Луккезе, рассказывал своему боссу, Даксу Коралло, о заявлениях Джулиани о том, что он намерен искоренить мафию. Ведя машину, Авеллино упомянул, что Джулиани и другие официальные лица считают, что усиление правительственных репрессий поможет искоренить мафию. Издеваясь над Джулиани, Авеллино перефразировал цели прокурора.

Авеллино: «Итальянцы — традиционные гангстеры, и они [чиновники] считают, что в течение следующих десяти-двадцати лет они смогут полностью уничтожить ее [мафию], потому что получают все больше и больше информации о ней».

Коралло: «Да, они сами себя уничтожат».

Авеллино: «Ну, и в тот день он [Джулиани] сказал: «Мы должны нанять больше прокуроров, потому что если мы наймем больше, то сможем уничтожить ее [мафию]». И я сказал себе: «Ну так иди и найми шестерых прямо сейчас, потому что мы только вчера вечером добавили шестерых»».

Позже в июле, катаясь на «Ягуаре», Дакс Коралло встревожился, когда Авеллино сказал ему, что статья в «Нью-Йорк Таймс» назвала его, Санторо и Фурнари иерархами семьи Луккезе. Оба мужчины были расстроены тем, что в статье сообщалось, что банда торгует наркотиками, и это вызвало дискуссию о переменчивом отношении мафии к наркотикам. Сделки с наркотиками были прибыльными, но привлекали больше внимания полиции, чем другие виды незаконной деятельности. Тони Дакс сказал, что хочет предупредить своих бойцов, что прикажет их убить, если они займутся широкой торговлей. В своем мафиозном кодексе он передавал Авеллино основную мысль мафии: разрешается тайно торговать наркотиками, но не попадаться.

Коралло: «С некоторыми из этих парней я не могу быть более откровенным, чем с другими, потому что я не хочу, чтобы кто-то возился с наркотиками, их надо убивать. Вот и все. К черту это дерьмо».

Авеллино: «Конечно, в этом вся проблема, блядь. В этом хламе. Им [правоохранительным органам] плевать на азартные игры и прочую хрень. Они никогда не заботились...».

Через несколько минут Коралло вернулся к своей озабоченности по поводу торговли наркотиками его солдатами. «...Нельзя заниматься наркобизнесом, не выходя на гребаные улицы и не продавая это дерьмо. Мы должны убивать их. У нас должны быть примеры. Видишь ли, другие люди [семьи мафии] не такие, как мы... Ну, любой, кто с нами, любой, кто приближается к нам, знаете, мы их убьем. Не волнуйтесь, это дойдет до их чертовых ушей. Видишь?»

Несколько дней спустя Авеллино и Коралло снова говорили в «Ягуаре» о новостях, в которых назывались лидеры семьи и незаконные действия банды. Тони Дакс вновь рассказал о том, как он старался держаться подальше от внимания правоохранительных органов и репортеров.

В какой-то момент Коралло и Авеллино с гордостью подтвердили положение Тони Дакса в преступном мире.

Авеллино: «В той статье говорится о Тони, Тони Даксе, что он контролирует Гармент-центр, контролирует бизнес по вывозу мусора. И строительство».

Коралло: «Да, конечно, разве вы этого не знали?»

Авеллино: «Конечно, я это знаю. Я знаю это, потому что я с вами, но все остальные не знают».

Коралло: «Да, но они не должны знать».

Оба мужчины разразились хохотом.

Во время другой экскурсии в «Ягуаре» Авеллино и Ричард ДеЛука, солдат Луккезе, замешанный в рэкете в Garment Center, были удивлены неосведомленностью нового «выправленного» члена Луккезе относительно откупов боссу.

Авеллино: «До того, как он исправился, он говорил мне, что профсоюз — его, понимаете? Я говорю: «Что, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что профсоюз твой?» Он считает, что этот гребаный профсоюз — его. А я говорю, профсоюз не ваш. Все принадлежит боссу».

ДеЛука: «Да».

Авеллино: «Подождите, а мы, мы получили привилегию только работать или управлять этим. Если только у тебя нет чего-то законного, что ты знаешь, что это твое, тогда они говорят: «Ну, это твое». Но все, что связано с...»

ДеЛука: «Вы работаете в его удовольствие».

Авеллино: «Вы делаете то, что он хочет. Я имею в виду, что даже если это законная вещь, в 90% случаев вы действуете в его интересах».

Еще одним косвенным доказательством того, что мафия была тайным обществом, а членство в нем — заботой, служат записи «Ягуара». Решение о том, стоит ли готовить собственного сына к вступлению в общество, занимало мысли Авеллино весной 1983 года, и в отдельных разговорах он обращался за советом к Коралло и Санторо. В разговоре с Коралло он затронул эту тему, упомянув капо Коломбо, Эндрю «Толстяка» Руссо.

Авеллино: «Энди Руссо только что сделал своего второго сына, самого младшего».

Коралло: «Они [Коломбо] «делают» всех своих детей, да».

Авеллино: «Да, он сделал двух своих сыновей».

Коралло: «А вы бы сделали своих детей?»

Авеллино: «Нет, не сейчас. То есть сейчас я думаю, что нет. Возможно, это изменится через пять лет, через десять лет, но сейчас я думаю, что нет».

В другой поездке наедине с Авеллино, Санторо, младший босс, не объясняя причин, сказал, что он и Коралло никогда не поощряли своих сыновей становиться мафиози. Отметив, что другие члены Луккезе «считают, что мы должны подумать об этом», Авеллино высказал свои мысли.

«Если эта жизнь была достаточно хороша для вас, а та — для меня. Если мы действительно верим в это, почему бы нам не захотеть, чтобы наши сыновья [вступили]. Если бы я был врачом, я бы говорил своему сыну с самого детства: «Ты будешь врачом», или если бы я был адвокатом, я бы хотел, чтобы мой сын стал адвокатом, так что они должны чувствовать, что если эта жизнь была достаточно хороша для меня, я хочу, чтобы она была хороша и для моего сына. Иначе мы действительно говорим, что эта гребаная жизнь ни к черту не годится. Она для птичек. Верно? Потому что мы всегда хотим для своих детей того, что хорошо для них. Верно?»

Свидетельство о том, что Комиссия строго следила за раздробленной бандой Бонанно, дал Джозеф Пистоне, агент ФБР, который был «кротом» в семье Бонанно. Выдавая себя за мафиози по имени Донни Браско, Пистоне тайно записывал разговоры, подтверждающие утверждения обвинения о том, что Комиссия обладала непререкаемым авторитетом в мафии.

2 апреля 1981 года Бенджамин «Левша» Руджеро, солдат Бонанно, сообщил Браско, что Комиссия постановила перемирие между враждующими группировками в боргате после убийства Кармине Галанте. По словам Руджеро, он рассчитывал, что Расти Растелли, лидер его группировки, будет утвержден Комиссией в качестве босса, когда выйдет из тюрьмы и семья снова станет самостоятельной. «Так что, — услышали присяжные записанный голос Руджеро, — мы просто посмотрим, пока Расти не вернется домой, но сможем ли мы пережить эти долбаные шестнадцать долбаных месяцев, которые, как говорят боссы, не война. Первый же парень с пистолетом — и они перебьют всю команду».

Пистоне-Браско сопровождал Руджеро на встречу с Домиником «Сонни Блэком» Наполитано, капо Бонанно, главой банды Руджеро, в июне 1981 года. Присяжные слушали, как Руджеро обещал, что Браско, агент под прикрытием, будет внедрен в мафию как можно скорее. «Теперь ты исправишься, Донни», — поклялся Лефти Ганс. Спустя несколько секунд неугомонный Руджеро призвал Наполитано нарушить перемирие и уничтожить главную оппозицию их контролю над семьей Бонанно — команду сицилийских иммигрантов «зипов».

Наполитано прервал его. «Я не могу этого сделать. Это правила Комиссии», — заявил капо.

Не было недостатка в пленках, раскрывающих различные взгляды на постановления Комиссии. Потайные микрофоны над первым столиком в ресторане Casa Storta в Бенсонхерсте раскрыли еще одну главу о полномочиях Комиссии в финансовых спорах между семьями мафии. 26 января 1983 года исполняющий обязанности босса Коломбо Джерри Ланг Ланджелла обедал с Домиником «Донни Шаксом» Монтемарано, капо Коломбо, и Анджело «Толстым Энджи» Руджеро, другом и солдатом Гамбино. (Ланджелла и Монтемарано кратко изложили Руджеро свое недовольство решением Комиссии, которое обошлось семье Коломбо в 25 000 долларов.

Звон посуды и столового серебра не смог скрыть гнев, прозвучавший в их голосах в связи с неудавшейся перетряской. Они рассказали Руджеро, как один из их солдат выжал из строительной компании 50 000 долларов за трудовой покой. Владелец компании попросил своего родственника, солдата Луккезе, вмешаться в это дело. Поскольку подрядчик был связан кровными узами с одним из членов Луккезе, Дакс Коралло убедил комиссию снизить сумму вымогательства Коломбо до 25 000 долларов. На заседании комиссии Ланджелла, всего лишь исполняющий обязанности босса, был переигран Коралло, Кастеллано и Салерно с перевесом три к одному.

Раздосадованный Ланджелла сказал Руджеро, что потеря 25 000 долларов для него — мелочь, но он был возмущен тем, что другие семьи вмешиваются в схему Коломбо, а это знак неуважения. На встрече с боссами он попридержал язык. Теперь он говорил более откровенно в своем типичном непристойном стиле. «Я спросил трех парней [боссов], имею ли я на это право [50 000 долларов]. Может, я ошибаюсь, — сказал я. Может быть, я не имею на это права». Когда три человека говорят мне, что я не имею на это права, я отказываюсь. В чем проблема? Я заставлю этих гребаных боссов есть дерьмо. Я им задницу отстрелю».

Выразив сочувствие, Руджеро сказал, что его дядя Нил Деллакроче, главарь Гамбино, который был тогда жив, согласился с Коломбо. «Нил сказал мне, — сказал Руджеро, — что хочет отдать их [50 000 долларов] вам».

Руджеро заверил Ланджелла, что Деллакроче, старомодный, любящий насилие гангстер, был в равной степени обеспокоен тем, что Комиссия занимается рэкетом в строительной отрасли в ущерб другим делам мафии. «Ему не нравится строительство», — говорит Руджеро. Он сказал: «Они [Комиссия] собираются ради строительства». Он сказал: «Я не могу в это поверить. Они только и говорят о деньгах. Деньги, деньги, деньги».

26. Бетонный клуб

Самым убедительным доказательством того, что Комиссия занималась зарабатыванием денег, стал клуб «Бетон». На суде присяжные получили четкое представление о том, как управляющие трех семей и убитый Пол Кастеллано за четыре года похитили по меньшей мере 1,27 миллиона долларов из тринадцати крупных строительных проектов.

Прокуроры привлекли в качестве свидетелей двух подрядчиков, которые заявили, что были вынуждены участвовать в схеме вымогательства как плата за то, чтобы остаться в бизнесе. «Не думаю, что у меня был выбор», — сказал Джеймс Костиган, президент компании XLO Concrete Corporation (Бетонная корпорация XLO). Он рассказал, что Ральф Скопо, солдат Коломбо и президент профсоюза бетонщиков, обратился к нему в 1981 году с сообщением о том, что он должен будет отчислять мафиози 2 процента от каждого валового контракта, который ему позволят получить. Если Костиган бросит вызов системе, Скопо пригрозил ему беспрецедентными профсоюзными страданиями.

На вопрос прокурора Джона Саварезе о том, как отразились бы на его компании трудовые проблемы, Костиган ответил: «Стоило бы много денег, знаете ли, до такой степени, что вы могли бы и не заниматься бизнесом».

Скопо сказал подрядчику, что отчисления в пользу Козы Ностра будут взиматься по всем контрактам на сумму свыше 2 миллионов долларов. «Он сказал, что эти деньги пойдут в банк и будут разделены между семьями».

В клуб входили семь компаний, свидетельствовал Костиган: «Люди, которые его контролировали, принимали решения о том, кто какую работу получит». Костиган уточнил, что ни одна из компаний не пострадала финансово от схемы мафии. Более того, они извлекли выгоду из заговора. Как и другие субподрядчики, он добавлял 4 процента к своим ставкам и просто передавал завышенные расходы застройщику или генеральному подрядчику, отвечавшему за весь проект. (Аналитики в итоге установили, что сотрудничество мафии с коррумпированными подрядчиками привело к увеличению реальных общих расходов на бетон в городе от 15 до 70%, поскольку все заранее оговоренные ставки были сильно завышены).

Скопо приказал Костигану не участвовать в конкурсах на сумму менее 2 миллионов долларов, подразумевая, что боссы мафии не были слишком жадными. «Ну, там было много мелких подрядчиков, и он сказал, что они тоже должны есть».

Подкрепляя показания Костигана, обвинение воспроизвело запись, сделанную «жучком» в седане Lincoln Скопо. На записи слышно, как Скопо отклоняет просьбу настойчивого подрядчика Сэла Д'Амбрози, чья компания не входила в «Бетонный клуб».

Скопо: «Бетон должен стоить двенадцать миллионов».

Д'Амбрози: «Да. Почему я не могу сделать бетон?»

Скопо: «Ты не можешь этого сделать. Больше двух миллионов ты не можешь. Это меньше двух миллионов, эй, я, я говорю тебе, иди и сделай это».

Д'Амбрози: «С кем я должен встретиться? Скажи мне, кого я должен увидеть?»

Скопо: «Ты должен увидеться с каждой семьей. И они скажут тебе «нет». Так что даже не беспокойтесь».

Д'Амбрози настойчиво пытался выяснить, какую цену ему придется заплатить, если ему посчастливится попасть в клуб.

Скопо: «Прежде всего, работа обойдется вам в два очка».

Д'Амбрози: «Почему два очка?»

Скопо: «Так они платят. Все, у кого больше двух миллионов. Все парни в клубе, которые так много заработали, платят два очка».

Д'Амбрози: «Ага. Вложите два очка в работу».

Скопо: «Так я и говорю, надо вкладывать заранее».

В ходе записанного разговора Скопо вырыл себе еще более глубокую яму, сообщив Д'Амбрози, что в проекте, не покрываемом клубом, ему придется давать отдельные взятки за трудовой покой. Это был урок для присяжных об основах коррупции и непомерных расходах на строительство в Нью-Йорке.

Скопо: «Знаете, если я приведу к вам заказчика [генподрядчика] на двадцать ярдов [объем бетона], и скажу вам, Салли, что бетон стоит 60 долларов за ярд, парень даст вам 63 доллара».

Д'Амбрози: «Три — твои».

Скопо: «Три ты должен дать мне. А тебе какое дело?»

Д'Амбрози: «А мне-то что».

Скопо: «Ты получишь свои 60».

Д'Амбрози: «Вот и все. В чем, блядь, проблема?»

Скопо: «А тем временем я приведу к вам клиента».

Пленки ФБР пролили свет на власть Комиссии над жизнью и смертью. Скопо признался, что опасался за свою жизнь, если «Бетонный клуб» попадет под следствие. В разговоре с Костиганом, подрядчиком XLO, Скопо думал о судьбе Роя ДеМео, солдата Гамбино и садиста, убитого после того, как он был замешан в сети краденых автомобилей семьи Гамбино. Скопо описал ДеМео как строгого исполнителя с «чугунными яйцами». Тем не менее он был убит, потому что один из боссов, Пол Кастеллано, бездоказательно решил, что ДеМео больше не надежен. Судьба ДеМео встревожила Скопо, секретаря Комиссии.

Скопо: «Теперь мне предъявили обвинение, и они [боссы] испугались. О боже, мы никогда не знали этого парня, Джимми Костигана». Единственный, о ком они должны беспокоиться, — это я. Если я открою рот, им конец. Так что замять дело — банго!»

Костиган: «Правда?»

Скопо: «Да. Вот я всю жизнь делаю им деньги. Я рискую на улице. Я готов сесть в тюрьму, никогда не открою рта, но они в этом не уверены, понимаете?»

Говоря серьезным тоном, Скопо рассказал, что недавно был убит коррумпированный лидер профсоюза плотников Теодор Маритас, после того как его связь с мафией была раскрыта, и он собирался предстать перед судом вместе с соучастниками мафии. Он напомнил Костигану о страшном конце Роя ДеМео.

Скопо: «Он был крутым парнем, верно? Когда его взяли, они подумали: «Может, этот парень под давлением сдаст». Это чушь. Но чтобы не рисковать, не зная, сдаст он или нет, они пошли и убили его. Так же, как я поступаю сейчас. Допустим, эта штука взорвется. Я буду одним из первых, кого арестуют».

Костиган: Почему?

Скопо: «Из-за этого клубного дерьма. Когда такое случается, неважно, насколько сильно они в тебя верят, всегда остается хоть капля. Они говорят: «О, боже, может, он откроет свой гребаный рот». А потом ты его больше не видишь».

Из могилы Пол Кастеллано внес свой вклад в доказательства против живых боссов. Один из солдат Дженовезе, Луис Джардина, член профсоюза рабочих, посетил дом Кастеллано на Стэйтен-Айленде в июне 1983 года, чтобы обсудить семейный бизнес в строительной отрасли. Кастеллано назвал имена нескольких крупнейших генподрядчиков города, которые, по его словам, лично пообещали ему предоставить выгодные субподрядные работы компаниям, контролируемым мафией.

Затем жучок ФБР записал, как Кастеллано жалуется на то, что компания «Сенчури-Максим», подрядчик «Бетонного клуба», участвует в торгах на получение контрактов без разрешения боссов.

Кастеллано: «Вы знаете компанию «Сенчури-Максим»?»

Джардина: «Бетон?»

Кастеллано: «Да. Они ведут себя немного странно и пока что ведут себя неправильно. А они должны были быть с Джерри Лангом [исполняющий обязанности босса Коломбо] и так далее. Они часть клуба, часть его. Они налетают на всех».

Джардина: «Вы никогда не захотите этого. Это бессмысленно».

Кастеллано: «Это заноза в заднице. Не так ли?»

Джардина: «Можно подумать, они большие мальчики. Идут по каким-то правилам, верно?»

Кастеллано: «Ну, мы не знаем, кто, черт возьми, это делает. Знаете, они не могут рассчитывать на то, что выполнят слишком много работы. Слишком много работы. Работы должно быть много, и тогда каждый сможет получить свой кусок».

Джардина: «И если они будут сотрудничать, это будет хорошо для всех, а не создаст путаницу и все остальное».

Кастеллано: «Конечно».

Бетонные сделки Кастеллано иногда сбивали с толку других гангстеров. В декабре 1983 года Толстяк Тони Салерно был обеспокоен тем, что его обманывают в тайном трехстороннем партнерстве с Кастеллано и Николасом Аулеттой, владельцем компании звукозаписи, которая была продана Century-Maxim. Луис ДиНаполи, солдат Дженовезе, который занимался строительным рэкетом для семьи, тщетно пытался объяснить Салерно, как будет делиться незаконная прибыль в 200 000 долларов. Их разговор был записан в штаб-квартире Салерно в Восточном Гарлеме.

ДиНаполи: «Но это, другими словами, похоже на откуп».

Салерно: «Нет. Но они все равно должны отдать. Они дают, они выплачивают нам 200 000 аванса, по 20 000 в месяц».

ДиНаполи: «Ники [Аулетта] имел право только на сотню».

Салерно: «И где же эта сотня?»

ДиНаполи: «Из этих денег. Да. Теперь из ста он отдает пятьдесят Полу. И пятьдесят — вам. В счет того, что он вам должен».

Все еще недоумевая, Салерно спросил, почему он не получает больше денег. Объяснение ДиНаполи, что корпорация Аулетты потеряла деньги на части сделки, привело Салерно в еще большее замешательство.

ДиНаполи: «Если это корпорация потеряла деньги, то не только Ники. Корпорация. Вы владеете 25 процентами акций корпорации. Пол владеет 25 процентами корпорации, а Ники — 50 процентами. Так что вы разделили ее таким образом. У вас создается впечатление, что вы сбрасываете сотню».

Салерно: «То, что он нам должен».

ДиНаполи: «Нет, это всего лишь 50% от того, что он должен. Вот почему мне пришлось дать вам еще двадцать».

Хотя урок экономики высоких финансов мог быть непонятен Салерно и присяжным, разговор, тем не менее, ясно показал его и Кастеллано соучастие в незаконных выплатах «Бетонного клуба».

Некоторые межсемейные сделки с бетоном были далеко не гармоничными. Жучки «Ягуара» обнажили недовольство высших чинов семей Дженовезе и Луккезе схемами Кастеллано по получению денег от строительных компаний и профсоюзов для себя.

Тони Дакс Коралло из семьи Лукчезе жаждал узнать о новых мафиозных махинациях, которые он еще не пробовал. Во время поездки на «Ягуаре» подчиненный Дакка, Том Микс Санторо, рассказал о счете Кастеллано в 500 000 долларов. Санторо рассказал о встрече с «Жирным Тони» Салерно и Винсентом ДиНаполи, еще одним братом ДиНаполи, который специализировался на строительных поборах для семьи Дженовезе. Обсуждая с Салерно вопросы, связанные с вымогательством, Санторо намеренно раззадорил Салерно, рассказав ему о том, что Кастеллано прикарманил огромную сумму у производителя бетона, компании Certified Ready Mix. Санторо выглядел довольным собой, когда описывал этот разговор.

Санторо: «Я пошел и распалил Толстяка Тони. Я говорю: «Эй, ты знаешь, что Пол получил полмиллиона за продажу Certified?» Он посмотрел на меня: «Ты что, шутишь?» «Да, — говорю я, — он получил полмиллиона».

Санторо рассказал, что разгневанный «Толстяк Тони» Салерно вызвал к себе Винсента ДиНаполи и с «кинжалами в глазах» потребовал объяснить, почему его не поставили в известность о продаже Certified. И, что еще важнее, почему его лишили части прибыли?

Затем Санторо, инструктируя Сала Авеллино по тонкостям мафиозного протокола, заявил, что Винсент ДиНаполи совершил грубую ошибку, ответив, что, по его мнению, заговор Кастеллано не имеет никакого отношения к Салерно, его непосредственному начальнику. «Это не твое гребаное дело — думать, — сказал Санторо об ответе ДиНаполи. — Вы скажете ему [Салерно]. И тогда думать будет он, а не ты».

У Авеллино была своя история, чтобы рассказать Даксу Коралло о жадной натуре Кастеллано. Он сопровождал Санторо на свидание с Кастеллано и подслушал, как босс Гамбино ныл, что лидеры профсоюза водителей сократили его годовую выплату за трудовой мир при поддержке мускулов Гамбино до 25 000 долларов с 200 000 долларов.

«Они присылали мне кость каждый год, около 200 000 в год», — процитировал Авеллино слова Кастеллано, удивленного тем, что он минимизировал выплаты. «Это «кость», говорит он».

Указывая на то, что этот инцидент был типичным для Кастеллано, хватающегося за самые большие куски мафиозной добычи, Коралло сказал: «Мне приходится слушать, как он несет чушь. Кость, двести тысяч долларов?.. Представьте себе, ему не хватило. Я ни черта не понимаю, он не получил достаточно. Представьте себе, ему не хватило денег?»

На электронных записях отсутствовали только голоса Кармине Персико, обвиняемого босса Коломбо, и Энтони Бруно Инделикате, солдата Бонанно, судимого за убийство Кармине Галанте.

Большую часть времени в начале 1980-х годов, когда на секретных пленках были записаны улики, Персико находился в тюрьме, отбывая срок за угон. Обвинение пыталось связать его с Комиссией и клубом «Бетон» через записанные комментарии о нем Джерри Ланджеллы, действующего босса семьи, и других обвиняемых. Но самые сокрушительные улики против Персико были получены от свидетеля, двоюродного брата по браку, Фреда ДеКристофера, продавца страховок.

До ареста по обвинению Комиссии Персико находился в бегах и в течение трех месяцев использовал дом ДеКристофера в Вантах, Лонг-Айленд, в качестве конспиративной квартиры. ДеКристофер сообщил ФБР о местонахождении Персико и получил вознаграждение в размере 50 000 долларов за выдачу гангстера.

На допросе у Майкла Чертоффа, главного обвинителя, ДеКристофер рассказал, как благодаря браку он стал невольным помощником лидеров Коломбо и получателем секретов преступной семьи. По словам ДеКристофера, пока Персико скрывался в своем доме, он свободно рассказывал о своей незаконной деятельности, хвастаясь тем, что из тюрьмы он использовал посетителей и телефонные звонки Ланджелле и другим лоялистам, чтобы передавать приказы о преступных операциях. «Его бизнес заключался в управлении преступной семьей», — не без гордости сказал ДеКристофер.

ДеКристофер добавил к преступным махинациям Персико еще двух обвиняемых, Джерри Ланджеллу и Ральфа Скопо. Персико часто называл Ланджеллу заслуживающим доверия и характеризовал его как одного из своих ключевых людей. ДеКристофер свидетельствовал: «Он сказал, что Ральф Скопо был его доверенным лицом в профсоюзе цементников и бетонщиков и что в Нью-Йорке не было залито ни одного ярда бетона, где бы он и его друзья не получали свою долю».

Через ДеКристофера Чертофф получил доказательства не только против Персико, но и косвенно против всей Комиссии. По словам ДеКристофера, Персико вспоминал, как в 1970-х годах делил камеру федеральной тюрьмы с Кармином Галанте. Галанте отбывал срок за торговлю наркотиками, а Персико, сравнительно молодой босс, начинал отбывать наказание за угон. У двух мафиози были хорошие отношения, свидетельствовал ДеКристофер, и Персико сказал, что Галанте «был другом и главным человеком в семье Бонанно».

ДеКристофер вспомнил, как Персико сказал: «И, откровенно говоря, я голосовал против того, чтобы он пострадал». Эта цитата была использована обвинением для усиления обвинения в том, что, хотя Персико был против, комиссия провела опрос и большинство одобрило убийство Галанте.

Самой весомой уликой против Бруно Инделикато в убийстве Галанте в 1979 году стал отпечаток ладони, снятый с машины преступников, скрывшихся в Бруклине. Его появление в клубе Нила Деллакроче «Рэйвенит» в Маленькой Италии вскоре после убийства было, в лучшем случае, косвенным. Но обвинение продемонстрировало присяжным видеозапись с камер наблюдения, на которой видно, как потного Инделикато обнимают и целуют в щеки Деллакроче, тогдашний главарь Гамбино, и Стефано Канноне, консильери Бонанно. Чертофф объединил отпечаток ладони, приветствие, которое Инделикато получил от двух лидеров мафии, и рассказ Персико ДеКристоферу о том, что он голосовал против казни Галанте. Он утверждал, что эти три элемента, плюс исторические свидетельства о том, что только Комиссия могла санкционировать убийство высокопоставленных мафиози, являются достаточным доказательством заговора. По сценарию обвинения, боссы Комиссии заказали убийство Галанте. Деллакроче было поручено руководить убийством; Инделикато помог его совершить, а затем поспешил в Маленькую Италию, чтобы доложить о своем успешном достижении большим шишкам Гамбино и Бонанно. Чертофф также отметил, что Инделикато, который до этого был незначительным лакеем в семье Бонанно, после убийства Галанте был повышен до капо — верный признак того, что он был вознагражден за хорошую службу.

* * *

Перед началом процесса группа из семи адвокатов защиты и адвоката, выступавшего в качестве юридического советника Персико, искала единую стратегию. Пятеро из них были бывшими федеральными прокурорами или прокурорами штата; все они были проверенными в боях судебными адвокатами. Изучив материалы досудебного расследования, они могли проанализировать обоснованность доказательств обвинения и перспективы оправдательных приговоров.

Главная мысль была очевидна: надежды их клиентов были мрачными. Не было никакой вероятности, что эти короли мафии и их стойкие подчиненные смогут выторговать для себя сделки о признании вины и мягкие приговоры. Джулиани не давал никаких поблажек, кроме признания вины по самым тяжким статьям, что для большинства обвиняемых означало пожизненное заключение без права на досрочное освобождение и смерть в тюрьме от старости.

Адвокаты согласились, что их единственной слабой надеждой была неортодоксальная уловка: они должны были молчаливо признать существование Комиссии и мафии. Их контраргумент заключался в том, чтобы убедить присяжных, что причастность и связь с этими конкретными группами не является доказательством преступления. Но эта стратегия противоречила священным принципам преданных и придерживающихся традиций мафиози. Приняв совет адвокатов, мафиози отступили бы от своей самой заветной заповеди и признали бы существование своей тайной организации. Толстяк Тони Салерно, Дакса Коралло и их подзащитные отшатнулись при мысли о нарушении клятвы омерты, даже если за них это сделали адвокаты.

На досудебных заседаниях адвокаты прямо заявили, что у них закончились варианты. Если бы они попытались опровергнуть и опровергнуть многочисленные упоминания своих клиентов о Козе Ностре и Комиссии, адвокаты потеряли бы всякий след доверия и логики.

«Мы не собираемся прямо говорить присяжным, что существует мафия и наши клиенты принадлежат к ней», — напутствовал Джим ЛаРосса, один из адвокатов, потрясенных боссов и лейтенантов. Мы скажем присяжным: «Позвольте мне упростить для вас это дело». Часть обвинительного заключения гласит, что существовала такая организация и наши клиенты были ее членами. Давайте предположим, что это правда, чтобы вы могли определиться. Но мы утверждаем, что наши клиенты не совершали ни одного из преступных деяний, которые им инкриминируются в этом обвинительном заключении». «ЛаРосса, адвокат Кастеллано, остался в команде защиты в качестве адвоката Кристи Фурнари после бандитского нападения на Большого Пола.

Поначалу сомневавшиеся, обвиняемые нехотя согласились на эту тактику, лишь бы от них не требовали признать существенную правду о мафии. Таким образом, их совесть была чиста, поскольку они сохраняли омерту. Незавидная задача минимизировать проблему выпала на долю артистичного адвоката защиты Сэмюэля Доусона. В своей вступительной речи к присяжным он попытался замять проблему, вскользь упомянув о Козе Ностра как о незначительной сноске в судебном процессе. «Мафия существует, и у нее есть члены», — признал Доусон, добавив: «Если кто-то является членом мафии, это не значит, что он совершил преступления в этом деле».

Тем не менее, кот был вытащен из мешка. После полувека отрицаний впервые в американском суде обвиняемые мафиози признали, что мафия существует, и позволили своим адвокатам заявить об этом как о факте.

Еще одну дилемму создал Кармине Персико. Его решение представлять себя в суде обеспокоило нескольких его подзащитных и их адвокатов, которые опасались, что его ошибки в суде могут повредить общей позиции защиты. Но Персико был боссом, и не было такой силы, которая могла бы преодолеть его упрямство. Более того, некоторые адвокаты питали слабую надежду на то, что его ошибки в зале суда могут привести к ошибочному судебному разбирательству или стать техническим основанием для успешной апелляции. К несчастью для защиты, судья Ричард Оуэн скрупулезно предупредил Персико, что если он будет настаивать на своем адвокате, то он и другие обвиняемые не смогут обжаловать обвинительный приговор по причине «некомпетентности адвоката».

Обвинение представило восемьдесят пять свидетелей и воспроизвело более ста аудио- и видеозаписей. Имелись и дополнительные фотодоказательства. Хотя попытка следователей штата сфотографировать заседание Комиссии в Бауэри в 1983 году провалилась, агентам ФБР позже это удалось. Действуя по наводке информатора, 15 мая 1984 года агенты использовали закамуфлированный фургон, чтобы сфотографировать боссов, покидающих заседание в Стейтен-Айленде. Встреча проходила в доме в районе среднего класса, известном как Саут-Бич, где жил двоюродный брат Тома Билотти, грузчик. За исключением изгоя Бонанно, все мафиозные семьи прислали своих представителей. На фото запечатлены уходящие Кастеллано, Билотти, Салерно, Санторо, Фурнари, Ланджелла и Скопо. Причина сбора была неизвестна, но фотоснимок убедительно свидетельствовал о том, что это была полномасштабная конференция Комиссии, на которой присутствовали пятеро из тех, кто предстал перед судом.

Свидетели обвинения, такие как Анджело Лонардо, престарелый кливлендский мафиози, и Джо Канталупо, мелкий подражатель Коломбо, могли быть дискредитированы путем перекрестного допроса. Это были люди с потасканным криминальным прошлым. На свидетельской трибуне они признались, что лгали на предыдущих процессах, согласившись дать показания на этом только после того, как заключили сделку с правительством, чтобы получить более мягкие приговоры за свои преступления. Проворные вопросы адвокатов защиты говорили о том, что это ненадежные свидетели, у которых есть стимул лжесвидетельствовать и подстраивать свои показания. Но опровержения пленок, которые составляли 95% основных доказательств обвинения, не последовало. Они были мухами на стене, неопровержимыми доказательствами деятельности мафии.

За девять недель прослушивания деморализующих пленок адвокаты почувствовали нарастающее пораженчество своих клиентов. Толстяк Тони Салерно стал самым стоическим, казалось, закрыв глаза на надвигающуюся гибель. Содержащийся под стражей без права внесения залога как потенциально опасный для общества, Салерно, казалось, больше беспокоился о своем желудке, чем об исходе судебного процесса. Он постоянно поглощал неиссякаемый запас печенья и конфет. В конце одного из заседаний он поднялся из-за переполненного стола защиты, чтобы попросить судью Оуэна об одолжении. Недовольный холодными сэндвичами, которые выдавали заключенным в полуденный перерыв, он просительно спросил судью: «А как насчет горячего обеда, судья? Разве у нас не может быть горячего обеда?»

Сжалившись над ним, подсудимый Энтони Инделикате попытался однажды пронести в зал суда сэндвич с телятиной и тайком передать его прожорливому Толстому Тони. К несчастью, охранник заметил передачу и конфисковал сэндвич как контрабанду.

Дебют Кармине Персико в роли рупора самого себя придал мрачному процессу единственную нотку комизма. Незнакомец с первого взгляда мог бы принять его за респектабельного адвоката, когда он поднимался, чтобы провести перекрестный допрос свидетеля или обратиться к присяжным. Он был одет, как многие судебные адвокаты, — в темные и серые костюмы, однотонные рубашки и консервативные галстуки в полоску. Его очки в золотой оправе и грозные глаза ищейки лишь усиливали иллюзию. Но фасад рассыпался, когда он пытался набрать юридические очки с народным бруклинским акцентом, используя такие фразы, как «I sez», «you seen» и «dem kids». Временами он путался в своих записях, прося судью и присяжных: «Потерпите, пожалуйста. Я немного нервничаю». Будучи одновременно адвокатом и обвиняемым, он называл себя на перекрестных допросах и в ходатайствах «я» и «мистер Персико».

Дерзкий дон в своем вступительном слове пытался вызвать симпатию как угнетенный неудачник. «Не будьте ослеплены ярлыками», — призвал он присяжных. Указывая на обвинителей, он сказал: «Они сильны, а не я». По его вопросам к враждебно настроенным свидетелям обвинения было ясно, что Персико пытается набрать очки, не подвергая себя опасности давать показания. Его манеры поведения в суде и репутация привлекли внимание профессиональных актеров Джеймса Каана и Роберта Дюваля, которые появились на галерее для публики, чтобы понаблюдать за тем, как настоящий мафиози играет адвоката. Каан познакомился с Персико еще до съемок оригинального фильма «Крестный отец», а Дюваль сыграл консильери в той же постановке и ее продолжении.

Как и опасались его сообвиняемые, выступление Персико ослабило общую стратегию защиты. Проводя перекрестный допрос Джо Канталупо, который опознал в нем босса Коломбо, Персико рассказал, что Канталупо был избит братом Персико. Возможно, он хотел показать, что Канталупо ненавидит его и давал показания, чтобы отомстить. «Ты был зол, потому что тебя избили, а тебя избили, потому что ты не вернул деньги», — обрушился Персико на Канталупо. Его аргумент был дорогостоящим промахом. Избиение произошло из-за ростовщического долга, что еще больше выставило Персико и его подручных как безжалостных гангстеров.

Похожая ошибка Персико произошла во время перекрестного допроса подрядчика «Бетонного клуба» Стэнли Стернчоса. Пытаясь проиллюстрировать ненадежность свидетеля, Персико добился от Стернчоса признания в том, что тот пропустил обязательные платежи Ральфу Скопо, мафиози. Такая линия допроса Персико укрепила доказательства вымогательства против всех обвиняемых, подтвердив рутинную систему откатов. Только адвокат-любитель мог допустить такую оплошность.

Персико мог подумать, что очаровывает присяжных и доносит до них свою точку зрения, не подвергая себя ожесточенному перекрестному допросу. Наблюдая за Персико, Майкл Чертофф был уверен, что его выходки непреднамеренно помогли обвинению. Читая по лицам присяжных, прокурор был уверен, что яростные дуэли Персико со свидетелями лишь еще больше раскрывают его личность мстительного хулигана.

От защиты выступил только один свидетель: Кэтрин, двоюродная сестра Персико, жена Фреда ДеКристофера, с которой он расстался. Она пыталась опровергнуть показания мужа о том, что Кармине делал им инкриминирующие замечания по поводу его положения в мафии, но это был незначительный свидетель, не имеющий большого влияния. Все, на что могли рассчитывать адвокаты защиты, — это их совместные выступления, как лучшая надежда разобрать показания и дискредитировать записи. Выступление Персико перед присяжными, однако, оказалось более захватывающим, чем все речи профессиональных адвокатов. В течение девяноста минут он твердил, что у обвинения нет ни малейших прямых доказательств его причастности к преступлению. Его голоса не было ни на одной из пленок, а большую часть времени, когда совершались преступления в клубе «Бетон», он находился в тюрьме.

Под конец своей речи он отложил в сторону свои записи, облокотился на перила ложи присяжных и признался, что после вынесения обвинительного заключения он бежал, чтобы избежать ареста. «Может быть, я испугался, — заявил он. — Может быть, я был немного напуган. Но чего снова.? Чего на этот раз? Что я мог сделать, находясь в тюрьме так долго? Столько лет? Может быть, я устал ходить в тюрьму и обратно, устал от того, что меня затаскивали в залы суда и судили из-за моих имени и репутации. Когда же это закончится? Когда это прекратится? Когда они оставят вас в покое?» — спросил он присяжных.

Назвав двух главных свидетелей против него — своего кузена Фреда ДеКристофера и подручного Джо Канталупа — не заслуживающими доверия и лживыми, он подчеркнул, что их показаний недостаточно для вынесения обвинительного приговора. Следуя основной линии защиты, Персико обвинил обвинение в том, что оно предвзято оклеветало всех подсудимых гнусным именем мафиози. Заявив, что он понес достаточное наказание за свои прошлые преступления, он завершил свое выступление мольбой о справедливости.

«Как долго я должен расплачиваться за ошибку, которую совершил много лет назад? Они пришли не для того, чтобы разбирать дело, а чтобы преследовать людей при слове «мафия». Я не могу сказать, что никогда не делал ничего плохого; вы знаете, что я был в тюрьме. Вы не можете отправить меня обратно в тюрьму, потому что я был в тюрьме; они должны доказать, что я сделал что-то не так, я сделал что-то другое».

Адвокаты остальных подсудимых в своих выступлениях были вынуждены преодолевать три основных обвинения. Они попросили присяжных проигнорировать вопрос о существовании Комиссии, представив ее не более опасной для общества, чем Ротари-клуб. Правительство, предупреждали они, опирается на антиитальянскую предвзятость, чтобы добиться обвинительного приговора. Назвав показания об истории мафии на Сицилии и в Америке возмутительно предвзятыми, они призвали присяжных отклонить их как бессмысленные и не относящиеся к делу. Джим ЛаРосса сардонически заметил, что многие из исторических событий, приводимых обвинением, произошли до рождения большинства подсудимых.

Команда юристов коллективно оспаривала обоснованность второго главного обвинения — создание и деятельность «Бетонного клуба» — путем нападок на подрядчиков. И снова им пришлось пойти на уступки. Да, клуб существовал, и Скопо принимал платежи. Но обвинения в вымогательстве были ложными. По версии защиты, схема с подтасовкой ставок была задумана скупыми бизнесменами, готовыми вступить в партнерство ради собственной выгоды, чтобы заработать миллионы долларов. Адвокаты утверждали, что обвиняемые мафиози были просто посредниками, привлеченными для разрешения конкурентных споров между подрядчиками; обвиняемые были безупречными судьями, а не вымогателями.

Подводя итог, Энтони Кардинале, который стал адвокатом Салерно после смерти его первого кандидата Роя Кона, назвал подрядчиков настоящими преступниками, которым следовало предъявить обвинения. «Это клуб подрядчиков, а не членов Комиссии», — заявил Кардинале. Комиссия не имеет никакого отношения к платежам за бетон». Вслушайтесь в слова, которые на самом деле произносятся, в них нет ни угроз, ни давления. Бетонные компании с удовольствием платили, чтобы получить преимущество в отрасли».

Наконец, по обвинению в убийстве Галанте адвокаты потребовали от обвинения предоставить доказательства причастности членов Комиссии к убийству. По их словам, отпечаток ладони Бруно Инделикато в машине, на которой он скрылся, не имеет никакого отношения к остальным обвиняемым. Прокуроры не смогли представить ни одного доказательства того, что кто-то из обвиняемых знал Инделикато, был с ним связан или приказал ему убить Галанте.

В своем выступлении Майкл Чертофф попытался разрушить стратегическую тему защиты, согласно которой преступления, указанные в обвинительном заключении, были единичными, бездоказательными обвинениями, не имеющими доказательств скоординированного заговора мафии или любой другой группы.

«Один лишь факт принадлежности человека к мафии не делает его виновным в преступлениях, — заявил он присяжным, косвенно согласившись с адвокатами. — Но часть вменяемого здесь преступления — это участие в мафии и в комиссии Козы Ностра. Это один из элементов, одна половина преступления, потому что преступление, которое здесь инкриминируется, — это рэкет, а рэкет — это создание, присоединение и связи с преступным сообществом, организованной преступной деятельностью и использование этой организации для совершения таких преступлений, как вымогательство, убийства и ростовщичество».

Изоляция, которая в прошлом так эффективно защищала боссов Комиссии от преследования, теперь была обращена против них, поскольку Чертофф сослался на показания высокопоставленного кливлендского перебежчика Анджело Лонардо и других предателей Козы Ностра, чтобы подчеркнуть верховное положение Комиссии в отдаче приказов легионам мафии.

Заключительное слово Чертоффа было шквалом, направленным на коллективную позицию защиты. «Поэтому неправда говорить, что это дело не имеет отношения к мафии или что мафия не имеет отношения к делу. Мафия очень важна в этом деле. Мафия имеет отношение к делу, потому что именно мафия делает возможной такую согласованную преступную деятельность. Мафия имеет значение, потому что рэкет — это зло, которое законы о рэкете призваны предотвратить, — это люди, организованно и дисциплинированно объединяющиеся для одной цели: совершения преступлений».

Присяжные совещались пять полных дней, и последним доказательством, которое они запросили, была запись, сделанная в социальном клубе Пальм-Бойз, на которой Салерно и Коралло рассматривают проблемы, связанные с набором способных солдат. «Если бы не я, — говорил Салерно, — не осталось бы никакой мафии. Всех ребят сделал я». Обсуждая необходимость заказного убийства солдата-инвалида, но предателя, Коралло философски заметил Салерно: «Найди его и убей. Он в чертовски плохой форме. Он калека. Но мы это делаем».

Джим ЛаРосса, адвокат защиты, понял, что повторное прослушивание присяжными пленки с оправданием убийства был зловещим знаком. Прогноз на обвинительный вердикт был настолько сильным, что он был удивлен тем, как Коралло, Санторо, Фурнари и Скопо, единственные обвиняемые, освобожденные под залог, появлялись каждый день и не скрылись после заключительных аргументов. В частном порядке он пришел к выводу, что судебное разбирательство было скорее «дознанием», чем серьезным состязанием.

19 ноября 1986 года, на шестой день совещаний, присяжные вошли в зал суда. Председательствующая охрипла, читая вердикты в течение двадцати восьми минут. Потягивая воду из синего пластикового стаканчика, она объявила, что восемь подсудимых признаны виновными по 151 пункту обвинения. Они были признаны виновными по всем пунктам обвинения. Когда в притихшем зале суда зачитывали обвинительные приговоры, только Инделикате проявил хоть какое-то оживление. Он хихикал и ерзал за столом защиты. Остальные новоиспеченные осужденные были с каменными лицами.

Два месяца спустя трое обвиняемых боссов, Тони Салерно, Дакс Коралло и Кармин Персико, и другие осужденные лидеры, Сальваторе «Том Микс» Санторо, Кристи «Тик» Фурнари и Джерри Ланджелла, вернулись в суд для вынесения приговора. Приговор был одинаков для каждого из них: максимальный срок по РИКО — сто лет без возможности условно-досрочного освобождения. Скопо, старательный солдат мафии и коррумпированный профсоюзный лидер, получил такое же столетнее наказание. Бруно Инделикате получил более мягкий срок: сорок лет за то, что совершил покушения на Галанте и двух мужчин, обедавших с ним.

Выделив Салерно для самого сурового осуждения, судья Оуэн сказал: «Вы, по сути, всю жизнь терроризировали общество ради своей финансовой выгоды».

Персико, все еще представлявший свои интересы, был единственным обвиняемым, который поднялся и осудил обвинение и судью. «Это дело, отношение обвинения и самого суда соответствует той массовой истерии, мафиозной мании, которая витала вокруг и лишила каждого из нас в этом зале права на справедливое и беспристрастное судебное разбирательство».

Остальные мафиози бесстрастно выслушали вынесенные им приговоры. Скучающий босс Луккезе Том Микс Санторо язвительно попросил судью Оуэна поторопиться. «Ах, дайте мне сто лет, — проговорил он. — Я пойду домой». Когда судья сказал, что у него есть формальные требования перед вынесением приговора, Санторо с горечью добавил: «Вы у руля, ваша честь. И вы делаете хорошую работу». (Оуэн, тринадцать лет проработавший федеральным судьей и имевший большой опыт работы в суде в качестве бывшего прокурора и судебного адвоката, не обратил внимания на легкомыслие мафиози. Иногда Оуэн называл себя «музыкальным судьей», поскольку в свободное время сочинял оперы).

Для Рудольфа Джулиани, возглавлявшего обвинение Комиссии, приговоры стали полным оправданием его стратегии и значительных затрат государственных ресурсов. (Одновременно Джулиани одержал победу в другом значительном процессе, который укрепил его национальную репутацию: в ноябре 1986 года Стэнли Фридман, лидер демократической партии Бронкса, был осужден за участие в преступном предприятии по заключению контрактов в нью-йоркском Бюро по борьбе с нарушениями правил парковки).

Безупречная презентация Майкла Чертоффа, обеспечившая вынесение многочисленных обвинительных приговоров, стала для него трамплином для продвижения по службе. Он стал прокурором штата Нью-Джерси, а в администрации президента Джорджа Буша-младшего получил ту же должность, которую когда-то занимал Джулиани, — помощника генерального прокурора, курирующего уголовный отдел Министерства юстиции. В 2003 году он был назначен федеральным судьей апелляционного суда, что является одной из высших наград в юридической профессии. Статус члена кабинета министров Чертофф получил в 2005 году, когда Буш назначил его министром национальной безопасности.

Через несколько лет после окончания дела Комиссии Тони Салерно предстал перед судом по отдельному обвинительному заключению, связанному с другим аспектом мафиозной коррупции в бетонной промышленности. Сержант полиции на суде упомянул Салерно, что карьера Чертоффа процветает. «Ну, передайте ему небольшое послание от Толстяка Тони, — ответил улыбающийся Салерно. — Передайте этому сукину сыну, что он должен мне благодарственную записку».

27. «Далеко не все»

Поначалу приговоры Комиссии казались смертным приговором для самых известных семей мафии. Один-единственный судебный процесс уничтожил «Бетонный клуб». Укоренившиеся иерархии были разрушены. А Комиссия — версия Совета Безопасности ООН для организованной преступности — была распущена.

Но пока представители правоохранительных органов праздновали и оценивали беспрецедентное свержение гигантов Козы Ностра — Энтони Салерно, Антонио Коралло и Кармине Персико, инфраструктура нью-йоркских мафиозных бригад оставалась в основе своей прочной и эффективной. Ликвидация вымогательства 1,2 миллиона долларов у бетонной промышленности была ничтожной по сравнению с добычей, которую мафия по-прежнему ежедневно собирала из своих традиционных источников. Более того, во время судебного процесса и после него появилась новая поросль мафиози, о которой следователи практически ничего не знали, — они обогащали свои семьи с помощью новых схем. Двумя самыми свежими идеями были кража 100 миллионов долларов в год из акцизов на бензин и кража остатков полуразрушенного Вестсайдского шоссе на Манхэттене.

Типичным игроком в бензиновую игру был Мечислав «Миша» Щепковский, польский иммигрант, едва владевший английским языком. Проработав два года маляром и разнорабочим, Миша получил неотразимое предложение о работе. Группа русско-еврейских иммигрантов в Бруклине сделала его наемным президентом новой бензиновой компании, которая поставляла миллионы галлонов топлива на автозаправочные станции. Русские не вознаграждали Мишу за его исполнительские таланты. Они использовали его в интриге, придуманной в начале 1980-х, чтобы воспользоваться законом штата Нью-Йорк, который должен был упростить уплату налогов на бензин.

Новый закон перекладывал ответственность за сбор и пересылку налогов правительству с владельца бензоколонки на оптового торговца, поставлявшего топливо. Бюрократы решили, что будет проще и быстрее собирать налоги с множества оптовиков, а не с тысяч бензоколонок. Однако в законе было положение, которое позволяло оптовым компаниям торговать или перепродавать бензин между собой. Через эту лазейку русские заметили изъян в налоговом процессе: только последняя компания, продавшая бензин розничному продавцу, собирала налоги, которые включались в общую стоимость, выплачиваемую отдельными заправками. Затем оптовик должен был передать эти доходы государству.

В середине 1980-х годов акцизы и налоги с продаж составляли около 30 центов с галлона, что являлось значительным доходом для федеральных, государственных и местных органов власти. Русские придумали уловку, чтобы перекачивать налоги с колонок себе, создав фиктивных или подставных оптовиков. Они создали так называемые «ромашковые цепочки» компаний, которые якобы передавали друг другу поставки бензина. На бумаге пять или шесть компаний совершали ряд сделок, хотя на самом деле никаких обменов не происходило. Чтобы избежать разоблачения, когда агенты штата или федеральные власти приходили за просроченными налогами, русские использовали таких резидентов или нелегалов, как Миша, в качестве прикрытия для десятков фиктивных компаний, существовавших только в корпоративных бумагах. Фиктивная или «сгоревшая» компания всегда указывалась в документах о передаче данных как та, которая осуществляла окончательную продажу розничным станциям и собирала налоги. Этой компании никогда не существовало; она использовалась только для того, чтобы сбить с толку налоговиков, когда спустя несколько месяцев они заметили пробелы в доходах от акцизов и продаж. На самом деле русские поставляли бензин и удерживали или похищали налоги, уплаченные розничными торговцами. Подставные иммигранты не осознавали масштабов заключенных сделок и, подобно невольному Мише, обычно оказывались за пределами страны, когда следователи наконец выходили на их след.

Это был рэкет, получивший широкую известность как «бутлегерство бензина». Налоговые мошенники, которые его придумали, были еврейской «русской мафией», иммигрантами из Советского Союза, которые обосновались в Нью-Йорке, в основном в районе Брайтон-Бич в Бруклине. Русские были изобретательны, но они не шли ни в какое сравнение с оригинальной мафией, особенно с капо Коломбо Майклом Францезе, которому тогда было около тридцати лет. Его эффективно прививал к безудержному нарушению закона его отец, Джон «Сонни» Францезе, бывший главарь Коломбо.

В 1980 году трое русских гангстеров, Михаил Марковиц, Давид Богатин и Лев Персиц, обратились к Майклу Францезе за помощью в получении долга в 70 000 долларов, образовавшегося в результате одного из их мошенничеств с налогами на бензин. Пораженный щедростью, льющейся из бензоколонок, и вооружившись мускульной силой своих солдат, Францезе постепенно вышел на русских. Его силовики могли гарантировать быстрое взыскание долгов с бензоколонок. А благодаря связям с государственными чиновниками Коломбо получал лицензии, необходимые фальшивым торговцам топливом для совершения «ромашковых» налоговых краж.

Всегда щедрый Францезе позволил русским продолжать свои операции, занимаясь всей бумажной работой и принимая на себя большую часть рисков, пока они платили ему «дань». Коломбо получал 75% прибыли, а русские — 25%. Францезе заключил аналогичную сделку с вороватым нерусским оптовиком Лоуренсом Иориццо, который также обнаружил лазейку для хищения налогов.

«Чтобы вы понимали, насколько прибыльным был бизнес с топливным налогом, нередко я получал от русских и Иориццо 9 миллионов долларов наличными в бумажных пакетах в неделю», — признался позже Францезе. В какой-то момент Коломбо и их партнеры воровали до 30 центов за галлон, продавая около 500 миллионов галлонов в месяц, согласно данным Францезе. На пике кражи приносили Францезе и его партнерам Коломбо 15 миллионов долларов в месяц.

К середине 1980-х годов, когда проходило судебное разбирательство в Комиссии, семьи Гамбино, Дженовезе и Луккезе захотели получить свою долю в бензиновой мути. Следуя примеру Коломбо, другие боргаты заключили аналогичные союзы с русскими мошенниками в процветающем бутлегерском бизнесе в городе, на Лонг-Айленде и в Нью-Джерси. Каждая семья назначала своего «умника», который проверял бухгалтерию и получал от русских откупные в размере не менее четырех-пяти центов с каждого проданного галлона. Позднее следователи подсчитали, что в 1980-х и начале 1990-х годов мафия и их русские пособники обманывали правительство на сумму от 80 до 100 миллионов долларов в год в виде акцизов и налогов с продаж.

Огромная прибыль от налогов на бензин была новым предприятием мафии, но пять семей не отказались от своей старой синекуры — нью-йоркской строительной индустрии. Спустя семь лет после окончания суда над Комиссией, сага о Вестсайдском шоссе развернулась, чтобы продемонстрировать, как семьи мафии продолжают сочетать свои таланты, чтобы извлечь выгоду из своей власти над индустрией. В интриге с шоссе участвовали три семьи, каждая из которых обменивалась услугами с подрядчиками и профсоюзами. Это была еще одна глава о том, как коррупция, вдохновляемая мафиози, завышала общую стоимость строительства в городе по меньшей мере на 10% в каждом проекте.

Строительный подрядчик, который вел двойную жизнь в качестве капо мафии, седовласый Томас Петриццо был тайно сфотографирован на поминках одного из членов семьи Коломбо. Один из мафиозных переворотов Петриццо заключался в том, что при сносе Вестсайдского шоссе на Манхэттене он нажил себе небольшое состояние на стали.

Пока в Нью-Йорке бушевала война мафии, Кармине Персико (крайний слева) пытался влиять на события из федеральной тюрьмы в Ломпоке, штат Калифорния. Отбывая совокупный срок в 139 лет, «Змей» получил разрешение от тюремных властей организовать клуб итальянской культуры, где он и его приятели-заключенные могли встречаться, чтобы вспомнить старые времена. (Архив автора)

Новый босс семьи Гамбино Джон Дж. Готти (справа) в куртке «Окленд Рейдерс» на прогулке в 1986 году с солдатом Энтони «Тони Ли» Геррьери перед охотничьим и рыболовным клубом «Бергин», штаб-квартирой Готти в Квинсе. Следователи записали на пленку прослушиваемый разговор Готти в «Бергине», в котором он хвастался созданием несокрушимой мафиозной боргаты.

Фрэнк ДеЧикко, капо Гамбино, сыгравший важную роль в организации покушения на Пола Кастеллано, был первым помощником Готти. Он погиб при взрыве автомобиля, который не смог достать Готти, главную цель, в отместку за убийство Кастеллано.

Боско Радонжич, гангстер и союзник Гамбино, предположительно помог передать взятку в размере 60 000 долларов присяжному заседателю для того, чтобы тот не смог участвовать в первом процессе Готти по делу РИКО в 1986 году. Оправдание Готти укрепило его репутацию непобедимого.

Джин Готти (слева), младший брат Джона, был осужден по обвинению в торговле наркотиками во многом благодаря уликам, которые ФБР получило, прослушивая дом Анджело «Жирного Анжа» Руджеро (в центре). Джон Карнелья (справа), солдат и исполнитель преступлений Гамбино, был выбран Готти в отряд убийц, устроивших засаду на Пола Кастеллано.

Улыбающийся, уверенно одетый Джон Готти фотографируется для фотоснимка после ареста по новым обвинениям РИКО в декабре 1990 года. В тот же вечер босс Сальваторе «Бык Сэмми» Гравано (слева) заметно подавлен.

После своего ареста Джон Дж. Готти назначил своего сына, Джона Анджело Готти, исполняющим обязанности босса Гамбино. Сын, известный как «Джуниор», оказался неразумным выбором и плохим лидером, который был заключен в тюрьму за рэкет. Он в 2004 году был вновь привлечен к ответственности по обвинению в заказе неудачного покушения на радиоведущего Кертиса Сливу.

Питер Готти, читающий лекцию своему подчиненному, стал боссом семьи Гамбино после того, как был осужден его племянник, «Джуниор». Арестован вскоре после того, как стал боссом, и ослепший на один глаз, он был заключен в тюрьму по обвинению в рэкете и заговоре с целью убийства Сальваторе «Быка Сэмми» Гравано за предательство своего брата.

Дж. Брюс Моу (слева) разработал долгосрочный план действий ФБР, который положил конец правлению Джона Дж. Готти как самого известного крестного отца мафии в Америке. Несмотря на попытки Готти одержать верх в суде, молодой Джон Глисон (справа) стал главным обвинителем, осудившим икону мафии.

Правительственные чиновники в Нью-Йорке. (Слева направо): Джим Фокс, глава регионального отделения ФБР; Уильям Доран, начальник уголовного отдела ФБР; и Эндрю Мэлони, прокурор Восточного округа США, празднуют обвинительный приговор Готти. Мэлони отбил попытки федеральных прокуроров и прокуроров штата на Манхэттене вырвать дело Готти из-под его юрисдикции.

Антонио «Дакс» Коралло был назначен боссом семьи Луккезе в конце 1960-х годов. Его предшественник Томми «Трехпалый Браун» Луккезе дал Коралло прозвище Утенок за его ловкость в уклонении от тюремных сроков.

Витторио «Маленький Вик» Амузо (на раннем снимке) сменил Коралло на посту босса Луккезе, что стало первым случаем, когда бруклинское крыло семьи получило контроль. Амузо делегировал широкие полномочия своему подельнику и заместителю босса Энтони Кассо.

Энтони Кассо по прозвищу «Гаспайп» у ресторана La Donna Rosa, притона Луккезе в Маленькой Италии, напротив мемориала убитому детективу мафии Джо Петросино. Став младшим боссом и, по сути, лидером Луккезе, Кассо начал одеваться более элегантно, потратив 30 000 долларов на однодневный поход по магазинам одежды и 3000 долларов на бутылку вина.

Питер «Толстый Пит» Чиодо (справа), когда-то закадычный друг Кассо, был приговорен им к смерти во время чистки от подозреваемых в нелояльности гангстеров. Несмотря на то, что в Чиодо стреляли двенадцать раз, он выжил, и врачи приписывали ожирению спасение его жизни.

Классическая история успеха мафии: Энтони «Тумак» Аккеттуро стал мультимиллионером, курируя рэкет семьи Луккезе в Нью-Джерси и Флориде. Аккеттуро перешел на сторону правительства в 1994 году, заявив, что Кассо и Амузо пытались убить его и родственников из-за денежных споров.

Следующее поколение солдат Луккезе может возглавить Стивен «Чудо-мальчик» Креа, заместитель босса семьи. Главный надзиратель мафии в строительной отрасли, Креа отбывает тюремный срок за вымогательство у компаний, которые вывозили мусор из руин Всемирного торгового центра.

В 1975 году разрушающийся 4-мильный надземный участок Вестсайдского шоссе на Манхэттене, который шел вдоль реки Гудзон от Батареи до 59-й улицы, был закрыт по соображениям безопасности. Десятилетие спустя, опасаясь, что проезжая часть рухнет, штат начал поэтапно разбирать разрушающуюся громадину, предоставив один контракт на снос компании Джона П. Пиконе. За демонтаж участка длиной в одну милю Пикону заплатили 12 миллионов долларов и предоставили право продавать оставшиеся материалы.

Другая компания, A. J. Ross Logistics, Inc., не участвовавшая в сносе, хотела приобрести балки и другие стальные плиты, прежде чем они будут выброшены на свалку. В то время «Росс Лоджистикс» была специализированной компанией, которая занималась переделкой и проектированием стальных конструкций для многомиллионных строительных проектов и являлась крупным субподрядчиком в сфере строительства в Нью-Йорке. В середине и конце 1980-х годов компания была крупным игроком, имея в штате более трехсот сотрудников и зарабатывая около 50 миллионов долларов в год.

Главой компании, положившим глаз на ценные 11 000 тонн стали для шоссе, был Томас Дж. Петриццо, руководитель, хорошо известный в строительном бизнесе и не имевший ни малейшего намека на криминальное прошлое. Однако годы спустя прокуроры опознают его как капо из семьи Коломбо. Петриццо имел важное отличие: он был главным представителем своей боргаты в комиссии мафиозного типа, которая координировала строительный рэкет для всех нью-йоркских семей. Он также имел прямую социальную и семейную связь с Кармином Персико, боссом Коломбо, благодаря браку своей дочери Джоанны с младшим сыном Персико Майклом. В течение почти двух десятилетий Петриццо имел дело с ведущими подрядчиками, застройщиками и архитекторами города, помогая формировать горизонт Нью-Йорка. Никто из них, похоже, не подозревал, что он — «спящий» мафиози, замышляющий обогатить преступные семьи.

Чтобы заполучить сталь Вестсайдского шоссе и не платить за нее, Петриццо разработал схему, которая была бы выгодна не только Коломбо, но и семьям Гамбино и Луккезе. Согласно существующим правилам профсоюза, разрушение шоссе было делом, подведомственным местному профсоюзу металлургов. У Петриццо не было связей с этим профсоюзом, но в рамках своих мафиозных обязанностей он контролировал профсоюз плотников, который обычно занимался только строительством и ремонтом доков. Благодаря связям в преступном мире Петриццо знал, что семья Луккезе вымогает у подрядчика, демонтирующего шоссе, компании «Пиконе», трудовой контракт. Луккезе знали, что компания «Пиконе» была мощным строителем дорог и инфраструктуры, получившим в 1980-х годах контракты на сумму почти 600 миллионов долларов от штата и города.

Зная о влиянии Луккезе в «Пиконе», Петриццо предложил координатору строительства этой семьи Энтони «Гаспайпу» Кассо выгодное предложение. Если лидеры Луккезе отдадут ему остатки стали, он, используя свою власть, заставит плотников работать на шоссе для «Пиконе» за гораздо более низкую плату, чем у металлургов. Такая договоренность увеличила бы прибыль Пиконе и, следовательно, гарантировала бы большую долю отката для Кассо и семьи Луккезе. Кроме того, Петриццо был настолько уверен в прибыли, которую он мог извлечь из стали, что дал Кассо 800 000 долларов за привлечение компании «Пиконе» к работе.

В качестве последнего сегмента мафиозного треугольника Петриццо уговорил Сальваторе «Сэмми Быка» Гравано, в то время младшего босса Гамбино, вмешаться в дела железных рабочих, чтобы помешать им использовать свои юридические права для срыва работы бригад плотников, нанятых компанией Пиконе. Гравано мог предотвратить проблемы с рабочими, поскольку Гамбино контролировали местный профсоюз железных рабочих. Сумма вознаграждения Гамбино так и не была раскрыта, но подарок Петриццо Кассо в размере 800 000 долларов ясно указывает на то, что каждая преступная семья делала большие деньги.

«Это была выгодная сделка, — признался позже Альфонс Д'Арко, исполнявший обязанности босса Луккезе в конце 1980-х годов. — Последовавший за этим трудовой мир помог Пиконе и Петриццо заработать большие деньги на одном только металлоломе».

В то время как их семьи продолжали процветать за счет старых и новых предприятий, три босса, осужденные на процессе Комиссии, ожидали результатов своих апелляций. Традиционный мафиозный протокол позволяет боссу сохранять свой ранг, даже находясь в тюрьме, если он того пожелает. Пока апелляции находились на рассмотрении, Салерно, Коралло и Персико могли цепляться за слабую надежду, что приговоры будут отменены, их пожизненные сроки аннулированы, и они смогут вернуться на свои прежние должности или спокойно уйти на покой.

В апелляционных жалобах трех установленных боссов и пяти их соучастников более низкого ранга был затронут целый буран юридических вопросов. Оспаривая конституционность закона РИКО, защита утверждала, главным образом, что закон необоснованно позволил обвинению использовать не относящиеся к делу доказательства и неправильную тактику, нарушив основные права подсудимых на справедливое судебное разбирательство.

Ни один из приговоров не был отменен Апелляционным судом США по второму округу. Единственный пункт, по которому возникло тревожное несогласие, касался того, было ли достаточно доказательств для признания членов Комиссии виновными в сговоре при расправе над Кармином Галанте. Все связи с убийством были косвенными, и это обвинение было самым слабым из всех, предъявленных Салерно, Коралло и Персико. Один из судей, выразив частичное несогласие, отклонил версию обвинения о том, что визит Бруно Инделикато в клуб «Рейвенит» вскоре после убийства Галанте привлек к делу членов комиссии. Судья счел доказательства недостаточными, основанными исключительно на «догадках и предположениях».

Но в целом единогласные решения подтвердили эффективность РИКО. Судьи заявили, что обвинители могут представлять доказательства истории и обычаев Козы Ностра и что эти сведения не являются ни предрассудками, ни не относящимися к делу. Разрешив такие показания, с боссов были сняты толстые слои изоляции, защищавшие их на протяжении полувека. Даже если члены мафиозной иерархии не совершали фактического преступления, их все равно можно было признать виновными как руководителей рэкетирского «предприятия». Так, в деле Комиссии члены совета директоров мафии были виновны в вымогательстве через «Бетонный клуб», даже если они лично не принуждали ни одного подрядчика. Они также были виновны в убийстве Галанте, даже если не нажимали на курок. Поддерживая обвинительные приговоры, апелляционный суд поддержал основную теорию РИКО, согласно которой мафиози могут быть привлечены к ответственности в рамках одного судебного процесса за различные «схемы» преступлений.

Кроме того, судьи сочли, что столетние сроки заключения для лидеров мафии не являются жестокими и чрезмерными. После этого Верховный суд нанес юридический удар, отказавшись даже рассматривать апелляции заключенных донов и решения судов низшей инстанции. Суть постановления заключалась в том, что весь закон о РИКО является конституционным и подлежит исполнению. Одним словом, дело Комиссии было признано важной юридической вехой и прорывом в борьбе с мафией.

Последствия этого дела ощущались далеко за пределами Нью-Йорка. Получив четкий сигнал от суда, прокуроры по борьбе с мафией по всей стране могли перенять тактику, использованную прокурорами Рудольфа Джулиани для расчленения семей мафии в своих юрисдикциях. Роберт Блейки назвал победу в суде над Комиссией образцом и стимулом для атак на другие оплоты Козы Ностра. «Это была большая победа с юридической и психологической точек зрения», — заявил Блейки. Он сравнил сейсмические юридические последствия приговоров Комиссии и апелляционных решений с антимонопольным постановлением Верховного суда в 1911 году, поддержавшим антитрестовский закон Шермана. Дело 1911 года разделило огромную нефтяную компанию Standard Oil Company of New Jersey на группу независимых конкурентов. Блейки и другие правоведы рассматривали дело Комиссии как модель для прекращения проникновения Козы Ностра в легальные предприятия и профсоюзы.

Согласившись с Блейки в том, что дело Комиссии не имеет прецедента, высшие чиновники Министерства юстиции призвали прокуроров начать аналогичные наступления. В ноябре 1987 года, ровно через год после вынесения приговоров в Нью-Йорке, Уильям Ф. Уэлд, помощник генерального прокурора, возглавлявший уголовный отдел министерства, назвал РИКО «основой наших усилий по борьбе с организованной преступностью». Уэлд, впоследствии ставший губернатором Массачусетса, отметил в отчете о проделанной работе, что ФБР и федеральные прокуроры больше не реагируют только после совершения преступлений мафиози. Новая политика, по его словам, «заключалась в активном преследовании конкретных деятелей ОП [организованной преступности], ответственных за большое количество преступлений».

По сути, в конце 1980-х годов Министерство юстиции запоздало присоединилось к стратегии расследования и судебного преследования, которую почти десятилетием ранее выдвинули Блейки, один из его первых сторонников Рональд Голдсток и несколько агентов ФБР, в частности Джим Косслер, Жюль Бонаволонта, Джим Каллстром и Нил Уэлч. «Эта концепция нападения на целые преступные предприятия остается самым современным методом атаки в эволюции войны с организованной преступностью», — писал Уэлд, одобряя РИКО как самое мощное оружие правительства в борьбе с филиалами Козы Ностра.

Кампании РИКО вскоре увенчались успехом в борьбе с мафиози высшего эшелона за пределами Нью-Йорка. В Канзас-Сити, Сент-Луисе, Милуоки, Детройте, Сент-Луисе, Новом Орлеане, Бостоне, Провиденсе, Лос-Анджелесе, Денвере и Буффало были уничтожены или серьезно подорваны давно укоренившиеся мафиозные семьи. К 1990 году более двухсот мафиози высшего и среднего звена были заключены в тюрьму на длительные сроки или предстали перед судом по делам о рэкете. Все эти регионы на протяжении полувека были жертвами одного боргата. В большинстве районов страны не было дублеров или замещающих семей, которые могли бы быстро заполнить бреши во власти, образовавшиеся после заключения в тюрьму главных мафиози.

В Нью-Йорке все было иначе. Следователи столкнулись с более сложными препятствиями на пути разрушения инфраструктуры мафии, чем в любой другой части страны. Огромные размеры Нью-Йорка и разнообразие легальных и нелегальных экономических интересов мафии создавали необычайные проблемы для правоохранительных органов. Местная мафия была уникальна и более разнообразна, чем ее коллеги в других мафиозных регионах. Существование пяти клановых семей с общей численностью более тысячи бойцов и не менее пяти тысяч сообщников означало, что вакуумы власти, возникшие после вынесения приговоров по РИКО, заполнялись легче, чем в других местах. Крупные нью-йоркские банды располагали собственными людскими резервами, чтобы перенять рэкет у павших коллег. А если одна семья отказывалась от актива, конкурирующая группировка всегда была готова схватить приз.

После первой эйфории, вызванной вердиктами Комиссии и решениями апелляционного суда, некоторые следователи признали, что восстановительные силы мафии оказались сильнее, чем предполагалось. Несмотря на всплеск обвинительных приговоров, касающихся в основном среднего эшелона семей Бонанно и Коломбо, нью-йоркская мафия, возможно, не живет на заемном времени. К 1988 году, через два года после дела Комиссии, федеральные чиновники и чиновники штата признали, что одна из бездонных кормушек мафии — строительная отрасль — по-прежнему процветает за счет откупов и подтасованных тендеров.

До суда над Комиссией губернатор Марио Куомо оспаривал идею о том, что мафия вообще существует. После этого он согласился с тем, что многомиллиардная строительная отрасль «заражена» рэкетирами. Он призвал руководителей предприятий найти в себе мужество и изгнать мафию, сотрудничая с кампанией по реформированию. Высказывание Куомо прозвучало после того, как исследование, проведенное Целевой группой по борьбе с организованной преступностью штата, показало, что высокопоставленные руководители и профсоюзные группы охотно пошли на сотрудничество с мафией как с «необходимым злом», способствующим стабильности, миру в трудовых коллективах и прибылям для всех.

«Контролируя деятельность разрозненных групп рэкетиров, промышляющих в отрасли, — говорится в отчете, — синдикаты могут заверить подрядчиков, что им придется заплатить только один раз за определенный результат, что сумма будет «разумной», а оплаченные «услуги» будут оказаны». Из отчета следовало, что до тех пор, пока компании могут перекладывать стоимость откатов на своих заказчиков, они предпочитают жить в условиях мафии и профсоюзной коррупции, а не бороться с честными и упорными профсоюзными лидерами, которые могут законно нарушить график работ, воспользовавшись своими правами на коллективный договор.

Задержки в строительстве — бич подрядчиков и застройщиков, и расчетливые мафиози рассчитывали на угрозу возможного прекращения работ, чтобы склонить к выплатам. По оценкам авторов отчета, в проекте стоимостью 100 миллионов долларов каждый день задержки добавлял 75 000 долларов только в виде процентных расходов.

«Ничего не изменилось, разве что стало хуже, — хмуро сказал губернатор Куомо, рассуждая о коварном присутствии Козы Ностра. — Через некоторое время это становится привычным. Через некоторое время, если не лечить это, общество принимает это как должное — оно есть и оно растет».

Еще до выхода доклада агент Томас Шир, возглавляющий сейчас нью-йоркское бюро ФБР, знал, что война на многих фронтах не прекращается и что необходимо приложить больше усилий, чтобы разорвать «медвежьи объятия» мафии в отношении профсоюзов и подрядчиков. Он подчеркнул, что для устранения недобросовестных профсоюзных администраций необходимо активнее использовать положения РИКО о гражданском праве. «Следующий этап — это нападение на главную экономическую базу власти Козы Ностра, на деньги, которые они зарабатывают на коррупции, захватывая профсоюзы и легальные предприятия», — сказал Шир своим агентам в 1987 году.

Одним из профсоюзов, подвергшихся немедленной чистке, стал Окружной совет цементников и бетонщиков — региональный административный орган, который возглавлял осужденный Ральф Скопо из печально известного «Бетонного клуба». Федеральные судьи санкционировали смещение заместителей Скопо и назначили наблюдателя, который должен был контролировать профсоюз в течение четырех лет, пока не будут проведены честные выборы. Должностные лица совета и его главной дочерней организации, контролируемой мафией, Local 6A, ушли со своих высокооплачиваемых постов вместо того, чтобы отвечать на вопросы обвинителей и рисковать лжесвидетельствовать в предварительных показаниях под присягой. Больше всего они боялись допроса: Знали ли они кого-нибудь, кто был членом «преступной семьи Коломбо из Козы Ностра» и кто каким-либо образом участвовал или получал прибыль от цементного строительства в столичном регионе Нью-Йорка?» Очевидно, что молчание было самым безопасным курсом.

Лейтенант Ремо Франческини, нью-йоркский детектив, закаленный двадцатипятилетними разборками с мафиози, был уверен, что нью-йоркские семьи не собираются капитулировать из-за вердиктов Комиссии. Он отметил, что исторически пять боргатов умели приспосабливаться к меняющимся условиям. Все последние дела показали, что правоохранительные органы могут внедриться в высшее руководство с помощью информаторов и «жучков». Новые боссы, вероятно, постараются еще больше изолировать себя от нас, сократив контакты с подчиненными, включая капо. Несмотря на то, что произошло, они еще далеко не закончили».

28. Переломный момент

В конце 1980-х годов прокуроры мафии были единодушны в том, что постоянное тюремное заключение Толстяка Тони Салерно, Дакса Коралло и Кармине Змея Персико уничтожило огромный запас незаменимого опыта, контактов и знаний «мозгового треста» мафии. Долгосрочные связи Салерно и Коралло и их коррупционные манипуляции с бизнесменами, политиками и местной полицией не могли быть быстро повторены их преемниками. Но им было уже за семьдесят, и они, вероятно, были близки к тому, чтобы отойти в сторону и отказаться от власти, даже если бы не попали в ловушку расследования Комиссии. Оба умрут в тюрьме: Салерно — в возрасте восьмидесяти лет в 1992 году, а Коралло — в возрасте восьмидесяти семи лет в 2000 году. Подчиненному Коралло, Сальваторе «Тому Миксу» Санторо, тоже было семьдесят два года, когда он отправился в тюрьму до конца жизни. Единственный относительно молодой босс, получивший пожизненный срок, 53-летний Кармин Персико, стал более тяжелой жертвой для семьи Коломбо. Его приговор убрал с улиц и из высших советов мафии перспективного лидера, находившегося на пике своих возможностей.

Вслед за судебным процессом и после более тщательной интерпретации тысячи часов магнитофонных записей, полученных в ходе расследования, юристы и ученые задались вопросом об истинных размерах полномочий Комиссии и ее реальных полномочиях. Джеймс Б. Джейкобс, профессор юридического факультета Нью-Йоркского университета и авторитетный исследователь мафии, заявил, что из представленных на суде доказательств остается неясным, насколько широким был национальный охват Комиссии и какими методами она принимала решения. Среди неразрешенных загадок, пишет Джейкобс, — то, как Комиссия приводила в исполнение свои решения и на каком основании могла вмешиваться во внутренние семейные споры.

Скептически настроенные адвокаты защиты, такие как Ричард А. Ребок, представлявший интересы членов преступной семьи Гамбино, порицали обвинение за то, что оно якобы преувеличивало значение Комиссии как контролирующей мафию клики в 1980-х годах. «Теория правительства о том, что Комиссия могла диктовать семьям, что можно делать, а что нельзя, фактически неверна. Это была свободная конфедерация, место встречи для разрешения споров, а не правящий орган».

Раскрытие секретов мафии усугублялось тем, что после суда появились доказательства, которые противоречили утверждениям обвинения о том, что глава семьи Дженовезе Тони Салерно был арестован в 1985 году. Вскоре после суда над Комиссией ближайший доверенный Салерно, Винсент «Рыба» Кафаро, «перевернулся» — стал свидетелем обвинения, после того как ему были предъявлены обвинения в рэкете. Хотя Салерно представлял банду Дженовезе на заседаниях Комиссии, Кафаро рассказал, что Толстый Тони никогда не был крестным отцом семьи и что настоящие боссы использовали его в качестве фигуранта, чтобы отвлечь внимание правоохранительных органов от себя. (Даже если обвинение ошибалось в оценке Салерно, это все равно было недостаточным основанием для отмены приговора. Он был признан виновным в конкретных преступных деяниях и не был привлечен к суду по обвинению в том, что он был крестным отцом Дженовезе).

Тревожные откровения Кафаро отражали постоянный туман, который омрачал большую часть деятельности мафии. Оставались секреты, которые ФБР и другим следователям было трудно расшифровать из завуалированных разговоров, подслушанных с помощью электронного наблюдения, и из информации, полученной от информаторов низкого ранга. Бойцы и пособники мафии часто сами оставались в неведении относительно фундаментальных фактов, касающихся их собственных семей. Уильям Пеллегрино Масселли, более известный как «Мальчик-мясник», хотя и был связан с рэкетирами в Бронксе на протяжении десятилетий, до середины пятидесятых годов не знал, как называется его боргата. В офисе Масселли был установлен жучок ФБР в рамках расследования его связей с угоном самолетов, сделками с наркотиками и возможной фальсификацией тендера на строительство метро. Подслушивая, агенты услышали, как Масселли, достаточно интеллигентный владелец автотранспортной компании, сказал приятелю-мафиози, что прочитал в газете статью, в которой назывался умник, который был его мафиозным куратором. «Боже, я не знал, что мы принадлежим к семье Дженовезе», — сказал удивленный Масселли. Еще один пример того, как мало уличные дельцы могут знать о своих собственных организациях, прозвучал из уст Винни ДеПенты, мелкого игрока в азартные игры и бывшего подражателя Бонанно. В начале 1980-х годов ФБР провело в Маленькой Италии операцию по раскрытию компании, занимавшейся импортом макарон. Поддельной компанией управлял ДеПента, который перешел на сторону правительства и стал платным информатором после того, как попал в опасные для жизни неприятности с ростовщиками Бонанно. Рассчитывая на то, что хищные мафиозные связи ДеПенты будут навещать его в компании D&M Pasta Company, ФБР спрятало видеокамеры и жучки, чтобы записывать уличающие разговоры.

Мафиози не удалось заманить ни одного крупного мафиози, но он заманил в ловушку исполнителя Коломбо по имени Фрэнки «Зверь» Фаланга, который сообщил ДеПенте, что тот будет «принадлежать» Коломбо, защищая его от варваров Бонанно в обмен на вознаграждение и перспективу развития его макаронного бизнеса.

Взяв ДеПенту под свое крыло, Фаланга счел своим долгом просветить его в вопросах истории мафии. Несмотря на неправильную жизнь, проведенную в кругу «крутых парней», ДеПента был совершенно не осведомлен о генеалогии мафии. Фрэнки Зверь проследил корни своей преступной семьи, которая теперь контролировала ДеПенту, до знаменитого Джо Профачи, одного из пяти крестных отцов-основателей в 1931 году. Кроме того, Фаланга хвастался, что был водителем и телохранителем Джо Коломбо. В рамках вводной части Фаланга отметил, что нынешним действующим боссом Коломбо является престарелый капо Томми ДиБелла, который замещает Кармине Персико. Перечисление профессором Фалангой имен и лидеров боргаты оставило студента ДеПенту в недоумении. ФБР записало этот обмен мнениями в стиле Аббата и Костелло «кто первый».

Фаланга: «У каждого есть семья, верно? У Дибеллы есть семья, верно?»

Депента: «Верно».

Фаланга: «У него есть семья Профачи. А у Бонанно есть этот парень. А у другого парня — тот парень. И еще одна команда. Понятно?»

Депента: «Я думал, что Дибелла — это Коломбо».

Фаланга: «Это Коломбо».

Депента: «Профачи?»

Фаланга: «Точно».

Депента: «Профачи-Коломбо — это одно и то же?»

Фаланга: «Профачи — это все одно, это все одно. Это все одно».

Фрэнки-зверь, измученный работой по разъяснению происхождения боргаты своему запутавшемуся новому соратнику, перешел к сути своего плана по использованию макаронной компании в качестве прикрытия для деятельности мафии.

Фаланга: «Ты ведь знаешь, в чем суть игры, Винни?»

Депента: «Да, в чем?»

Фаланга: «Делать гребаные деньги, вот что».

Комические моменты предоставили Мясник Масселли, жестокий исполнитель Фрэнки Фаланга и шпион ФБР Винни ДеПента, но деятельность этой троицы показала, что завеса секретности и невежества в низших звеньях мафии все еще сохраняется, чтобы прикрыть капо и лидеров. Масселли и Фаланга были далеки от центров власти мафии, и информация, полученная при их расследовании, не позволила ФБР оценить сильные и слабые стороны их семей.

Более поздняя информация, полученная бюро, показала, что дело Комиссии почти не повлияло на разносторонние незаконные операции большинства нью-йоркских мафиози. Несмотря на убийство Пола Кастеллано и обвинительные приговоры Тони Салерно, Дакса Коралло и Кармине Персико, бизнес в каждой банде продолжал идти полным ходом, а сменщики заполняли бреши, оставленные ушедшими лидерами и их пособниками. Такое процветание можно было поставить в заслугу гениальному организационному плану Козы Ностра, разработанному Лаки Лучано в 1931 году. Пятьдесят пять лет спустя наследие Лучано позволило каждой семье сохранить в целости и сохранности свой стол организации. На исходе 1980-х годов казалось, что грабежу пяти семей не будет конца.

Неизменными источниками дохода для каждой боргаты были азартные игры и ростовщичество. Букмекерские конторы для ставок на спорт и игры с числами также гарантировали огромные прибыли. Точные цифры никогда не будут подсчитаны, но исследователи азартных игр считают, что мафиозные букмекеры получали не менее 15% от общей суммы ставок, сделанных бетторами. Конечно, существовали накладные расходы на содержание сотрудников и аренду помещений для приема телефонных ставок, но прибыль, как и все мафиозные барыши, не облагалась налогами. Игра Суперкубка Национальной футбольной лиги — самое яркое свидетельство того, какие богатства мафии могут принести азартные игры. Согласно исследованию, проведенному в начале 1990-х годов Бюро по борьбе с организованной преступностью Департамента полиции Нью-Йорка, на Суперкубок ежегодно ставилось более 1 миллиарда долларов в букмекерских конторах, контролируемых мафией в городе и пригородах, включая Нью-Джерси, Лонг-Айленд и Коннектикут. На одной игре и за один день пять семей получили прибыль в размере 15% — 150 миллионов долларов. Один из самых предприимчивых капо Гамбино и букмекеров, Джон «Красавчик Джек» Джордано, создал сеть из сорока пунктов приема ставок на спорт, которые только в год приносили более 300 миллионов долларов, говорится в судебных документах.

Ростовщичество — симбиотический партнер игорных операций. Никто из здравомыслящих людей не отказывается от услуг букмекера. У компульсивных бетторов, задолжавших букмекеру, часто есть возможность получить быстрые деньги только у ростовщика. Большинство ростовщиков предлагают два вида ростовщических кредитов: «нокдаун» и «вигориш», «виг» или «сок». Говард М. Абадински, профессор уголовного правосудия и юридических наук Университета Святого Иоанна в Нью-Йорке, специалист по финансовой тактике мафии, говорит, что «нокдаун» — разновидность кредита, изобретенного в 1930-х годах Томми «Трехпалым Брауном» Луккезе, — требует определенного графика погашения основной суммы и процентов — как и законный кредит, но по астрономической цене. Каждую неделю должник должен отдавать шесть долларов за каждые пять долларов займа; проценты в один доллар — это виг или сок до полного погашения основной суммы. Абадински установил, что кредит в 1000 долларов можно погасить четырнадцатью еженедельными платежами по 100 долларов, что в общей сложности составит 1400 долларов.

Временных ограничений по «прямому вигоришному» кредиту нет. Проблемы быстро возникают, если должник пропускает еженедельный платеж. За просрочку платежа виг усугубляется, и еженедельные процентные платежи увеличиваются без уменьшения основной суммы долга. Проценты по первоначальному займу в 100 долларов составляют 20 долларов за первую неделю. При пропуске крупных платежей проценты резко возрастают с 20 долларов за первую неделю до 107 долларов через четыре недели — за один еженедельный процентный платеж больше, чем стоимость первоначального кредита.

Процентные ставки ростовщиков в Нью-Йорке обычно варьировались от 2-5% в неделю до более 100% в год, когда учитывались просроченные платежи. Огромные прибыли были продемонстрированы преступной семьей Коломбо в середине 1980-х годов, которая расширила круг своих клиентов от зависимых игроманов и рабочих до бизнесменов, внезапно оказавшихся в затруднительном положении и не имеющих возможности получить законный кредит. Коломбо использовали обычные методы мошенничества, но в более широких масштабах. Мафиози создали фальшивую кредитную компанию с впечатляющим названием Resource Capital Group и, используя свои возможности и связи, подключили два профсоюза рабочих, чтобы субсидировать компанию, предоставив 1,2 миллиона долларов в качестве капитала для ростовщических займов. Один заемщик был вынужден выплачивать 14 000 долларов в неделю по кредиту на 685 000 долларов. Другой заплатил 50 000 долларов за три месяца по кредиту в 400 000 долларов.

На пике своей деятельности Коломбо вымогали около 40 000 долларов в неделю у пятнадцати бизнесменов, попавших в их лапы. Когда ФБР разоблачило эту группировку, агенты назвали ее «супероперацией Шейлока». По словам заемщиков, их запугали, заставив вносить непомерные платежи после того, как они узнали, что кредитная компания является прикрытием мафии, и ознакомились с ростовщическим девизом мафии: «Ваше тело — залог».

Семейные боссы, другие члены иерархии и капо традиционно получали прибыль от ростовщичества, не утруждая себя тяжелой работой. Они выдавали солдатам 100 000 долларов или больше и взимали с них один пункт — один процент — за гарантированный доход не менее 1000 долларов в неделю. Любую сумму, которую солдаты начисляли сверх одного процента, они клали себе в карман.

«Босс ничего не делает, — отмечает детектив-лейтенант полиции Ремо Франческини. «Он кладет миллион долларов на улицу и получает полмиллиона процентов каждый год, деньги поступают к нему каждую неделю. Если по какой-то причине они не поступают, у солдата проблемы, и он собирается получить эти деньги любым способом. Вот что делает мафию богатой. Это самая настоящая финансовая пирамида».

К 1990-м годам ФБР и следователи штата имели досье примерно на 1200 солдат, действовавших в районе Нью-Йорка. К концу века мафия могла выставить в Нью-Йорке объединенную армию, насчитывающую почти восемь тысяч мафиози и подельников, участвующих в различных незаконных авантюрах. По сравнению с новыми изощренными схемами старые добрые приемы, букмекерство и ростовщичество, были для боссов мелочью.

В 1990 году каждая из пяти семей имела свои особенности и потенциал роста. Некоторые из их видов деятельности были совместными предприятиями.

Гамбино, крупнейшая в стране семья мафии, насчитывающая более четырехсот бойцов, играла важную роль в преступлениях, связанных с:

Коррупция на набережных Бруклина и Стейтен-Айленда с помощью чиновников из профсоюза грузчиков; выплаты в строительной отрасли через прямые связи с профсоюзом командных рабочих; откаты от сетей супермаркетов Key Foods и Waldbaum за мягкие профсоюзные соглашения; обдираловка бензиновых налогов; выплаты от компаний Швейного центра за трудовой мир и быстрые грузоперевозки.

Томас Гамбино, сын покойного дона Карло и сам капо Гамбино, контролировал большую часть жизненно важной сети грузоперевозок в Швейном центре и накопил личное состояние в 75 миллионов долларов на банковских счетах, в акциях и облигациях. Согласно анализу, проведенному окружной прокуратурой Манхэттена, завышая транспортные и производственные расходы, семья Гамбино начисляла потребителям 3,50 доллара на каждые 100 долларов покупки одежды. Одной из самых продуктивных операций семьи, совместно с боргатой Дженовезе, было установление цен на вывоз нежилого мусора из офисных зданий, фабрик и магазинов. Управляемые мафией ассоциации частных перевозчиков мусора были картелями с фиксированными ценами, и клиенты были лишены возможности выбирать перевозчика. Эта система завышала расходы на 400 миллионов долларов в год, причем большая часть завышенных цен оставалась у членов Гамбино и Дженовезе и их подельников.

Еще одна строительная линия — также практиковавшаяся Дженовезе — солдаты Гамбино вымогали у компаний деньги за защиту от демонстраций и остановки работ фиктивными группами активистов движения за гражданские права. Синтетические «общественные коалиции» сотрудничали с мафией, устраивая пикеты и преследуя подрядчиков, требуя увеличения числа чернокожих и латиноамериканцев. Затем в дело вступали мафиози, которые обещали подрядчикам, что у них хватит сил прекратить протесты, и платили им тысячи долларов, чтобы те прекратили демонстрации. За свои услуги организаторы коалиции обычно получали от подрядчиков взятки в размере до 1000 долларов в неделю; прибыль Гамбино была гораздо больше — до 100 000 долларов за один проект.

Организованная проституция больше не была респектабельным ремеслом для мафиозных предпринимателей, но секс-индустрия приносила прибыль Гамбино. Роберт ДиБернардо, обходительный, безупречно одетый капо, владел компанией Star Distributors, крупнейшим оптовым продавцом порнографии в Нью-Йорке. В 1980-х годах антипорнографические законы, которые больше не действовали, превратили нелегальную продажу порножурналов и фотографий в большой подпольный бизнес. ДиБернардо также был партнером Show World Center на Таймс-сквер, одного из самых прибыльных в городе магазинов видеопорно и стриптиза.

Считалось, что «Дженовезе», насчитывающие не менее трехсот идентифицированных бойцов, были более состоятельными, чем «Гамбино». Помимо того, что вместе с Гамбино они расправились с городским частным рэкетом по вывозу мусора, основные интересы Дженовезе были сосредоточены на трудовой и промышленной наживе. При содействии чиновников из профсоюзов команчей и грузчиков семья вымогала откупные у судоходных и стивидорных компаний в Нью-Джерси и на Манхэттене. Плата за шантаж была единственным способом для компаний избежать дорогостоящих остановок работы. Благодаря связям семьи с профсоюзом плотников она занимала ключевую позицию в получении откупных от крупных подрядчиков, занимающихся возведением сухих стен и строительством. Другая уловка — попустительство профсоюзу плотников — позволила Дженовезе получать взятки от организаторов выставок, подрядчиков и экспонентов в конференц-центре Javits в обмен на трудовой мир. Семья также пристроила десятки мафиози в центр за неявку на работу. (У Гамбино был более мелкий вымогательский рэкет, основанный на контроле над местным отделением профсоюза, которое работало там же).

О широте влияния боргаты Дженовезе в строительной отрасли свидетельствует наем соратника семьи, Майкла Дж. Крими, в качестве главного консультанта по трудовым вопросам Управлением Бэттери Парк Сити штата, когда в 1980-х годах оно осуществляло миллиардную программу развития. Крими был назначен, несмотря на предупреждения мафиозных следователей о том, что он связан с солдатами Дженовезе и профсоюзом кровельщиков, который федеральные власти назвали мафиозным. Крими имел судимость за ростовщичество, которая была отменена после апелляции, и был оправдан по обвинению в участии в убийстве ростовщика.

На оживленном Фултонском рыбном рынке города банда Дженовезе была доминирующей силой с 1930-х годов. С помощью силовых приемов и угроз семья обогащалась на крупнейшем в стране оптовом рыбном рынке, валовой объем продаж которого ежегодно составлял около 1 миллиарда долларов. Головорезы Дженовезе процветали, контролируя разгрузку и погрузку рыбы и морепродуктов, а также предоставляя права на парковку. Откупные поступали от рыботорговцев, поставщиков и клиентов, чьи средства к существованию зависели от оперативной обработки скоропортящихся продуктов, которые не стоили ничего, если их не продать быстро.

Пока Толстяк Тони Салерно сидел в тюремной камере, его брат Чарльз «Спид» Салерно приносил семье незаконные доходы с 1200 частных парковок и гаражей города. Будучи главой профсоюза 272, представлявшего интересы работников гаражей, Спид Салерно занимался передачей откупных от работодателей. (Позже его обвинили в получении взяток на сумму около 300 000 долларов за контракты, которые позволяли снизить уровень заработной платы).

Не рискуя ни одной ставкой в казино Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, семья Дженовезе оказалась в большом выигрыше. В союзе с филадельфийской мафией нью-йоркские лидеры Дженовезе пополнили казну профсоюза, представлявшего интересы работников казино, — 54-й местной организации профсоюза работников гостиниц и ресторанов и барменов. Стратегически важные чиновники этого профсоюза были сообщниками мафии, которые в сговоре с филадельфийской и дженовезовской группировками занимались мошенничеством, вытягивая из профсоюза взносы, а также пенсионные и медицинские планы.

Религия была еще одной прибыльной сферой для Дженовезе. На знаменитом туристическом празднике Сан-Дженнаро, ежегодно проводимом в Маленькой Италии, банда Дженовезе выбивала с торговцев деньги за право установить киоски с едой и сувенирами. Мафиози также организовывали незаконные азартные игры и бессовестно похищали тысячи долларов в виде пожертвований в местную церковь от посетителей фестиваля, которые прикрепляли купюры к статуе Святого Дженнаро.

Луккезе, имевшие около двухсот подручных, преуспели в трудовом рэкете. Манипулируя профсоюзами в аэропортах имени Джона Кеннеди и Ньюарка, они получали системные отступные от компаний, занимающихся грузовыми авиаперевозками, за право использовать более дешевую не профсоюзную рабочую силу и заключать выгодные коллективные договоры за счет работников профсоюзов. Аналогичным образом, контроль семьи над несколькими профсоюзами маляров, сантехников и плотников позволял ей получать от строительных компаний выплаты по заниженным ценам. Обычный платеж составлял 100 долларов за каждого работника, не состоящего в профсоюзе, которого разрешалось нанимать «не по правилам», что резко снижало почасовую оплату труда и освобождало подрядчиков от обязательных взносов в пенсионные и медицинские фонды профсоюза.

Стратегические рабочие места в компаниях, занимающихся авиаперевозками, обеспечивали золотую информацию для обычных преступлений — угонов грузов за пределами аэропортов и краж в складских помещениях. Ежегодно в аэропорты и из них перевозилось грузов на сумму более 350 миллионов долларов, что было заманчивой целью для ловкачей Луккезе. Получив информацию от сотрудника аэропорта Кеннеди, банда Луккезе в декабре 1978 года совершила одно из крупнейших в стране ограблений. Бандиты одолели охранников и похитили около 5 миллионов долларов наличными и 875 тысяч долларов драгоценностями из легко взломанного сейфа в складском терминале авиакомпании Lufthansa.

В 1980-х годах Луккезе, в основном вместе со своими партнерами из Дженовезе, занимались строительным бизнесом, подтасовывая тендеры на общую сумму почти 150 миллионов долларов на замену окон в городских жилых комплексах. Позднее прокуроры заявили, что эти сделки значительно завышали стоимость и приносили мафиозным семьям «десятки миллионов долларов» в виде откатов от компаний, получавших контракты. По взаимному соглашению с Гамбино высшие руководители Луккезе создали и управляли единственными в Гармент-центре компаниями по перевозке грузов. Эта монополия позволяла двум семьям контролировать стоимость грузоперевозок и косвенно увеличивала накладные расходы и потребительские цены на платья, костюмы и другую одежду по всей стране.

Важное направление рэкета существовало в двух крупнейших городских газетах, The New York Times и New York Daily News, которые гордились своими репортажами о проникновении мафии в другие районы. Благодаря влиянию в профсоюзе разносчиков газет и почты семья получала работу без предъявления претензий, занималась букмекерством и ростовщичеством на газетных фабриках, а также воровала и перепродавала экземпляры газет.

Основную часть своих незаконных доходов Коломбо, насчитывавшие от 100 до 125 солдат, получали в основном за счет краж бензина и традиционных методов букмекерства и ростовщичества. Они имели меньшую, чем Гамбино и Луккезе, долю в откупах за защиту от компаний Швейного центра, сопротивляющихся попыткам объединения в профсоюзы. Однако семья соперничала с Гамбино в получении куска легких денег от перевозки городских школьников. Обе семьи были тайными партнерами в десяти бруклинских компаниях по перевозке школьников, которым таинственным образом удавалось получать ежегодные контракты на сумму около 40 миллионов долларов без необходимости участвовать в конкурентной борьбе с другими компаниями. Одной из компаний мафии, отвечавшей за перевозку детей, руководил профессиональный киллер Роберт Беринг, который спустя годы узнал, что мудрецы и сообщники возглавляли два профсоюза, представлявших водителей всех городских школьных автобусов.

Новаторский капо Майкл Францезе вывел семью на новую арену, нажившись на спорте и развлечениях. Он стал тайным партнером в агентстве, которое представляло интересы спортсменов и деятелей шоу-бизнеса. Опираясь на присущий клиентам страх перед мафией, агентство использовало свои связи в Коломбо, чтобы заставить их подписать контракт.

Торговля наркотиками — всегда франшиза Коломбо — становилась все более важным ресурсом для лидеров семьи после того, как иссякла денежная река от «Бетонного клуба». Еще одним новшеством стало создание финансового канала в Лас-Вегас. Через команду, возглавляемую известным капо, Чарльзом «Чарли Мусом» Панареллой, режим наживался на ростовщичестве в Лас-Вегасе и содержал бордели — практика, которой избегали другие нью-йоркские семьи.

Бонанно, измученные десятилетиями внутренних неурядиц и катастрофическим проникновением агента ФБР Джозефа Пистоне, были самой маленькой и слабой из пяти семей, насчитывая около 100 бойцов. Основными направлениями деятельности семьи были сделки с наркотиками, которыми занимались в основном зипы, сицилийское крыло семьи, а также букмекерство и ростовщичество. Трудовой рэкет сводился в основном к откупам и неявке на работу, полученной благодаря влиянию в профсоюзе разносчиков газет в самой маленькой из трех ежедневных городских газет — «Нью-Йорк пост». Ветеран Бонанно и сотрудник «Пост» Альфред «Эл Уокер» Эмбаратто раздавал мафиози фантомные задания и контролировал ростовщичество и букмекерские операции в редакционном зале и на погрузочных площадках. Эмбаратто также руководил ежедневной кражей десяти тысяч экземпляров «Пост» по цене 50 центов и продавал их по 20-30 центов дилерам новостей. (В целом кражи Бонанно и Луккезе и другие операции с тремя крупными городскими газетами, в основном с «Пост», приносили мафии около 5 миллионов долларов в год).

Еще одним новшеством Бонанно стала установка нелегальных автоматов для видеопокера в соседних магазинах в Бруклине, Квинсе и Стейтен-Айленде. Вдохновителем этого предприятия стал консильери семьи Энтони Сперо, чьи гориллы размещали игровые автоматы в бакалейных лавках, ресторанах, магазинах сладостей и бубликов, а выручку делили пятьдесят на пятьдесят с владельцами. Тем не менее к 1990 году «боргата Бонанно» казалась блеклой тенью той обширной империи, которую создал Джо Бонанно, ее первый крестный отец.

Самый известный окружной прокурор Нью-Йорка, манхэттенский прокурор Роберт Моргентау, откровенно оценил крепкое здоровье объединенных семей Коза Ностра. Только из строительной и швейной отраслей мафиози ежегодно извлекали «многомиллионные суммы», заявил Моргентау в 1990 году на неофициальном обзоре «Состояние мафии». «Они обложили регион невидимым налогом, — утверждал он. — То, что они делают, напрямую выливается в высокие цены на такие базовые вещи, как одежда, стоимость квартиры и офиса, и не позволяет легальным предприятиям приходить сюда или оставаться здесь».

В последнее десятилетие двадцатого века в каждой из пяти семей появились новые лица и третье поколение американских мафиози, которые контролировали или стремились контролировать каждую из них. Последняя партия мафиози была знакома с теми подводными камнями, которые погубили предыдущее поколение донов: Пол Кастеллано, Антонио Коралло, Энтони Салерно, Филипп Растелли и Кармине Персико. Аресты и судебные процессы по РИКО над старыми крестными отцами стали переходным этапом для Козы Ностра. Хотя эта борьба закончилась для мафии сокрушительным поражением, процесс Комиссии заранее показал новому правящему поколению основные тактики правоохранительных органов, которые будут применяться против них.

Агенты ФБР и прокуроры открыто заявляли, что их блицкриг не закончится с вердиктом Комиссии. Они намеревались уничтожить оставшиеся центры власти мафии тем же оружием, которое использовалось против предыдущего поколения. РИКО станет главным инструментом правительства для устранения последней коалиции боссов и их ближайших приспешников. Для уничтожения новых режимов агенты будут опираться на проверенные методы — на сыпь информаторов, нарушающих клятву омерты, на электронные жучки и прослушки. «Наша задача — низвести семьи до уровня уличных банд, какими они были шестьдесят или семьдесят лет назад», — уверенно заявлял Уильям Ю. Доран, руководитель нью-йоркского уголовного отдела ФБР. — Мы не намерены отступать сейчас и давать им шанс возродиться».

Вынося пожизненные приговоры на процессе Комиссии, судья Ричард Оуэн подчеркнул, что суровые сроки должны были послужить мощным сдерживающим сигналом для мафиози, надеющихся стать преемниками заключенных лидеров. В случае поимки и осуждения новые доны наверняка знали, какие драконовские последствия их ожидают. Будущее нью-йоркских семей и, по сути, американской мафии находилось в руках четырех амбициозных мафиози, возглавлявших возрожденные банды: Джон Готти (Гамбино); Винсент Джиганте (Дженовезе); Энтони Кассо (Луккезе); Джозеф Массино (Бонанно); и, как ни странно, один из осужденных крестных отцов Комиссии, Кармине Персико. Несмотря на тюремное заключение, Персико отказался отказаться от власти в семье Коломбо. Мафия современной эпохи находилась на переломном этапе, и эти пять человек должны были стать ее спасителями или погубить ее.

29. Заклинатель змей

В подпольном братстве Коза Ностра Кармине Джозеф Персико вызывал либо безоговорочную преданность, либо враждебность. Его угрюмый характер вызывал противоречивые прозвища: ласковое «Джуниор» у его очарованных сторонников и уничижительное «Змей» у его недоброжелателей. Он родился 8 августа 1933 года и вырос в бруклинских районах Кэрролл-Гарденс и Ред-Хук, населенных в то время в основном итальянскими и ирландскими семьями из рабочего класса. В отличие от большинства цветущих хулиганов своего поколения, Персико рос в комфортных условиях. В годы депрессии почти каждая семья в районе, где жил Персико, едва сводила концы с концами, а кормильцы отчаянно пытались найти работу в близлежащих доках или на заводах. Отец Персико, Кармин-старший, получивший лучшее образование, чем большинство его соседей, работал стенографистом в престижных юридических фирмах Манхэттена и даже в тяжелые времена приносил домой еженедельную зарплату. Мать мальчика, бывшая Сьюзан Плантамура, была волевой женщиной, которая старалась держать под контролем Кармине и его братьев и сестер: старшего Альфонса, младшего Теодора и сестру Долорес.

Этот район был идеальной территорией для мафиозных группировок, в частности для организации Джо Профачи. Молодежь привлекали толстосумы с крупными капиталами, которые после обеда пили кофе и играли в карты в притонах мафии, ошибочно называемых «социальными» или «спортивными» клубами. Братья Персико, начиная с Альфонса, за которым последовали Кармин и Теодор, присоединились к поклонению соседских мафиози.

В шестнадцать лет Кармине, несмотря на возражения родителей, бросил школу. Он уже был известен полиции как один из лидеров «Гарфилдских мальчиков», уличной банды, вооруженной ножами, дубинками и пистолетами-молниями — примитивным однозарядным оружием, которое часто тайно изготавливали в школьных мастерских для диких схваток с конкурирующими бандами и для вымогательства денег у беззащитных одноклассников. В марте 1951 года, в возрасте семнадцати лет, Кармин был арестован за смертельное избиение другого подростка во время драки в Проспект-парке. Это было его первое уголовное преступление, и, когда обвинения с него были сняты, его уличная репутация смельчака укрепилась. Капо Профачи, Фрэнк «Фрэнки Шот» Аббатемарко, распознал в Персико потенциал преступного мира, хотя худой подросток ростом в пять футов шесть дюймов едва ли походил на крутого силовика. Аббатемарко привлек Персико к работе в своих букмекерских и ростовщических конторах, а позже перевел его на кражи со взломом и угон грузовиков. Персико быстро продвигался по службе и в необычно раннем возрасте, в середине двадцатых годов, получил свою «пуговицу» в качестве человека в семье Профачи.

В 1950-х годах Персико набрал более дюжины арестов. В его послужном списке были почти все мафиозные дела: ставки на числа, игра в кости, ростовщичество, кражи со взломом, нападения, угоны, владение незарегистрированным оружием и преследование полицейского. Благодаря помощи политически связанных адвокатов семьи Профачи, которые знали, как манипулировать бруклинским уголовным судопроизводством, обвинения в тяжких преступлениях были сняты или сведены к мелким правонарушениям. Когда дела Персико доходили до суда, истцы и свидетели часто отказывались давать показания или находились за городом, что было частым явлением в мафиозных процессах. В результате Персико никогда не проводил в тюрьме больше двух недель; большинство его арестов заканчивались незначительными штрафами, эквивалентными обычным накладным расходам мафии.

В самом начале своей карьеры Персико сблизился с тремя другими молодыми бруклинцами из банды Профачи — парнями Галло, Крейзи Джоуи, Ларри и Альбертом. Репутация Персико, склонного к насилию, резко возросла после шокирующего убийства босса мафии Альберта Анастазиа в 1957 году в парикмахерской манхэттенского отеля. Вместе с братьями Галло Персико был признан в преступном мире как исполнитель этого громкого убийства по просьбе их босса Джо Профачи и других лидеров мафии, возмущенных жаждой власти Анастазиа.

Конфликт охватил семью Профачи в 1959 году, когда был убит Фрэнк Аббатемарко, главарь команды Персико. Амбициозные Персико и Галло ожидали, что Профачи вознаградит их за контракт с Анастазиа и другие услуги, передав им огромный кусок бруклинского рэкета Фрэнки Шотта. Вместо этого Профачи раздал все ростовщические и номерные барыши Аббатемарко своим старшим дружкам. Разъяренные, братья Галло и Персико предприняли молниеносные похищения шурина и босса Профачи, Джо Маглиокко, и четырех его капо. Джо Валачи, первый боец мафии, публично отказавшийся от омерты, рассказал, что во время восстания Персико объяснил ему, что он и другие младотурки считали, что Профачи облагает их более высокими налогами с их незаконных доходов, чем это делали старшие мудрецы. В качестве примера жадности Профачи Персико рассказал Валачи, что однажды босс заставил его отдать 1800 долларов, полученных в результате ограбления на 2000 долларов.

Чтобы добиться освобождения своих пяти лейтенантов, Профачи быстро согласился на финансовые требования повстанцев. Как только люди были освобождены, Профачи отказался от сделки с повстанцами, и началась внутренняя борьба, впервые со времен Кастелламмарской войны 1930-х годов нью-йоркские мафиози «легли на матрасы». В период с 1961 по 1963 год по меньшей мере девять бойцов были убиты, еще трое исчезли и предположительно были убиты, а пятнадцать были ранены в ходе боевых действий, известных как «войны Галло».

Главным перебежчиком и двурушником в окопах Галло был Кармине Персико. Он вернулся в ряды Профачи вскоре после начала боевых действий. По словам Валачи, на решение Персико повлиял разговор по душам с недавно ушедшим в отставку мудрецом мафии Фрэнком Костелло, который убедил молодого мафиози, что его верность Коза Ностра должна лежать на его боссе, Профачи.

Значение Персико в войне стало очевидным утром 20 августа 1961 года. Сержант полиции, проводивший обычную проверку, зашел в затемненный бар Sahara Club в Южном Бруклине и наткнулся на двух мужчин, душивших веревкой третьего. Выбежав из клуба, двое нападавших пронеслись мимо сержанта и еще одного полицейского. Предполагаемой жертвой, едва дышавшей, был Ларри Галло. Полиция опознала Персико как одного из нападавших. Но, следуя кодексу омерты, Галло отказался произнести хоть слово против Персико, и обвинения в нападении с него и второго киллера были сняты.

Попытка ограбления Ларри Галло укрепила репутацию Персико в мафии за его двуличность и дала ему грубый прозвище «Змея». Сначала он дважды обманул Галло, присоединившись к силам Профачи, а затем заманил Ларри Галло в бар под предлогом, что тот снова переходит на сторону Галло и снова вступает в ряды Галло. Более того, было ясно, что Профачи дал Персико и его приятелям контракт на убийство братьев. Галлосы знали, как отомстить, и утром 19 мая 1963 года они нанесли ответный удар. Персико, находившийся в машине, был обстрелян из проезжавшего мимо пикапа. Пули пробили ему голову, а несколько пуль попали в левую руку и кисть. Его привезли в больницу скорой помощи, глаза опухли, лицо было залито кровью. На просьбу детектива назвать того, кто в него стрелял, Персико уставился в потолок и отрицательно покачал головой. Он никогда бы не нарушил омерту и не стал бы сотрудничать с полицией, даже если бы его собственная жизнь была в опасности.

Солдаты Персико были уверены, что стрелял Ларри Галло, которому едва удалось избежать удушения Кармине. Сторонники Персико преувеличили этот эпизод, чтобы подкрепить его репутацию крутого бойца, утверждая, что пуля пробила ему челюсть и что он выплюнул пулю. Хотя Персико преуменьшал свои раны, считая их простыми порезами бумаги, он действительно пострадал, так и не восстановив полностью левую руку.

Смерть Джо Профачи от рака в 1962 году дала Карло Гамбино и другим донам возможность вмешаться в «Войну Галло». Они заключили перемирие и положили конец насилию в 1963 году, поставив Джо Коломбо боссом старой банды Профачи. Заслуги Персико перед группировкой Профачи-Коломбо были вознаграждены повышением до капо. Бои закончились, наступали хорошие времена и новые грабежи. Персико был восходящей звездой, возглавляя банду Коломбо, в которую входили два его брата. Детективы стали узнавать от информаторов, что Кармине, которого несколькими годами ранее считали бандитом-наемником, теперь хорошо одет и нанимает других стрелков для выполнения грязной работы.

Над головой Персико висело лишь одно нерешенное дело, оставшееся с прежних времен: федеральное обвинение в том, что он участвовал в угоне грузовика с грузом белья на 50 000 долларов в Бруклине в 1959 году. Главным обвиняемым Кармине был Хью «Яблоко» Макинтош, его телохранитель и лучший партнер по преступлению. Физический контраст между двумя гангстерами был разительным. Стройный, как ствол дерева, Макинтош весом 250 фунтов и ростом 6 футов 5 дюймов возвышался над жилистым, 150-фунтовым Персико. Хотя Макинтош был верным приспешником Персико, его ирландское происхождение не позволяло ему стать полноценным человеком.

Обвинение в угоне самолета запутало Персико в залах суда на десять лет и стало одним из самых долгих федеральных дел, зарегистрированных в юрисдикции Восточного округа Нью-Йорка. В самом начале обвинители предложили Персико сделку. Признание вины стало бы для него первой судимостью за уголовное преступление, что привело бы к небольшому сроку заключения — около трех лет, и, возможно, к условно-досрочному освобождению через год. Высокомерно уверенный в себе, Персико отклонил предложение, уверенный, что с его ноу-хау в мафии и батареей дорогих адвокатов он снова сможет избежать законного наказания. Первый судебный процесс в 1961 году закончился присяжными. Через год его и Макинтоша признали виновными, но приговор был отменен в апелляции. Третий процесс был остановлен, когда Персико получил огнестрельное ранение. В 1964 году он был осужден во второй раз, но и это решение было отменено в апелляции. Присяжные на пятом процессе в 1968 году признали его и Макинтоша виновными, и этот приговор остался в силе. После трех лет долгих споров вердикты были окончательно подтверждены в 1971 году апелляционным судом. Вместо одногодичного соглашения о признании вины, от которого Персико отказался в 1960 году, он получил максимальный тюремный срок в четырнадцать лет; Макинтош получил шесть лет.

Не успел завершиться федеральный апелляционный процесс, как Персико, освобожденный под залог, вновь оказался в суде по другому обвинению в 1971 году. Окружная прокуратура Манхэттена выдвинула обвинения штата в том, что он создал многомиллионное ростовщическое предприятие. Тем временем хорошо задокументированное грязное прошлое Персико вызвало юридическую контроверзу. Судья штата закрыл судебный процесс для общественности и прессы. Судья Джордж Постел постановил, что газетные статьи о мафиозном прошлом Персико могут несправедливо повлиять на присяжных и поставить под угрозу его право на справедливый суд. Позднее Постел был строго наказан вышестоящим судом за нарушение конституционных прав общественности и новостных организаций на просмотр и освещение судебного процесса.

На закрытом судебном заседании в декабре 1971 года адвокаты Персико добились его оправдания по всем пунктам обвинения — десяти пунктам ростовщического сговора. Как и в большинстве других случаев его арестов, важный свидетель, на которого обвинение рассчитывало, чтобы уличить его в ростовщичестве, исчез сразу после начала процесса.

За полгода до суда по делу о ростовщичестве общее спокойствие семьи Коломбо было нарушено, когда Джо Коломбо был застрелен на митинге в защиту гражданских прав итало-американцев. Персико уже начал отбывать наказание за угон в январе 1972 года, и, поскольку парализованный Джо Коломбо был не в состоянии, старейшины семьи выбрали Томми ДиБеллу, опытного капо, в качестве временного босса. Тюрьма не помешала Персико сохранить влияние в своей преступной семье. Передавая указания через двух своих братьев и условно-досрочно освобожденного Хью Макинтоша, он организовал мощный блок в боргате. К концу 1970-х годов, хотя он все еще находился за решеткой, он был признан лидером семьи, а его официальное помазание состоялось только в ожидании его условно-досрочного освобождения.

Джо Канталупо, признанный ростовщик и соратник семьи Коломбо, ставший информатором ФБР в середине 1970-х годов, сообщил, что Кармине и его братья вырвали контроль у сыновей и партизан Джо Коломбо в неразберихе после покушения на Коламбус-Серкл. «Колесо повернулось, — сообщил Канталупо своим кураторам из ФБР. — Парни Коломбо теперь внизу, а Персико — наверху».

Канталупо уточнил, что в Бенсонхерсте и других бруклинских районах с многочисленным итало-американским населением ветвь семьи Персико вымогала деньги за защиту почти у каждого легального бизнеса — похоронных бюро, ресторанов, заведений общественного питания, швейных фабрик. «Они трясли людей, вселяли в них страх», — рассказывал Канталупо в интервью ФБР.

Досрочно освобожденный в 1979 году после двенадцатилетнего срока, сорокашестилетний Персико стал крестным отцом одной из самых процветающих и опасных преступных организаций Америки. Вернувшись домой, он жил со своей женой Джойс и тремя сыновьями и дочерью в Хемпстеде, пригороде Лонг-Айленда, где проживал средний класс. Его рабочим штабом был старый притон в Кэрролл-Гарденс под названием Nesta Social Club. За пределами Бруклина и Лонг-Айленда его обычно можно было найти в его вилле с девятью спальнями на пятидесяти девяти акрах земли на севере штата Согертис, Нью-Йорк, которую он назвал «Конная ферма Блю Маунтин Мэнор». Во время полицейского рейда на ферме вскоре после того, как Персико попал в тюрьму за угон самолета, были обнаружены запасы из 50 винтовок и 40 бомб.

К несчастью для освобожденного дона Кармине, его возвращение совпало с началом активного крестового похода ФБР против пяти нью-йоркских семей. Впервые бюро стало напрямую преследовать и следить за боссами мафии и их администрацией. В ноябре 1980 года агенты набросились на Персико, предъявив ему обвинение по двадцати шести пунктам в заговоре, в котором он участвовал из тюрьмы. Его подельник Хью Макинтош и его двоюродный брат Эндрю «Толстяк» Руссо, человек с большой буквы, пытались подкупить агента Службы внутренних доходов в 1977 и 1978 годах. Мафиози предлагали 250 000 долларов за досрочное освобождение Персико по приговору за угон самолета или за его перевод из федеральной тюрьмы строгого режима в Атланте в менее строгую тюрьму под Нью-Йорком. Они также хотели, чтобы агент налоговой службы уладил дела с налогами для избранной группы мафиози из Коломбо. Агент работал в режиме «стинг», и люди Персико не только сами попали в ловушку, но и уличили его в тайно записанных разговорах с якобы коррумпированным агентом.

Освобожденный под залог в 250 000 долларов по делу о взятке и заговоре, Персико столкнулся с умножением своих юридических проблем, на этот раз из-за своего старшего брата, Альфонса «Алли Боя». В поисках Алли Боя, который вышел под залог по обвинению в рэкете, федеральные маршалы случайно сорвали встречу, которую Кармине проводил в Бруклине с другими лидерами мафиозных семей в мае 1981 года. Алли Бой на встрече не присутствовал, но Кармину было предъявлено еще одно серьезное обвинение: нарушение условий условно-досрочного освобождения из-за связи с известными преступниками.

Не имея возможности увильнуть от двойного обвинения, Персико впервые в жизни пошел на сделку о признании вины. Одетый в модный черный костюм-тройку, белую рубашку и узорчатый галстук, он признал себя виновным по одному пункту в сговоре с целью дачи взятки и препятствовании правосудию в ходе расследования деятельности налоговой службы. Отказавшись от пяти других пунктов обвинения, прокуроры избавили его от пятнадцатилетнего срока, который он получил бы, если бы был признан виновным на суде. Вместо этого он получил максимум пять лет, которые должны были идти параллельно с четырехлетним сроком за нарушение условий условно-досрочного освобождения.

Это выглядело хорошей сделкой в марте 1984 года, когда он вышел на свободу, отсидев менее трех лет за взяточничество в налоговой службе и нарушение условий условно-досрочного освобождения. Чего он не ожидал, так это следующего шага правительства. Еще до его выхода из тюрьмы ФБР и федеральные прокуроры надвигались на него по двум направлениям: обвинение в РИКО с указанием на то, что он является главой семьи Коломбо, и его соучастие в деле Комиссии. Через семь месяцев после второго освобождения из тюрьмы Персико узнал, что его голова снова на волоске, когда один из сотрудников правоохранительных органов передал новость о его предстоящем аресте в газету New York Post. За несколько дней до того, как были оглашены первые обвинительные заключения по делу о рэкете, в которых Персико обвинялся как босс Коломбо, он исчез вместе со своим подчиненным, Дженнаро Джерри Ланг Ланджеллой.

Дэймон Тейлор, руководитель отдела ФБР по борьбе с Коломбо, вскоре нашел Ланджеллу в Бруклине, переодетого бородачом, после того как информатор сообщил ему о его местонахождении. Персико оказался более скользким, и в итоге ему удалось стать единственным боссом мафии, когда-либо входившим в список десяти самых разыскиваемых преступников ФБР. Четырехмесячная охота закончилась, когда Фред ДеКристофер, родственник Персико и впоследствии свидетель по делу Комиссии, раскрыл его убежище: дом ДеКристофера в Вантах, Лонг-Айленд. Страховой агент, ДеКристофер был знаком с семьей Коломбо благодаря браку с Кэтрин Руссо, двоюродной сестрой Персико. Брат его жены, Энди «Толстяк» Руссо, был не только двоюродным братом Персико, но и капо высшего эшелона Коломбо.

ДеКристофер рассказал ФБР, что в начале своего брака он близко и с ужасом увидел своего шурина. Однажды вечером в ресторане Руссо вдруг стал раздражать третий мужчина за их столиком. Схватив вилку, он приставил ее зубцы к белку правого глаза мужчины, шипя: «Слушай, когда я говорю тебе что-то сделать, ты это делаешь, ясно, придурок?». Когда перепуганный мужчина судорожно подал сигнал о том, что он подчиняется, Руссо прорычал: «В следующий раз, когда ты облажаешься, я воткну эту вилку прямо в твой гребаный глаз».

Позже тем же вечером Руссо с гордостью объяснил ДеКристоферу свой способ действий. «Если они боятся тебя, Фредди, они будут лизать твою руку или целовать твои ноги. Они будут уважать тебя. Я гангстер, понимаешь, Фредди? Я могу лгать, могу обманывать и могу убивать».

Спасаясь от ареста по обвинению Комиссии и семьи Коломбо, Персико три месяца прятался в доме ДеКристофера. Он рассчитывал, что верность его семьи защитит его, но ДеКристофер оказался тем родственником, который предал его.

Днем 15 февраля 1985 года агент Тейлор набрал номер ДеКристофера на мобильном телефоне возле дома ДеКристофера на Лонг-Айленде. «Я хотел бы поговорить с мистером Персико», — сказал агент, когда ДеКристофер, ожидавший звонка, ответил на звонок. Держа трубку, Персико прорычал: «Кто это?». Следователь с мягким голосом ответил: «Это ФБР. Мы окружили дом. Выходите с поднятыми руками».

Персико, который спал на чердаке, вышел с поднятыми руками. Вместе с ним вышел еще один беглец — капо Доминик Донни Шакс Монтемарано. Благодаря прослушке телефона ДеКристофера ФБР узнало, что Монтемарано был приглашен на обед с боссом, и агенты приурочили рейд к его поимке. Оба гангстера были безоружны. По дороге в штаб-квартиру ФБР на Манхэттене Персико казался невозмутимым и отпускал легкомысленные шутки в адрес агентов. Он даже дал автограф Тейлору на плакате ФБР «Самый разыскиваемый» со своей фотографией на видном месте.

Суд над семьей Коломбо по делу РИКО в 1986 году стал подготовкой к судебному процессу над Персико, который должен был состояться в том же году. Самым веским доказательством против него стали показания Фреда ДеКристофера и бывшего подставного лица Джо Канталупо, также выступавших в качестве главных свидетелей на процессе Комиссии. Слова ДеКристофера были крайне порочны для Персико. Он рассказал, что беглый босс мафии появился в его доме без предупреждения и просто расположился в нем как незваный гость. В минуты общения Кармин с удовольствием готовил для ДеКристофера и его жены одно из своих любимых блюд — пасту с простым соусом из оливкового масла и чеснока. Де Кристоферу Персико хвастался, что управлял семьей из тюрьмы и что припрятал столько денег от своих преступлений, что их «хватит на десять жизней». В другой раз, вспоминая о своих достижениях, Персико вскользь упомянул: «Я убил Анастазиа». Он хвастался, что состоял в «квинтете парикмахеров» Джоуи Галло.

Помимо показаний информатора Канталупо и неохотно согласившегося с ним ДеКристофера, обвинение рассчитывало на электронное подслушивание. Жучки в ресторане Casa Storta, записывавшие заговорщические разговоры Джерри Ланджеллы о рэкете семьи Коломбо, сыграли решающую роль в вынесении приговора Персико и восьми соучастникам.

Кровные узы и преданность — жизненно важные факторы укрепления и защиты мафиозных боргатов — на этот раз дали обратный эффект, запутав родственников Персико и его самого крепкого друга в «семейном» процессе по РИКО. Хью Макинтош был приговорен к десяти годам. Двоюродный брат Змея Энди Руссо получил четырнадцать лет. Персико, босс, получил тридцать девять лет. Вероятно, самым сложным аспектом процесса для него стало участие в нем его старшего сына Альфонса, известного как «Маленький мальчик Алли», чтобы его не путали с дядей Альфонсом, братом Кармине. Малыша Алли Боя осудили за то, что он был капо, руководил семейным рэкетом и пытался подкупить тюремных служащих, чтобы добиться преференций для своего отца.

Суровый Кармине Персико отказался просить о снисхождении для себя, но умолял судью, выносившего приговор, Джона Ф. Кинана, пощадить его 33-летнего сына. Он утверждал, что малыш Алли Бой невиновен, а свидетели-изменники против него — лжецы. «Я не очень-то беспокоюсь о себе», — сказал Кармин, когда несколько родственников отца и сына плакали в зале суда.

Судья Кинан назначил сыну наказание в виде двенадцати лет лишения свободы. Рекомендуя более строгий приговор, Аарон А. Марку, прокурор, который провел три года расследования в отношении семьи Коломбо, представил маленького Алли Боя такими пророческими словами: «Он — доверенный лейтенант своего отца. Он — будущее семьи Коломбо».

Если не считать маловероятной возможности его побега из федеральной тюрьмы, даже дерзкий Кармине Персико понимал, что совокупный 139-летний срок для «семьи» и обвинительные приговоры Комиссии РИКО равносильны смертному приговору. Возможно, он был обречен, но он был полон решимости передать свой скипетр сыну и наследнику. Маленький Алли Бой мог рассчитывать на условно-досрочное освобождение через восемь лет в возрасте около сорока лет, все еще в расцвете сил, готовый короноваться и долгие годы пожинать незаконные богатства, производимые боргатой Коломбо. До освобождения сына Персико намеревался сохранить за собой титул босса и передавать принятие важных политических решений суррогатам, как он делал это во время предыдущих заключений. Сохраняя свое положение, Персико мог гарантировать, что значительная часть добычи Коломбо по-прежнему будет поступать в казну его родственников, как если бы он сам оказался на свободе. Будучи всегда послушным мужем и отцом, он хотел заботиться о своей жене и их троих детях дома. И было жизненно важно, чтобы наличные деньги и другие активы ждали наследства для маленького Алли Боя, когда истечет срок его заключения.

Вскоре после суда над мужем и сыном Джойс Смолдоно Персико открыто заявила о своей привязанности к Кармине Персико, утверждая, что он был несправедливо осужден амбициозными обвинителями на основании ничтожных улик. «Я знаю, какой он человек, — сказала она о своем муже в письме в январе 1987 года в газету News-day. — Любовь, которую мы с Кармином питаем к нашей семье и дому, помогла нам пережить годы чрезмерного наказания, которому нас подвергло правительство. Мы пережили это испытание, Кармин вернулся домой, и как только мы подумали, что можно вернуться к нормальной жизни, появились РИКО и Джулиани».

У Персико тоже был на уме прокурор США Рудольф Джулиани. Стремясь отомстить за свое пожизненное заключение и осуждение сына, он заключил контракты на убийство Джулиани, двух прокуроров на процессе семьи Коломбо, Аарона Марку и Брюса А. Бэрда, главы отдела ФБР по делам Коломбо Дэймона Тейлора и агента Дениса Мадуро, который раскопал улики против него и его сына. Планы многочисленных убийств были раскрыты Майклом Ллойдом, грабителем банков и вором, которого Персико основательно недооценил и взял в свое доверие, когда они были сокамерниками в федеральных тюрьмах в Мэрионе, штат Иллинойс, и в Ломпоке, штат Калифорния.

Ллойд рассказал о деталях заговоров на слушаниях по его условно-досрочному освобождению в 1998 году, когда он раскрыл, что в конце 1980-х — начале 1990-х годов был правительственным информатором в тюрьме. Крестный отец и стукач познакомились в 1987 году в федеральной тюрьме в Мэрионе, одном из самых суровых исправительных учреждений строгого режима. Находясь в заключении вместе с Ллойдом в течение следующих восьми лет в Мэрионе и Ломпоке, Персико приглянулся ему и все больше доверял ему. Держа ухо востро, Ллойд собирал информацию о тайных маневрах Персико с мафиози на воле, в основном работая тюремным секретарем Персико.

На протяжении многих лет Персико пересказывал Ллойду эпизоды своей жизни в мафии, утверждая, что на его счету около двадцати пяти убийств, причем половину из них он совершил сам. Кармин признался, что использовал адвокатов и родственников для передачи сообщений в Нью-Йорк и что санкционировал убийства мафии по той же системе передачи. Еще один метод, которым пользовался Персико, — отправка писем, напечатанных Ллойдом, адвокатам, которые передавались мафиози Коломбо. Тюремной администрации было запрещено вскрывать и читать письма заключенных адвокатам. По словам Ллойда, Персико также давал взятки тюремным охранникам за услуги и имел право заниматься сексом с женщиной-адвокатом, которая посещала его в тюрьме Ломпок.

Ллойд отправил собственные письма Джулиани, предупреждая его о намерениях Персико, после того как узнал, что Персико заключил контракты на убийство прокуроров. Затем Ллойд был завербован в качестве правительственного информатора под кодовым именем «Заклинатель змей». Его информация помогла сорвать планы Персико по убийству правительственных чиновников, но Персико, по-видимому, никогда не подозревал его.

Двойная подстава Кармине Персико была опасным занятием, и Ллойд понимал, на какой риск идет. Но заискивание перед федеральными прокурорами могло обеспечить ему досрочное освобождение. Все полезные вещи, которые Ллойд подбирал, он отправлял в ФБР через адрес адвоката, который на самом деле был почтовым ящиком. Федеральные правоохранительные органы Южного округа Нью-Йорка решили не выдвигать против Персико новое обвинение в заговоре с целью убийства, поскольку он уже был заключен за решетку до конца своих дней. Более важной причиной отказа от его убийственных планов мести было то, что дополнительные обвинения разоблачили бы Ллойда как шпиона и лишили бы его источника информации о переменах в судьбе семьи Коломбо. Несмотря на то что Персико отбывал 139-летний срок, он манипулировал событиями в своей боргате на Восточном побережье из тюремной камеры в Калифорнии. Капризный, как всегда, он ополчился на бывшего помощника, и это решение привело к роковым последствиям для его мафиозной семьи. А через Майкла Ллойда, заклинателя змей, Кармине Персико, Змей, невольно давал понять, что междоусобная война мафии развязана им самим.

30. Война Кармине

Виктор Орена ехал в одиночестве в мягком свете летнего вечера и уже подъезжал к своему дому, когда его инстинкты забили тревогу. Четверо мужчин сидели в припаркованном автомобиле прямо напротив его элегантного двухэтажного дома на Букингем-роуд в Сидархерсте, Лонг-Айленд. Резко затормозив, Орена быстро развернулся и с ревом выехал на тихую пригородную улицу. Он узнал мужчин в припаркованной машине и сразу же понял, почему они засели у его дома. На его жизнь был заключен контракт, и эти четверо мужчин были группой захвата, а он был у них на прицеле.

Виктор Джон Орена не был обычным бизнесменом, возвращавшимся после рабочего дня в офис. Он был опытным, богатым мафиози, стремящимся возвыситься до звания могущественного крестного отца. Уезжая из Сидархерста в сумерках 20 июня 1991 года, Орена знал, кто стоит за попыткой устроить засаду. Приказ, должно быть, исходил за три тысячи миль от него и мог быть отдан только коварным Кармине Персико.

Известный как «Малыш Вик», Орена неожиданно занял влиятельное положение в семье Коломбо после того, как Кармине Персико и Малыш Алли Бой были осуждены за рэкет. На момент вынесения обвинительных приговоров Орена была всего лишь солдатом в команде младшего Персико. Но когда в 1987 году Малыш Алли Бой отправился в тюрьму за рэкет, он выбрал Орена в качестве заместителя капо своей команды.

Приговоренный к пожизненному заключению, Кармине выбрал в качестве исполняющего обязанности босса своего старшего брата Альфонса, прежнего Алли Боя. Но после недолгого правления Алли Бой стал беглецом, уклонившись от внесения залога в 250 000 долларов, чтобы избежать длительного срока за ростовщичество. Поэтому в 1988 году, когда брат и его сын вышли из игры, Персико методом исключения выбрал в качестве исполняющего обязанности босса Малыша Вика Орена.

Рассматривая Орена как надежного союзника, но в лучшем случае как временную вторую скрипку, Змей дал ему одно главное указание: сохранить трон для Маленького Алли Боя до тех пор, пока он не выйдет из тюрьмы и не станет крестным отцом семьи. Другой важной задачей Орена было обеспечить, чтобы заключенные Персико и их родственники на воле продолжали получать свою долю от доходов семьи. Кеннет Маккейб, федеральный следователь по делам мафии, позже узнал, что Кармине проявил свою исключительную веру в преданность Орены, предоставив ему два полномочия, которые редко даются временным боссам: Маленький Вик мог в одностороннем порядке отдавать приказы о нанесении ударов и вводить солдат.

Доверие Кармине и его сына к 54-летнему Орену проистекало из его послушного солдата и отличного добытчика. Невысокий и пухлый, с проницательными зелеными глазами и седыми волосами, Орена пользовался заслуженным авторитетом среди знатоков Коломбо благодаря своей деловой хватке. Мафиози, десятилетиями безотказно служивший крылу семьи Персико, Орена умело управлял крупными ростовщическими и трудовыми рэкетами, в основном на Лонг-Айленде. В его «желтом листке», послужном списке арестов, было немного: незначительные задержания за азартные игры и одно за лжесвидетельство, без тюремного заключения. Самой серьезной записью против него было обвинение в ростовщичестве, которое стоило ему четырех месяцев в окружной тюрьме Лонг-Айленда.

Будучи солдатом, уравновешенный Малыш Вик уклонялся от выполнения жестоких заданий, но он знал, каких «ковбоев» следует выбирать для опасной работы. После того как он возглавил команду Малыша Алли Боя в качестве капо, он часто говорил солдатам и новичкам, которым поручал убийства, что предпочитает традиционный сицилийский метод, известный как lupara bianca (буквально «белое ружье», но в переводе означает «белая смерть») — эвфемизм для того, чтобы труп не был найден.

Орена приобрел для себя бесценный актив благодаря отношениям с Деннисом Дж. Паппасом, адвокатом и консультантом по финансовым вопросам. Федеральные следователи в итоге распутали головокружительное множество из одиннадцати компаний и 165 банковских счетов, созданных Паппасом в 1980-х годах для отмывания по меньшей мере 5 миллионов долларов для Орены и его сообщников. Еще несметные миллионы, по признанию прокуроров и агентов ФБР, отследить не удалось. Паппас, которому на тот момент было около тридцати лет, был известен как «финансовый консильери», банкир и человек, занимавшийся отмыванием денег Орены. В обмен на огромные выплаты себе, главной функцией Паппаса было перемещение наличных денег семьи, полученных от ростовщичества, азартных игр и бутлегерства, на счета фиктивных корпораций и банков. Затем деньги очищались, выплачиваясь родственникам мафиози, которые получали фиктивную работу в фиктивных компаниях.

Паппас помогал Орену и его партнерам, выкачивая около 1 миллиона долларов из пенсионных фондов в профсоюзах, которые контролировали Коломбо. Эти деньги были использованы для ростовщического капитала. Бухгалтер, работавший на Паппаса, получил тревожный подарок после того, как поднял вопросы о некоторых бухгалтерских махинациях адвоката. Он получил пакет с мертвой рыбой, завернутой в газету, — обычное предупреждение мафии о том, что его убьют, если он откроет рот правоохранительным органам.

В течение двух лет Виктор Орена служил надежным опекуном, прислушиваясь к решениям Кармине Персико, которые тот принимал из тюрьмы, касающимся важнейшей политики семьи, убийств, введения новых членов, назначений в иерархии и понижений в должности. К весне 1991 года Орена устал от вмешательства Персико и заявил своим подручным, что Кармине Персико не в себе, мешает семейной прибыли и что именно он, а не Маленький Алли Бой, заслуживает титула и признания как босс. Особенно Орена раздражали переговоры Персико о том, чтобы версия его жизни транслировалась по телевидению. Действующий босс опасался, что грандиозное выступление Персико усилит давление правоохранительных органов на семью, подобно тому как биография Джо Бонанно и его выступления на телевидении помогли разжечь катастрофическое дело Комиссии.

Следуя обычаям мафии, Орена решил установить абсолютный контроль, заручившись поддержкой большинства из дюжины капо семьи. Он поручил Кармину Сессе, консильери семьи, провести опрос среди капитанов, чтобы выяснить, поддерживают ли они его кандидатуру на пост босса. Их твердое одобрение сгладило бы путь Орена к признанию его крестным отцом другими нью-йоркскими семьями и положило бы конец притязаниям Кармине Персико. Сесса, которого Кармине Персико повысил до консильери — третьей по значимости должности в семье, — так и не выполнил просьбу Орены. Он сообщил Персико о предательстве Орены, скорее всего, через брата Кармине Теда, капо, который имел разрешение на посещение Кармине в Ломпоке. У верных Персико бойцов были свои претензии к Орену, которые они хотели передать заключенному боссу. Они были возмущены тем, что Маленький Вик отрезал их от самых прибыльных рэкетов семьи и строит империю, отдавая предпочтение другим бандам.

Новость о предложенном Ореной референдуме стала для Кармине решающей. Он обратился к своим солдатам с прямым призывом: выпороть Орена. И вечером 20 июня 1991 года они самодеятельно попытались выполнить приказ босса. Четверо боевиков Змея во главе с консильери Сессой не смогли устранить Малыша Вика, когда тот заметил их, припарковавшись возле своего дома.

В течение следующих трех месяцев представители Орены и Персико проводили встречи, чтобы выработать мирный компромисс. Силы Орены насчитывали около 100 человек, а бойцов Персико — 25 или 30. Ни одна из сторон не уступила в вопросе о лидерстве, и в ноябре 1991 года начали летать пули. Война началась.

Жучок в Камдене, штат Нью-Джерси, через реку от Филадельфии, предоставил ФБР в Нью-Йорке casus belli батальона «Орена». Филадельфийское отделение бюро спрятало микрофоны в кабинете адвоката, который разрешал высокопоставленным клиентам филадельфийских мафиози проводить там тайные встречи. В полдень 5 декабря 1991 года босс филадельфийской группировки Джон Стэнфа и его заместитель Энтони Пикколо обратились в офис адвоката с просьбой о поддержке в только что начавшейся войне к Сальваторе Профачи, капо, выступающему за Орену. Сальваторе был сыном Джо Профачи, основателя и первого крестного отца семьи, которая со временем стала называться Коломбо. Он отвечал за деятельность семьи в некоторых районах Нью-Джерси. Прозванный «Салли Про» и «Джерси Сэл», Профачи имел общие дела с филадельфийской мафией в Атлантик-Сити и на юге Нью-Джерси.

«Знаете, для меня «Коза Ностра» очень священна, — говорит Сэл Профачи. — И мое слово лучше, чем все остальное, что я могу предложить». Объясняя причины, по которым он выбрал Орена в качестве своего представителя, Профачи представил его как «джентльмена, прекрасного человека, очень способного, очень квалифицированного, уравновешенного». Змей был «сумасшедшим», разжегшим войну, пытаясь убить Орену. «Кармине Персико сходит с ума. Кармине Персико собирает пресс-конференции... Он хочет попасть в программу «60 минут», дать интервью Барбаре Уолтерс...».

Профачи утверждал, что большинство из 125 солдат семьи выступают за отстранение Персико от власти, потому что его правление на расстоянии и частая смена иерархии создают хаос. «Сто человек говорят: «Нет, мы не согласны с тем, что он делает, и это неправильно, и он получил столетний срок, поэтому мы не можем остаться без семьи, — сказал он, повышая голос. «Так жить нельзя, у тебя должна быть семья, у тебя должна быть доля». Обвиняя родственников Персико, его братьев, кузенов и племянников, в разжигании беспредела, Профачи сетовал: «Сейчас мы начали стрелять, и чем это кончится? Чем это закончится?»

В декабре того года в Бруклине были убиты пять мафиози Коломбо, один из которых вешал рождественский венок на свою входную дверь. Под залпами выстрелов были застрелены ни в чем не повинные мирные жители. Одна жертва, восемнадцатилетний Маттео Сперанца, был зверски убит в бубличной, где он работал, принятый боевиками «Орены» за сторонника Персико.

Пытаясь помешать «Коломбо» превратить город в поле для убийств, окружной прокурор Бруклина Чарльз Джей Хайнс в конце декабря вызвал в суд присяжных сорок одного подозреваемого члена и подельника. Явились только двадцать восемь человек, их лица были скрыты воротниками рубашек и кожаных курток. Ни один из них не был канарейкой, и ни один не предложил никакой информации об убийствах. «Они превратили это в фильм класса Б, — проворчал Хайнс. — Мы не позволим превратить этот округ в тир, где стреляют в невинных людей».

Однако засады и перестрелки продолжались.

Странно, но ФБР получало подробные отчеты о кровавых расправах и внутренней политике Коломбо от странного источника — Грегори Скарпы-старшего, боевого капо Персико, убийцы-социопата и давнего правительственного информатора под прикрытием. Стильно одетый, Скарпа регулярно носил с собой 5 000 долларов наличными в качестве карманных денег и взятки в случае ареста. Начиная с 1960-х годов, он руководил кражами автомобилей, ростовщичеством, наркотиками и вымогательством для Джо Коломбо и Кармине Персико. Классическая история успеха преступного мира, Скарпа в конце 70-х — начале 80-х годов имел дома в эксклюзивном манхэттенском районе Саттон-Плейс, Лас-Вегасе, Статен-Айленде и Бруклине. Компактного телосложения, весом в 200 фунтов, он излучал силу, а его коварство и склонность к жестокости принесли ему прозвище «Мрачный жнец». Его доверенные лица с ликованием рассказывали, что ему так понравилось избивать ненавистного соперника, что он сказал им, что хочет выкопать труп и убить жертву снова.

Штаб-квартирой Скарпы на протяжении тридцати лет был магазин Wimpy Boys Social Club в его родном районе Бенсонхерст в Бруклине. Несмотря на многочисленные аресты за ростовщичество, скупку краденого, нападения, ношение нелицензионного оружия, кражи акций и облигаций, распространение поддельных кредитных карт и попытку подкупа полицейских, Скарпа каким-то образом выходил из этих переделок со снятыми обвинениями или освобождался условно.

Объяснение счастливой судьбы Скарпы наконец всплыло в середине 1990-х годов. Будучи молодым солдатом в семье Коломбо, он в 1960-х годах подстраховался, тайно работая на ФБР. Самым удивительным его подвигом стала помощь агентам после убийства в 1964 году трех борцов за гражданские права — Джеймса Чейни, Эндрю Гудмана и Майкла Швернера — в Филадельфии, штат Миссисипи. Бюро, смущенное тем, что наняло мафиози для помощи в громком расследовании, которое привлекло международное внимание, никогда официально не признавало заслуг Скарпы. Но бывшие сотрудники правоохранительных органов, попросившие об анонимности, и юристы, знакомые с обстоятельствами дела, подтвердили, что бруклинский мафиози заставил члена Ку-клукс-клана рассказать о том, что три пропавших тела были захоронены в земляной плотине.

«Он отправился в Миссисипи по заданию ФБР и похитил парня из Ку-клукс-клана; агенты были уверены, что он причастен к утилизации тел, — сказал нью-йоркский адвокат, представлявший интересы многих мафиози и знавший Скарпу. — У парня был магазин бытовой техники. Скарпа купил телевизор и вернулся в магазин, чтобы забрать его, как раз когда он закрывался. Парень помог ему отнести телевизор в машину, припаркованную на заднем дворе магазина. Скарпа вырубил его ударом по голове, отвез в лес, избил, приставил к горлу пистолет и сказал: «Я снесу тебе голову». Парень из ККК понял, что он мафиози и не шутит, и сказал ему, где искать трупы».

После миссии в Миссисипи Скарпа продолжал сотрудничать с Бюро, поставляя информацию о боргате Коломбо в течение трех десятилетий. Как и у многих других преступников, его мотивом для доноса было желание получить закулисное вмешательство со стороны Бюро и снисхождение, если ему грозил арест или осуждение. Хотя он шпионил для ФБР и нарушал омерту, он не собирался отказываться от своих гангстерских богатств. До и во время конфликта между Ореной и Персико агент ФБР Р. Линдли «Линн» ДеВеккио был связным и куратором Скарпы. ДеВеккио подал десятки рапортов «конфиденциального информатора», которые в бюро называли 209-ми, описывая события войны на основе информации, полученной от Скарпы. Агент тайно встречался со Скарпой и принимал телефонные звонки от мафиози по сверхсекретному телефону, на которые не мог ответить ни один агент, кроме ДеВеккио. Агенты называли его «телефон Алло».

Во время войны, вроде бы сотрудничая с ФБР, Скарпа был генералиссимусом Персико, делая все возможное, чтобы уничтожить ударные войска Орены. Отчеты Скарпы ДеВеккио были полны уличающих сведений о незаконных операциях, проводимых Оренами. Он также предал своих собственных стрелков, указав на их участие в заговоре с целью уничтожения людей Орены. Хотя он убил по меньшей мере трех солдат Орены и пытался убить других, Скарпа опустил эти детали в своих советах ДеВеккио. Он никогда не сообщал, что был добровольным участником смертельных столкновений. Однако он сообщил ДеВеккио о покушении на свою жизнь и о том, что боевик из «Орены» обстрелял его машину, когда за рулем находилась его невестка.

За годы работы ФБР заплатило Скарпе за его услуги 158 000 долларов. Он согласился работать на бюро с оговоркой, что его личность никогда не будет раскрыта никому за пределами бюро — даже прокурорам — и что его никогда не вызовут в качестве свидетеля в суд. Подобное соглашение используется правоохранительными органами с информаторами, которых они считают очень важными.

Перед войной, в 1988 году, когда Скарпе было пятьдесят восемь лет, он перенес срочную операцию по поводу кровоточащей язвы и получил пинту крови от члена своей команды, который позже умер от СПИДа. Три года спустя, в разгар войны, у Скарпы диагностировали это заболевание. Он похудел на пятьдесят фунтов, стал истощенным и легко утомлялся. Но, не обращая внимания на ухудшение здоровья, он железной рукой руководил своей командой, охотно выслеживая врагов Орены. Хотя людям Орены не удалось зажать Скарпу, его удача угасла. 29 декабря 1992 года недалеко от своего дома в Бруклине он получил пулю в левый глаз во время спора о сделке с наркотиками, не связанной с разборками в Коломбо. К 1993 году, ослепший на один глаз, облысевший и истощенный, он был неузнаваем в образе грозного военачальника, которым когда-то был.

В начале конфликта семья Коломбо была в относительной безопасности. Правительство практически ничего не знало о масштабах расширяющихся незаконных операций семьи. Из информации Скарпы ФБР получало в основном ценные сведения о субординации Боргаты, неясные сведения о готовящихся сделках и уничижительные сплетни о его врагах-мафиози. Но, как правило, Скарпа утаивал информацию, которая могла бы привести к предъявлению серьезных обвинений кому-либо из членов банды.

«У нас было очень мало информации о семье Коломбо», — признается Джон Глисон, прокурор из прокуратуры Восточного округа США, который в то время возглавлял отдел по борьбе с организованной преступностью. — Мы просто боролись, и ничего особенного не происходило».

Глисон, как и другие федеральные адвокаты в Нью-Йорке, не знал о связи Скарпы с ФБР, когда в 1990 году поручил другому прокурору в Бруклине, Джорджу А. Стамбулидису, начать борьбу с Коломбо. Стамбулидис получил шанс, когда подражатель Коломбо, Майкл Маффаторе, отчаянно нуждавшийся в снисхождении по обвинению в торговле наркотиками, заговорил о нераскрытом убийстве в семье. Нося скрытый диктофон, Маффаторе добился небольших побед для прокуроров, обвинив в убийстве других подражателей. Это было началом, но скорее булавочным уколом, чем весомым ударом по надстройке Коломбо.

Чтобы активизировать действия, Стамбулидис завалил бухгалтеров и других якобы законных людей, которые, как известно, работали на семью, повестками с требованием дать показания перед большим жюри. Рассчитывая на то, что страх лжесвидетельства развяжет языки гражданским помощникам семьи, Стамбулидис надеялся, что повестки станут строительным материалом для доказательств против главных целей: Вика Орены, двух его сыновей-мафиози, Виктора-младшего и Джона, и сына Кармине Персико, Малыша Алли Боя, который, как и его отец, как считалось, играл большую роль в банде, находясь в тюрьме.

Стратегия принесла свои плоды как раз в тот момент, когда разгорелась внутренняя борьба. Бухгалтер Кеннет Геллер, вызванный в суд, предоставил внутреннюю информацию о ростовщических операциях Оренов и грязных деловых предприятиях Малыша Алли Боя. Страх привел Геллера в гостеприимные объятия прокуроров. Он платил семье Коломбо 11 000 долларов в неделю в качестве вознаграждения за займы на сумму более 1 миллиона долларов. Стремясь разбогатеть, он занимал деньги у ростовщиков для неудачных инвестиций. Чтобы выплачивать еженедельные взносы мафии, Геллер зарылся в еще большую яму, присваивая деньги законных клиентов. Геллер думал, что Коломбо уберут его как возможного информатора, как только станет ясно, что обвинения неминуемы. Единственным выходом для него было быстро помочь правительству, надеть прослушку, чтобы получить улики против мафиози, а затем добиться анонимности и безопасности в Федеральной программе защиты свидетелей.

С ноября 1991 по октябрь 1993 года двенадцать бандитов и ни в чем не повинный подросток, работавший в магазине бубликов, сошли в могилу. По меньшей мере дюжина воинов Коломбо и пятеро прохожих были ранены. Среди погибших был Джозеф Скопо, сторонник Орены, сын Ральфа Скопо, профсоюзного лидера, осужденного по делу Комиссии. Абсурдность перестрелок была подчеркнута тем, что боевики Персико извинились перед боргатой Дженовезе за то, что по ошибке убили одного из своих бездействующих солдат, 78-летнего Гаэтано «Томми Шрама» Амато, который по ошибке посетил социальный клуб Орены, когда на него напала рейдерская группа Персико.

Эти военные действия упростили усилия правительства по уничтожению семьи путем вынесения обвинительных приговоров. Члены и сообщники Коломбо переметнулись и стали сотрудничать со свидетелями, чтобы избежать длительных сроков заключения после ареста по обвинению в рэкете и заговоре с целью убийства. Другие дезертировали из страха, что их убьют. По меньшей мере двенадцать членов группировки стали государственными свидетелями, включая Кармина Сессу, консильери, и двух капо.

Благодаря показаниям бухгалтера Геллера и предателям из мафии, правительство сделало свою самую большую удачу, поймав Виктора Орена, чье стремление стать крестным отцом стало его гибелью. Его арестовали в День апрельских дураков 1992 года, когда он прятался в доме своей любовницы с арсеналом из четырех заряженных дробовиков, двух штурмовых винтовок и шести пистолетов. До конца года Орена признали виновным по обвинению в РИКО, в убийстве, заговоре с целью убийства и крупном ростовщичестве. Приговором для Маленького Вика, которому было пятьдесят восемь лет, стало пожизненное заключение без возможности условно-досрочного освобождения.

В результате двух лет перестрелок, внутренних разборок и вызовов Стамбулидиса в суд присяжных были собраны и предъявлены обвинения шестидесяти восьми капо, солдатам и соратникам с обеих сторон. Как и их лидер, Малыш Вик, высокопоставленные воины и помощники Орены были осуждены, в основном за заговор с целью убийства, рэкет и ростовщичество. В тюрьму попали также сыновья Маленького Вика, Виктор-младший и Джон, и Том Петриццо, строительный рэкетир, похитивший небольшое состояние на стальных изделиях с Вестсайдского шоссе. Деннис Паппас, финансовый гид Орены, попал в тюрьму за свои крупные махинации.

Из лагеря Персико к длительным срокам заключения были приговорены младший брат Кармина Тед, его двоюродный брат Энди Руссо и силач Хью Макинтош. Самый старший брат Персико, Альфонс «Алли Бой», умер еще до войны в возрасте шестидесяти одного года, в 1989 году, отбывая двадцатипятилетний срок за вымогательство.

Самым загадочным участником боевых действий, осужденным в итоге, был Грегори Скарпа, безжалостный капо Персико и крот ФБР. Федеральные прокуроры, не зная о его двойной жизни мафиози и информатора, впервые в жизни выдвинули против него обвинения в рэкете. Федеральное обвинение было предъявлено только после того, как бруклинская прокуратура схватила его по обвинению в хранении оружия в штате. Даже после предъявления обвинений Скарпа продолжал тайно предоставлять информацию ДеВеккио в слабой надежде, что его еще раз пощадят. Но его трюки с двойным обманом были исчерпаны, и в 1993 году он признал себя виновным по нескольким федеральным пунктам обвинения в рэкете.

Приговор, вынесенный Скарпе в суде, был закрыт для публики. Обвинение и защита опасались, что разоблачения его работы под прикрытием заклеймят его как высокопоставленного стукача и, возможно, поставят под угрозу его жизнь в тюрьме. На тайном слушании он в последний раз попросил о снисхождении, ссылаясь на свои связи с ФБР. Это не удалось. Судья Джек Б. Вайнштейн приговорил его к десяти годам, назвав его двуличность и жестокость «хуже, чем у дикого животного». Через год Скарпа умер от осложнений СПИДа в тюремной больнице. Ему было шестьдесят шесть лет.

Запутанные отношения Скарпы с мафией и правительством стали головной болью для прокуроров и привели к еще одной жертве — его куратору, агенту ФБР Линну ДеВеккио, руководителю отдела «Коломбо». Новости о необычном союзе Скарпы с ФБР просочились к адвокатам, представляющим группировку Орена. В 1995 году на суде по делу о рэкете и убийствах семи членов «Орены» смущенные прокуроры признали, что отношения между Скарпой и ДеВеккио скомпрометировали их дело. Правительство признало наличие косвенных доказательств того, что ДеВеккио раскрыл Скарпе конфиденциальную информацию. Прокуроры были вынуждены передать адвокатам защиты внутренние жалобы других агентов на то, что ДеВеккио предположительно предоставил мафиози очень секретную информацию о личностях предателей Коломбо, тайно помогавших ФБР. Критики ДеВеккио утверждали, что он помогал Скарпе уклоняться от арестов и давал ему советы, как выслеживать солдат Орены во время борьбы 1991-1993 годов.

Изучив секретные отчеты ФБР, некоторые прокуроры заподозрили, что ДеВеккио сообщил Скарпе, что его клуб Wimpy Boys Club прослушивался Секретной службой во время расследования дела о фальшивых кредитных картах, а также предупредил его в 1987 году, что его сын, Грегори-младший, вот-вот будет арестован по федеральному обвинению в торговле наркотиками.

Три агента ФБР, работавшие под началом ДеВеккио в отряде Коломбо, дали показания о его поведении во время войны. Их подозрения усилились после того, как он отказался арестовать Скарпу в 1992 году, хотя два перебежчика обвинили мафиози в убийстве партизана из Орены. Агент Кристофер Фаво утверждал, что ДеВеккио был открыто неравнодушен к группе Персико. 22 мая 1992 года Фаво вошел в офис ДеВеккио, чтобы сообщить, что два члена «Орены» были застрелены:

«Когда я начал говорить об этом, он хлопнул рукой по столу и сказал: «Мы выиграем это дело», и, казалось, он был в восторге от этого, —  вспоминает Фаво. — Казалось, он забыл, что мы — ФБР. Казалось, что грань была размыта... Я подумал, что что-то не так. Он был скомпрометирован. Он потерял представление о том, кто он такой».

Обвинения были беспрецедентными. Ни один агент ФБР ранее не был публично обвинен в том, что помогал мафиози совершать преступления и покрывал его.

ДеВеккио решительно отрицал, что выдавал секреты Скарпе или подрывал расследования в отношении семьи Коломбо. Агент с выдающимся послужным списком, он ушел со своей работы с годовым окладом в 105 000 долларов вскоре после того, как Министерство юстиции не нашло достаточных оснований для преследования его за проступки. «Суть в том, что я никогда не передавал Скарпе никакой конфиденциальной информации о войне или по какому-либо другому вопросу», — утверждал ДеВеккио в одном из интервью. Он объяснил возбуждение вокруг его отношений со Скарпой тем, что агенты и прокуроры не имеют опыта в расследовании организованной преступности и неверно истолковывают оправданные и законные методы работы с информаторами.

Что касается его замечания Фаво: «Мы выиграем это дело», — то ДеВеккио добавил: «Я имел в виду, что борьба внутри семьи Коломбо поможет нам — ФБР — выиграть войну против Коломбо, предоставив нам тонны перебежчиков и разведданных».

Защитник ДеВеккио, Дэймон Тейлор, агент, который до него возглавлял отдел Коломбо и был знаком с историей Грегори Скарпы, кратко подытожил значение гангстера для бюро: «Он был жемчужиной в короне, несмотря на все его недостатки. Я доверял любому его слову».

Откликнувшись на откровения Скарпы, адвокаты группы «Орена» попытались переломить ход обвинения, обвинив ДеВеккио в подстрекательстве к войне с целью создания доказательств против сторонников «Орены». Они утверждали, что ДеВеккио снабжал Скарпу информацией, которая помогала ему убивать противников. По сути, утверждали адвокаты, обвиняемые в сговоре с целью убийства врагов Персико, действовали в целях самообороны от совместного убийственного заговора Скарпы и ДеВеккио. ДеВеккио, по мнению адвокатов, сознательно поощрял преступления, а не предотвращал их.

Аргументы защиты частично увенчались успехом. Прокуратура Восточного округа США потерпела неудачу: девятнадцать подсудимых из группировки «Орена», обвинявшихся в заговорах с целью убийства, были оправданы или их приговоры были отменены. Оказавшись перед угрозой провести остаток дней в камере, отчаявшийся Вик Орена с запозданием ухватился за теорию «защиты Скарпы», в попытке добиться нового суда. Эта уловка не сработала. Его апелляция об отмене приговора была отклонена, а столетний срок заключения был подтвержден апелляционными судьями.

Для большинства воинов Орены интрига со Скарпой стала временной победой в суде. В ходе войны с семьей Коломбо было собрано множество улик и предателей, чтобы осудить их по другим обвинениям, и в конце концов они присоединились к своему лидеру, Маленькому Вику, в тюрьме.

Двойная жизнь Скарпы закончилась судебным обвинением ФБР и Линна ДеВеккио. Судья федерального окружного суда Чарльз П. Сифтон, рассматривая доказательства по нескольким ходатайствам обвиняемых из фракции «Орена» о новом судебном разбирательстве, упрекнул непосредственно агента и, косвенно, бюро. «Скарпа предстает зловещим и жестоким, но в то же время манипулирующим и обманывающим всех, включая ДеВеккио, — сказал судья. — ДеВеккио предстает высокомерным, глупым или легко манипулируемым, но в то же время занятым сложной и трудной задачей — попытаться наилучшим образом использовать информацию Скарпы, чтобы довести войну до конца».

Протеже Скарпы Лоренс Мацца, на сорок лет младше его, давая показания в качестве перебежчика против бывших компаньонов из семьи Коломбо, набросал сложный портрет своего мафиозного наставника. Мацца рассказал, что после заражения СПИДом Скарпа уговаривал его переспать со своей молодой любовницей Линдой, матерью двоих его детей. «Он сказал мне, что не отнимет у Линды ничего из того, что она хотела. Он слишком сильно любил ее и знал, как она относится ко мне и как я отношусь к ней».

Описывая, как Скарпа обучал его ростовщичеству, букмекерству и убийствам, Мацца свидетельствовал, что капо получал удовольствие от того, что укокошивал противников Орены. По словам Маццы, во время одного из убийств он использовал дробовик, а Скарпа стрелял из револьвера, чтобы завалить одну из их жертв. Выстрелив в лицо умирающей жертвы, Скарпа торжествующе крикнул: «Это за Кармине».

31. Династия

Ожесточенная династическая борьба Коломбо стала последней войной нью-йоркских мафиози в двадцатом веке. Она обошлась обеим сторонам дорогостоящей кровавой баней, как по потерям, так и по обвинительным приговорам. В итоге сорок два солдата и подельника Персико, а также шестнадцать человек из фракции Орена были осуждены по целому ряду обвинений и отправлены в тюрьму. Десять предателей подорвали семью, перебежав в программу защиты свидетелей. Кармине Персико вышел из войны за престол, казалось бы, победителем. Правительство косвенно решило исход в его пользу, добившись пожизненного заключения для Виктора Орены. Лишившись своего лидера, бандиты Орены положили конец восстанию и освободили сына Кармине Альфонса, который стал боссом после того, как был досрочно освобожден после восьми лет отсидки за рэкет.

С ранних лет Малышу Алли Бою, старшему из сыновей Кармине, было суждено пойти по стопам отца. Он вырос в Южном Бруклине и Бенсонхерсте — сердце семьи Коломбо, где на его отца, как в тюрьме, так и вне ее, родственники и соседи смотрели как на народного героя. Более высокий и мускулистый, чем Кармине, сын с круглыми глазами был способным учеником. Предпочитая стиль Лиги плюща в твидовых пиджаках, он подумывал стать юристом, но бросил Университет Святого Иоанна после второго курса. К двадцати с небольшим годам, согласно данным полицейской разведки, он был капо в боргате своего отца. Его первый арест в 1983 году в возрасте двадцати девяти лет по обвинению в торговле героином закончился увольнением. Через три года прокуроры объявили его капо, признали виновным вместе с отцом в процессе по делу РИКО семьи Коломбо и приговорили к двенадцати годам заключения.

«Парень очень хотел, чтобы его уважали так же, как и его отца», — сказал впоследствии Аарон Марку, федеральный прокурор на процессе. «У него было больше образования, стиля и внешности, чем у среднего мафиози, но из записей мы получили представление о нем как о классическом подражателе. Он был захвачен жизнью, командовал людьми, отдавал приказы». Освобождение Малыша Алли Боя, запланированное на 1993 год, было заблокировано Джорджем Стамбулидисом, помощником прокурора США и главным обвинителем во многих судебных процессах против семьи Коломбо. Стамбулидис сообщил комиссии по условно-досрочному освобождению, что Малыш Алли Бой подозревается в организации из тюрьмы убийства мужчины, который встречался с его женой Тори, матерью его трех дочерей. Жертва, Майкл Девайн, бармен со Стейтен-Айленда, был застрелен в 1992 году. Несколько пуль попали в гениталии Девайна. Ссылаясь на сотрудничающих свидетелей и отступников мафии, Стамбулидис в своем письме тюремному начальству заявил: «Когда гениталии жертвы убийства изуродованы, это знак для тех, кто узнает о его убийстве, что он имел неосторожность вступить в интимную связь с супругой члена Козы Ностра».

Хотя официальных обвинений в убийстве Девайна так и не было предъявлено, летом 1994 года Малыш Алли Бой предстал перед судом по федеральному обвинению в том, что он помогал руководить войной семьи Коломбо из тюрьмы и санкционировал планы убийства семи партизан Орены. Еще одним обвинением в убийстве было предвоенное убийство его шурина, Стивена Пьяццы. Прокуроры утверждали, что Кармине Персико хотел убить Пьяццу в 1985 году, потому что тот физически издевался над дочерью Кармине, Барбарой. Кроме того, Персико считали, что Пьяцца употреблял или продавал наркотики и мог стать опасным собеседником, если его задержит полиция. Согласно обвинительному заключению, убийство было совершено бандой Малыша Алли Боя с его особого благословения.

В 1994 году на судебном процессе Литтл Алли Бой был признан виновным в сговоре с целью убийства Пьяццы, но был полностью оправдан по обвинению в рэкете из-за сложной ошибки в законе РИКО. Присяжные пришли к выводу, что да, он участвовал в убийстве Пьяццы, но убийство не было пунктом обвинительного заключения; оно было основным действием или преступлением. Для вынесения приговора по РИКО требуется совершение как минимум двух основных деяний, а присяжные не смогли связать его ни с одним другим основным деянием. По мнению наблюдателей, обвинение было одурачено перебежчиком и бывшим капо Джоном Пейтом, который, как они ожидали, станет лучшим свидетелем против Персико. Вместо этого Пейт, который был благосклонным компаньоном Маленького Алли Боя, похоже, дал показания так, что они скорее помогли, чем навредили ему.

Девять других обвиняемых по делу РИКО были признаны виновными или заключили сделку о признании вины с целью смягчения наказания. Маленький Алли Бой был единственным, кто вышел из зала суда в 1995 году свободным человеком, его условно-досрочному освобождению больше никто не препятствовал.

Сорокалетний Альфонс Персико, увенчанный титулом то ли босса, то ли исполняющего обязанности босса, теперь отвечал за восстановление разделенной преступной семьи. На другом конце континента его отец, Кармине, все еще титулованный дон, мог считать войну безусловным успехом. Пока враждующие Коломбо убивали друг друга в Нью-Йорке, Кармине занял удобную нишу в тюрьме Ломпока. Будучи всегда лидером, Змей основал в тюрьме клуб итальянской культуры, где он и другие заключенные мафии, в основном убийцы, наркоторговцы и вымогатели, могли встречаться, чтобы поболтать о старых временах. Тюремная администрация разрешала членам клуба готовить специальные банкеты, праздновать дни рождения и развлекаться так, как будто они находятся в одном из своих притонов в Южном Бруклине. На воле его боялись за жестокость, а в солнечной тюрьме в центральной Калифорнии, в нескольких милях от Тихого океана, Кармине Персико коротал дни за разведением розового сада. Пожизненно заключенный в тюрьму, к концу 1990-х годов Змей смог наконец увидеть, как его чаяния о создании мафиозной династии реализуются через его сына.

После побега по формальным признакам РИКО Малыш Алли Бой пытался скрыть свое командное положение в мафии, выдавая себя за бизнесмена с инвестициями в бруклинский лимузин-сервис, ресторан, оптовую кофейную компанию и два магазина бубликов. Скрываясь от следователей в Нью-Йорке, в течение следующих четырех лет он проводил большую часть времени во Флориде. Именно там его удача закончилась. В феврале 1999 года он отдыхал на яхте своего друга недалеко от Форт-Лодердейла, когда береговая охрана, действуя по наводке информатора, обнаружила у него 9-миллиметровый пистолет и дробовик. Из-за судимости за РИКО в 1986 году ему было запрещено носить оружие.

Выпущенный под залог по обвинению в хранении оружия, Персико вернулся в Нью-Йорк, где в семье Коломбо все еще продолжалась горькая расплата за драку 1991-1993 годов. В качестве очевидного компромиссного жеста по отношению к старой фракции Орена Маленький Алли Бой позволил Уильяму «Дикому Биллу» Кутоло стать младшим боссом. Огромный ростовщик и вымогатель, занимавшийся трудовым рэкетом, Кутоло был изгнан с офицерской должности в профсоюзе команчей, чтобы возглавить малоизвестный профсоюз «производственных рабочих», представлявший городских служащих. Должность в профсоюзе позволяла ему раздавать неявки на работу и направлять контракты в руки мафиозных поставщиков.

Кутоло, носивший большую ковбойскую шляпу как часть своего образа Дикого Билла, во время недавней войны пережил множество покушений и возглавлял команду в рядах Орены, которая уничтожила несколько солдат Персико. Малыш Алли Бой и его окружение, очевидно, помнили о нелояльности Кутоло и выжидали. 26 мая 1999 года, не дожив одиннадцать дней до своего пятидесятилетия, Дикий Билл исчез. Его родственники знали, какое значение имеет внезапное исчезновение мафиози. Они были уверены, что люди Персико убили его в отместку за его деятельность во время войны. Чтобы наказать его родственников, Персико сделали так, чтобы тело Кутоло никогда не было найдено.

Независимо от того, причастен ли младший Персико к устранению Дикого Билла или нет, это обернулось бы против него. Тридцатилетний сын Кутоло, Уильям-младший, молча поклялся отомстить за отца и нанести Персико сокрушительный удар. Через несколько недель после исчезновения отца сын обратился в ФБР, предложив работать под прикрытием. К его груди был прикреплен мини-диктофон, и он легко общался с солдатами Коломбо, которые не подозревали, что он не более чем послушный подражатель.

Назвав свое проникновение «Операцией «Расплата»» и используя информацию, предоставленную молодым Кутоло, агенты получили ордер на обыск бруклинской квартиры дочери Малыша Алли Боя, где он часто останавливался. В ордере говорилось, что агенты ищут сотовый телефон, который может содержать доказательства звонков, связывающих Альфонса Персико с убийством Дикого Билла. Телефон был найден вместе с 25 000 долларов наличными, спрятанными в коробке из-под обуви и в матрасе. Еще более значительными находками стали компьютерные диски и записи о ростовщических операциях, спрятанные в кухонной плите; они указывали на то, что Маленький Алли Бой взыскивал деньги с ростовщического бизнеса на сумму 1 миллион долларов, которым Кутоло занимался до своего исчезновения.

Улики при аресте оружия во Флориде и в ходе операции «Расплата» были ошеломляющими. В феврале 2000 года Малыш Алли Бой признал себя виновным во Флориде, а в декабре 2001 года он сдался в Нью-Йорке, признав себя виновным по пунктам РИКО, связанным с рэкетом, ростовщичеством и отмыванием денег. Работа сына Кутоло под прикрытием — эпилог войны с Коломбо — помогла осудить молодого Персико и еще пятнадцать солдат и пособников Коломбо.

Приговор по РИКО для молодого Персико составлял тринадцать лет и конфискацию 1 миллиона долларов наличными или имуществом. Если бы он рискнул предстать перед судом, а против него были бы собраны многочисленные улики и показания перебежчиков, то в возрасте сорока семи лет ему грозил бы семидесятилетний срок. Он пошел на сделку, но тем самым нарушил омерту, опозорив кодекс чести своего отца и дядей, фактически признав, что мафия существует и что он является одним из ее лидеров.

«Вы не были мальчиком на побегушках», — заявила федеральный судья Рина Рагги, вынося приговор, попросив его признать свой статус в семье Коломбо. «Вы занимали высокий пост в этом предприятии, вы могли распоряжаться своими действиями по своему усмотрению?»

«Да, я имел», — ответил сгорбленный Персико.

Назвав Персико «очень опасным человеком», судья Рагги сказала, что хотела бы иметь право заключить его в тюрьму пожизненно. Отметив, что благодаря формальности в законе РИКО он избежал наказания в 1994 году, хотя присяжные установили, что он заказал убийство своего шурина, она добавила: «Я думаю, что нет такого преступления, которое он не совершил бы».

Семнадцатью годами ранее во время вынесения приговора Малышу Алли Бою вместе с его отцом за его первое обвинение в рэкете на процессе по делу семьи Коломбо судья Джон Кинан убеждал его сменить направление, подчеркивая, что он будет достаточно молод, чтобы начать новую жизнь, когда выйдет из тюрьмы. «Если вы останетесь в семье Коломбо, то вы — ничтожество», — предупредил судья. На совместном слушании по вынесению приговора судья Кинан также выразил восхищение умелой работой Кармине Персико в качестве собственного адвоката в деле Комиссии. Приговаривая отца к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения, судья прочитал ему нотацию: «Мистер Персико, вы — трагедия. Вы один из самых умных людей, которых я когда-либо видел в своей жизни».

Анализ отца и сына, проведенный Кинаном, был убедительным. Движимый непомерным эго, Кармин Змей разжег междоусобную войну мафии, чтобы сохранить контроль над мафиозной империей. Он хотел создать династию. Его коварные планы увенчались крахом. Помимо дюжины известных убийств, в окончательный итог войны в Коломбо вошли убийства его сына, а также более семидесяти членов иерархии, солдат и пособников с обеих сторон, осужденных и посаженных в тюрьму. В начале нового века в Коломбо осталось около семидесяти пяти опытных и не попавших в тюрьму выживших членов, большая часть награбленного пропала, семейная структура разрушена, потенциальные лидеры находятся в тюрьме, ожидают суда или скрываются от правосудия.

Убийство Дикого Билла Кутоло настигло Маленького Алли Боя в конце 2004 года, когда он находился за решеткой. Назвав его все еще действующим боссом, прокуроры предъявили младшему Персико обвинения в том, что он отдал приказ казнить Кутоло. И снова доказательства основывались в основном на словах перебежчиков, и на этот раз обвинительный приговор означал пожизненное заключение или смертную казнь.

«Война помогла нам разрушить семью изнутри», — заметил Джордж Стамбулидис, прокурор на самых значительных судебных процессах, связанных с бесконечными вендеттами семьи. Вместо того чтобы сплотиться перед лицом правительственных расследований, они беспокоились о сохранении своих жизней, и это дало им стимул стать сотрудничающими свидетелями». Война имела эффект снежного кома; она позволила нам быстрее, чем обычно, нажимать на курок, чтобы развивать крупные дела».

32. Адское наследие

Джон Готти сидел в своем личном кабинете и размышлял о своем будущем. Была середина января 1986 года, прошел всего месяц после того, как он в результате кровавого мятежа захватил контроль над семьей Гамбино и провозгласил себя боссом крупнейшей мафиозной группировки страны. Готти и его неизвестный спутник не знали, что его бредни тайно записываются следователями штата Нью-Йорк.

«Закон будет с нами суров, хорошо, — улавливал хриплый голос Готти скрытый микрофон. — Но я смогу год работать без помех. Получится за год собрать все воедино, чтобы они никогда не смогли это сломать, никогда не смогли это уничтожить. Даже если мы умрем, все будет хорошо».

«Это чертовски хорошее наследие», — коротко заметил собеседник, прежде чем Готти продолжил свои размышления.

«Знаешь, почему это так? А потому, что так было бы правильно. Может быть, через тридцать лет оно и испортится, но столько времени уйдет на то, чтобы сгинуть».

Во внутреннем святилище своей штаб-квартиры, охотничьего и рыболовного клуба «Бергин», новоявленный крестный отец Гамбино без стеснения высказывал свои амбициозные планы по созданию еще более могущественной мафиозной империи на основе и без того могущественной семьи Гамбино. На протяжении десяти лет клуб «Бергин», расположенный в Южном Озон-Парке, районе Квинса, где живут синие воротнички, служил центральным командным пунктом Готти. В этом охраняемом убежище уверенный в себе Готти чувствовал себя достаточно спокойно, чтобы высказывать свои самые сокровенные мысли.

В четырех милях от него, в утилитарном, аккуратном офисе на оживленном бульваре Квинс, призрак Джона Готти не давал покоя агенту ФБР Дж. Брюсу Моу, руководителю отдела Гамбино Бюро. В одночасье восхождение Готти на вершину Козы Ностра вознесло его на вершину списка приоритетов Моува. Будучи почти ровесниками, эти два человека из совершенно разных культурных и социальных слоев были обречены стать дуэлянтами. 45-летний Готти — продукт шумной среды большого города: шумный, болтливый, хвастливый, крепко пьющий, неисправимо непокорный законам и правительству до такой степени, что однажды он пожелает поражения Америки в войне. 42-летний Моу был воплощением квинтэссенции добродетелей американского малого города; выросший в сельскохозяйственной глубинке, он был сдержан, лаконичен, практически трезвенник и награжденный морской офицер, добровольно отправившийся на чрезвычайно опасное задание во время холодной войны.

С того дня, как он стал боссом Гамбино, Готти представлял себя мифическим лидером мафии, который вдохновит новый золотой век Козы Ностра. В тот же день Моу поставил перед собой сложную задачу — раскопать все аспекты жизни Готти и разрушить его криминальное царство.

Его крестили под именем Джон Джозеф Готти-младший. Он родился 27 октября 1940 года в Южном Бронксе, пятым из тринадцати детей — двое из которых умерли в младенчестве — которых воспитывали Джон и Фанни Готти. Оба родителя, дети иммигрантов, прибывших на попутных судах из итальянского Неаполя, вели тяжелую жизнь, заботясь о своем многочисленном потомстве, в основном из-за того, что старшему Готти было трудно удержаться на работе в качестве строительного рабочего и рабочего на фабрике. Частые переезды из одного рабочего квартала в другой усугубляли обычные трудности роста для юного Джона Готти и его братьев и сестер. Он сохранил болезненные воспоминания о детстве, а среди друзей пренебрежительно отзывался о неспособности своего беззаботного отца заботиться о детях. Он рассказывал, как его отправляли в школу в непарной обуви, а хулиганы изводили его за потрепанный вид. Эти инциденты послужили для Готти уроком возмездия. «Я выходил на школьный двор и дрался с ними, — с гордостью вспоминал он. — Вот за что люди меня уважали. На следующий день, когда ты их видишь, они приветствуют тебя. Я был крутым, когда мне было десять лет».

Кочующие родители Готти наконец-то принесли в семью небольшую долю стабильности, поселившись в восточном районе Нью-Йорка, когда ему было двенадцать лет. Этот район представлял собой сочетание одно- и двухквартирных домов, многоквартирных домов и фабрик легкой промышленности. Кроме того, это было поле битвы враждующих молодежных банд и идеальное место для того, чтобы Готти мог проявить свои боевые навыки. Крепкий подросток с быстрыми кулаками, он организовал банду Fulton-Rockaway Boys, названную в честь главного перекрестка района.

В подростковые годы Готти Восточный Нью-Йорк был процветающей территорией для Козы Ностра, где в клубах и бильярдных открыто проводились незаконные букмекерские операции. Военные подвиги Готти и его репутация были замечены местными мафиози и подражателями, и он охотно выполнял поручения мафиозной группировки, возглавляемой Кармине Фатико, капо в криминальной боргате, которую в то время возглавлял Альберт Анастазиа. К четырнадцати годам Готти и его приятели стали более жесткими. Они угоняли машины, грабили пьяных и совершали две кражи со взломом. Попытка украсть оборудование со стройки закончилась плачевно, когда переносная бетономешалка опрокинулась на левую ногу Готти, в результате чего ему ампутировали палец. Травма привела к тому, что Готти стал постоянно странно пружинить, из-за чего при быстрой ходьбе казалось, что он подпрыгивает.

Несмотря на приличный IQ в 110 баллов, Готти был невнимательным учеником, а его школьные записи пестрели жалобами на то, что он не подчинялся учителям и нападал на учеников. Формальное обучение закончилось в шестнадцать лет, когда услужливые родители позволили ему бросить среднюю школу Франклина К. Лейна. В течение года или двух он подрабатывал помощником грузчика и прессовщиком брюк на швейной фабрике. Его истинным призванием стала работа наемным убийцей в команде Кармине Фатико, которая после убийства Альберта Анастазиа в 1957 году стала частью переименованной семьи Карло Гамбино.

Готти нравилась атмосфера клуба Фатико. Здесь были грубые, остроумные мужчины с готовыми деньгами и большими машинами, которые отдыхали весь день. В отличие от его отца, в округе к ним относились с полным уважением. Для впечатлительного подростка клуб был атрибутом избранного, привилегированного, почитаемого общества, в которое юный Готти хотел попасть.

В разведывательном отчете полицейского управления о банде Фатико 17-летний Готти был отнесен к разряду низкопробных тиро. В течение следующих восьми лет в списке арестов мафиози-новичка значился целый ряд ничем не примечательных преступлений — от уличных драк, опьянения, владения оружием до мелких краж в Нью-Йорке и на Лонг-Айленде. Ни один из арестов не привел к наказанию, превышающему шесть месяцев в окружной тюрьме. В одной из немногих сохранившихся записей, свидетельствующих о ранних выходках Готти, полицейский округа Саффолк Эдвард Халверсон застал его с ломом, врывающимся в таверну в Селдене, Лонг-Айленд, ранним утром 31 марта 1965 года. Когда Готти попытался убежать, Халверсон предупредил: «Не шевелись, иначе я снесу тебе голову». 24-летний будущий дон остановился на месте. «Не беспокойтесь обо мне, — сказал Готти полицейскому. — Беспокойся только об этом пальце».

Несмотря на грязный криминальный послужной список, Готти в конце подросткового возраста завязал важный контакт с мафией, познакомившись с младшим боссом Гамбино, Аниелло Деллакроче. Высокопоставленный мафиози сразу же приглянулся дерзкому молодому Готти, который был достаточно проницателен, чтобы оказывать ему должное почтение при каждой встрече.

Несколько из первых девяти арестов Готти были произведены в компании с Анджело Руджеро, его товарищем по банде и постоянным компаньоном в клубе Фатико. Немного позер, Руджеро побуждал других подражателей ошибочно верить, что он племянник Деллакроче, часто называя его «дядей Нилом». Анджело, известный как «Толстый Энж» за свою тучную фигуру, намекал другим, что его особые отношения с младшим боссом позволили Готти познакомиться с лидером Гамбино номер два. Однако все было наоборот: через Готти Анджело получил возможность познакомиться с Деллакроче.

Бытовая жизнь также приводила Готти в суд. В марте 1962 года он женился на волевом подростке Виктории Ди Джорджио. Ему было двадцать два, ей — девятнадцать. За год до свадьбы у них родилась дочь Анджела. Родители Вики — ее отец был американцем итальянского происхождения, а мать — русского — развелись, и она взяла фамилию отчима после того, как ее мать снова вышла замуж. Из-за арестов Джона, рождения второй дочери и проблем с деньгами первые годы их брака были бурными: несколько раз они расставались, и Вики подала на него в суд за неуплату алиментов.

Новоиспеченный отец уклонялся от решения еще одной проблемы — службы в армии. Он не явился на призыв в армию 22 ноября 1963 года, в день убийства президента Кеннеди, и ФБР настигло его два года спустя. «Готти сообщил, что не осознавал, что просрочил призывную комиссию, так как женат и имеет двоих детей, — говорится в служебной записке ФБР от 7 января 1966 года. — Далее он сообщил, что считает, что из-за этого и того факта, что он ранее был арестован, он не может быть принят в вооруженные силы».

В конце концов, призывные и бытовые проблемы Готти исчезли. Его арест и судимость за кражу машин и ограбление не позволили ему стать солдатом, а размолвка с Вики была облегчена его продвижением по службе в команде Фатико за счет участия в более прибыльных преступлениях: угонах, букмекерстве и ростовщичестве. Отчим Вики, строительный подрядчик, помогал деньгами и ипотекой. Примирившаяся пара и их растущая семья из трех сыновей и двух дочерей стали достаточно благополучными, чтобы переехать из тесной квартиры в собственный комфортабельный дом в Говард-Бич, лиственном районе Квинса, принадлежащем среднему классу.

Говард-Бич находился недалеко от международного аэропорта имени Джона Кеннеди, а также от новой штаб-квартиры команды Фатико. Огорченный наплывом афроамериканцев и латиноамериканцев в Восточный Нью-Йорк, Кармине Фатико, главарь Гамбино, перенес свою штаб-квартиру в витрину магазина в преимущественно белом и итальянском рабочем районе Южный Озон-Парк. Притон был зарегистрирован, как ни странно, в виде некоммерческой ассоциации под названием Bergin Hunt and Fish Club. Название, очевидно, было ностальгическим переиначиванием Берген-стрит в восточной части Нью-Йорка, где располагались корни банды.

Перенос клуба в Южный Озон-парк, расположенный в непосредственной близости от аэропорта Кеннеди, был разумным тактическим решением Фатико. Аэропорт, с его растущим объемом грузовых и пассажирских перевозок, вытеснил бруклинскую набережную как главную цель мафии для грабежей. В 1960-х годах это был крупнейший в мире центр грузовых авиаперевозок, ежегодно переваливавший грузы на сумму более 200 миллионов долларов. Тысячи сотрудников были готовы к эксплуатации в качестве букмекеров и ростовщиков, а также в качестве источника внутренней информации для совершения выгодных преступлений.

Пользуясь богатством аэропорта, Джон Готти, его младший брат Джин и их приятель детства Анджело Руджеро объединились для серии угонов грузовиков. Во время этих угонов Руджеро придумал для Готти личное прозвище «Черный Джон», которое отражало как его грозную личность, так и смуглый цвет лица. Один из мафиози постарше, впечатленный тем, как Готти берет на себя ответственность, дал ему более восхитительное прозвище «Сумасшедший конь», сравнив молодого хулигана с неукротимым индейским воином племени сиу.

Все шло хорошо для трио угонщиков до 1968 года, когда во время операции по пресечению краж в аэропорту агенты ФБР, засевшие в грузовом отсеке, заметили, как братья Готти и Руджеро грузят украденные платья в грузовик U-Haul. Благодаря арестам в аэропорту Кеннеди и с помощью свидетелей, опознавших их по фотороботам, ФБР уличило троицу в трех ограблениях и двух угонах самолетов. Джон Готти, которому на тот момент было двадцать восемь лет, признал себя виновным в своем первом крупном преступлении и был приговорен к трем годам заключения в федеральной тюрьме строгого режима в Льюисбурге, штат Пенсильвания. Его брат Джин и Руджеро получили аналогичные тюремные сроки.

В Льюисбурге Готти столкнулся с Кармином Галанте, зловещей акулой Бонанно, который отбывал наказание за наркотики и фактически был «начальником» мафиозного крыла тюрьмы. Хотя Готти и не был человеком с мировым именем, у него хватило наглости пожаловаться Галанте на то, что тот подкупает охранников, чтобы получить стейки, другие деликатесы и выпивку только для себя и девяти или десяти подручных и подельников Бонанно. Выскочка Готти потребовал, чтобы дон поделился богатством с другими заключенными мафиози. Смелость и самообладание Готти настолько впечатлили Галанте, что он выразил заинтересованность в привлечении его в свою семью. Информаторы сообщили, что Галанте сказал: «Я хотел бы иметь его в своей команде», и был разочарован, услышав, что Джон «принадлежит Нилу», что является отсылкой к Аниелло Деллакроче.

Условно-досрочно освобожденный в 1972 году после трех лет заключения, Готти получил повышение. Капо его команды, Кармине Фатико, был обвинен в ростовщичестве и в ожидании суда должен был держаться подальше от обитателей охотничьего и рыболовного клуба «Бергин», что было условием его освобождения под залог. Когда Готти вернулся домой, Фатико, заручившись поддержкой Деллакроче, назначил его исполняющим обязанности капо, его глазами и ушами, пока не будут решены его юридические проблемы.

Благодарный Готти боготворил Деллакроче, восхваляя его перед своими единомышленниками как «человека-мужчину». Высокий, широкоплечий и жестко говорящий Нил Деллакроче служил наемным убийцей и капо для Альберта Анастазиа. По крайней мере, в одном из убийств он, по слухам, маскировался под священника в церковном воротничке, называя себя отцом Тимоти О'Нилом. Деллакроче был ярым сторонником Анастазиа , но Карло Гамбино ловким политическим ходом выбрал его в качестве младшего босса после того, как организовал убийство Анастазиа и затем узурпировал контроль над семьей.

При доне Карло Деллакроче стал уличным вице-королем семьи, строгим блюстителем дисциплины, чей устрашающий взгляд держал в узде капо и солдат. Детектив по борьбе с организованной преступностью Ральф Салерно говорил, что единственными мафиози, чей ледяной взгляд вызывал дрожь по позвоночнику, были Кармине Галанте и Аниелло Деллакроче. «Вы смотрели в глаза Деллакроче и видели, насколько они пугающие, — говорит Салерно. — Холодный взгляд убийцы».

Деллакроче был широко известен как «Нил» — американизация его итальянского имени. Из-за его грубой славянской крестьянской внешности и квадратного лица члены Гамбино между собой прозвали его «поляком». Но никто не осмеливался произносить это имя в его присутствии.

Маленькая Италия была домашней территорией Деллакроче; он заседал на Малберри-стрит в переоборудованном доходном доме под названием Ravenite Social Club. Без окон и с укрепленным фасадом из красного кирпича «Рэйвенит» напоминал импровизированный бункер. Давно ставший притоном для преступников, в 1920-30-е годы он был местом встреч легендарного Чарли Лаки Лучано. Врожденная подозрительность жителей района служила защитным экраном для Деллакроче. Жильцы и торговцы выполняли роль специальных наблюдателей, мешая агентам правоохранительных органов следить за Деллакроче и посетителями клуба.

Из-за временного запрета Комиссии на прием новых бойцов Готти не был принят в ряды «сделанных людей». Но его назначение в 1972 году исполняющим обязанности начальника экипажа «Бергина» обозначило его как будущую звезду. Его новая должность требовала частых встреч в «Равените», чтобы информировать Деллакроче о деятельности банды в Квинсе и доставлять еженедельную долю добычи Бергина в администрацию Гамбино. Деллакроче охотно взял на себя роль наставника, увлекая своего нового аколита. У обоих мужчин было много общего: они были заядлыми игроками в кости и карточные игры и любили делать ставки на спорт, сквернословили и применяли насилие для достижения результата. Интригующие рассказы Деллакроче о былой славе мафии под руководством Альберта Анастазиа — верховного палача и основателя Murder Incorporated — подтолкнули Готти к тому, чтобы взять Анастазиа в качестве образца для подражания.

Огромный шанс представился Готти в начале 1973 года, когда он выполнил ответственное задание крестного отца боргаты Карло Гамбино. Племянник Гамбино был похищен и убит, несмотря на выплату выкупа в 100 000 долларов. Разведывательная сеть Гамбино вычислила главаря похитителей Джеймса Макбратни, мелкого преступника. Дон Карло жаждал мести.

22 мая 1973 года трое мужчин, выдававших себя за детективов, напали на Макбратни в баре-гриль Snoope's на Стейтен-Айленде. После короткой борьбы они смертельно ранили его. Преступление вряд ли было безупречным: свидетели вычислили двух фальшивых детективов, Джона Готти и Анджело Руджеро, по фотографиям из галереи преступников. Когда за ним охотилась полиция, Готти оставил Вики и их пятерых детей и скрывался от преследования. Через год он был арестован в баре в Квинсе после того, как информатор из его собственной команды Бергина сообщил ФБР. Благодарный Карло Гамбино нанял политически влиятельного и дорогого адвоката Роя Кона, чтобы тот представлял интересы Готти и Руджеро. Третий подозреваемый, разыскиваемый за убийство Макбратни, исчез, и, по общему мнению, его убили, чтобы он не смог дать показания для обвинения.

Хотя обвиняемым были предъявлены обвинения в убийстве и они были опознаны свидетелями, Кон заключил выгодную сделку с окружной прокуратурой Стейтен-Айленда. Хитрый адвокат убедил окружного прокурора снять обвинения в убийстве в обмен на признание вины Готти и Руджеро по минимально возможному обвинению в попытке непредумышленного убийства. Кон также добился мягкого приговора для обоих мужчин — максимум четыре года. Окружной прокурор так и не объяснил, почему он пошел на компромисс — или поддался на уговоры Кона.

Готти отбывал свой второй срок за тяжкое преступление, занимаясь тяжелой атлетикой и получая особые привилегии в тюрьме штата. Казалось бы, он был в добром здравии, но его трижды возили на 120 миль из исправительного учреждения Грин-Хейвен на севере штата Нью-Йорк в Бруклин якобы для осмотра частным врачом. Позже следователи штата выяснили, что во время каждой поездки охранникам давали взятки, чтобы они частным образом заезжали в его дом в Говард-Бич и в рестораны для встреч с приятелями-мафиози.

Его крестный отец, Карло Гамбино, умер в 1976 году, когда Готти находился в тюрьме. По обычным правилам престолонаследия, по мнению Готти, трон должен был занять босс Нил Деллакроче. Но перед смертью Гамбино выбрал наследником своего шурина и двоюродного брата Пола Кастеллано. Утешительным призом для Деллакроче стало то, что он остался лидером номер два в боргате и контролировал десять из двадцати с лишним бригад семьи.

Когда Готти был досрочно освобожден в 1977 году, он был крепкого телосложения, весом в двести килограммов, ростом в пять футов десять дюймов, плечи расправлены, как у плебея из Вест-Пойнта. За убийство Макбратни он отсидел чуть больше двух лет — меньший срок за убийство, чем за ранее вынесенный приговор за угон. В Грин-Хейвене он был бесспорным хозяином мафиозного ряда тюрьмы. Его благодарные сокамерники устроили ему прощальную вечеринку и подарили выгравированную табличку: «Великому парню, Джону Готти. От парней из Грин Хейвен».

Вернувшись к привычной жизни, Готти обнаружил, что его младший брат Джин, который во время его пребывания в тюрьме был опекуном команды Бергина, опередил его, став известным человеком в семье Гамбино, когда Комиссия вновь открыла книги для всех семей. Теперь настала очередь Джона Готти получить свою мафиозную пуговицу, и не было никаких сомнений в том, что он сделал свои кости, убив похитителя Макбратни. Босс Гамбино Кастеллано провел церемонию посвящения, на которой Готти присягнул на верность Большому Полу, своему новому крестному отцу, и Козе Ностра. С благословения Деллакроче Готти был назначен полноправным капо, возглавившим мафиозную децину — команду Бергина.

Вернувшись домой, Готти воссоединился с Вики и пятью детьми в их белом двухуровневом доме с восемью комнатами. Это был непритязательный дом, похожий на другие в Говард-Бич, с пристроенным гаражом и крошечным передним двориком. Видимо, зная об истинном роде занятий мужа и его недоверии к незнакомцам, Вики сама делала всю уборку по дому. Чтобы облегчить ей работу, Готти поставил в каждой комнате телевизор, и она могла смотреть сериалы, пока наводила порядок.

Чтобы получить условно-досрочное освобождение, Готти потребовалось подтверждение законной работы, и он заявил, что будет работать бродячим продавцом в сантехнической компании. Фирмой владел его друг детства Энтони Гурино, который и дал Готти призрачную работу. Вместо того чтобы мотаться по Квинсу в поисках сантехнических контрактов, Готти устроил личный офис в одной из двух комнат в клубе «Бергин», расположенном в нескольких минутах езды от его дома.

В целях разведки отдел по борьбе с угонами ФБР периодически наблюдал за новым капо, открыто следя за ним. «В те дни мы были менее искушены в работе с ЛКН», — говорит Стивен Моррилл, агент, которому было поручено следить за ним. — Они знали, кто мы такие, когда мы следили за ними». Дважды в ресторанах Готти с озорной улыбкой передавал Моррилу и другому агенту бутылку вина. Каждый раз Моррилл отправлял бутылку обратно.

Моррилл быстро понял, что продавец сантехники не стеснен в средствах и является заядлым игроком. Находясь в нескольких шагах позади Готти на ипподроме Meadowlands Harness Race Track в Нью-Джерси, Моррилл увидел, как тот спустил 8 000 долларов на одну скачку. Подозревая, что у мафиози есть «внутренняя наводка», агент поставил на ту же лошадь «более скромную сумму». Лошадь финишировала почти последней.

«Ты разоряешь меня, Джон, — сказал Моррилл Готти на трибуне, когда скачки закончились. «Что тебе от меня нужно?» ответил Готти. — Ты же знаешь, что я дегенерат, играющий в азартные игры».

Несмотря на добродушное подтрунивание над агентами, склонность Готти к насилию и его непререкаемый авторитет вскоре стали очевидны. Пугающий пример его жестокости появился после личной трагедии. В марте 1980 года второй младший ребенок Готти, двенадцатилетний Фрэнк, выехал на дорогу на мини-мотоцикле и был убит машиной, за рулем которой находился сосед Джон Фавара. Смерть была признана случайной, и Фаваре, чьи дети играли с детьми Готти, не было предъявлено никаких обвинений. Когда Фавара попытался выразить свои соболезнования Готти, Вики набросился на него с бейсбольной битой. После того как в его почтовом ящике появились угрозы расправы, а на его машине было нарисовано слово «убийца», Фавара решил переехать из этого района.

Вечером в июле 1980 года, через четыре месяца после смерти мальчика, пятьдесят один год назад Фавара шел к своему автомобилю на парковке возле мебельного магазина Castro Convertible в Нью-Хайд-Парке, Лонг-Айленд, где он работал менеджером по обслуживанию. Свидетели видели, как мужчина ударил Фавару дубинкой по голове и, при помощи других нападавших, затолкал его в фургон. Предполагается, что Фавара был убит, а местонахождение его тела остается тайной мафии. Считается, что его машина была уничтожена, чтобы стереть все воспоминания о роковом несчастном случае с сыном Готти. В момент исчезновения Фавары Джон и Виктория Готти находились во Флориде; оба они отрицали свою осведомленность о случившемся. Следователи с самого начала подозревали, что члены команды Бергина убили несчастного соседа в угоду мстительному Готти, а поездка во Флориду была предпринята для того, чтобы создать ему алиби.

Ежегодно на протяжении десятилетий в день рождения своего погибшего сына Вики и Джон Готти помещали в газете New York Daily News объявления «In Memoriam», которые гласили: «Дорогой Фрэнк, несмотря на то, что ты ушел, ты никогда не находишься далеко от нас. Расстояние может разделять нас, но любовь держит нас рядом. Ты всегда здесь, в наших сердцах. Любящие тебя мама и папа». И Готти редко пропускал неделю, чтобы не посетить склеп своего сына.

Трагическая смерть сына Готти и жестокое убийство Энтони Фавары произошли в то время, когда ФБР и правоохранительные органы штата и города реорганизовывали свои кампании против мафиозной комиссии и лидеров пяти семей в Нью-Йорке. За пределами своего родного района Квинс Готти не был в списке целей следователей Козы Ностра. Один из нескольких капо среднего звена семьи Гамбино, он был неизвестен средствам массовой информации, его имя никогда не упоминалось в новостях о рэкете семьи Гамбино. Самым внимательным чиновником, следившим за ним, был Ремо Франческини, лейтенант нью-йоркской полиции, один из немногих экспертов по мафии в полицейском департаменте. В 1977 году, когда Готти был досрочно освобожден из тюрьмы штата, Франческини возглавил детективный отдел окружного прокурора Квинса. Как нового командира, Франческини в первую очередь волновали посягательства мафии на его юрисдикцию. Вскоре он обнаружил, что Готти возглавляет одну из самых могущественных банд в округе. В знак растущего уважения к Готти другие мафиози использовали для него только восхищенные прозвища: «Джонни Бой» или «Симпатичный парень». Времена, когда за спиной его называли «Черным Джоном», прошли. Было слишком опасно быть пойманным на уничижительном обращении к нему.

Благодаря уликам, полученным от информатора и в результате наблюдения, Франческини без труда пришел к выводу, что Готти курировал крупную игорную и ростовщическую операцию из охотничьего и рыбного клуба «Бергин». За углом Готти расширил свои владения, назначив младшего брата, Ричарда, руководителем букмекерской конторы и игорного заведения под названием «Социальный клуб наших друзей». (Инсайдеры понимали, что «Наши друзья» — это кодовое обозначение «сделанных людей»).

Получив секретное постановление суда, прокуратура в 1981 году установила «жучок» и прослушивала два телефона в клубе Бергина. К своему удовольствию, техники прокуратуры обнаружили, что экономные гангстеры подстроили телефон-автомат, чтобы иметь возможность бесплатно звонить без необходимости опускать деньги в монетоприемник. Что еще более важно, подслушивание позволило составить портрет Готти как жестокого, тиранического капитана команды, в которую входили его братья Джин и Питер, а также их постоянный партнер по преступлению Анджело Руджеро. Часто на пленке Готти произносил тирады, изобилующие ненормативной лексикой, требуя уважения и полного повиновения. На одной из телефонных записей слышно, как он отчитывает одного из своих солдат, Энтони Москатьелло, за то, что тот не отвечает на его звонки.

«Послушай, — кричал Готти, — вчера я пять раз звонил в твой гребаный дом. Если твоя жена думает, что ты долбаный душка, или она долбаная душка, и ты будешь игнорировать мои долбаные звонки, я взорву тебя и твой долбаный дом».

Даже если Москатьелло не был знаком со значением этого непонятного слова «душка», он понял смысл слов Готти и ответил с презрением: «Я никогда не игнорирую ничего из того, что вы говорите...».

Готти: «Ну так позвони своей гребаной жене и скажи ей, пока я не сел в эту гребаную машину, а я поеду туда и скажу ей, черт возьми».

Москатьелло: «Хорошо».

Готти: «Это не игра, блядь. Мне не нужно добиваться тебя три дня и ночи. Мое гребаное время дорого... Тащи свою гребаную задницу вниз и увидимся завтра».

Москатьелло: «Я буду там завтра весь день».

Готти: «Да, неважно, завтра ты будешь там весь день. И не позволяй мне делать это снова, потому что если я услышу, что кто-то еще звонит тебе и ты отвечаешь в течение пяти дней, я убью тебя на хрен».

В ходе расследования Франческини раскрыл игорный притон с высокими ставками в Маленькой Италии с участием команды Готти, что послужило основанием для обыска в клубе Бергина в поисках доказательств букмекерской деятельности. Ни один из дюжины мужчин в захваченном клубе не смог предъявить водительские права или какое-либо удостоверение личности.

Но Готти и его ближайшие подручные Бергина остались нетронутыми рейдами и арестами. По большей части Готти выглядел невозмутимым, когда Франческини сообщил ему, что его штаб-квартира прослушивается и что его разговоры могут быть использованы в качестве возможной улики против него. Франческини вспоминает, что Готти взбесило известие о том, что детективы слышали, как он легкомысленно оскорблял Кастеллано и называл Деллакроче «поляком» — запрещенное прозвище.

Я сказал ему: «Нилу это не понравится», и это был единственный раз, когда я увидел, что он раскаивается», — говорит Франческини.

Хотя расследование окружного прокурора мало чем повредило Готти в его игорном и ростовщическом бизнесе, прослушивание телефонных разговоров выявило его личную слабость. Они показали, что его брат Джин и Анджело Руджеро за спиной Готти ворчали по поводу его огромных проигрышей в азартных играх. Капо спустил 60 000 долларов в одной игре, а его хронические неудачные ставки с букмекерами из других семей истощали прибыль команды. Серия проигрышей в футбольных матчах 1982 года обошлась Готти в 90 000 долларов. Но ни у Джина, ни у Руджеро не хватило духу напрямую обратиться к нему с советом по поводу его пристрастия к азартным играм.

В штаб-квартире ФБР Готти оставался второстепенной добычей в начале 1980-х годов. Решив разрушить иерархию мафии, «Отряд Гамбино» сосредоточился на талантливом руководстве семьи: боссе Поле Кастеллано, младшем боссе Ниле Деллакроче и давнем консильери Джо Н. Галло (не родственнике братьев Галло из семьи Коломбо). В промежуточных эшелонах авторитет Готти затмевали другие капо, обладавшие гораздо большим экономическим влиянием и влиянием в нескольких многомиллионных отраслях нью-йоркской экономики. К ним относились Джеймс «Джимми Браун» Файлла, контролировавший большую часть частной системы вывоза мусора в городе; Томми Гамбино, сын Карло, магната грузоперевозок в Гармент-центре; Паскуале Пэтси Конте, крупный дистрибьютор наркотиков, имевший коррумпированные связи с супермаркетами; и Дэнни Марино, закулисный контролер выставочных залов, используемых для проведения торговых выставок на Манхэттене.

Тем не менее, тесные связи Готти с Деллакроче и порочность его команды заслуживали внимания, и «Отряд Гамбино» искал слабое место. Прослушивать дом Готти было отказано, поскольку он никогда не встречался в доме с мафиози, а записи его домашних телефонов показывали, что звонки делались только «гражданским», не принадлежащим к мафии друзьям и родственникам. Вместо того чтобы заняться непосредственно Готти, ФБР в конце 1981 года получило судебный ордер на прослушивание домашних телефонов его лейтенанта Анджело Руджеро. Это было одно из многих электронных вторжений, осуществлявшихся в то время с целью проникновения в нью-йоркские боргаты для получения улик и разведданных. Ожидания относительно ценности зацепок, которые можно было получить, подслушивая Руджеро, были скромными. Хвастун, преувеличивавший свои мнимые связи с главарями мафии, Толстый Анж был замешан в основном в азартных играх и ростовщичестве для Готти и считался старым типом «силовика». Уловка Руджеро, однако, непреднамеренно привела к серии событий, имевших огромные последствия для всей семьи Гамбино. Вдохновение нацелиться на Руджеро исходило от нового руководителя Отряда Гамбино — наблюдательного специального агента Джей Брюса Моу.

33. Кря-кря

Если ФБР нужен был постер с изображением прототипичного человека «G», то Брюс Моу (рифмуется с «Wow») был образцом. Худощавый, шести футов трех дюймов ростом, с квадратными челюстями, Моу в свои тридцать с небольшим лет напоминал решительного экранного законника Клинта Иствуда и Гэри Купера. Его корни были прочными и твердыми в Средней Америке; он родился в Айове на ферме, которую заселили его голландские дедушка и бабушка, и был воспитан в духе трудолюбия и верности флагу и стране. В детстве Джон Брюс Моу (он предпочитал, чтобы его называли Брюсом, чтобы отличать его от отца, которого тоже звали Джоном) не знал роскоши. Когда ему было шесть лет, тяжелые времена заставили родителей Моу покинуть ферму и вместе с тремя детьми переехать в соседний торговый городок Оранж-Сити (население 2700 человек), где его отец нашел работу, а мать работала библиотекарем.

В четырнадцать лет Моу подрабатывал после школы и по выходным: печатником или помощником в еженедельной газете «Sioux County Capital» и ночным портье в бабушкином трактире «Виллидж-отель». Работая по тридцать пять часов в неделю во время учебы в школе, Моу нашел удобным для учебы жить в крошечной комнате в отеле. Поощряемый матерью, он был заядлым читателем, и хотя ближайшим водоемом было небольшое озеро в десяти милях от него, его пленили морские рассказы. Мечтая стать морским офицером и рассчитывая на отличные оценки и стратосферный IQ, он подал документы в Военно-морскую академию в Аннаполисе, штат Мэриленд. Хотя шансы на поступление были невелики, подросток понимал, что экономическое положение его семьи означает, что стипендия, пособие и проживание в Аннаполисе — его единственная надежда на получение высшего образования.

Казалось бы, его перспективы рухнули, когда местный конгрессмен выдвинул кандидатуру другого претендента, по случайному совпадению сына его соседа. Однако кандидат конгрессмена провалил экзамен на зрение, и мичмана назначили первым заместителем — Дж. Брюсу Моу. Семнадцатилетний шестифутовый юноша с трудом прошел медосмотр, набрав 152 фунта, что было минимальным требованием для его роста. По мере приближения окончания школы в Аннаполисе Моу предстояло решить, в какой ветви военно-морского флота ему служить. Поскольку его выбор был ограничен из-за сильной морской болезни, когда он, будучи мичманом, проходил подготовку на надводных кораблях, новоиспеченный мичман остановил свой выбор на атомных подводных лодках. Подводные лодки, большую часть времени находящиеся глубоко под водой, были для 21-летнего офицера столь же спокойны, как полет на авиалайнере.

В 1966 году, в самый разгар холодной и вьетнамской войн, Моу был назначен штурманом на только что введенную в строй атомную ударную подводную лодку «Лапон» (названную в честь скалы, обитающей в Тихом океане). Действуя в условиях, эквивалентных военному времени, основной задачей «Лапона» было отслеживание и, при необходимости, уничтожение советских подлодок, вооруженных термоядерными ракетами, способными уничтожить американские города. Другие секретные патрули проходили в Баренцевом море у берегов Мурманска, стратегической российской военно-морской базы. Когда Моу служил на «Лапоне», в 1969 году экипаж был награжден редкой президентской наградой за получение разведывательных данных о советской атомной ударной подводной лодке нового класса. Подлодка следила за одним из мощных российских кораблей с близкого расстояния в течение сорока дней.

«Мне это нравилось; это была отличная, захватывающая служба, игра в блеф вслепую», — говорил потом Моу. Но четырех изнурительных лет службы в напряженных 70-дневных подводных миссиях ему было достаточно. Нехватка опытных офицеров-подводников означала, что его, скорее всего, навсегда назначат на инженерные работы, которые ему не нравились, и в 1970 году Моу уволился из ВМС в звании лейтенанта. «Я не знаю, чем хочу заниматься, но я больше не хочу быть карьерным морским офицером», — объяснил он друзьям.

Вернувшись домой, в Айову, он занимался унылой строительной работой, когда вербовщик ФБР, просматривая послужные списки недавно уволенных офицеров, обратил внимание на Моу. Выслушав ободряющую речь вербовщика, Моу решил, что стать агентом — это заманчиво. В августе 1971 года, в возрасте двадцати семи лет, он поступил на службу в Бюро. Дж. Эдгар Гувер все еще руководил работой, и первое место службы Моу было в Сент-Луисе, где он больше года занимался любимыми расследованиями директора: возвращал угнанные автомобили, арестовывал грабителей банков и угонщиков грузовиков. Перевод в Нью-Йорк в декабре 1973 года должен был стать ценным повышением, но он был омрачен культурным шоком. Агент с бескрайних равнин Айовы чувствовал себя ограниченным, живя в маленькой квартирке, запертым в неопрятной, шумной городской среде. Расслабиться в большом городе после утомительного рабочего дня было сложно. Возможность поиграть в гольф или заняться другими видами спорта на свежем воздухе появлялась редко, а выехать на природу было невозможно, потому что содержать машину на Манхэттене было слишком дорого. «Я не был без ума от Нью-Йорка», — признается он.

Еще одним разочарованием была атмосфера, царившая в бюро даже после смерти Гувера в 1972 году. «У нас было несколько потрясающих, талантливых агентов. Но мы были в темных веках, когда дело доходило до работы со сложными уголовными делами. Дух Гувера был еще жив, и все было ориентировано на цифры — лучше закрыть тридцать пять пикантных дел, чем вести два качественных».

Благодаря инженерному образованию, полученному на флоте, его перевели в Вашингтон в качестве координатора работ с подрядчиками, возводившими новую штаб-квартиру ФБР — здание имени Дж. Эдгара Гувера. Последние месяцы пятилетней работы в Вашингтоне в 1979 году он провел «за настоящей работой» в отделе по борьбе с организованной преступностью, поскольку обновленное бюро под руководством нового директора, судьи Уильяма Уэбстера, стало уделять особое внимание мафии. В конце года Моу предложили повышение, если он вернется в Нью-Йорк. «Я хотел получить должность начальника, но не хотел возвращаться в Нью-Йорк. Черт, нет!» Проглотив свое разочарование, Моу согласился на назначение с оговоркой: он возглавит недавно сформированный отдел «Гамбино», одно из пяти подразделений, которые начали функционировать в 1980 году в соответствии с планом агента Джима Косслера по борьбе с крупными нью-йоркскими бандами. «Не сомневайтесь, мне нужна семья Гамбино, — сказал Моу Косслеру. — Это самая большая семья, самая сложная и практически нетронутая».

Вступив в командование новым отрядом, который на языке ФБР назывался С-16, Моу обнаружил, что шкаф с разведданными по Гамбино почти полностью пуст. Он состоял в основном из бесполезных файлов, относящихся к 1960-м годам, когда генеральный прокурор Роберт Кеннеди заставил Гувера использовать прослушку, жучки и другие инструменты расследования. Однако поток разведывательной информации иссяк в 1970-х годах, когда Гувер перестал уделять внимание расследованиям мафии. В нью-йоркском офисе не было ни одного активного дела против члена иерархии Гамбино или капо. «Мы начинаем буквально с нуля, — сказал Моу, покуривая трубку, своему вновь собранному отряду. — Мы противостоим парням, которые занимаются этим бизнесом уже пятьдесят лет, и они намного опережают нас».

Понимая, что на составление необходимых разведывательных досье на ведущих деятелей Гамбино уйдет год или два, Моу поручил каждому из своих агентов сосредоточиться на одном из лидеров семьи. Подразделение, состоящее не более чем из пятнадцати агентов, должно было противостоять банде, насчитывающей около четырехсот гангстеров и несколько тысяч сообщников. Дополнительным препятствием была нехватка в бюро опытных следователей по делам мафии. Моу быстро понял, что несколько агентов, доставшихся ему в наследство, не способны работать с делами мафии. «На разработку таких расследований уходят годы, и одним из сильных качеств агентов по борьбе с организованной преступностью является терпение. Некоторые агенты не подходят по складу ума; им нужны копы и грабители, выламывающие двери и быстро производящие аресты».

Прикинув численность своего отряда, он избавился от тех, кто сидел в офисе подразделения в Рего-Парк и ждал, когда же появятся подсказки, и начал набирать новичков, которые понимали его философию: «Мой девиз: «Сидя на заднице в офисе, ты не создашь информаторов или дела». Его примитивные приказы делали упор на работу ногами и наблюдение. Агенты должны были прочесывать кварталы и притоны мафии, выяснять, где живут крупные мафиози, на каких машинах они ездят, в каких делах участвуют, где встречаются и с кем.

Одинокий, без друзей или близких родственников, живущих поблизости, Моу проводил долгие дни и ожидал от своих солдат того же. Его отсев нерадивых, не успевающих агентов вдохновил тех, кто остался в подразделении и восхищался его рвением, на то, чтобы дать ему добродушное прозвище «председатель Моу».

Опираясь на самый фундаментальный элемент полицейской работы, Моу подчеркивал, что самым надежным методом достижения результатов является допрос старых и поиск новых информаторов. «У вас не будет проблем с получением денег для оплаты информаторов, — пообещал он. — Эти парни ставят на кон свою жизнь. Информация бесценна, поскольку позволяет нам сэкономить силы и время и подсказывает, где ставить жучки». Как и он сам, большинство агентов отряда не были коренными ньюйоркцами и не были знакомы с итало-американской культурой и нравами района. Моу считал мифом, что агенты из Нью-Йорка лучше всего подходят для работы над делами «Козы Ностра». «Если умник завяз в уголовном деле или имеет зуб на одного из своих боссов, он будет разговаривать с тобой независимо от того, откуда ты родом», — поучал он новичков в отделе.

Следуя проповеди Моу, агенты C-16 начали выискивать информаторов Гамбино, выведывая у них информацию, которая могла бы привести к важному для отряда делу. Прошло два года, и ни одна из крупных фигур семьи не была раскрыта, но терпеливая тактика Моу принесла свои плоды в одном из подразделений Гамбино — команде Джона Готти. Несколько низкопоставленных членов клуба Бергина, ни один из которых не стал солдатом, регулярно снабжали агентов информацией о деятельности Готти и его команды. Готти был далеко не вершиной мафиозных планов ФБР, но осудить его и уничтожить его команду было достойной целью.

Согласно стандартным процедурам безопасности ФБР, никто из осведомителей отряда в охотничьем и рыбном клубе Бергина не знал, что другие сообщники Гамбино в команде тайно работают на бюро. Проанализировав их отдельные донесения, Моу пришел к выводу, что самым слабым звеном в окружении Готти может быть его давний приятель Анджело Руджеро. Толстяк Анже, по словам услужливых канареек, выступал в роли исполнительного директора Готти, проверяя ростовщические и игорные книги команды, чтобы удостовериться, что Готти получает наибольшую долю награбленного. Уязвимость Руджеро объяснялась тем, что, по общему мнению информаторов, он был неконтролируемым сплетником. Среди завсегдатаев Бергина его склонность к непрекращающейся болтовне вызвала уничижительное прозвище «Кря-кря». Один из информаторов упоминал, что самоуверенный Руджеро хвастался, что создал безотказный метод уклонения от телефонных прослушек; для бизнеса мафии он использовал розовый телефон Princess, записанный на имя его дочери и подключенный к отдельной линии.

Основываясь на утверждениях информаторов о предполагаемых преступных действиях Руджеро, в ноябре 1981 года был получен судебный ордер на прослушивание телефонов, включая модель Princess его дочери, в его доме в Говард-Бич, в том же районе, где жил Готти. Поначалу прослушивание не дало ни улик, ни серьезных зацепок, и после переезда Руджеро в Сидархерст, Лонг-Айленд, возникла пауза. Техникам ФБР пришлось получить еще один судебный ордер и прослушивать новые телефоны. На этот раз бюро пробралось в новый дом Руджеро и установило скрытый микрофон в обеденном уголке, где, по сведениям информаторов, Руджеро любил встречаться с другими мафиози. Именно «жучок» в динетте и болтливость Руджеро неожиданно опустошили верховное командование Гамбино.

Первым мафиози, скомпрометированным развязными разговорами Руджеро, стал крестный отец Пол Кастеллано. Каждое воскресенье Руджеро отправлялся в особняк Кастеллано на Стейтен-Айленде, и как только он возвращался в Сидархерст, Кряк-Кряк разговаривал по телефону с Готти и мафиози Бергина, пересказывая свои разговоры с Большим Полом и пересказывая то, что он слышал, как Кастеллано обсуждал с другими мафиози. К удовольствию агентов, записывающих звонки, Руджеро рассказывал о мафиозных противоречиях, которые должна была разрешить Комиссия. Его навязчивая болтовня стала бесценным подарком для ФБР и прокуроров, обеспечив им «достаточные основания» для прослушивания дома Кастеллано, их цели номер один. В качестве дополнительной благодарности правительству Руджеро представил достаточно инкриминирующей информации о Ниле Деллакроче, чтобы получить судебный ордер на прослушивание дома босса в Стейтен-Айленде. После одного плодотворного жучка в столовой Руджеро за двумя самыми могущественными королями Гамбино впервые было установлено секретное электронное наблюдение. В конечном итоге подслушивание позволило получить яркие доказательства, уличающие Кастеллано и Деллакроче в революционном деле Комиссии и в других преступлениях.

Толстый Энж также невольно расширил представление ФБР об образе жизни и личных привычках Джона Готти. Чаще всего в полдень камердинер Руджеро будил Готти, чьи ночные вечеринки или игры в карты и кости редко заканчивались раньше четырех-пяти часов утра.

«Эй, Джон, уже одиннадцать тридцать. Тебе пора вставать. Как дела?»

«Хорошо, Энж, хорошо», — после чего следовал прочищающий горло кашель, ворчание и зевота.

Мягко разбудив своего каподастра, Руджеро напомнил ему о приоритетах на день.

«Джон, у нас это дело около двух часов, помнишь?»

Через пятнадцать-двадцать минут Руджеро обычно делал повторный звонок. «Ты выпил свой кофе?»

«Хорошо, хорошо, Энж. Давай, ладно». Так начинался день Готти.

Кризис для Руджеро и еще один драматический поворот для подслушивающих ФБР произошел весной 1982 года. 6 мая брат Анджело Сальваторе погиб в авиакатастрофе частного самолета у побережья Джорджии. Сальваторе был крупным торговцем героином и много лет скрывался от правосудия, а его внезапная смерть выявила причастность Анджело к торговле наркотиками. Из прослушиваемых разговоров в столовой Седархерста и упоминаний сицилийского термина «бабания» — кодового слова мафии для обозначения героина — агенты собрали доказательства того, что Анджело унаследовал наркосеть своего брата. Разговоры в столовой также указывали на то, что Джин Готти, брат Джона, несколько других членов Бергина и адвокат участвовали в операции по получению спрятанных запасов героина Сальваторе и прибыли в размере до 2,5 миллиона долларов от недавней сделки с наркотиками.

Подозревая, что за ним следят агенты, Руджеро привлек отставного городского детектива, чтобы тот проверил его дом на наличие прослушки и жучков. Предупрежденные информаторами, сотрудники ФБР отключили свои скрытые микрофоны в тот день, когда дом Руджеро проверяли на наличие электронных подслушивающих устройств. Бывший детектив сообщил Руджеро «хорошую новость»: у него нет жучков, о которых можно было бы беспокоиться. Но были и «плохие новости»: его телефоны прослушивались. Полагая, что он в безопасности и что его дом свободен от электронных жучков, Руджеро избегал компрометирующих телефонных звонков, но нечаянно помог ФБР, еще более свободно разговаривая с другими мафиози о наркотиках и других преступлениях в своей подслушиваемой столовой.

Бывший детектив, ставший техническим специалистом мафии, оказался под прицелом агентов Моу. Они предупредили его о последствиях выполнения будущей «работы по уборке» для мудрецов. Запуганный человек неоднократно клялся, что не обнаружил в доме Руджеро ни одного из устройств бюро и, чтобы оправдать свой большой гонорар в 1000 долларов, соврал, что нашел телефонную прослушку.

В войне ФБР с мафией информаторы работали на обе стороны. Благодаря утечке информации в мафию Руджеро через несколько месяцев узнал, что в его доме действительно были установлены микрофоны. Новость дошла до него окольным путем. Солдат Дженовезе, Федерико «Фритци» Джованелли, таинственным образом раздобыл черновую копию судебного аффидевита ФБР о прослушивании по Разделу III и передал ее Руджеро. Позже косвенные улики указали на женщину-стенографистку, работавшую в бюро, как на поставщика конфиденциального документа для Джованелли. Взбешенный страшной новостью о том, что его дом прослушивался, Руджеро начал нецензурно угрожать Дональду Маккормику, агенту, подписавшему аффидевит.

Угрожающие выпады Руджеро привели к первой личной встрече Брюса Моу и Джона Готти. Однажды утром в 1983 году, в 10:00, Моу и Маккормик появились у дверей дома Готти на Говард-Бич и приказали его жене разбудить его.

«У нас проблемы с вашей командой, — едко сказал Моу зевающему Готти, одетому в пижаму и тапочки. «Один из ваших парней обливает грязью моего агента Дона Маккормика. Ты знаешь, что это недопустимо. Скажи Анджело, чтобы он прекратил это».

«Я не знаю, о чем вы говорите, но большое спасибо, агенты», — ответил Готти, положив конец молчаливому общению двух бойцов.

Несколько дней спустя информатор сообщил агенту «Моу», что разгневанный Аниелло Деллакроче явился в «Бергин», чтобы выпороть Руджеро за оскорбление Дона Маккормика и приведение ФБР в дом Готти. У верховного лидера «Гамбино», Большого Пола Кастеллано, была более серьезная причина для беспокойства по поводу поведения Руджеро. В августе 1983 года Толстяк Эндж, Джин Готти и трое сообщников из банды Бергина были обвинены федеральной ударной группой по борьбе с организованной преступностью в наркоторговле в связи со смертью Сальваторе Руджеро и уликами, полученными в результате сплетен и конференций Анджело в его столовой.

К 1985 году у Кастеллано и других членов властной структуры Гамбино начались серьезные юридические проблемы — отчасти из-за жучка в доме Руджеро, а отчасти из-за гноящихся разногласий между группировками Кастеллано и Деллакроче. После нескольких лет расследований, проведенных федеральными, региональными и местными агентствами, присяжные готовили волну обвинительных заключений по РИКО: Кастеллано и Деллакроче — по делу Комиссии; Кастеллано — по делу Гамбино о краже автомобилей класса люкс; а по отдельному расследованию — Деллакроче и Джону Готти за азартные игры и ростовщичество.

Намеки информаторов давали Моу размытые снимки растущей вражды между соперничающими лагерями Гамбино. Более четкое подтверждение пришло в 1983 году, когда агенты, прослушивавшие жучок в ресторане Casa Storta в Бруклине, услышали, как Джерри Ланджелла, действующий босс Коломбо, и капо Доминик Донни Шакс Монтемарано обсуждают внутренние трения Гамбино с гостем ужина Анджело Руджеро. Раздраженный Руджеро сказал, что Кастеллано запретил его боевикам контактировать с Деллакроче, и добавил: «Я думаю, он хочет прикончить Нила». Ланджелла и Монтемарано присоединились, заявив, что, по их мнению, Кастеллано также планирует убить «Джонни», что является отсылкой к Готти.

Нарушив древнее правило Козы Ностра, запрещающее критиковать босса перед членами другой семьи, Руджеро оскорбил Кастеллано, сказав, что тот «плохо отзывается о своей собственной семье». Это замечание побудило Ланджеллу описать недавнюю встречу с Деллакроче. «Кажется, я сказал Нилу, что знаю, как этот хуесос [Кастеллано] клевещет на тебя. Позвольте мне сказать вам кое-что, ему это больше не сойдет с рук, кто-нибудь...». Ланджелла не закончил фразу, но агентам было очевидно, что он намекает на то, что Кастеллано подстрекает к убийству внутри своей собственной боргаты.

Подслушанные разговоры Руджеро в столовой и по телефону изобиловали презрением к властным манерам Кастеллано, он высмеивал его как «любителя пить молоко» и «трусишку». Сыновей Кастеллано, управлявших компанией Dial Poultry, он называл «курильщиками». Агенты с интересом слушали, как Руджеро с гравием в голосе упрекал миллионера Кастеллано в том, что тот лицемерно запрещает низшим чинам заниматься наркоторговлей под страхом смертной казни, в то время как сам принимает крупные денежные подношения от капо Гамбино, которые, как он знал, торговали героином. Жирный Энж и его партнеры по наркобизнесу были уверены, что Большой Пол финансово заинтересован в поддержке победившей стороны в гражданской войне семьи Бонанно в начале 1980-х годов. Между собой гангстеры клуба «Бергин» предполагали, что босс их семьи получает тайные выплаты от наркобизнеса Бонанно. Что дает ему право отказывать им в равных возможностях, ворчали они? Команда Готти повторяла общеизвестную точку зрения нью-йоркской мафии: запрет на извлечение прибыли из наркотиков нарушался чаще, чем соблюдался, даже теми, кто устанавливал правила.

От информаторов в клубе «Бергин» и из телефонных звонков Руджеро агенты узнали, что главарь команды мафиози Готти до ужаса боялся Кастеллано. По словам стукачей, обычно свирепый капо дрожал как лист, когда Большой Пол императивно требовал присутствия Готти в своем особняке. «Почему он хочет видеть меня? Что происходит?» — слышали агенты, как Готти стонал по телефону с Руджеро, когда Кастеллано вызывал его на обязательную сессию. Информаторы утверждали, что он боялся идти туда, прекрасно зная, что Кастеллано командует бригадой сторублевых убийц в семье, а также может призвать ирландскую банду садистов «Вести» совершать убийства для него. Те же шпионы ФБР отмечали, что Готти по понятным причинам «злорадствовал» по поводу головной боли Кастеллано от обвинения и возможности того, что его осудят и посадят в тюрьму на всю жизнь.

Ожидая собственного уголовного процесса, Кастеллано, тем не менее, обрушил свой гнев на Руджеро и Джина Готти за то, что их арестовали по обвинению в торговле наркотиками. Если бы обвинения были правдой, это стало бы доказательством того, что оба солдата нарушили его указ о запрете торговли наркотиками, который был приговорен к смертной казни. Дело основывалось на прослушиваемых разговорах в столовой Руджеро, и Кастеллано был в ярости от того, что его имя стало известно Толстому Анжу. Когда адвокатам Руджеро в качестве доказательства были переданы материалы, Кастеллано потребовал записи и стенограммы для личного ознакомления. По правилам Большого Пола, Готти, как капо Бергина, отвечал за проступки членов своей команды. По сути, обвинения в хранении наркотиков и разоблачительные записи дали Кастеллано возможность ослабить Готти и разбить сильнейшую команду Деллакроче.

Отказываясь позволить Кастеллано заполучить пленки, Руджеро призвал Деллакроче вмешаться от его имени. Руджеро прикрывался тем, что его подслушали, когда он пытался уладить финансовые дела своего умершего брата, и что он не был вовлечен в торговлю наркотиками. Его хрупкое объяснение сокрытия записей от Кастеллано заключалось в желании избавить родственников от неприятных подробностей о Руджеро и защитить друзей мафии.

Это было неубедительное оправдание, и весной 1985 года Кастеллано продолжал требовать у Деллакроче пленки. Болея раком и проходя курс химиотерапии, Деллакроче был практически прикован к своему дому на Стейтен-Айленде. 8 июня больной босс вместе с Готти и Руджеро просматривал проблему в своей спальне; агенты ФБР тайно подслушивали через установленный в комнате жучок. По иронии судьбы, разрешение на подслушивание было получено из доказательств, предоставленных Руджеро за обедом.

«Вот что я вам скажу, — утверждал Руджеро, — если вы двое никогда больше не побеспокоите меня, до конца моих дней, я не отдам эти записи... Я не могу. Не могу. На этих гребаных пленках есть мои хорошие друзья».

Читая Руджеро лекции о его обязанности подчиняться Кастеллано и правилам мафии, Готти отчитал его за то, что на пленках он говорит о священной Комиссии. «Анджело, что значит Коза Ностра? Коза Ностра означает, что босс — это твой босс. Понимаешь? Забудьте обо всей этой чепухе».

Раздосадованный Деллакроче объяснил, что месяцами откладывал разборки из-за пленок, надеясь, что Кастеллано успокоится.

«Я пытался заставить его забыть об этих пленках, — сказал он Руджеро. — Но, Господи Боже, я не могу запретить парню постоянно вспоминать об этом. Если только я не скажу ему: «Эй, почему бы тебе не пойти на хрен и не перестать припоминать эти записи». Тогда мы знаем, что нам делать, мы идем, сворачиваем все и начинаем войну. Я не знаю, хотите ли вы этого».

Деллакроче предупредил, что дальнейший отказ прислушаться к Кастеллано приведет к разрушительному конфликту между группировками Гамбино. «Не забывайте других, не считайтесь только с собой... Многие другие парни тоже пострадают. Не только... ты можешь пострадать. Я могу пострадать. Он [Готти] может пострадать. Многие другие парни могут пострадать. За что? За то, что ты не хочешь показать ему пленку».

Встреча закончилась патовой ситуацией, Руджеро решительно отказался отдать кассеты. Стенограммы так и не попали к Кастеллано.

Был вечер понедельника, 16 декабря 1985 года, и около 150 сотрудников правоохранительных органов, агентов ФБР, детективов, прокуроров, адвокатов и профессоров собрались на конференцию в юридическом факультете Нью-Йоркского университета в Гринвич-Виллидж. В тот вечер в качестве главного докладчика выступил профессор Нотр-Дама г. Роберт Блейки, создатель Закона о борьбе с рэкетом и коррупционными организациями. Его темой, естественно, была «РИКО и организованная преступность». Группа была в праздничном настроении, праздно болтая за бокалами перед ужином, когда в конференц-зале раздались гудки мобильных телефонов. К тому времени, когда Блейки был готов к выступлению, более половины его аудитории поспешили покинуть зал. Агенты, детективы, прокуроры, федеральные и местные чиновники получили одну и ту же шокирующую новость: На Пола Кастеллано совершено покушение. «Я в одно мгновение потерял половину своей аудитории, — сказал Блейки. — Те, кто остался, шутили, что я приехал в Нью-Йорк, чтобы организовать убийство».

В ту первую ночь расследования убийства знающие мафию прокуроры и следователи, такие как Брюс Моу, которые были в курсе внутренних неурядиц в семье Гамбино, ухватились за одну главную теорию: Джон Готти был наиболее вероятным мафиози, получившим прибыль от убийства Пола Кастеллано и его преданного приспешника Томми Билотти.

До этого Джон Готти был малоизвестным мафиози. Внезапно он оказался на видном месте в первых сообщениях о двойном убийстве, опубликованных в крупнейших городских газетах — «Нью-Йорк Таймс», «Дейли Ньюс» и «Пост». В одночасье прокуроры, агенты и детективы вывели капо из Говард-Бич в центр национального внимания из-за спекуляций на тему того, кто стоит за убийствами. Убийство видного крестного отца в центре Манхэттена стало самым сенсационным гангстерским убийством со времен казни Альберта Анастазиа в парикмахерской двадцатью восемью годами ранее. На момент убийства Анастазиа он был боссом семьи Коза Ностра, позже переименованной в Карло Гамбино, чье предательство и привело к убийству. Убийство Анастазиа произошло в 1957 году, когда подросток по имени Джон Готти начинал свое ученичество в Коза Ностра в захолустном Бруклине.

Теории федеральных и местных властей о причастности Готти к убийству Кастеллано не были приняты судом. В течение полувека омерта препятствовала раскрытию убийств, совершенных мафией, путем проведения судебных процессов и вынесения обвинительных приговоров. В отдельных случаях решения удавалось найти благодаря канарейке, такой как Эйб Релес, который помог осудить Луиса Лепке Бухальтера и других наемников Murder Incorporated. Без певчей птицы большинство дел мафии заходили в тупик. Отряду Гамбино Моу потребовалось шесть лет, чтобы найти участника, который смог бы разгадать загадочные детали рокового обеденного свидания Большого Пола Кастеллано.

Сценарий убийства Пола Кастеллано был задуман после того, как Нил Деллакроче смертельно заболел в середине 1985 года. Главным организатором был Джон Готти. Готти знал, что Кастеллано либо понизит его в должности, либо убьет, как только Деллакроче, его защитника, не станет. Задумать убийство крестного отца Козы Ностра без тайного одобрения большинства членов Комиссии было невероятно смелым поступком. Он нарушал Первую заповедь и Золотое правило мафии («Не убивай босса без причины и без согласия членов Комиссии»), провозглашенное Лаки Лучано при создании пяти семей.

До 1985 года успех Готти зиждился на грубой силе и его репутации хранителя закаленной банды, состоящей из неумных угонщиков, ростовщиков, азартных игроков и роботов-киллеров. Организуя восстание, он проявил непредвиденные таланты стратега и дипломата мафии.

С самого начала три брата Готти, особенно Джин, с которым он был наиболее тесно связан, были отстранены от участия в заговоре. Мафиози не рекомендуют братьям участвовать в одном и том же опасном деле, чтобы хотя бы один из них выжил и позаботился о своих родственниках в случае беды.

Первым шагом Готти в заговоре стала отправка Анджело Руджеро в качестве посланника, чтобы прозондировать вероятных перебежчиков из крыла семьи Кастеллано. Толстяк Анже проверил ситуацию в откровенном разговоре с Сальваторе Сэмми Быком Гравано, амбициозным мафиози из поколения Готти и Руджеро. Готти правильно понял, что Гравано, опытный убийца и большой добытчик, разочаровался в Кастеллано. Хотя Гравано был всего лишь солдатом в бруклинской команде, он ускорил схему Готти благодаря своему партнерству с Фрэнки ДеЧикко, популярным капо, предположительно находившимся в углу Кастеллано. Гравано можно было использовать, чтобы подойти к ДеЧикко, который мог быть сговорчивым, поскольку был дружен с Деллакроче и являлся поклонником жесткого, старого стиля мафии Нила.

Запутанная стратегия сработала. Оказалось, что ДеЧикко и Гравано молча возмущались тем, что Кастеллано требует от рэкетиров все больших и больших отчислений за счет себя и рядовых бойцов. Обоих мужчин возмущало партнерство Кастеллано с семьей Дженовезе по вымогательству в строительной отрасли, которое обогащало его лично и лишало других членов Гамбино незаконной прибыли. Была и еще одна претензия. Оба гангстера считали, что Большой Пол предал и обесчестил свою собственную боргату, разрешив боргате Дженовезе избить капо Гамбино в Коннектикуте из-за денежного спора. «Он продал семью», — признался Гравано ДеЧикко.

ДеЧикко и Гравано беспокоились, что тактика Большого Пола безвозвратно разделяет и разрушает семью. Сэмми использовал анекдот, чтобы проиллюстрировать безудержную враждебность Кастеллано к Нилу Деллакроче, его надежному подчиненному. В предыдущем, 1984 году, Гравано доставил Кастеллано в его особняк обязательный рождественский конверт, наполненный наличными. Он упомянул, что направляется в клуб Ravenite в Маленькой Италии, чтобы засвидетельствовать свое почтение Деллакроче. «Он посмотрел на меня так, будто у меня пять голов. Зачем ты туда идешь? Ты на моей стороне, — упрекнул его Кастеллано. — На чьей стороне?» ответил Гравано. — Я думал, мы все одна семья. Нил — наш младший босс».

У ДеЧикко была личная неприязнь, вызванная слухами. Он понял, что Кастеллано решил, если его посадят в тюрьму, назначить Томми Билотти исполняющим обязанности уличного босса. Это решение возмутило ДеЧикко, который считал, что он более достоин высшего места в семье, чем пёс Кастеллано — Билотти.

Интуиция Готти оказалась верна и в отношении двух других злопыхателей, долгое время находившихся в углу Кастеллано. Он убедил Роберта «ДиБи» ДиБернардо и Джозефа «Пайни» Армоне тайно перебежать на другую сторону. Армоне, старейшина семьи и капо в возрасте около шестидесяти лет, был ключевым игроком для Готти. Как только Кастеллано уберут, связи Армоне со старожилами в банде Кастеллано могли предотвратить гражданскую войну, а его поддержка придала бы авторитет заговорщикам «Молодого турка», которым было уже за сорок. Ревность была главной причиной, по которой спокойный Армоне приветствовал восстание Готти. После многих лет подавляемой зависти к богатству и положению Кастеллано Армоне увидел в нем последний шанс продвинуться в иерархии мафии. Прозвище «Сосенка» прилипло к нему с юных лет, когда он специализировался на краже и продаже рождественских елок.

ДиБернардо, солдат без команды, который имел дело непосредственно с Кастеллано и был близок к Гравано, представлял собой финансовый актив. Обладая креативным деловым мышлением, ДиБи создал для семьи многомиллионную сеть распространения порнографии, а также занимался отчислениями в строительную отрасль для Большого Пола, контролируя важный профсоюз 282, который поставлял бетон и другие материалы на крупные стройплощадки города.

Устранив Кастеллано, заговорщики рассчитывали заручиться широкой внутренней поддержкой, используя согласованную политическую тему: его нужно было уничтожить, чтобы объединить боргату и распространить богатство на всех. Пять заговорщиков — Готти, ДеЧикко, Гравано, Армоне и ДиБернардо — выбрали символическое название для своей кабалы, словно разыгрывая сцену из шпионского романа или фильма. Каждый из них должен был представлять палец смертоносной руки, названной «Кулак».

Не было предпринято никаких попыток напрямую запросить разрешение у крестных отцов остальных четырех боргат. В то время, до начала судебного процесса по делу Комиссии, было слишком опасно обращаться к авторитетным боссам, все из которых имели давние отношения с Кастеллано. Вместо этого Готти использовал маневр с черного хода. Его соучастники незаметно опросили важные фигуры в семьях Луккезе, Коломбо и Бонанно — мафиози поколения Готти, чтобы выяснить их отношение к возможному устранению Кастеллано. Энж Руджеро встретился с близкими друзьями Джерри Ланга Ланджеллы и Донни Шакса Монтемарано из семьи Коломбо. Они сказали: «Чего ты ждешь? Действуй», — возбужденно докладывал Руджеро Готти. Обращаться к пятой семье, Дженовезе, было слишком рискованно. Их лидеры были дружны с Большим Полом, и малейший намек на мафиози Дженовезе мог навести Кастеллано на мысль о надвигающейся опасности. Позже Готти заявит, что, по искаженной мафиозной логике, убийство было молчаливо поддержано «неофициальными контактами» с тремя семьями, которые таким образом составляли большинство из пяти семей.

Решение выступить против Кастеллано было ускорено смертью Нила Деллакроче от рака 2 декабря 1985 года. Всегда помня о слежке, 71-летний босс был бдителен даже в свои последние дни в больнице. Он зарегистрировался в качестве пациента под одним из своих вымышленных имен — Тимоти О'Нил. Когда Деллакроче не стало, по общему мнению заговорщиков, Готти должен был нанести упреждающий удар, прежде чем Кастеллано успеет понизить его в должности, разбить его команду или выпороть его и Руджеро за неподчинение запрету на продажу наркотиков и за компрометирующие записи Руджеро.

Если заговорщикам нужен был еще один эмоциональный мотив и основание для убийства Кастеллано, он предоставил его им, отказавшись присутствовать на похоронах Деллакроче. Большой Пол сказал своим приближенным, что агенты правоохранительных органов сфотографируют его, если он появится, и последующая огласка может повредить его шансам на оправдание в суде по делу РИКО. Тем не менее мафиозные традиционалисты расценили его отсутствие как трусость и неуважение к почитаемому лидеру Гамбино.

Фрэнк ДеЧикко предоставил важную информацию для засады на Кастеллано и Билотти. Фрэнки был одним из трех доверенных капо, которых Кастеллано пригласил на встречу за ужином в одном из ресторанов Манхэттена, которая должна была начаться в 17:00 16 декабря. Вооружившись этими инсайдерскими сведениями, Готти собрал отряд убийц из одиннадцати человек, чтобы выследить свою жертву возле ресторана. Команда убийц состояла в основном из проверенных киллеров из команды Готти «Бергин». Их предупредили за день до события, получив от Готти расплывчатые инструкции: «Завтра мы отправляемся на дело. Будут убиты два парня. Это большой удар, и он должен быть сделан».

Чтобы сохранить секретность, Готти ждал почти до последнего часа, прежде чем раскрыл личности предполагаемых жертв и место нападения — Спаркс на Восточной 46-й улице между Второй и Третьей авеню. Незадолго до 17:00 убийцы собрались в парке в Нижнем Манхэттене для последней разводки. Двое стрелков расположились на тротуаре у входа в ресторан, а двое — прямо напротив. Четырем главным исполнителям были выданы белые плащи, меховые шапки в русском стиле и рации. Подобная одежда, по мнению Готти, затруднит опознание прохожих на обычно людной улице. Другие стрелки были расставлены по обе стороны от входа в ресторан вдоль 46-й улицы, чтобы сэндвич или окружение жертв. Дополнительные стрелки должны были закончить работу в том случае, если бы четверо первых стрелков не заметили Кастеллано и Билотти, когда те прибыли в ресторан, и попытались бы убежать пешком.

Два запасных члена команды были Готти и Гравано. Готти был за рулем, когда они сидели в припаркованном Lincoln Town Car с тонированными стеклами на углу 46-й улицы и Третьей авеню, в полуквартале от Спаркса. Вскоре после пяти часов другой «Линкольн Таун Кар» остановился рядом с ними на красный свет. Наступила зимняя темнота. К изумлению Гравано, в другом «Линкольне» включилась подсветка купола, и с расстояния в несколько футов он увидел беседующих Кастеллано и Билотти. По рации Гравано передал ожидавшим его убийцам, что их цели «на подходе».

Со своей точки обзора Готти и Гравано увидели, как машина Кастеллано остановилась перед рестораном. Из машины выскочили люди в белых одеждах, затем последовали вспышки выстрелов. Готти включил двигатель и поехал на восток по Третьей авеню в сторону Спаркса. По замыслу, Гравано был запасным стрелком, который должен был помочь главным убийцам в случае сопротивления со стороны Билотти или проблем с полицией или безрассудными пешеходами. Когда они остановились рядом с «Линкольном» Кастеллано, Гравано увидел тело Билотти, распростертое на тротуаре. «Он ушел», — шепнул Гравано Готти.

Сэмми Бык и Готти поехали в Бруклин на праздничную встречу с другими участниками заговора. Все члены команды киллеров скрылись нетронутыми в машинах, припаркованных на Второй авеню. По дороге в Бруклин Готти и Гравано услышали по радио сводку новостей: Пол Кастеллано был застрелен. Дерзкий план убийства Джона Готти был разработан безупречно.

Не встретив сопротивления со стороны оставшихся без лидера партизан Кастеллано, Готти демократическим путем установил свой статус босса. Единственным лидером иерархии Гамбино, оставшимся после убийства Кастеллано и естественной смерти Деллакроче, стал консильери Джо Н. Галло. Беспомощный, не имеющий за спиной крепкой команды и не готовый к драке, семидесятипятилетний Галло участвовал в организации официальной коронации Готти. Мафиозный протокол требовал, чтобы босса выбирало большинство капо семьи, и, выполняя приказ Готти, Галло председательствовал на собрании большинства капо семьи через несколько дней после двойного убийства. Конклав состоялся после закрытия в ресторане Caesar's East, расположенном в нескольких кварталах от Спаркса и частично принадлежавшем одному из главных заговорщиков, Сэмми Быку Гравано. Все присутствующие знали, что Готти организовал убийство Кастеллано, но Галло и капо делали вид, что ничего не знают. Следуя сценарию Готти, Галло сокрушенно объявил, что ведется внутреннее расследование, чтобы найти и наказать убийц Кастеллано. Другим нью-йоркским семьям, продолжал он, сообщили, что Гамбино целы, сильны и едины. Пока не будет официально назначен босс, Галло, Готти и Фрэнки ДеЧикко будут временно руководить семьей. На самом деле, как понимали все капо, Готти был главным, а заговорщики договорились между собой никогда не признавать, что они нарушили кардинальное правило мафии, убив босса.

Если следователям требовалось подтверждение того, что Готти стоит у руля, они получили его в канун Рождества 1985 года. Спрятавшись в фургоне в Маленькой Италии, Джон Гурни, детектив по борьбе с организованной преступностью из Нью-Йорка, стал свидетелем поразительной сцены у клуба «Рэйвенит», старого притона Деллакроче. «Многочисленные люди, обходя других на улице, подходили прямо к Джону Готти и целовали его», — сообщил Гурни. Капо и солдаты Гамбино собрались в «Рэйвенит», чтобы открыто отдать дань уважения фактическому боссу. Его официальное посвящение состоялось на собрании двадцати капо 15 января 1986 года. Была выдвинута только одна кандидатура — Джона Джозефа Готти, и в возрасте сорока шести лет он был единогласно избран крестным отцом Гамбино.

34. «Позор им»

Стремительный взлет Джона Готти не остался незамеченным. В начале нового года он занял первое место в списке ФБР, который Брюс Моу составил для руководства Гамбино. Другие правоохранительные органы придерживались того же приоритета. Вскоре Бюро, федеральные прокуроры Бруклина и Манхэттена, окружная прокуратура Квинса и оперативная группа по борьбе с организованной преступностью штата стали натыкаться друг на друга, пытаясь получить информацию о Готти. В то время следователям было неясно, что убийство Пола Кастеллано стало побочным результатом электронного прослушивания ФБР Руджеро и требований Кастеллано прослушать спорные записи. Теперь следователи добивались разрешения на новые электронные вторжения. В какой-то момент агенты ФБР, прокуратуры Квинса и оперативной группы штата почти одновременно проникли в охотничий и рыболовный клуб Бергина, чтобы установить микрофоны, не подозревая друг о друге. Эти многочисленные электронные вторжения стали продолжением исторического, порой комичного соперничества юрисдикций, которое хронически преследовало огромное количество следственных агентств, работающих в Нью-Йорке.

Первым подразделением, поставившим жучок на нового босса Гамбино, стала оперативная группа штата. Как и ФБР и детективы прокуратуры Квинса, следователи штата вышли на информатора — арестованного мелкого наркоторговца Доминика Лофаро, просившего о снисхождении, — чья информация вызвала жучки в клубе «Бергин». Лофаро, подельник Гамбино, надел прослушку и записал разговор с Готти об азартных играх и ростовщичестве в команде Бергина. Этого было достаточно для получения разрешения суда на подслушивание в офисе Готти. На самом деле электронные уши появились в марте 1985 года, за девять месяцев до убийства Кастеллано и задолго до того, как Готти стал главным гангстером. Микрофоны были спрятаны в двух настольных телефонах, расположенных в немаркированной витрине магазина с отдельным входом с улицы через красную дверь, рядом с магазином «Бергин». Готти превратил это помещение в свою личную каморку. Не связанное с клубом, это было место, где, по мнению следователей, Готти вел свои конфиденциальные разговоры, чувствуя себя там в большей безопасности, чем в более просторном помещении «Бергина». Оживленный и шумный клуб в остальное время служил местом для приема людей, ожидающих встречи с ним, а не для бесед о делах мафии. Следователи штата знали, что он настороженно относится к прослушиванию телефонных разговоров, но рассчитывали, что он не подозревает, что два личных телефона в его кабинете прослушиваются. Каждый разговор в его личных покоях мог быть записан микрофонами в телефонах, когда они не использовались для входящих или исходящих звонков.

Когда устройства были впервые включены, Готти занимал должность капо. Его разговоры не принесли криминальных улик, и в октябре 1985 года микрофоны были отключены. Два месяца спустя, ссылаясь на убийства Спаркса, Рональд Голдсток, глава оперативной группы, получил разрешение суда вновь активировать «жучки», спящие в телефонах. На этот раз были получены интересные результаты. Став боссом, Готти на удивление ослабил бдительность, свободно беседуя в своем кабинете с близкими товарищами о своих планах по перестройке организационной структуры «Гамбино», переназначении бойцов и перспективных назначениях в иерархии. Одним из первых заявлений в январе 1986 года стало его «адское наследие»: создание непобедимой семьи Коза Ностра. На государственных пленках записано, как Готти высмеивает консильери Джо Н. Галло, называя его милым стариком, неэффективным руководителем, которого он намеревался заменить. Однако он не собирался назначать на пост консильери соучастников Толстяка Энжа Руджеро или Сэмми Гравано. Анджело, «он недостаточно умен», — сказал Готти своему доверенному лицу, — а Гравано в возрасте сорока одного года «недостаточно стар».

Следователи штата узнали, что примерно в это же время на встрече с Руджеро Готти выбрал Фрэнка ДеЧикко своим человеком номер два, своим подчиненным боссом. Не уточняя причин, крестный отец решил временно запретить прием новых солдат. «Эти парни будут в шоке, — усмехался Готти. — Послушайте, блядь, от шести месяцев до года мы не можем сделать ни одного из них. Мы не можем сделать ни одного», — сказал он Руджеро.

В качестве инструкции для крупнейшей в стране боргаты Готти поручил Руджеро уведомить всех нижних чинов, что он будет слишком занят, чтобы обременять себя рутинными проблемами и просьбами. «Забудьте о делах здесь, — приказал он, обращаясь к самому себе. — Идите к Анджело, идите к своему шкиперу, идите к кому-нибудь еще».

Из крутящихся кассет оперативная группа узнала, что Готти переносит свою штаб-квартиру из клуба «Бергин» в Квинсе в «Равенит» в Маленькой Италии. Это был символический шаг, уведомляющий его собственную семью и другие кланы о его восхождении от провинциального капо до божества мафии. «Анджело, — объявил он, — я не приеду сюда [в Квинс]. Я буду ездить в Нью-Йорк каждый гребаный день. Прямо в Нью-Йорк. Там я [невнятное слово] с того дня, как живу, и там же умру».

В соответствии с его высоким статусом, личный образ жизни Готти претерпел значительные изменения. Будучи капо, он одевался опрятно, но в типичном вульгарном стиле, как правило, в водолазки или рубашки с открытым воротом, на груди болтался золотой или серебряный кулон. Иногда он надевал черно-серебристую куртку Oakland Raiders и мокасины. Переосмыслив себя, он принял модный стиль одежды, сочетающий цвета. Вместо ветровок и спортивных курток он теперь щеголял в сшитых на заказ двубортных шелковых костюмах Brioni и DiLisi, дополненных галстуками с цветочным рисунком ручной работы. Некогда лохматый, смущенный школьник с непарными ботинками был облачен в кашемировые пальто и шелковые носки с монограммами. Почти каждый день его серебристо-черные волосы подстригали, а выдающуюся вдовью макушку укладывали в прическу с зачесом назад. В одночасье он стал Бо Бруммелем мафии.

Если раньше он проводил большую часть времени в клубе «Бергин» и питался в простых соседских ресторанах в Квинсе и Бруклине, то теперь Готти стал часто посещать модные кафе и ночные заведения Манхэттена. Его сопровождал целый корпус мускулистых защитников, несколько похожих на массивного Луку Брази из «Крестного отца», и сопровождающие оказывали ему нескромные любезности; даже его братья Джин и Питер помогали ему надевать и снимать пальто и держали над его головой зонтики. Один из двух телохранителей сопровождал его в ресторанах и общественных туалетах, включая и выключая для него краны с водой и услужливо подавая ему свежие льняные полотенца.

В начале 1986 года, когда Готти переделывал семью Гамбино и самого себя, ему пришлось разбираться с двумя уголовными обвинениями, оставшимися со времен его бандитской карьеры капо. Двумя годами ранее он дважды припарковался возле одной из своих букмекерских контор в Квинсе. Машина Готти не дала проехать по улице механику-холодильщику по имени Ромуал Пичик. Высокий, мускулистый, вспыльчивый, тридцатипятилетний Пичик посигналил, а затем подошел к Готти пешком, словно готовясь к драке. Спор закончился тем, что Готти и приятель мафии, Фрэнк Коллетти, избили Пичика, который уехал на машине и вызвал полицию. Обыск обнаружил Готти и Коллетти в соседнем баре Cozy Corner Bar and Grill, и Пичик выдвинул обвинения в том, что они напали на него и вытащили 325 долларов наличными из его бумажника.

Не зная о криминальном положении Готти, когда он первоначально опознал его, Пичик решил отомстить. Обычно обвинения, связанные с незначительным спором на парковке без серьезных травм, замирают в переполненной судебной системе города, прежде чем быть снятыми. Однако прокуратура Квинса, воспользовавшись возможностью получить широкую огласку, доказав, что недавно получивший дурную славу Джон Готти был жестоким хулиганом, настояла на судебном преследовании. Не оставляя без внимания это пустяковое дело, окружной прокурор с нетерпением назначил дату суда на март 1986 года. Пичик, единственный свидетель обвинения, теперь знал, что Готти — мафиози, и ему снились кошмары об убийстве. Отказавшись сотрудничать с прокурорами, испуганный механик был затащен в суд людьми окружного прокурора. Похожий на зомби и в темных очках, Пичик отказался от опознания, которое он провел перед большим жюри. «Если честно, — сказал он, — это было так давно, что я не помню. Я не помню, кто дал мне пощечину».

Не дожидаясь обсуждения присяжных, председательствующий судья аннулировал обвинения. Газета «Нью-Йорк Пост» охарактеризовала этот процесс остроумным заголовком: «Я ЗАБЫЛ».

Сияющий Готти покинул здание суда вместе со своим новым адвокатом Брюсом Катлером, бывшим помощником окружного прокурора Бруклина из Бюро по расследованию убийств. Изящно одетый, сохранивший хриплое телосложение со времен, когда он был чемпионом школы по борьбе и капитаном футбольной команды колледжа, тридцативосьмилетний Катлер физически напоминал Готти. На коротком судебном заседании Готти, казалось, был доволен воинственным стилем Катлера; он разнес Пичика как ненормального подстрекателя, который в пьяном виде набросился на невиновного Джона Готти. Репортеры, осаждавшие Готти, обнаружили, что он был неординарным крестным отцом. Даже уклоняясь от вопросов, он приветливо улыбался, не пытаясь спрятаться или скрыться от объективов теле- и фотографов. Новый дон мафии наслаждался вниманием и уважением, охватившими его.

Дело о неприятном нападении было закрыто, но в федеральном окружном суде Бруклина Готти ждал более серьезный и сложный набор обвинений. В марте 1985 года, за несколько месяцев до убийства Кастеллано, Готти, его брату Джину и нескольким крутым парням из команды Бергина были предъявлены обвинения по делу РИКО. Готти был лишь второстепенным подозреваемым в первоначальном деле; главным обвиняемым был Нил Деллакроче, который тогда был жив. Деллакроче, как главный фигурант расследования, обвинялся в руководстве двумя бандами Гамбино, одна из которых принадлежала Готти. Смерть Деллакроче, убийство Кастеллано и появление Готти в качестве босса превратили его в главного обвиняемого и превратили процесс в очень значимое для правительства дело о мафии. Перестановка обвиняемых означала, что федеральным прокурорам пришлось спешно менять свою стратегию, чтобы сосредоточиться в основном на Готти, а не на покойном младшем боссе.

Готовясь весной 1986 года к началу процесса по делу РИКО, Готти с теплотой относился к своим новым обязанностям дона. Приятной частью его обучения на рабочем месте стало знакомство с огромным богатством, которое будет поступать в его личную казну. Обученный более жестоким преступлениям мафии, Готти узнал, что имеет право на долю в сложных искусствах боргаты, большинство из которых он никогда не практиковал. Теперь он получал миллионные откаты от различных коррупционных и профсоюзных структур, включая набережную, строительство и частный вывоз мусора. Кроме традиционных для боргаты азартных игр и ростовщичества, он стал партнером по продаже порнографии и запретных плодов наркоторговли. В «Бергин-клубе» его удивление вызвало сообщение солдата о том, что Гамбино вместе с другими семьями мафии получают долю от кражи акцизов на бензин через систему фальшивых оптовых дистрибьюторов топлива, придуманную русскими гангстерами. «Я говорю о двух центах за галлон с 20-30 миллионов галлонов в месяц, — заметил один из сообщников. — Это шестьсот тысяч долларов», — с удовлетворением ответил Готти.

Прежде чем увязнуть в затянувшемся судебном процессе по делу РИКО, Готти начал посещать команды, которые были близки к Кастеллано. Он намеревался закрепить их верность ему, продемонстрировав, что, в отличие от затворника Большого Пола, он понимает нужды рядового окопного солдата. Воскресным днем 13 апреля 1986 года новый дон вместе со своим подчиненным Фрэнком ДеЧикко должен был выступить с речью в клубе «Ветераны и друзья» в Бенсонхерсте (Бруклин). Там находилась штаб-квартира Джеймса Файлы, капо, который, будучи главой доминирующей в мафии торгово-предпринимательской ассоциации, контролировал многие крупные частные компании по уборке мусора в городе.

Фаилла вырос в Бенсонхерсте и до сих пор проводил большую часть времени в своем клубе в этом районе, хотя, как и многие другие мафиози, жил на другом берегу залива в более пригородном Статен-Айленде. Впервые Фаиллу заметили как «новичка» в семье, когда в возрасте около тридцати лет он был выбран Карло Гамбино, в то время младшим боссом, в качестве шофера-телохранителя. Получив контроль над семьей в 1957 году, Гамбино назначил Фаиллу ответственным за новые интересы боргаты — вывоз мусора. Не привлекая особого внимания правоохранительных органов, Фаилла в течение тридцати лет занимался каршерингом в городе и на Лонг-Айленде, управляя бригадой из Бенсонхерста.

Но Фаилла был для предыдущего режима не просто большим добытчиком денег. Члены его команды служили Кастеллано как закаленные «киллеры», и Готти хотел, чтобы Фаилла и его бойцы играли для него те же роли: превращали мусор в деньги и служили эффективными киллерами.

С годами за Фаиллой закрепилось прозвище «Джимми Браун», из-за его склонности носить мрачную коричневую одежду. В отличие от своего нового, эпатажного крестного отца, он не был заинтересован в публичности. Однажды репортер New York Times попросил у него интервью о мусороперевозках, на что он прорычал: «Ешьте дерьмо».

Верный последователь Кастеллано, Фаилла ждал Большого Пола в стейк-хаусе «Спаркс» в ночь убийства, в декабре предыдущего года. Чтобы поприветствовать своего нового босса, Джона Готти, Фаилла собрал около тридцати членов команды и подражателей на своей базе в магазине. Это место символизировало благоразумие Фаиллы в защите от электронного подслушивания. Здесь не было телефона, а на стене висела большая фотография таракана в гарнитуре с надписью: «У наших жуков есть уши».

В последнюю минуту Готти отменил визит в клуб Фаиллы, из которого он должен был отправиться на машине ДеЧикко в клуб «Рэйвенит» на Манхэттене. Внезапное изменение планов, возможно, спасло Готти жизнь. В тот день днем бомба с дистанционным управлением убила ДеЧикко, когда он заходил в свой автомобиль, припаркованный напротив клуба Фаиллы. Следователи узнали от жучков и информаторов, что по понятным причинам взволнованный Готти был уверен, что взрыв предназначался ему, но он был озадачен тем, кто стоял за этим ударом. Логичными подозреваемыми были ярые сторонники Кастеллано, жаждущие мести, но Готти считал, что успокоил всех родственников Кастеллано и Тома Билотти в банде и потенциальных мстителей. Использование дистанционно управляемой взрывчатки вызвало недоумение как у Готти, так и у представителей закона. Традиционно американские мафиози никогда не прибегали к использованию бомб, поскольку они могли убить и ранить невинных прохожих и вызвать чрезвычайное давление со стороны правоохранительных органов. Зипы, сицилийские мафиози-иммигранты или отморозки, вроде ирландских Вести, могли попытаться устроить взрыв, но зачем им убивать Джона Готти? Все, что мог сделать озадаченный Готти, — это усилить охрану вокруг себя и не допустить, чтобы убийца приблизился к нему и его лимузинам с шофером.

Смерть в результате взрыва вызвала шквал заголовков и историй о Готти и семье Гамбино — слишком много для федерального окружного судьи Юджина Никерсона, который только что начал отбирать присяжных для суда над рэкетиром Готти в Бруклине. Чтобы избежать привлечения присяжных, запятнанных негативной рекламой главного обвиняемого, Никерсон отложил процесс на четыре месяца. На досудебных слушаниях Готти выглядел невозмутимым и приводил в восторг прессу, особенно телерепортеров. В отличие от стереотипных, теневых боссов, он представлял собой кардинально иную версию жестокого мафиози; он озорно улыбался, распахивал двери перед женщинами-репортерами, по-политически махал зрителям у здания суда и отвечал на шквал вопросов об обвинениях в принадлежности к крестным отцам мафии стандартной фразой: «Я босс своей семьи — моей жены и моих детей».

Приукрашивая пиар-ход для жаждущих новостей писателей, адвокат Брюс Катлер представил своего клиента как трудолюбивого продавца сантехники и преданного отца. По словам Катлера, если бы у него был сын, он надеялся, что тот будет брать пример с добродетельного Готти. Агенты ФБР, следившие за Готти во время его внеклассных походов, нарисовали совсем другую схему верности Готти домашнему очагу. Благодаря рутинному наблюдению и информации, полученной от детективов отеля, наблюдательные псы ФБР без всякого корыстного умысла знали, что он изменяет своей жене. Один из самых продолжительных романов был с внебрачной дочерью Нила Деллакроче. Филантропия и развлечения с любовницей-губаткой были обычной практикой среди главарей Козы Ностра, общепринятым символом мужественности. Однако связь с дочерью Нила нарушала кодекс чести мафии, поскольку она была замужем за мафиози. Таким образом, Готти стал рогоносцем своего коллеги-мафиози, что в царстве Козы Ностра карается смертью.

Свобода и разгульная ночная жизнь Готти вскоре были ограничены по ходатайству Дайаны Джакалоне, главного обвинителя по делу РИКО в Бруклине. Она утверждала, что отсрочка судебного процесса увеличит вероятность того, что Готти и его сообщники будут запугивать свидетелей. В качестве доказательства в ходатайстве приводились ранее не разглашавшиеся факты преследования и страха, постигшие Ромуала Пичика, механика холодильника, который не смог выступить в качестве свидетеля на суде по делу о нападении и ограблении Готти. До того, как неохотно давший показания Пичик дал показания, на его фургоне были срезаны тормозные колодки, ему звонили по телефону с угрозами, а на улицах его преследовали люди угрожающего вида, один из которых ударил его ногой в спину. Согласившись с обвинением в том, что Готти представляет потенциальную опасность для общества, судья Никерсон в мае отменил залог и постановил содержать его под стражей до окончания судебного процесса.

Просьба Джакалоне о заключении Готти под стражу стала неожиданностью для руководителя группы по борьбе с организованной преступностью штата Голдстока. Он умолял ее и временно исполняющую обязанности прокурора США в Восточном округе Рину Рагги позволить Готти остаться на свободе. «У нас есть жучок на него, и мы собираем феноменальные вещи», — уведомил Голдсток федеральных прокуроров. Он пообещал, что если Готти продолжит пользоваться своим частным офисом, примыкающим к клубу «Бергин», то он поделится доказательствами активного подслушивания с федеральными обвинителями для дополнительных дел против Готти и других мафиози. В очередной раз пересекающиеся юрисдикции правоохранительных органов сошлись в тактике. Федеральные прокуроры решили, что пленки штата имеют сомнительную ценность и что их собственная цель — добиться обвинительного приговора — превосходит будущие возможности Голдстока. В тот день, когда Готти был заключен в тюрьму в ожидании суда, судебный приказ потребовал отключить «жучок».

Досудебное заключение означало, что Готти на несколько месяцев исчезнет с улиц, и создавало для него административные проблемы. В первую очередь ему нужно было создать систему, которая обеспечивала бы бесперебойную работу семьи Гамбино, пока он находился в Metropolitan Correctional Center, федеральной тюрьме в Нижнем Манхэттене. Перед тем как отправиться за решетку, он разработал способ получения информации в тюрьме и передачи приказов. Сообщения передавались туда и обратно через уполномоченных посетителей, его братьев и Анджело Руджеро. Контроль над повседневными операциями он передал в руки комитета из трех капо, которые вместе с ним вступили в сговор с целью убийства Пола Кастеллано. В комитет вошли его давний закадычный друг Руджеро, Джо Пини Армоне и новый заместитель Сальваторе Сэмми Бык Гравано.

Гравано поджидал Готти в клубе «Ветераны и друзья», когда в тот апрельский воскресный день в результате взрыва погиб босс Фрэнк ДеЧикко. После этой загадочной и насильственной смерти Готти ввел Гравано в свой небольшой кабинет советников, консультируясь с ним по делам «боргаты».

До того как возник заговор против Кастеллано, эти два относительно молодых мафиози, Готти и Гравано, были знакомы, но не работали вместе над преступными предприятиями. 41-летний Гравано, на пять лет моложе Готти, вырос в Бруклине, но в менее стесненных обстоятельствах, чем бедное детство его будущего босса. Родители Гравано, сицилийские иммигранты, были достаточно благополучны, чтобы владеть небольшой фабрикой по пошиву одежды, кирпичным домом в Бенсонхерсте и коттеджем на Лонг-Айленде. Единственный сын, Сэмми, как и многие другие будущие мафиози, рано невзлюбил формальное образование и был нераскаявшимся нарушителем дисциплины.

Медлительный ученик, Гравано чувствовал себя униженным в школе и компенсировал свой комплекс неполноценности, набрасываясь на детей, которые смеялись над ним. После того как он ударил двух учителей, его перевели в строгую школу «600» для нарушителей порядка, и в шестнадцать лет он, как и Готти, бросил школу. Позже Гравано обвинял школьную администрацию в том, что она способствовала его неудачам в учебе, не признав, что у него дислексия, и не оказав ему коррекционной помощи, необходимой для обучения чтению.

Бенсонхерст конца 1950-х годов, где жил Гравано в подростковом возрасте, был домом для фаланги амбициозных мудрецов и драчливых подражателей. Стройный, ростом едва ли в пять футов пять дюймов, Гравано брал уроки бокса, чтобы защититься от хулиганов. «Чтобы научиться боксировать, не обязательно уметь читать», — говорил он друзьям. За свою наполеоновскую драчливость он получил прозвище. Местный мафиози, наблюдая за кулачным боем разъяренного Гравано, заметил: «Он как маленький бычок». После этого его навсегда окрестили «Сэмми Бык» или «Сэмми Бык».

Будучи подростком, он несколько лет проработал взломщиком, угонщиком автомобилей и наглецом в лыжной маске. Пойманный при попытке проникнуть на лесопилку, Гравано был избит полицейскими. Арест произошел задолго до принятия Верховным судом постановления Миранды о праве обвиняемого хранить молчание, и полиция проверила его, тщетно пытаясь опознать сообщников. Явившись в суд со сломанным носом и подбитыми глазами, Гравано согласился на сделку, о которой договорился его адвокат. Восемнадцатилетний юноша признал себя виновным по смягченному обвинению и был отпущен на свободу, пообещав судье, что пойдет в армию.

Гравано солгал о том, что идет в армию, но через год, во время войны во Вьетнаме, его призвали. Так и не отправленный за границу, Гравано использовал свою мафиозную уличную подготовку, чтобы сделать военную жизнь комфортной для себя. Откупаясь от военной полиции, он вел казарменные игры в кости и превратился в ростовщика. Вернувшись домой после двух лет службы в армии и не исправившись, он вновь занялся мелким рэкетом и грабежами. В поисках больших возможностей он пошел «на дело», в качестве помощника, работая на солдата в семейной команде Коломбо, возглавляемой Кармине Персико. Как услужливый подражатель, Гравано был одним из десятков демонстрантов, которых Джо Коломбо отправил пикетировать офисы ФБР на Манхэттене во время протестов Коломбо против гражданских прав в конце 1960-х и начале 70-х годов.

Пытаясь набить руку и добиться приема в семью Коломбо, Гравано совершил свое первое убийство в возрасте двадцати пяти лет, убив очередного подручного, обидевшего ставленника. «Я почувствовал прилив сил, — рассказывал Гравано много лет спустя. — Убийство далось мне так легко». Гравано присутствовал на похоронах жертвы, беззастенчиво выражая соболезнования скорбящим родственникам. Примерно в это же время, чтобы произвести впечатление на Кармине Персико, который хотел расправиться с бизнесменом, Гравано жестоко выполнил задание. Он с гордостью рассказывал, что с помощью домкрата отрубил мужчине один из пальцев.

Жестокое нападение и убийство закрепили за Гравано в семье Коломбо репутацию «пришлого», надежного и железного силовика. Но вражда с родственником капо Коломбо могла быть мирно разрешена только путем ухода Гравано из выбранной им боргаты. Чтобы избежать кровопролития и признать компетентность Сэмми, лидеры Коломбо разрешили ему перейти на службу в банду Гамбино в Бенсонхерсте. Его новым лидером стал Сальваторе «Тоддо» Аурелио, капо, который стал мафиозным инструктором и благодетелем Сэмми Быка.

Переезд обогатил Гравано. Под руководством Аурелио он стал приличным дельцом и крупным ростовщиком. Вскоре грубая тактика Гравано и связи семьи Гамбино с коррумпированными профсоюзами позволили ему разнообразить свой криминальный портфель. Он вымогал у строительных компаний деньги за трудовой покой и, имея возможность заключать сделки с профсоюзами, открывал собственные компании и работал как полулегальный строительный субподрядчик. Получив незаконную прибыль, он вложил деньги в качестве партнера в несколько ресторанов и дискотек, удобно обосновывая высокий доход в налоговой декларации.

Женатый на Дебре Сцибетте, (чей дядя был солдатом Бонанно), являлся отцом дочери и сына, и личная жизнь Гравано казалась гладкой. В 1975 году, когда Комиссия по мафии вновь открыла книги для вливания новобранцев, он был одним из первых, кого приняли в боргату Гамбино.

Капо Тоддо Аурелио был спонсором Сэмми на церемонии вступления, которую вел Большой Пол Кастеллано в бруклинском подвале. После этого в памяти Гравано остались торжественные слова Кастеллано: «Ты рожден с сегодняшнего дня» и клятва в абсолютной преданности и верности Коза Ностре, «Нашему делу». «В этом тайном обществе есть только один путь внутрь и только один путь наружу, — говорил Кастеллано. — Ты входишь на своих ногах, а выходишь в гробу. Отсюда нет возврата».

Аурелио был капо, крепко привязанным к Кастеллано, и босс часто обращался к его команде за «куском работы», за убийством. Очередь Гравано наступила в 1977 году. Заказ Кастеллано выполнил Сэмми, который так и не узнал ни личности жертвы, ни мотивов своего второго убийства. Другой заказ Кастеллано был связан с личными отношениями и продемонстрировал непоколебимую преданность Гравано своей мафиозной клятве. Николас Сцибетта, брат жены Гравано, Дебры, был сообщником и мелким игроком в другой банде Гамбино. Мелкий кокаиновый барыга, Сцибетта приобщился к собственному товару и превратился в склочного наркомана. До Кастеллано дошли сведения о вопиющих нарушениях Сцибеттой его эдикта о запрете на наркотики, и опасения, что если «Ники» поймают, он станет «крысой» и поставит под угрозу семью. Не теряя времени, Кастеллано приказал выгнать Сцибетту. Эту работу поручили друзьям Гравано, которые «без протокола» сообщили ему, что его шурину грозит неминуемая опасность. Решив, что преданность Кастеллано и омерта превыше обязательств перед родственником, связанных с жизнью и смертью, Гравано промолчал, вместо того чтобы предупредить Ники о необходимости бежать из беды. Тело Сцибетты так и не было найдено, хотя рука с его перстнем обнаружилась. И снова Гравано утешал родственников жертвы, на этот раз жену и свекровь.

К началу 1980-х годов деньги от рэкета и связанных с мафией строительных компаний и ночных клубов, полученные Гравано,  текли рекой. Золотое прикосновение Сэмми распространилось даже на его жену, которая выиграла в лотерею штата Нью-Йорк 800 000 долларов. Многие мафиозные предприятия Гравано осуществлялись в тандеме с его шурином Эдвардом Гарафолой, также выходцем из Гамбино. Гравано построил роскошный дом на Стейтен-Айленде стоимостью 800 000 долларов и приобрел ферму в Нью-Джерси площадью тридцать акров для проведения выходных и разведения скаковых лошадей. Финансовые успехи все больше привлекали к нему внимание Кастеллано, и его часто выбирали для важных актов насилия. В 1980 году через Кастеллано он получил контракт на Джона «Джонни Киса» Симоне, филадельфийского мафиози, который выступал против Никодемы Скарфо, выбранного Комиссией на пост босса мафиозной семьи города. Гравано лично организовал убийство, похитил Симоне и спокойно наблюдал за тем, как его сообщник выстрелил Симоне в затылок.

Несмотря на похвалу Кастеллано, лояльность Гравано к Большому Полу постепенно ослабевала, и он стал активным сторонником смертельного заговора Готти против своего босса. Его союз с Готти был быстро и богато вознагражден. Одним из первых шагов Готти стало повышение Гравано до капо команды «Тоддо Аурелио»; старому капитану, наставнику Сэмми, позволили уйти в отставку мирно и без ущерба. Став капо, Гравано быстро создал ростовщическую книгу на 1,5 миллиона долларов, которая обеспечивала ему стабильную ежегодную прибыль в 200-300 тысяч долларов.

* * *

Вдали от своей гангстерской работы Готти и Гравано находили противоположные способы отдыха. Готти, обычно игравший с парнями в азартные игры и выпивавший, редко проводил ночь с женой и детьми. Гравано наживался на ростовщических кредитах для азартных игроков, но никогда не рисковал собственными деньгами на спортивных ставках или в картах. В отличие от большинства мафиози, он рано вставал, а по вечерам его можно было застать дома. После своего последнего тюремного срока Готти отказался от тяжелых физических нагрузок, предпочитая менее напряженный отдых плейбоя. Сэмми Бык, даже с его возросшими обязанностями боргата, был одержим идеей поддерживать себя в отличной форме и сохранять спортивный имидж. Чтобы набрать массу, он тратил до 3 000 долларов в неделю на анаболические стероиды, нанял профессионального тренера и постоянно посещал спортзал, где боксировал с молодыми мужчинами и спарринговал с профессионалами.

Отмена залога за Готти и его заключение в тюрьму до суда по делу РИКО привели к тому, что Гравано стал еще глубже входить в правящий совет. За первые шесть месяцев 1986 года он поднялся со звания солдата до одного из трех действующих уличных боссов семьи. Полностью преданный новому режиму, Гравано охотно выполнял директивы Готти — даже если для этого требовалось убить друга и соучастника заговора против Кастеллано. Используя Анджело Руджеро в качестве посыльного, Готти приказал Гравано организовать казнь Роберта ДиБернардо, короля порнофильмов семьи и мешочника для перетряски строительной отрасли. Руджеро объяснил, что ДиБернардо должен умереть, потому что он критиковал Готти за его спиной.

Спустя годы Гравано заявил, что Готти действовал на основании ложных слухов, распространяемых Руджеро. Энж задолжал ДиБернардо, который пренебрежительно отзывался о лидерских талантах Энжа, более 250 000 долларов в ростовщических долгах. По словам Гравано, ДиБернардо оскорбил Руджеро в лицо: «У тебя есть яйца, чтобы быть заместителем босса, но нет мозгов». Утверждая, что он не может ослушаться приказа Готти, Гравано выполнил его пожелание. Он пригласил ДиБернардо на встречу в свой офис под предлогом обсуждения вопросов, связанных со строительством и вымогательством. Пока они беседовали, стрелок Гравано дважды выстрелил ДиБернардо в затылок. Тело мафиозного порномиллионера так и не было найдено.

Через два месяца после заключения в тюрьму Готти оказался в зале суда перед своим новым антагонистом — Дайаной Ф. Джакалоне, помощником прокурора Восточного округа США и главным обвинителем в его процессе по делу РИКО. Джакалоне с детства была отдаленно связана с охотничьим и рыболовным клубом «Бергин», где обитала мафиозная группировка, ставшая объектом судебного разбирательства. Она выросла в Южном Озон-парке и по дороге в католическую церковно-приходскую школу проходила достаточно близко, чтобы видеть неблаговидных персонажей, мельтешивших возле «Бергина». Благодаря ее неутомимой настойчивости были предъявлены обвинения Готти, его брату Джину и еще пяти членам банды. В течение шести лет она сшивала это дело, в основном в результате расследования деятельности грабителей бронированных автомобилей, которые платили Готти денежное вознаграждение, чтобы оставаться с ним в хороших отношениях. Хотя Готти не был причастен к ограблениям, расследование расширилось до обвинений в предпринимательстве по РИКО, включая убийства и ростовщичество со стороны команды Бергина.

Но Джакалоне с самого начала столкнулся с серьезными препятствиями. Первоначальное обвинительное заключение было составлено для осуждения Нила Деллакроче, и его смерть заставила ее пересмотреть дело, сделав Готти новым главным обвиняемым. Когда в марте 1985 года Готти, в то время один из младших подозреваемых, предстал перед судом по обвинению, он был настолько малоизвестен, что судья и его секретарь не знали, как пишется его имя. Будучи относительно неопытным прокурором, Джакалоне ранее рассматривала только одно дело об организованной преступности; оно было возбуждено против солдата низкого ранга, и она его проиграла. Ее ограниченный опыт ведения дел мафии и общая стратегия осуждения внезапно ставшего важным Готти обеспокоили специалистов по мафии. В то время большинство процессов по делам мафии в Восточном округе вели юристы из Ударной группы по борьбе с организованной преступностью Министерства юстиции. Это полуавтономное подразделение, ревностно оберегающее свою неприкосновенность, выступило против пересмотра обвинений против Готти. Игнорируя стандартный протокол, Эдвард А. Макдональд, директор ударной группы, дошел до того, что сообщил чиновникам Министерства юстиции о слабости доказательств Джакалоне. Он предупредил, что оправдательный приговор не позволит в будущем использовать добытые с таким трудом улики против Готти, а значит, освободит его от ответственности за все преступления, совершенные им до 1985 года. Столкновение между Джакалоне и Макдональдом имело признаки прокурорской гонки за то, кто первым свалит Готти. При поддержке своего босса, Реймонда Дж. Дири, прокурора Восточного округа, Джакалоне получила из Вашингтона зеленый свет на преследование новой мафиозной знаменитости.

Не успели вызвать свидетеля, как Джакалоне вступил в очередную ожесточенную внутреннюю схватку, на этот раз с ФБР. Готовясь к судебному процессу, Джакалоне узнала, что один из обвиняемых членов команды Бергина, Уилфред «Вилли Бой» Джонсон, был платным информатором ФБР. Она решила разоблачить тайные действия Джонсона и заставить его стать свидетелем обвинения, который мог бы подтвердить основные пункты обвинительного заключения. Джонсон умолял Джакалоне сохранить его тайну, предупреждая, что он и его семья будут убиты, если Готти узнает, чем он занимался. Под кодовым именем «Ваху» Джонсон в течение пятнадцати лет был ценным источником информации ФБР, и бюро обещало, что его никогда не заставят давать показания. Поддерживая Вилли Боя, ФБР решительно утверждало, что его тайна должна быть сохранена. Агенты понимали, что отказ от соглашения с Джонсоном отпугнет других потенциальных информаторов и нанесет неисчислимый вред текущему и будущему расследованию.

Джакалоне была непреклонна. Несмотря на решительные отрицания Джонсона, что он был крысой, прокурор объявила в открытом суде, что он тайно сотрудничал с ФБР. Она рассчитывала, что давление разоблачения станет верным средством переубедить Джонсона, и предложила ему безопасность в рамках Программы защиты свидетелей. Гамбит не удался. Джонсон больше опасался мести Готти, чем правительства, и отказался сотрудничать. На суде он остался за столом защиты, сидя рядом с Готти и другими соучастниками, и неоднократно заявлял им, что никогда не был стукачом.

Большинство обвинений против Готти были получены благодаря уликам, раскопанным не ФБР, а другими агентствами. Когда разгорелся спор вокруг Джонсона, разгневанные сотрудники ФБР отомстили Джакалоне, оказав ей лишь незначительное содействие на последних этапах подготовки дела. В дополнение к внутренней вражде правительства, Джакалоне разоблачила еще одного ценного информатора, Билли Батисту, букмекера и угонщика из команды Бергина, который также планировал использовать его в качестве свидетеля на суде. ФБР разместило Батисту в отеле в Нью-Джерси без постоянной охраны. Через месяц, проведенный в основном в одиночестве, он исчез. В пустом номере отеля куратор Батисты, агент Патрик Колган, нашел записку: «Спасибо за все, Пэт. Я ухожу отсюда». Бегство Батисты, вызванное решением Джакалоне привлечь его в качестве свидетеля, лишило ФБР еще одного секретного источника, что еще больше разозлило сотрудников бюро.

Участь Вилли Боя Джонсона открыла окно в мутное существование информаторов мафии и их мотивов. Он и Готти были подростками в банде Фултон-Рокэвэй Бойз, и оба они работали на банду Кармине Фатико в Восточном Нью-Йорке. Поскольку отец Джонсона был индейцем-ирокезом, и Вилли Бой был итальянцем лишь наполовину, ему запретили стать мафиози, даже если он грабил и убивал для Фатико, Готти и других умников. Джонсон стал возмущаться, когда Фатико не смог должным образом содержать его жену и детей, пока он сидел в тюрьме за вооруженное ограбление. Позже, когда Готти возглавил банду Бергина, 250-фунтовый Джонсон с ростом в шесть футов стал для него ростовщиком, разбивающим колени. Готти, однако, способствовал затаенной злобе Джонсона, называя его «краснокожим» или «полукровкой».

Арестованный ФБР за азартные игры и вымогательство, Джонсон видел выход в том, чтобы стать информатором. Расстроенный тем, что партнеры-мафиози относились к нему с насмешкой, и желая получить вмешательство ФБР на случай, если его снова загребут, Джонсон подписал контракт с бюро. Преступления, связанные с азартными играми и вымогательством, отошли на второй план, пока он добывал информацию о Гамбино и других семьях. Агенты знали, что он должен быть вовлечен в ростовщичество, чтобы оставаться в фаворе у мафии, но они подмигивали ему, лишь бы он не был арестован за другие преступления. Для ФБР это была рациональная договоренность: отпустить двух гангстеров — мелюзгу — с крючка в обмен на бесценные сведения о мафиозных акулах было разумной сделкой.

Конкуренция между правоохранительными органами почти комично проявлялась в деятельности Джонсона. Во время оказания помощи ФБР он был задержан по делу о наркотиках, в котором фигурировала сумма в 50 000 долларов за героин, детективами лейтенанта Ремо Франческини из прокуратуры Квинса. Ухватившись за возможность проникнуть в логово Готти, люди прокурора заключили сделку с Джонсоном, превратив его в информатора, который должен был предать Гамбино. Деньги от продажи наркотиков в размере 50 000 долларов были конфискованы. Чтобы гарантировать сотрудничество Джонсона, окружной прокурор закрепил за ним обвинительное заключение за попытку подкупа арестованных детективов.

Более десяти лет Джонсон снабжал ФБР и прокуратуру аналогичными советами и сведениями, причем ни одно из этих ведомств не знало, что он служит двум хозяевам. Одним из его бесценных подарков бюро стало хвастовство Анджело Руджеро о том, что у него дома есть «надежное» средство связи с бандой — телефон «Принцесса» его дочери.

Процесс по делу РИКО над Готти в Бруклине длился с августа 1986 по март 1987 года. Джакалоне и другой молодой прокурор, Джон Глисон, на основании тридцати часов аудиозаписей и девяноста свидетелей обвинили Готти и шестерых соучастников в трех заговорах с целью убийства и в обвинениях в рэкете. Агрессивная, выжженная дотла стратегия и тон защиты были заданы во вступительном слове Брюса Катлера. В своей броской речи адвокат обрушился на честность Дианы Джакалоне, обвинив ее в создании несуществующей тайной организации преступного мира — семьи Гамбино — ради продвижения собственной карьеры. Держа копию обвинительного заключения над своей лысиной, Катлер расхаживал взад-вперед по колодцу зала суда. «Это гниль. Оно вызывает рвоту и тошноту, — прорычал он, указывая на документ. — Здесь ему самое место», — театрально заключил он, с шумом захлопнув корзину для мусора.

Обвинение в значительной степени опиралось на семь свидетелей-перебежчиков, все из которых были низкопоставленными гангстерами, чтобы подкрепить обвинительное заключение. Катлер обрушился на перебежчиков, подчеркивая, что они были признавшимися убийцами, похитителями или лжесвидетелями, которые избежали пожизненного заключения и получили от правительства деньги и другие льготы за показания против Готти. Он пытался принизить значение записанных на пленку разговоров, настаивая на том, что это были обычные разговоры «парней с нокаутом», грубо говоря, азартных игроков с нестандартным образом жизни, а не мафиози или преступников.

Инсинуационные нападки защиты на Джакалоне были необычными, граничащими с отвращением: один из свидетелей защиты назвал ее «шлюхой» во время своих показаний. В начале процесса Джакалоне, которой было около тридцати лет, с черными волосами длиной до плеч, надела в суд красное платье, что побудило Катлера назвать ее «Леди в красном» при последующем обращении к присяжным, даже когда она была одета в платье другого цвета.

Джакалоне намеревался использовать признавшегося грабителя банков Мэтью Трейнора для опознания Готти как капо и начальника команды, но его кандидатура была отменена после того, как прокуроры уличили его во лжи. Вместо этого защита вызвала его в качестве свидетеля, чтобы обвинить прокурора, утверждая, что она подстрекала его подставить Готти. Трейнор показал, что Джакалоне предлагала ему запрещенные наркотики и даже пыталась снять его сексуальную неудовлетворенность в тюрьме. «Она давала мне все, — сказал он, — даже свои трусики из нижнего ящика, чтобы я мог облегчить себя, когда захочу подрочить». (После суда Трейнор был осужден за лжесвидетельство, вытекающее из его зажигательных показаний о Джакалоне).

Вскоре после начала процесса главой офиса Восточного округа был назначен новый прокурор США Эндрю Джей Малони. Общительный, с готовой улыбкой для незнакомцев, внешний облик Малони был обманчив. Под ним скрывалась смесь требовательного сержанта и закаленного в делах юриста. Будучи уроженцем Вест-Пойнтера, он служил офицером в армейском корпусе рейнджеров, а затем сменил профессию и окончил юридический факультет Фордхэмского университета. Затем он двенадцать лет работал прокурором по федеральным делам о рэкете на Манхэттене и возглавлял отдел Министерства юстиции по борьбе с коррупцией, связанной с белыми воротничками. Малони не принимал участия ни в получении обвинительного заключения против Готти, ни в подготовке к судебному процессу. Но, ознакомившись с ходом судебного разбирательства, он был возмущен той огромной свободой действий, которую судья Никерсон предоставил команде защиты. Сторонники Готти в зале суда хихикали над едкими перекрестными допросами Катлера, нахваливая его за то, что он «выводит из себя» свидетелей обвинения. «Никерсон не может справиться с этими парнями, — подумал Мэлони, наблюдая за тактикой адвокатов. — Судья — джентльмен из джентльменов, и он позволяет им превратить процесс в цирк».

Малони начал беспокоиться о здоровье Джакалоне. Худая, похожая на актрису-комедиантку, она выглядела все более изможденной во время напряженного процесса. «Она очень вынослива, но она ссорится с защитой, и даже ФБР ненавидит ее из-за споров о Джонсоне. Она очень утомлена; похоже, она готова лечь в больницу».

Еще одним поводом для беспокойства Малони, о котором он утаил от Джакалоне, были сведения, поступавшие в отдел Гамбино Брюса Моу. «У ФБР были неподтвержденные сведения о том, что «умники» подбираются к присяжным, — сказал Мэлони. — Они пытались добраться до двух присяжных».

Информация о подтасовке присяжных оказалась точной, но пройдет пять лет, прежде чем обвинения удастся проверить. Невероятно, но один из членов анонимного жюри, житель пригорода средних лет по имени Джордж Пейп, за определенную плату вызвался вынести оправдательный приговор. В начале процесса Пейп связался со своим другом Боско Радонжичем, который оказался новым лидером ирландской группировки «Вести» на Манхэттене, где преобладали убийства. (Боско, сербский иммигрант, возглавил банду, когда большинство ирландских лидеров оказались в тюрьме). Испытывая проблемы с деньгами, Пейп хотел получить 120 000 долларов, чтобы гарантировать, как минимум, «подвешенный» суд присяжных. Сэмми Бык, выступавший в роли переговорщика Готти, снизил сумму взятки до 60 000 долларов и с радостью передал ее Пейпу через Радонжича до окончания суда.

После шести месяцев выслушивания доказательств и аргументов присяжные совещались в течение недели, прежде чем вынести вердикт. Это была пятница, 13 марта 1986 года, и, с тревогой ожидая возвращения присяжных, прокурор США Эндрю Малони почувствовал, что это несчастливый день для его сотрудников. «За годы работы прокурором я повидал немало крутых парней, и мне всегда было не по себе, — говорит Мэлони. — Но Готти сидел спокойный, как огурчик. Невероятно, насколько он был расслаблен. Я понял, что ему, должно быть, удалось выставить присяжных».

Опасения Мэлони оказались верными. С улыбкой чеширского кота на лице Готти услышал, как присяжные объявили вердикты «не виновен» по всем пунктам обвинения против него и его сообщников. Спустя десятилетие после суда репортеры Daily News Джерри Капеци и Джин Мастейн писали, что поначалу большинство присяжных выступали за обвинительный приговор. Однако Пэйп отказался от своей позиции, повторяя слова Катлера о том, что Джакалоне ненавидела Готти и что она не смогла доказать свою правоту. Постепенно аргументы Пэйпа возобладали, и он заявил, что для оправдания каждого обвиняемого было достаточно обоснованных сомнений.

Это было обидное поражение правительственной кампании против мафии, которая впервые за все время проиграла значительный процесс по РИКО. И Джон Готти, крестный отец, переигравший юристов министерства юстиции, злорадствовал со злобным удовлетворением. «Позор им, — прорычал он, презрительно потрясая кулаком в сторону Дайаны Джакалоне и Джона Глисона, молодых прокуроров. — Я бы хотел увидеть приговор для них».

35. «Он как Робин Гуд»

Суд над Джоном Готти в Бруклине был одним из двух огромных и одновременных судебных столкновений между правительством и мафией в 1986 году. На другой стороне Ист-Ривер, на Манхэттене, всего в двух станциях метро, дело Комиссии закончилось столетними приговорами для трех известных боссов и их ближайших приспешников. «Это не имеет ко мне никакого отношения», — сказал Готти журналистам, отмахнувшись от дела Комиссии как от несущественного. Это была ложь, и он знал это. Приговоры Комиссии одним ударом уничтожили большую часть старой гвардии мафии. Напротив, ошеломляющее оправдание Готти превратило его в самый значительный символ сопротивления Козы Ностра правоохранительным органам с тех пор, как полвека назад Аль Капоне промышлял в Чикаго. Произошла смена крестных отцов, и Готти, единственный босс, одержавший победу в суде, стал главным мафиози, объявленным вне закона. Его национальный и международный статус был таков, что он стал первым гангстером со времен Капоне, попавшим на обложку журнала Time, а его лицо изобразил Энди Уорхол. Престижный воскресный журнал New York Times Magazine также представил Готти на своей обложке с нелестной фотографией крупным планом, изображающей его зловещий взгляд исподлобья.

Впервые с момента прихода к власти Готти не был обременен ожиданием суда или угрозой неминуемого тюремного заключения. Ликуя, Босс Готти похвастался Сэмми Гравано, что изменит лицо Козы Ностра, показав пример того, как можно победить правительство. Он не собирался прятаться в тени, хотя знал, что его передвижения будут под пристальным вниманием ФБР и других агентств. И действительно, его распорядок дня стал привычным для целой оравы следователей. Почти каждый день в полдень его забирал из дома на Говард-Бич телохранитель на Mercedes-Benz, более дорогом автомобиле, чем те модели Lincoln, которые он предпочитал раньше. В костюме для бега он добирался до своего офиса в охотничьем и рыболовном клубе «Бергин», который он переделал с помощью многочисленных зеркал в гардеробный салон с профессиональным парикмахерским креслом и изогнутой раковиной для шампуней. На видном месте висела его фотография с обложки журнала Time и фотография его погибшего сына Фрэнка. Одним из первых ежедневных дел была укладка волос у парикмахера; в процедуру ухода за собой часто входили маникюр и процедуры с использованием солнечных ламп для сохранения загара. Там же хранился полный гардероб костюмов, рубашек, нижнего белья, носков с монограммами и обуви, в которые он переодевался перед тем, как поздно вечером отправиться в клуб «Рэйвенит» на Малберри-стрит в Маленькой Италии. Каждый день его черный «Мерседес» мыли и начищали до блеска, прежде чем доставить его на Манхэттен. Капо и другие высокопоставленные члены нового режима должны были появляться в «Рэйвенит» по крайней мере раз в неделю, чтобы отчитываться непосредственно перед Готти. Иногда агентам ФБР удавалось услышать, как свита Гамбино у входа на тротуар осыпает Готти умилениями и говорит ему, как прекрасно он выглядит. Очевидно, зная о возможностях правительственного электронного подслушивания, он часто был замечен с высокопоставленными мафиози, прогуливающимися по улицам рядом с «Рэйвенит» в так называемых «прогулочных беседах», явно вне пределов слышимости внутренних жучков.

Похоже, Готти наслаждался азартом погони, хотя сам был добычей, но при этом смело демонстрировал свое презрение к преследователям. Заметив детективов или агентов, ведущих слежку, он дразнил их, потирая один палец о другой и произнося слова «Шалун, шалун». Однажды днем, сидя в открытом кафе на Малберри-стрит, Готти увидел, как Рудольф Джулиани, прокурор США, провожает его взглядом, медленно проезжая мимо. Посмеявшись над прокурором, Готти сделал ему замечание, подразумевая, что Джулиани шпионит за ним. В других случаях он поворачивался к преследовавшим его детективам, насмешливо складывал руку в форме пистолета и произносил: «Бах, бах».

Ночь для Готти была временем вечеринок; он редко пропускал вечера в Regines, Da Noi или других вульгарных ресторанах и клубах. Его любимые напитки неизменно были одними из самых дорогих: часто это были бренди Remy Martin Louis XIII или шампанское Roederer Cristal Rose, каждое из которых стоило 1000 долларов за бутылку. Его дурная слава и гламурный образ всегда вскружили голову, и люди стремились разглядеть его. Ужиная однажды вечером с Готти, Сэмми Гравано спросил, не нравится ли ему, что люди постоянно пялятся на него. «Нет, нет, — радостно воскликнул Готти. — Это моя публика, Сэмми. Они меня любят». По мнению Гравано, Готти стал воспринимать себя как героическую фигуру, которой искренне восхищается большинство жителей Нью-Йорка.

В тот период, когда сплетни о знаменитостях были главной темой многих газет и новостных телепрограмм, бесцеремонная бесцеремонность Готти превратилась в занимательный эпизод. Редакторы новостей и телепродюсеры с удовольствием рассказывали пушистые пряжи, освещающие социальное и личное поведение улыбчивого мафиози. В бульварной прессе его называли «щеголеватый Дон» и «тефлоновый Дон» — два названия, которые он считал приятными комплиментами. Слово «щеголеватый», конечно, означало его почти одержимость своим стильным внешним видом. «Тефлоновый» — это перенос на Готти титула, впервые широко примененного к Рональду Рейгану, «тефлоновому президенту», за его способность избегать обвинений в промахах и скандалах в своей администрации. Проще говоря, как еда на тефлоновой сковороде, к новому крестному отцу не прилипали никакие уголовные обвинения.

Благодаря дурной славе Готти каждое событие в его жизни становилось достоянием прессы. Как могли редакторы обойти вниманием экстравагантную свадьбу его сына, Джона А., более известного как «Джуниор»? Свадебный прием, проходивший в богато украшенном зале «Версаль» во дворце Хелмсли, одном из самых роскошных отелей Нью-Йорка, обошелся почти в 100 000 долларов. Список гостей из 200 человек включал представителей высшего эшелона Козы Ностра. По настоянию отца жениха над главным входом в отель подняли итальянский флаг — такая честь обычно оказывается только главам государств и иностранным гостям.

Насытившись материалами, предоставленными Брюсом Катлером и другими адвокатами, репортеры наперебой рассказывали о милой и благотворительной личности Готти. Рассказывали о его популярности в Южном Озон-парке; о том, как он оплачивал вечеринки 4 июля с бесплатной едой, напитками и фейерверками и появлялся в безупречном белом костюме; о том, как местная больница, Баптистский медицинский центр, удостоила его огромной таблички в холле за пожертвование в 10 000 долларов; о том, как он мог цитировать Макиавелли.

Следователи знали, что приветливая личность Готти, которую он демонстрировал на публике, была фальшивой маской, скрывавшей самовлюбленного тирана с зажигательным нравом. Его адвокаты утверждали, что он ненавидел наркотики. Однако, в отличие от Пола Кастеллано, Готти никогда не издавал указов о том, что бойцов Гамбино, пойманных на торговле наркотиками, ждет казнь мафии. Кастеллано лицемерно принимал взятки от солдат, тайно занимавшихся наркотиками, но он никогда не встречался открыто с подозреваемыми крупными дилерами. А вот Готти встречался. Помимо своего брата Джина и Анджело Руджеро, которым были предъявлены обвинения в крупной сделке с героином, он общался и обедал с международными дилерами. Двое из них, братья Джон и Джозеф Гамбино, были дальними кузенами Карло Гамбино и управляли бандой сицилийского происхождения в Нью-Джерси и в Нью-Йорке для Готти.

Кроме того, одним из первых шагов Готти на посту босса был приказ капо, Пэтси Конте, возродить его героиновый канал с сицилийской мафией. Готти знал, что Конте регулярно снабжал Кастеллано огромными суммами, а однажды, в качестве рождественского подарка, преподнес ему новый «Мерседес». Разъяренный Готти послал Гравано прочитать Конте нотацию. Напуганный такой выволочкой Конте заявил, что прекратил торговлю только потому, что верил, что Готти против этого.

«Мне все равно, что ты должен делать, — предупредил Гравано. — При Поле вы приносили кучу денег, а при этой администрации вы не приносите ничего. Я не хочу ничего знать об этом [героиновых сделках]. Что мне нужно, что нужно Джону Готти, так это деньги, та же ситуация, что и у Пола».

Судьба Вилли Боя Джонсона, опального информатора ФБР, стала примером непримиримой мести Готти. На суде по делу РИКО в Бруклине Готти изгнал Джонсона из своей мафиозной организации. Но он поклялся Джонсону памятью его погибшего сына, что не будет смертельного возмездия за его предательство. Держась подальше от банды Бергина, Джонсон устроился на легальную работу и переехал в район Брайтон-Бич в Бруклине. 29 августа 1988 года, через шестнадцать месяцев после суда, трое мужчин поджидали его, когда он уходил на работу. Было произведено десять выстрелов, шесть из которых попали в Вилли Боя с близкого расстояния. Полиция и ФБР не сомневались, что Готти выжидал время, а затем отомстил. Разумеется, у Готти было алиби на убийство. Когда репортер New York Post спросил его о реакции на убийство, Готти был лаконичен: «Ну, все мы должны когда-то уходить».

Через информаторов следователи узнали о поведенческой тематике, которую Готти хотел, чтобы его капо прививали солдатам. Даже в случае ареста его солдаты не должны были прятаться или изображать раскаяние, как обычные преступники. На суде они должны были подражать его стилю: дорого одеваться, носить драгоценности и казаться бесстрашными. «Положи им это на лицо, — призывал Готти Сэмми Быка Гравано. — Они хотят видеть гребаных львов и тигров, а мы именно такие».

Гламуризация Готти в бульварной прессе и его дерзкие вызовы властям лежали в горле лучших представителей правоохранительных органов города, как кость на острие. Большинству из них внутренние правила запрещали публично осуждать Готти, поскольку он не был обвинен в преступлении. Исключением стал Джулс Бонаволонта, один из первых агентов ФБР, признавших важность закона РИКО. Сейчас Бонаволонта руководит отделом по борьбе с организованной преступностью бюро в Нью-Йорке, и его возмущает благосклонное отношение к Готти со стороны прессы. «Он бывший угонщик и дегенерат, который сейчас правит, потому что он безжалостен и порочен», — сказал Бонаволонта журналистам. (Из осведомителей ФБР знало, что даже солдаты Гамбино были поражены некоторыми проигрышами Готти на высоких ставках, включая 300 000 долларов в спортивных ставках у букмекеров, не принадлежащих Гамбино, за один уик-энд).

Будучи крупнейшим в стране следственным органом, трубившим о своем намерении уничтожить мафию, ФБР оказалось под давлением, чтобы сокрушить высокомерного Готти. Внутри бюро ответственность за результат легла на отдел Гамбино и его руководителя Брюса Моу. Он отказался от поспешной сборки шаткого дела, которое Готти мог бы снова преодолеть. Несмотря на всю шумиху вокруг Готти, он был новоявленным боссом, и Моу понимал, что для его поимки нужен новый план. В качестве агента, который должен был заниматься исключительно сбором улик против Тефлонового Дона, Моу выбрал Джорджа Габриэля. Высокий, атлетически сложенный, Габриэль всего год работал в отряде по расследованию мафии. До этого тридцатилетний агент работал в спецназе по освобождению заложников и борьбе с терроризмом, но Моу считал его «одним из самых резких и агрессивных агентов, которых я когда-либо встречал». Моу также признавал, что габариты и мускулатура Габриэля не позволят ни одной из горилл Готти попытаться запугать его в трудной ситуации.

«Агенты сражаются за такое дело, и я видел, как Джордж был рад этому вызову, когда я предложил ему работу», — вспоминает Моу. Его инструкции для Габриэля были похожи на его основные указания для всего отряда: «Будьте терпеливы, сосредоточьтесь на том, чтобы добиться реального обвинения, не пускайтесь в бесконечные погони за преступниками в белых воротничках. Сосредоточьтесь на том, что Готти умеет делать лучше всего — убийствах, вымогательствах и махинациях».

Пока Моу занимался поиском неопровержимых доказательств, федеральные прокуроры и прокуроры штатов маневрировали и переругивались между собой по поводу будущих преследований Готти. Эндрю Мэлони, прокурор Восточного округа, начал соревнование с короткой поездки на метро из центра Бруклина в манхэттенский офис своего коллеги из Южного округа, Рудольфа Джулиани. Несколькими годами ранее Мэлоуни уже претендовал на этот уважаемый пост в Южном округе. После назначения Джулиани сенатор Альфонс Д'Амато предложил Малони утешительный приз — назначение на высшую должность в Восточном округе. Разочарованный и считающий себя «человеком Южного округа», проработав там прокурором десять лет, Мэлони отклонил первое предложение Д'Амато. Через три года он изменил свое мнение, оставив частную юридическую практику, чтобы принять одобрение сенатора и кандидатуру президента Рейгана на должность в Восточном округе.

Южный округ считается в юридической среде жемчужиной Министерства юстиции. Мэлоуни знал, что возглавляет округ, репутация которого затмевает репутацию его соседа и который, как шутили многие юристы и прокуроры, страдает от коллективного «комплекса неполноценности». Оправдание Готти по РИКО нанесло серьезный удар по престижу Восточного округа, и Мэлоуни, умелый судебный исполнитель и знаток политики Министерства юстиции, был намерен быстро восстановить имидж своего офиса. Будучи чемпионом по боксу в полусреднем весе в Вест-Пойнте, Мэлони знал, как важно нанести первый сильный удар.

Когда весной 1987 года Джулиани и Мэлони встретились для конфиденциальной беседы о том, кому достанется Джон Готти, Мэлони был новым прокурором США без выдающегося послужного списка. Напротив, после трех лет работы над десятками громких дел, в ходе которых были осуждены члены комиссии мафии, миллиардеры с Уолл-стрит и коррумпированные политики, Руди Джулиани был провозглашен своими поклонниками суперпрокурором страны.

Не обращая внимания на ауру Джулиани, Мэлони резко перешел к делу: следующий обвинительный акт по РИКО против Готти будет вести Восточный округ. Оба прокурора знали, что каждый из их офисов может предъявить права на это дело в соответствии с безумно сложной юрисдикционной картой региона. Семья Гамбино вела обширную деятельность на Манхэттене, в Бронксе и пригородных округах к северу от города — все в Южном округе. Более того, убийства Кастеллано и Билотти, совершенные восемнадцатью месяцами ранее возле стейк-хауса «Спаркс», произошли на Манхэттене, и Джулиани назначил большое жюри, которое рассматривало показания об этих убийствах.

В юрисдикцию Мэлони входили Бруклин, Квинс, Стейтен-Айленд и Лонг-Айленд, которые, как он утверждал, были «основной базой власти» Гамбино.

«Это дело чести моего офиса, — твердо сказал Малони Джулиани. «Я хочу, чтобы вы отступили. Я не хочу, чтобы ФБР работало в трех направлениях с разными прокурорами, чтобы ваш и мой офисы конкурировали за информацию. Я знаю, вы считаете, что ни одна контора не может вести дело так же эффективно, как ваша, но вы ошибаетесь; мы можем».

Помимо двух федеральных прокуроров, в деле участвовал и окружной прокурор Манхэттена, сотрудничавший с Джулиани в деле об убийстве Спаркса. Обычно дела об убийствах, даже если они связаны с мафией, находятся в ведении местной полиции и властей штата. Но важность убийства Кастеллано привела к тому, что ФБР и полиция начали совместное расследование. Согласно законопроекту, который агенты окрестили «Статутом киллера», Конгресс в 1984 году наделил федеральных прокуроров правом преследовать мафиози за убийства, совершенные в целях содействия рэкету или укрепления позиций в предприятиях РИКО, таких как мафиозная семья или наркокартель. Заявив, что он привержен совместному расследованию с политически важным окружным прокурором Манхэттена Робертом Моргентау, Джулиани отказался прекратить расследование убийства или передать его Малони.

Встреча, которую Малони назвал «посиделками», закончилась расколом. Офис Джулиани будет заниматься расследованием убийств Кастеллано-Билотти вместе с Моргентау, а Малони будет отвечать за возбуждение дела по РИКО. Учитывая прочные связи Джулиани с высшими чиновниками Министерства юстиции, он почти наверняка одержал бы верх во внутриполитической борьбе, если бы попросил Вашингтон решить спор о юрисдикции РИКО в его пользу. Но на решение Джулиани мог повлиять и другой политический конфликт. Близились выборы в Нью-Йорке, и Джулиани рассматривал возможность выдвижения своей кандидатуры на пост мэра. Дело о РИКО может длиться годами, что привело к предположениям прокуроров о том, почему Джулиани быстро уступил Малони более крупное расследование РИКО. По общему мнению, Джулиани знал, что к тому времени, когда будет готово обвинительное заключение по делу Готти, он, вероятно, уже не будет прокурором США и получит аплодисменты за то, что прижал его.

Другим прокурором, участвовавшим в гонке за обвинение Готти, был руководитель Целевой группы по борьбе с организованной преступностью штата Рональд Голдсток. У его офиса был ценный ресурс: аудиозаписи прослушиваемых разговоров в личных кабинетах Готти, примыкающих к клубу «Бергин», записанные вскоре после того, как он стал боссом. Через несколько дней после того, как дело Дайаны Джакалоне пошло прахом в Бруклине, Джулиани захотел прослушать записи с инкриминирующими высказываниями Готти. По словам Голдстока, они с Джулиани планировали объединить свои ресурсы, чтобы расследовать дело Готти по обвинению в РИКО, включая убийства Кастеллано и Билотти. «Мы оба чувствовали, что Готти издевается над правоохранительными органами, и каждый день, проведенный им на свободе, вредил нашему авторитету», — сказал Голдсток. Но Джулиани неожиданно отказался от своего предложения, сказав Голдстоку: «Я бы с удовольствием взялся за это дело, но не могу». Мэлони провела черту на песке. Я не хочу быть замеченным в краже его дела. Вам придется обратиться в Восточный округ».

Уверенный в том, что благодаря пленкам у него есть основа для «большого дела» против Готти, Голдсток встретился с Малони и Эдвардом Макдональдом, сотрудником Ударной группы по борьбе с организованной преступностью Восточного округа. Все региональные ударные группы подчинялись непосредственно министерству юстиции в Вашингтоне, и между этими подразделениями и соответствующими прокурорами США часто возникали неприязненные отношения. Именно Макдональд принизил доказательства Джакалоне, прежде чем она взялась за Готти в своем обвинительном заключении по РИКО.

Теперь Голдсток предъявил свои доказательства электронного подслушивания двум федеральным чиновникам, которые руководили отдельными прокурорскими подразделениями. Государственный «жучок» в офисе Готти был активирован сразу после убийства Кастеллано, и в течение четырех месяцев, пока Джакалоне не посадил его в тюрьму на время суда, он прослушивал разговоры между Готти и некоторыми из его ближайших подручных. Голдсток с энтузиазмом доложил Малони и Макдональду, что подслушанные разговоры застали Готти угрожающим жертве ростовщика, санкционирующим нападение на профсоюзного лидера, хвастающимся букмекерскими конторами в своих владениях в Квинсе и обсуждающим организационные изменения, которые он проводит в «боргате Гамбино». «Это действительно отличный материал и доказательства для РИКО с Готти во главе предприятия, — заявил Голдсток. — Он постоянно говорит о том, как его избрали боссом, откуда берутся деньги и кто что контролирует».

У Мэлони и Макдональда были полномочия использовать доказательства Голдстока в деле о РИКО. Но они не были впечатлены. Они сошлись во мнении, что записанные на жучок высказывания были слишком расплывчатыми и косвенными. По их мнению, прослушки было недостаточно, чтобы осудить Готти по основным пунктам — что он действительно знал или участвовал в преступлениях. Нам нужны дополнительные доказательства, подтверждающие наличие «жучков, — настаивал Мэлони. «Ваши доказательства не смогут противостоять этому парню. Если мы хотим свалить его, мы должны быть уверены, что он находится в центре нашего внимания. Доказательства должны быть не просто вескими, они должны быть подавляющими, иначе мы выставим его непобедимым».

Малони принял записи Голдстока как отправную точку, но он был далеко не готов представить их содержание большому жюри. Считая Готти самоуверенным хвастуном, Малони рассчитывал на то, что отряд ФБР Моу найдет «дымящийся пистолет», который гарантированно уничтожит надменного крестного отца Гамбино.

Свободный от тюрьмы и суда, Джон Готти редко покидал пределы Нью-Йорка. Бесстрашный мафиози ненавидел перелеты. После того как торговец наркотиками Сальваторе Руджеро погиб в авиакатастрофе, Готти поклялся никогда не подниматься на борт самолета и не отдавать свою судьбу в руки пилота. Самыми продолжительными его отпусками были поездки в отель в Форт-Лодердейле, штат Флорида, куда он добирался на поезде с целой ротой телохранителей, играющих в карты. Эти поездки были рабочими отпусками, дававшими ему возможность общаться с членами Гамбино, занимавшимися обширным рэкетом семьи на юге Флориды. Лодки были больше по вкусу Готти, и он пилотировал сигаретные катера у побережья Флориды и Нью-Йорка; его лодка во Флориде называлась Not Guilty. Водные прогулки были параллельны его склонности к быстрым автомобилям. До того как он стал боссом, его четыре раза останавливали за превышение скорости и другие нарушения, а однажды лишили водительских прав за вождение в состоянии алкогольного опьянения. Ближе к дому он проводил короткие летние отпуска в частном коттедже в фешенебельном отеле Gurney's Inn в Монтауке, на восточной оконечности Лонг-Айленда. Для поездок на выходные он купил дом за 300 000 долларов в горах Поконо в Пенсильвании, который был записан на имя его старшего сына, Джона А. На доме не было ни таблички с именем, ни почтового ящика. Но на каменной веранде была прикреплена табличка в стиле пенсильванских голландцев с надписью «LOVE».

Готти не мог успокоиться из-за кампании, которую, как он знал, ведут против него правоохранительные органы, у него был обширный криминальный бизнес и организационные вопросы, которые требовали его внимания. Электронное прослушивание ФБР в доме Анджело Руджеро на Лонг-Айленде не заманило Готти в ловушку. Опасаясь прослушки, Готти был осторожен в телефонных разговорах с Фэт Энжем и никогда не осмеливался заходить в подслушиваемую столовую Руджеро. Жучки и непрекращающиеся разговоры Толстой Энж были находкой для правительства. Ударная группа Макдональда по борьбе с организованной преступностью использовала эти записи, чтобы предъявить Руджеро и Джину Готти обвинения в торговле героином. Болтовня Руджеро также помогла прокурорам Макдональда построить дела по РИКО против двух ветеранов Гамбино — Джо Пини Армоне, второго помощника Готти, и Джо Н. Галло, пожилого консильери.

Два судебных процесса над Руджеро и Джином Готти по обвинению в торговле наркотиками закончились ошибками, поскольку каждый раз особо бдительные прокуроры и агенты ФБР выявляли явные попытки фальсификации присяжных. Руджеро смертельно заболел раком легких, и весной 1989 года его отстранили от участия в третьем процессе. На этот раз Джин Готти был признан виновным и приговорен к минимальному сроку в двадцать лет.

Армоне и Джо Галло, которым было уже за семьдесят, были признаны виновными в рэкете, что означало для них почти верную смерть в тюрьме до отбытия срока. Сославшись на слабое здоровье и возраст Галло, судья разрешил ему временно выйти на свободу, чтобы провести последнее Рождество с родственниками, прежде чем отправиться в тюрьму навсегда. Армоне судья разрешил бы рождественский отпуск только в том случае, если бы он признал, что всю жизнь занимался преступной деятельностью и состоял в боргате Гамбино. Придя к власти, Готти одним из первых правил установил, что капо и солдаты никогда не должны признавать существование семьи, даже если это означает смягчение наказания. Отчаянно желая в последний раз повидаться с родными, Армоне отправил Готти сообщение с просьбой разрешить ему принять условия судьи. «Нет, мы не можем этого сделать», — упрекнул Готти племянника Армоне, капо Джона Красавчика Джека Джордано, который передал заявление о признании вины. — Это будет неверным сигналом».

Армоне отклонил предложение судьи. Холодный отказ Готти стал для всех членов Гамбино указанием на то, что босс безжалостен, а его правила нерушимы. Старый друг Толстяка Энже Руджеро получил порцию такого же злобного обращения. Разъяренный ущербом, причиненным неосторожными высказываниями Руджеро, Готти разжаловал его из капо в солдаты в то время, когда Руджеро, его 250-фунтовый каркас уменьшился до веса менее 150 фунтов, был смертельно болен раком. Несмотря на горячие просьбы друзей и родственников Руджеро, Готти отказался навестить или позвонить своему преданному последователю в последние дни его жизни. Руджеро умер в 1989 году в возрасте сорока девяти лет.

Заключение в тюрьму подчиненного Готти Армоне и консильери Галло потребовало перестройки иерархии. На должность второго номера Готти выбрал Фрэнка «Фрэнки Лока» Локасио, капо, который до прихода Готти к власти был связан с Нилом Деллакроче. Гангстер старой закалки, Фрэнки Лок был опытным практиком в азартных играх и ростовщичестве, но не разбирался в изощренных вымогательствах и рэкете «белых воротничков». Сейчас ему было около пятидесяти, и он претендовал на славу мафиози, поскольку был одним из самых молодых подражателей, когда-либо созданных, — его приняли в ряды мафии, когда ему было всего двадцать лет, — и что он умело управлял рэкетом в Бронксе и Вестчестере для семьи. Чтобы заменить заключенного в тюрьму Галло на посту консильери, Готти в 1987 году назначил Сэмми Быка Гравано, капо, на которого он все больше полагался. Изучая методы управления со своим новым советником, Готти решил, что Гравано слишком щедро делится богатством со своими ближайшими лейтенантами и помощниками. «Послушай меня, — посоветовал Готти, которому до того, как он достиг вершины, не давала покоя жадность Пола Кастеллано. — Держи их на мели. Держите их голодными. Не делайте их слишком толстыми».

Когда дело дошло до дележа семейной корысти от строительной индустрии, Готти без колебаний принял самые мясные порции. Гравано, специалист семьи по строительному рэкету, доставлял Готти около 2 миллионов долларов в год, 80% от своих доходов, а оставшиеся 500 тысяч долларов оставлял себе.

Узнав о смене режима от информаторов и из разведывательных отчетов ФБР, Брюс Моу пришел к собственной оценке нового режима. «Локасио предан, как овчарка, — заключил руководитель ФБР. — Джону никогда не придется беспокоиться о том, что Фрэнки поступит с ним так же, как с Кастеллано». Моу считал, что Готти нужен твердый «да, сэр, нет, сэр» подчиненный, а не амбициозный, с большой свитой, которая могла бы когда-нибудь бросить ему вызов. У Гравано, крупно зарабатывавшего, были преданные сторонники из его старой команды, и при желании он мог получить дополнительных приверженцев, приобщив их к своим богатствам в строительной отрасли. Попыхивая своей вездесущей трубкой и пытаясь понять душевное состояние Готти, Моу считал, что Сэмми Бык, а не Локасио, является сильным человеком рядом с троном и настоящей правой рукой крестного отца.

Благодаря разговору в туалете у Моу вскоре появилась веская причина для второй личной встречи с Готти. Летом 1987 года в рамках расследования деятельности семьи Дженовезе в Нью-Джерси сотрудники бюро в Ньюарке установили «жучок» в туалете ресторана Cassella's в Хобокене. Ресторан принадлежал одному из солдат Дженовезе, и агенты выяснили, что комната отдыха использовалась для проведения конференций мафии. Подслушав однажды ночью, агенты услышали, как Луис «Бобби Тонкий человек» Манна, консильери семьи, обсуждал с другими мудрецами возможные методы устранения Джона Готти и его брата Джина. Суть разговора сводилась к тому, что заказ на убийство исходил от босса Дженовезе, Винсента «Чина» Джиганте.

Обязанные по правилам бюро предупредить Готти об угрозе, Моу и Джордж Габриэль, агент по делу Готти, прибыли в его дом на Говард-Бич далеко за полдень. Готти все еще лежал в постели, и Моу сказал Вики Готти, что есть веская причина разбудить его. Огромный ротвейлер на лужайке начал яростно лаять, и Моу задумался, как бы выглядели новости, если бы на него напала собака Готти и ему пришлось бы застрелить животное в целях самообороны. Он представил себе заголовок: «ФБР застрелило питомца Готти».

Шаркая по лестнице в халате, Готти успокаивал ротвейлера. «Отличная собака, я ее люблю, — сказал Готти, казалось, ничуть не обеспокоенный появлением на пороге двух агентов ФБР. — В чем дело?»

«Это официально, — начал Моу. — У нас есть информация, что ваша жизнь в опасности. Другая семья собирается вас убрать».

«У меня нет проблем, — сказал Готти, смеясь. — Мне не о чем беспокоиться. Спасибо, ребята». Но выражение его лица изменилось, когда Моу добавил: «Это Вест-Сайд», что, как они все понимали, означало территорию Винсента Джиганте — Гринвич-Виллидж на Манхэттене.

Позднее Моу рассказывал: «Он моргнул, когда я сказал «Вест-Сайд», потому что это что-то значило для него». Моу утаил от Готти подробности того, как ФБР обнаружило угрозу убийства и какие гангстеры были в ней замешаны. Он опасался, что слишком много подробностей может спровоцировать войну между двумя мафиозными семьями. По данным информаторов и слежки, агенты сразу же отметили, что Готти серьезно отнесся к предупреждению Моу. Босс Гамбино быстро изменил свой распорядок дня и увеличил количество телохранителей, сопровождающих его в деловых и светских поездках. По словам информаторов, Готти также обдумал предупреждение с Гравано и другими доверенными лицами. Было ли сообщение Моу уловкой ФБР, чтобы спровоцировать трения с семьей Дженовезе, или предупреждение было правдивым? Впервые Готти предположил, что его первый подчиненный, Фрэнк ДеЧикко, мог быть разнесен на куски по приказу Чина Джиганте в отместку за убийство его коллеги и делового партнера Пола Кастеллано. Готти приказал тщательно проверять его «Мерседес» и все его машины на наличие бомб.

Для подстраховки Готти через Гравано передал в администрацию Дженовезе сигналы о том, что не питает к Джиганте никаких неприязненных чувств. Действительно, в течение года два босса договорились о созыве усеченного заседания Комиссии, что означало, что ни один из них не настроен враждебно по отношению к другому. Это была первая официальная встреча крестных отцов с тех пор, как боссы Старой гвардии были осуждены по делу Комиссии, два года назад. Помимо Готти, Джиганте и их заместителей, в конференции приняли участие лидеры боргаты Луккезе. Исключение составили неугомонные Коломбо, поскольку еще не был выбран постоянный преемник для Кармине Персико, босса этой семьи, находящегося в тюрьме, и отверженная семья Бонанно, которая оставалась под запретом из-за своих прошлых нарушений в сфере наркотиков и проникновения в нее агента ФБР.

Представители трех крупнейших боргатств встретились осенью 1988 года в Гринвич-Виллидж в доме брата капо Гамбино, Фрэнки Д'Аполито. Он находился в огромном жилом комплексе под названием Washington Square Village, построенном Нью-Йоркским университетом в основном для своих преподавателей. Но родственники не одного мафиози успели обзавестись квартирами в этом престижном районе. Так, у родственников Винсента Джиганте была квартира в здании, где встречались гангстеры, и во время заседания комиссии он занимал ее, восстанавливаясь после операции на открытом сердце.

Когда Готти и Гравано в сопровождении Д'Аполито вошли в здание через подземный гараж, они столкнулись с боссом Луккезе Витторио «Маленьким Виком» Амузо  и его подчиненным Энтони «Гаспайпом» Кассо. «Отличное место для убийства», — пробормотал Кассо, наблюдая за тем, как заманчивые цели массово перемещаются по подвалу.

На встрече обсуждался вопрос о том, стоит ли утверждать место в Комиссии для Вика Орены, в то время выбранного Персико в качестве исполняющего обязанности босса «Коломбо». Готти поддержал кандидатуру Орены, а также хотел восстановить Бонанно в Комиссии, разрешив новому исполняющему обязанности босса Джозефу Массино присутствовать на заседании и иметь право голоса. Гравано знал, что Орена и Массино — союзники Готти, и с ними он получит большинство в Комиссии и станет верховным лидером национальной Козы Ностра.

Джиганте и Луккезе не возражали против назначения Орены представителем Коломбо в Комиссии, но Джиганте был против того, чтобы Бонанно вновь вошли в правящий орган мафии. Перед окончанием встречи босс Гамбино объявил, что его сын Джуниор недавно был принят в ряды мафии. «Мне жаль это слышать», — сказал Джиганте, разочаровав Готти. Готти ожидал поздравлений по поводу карьерного выбора сына, но Джиганте заявил, что никогда бы не втянул собственных сыновей в опасную орбиту Козы Ностра.

Ветреным вечером в среду, спустя два месяца после заседания Комиссии, Готти беседовал с капо Красавчиком Джеком Джордано. Они прогуливались по Принс-стрит, за углом от клуба «Рэйвенит», когда рядом с ними с визгом остановилась машина. Из нее выскочили четверо мужчин с пистолетами наизготовку и закричали: «Стоять! Полиция!» Готти, прижатого лицом к стене, с раздвинутыми ногами и поднятыми над головой руками, грубо обыскал эксперт Джо Коффи, бывший нью-йоркский детектив, работающий в оперативной группе по борьбе с организованной преступностью штата. «У тебя есть оружие, членосос?» — прорычал Коффи, наглый коп старой закалки, трогая металлический предмет на поясе Готти. — «Это всего лишь пряжка моего ремня», — сказал Готти, когда его руки были скованы наручниками за спиной. Его затащили в ожидающую машину и отвезли на небольшое расстояние в полицейское управление в центре Манхэттена для регистрации.

Менее чем через два года после того, как Готти был оправдан по федеральным обвинениям в РИКО, он снова оказался под арестом. На этот раз ему предъявили обвинение в том, что он приказал застрелить профсоюзного работника. «Три к одному я победил это обвинение», — с ухмылкой сказал Готти, когда Коффи зачитал ему официальное обвинение.

Новое обвинение в нападении и заговоре было выдвинуто главным образом благодаря настойчивости Рональда Голдстока из оперативной группы штата и жучку, который его следователи установили в святилище офиса Готти рядом с клубом «Бергин». В феврале и мае 1986 года, в первые месяцы его пребывания на посту босса, электронный шпион засек разговоры между Готти и его людьми, очевидно, о плане наказания лидера профсоюза плотников на Манхэттене по имени Джон Ф. О'Коннор. Судя по разговорам, Голдсток считал, что Готти возлагает на О'Коннора ответственность за разгром нового ресторана, тайно принадлежащего Филипу Модике, солдату Гамбино. При строительстве ресторана «Банкиры и брокеры» в Бэттери-Парк-Сити Модика отказался дать взятку О'Коннору или нанять плотников из профсоюза. О'Коннор был связан с семьей Дженовезе и позже будет осужден по обвинению в коррупции, но он, видимо, не знал, что новый ресторан «охраняется», и Гамбино обвинили его в вандализме в отместку за то, что он не получил взятки или работу в профсоюзе.

Однажды майским утром 1986 года О'Коннор, бизнес-менеджер и топ-менеджер профсоюза Local 608, ждал лифта в холле своего офисного здания в Мидтауне. Внезапно ему показалось, что он услышал гром, и почувствовал жгучую боль во всем теле. Повернувшись, он увидел человека, направляющего на него пистолет. Когда О'Коннор сполз на пол, в него начали стрелять. Он получил несколько ранений в ноги и ягодицы. Основываясь на прослушиваемых разговорах в офисе Готти, Голдсток и его следователи были уверены, что нападение на О'Коннора было организовано Готти; это был еще один пример гнусного предательства мафии и профсоюзов, поразившего строительную отрасль Нью-Йорка.

Эндрю Малони, прокурор Восточного округа, ознакомился с фрагментами записей Голдстока и счел их слишком слабыми и неубедительными, чтобы использовать в суде против Готти. Интерес Голдстока к этому делу возродился в конце 1988 года, когда к властям обратился убийца из банды Westies по имени Джеймс Макэлрой, искавший лазейку для побега, чтобы выкрутиться из пожизненного заключения. За смягчение приговора он мог бы выдать самого известного мафиози страны Джона Готти, причастного к убийству О'Коннора. «Я бы не сдал ирландца, но итальянцы — кому какое дело?» — откровенно сказал Макэлрой детективу.

Голдсток надеялся, что показания Макэлроя подкрепят доказательства, собранные его отделом с помощью аудиозаписей, и позволят добиться обвинительного приговора Готти. Рассказ перебежчика о перестрелке звучал достоверно. Он поклялся, что встречался с Готти и что босс Гамбино передал контракт О'Коннора «Вестис». Однако федеральные прокуроры в Бруклине снова отвергли версию Голдстока, посчитав утверждения захудалого Макэлроя слишком хрупкими для обвинительного приговора. Получив отказ от прокуроров Восточного округа во второй раз, Голдсток принес доказательства окружному прокурору Манхэттена Роберту Моргентау. Поскольку О'Коннор был застрелен на Манхэттене, Моргентау обладал юрисдикцией штата. Бывший прокурор Манхэттена и сын министра финансов Франклина Д. Рузвельта Генри Моргентау, он обладал одним из самых впечатляющих прокурорских послужных списков в стране. Его личное влияние и престиж его офиса были на одном уровне с влиянием прокуроров США, и его решение преследовать Готти придавало обвинительному заключению исключительный вес. Более того, ни Моргентау, ни Голдсток не могли отрицать, что «потопление» Джона Готти станет для них обоих великим событием. Подчеркивая важность дела, Моргентау заявил, что если Готти будет признан виновным, он будет добиваться вынесения ему приговора как «постоянному предикатному преступнику», то есть трехкратному неудачнику, которому грозит суровый тюремный срок. Две судимости Готти были вынесены за угон и попытку убийства Джеймса Макбратни на Статен-Айленде, совершенные в качестве одолжения Карло Гамбино. По нью-йоркским законам третье преступление могло заклеймить его как неисправимого, что влекло бы за собой минимальное наказание в двадцать пять лет и максимальное — пожизненное.

Через год после ареста на прогулке, в январе 1990 года, сияющий Готти снова оказался в центре зала суда на Манхэттене. Первоначально к нему присоединились два кофенданта — Анджело Руджеро, его бывший близкий единомышленник, и Энтони «Тони Ли» Герьери, солдат; оба они попали на пленку, якобы помогая Готти организовать нападение. Обвинение Руджеро было прекращено из-за его неизлечимой болезни.

На протяжении всего судебного процесса Готти сохранял свое портновское великолепие и был по-достоинству элегантен в одном из своих шелковых двубортных костюмов, сшитых на заказ, с галстуками в цветочек и соответствующими платками на сердце. Шестидесятилетний Гуэррьери, легковес букмекерства и ростовщичества, был незначительным, почти незаметным статистом за столом защиты. Главной достопримечательностью был Джон Готти. В отличие от своего хорошо одетого босса, Гуэррьери появлялся в помятых костюмах и клетчатых пиджаках, часто в шумных оттенках шартреза и огненно-красного.

До победы Готти в РИКО над обвинением Дианы Джакалоне его адвокат Брюс Катлер был незначительной фигурой в адвокатуре по уголовным делам. Его широко разрекламированный триумф в процессе по делу РИКО, а также тактика Катлера в зале суда и его откровенные насмешки над прокурорами превратили его в юридическую знаменитость. Вступительная речь Катлера была попыткой усадить обвинителей на скамью подсудимых. Это было повторение стратегии защиты на предыдущем процессе по делу РИКО в Бруклине, еще одно язвительное личное очернение прокуроров. Его голос возвышался до театрального уровня, адвокат Готти расхаживал перед присяжными, временами стуча по столу, библии или пюпитру, высмеивая аргументы обвинения. Он назвал Рональда Голдстока «помешанным на рекламе» чиновником, который годами «торговал» пленками Готти, подыскивая прокурора, который бы выполнял его просьбы. Роберт Моргентау был охарактеризован как «жаждущий политической власти», готовый подставить Готти в охоте на ведьм, подогреваемой «мафиозной истерией» и «жаждой заголовков».

Одетый в подражание своему клиенту в двубортный костюм и цветистый галстук, Катлер представил Готти в более мягких тонах как реабилитированного бывшего заключенного, который изменил свою жизнь и стал общественным лидером и образцовым гражданином. Дважды с него снимались предвзятые обвинения, выдвинутые недобросовестными прокурорами. Сравнив образцовый характер своего клиента с характером Джеймса Макэлроя, Катлер обвинил обвинение в том, что оно сфабриковало дело на словах «убийцы-психопата, лживого бездельника», который готов сказать что угодно, лишь бы получить мягкий приговор за свои ужасные преступления.

Ведущему обвинителю Майклу Г. Черкаски, закаленному в боях судебному адвокату, потребовалось одиннадцать дней, чтобы скрупулезно представить свои доказательства. Стратегия Черкаски, направленная на вынесение обвинительного приговора, основывалась главным образом на шести словах, сказанных Готти на пленке Голдстока: «Мы собираемся, собираемся арестовать его». 7 февраля 1986 года, вскоре после того, как ресторан «Банкиры и брокеры», контролируемый Гамбино, был серьезно поврежден, было слышно, как Готти и Гуэррьери говорят о поиске О'Коннора, главы профсоюза плотников 608. Согласно обвинению, интерпретировавшему прослушанный разговор, Готти поручил Гуэррьери перед нападением выяснить, не связан ли О'Коннор с какой-либо преступной семьей. Черкасский воспроизвел для присяжных наиболее интересный отрывок.

Готти: «608, Джон О'Коннор 608, э, в 16 что-то Бродвей, 1694 Бродвей, что-то вроде этого, Бродвей, Карпентерс».

«Другими словами, вы хотите убедиться, что...».

Готти: «А, он деловой агент».

«Чтобы поговорить, или кто-то, кто мог бы поговорить с ним».

«Нет, мы хотим увидеть, с кем он».

«О, о».

«Мы собираемся, собираемся арестовать его».

Эти последние шесть слов: «Мы собираемся, собираемся арестовать его» — составили суть обвинительного заключения. Черкасский также опирался на фрагменты десяти других записей, которые, как он утверждал, показывали, что Готти отдал приказ о нападении. Еще один соответствующий разговор был записан 7 мая 1986 года, через несколько часов после того, как О'Коннор был застрелен. В этом разговоре Джин Готти вошел, чтобы прервать Готти и Руджеро.

Джин Готти (шепотом): «В Джона О'Коннора стреляли четыре раза. Они попали ему в ноги. Я слышал это в новостях. Анджело, он выстрелил именно так».

Руджеро: «О, да».

Джене Готти: «Хе, хе, хе (неразборчиво). Слышал об этом в новостях».

Прослушав записи, Черкаски утверждал, что у Готти как у нового босса был мотив для мести О'Коннору. Ему нужно было быстро продемонстрировать свой авторитет и власть всему мафиозному преступному миру Нью-Йорка.

За исключением пленок, обвинение зависело от одного-единственного предателя, Вести Джеймса Патрика Макэлроя. Прежде чем перейти к показаниям своего звездного свидетеля против Готти, Черкасский должен был признать, что Макэлрой — это кровавый каталог преступлений и лжи. Хриплым голосом, обводя глазами зал суда, Макэлрой рассказал, что, начиная с четырнадцати лет, он участвовал в убийствах, нападениях, поножовщине, вооруженных ограблениях, сделках с наркотиками, ростовщичестве и букмекерстве — слишком много эпизодов, чтобы их запомнить. В сорок пять лет, осужденный по обвинению в РИКО, он отсидел минимум шестьдесят лет, прежде чем получил право на условно-досрочное освобождение. Несмотря на то, что в прошлом он часто лгал на свидетельских трибунах, Макэлрой заявил, что его показания, уличающие Готти, — чистая правда.

Версия Макэлроя началась в апреле 1986 года, когда он сопровождал Джеймса Кунана, лидера «Вестис», на поминки в Бруклин по Фрэнку ДеЧикко, боссу «Гамбино», погибшему в результате загадочного взрыва автомобиля. За несколько лет до этого Кунан заключил с Полом Кастеллано рукопожатную сделку о том, что «Вести» будут работать в качестве фермерской команды для «Гамбино». В похоронном бюро Кунан представил Макэлроя Готти, который спросил: «Это тот самый парень?». Позже, после личной встречи с Анджело Руджеро, Кунан рассказал Макилрою, что у «Вестис» есть задание от «Гамбино». «Он сказал, что мы хотим сломать ноги этому плотнику. Джону О'Коннору, потому что он испортил ресторан какого-то парня».

«Он сказал вам, для кого вы собираетесь это сделать?» — спросил Черкаски.

«Да, — ответил Макэлрой. — Джон Готти».

По словам Макэлроя, в то утро, когда О'Коннор был ранен, он был одним из четырех «Вести», которые устроили засаду на профсоюзного лидера, но не стреляли в него.

В течение четырех часов перекрестного допроса Катлер и другой адвокат защиты, Джеральд Шаргель, избивали Макэлроя, пытаясь вызвать сомнения в его рассказе о встрече с Готти. Называя его «желтой собакой», «бензедриновой головой», «убийцей равных возможностей», адвокаты заставили его признать, что его единственный шанс выйти из тюрьмы — это помочь обвинению и попасть в программу защиты свидетелей.

По иронии судьбы, единственным свидетелем защиты оказался жертва нападения «Вестис» Джон О'Коннор. Находившийся в то время под следствием и впоследствии осужденный за рэкет, О'Коннор отказался давать показания большому жюри, предъявившему обвинения Готти, и отвечать на вопросы о своих связях с мафией. Однако он помог защите, заявив, что следователи штата никогда не предупреждали его о том, что его жизни может угрожать опасность, и тем самым предположил, что власти не рассматривали тайно записанные переговоры Готти как угрозу.

Правила доказывания не позволили обвинению объяснить или дать показания о том, почему О'Коннор не был предупрежден. До стрельбы следователи штата считали слова Готти об О'Конноре слишком расплывчатыми, чтобы считать их угрозой. «На записях Готти злился на многих людей, — сказал Голдсток. — Но это не значит, что он хотел их убить».

О'Коннор также показал, что участвовал в конфликтах с профсоюзом и имел множество врагов в нем. Эти показания позволили защите выдвинуть версию о том, что у соперников были мотивы для нападения на О'Коннора.

Спокойно глядя на присяжных, которые совещались четыре дня, Джон Готти выслушал вердикты. «Не виновен», — объявил старшина присяжных по всем пунктам: два обвинения в нападении и два обвинения в сговоре. Забытый обвиняемый, Тони Ли Гуэррьери, также был оправдан, но счет вел именно Готти. Это была пятница, 9 февраля 1990 года, и у здания суда более тысячи человек ликовали, когда Готти вышел, подняв правую руку в гладиаторском победном салюте. Бордовый «Кадиллак» остановился у обочины, и Готти, охраняемый своим мужественным братом Питером и телохранителем, сел в машину, чтобы проехать несколько кварталов до своего редута на Малберри-стрит. Другая толпа ревела, и фейерверки взрывались, когда он входил в Ravenite Social Club, где ухмыляющийся Сэмми Бык Гравано и толпа мафиози ждали, чтобы произнести овации и поздравления.

В Южном Озон-парке красные воздушные шары украсили охотничий и рыболовный клуб «Бергин». Вымпелы были протянуты от клуба к фонарному столбу, а вывеска в окне гласила: «Поздравляем Джона и Тони. Мы вас любим». У дома Готти в Говард-Бич к кованой ограде были привязаны желтые воздушные шары — символ памяти о заложниках и военнопленных. Люди в проезжающих машинах сигналили и кричали: «Потрясающе! Великолепно!»

Среди ликующих фанатов на узкой улочке возле «Рэйвенит» местный житель, назвавший репортерам свое имя Луис Д., подытожил восторженные взгляды многих зрителей, считавших, что Готти преследуют. «Он как Робин Гуд, — воскликнул Луис. — Все люди болели за него, когда он победил».

Отвечая на вопросы репортеров, присяжные отвергли основные положения обвинения. Они отметили низкое качество записи и сказали, что многие разговоры было трудно расслышать и понять. Несмотря на то что фраза Готти «прикончи его» была отчетливо слышна, для скептически настроенных присяжных это было неубедительным доказательством его намерения причинить вред О'Коннору. Не менее важно и то, что никто из опрошенных присяжных не счел Джеймса Макэлроя, призового свидетеля обвинения, заслуживающим доверия.

Судебный триумф, третий оправдательный приговор за четыре года, укрепил репутацию Готти как непобедимой иконы организованной преступности. Юристы задаются вопросом, рискнут ли правоохранительные органы снова возбудить против него дело, если не смогут создать абсолютно непробиваемое доказательство. На фоне шумихи вокруг очередного успеха Готти Джулс Бонаволонта, руководитель отдела ФБР по борьбе с организованной преступностью в Нью-Йорке, обратил внимание на один факт. «Послушайте, — сказал он газете The New York Times. — ФБР еще не возбудило дело против Готти. Когда мы это сделаем, он сможет делать все ставки, какие захочет, потому что его посадят надолго».

36. Праздник миссис Чирелли

Ликующий Джон Готти отпраздновал свой последний судебный триумф в феврале 1990 года, отправившись в зимний отпуск во Флориду. Несмотря на пасмурную погоду в Нью-Йорке, у сотрудника ФБР Жюля Бонаволонты тоже был повод для праздника. Он обладал тщательно охраняемым секретом: после четырех лет безуспешных поисков улик против Готти «Отряд Гамбино» Брюса Моу наконец натолкнулся на материнскую жилу. В начале расследования в 1986 году Моу поручил Джорджу Габриэлю, агенту по расследованию, «выяснить, где Готти уязвим». Моу, испытывая нехватку людей, полагался в основном на Габриэля, которому помогали один или два агента, чтобы вести упорную погоню за неуловимым крестным отцом и обрабатывать информаторов, чтобы найти слабое место в крепости Готти. «Не рассчитывайте на помощь оперативной группы», — предостерег Габриэля Моув. Больше всего, как знал Моу, обвинителям нужен был записанный голос самого Готти, предоставляющий неопровержимые и уничтожающие доказательства его верховной роли крестного отца Гамбино. — Найдите место, где он ведет деловые переговоры, — Бергин, Рейвенит, конспиративную квартиру, ресторан», — подчеркнул Моу.

Следуя по стопам предыдущих расследований, проведенных городскими властями и властями штата, ФБР установило «жучки» в охотничьем и рыбном клубе «Бергин» в Южном Озон-парке — офисе, который Готти продолжал посещать почти ежедневно после захвата контроля. Подслушивание Бергина не дало весомых улик, и в конце концов внимательные солдаты Готти обнаружили секретные подслушивающие устройства бюро. К началу 1988 года Габриэль был убежден, что клуб «Бергин» представляет незначительный интерес, поскольку Готти перенес свою штаб-квартиру в социальный клуб «Равенит» в Маленькой Италии, где его придворные и капо посещали его пять вечеров в неделю. Клуб без окон из красного кирпича на первом этаже многоэтажки на грязной улице стал командным пунктом самой большой и могущественной мафиозной семьи в стране.

В поисках подходящего наблюдательного пункта, с которого можно было бы следить за стальной дверью входа в «Рэйвенит», Габриэль снял квартиру на шестом этаже на северо-восточном углу Малберри и Хьюстон-стрит. Квартира находилась в двух кварталах к северу или к центру от «Рэйвенит», и из ее окна открывался беспрепятственный вид на тротуар перед клубом. Квартира находилась в дорогой новостройке на улице, которую заселяли молодые профессионалы — жильцы, не опасавшиеся шпионов из правоохранительных органов, вроде подозрительных жителей квартала Рэйвенит. Устроившись у окна, агенты, используя длиннофокусные и высокотехнологичные ночные видеообъективы и фотоаппараты, начали составлять досье на всех, кто входил и выходил из клуба, и номера их автомобилей. Настойчивое требование Готти, чтобы все его капо и важные солдаты являлись к нему в Рэйвените по крайней мере раз в неделю, позволило ФБР составить «список избранных» семьи Гамбино. Пятьдесят или более вассалов Готти появлялись почти каждый день, и фотографии и видеозаписи приводили Моу в восторг. «Для нас это большая удача. Предполагается, что они представляют собой тайное общество, действующее в подполье, а Готти заставляет их всех приходить в одно и то же место при свете дня, чтобы поговорить с ним, поцеловать его в задницу и передать ему деньги». Он знал, что объятия и поклонение Готти могут быть использованы как косвенные улики, подтверждающие показания о том, что Готти был крестным отцом мафии.

Хотя отдел занимался расследованием деятельности семьи Гамбино почти десять лет, Моу был удивлен огромными пробелами, которые существовали в разведывательных файлах бюро до создания наблюдательного пункта в Рэйвените. Агенты обнаружили существование множества ранее неизвестных капо, солдат и коррумпированных профсоюзных лидеров только после того, как их фотографии были идентифицированы информаторами-перебежчиками. «Мы не знали, насколько велика эта семья. Особенно парни из Бронкса; для нас это была чужая страна».

Снимки с камер наблюдения были крайне важны для следующего этапа расследования. Приложенные к показаниям информаторов мафии, они давали прокурорам Восточного округа Эндрю Малони документацию и «достаточные основания» для санкционированного судом электронного подслушивания в клубе «Рэйвенит» на основании того, что там обсуждались преступления. Теперь спецназовцам Джеймса Каллстрома предстояло проникнуть в «Рэйвенит». Весенней ночью 1988 года взломщики замков и техники Каллстрома установили свой первый жучок. Без собак или сверхчувствительных сигнализаций, которые могли бы их потревожить, задача оказалась на удивление простой. Жучок и передатчик были спрятаны в задней части клуба, рядом с огромным круглым столом, который, по словам информаторов, был зарезервирован для использования Готти. Занимаясь своей работой, технические агенты заметили на стене над столом символ прошлого Готти: фотографию в рамке, на которой были изображены он сам и его покойный пример для подражания Нил Деллакроче; оба мужчины были запечатлены в костюмах и галстуках, мрачно взирающие на мир. Несколько часов спустя в миле от него агенты штаб-квартиры ФБР в Нижнем Манхэттене были готовы записать драгоценные слова Готти.

Подслушивание оказалось крайне неудачным. Большинство его разговоров в клубе заглушалось ревом автомата с газировкой и грохотом телевизора. Несмотря на то что техники Каллстрома несколько раз тайно возвращались, чтобы повозиться с оборудованием и переставить миниатюрный микрофон, улучшения были незначительными. Разговоры, которые были отчетливо слышны, обычно представляли собой нецензурную личную болтовню, не имеющую смысла в качестве доказательства преступных деяний. Моу и его агенты могли лишь сделать вывод, что Готти, все больше опасающийся жучков, опасался откровенно говорить в главной комнате «Рэйвенит». Единственная информация о мафиозном образе жизни, полученная из «жучка», — это то, что Готти возглавил хор жалоб на то, что субботние вечера он посвящает своим женам. Другие ночи можно было проводить с гумбатой, но по обычаям мафии субботние вечера должны были отводиться женам. Стоны Готти о том, что субботние вечера для него самые скучные, были забавными, но бесполезными сплетнями для агентов.

Поскольку Готти часто покидал клуб, чтобы погулять по окрестностям с Гравано и капо, фокусники Каллстрома прибегли к другим высокотехнологичным приспособлениям. Установив подслушивающие устройства в припаркованных автомобилях, техники ФБР пытались подслушать его разговоры на тротуаре, активируя записи с помощью пультов дистанционного управления. Этот гамбит также не удался.

Потребовалось случайное замечание информатора, чтобы вскрыть убежища, где Готти свободно общался и проводил свои конфиденциальные встречи. Во время допроса шпион ФБР вскользь упомянул агенту Джорджу Габриэлю, что Готти и его лейтенанты иногда покидали «Рэйвенит» через заднюю дверь, которая вела в коридор первого этажа жилого дома. Готти и его спутники всегда возвращались тем же путем, вспомнил информатор. Это замечание побудило Моу и Габриэля тщательно изучить расшифровки аудиозаписей и журналы наблюдения с наблюдательного пункта, расположенного в двух кварталах от дома, за людьми, входящими и выходящими из него. В результате анализа агенты обнаружили поразительный факт. Иногда в течение часа голос Готти пропадал из салона «Рэйвенит». И во время этих длительных перерывов записи в журналах наблюдения показывали, что он не выходил через уличную дверь «Рэйвенит». Куда же он делся? Габриэль выпытывал у информаторов подробности, любые слухи или догадки о том, куда Готти отправился в здании. Возможные варианты: Готти либо беседовал с кем-то в тамбуре у задней двери «Рэйвенит», либо поднимался наверх, в квартиру, где проводил частные встречи.

Один информатор был совершенно уверен. Он заверил Габриэля, что Готти пользовался квартирой, которую занимала Нетти Чирелли, вдова солдата Гамбино, который был смотрителем «Рэйвенит» во времена Нила Деллакроче. «Источник С, — писал Габриэль в конфиденциальной записке, — также заявил, что Джон Готти будет продолжать использовать квартиру Чирелли для очень тайных встреч, когда ему нужно обсудить с кем-то что-то очень важное и он не хочет, чтобы его видели на улице с этим человеком».

В октябре 1989 года люди Каллстрома вернулись в здание Равенит с измененным судебным приказом по разделу III, на этот раз для того, чтобы установить жучок в заднем коридоре квартиры. Результаты быстро порадовали Моу. Из внутреннего клуба не доносилось ни звука, а голос Готти был отчетливо слышен при обсуждении семейных криминальных дел с капо. Особенно Моу и прокуроров покорил шепотный разговор в вестибюле между Готти и капо Томми Гамбино о рэкете в Гармент-центре и показаниях Гамбино перед федеральным большим жюри в Бруклине.

Воодушевленные успехом в коридоре, следующей целью стала квартира Нетти Чирелли, номер 10 на третьем этаже здания. По словам информатора, когда Готти хотел воспользоваться жилищем этой женщины, он приказывал нынешнему смотрителю «Рэйвенит», ее племяннику Норману Дюпону, предложить ей отправиться за покупками или на несколько часов зайти к соседней племяннице. Нил Деллакроче, очевидно, использовал тот же прием для встреч в квартире. Будучи вдовой солдата мафии, миссис Чирелли поняла кодифицированный смысл предложения племянника.

Установка жучка в квартире, конечно, принесла бы результат, но это было сложнее, чем в коридоре. Миссис Чирелли редко выходила из дома, даже днем. Как и многие подозрительные соседи из квартала Рэйвенит, она, скорее всего, не поддалась бы на уловку и не впустила бы в свой дом техников, выдающих себя за ремонтников коммунальных служб или уничтожителей насекомых. Люди Каллстрома также не могли рискнуть войти в двухкомнатную квартиру ночью, пока миссис Чирелли спит; шок от вторжения в ее жилище мог вызвать у 72-летней вдовы смертельный сердечный приступ. А неудачный взлом, несомненно, предупредил бы Готти о том, что все здание оборудовано проводкой. Несколько сотрудников бюро в Нью-Йорке считали, что Моу следует довольствоваться использованием «жучка» в тамбуре, не подвергая опасности всю операцию, пытаясь проникнуть в квартиру Чирелли.

Моу решил, что стоит рискнуть, и 19 ноября 1989 года подвернулся удобный случай. Агенты, находившиеся на наблюдательном пункте, увидели, как миссис Чирелли вышла из здания, неся чемодан, а затем ее увезли родственники. В тот вечер ее телефон звонил, но никто не отвечал. Скорее всего, она уехала на праздник Дня благодарения, и квартира временно пустовала. Не став больше ждать, ранним утром спецы Каллстрома взломали дверной замок в квартире миссис Чирелли. В ее крошечной гостиной стояли диван, два мягких кресла, деревянный журнальный столик, два платана и телевизор, и все было аккуратно, как булавка. Каллстром так и не рассказал, где был установлен микрофон. «Это была маленькая комната, легкая работа, и все прошло идеально», — признался он.

Следующие десять дней были мучительными для Моу и Габриэля. Готти появлялся в «Рэйвените», но в квартиру Чирелли не заходил. Неужели что-то пошло не так? задавался вопросом Моу. Может, информаторы дезинформировали? Неужели бдительный сосед заметил, как ФБР проникло в квартиру? Может, какое-то шестое чувство предупредило Готти, что квартира стала опасной?

В восемь часов вечера 30 ноября 1989 года все закончилось. В комнате звукозаписи в штаб-квартире ФБР скучающий агент внезапно оказался во всеоружии. Впервые из квартиры Чирелли доносились звуки. Дверь квартиры со скрипом открылась, и стали отчетливо слышны голоса Джона Готти, его консильери Сальваторе Гравано и босса Фрэнка Локасио.

Прослушав на следующий день этот вечерний разговор через наушники, Моу воспрял духом. «Когда они начали говорить, Фрэнки Локасио включил радио в квартире», — вспоминает Моув. Джон сказал: «Слишком громко, сделайте потише». Локасио, как обычно поступают мафиози, чтобы помешать правоохранительным органам, включил радио на полную громкость. Но Готти плохо слышал на одно ухо, и Моу понял, что именно по этой причине он хотел выключить радио. «Это была большая удача для нас, — добавил Моу. — Не было никакого фонового шума, никаких посторонних звуков, а Джон хотел, чтобы все говорили громко».

Частью беседы стало восхваление Готти самого себя, а также то, как его приход к власти над Гамбино был воспринят другими семьями мафии. Он рассказал о разговоре с Джозефом «Джо-Джо» Короццо, капо Гамбино.

Готти: «...Знаете, что Джо Джо сказал мне сегодня в машине? Мы стояли в пятнадцати-двадцати кварталах от другого парня. Он говорит мне: «Знаешь, Джон, — говорит он, — позволь мне сказать тебе, — говорит он, — я никогда не был так горд, так счастлив в своей жизни, — говорит он. — Я знал, — говорит он, — что разговариваю с несколькими шкиперами из другой семьи». Он говорит: «Раз вы здесь, это первый раз за много лет, когда они помнят, что семьи не ссорятся». Никто не спорит». (звук хлопка).

Гравано: «Верно. Никто из семьи ни с кем не спорит... Все спокойны».

Затем разговор перешел к убийству Пола Кастеллано. Готти рассказал о непрекращающихся требованиях Кастеллано услышать правительственные записи, уличающие Анджело Руджеро и Джина Готти в торговле наркотиками. Слова Готти, похоже, подтверждали версию ФБР о мотиве убийства Кастеллано: Готти опасался, что Большой Пол планирует «наехать» на него из-за отказа Руджеро дать Кастеллано послушать инкриминирующие пленки.

Готти: «Он [Кастеллано] не мог добиться успеха, потому что, Сэм, он чувствовал, и вы знаете, что мы слышали: «Он чувствовал, что должен ударить меня первым». Но если он ударит меня первым, он уничтожит парня, который действительно возглавлял группировку [наркоторговцев], Анджело и их. Предположительно. Именно этот парень на пленках».

Гравано: «Думаю, он бы ударил Анджело, а не тебя».

Готти: «Нет!»

Ненависть Готти к мертвому боссу была очевидна. Он осудил Кастеллано как «крысиного ублюдка», который разделил семью. Его последний комментарий по поводу убийства Кастеллано привел в замешательство агентов, которые были уверены, что он был организатором убийства. «Но, как бы то ни было, вот парень, кто бы это ни сделал, возможно, копы сделали это с этим гребаным парнем. Кто бы ни убил этого хуесоса, скорее всего, копы убили этого Пола. Но кто бы его ни убил... он это заслужил».

Вечером 12 декабря Готти был один в квартире с Локасио. Для агентов слова Готти в тот вечер были лучше, чем подписанное признание. Он назвал себя мафиозным «боссом» и рассказал о некоторых вознаграждениях, которые он получил как крестный отец. И, что самое обидное для него самого, он признался, что санкционировал как минимум три убийства.

Первым убийством, о котором он говорил, было убийство Роберта ДиБи ДиБернардо, первоначального члена «Кулака», избранной группы, которая вступила в сговор с целью устранения Пола Кастеллано. Готти рассказал Локасио, что, пока он находился в заключении, ожидая суда по бруклинскому делу РИКО в 1986 году, ему рассказали «историю» о том, что ДиБи ДиБернардо критиковал его перед другими мудрецами. Однако теперь он с сомнением относился к заявлениям своих лейтенантов о том, что ДиБернардо вел «подрывную деятельность» и плохо отзывался о нем.

«Когда ДиБи зарезали, они рассказали мне историю. Я сидел в тюрьме, когда его били. Я знал, почему это было сделано. Но я все равно позволил это сделать».

Второе убийство он частично объяснил тем, что полагался на Сэмми Быка Гравано. У жертвы, солдата Гамбино по имени Луис ДиБоно, была история споров с Гравано по поводу раздела прибыли от строительного рэкета. Готти подозревал, что у Гравано были личные причины желать убийства ДиБоно. Оглядываясь назад, он считал, что Сэмми солгал о том, что ДиБоно обманул его и администрацию Гамбино. Даже если он сомневался в Гравано, сказал Готти, он хотел устранить ДиБоно по другой причине: тот проигнорировал повестку Готти явиться на разборки.

«Луи ДиБоно, — продолжал Готти. — Знаете, почему он умирает? Он умрет, потому что отказался прийти, когда я позвонил. Больше он ничего плохого не сделал».

Для пущей убедительности Готти обвинил себя в третьем убийстве, которое он одобрил. В практически беспрерывном монологе, обращенном к Локасио, он назвал имя жертвы — солдата Гамбино из группировки Кастеллано по имени Ли-борио «Луи» Милито. Бывший партнер Гравано по убийствам и прибыльным строительным проектам, Милито вышел из-под влияния Готти и считался непокорным злопыхателем.

В тот вечер в квартире Чирелли Готти также был раздражен сделками Гравано в строительной отрасли. Выразив свою обеспокоенность тем, что Гравано использует строительный рэкет для создания частной базы власти внутри семьи, Готти разгневался: «Ты создаешь армию внутри армии. Ты понимаешь, о чем я говорю, Фрэнки?»

«В итоге создаешь еще одну фракцию», — подхватил Локасио.

«Именно так», — крикнул в ответ Готти.

Перечисляя свои претензии к Гравано, Готти намекнул, что Сэмми Бык подстрекает к ненужным убийствам своих партнеров по незаконному бизнесу. «Каждый раз, когда я оборачиваюсь, появляется новая компания. И каждый раз, когда у нас появляется партнер, который с нами не согласен, мы его убиваем». Очевидно, Готти был взволнован планами Гравано и добавил: «И я миллион раз говорил ему: «Сэмми, сбавь обороты. Сбавь обороты, мать твою. Сбавь обороты! Ты, ты, ты придумал пятнадцать компаний, ради всего святого! У тебя арматура [металлические прутья], у тебя заливка бетона, у тебя итальянские полы. У вас строительство, у вас гипсокартон, у вас асбест, у вас ковры. Что, блядь, дальше?»

Настаивая на том, что он не был скупцом, Готти тем не менее спрашивал: «Где моя доля в этих компаниях?» По его словам, во время предварительного заключения по делу РИКО Дианы Джакалоне он был в восторге от того, что Гравано и другие дельцы отдали ему 10% от новой аферы с гипсокартонными конструкциями, которую они затеяли. «В тюрьме мне передали, что вы получили десять процентов. Парень ничего не сделал в своей жизни; такой же чертов придурок, как и я. Максимум, что я сделал, это совершил несколько угонов. У меня никогда ничего не было в жизни. А вы говорите, что у меня 10% от миллионного бизнеса».

Рассказывая о своей доле в семейном рэкете, Готти сказал, что использовал своего брата Питера для получения некоторых отступных — около 10 000 долларов в месяц от одной компании. Не называя конкретных сумм, Готти рассказал о добыче, которую он получал не только от Гравано. «Ну, скажу так, Фрэнки. Я получал Х-сумму денег в тот день, когда стал боссом, а он [Гравано] не имел к этому никакого отношения». Еще одним пунктом, о котором упомянул Готти, был неожиданный взнос от его капо. — Он передал шестьдесят три тысячи — это были мои деньги на день рождения. Вы подарили мне их на день рождения».

Кассеты в квартире миссис Чирелли начали жужжать, когда Готти готовился предстать перед судом штата по обвинению в убийстве лидера профсоюза плотников Джона О'Коннора. Публично Готти светился уверенностью, заявляя репортерам, что ему удастся выйти невредимым из обвинения в нападении. Но 4 января 1990 года, когда суд должен был начаться, он, очевидно, сильно забеспокоился. В ту ночь в квартире Чирелли Тефлоновый Дон строил планы на будущее на случай, если его осудят. Его разговоры дали ФБР запись, изобилующую доказательствами того, что он контролировал предприятие РИКО, имея право назначать иерархию и вводить в нее членов.

Сначала Готти был один в квартире Чирелли с Гравано, и теперь Готти был полон восхищения им, вопреки опасениям, которые он выразил несколькими неделями ранее Фрэнку Локасио. На самом деле он назначил Сэмми Быка своим заместителем, если его снова посадят в тюрьму.

Готти: «Надеюсь, у нас есть время. Завтра я хочу созвать всех наших шкиперов. Я скажу им: Я — представитель, пока не скажу иначе. Как только со мной что-то случится, я уйду с улиц, Сэмми будет исполнять обязанности босса. Он наш консильери»... Итак, я спрашиваю тебя, что ты чувствуешь. Ты хочешь остаться консильери? Или хочешь, чтобы я сделал тебя официальным заместителем босса? Исполняющим обязанности босса? Что вы чувствуете? Что заставляет тебя чувствовать себя лучше? Подумай об этом сегодня вечером».

Не дожидаясь ответа, Готти выразил сомнение, что Фрэнки Локасио сможет справиться с заданием так же компетентно, как Гравано. Сказав: «Я люблю Фрэнки», Готти тем не менее хотел, чтобы Гравано сменил его на посту главы банды.

«Я хочу, чтобы наши шкиперы поняли это, — продолжал Готти. — Это мое пожелание: если, если я окажусь в этой гребаной банке, этой семьей будет управлять Сэмми. Я по-прежнему босс. Если мне дадут пятьдесят лет, я знаю, что мне делать. Но когда я в банке, Сэмми будет главным».

В тот вечер на повестке дня у Готти стоял список кандидатов на вступление в боргату Гамбино. Оглядев подражателей, Готти назвал свои приоритеты. «Ладно, вот что я тебе скажу, Сэм. Я хочу назвать несколько имен, пять или шесть. Я не буду. Я стараюсь не заставлять людей (неслышно). Мне нужны парни, которые сделали больше, чем просто убили».

Вместе с Локасио (чей сын был мафиози) Готти, казалось, был обескуражен трудностями поиска новых способных солдат. Демографические изменения мешали традиционной программе вербовки мафии. Солидные итало-американские кварталы исчезали по мере того, как жители переезжали в пригороды, а более образованное поколение молодых людей выбирало жизнь законных профессионалов, а не чванливых мафиози. Кадровый резерв мафиози сокращался.

«И где мы их найдем, таких парней?» — риторически вопрошал Готти. риторически спросил Готти. — Фрэнк, я не пессимист. Становится все труднее, а не легче! У нас есть все, что может пригодиться. Оглянись вокруг, спроси когда-нибудь своего сына, забудь, кто ты, что ты. Поговорите с сыном, как с ровесником. Поставьте себя в его возрастную категорию, и пусть он расскажет вам, какие хорошие дети есть в округе, кроме тех, что с вами... Вы понимаете, что я пытаюсь сказать? Я говорил вам пару недель назад, что у нас осталось всего несколько карманов хороших детей».

Еще одним доказательством того, что Готти был абсолютным властелином, стало признание в том, что он заплатил 300 000 долларов адвокатам, занимавшимся апелляциями его бывшего подчиненного Джо Пайни Армоне и консильери Джо Н. Галло. Он был возмущен гонорарами, выплаченными Брюсу Катлеру и Джеральду Шаргелю, адвокатам по делу о нападении на О'Коннора. «Чем все закончится? Преступная семья Гамбино? Это преступная семья Шаргеля, Катлера и как их там. Хочешь воровать? Ты и твоя гребаная мать».

Готти рассказал Гравано и Локасио, что в разговоре с Катлером адвокат пожаловался, что тот делает его «мальчиком на побегушках», требуя выяснять, не намечается ли очередной «щипок». «Мы делаем тебя мальчиком на побегушках, — возразил Готти. — Высокооплачиваемым мальчиком на побегушках. Брюс, что еще хуже».

В заключение он попенял адвокатам за то, что они пытались задобрить его обещаниями верности. «У них теперь своя рутина, у этих двух адвокатов. Я называю их «Мук и Блядь». Когда я вижу Брюса, он говорит: «Привет, Джерри тебя любит». «Он на 100% в твоем углу»; когда я вижу Джерри, «Привет, Брюс любит тебя. Он на 100% в твоем углу». Я знаю, что вы оба меня любите? Оба, блядь, (неслышно). Я не думал (смех), что вы тупые ублюдки, понимаете?».

14 января 1990 года Готти был бодр и уверен, что если его оправдают на процессе О'Коннора, то он больше никогда не подвергнется преследованию. «Они больше не смогут вынести никакого наказания, Сэмми, — сказал он Гравано. — Нет, если я выиграю этот процесс. Если я проиграю, забудьте об этом. Но если я выиграю, как, черт возьми, они смогут, знаешь, они будут в ударе. Как будто ты продолжаешь драться с парнем, а он нокаутирует тебя в первом раунде. Ты что, шутишь, что он сможет продержаться второй раунд? Минчиа! (Легковерный идиот)».

Даже когда его разговоры тайно записывались, угроза правительственной прослушки и «жучков» не давала покоя Готти. Об электронной слежке он думал, когда 24 января встречался с Гравано и Локасио. Ему пришлось признать, что он был главным преступником, что его собственные слова, записанные с помощью «жучков» в клубе «Бергин», стали главной уликой против него в деле О'Коннора. «Меня тошнит от того, что мы были так чертовски наивны. Я, номер один».

Чтобы помешать правительству, он хотел, чтобы все члены семьи были предупреждены, что неосторожные слова будут жестоко наказаны. «И отныне, — сказал он, — я говорю вам, что если парень только упомянет «Ла» или захочет сказать «Ла, ла, ла, ла». Он просто скажет «Ла», парень, я задушу этого хуесоса. Понимаете, о чем я? Ему не нужно говорить «Коза Ностра», просто «Ла», и они уходят».

Несколько минут спустя Готти, казалось, забеспокоился, что его продолжающийся судебный процесс и возможный приговор могут подтолкнуть диссидентов в семье. На самом деле у него был рапорт о нелояльности одного солдата. Не называя виновного, Готти предложил решение для любого, кто бросит ему вызов. «И его надо выпороть! Потому что он получит то же самое, по той же причине, что и Джелли Белли. Вы хотите бросить вызов администрации? Что ж, мы примем вызов. А ты уйдешь, ублюдок». (Джелли Белли — это отсылка к 300-фунтовому солдату Гамбино Луису ДиБоно, который был застрелен в своей машине, припаркованной в подземном гараже Всемирного торгового центра).

В зимние месяцы встречи в квартире Чирелли были для Готти заметно комфортнее и удобнее, чем прогулки по морозным улицам. Но в середине января Готти получил намек на то, что уютная квартира могла быть обнаружена правительством. Очевидно, тревога была вызвана тем, что прокуроры Южного и Восточного округов вели в отношении Готти дублирующие друг друга и конкурирующие расследования. Уолтер Мак, федеральный прокурор Южного округа Манхэттена, расследовал убийства Кастеллано-Билотти в стейк-хаусе «Спаркс». Неохотно свидетелем перед большим жюри выступил Джимми Браун Фаилла, капо Гамбино, который ждал Кастеллано в ресторане в ночь убийства. После заседания большого жюри Фаилла сообщил Готти, что его спрашивали, встречался ли он когда-нибудь с Готти и где. Этот вопрос о местах встреч, хотя и не касался конкретно квартиры, был тревожным сигналом, который помог убедить Готти отказаться от использования квартиры.

Вопрос о местах встреч продемонстрировал отсутствие сотрудничества и связи между отдельными правоохранительными органами, расследующими дело Готти. В ФБР и прокуратуре Восточного округа лишь небольшое число людей знало о прорыве жучка в квартире Чирелли. Поскольку ФБР и Восточный округ скрывали информацию от Южного округа, вопросы Уолтера Мака к Фаилле могли случайно навести Готти на мысль о том, что за квартирой ведется наблюдение.

Хотя Готти избегал квартиры Чирелли, Эндрю Малони, прокурор Восточного округа, и Брюс Моу, глава Отряда Гамбино, были уверены, что Готти уже уговорил себя на железный приговор. После четырех лет поисков дымящегося пистолета, чтобы поймать Готти, Малони считал, что получил громогласную пушку.

На роль главного обвинителя, который должен был выстроить судебное дело, Мэлони выбрал Джона Глисона, помощника Дайаны Джакалоне на процессе по делу РИКО в 1986 году, на котором Готти был оправдан. Джакалоне покинула офис, но Глисон из неопытного новичка превратился в превосходного адвоката. Квазинезависимые федеральные ударные группы по борьбе с организованной преступностью были постепенно свернуты к 1990 году, и Малони, полностью контролируя все обвинения против мафии, поручил Глисону возглавить отдел по борьбе с Козой Ностра. Худощавый, в черепаховых очках и с академической внешностью, Глисон добился ряда обвинительных приговоров по делам мафии, которые произвели впечатление на адвокатов мафии. За его быстрый ум, юридические навыки и лаконичные выводы адвокаты оппозиции прозвали Глисона «иезуитом». Перспектива предъявить обвинения и осудить Готти давала 37-летнему Глисону редкий второй шанс искупить вину за предыдущие судебные неудачи Восточного округа с Готти и его яростно сопротивляющимися адвокатами.

Вооружившись записями пяти важнейших встреч в квартире Чирелли и нескольких прослушиваемых конференций в коридоре здания Рэйвенит, Глисон должен был собрать видео- и фотоматериалы ФБР и свидетелей, чтобы дополнить доказательства и вписать их в логический контекст. Тем временем летом и осенью 1990 года Мэлони вел борьбу на другом фронте: в вечной юридической трясине и соперничестве с прокуратурой Южного округа. Малони считал, что в 1987 году он договорился с Рудольфом Джулиани о том, что Восточный округ в Бруклине будет вести дело Готти по РИКО, а Южный округ в Манхэттене займется убийствами Кастеллано и Билотти. В соответствии со Статутом наемного убийцы, прокурор США Отто Обермайер, сменивший Джулиани, все еще добивался федерального обвинения по убийствам Спаркса совместно с окружным прокурором Манхэттена Робертом Моргентау.

После предварительных размышлений Малони о том, какое дело — об убийстве или о РИКО — должно рассматриваться первым, Обермайер и Моргентау предложили другой план. Они предложили объединить оба дела в один широкий процесс по РИКО на Манхэттене, в Южном округе. Они утверждали, что юрисдикция Южного округа более обоснована, поскольку пленки с записью из здания «Рэйвенит» были получены на Манхэттене, а самое шокирующее преступление — убийство Кастеллано — произошло в этом районе.

«После того как мы составили сильное дело по РИКО, — жаловался Мэлони, — я изложил Южному округу наши факты. Мы не хотели включать дело об убийстве Кастеллано в обвинительное заключение по РИКО: оно не было настолько сильным. Но ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Обермайер и Моргентау внезапно захотели получить всю энчиладу. Им нужна была главная часть дела — часть, связанная с РИКО».

Спор мог быть разрешен только руководством Министерства юстиции, и в ноябре 1990 года враждующие округа обсудили этот вопрос перед своим начальством в Вашингтоне. Обермайера сопровождал уважаемый Моргентау — бывший прокурор Южного округа в течение десяти лет, чье мнение могло повлиять на вашингтонскую бюрократию. Моргентау поддержал основные положения Обермайера о том, что судьи Южного округа обладают более высокой квалификацией, чем те, что находятся за рекой, в Бруклине, и меньше шансов, что на них будут давить воинственные адвокаты, которых Готти наверняка найдет. Еще одним слабым местом Восточного округа, по мнению Моргентау и Обермайера, был уязвимый состав присяжных. Готти и семья Гамбино имели опыт попыток подкупа или запугивания присяжных.

В качестве опровержения Мэлони возразил, что два здания суда находятся всего в миле друг от друга. «Готти может с такой же легкостью найти способ замять дело как на Манхэттене, так и в Бруклине», — заявил Малони руководителям Министерства юстиции. Подчеркнув, что его ведомство подготовило все дело РИКО — суть предъявленного обвинения, — он разгневался. «Какой наглостью обладают эти люди, которые приходят и требуют чужой работы!»

Готовясь к критике Обермайера и Моргентау в адрес присяжных Восточного округа, Джон Глисон разработал формулу, позволяющую предотвратить фальсификацию присяжных. Ученый прокурор составил подробную анкету для потенциальных присяжных, которая должна была исключить всех, кто хоть отдаленно связан с мафией или поддается ее уговорам. Кроме того, обвинение будет ходатайствовать о том, чтобы присяжные были изолированы на все время процесса, охранялись маршалами США и, следовательно, были недоступны для наемников Готти.

Две недели спустя Малони позвонил в 8 утра в свой дом в округе Вестчестер Роберт С. Мюллер III, руководитель уголовного отдела Министерства юстиции. «Мы едем с вами, ребята», — сказал Мюллер. Это был «зеленый свет» для Восточного округа, хотя Мюллер хотел, чтобы Малони включил в обвинительное заключение убийства Кастеллано-Билотти, предоставил большую долю кредита Южному округу и разрешил его прокурорам участвовать в судебном процессе.

Размышляя о юрисдикционных распрях, Мэлони считает, что на решения Министерства юстиции повлияла закулисная поддержка со стороны осведомленных агентов ФБР. Убедительная презентация Глисоном своей стратегии осуждения Готти и планов по обеспечению безопасности присяжных помогла одержать победу. В частном порядке Малони сказал помощникам, что подал бы в отставку, если бы процесс по делу РИКО был передан в Южный округ.

Однако Малони с сомнением отнесся к включению убийств Спаркса в обвинительное заключение. Прямые улики против Готти были в лучшем случае скудными, а расследование полицейского департамента Мэлони оценил как полное дыр. Южный округ полагался в основном на косвенные улики и двух свидетелей. Прохожий утверждал, что видел Готти на тротуаре неподалеку от места убийства, который смотрел на часы и заглядывал в ресторан. Это было ночное опознание, которое, как опасался Мэлоуни, будет уничтожено адвокатами защиты. Вторым свидетелем был Филип Леонетти, главарь мафии Филадельфии, который должен был дать показания, что Готти признался ему в том, что он организовал убийство Кастеллано. Но Малони сомневался, что неподтвержденных показаний Леонетти, который заключил с правительством сделку о снисхождении, будет достаточно для того, чтобы связать Готти с преступлением.

Более того, защита, несомненно, устроила бы настоящий скандал с записанным на пленку заявлением Готти в квартире Чирелли о том, что полиция убила Кастеллано. Малони расценил трескотню Готти об убийствах как нелепую шутку, но они могли бы дать присяжным повод не признать его виновным по этому пункту и тем самым испортить все дело РИКО. Убийству Кастеллано не место в обвинительном заключении. Но мы вынуждены включить его по бюрократическим причинам. Такова цена, которую мы должны заплатить Вашингтону за получение юрисдикции», — рассуждал Мэлони.

Гордый офис Южного округа отклонил предложение Мэлони о младшем партнерстве в судебном процессе по делу РИКО в зале суда Бруклина. Расчистив заросли юрисдикции, Глисон в ноябре 1990 года добился опечатанного обвинительного заключения против всего режима Гамбино — Джона Готти, Сальваторе Гравано и Фрэнка Локасио. Хотя Готти выглядел спокойным и невозмутимым во время своих дневных деловых и ночных светских мероприятий, к осени 1990 года он уже знал о неизбежности столкновения с правительством. Достаточно было взять в руки газету или включить телевизор, чтобы узнать о том, что борьба за территорию между прокурорами улажена. Утечки новостей предупреждали, что против него будет выдвинуто множество новых обвинений. Брюс Катлер смело заявил в ноябре: «Мы готовы к ним», признавая, что назревает еще одна разборка.

Брюс Моу хотел, чтобы трио главарей Гамбино было схвачено в ходе одновременных рейдов, как только им будут предъявлены обвинения. Однако сообщения в прессе внесли заминку в план Моу. Не зная, кто еще может быть обвинен вместе с ним, Готти приказал Гравано скрыться. Готти недавно повысил Сэмми Быка до младшего босса и перевел Локасио в консильери. Таким образом, независимо от того, предъявят ли Гравано обвинение или нет, он мог свободно контролировать семью, в то время как Готти почти наверняка окажется за решеткой без права внесения залога в ожидании суда. Следуя приказу, Гравано отрастил бороду и спрятался в доме отдыха своего тестя в горах Поконо, а затем на юге Флориды. Прошло несколько недель, но ничего не происходило, и расслабившийся Готти ослабил бдительность и вызвал Гравано на встречу в верхах. Она была назначена на вечер вторника, 11 декабря, в отеле Рэйвенит. После бесплодных поисков Гравано агенты ФБР, находившиеся на наблюдательном пункте в двух кварталах от «Рэйвенит», увидели его входящим в клуб около шести часов вечера. Несколько минут спустя Готти подъехал на своем «Мерседесе», и по рации Моу дал сигнал Джорджу Габриэлю, агенту по делу Готти, задержать обвиняемых лидеров Гамбино в ходе одного рейда.

Около тридцати бойцов и подражателей Гамбино находились в клубе и на улице на тротуаре, когда агенты ворвались внутрь, готовые защелкнуть наручники на Готти и двух его высших генералах. Телохранители и истуканы Готти зароптали, но не оказали никакого сопротивления, когда Габриэль зачитал обвиняемым их права Миранды. По-прежнему демонстрируя свою власть и бесцеремонность, Готти приказал Норманну Дюпону, клубному гувернеру, налить чашки эспрессо с добавлением анисета для него и двух других арестованных шишек. Моу прибыл в тот момент, когда Готти, сидя за своим обычным столиком, бесстрастно потягивал кофе. Сняв трубку клубного телефона, Моу позвонил Льюису Шилиро, руководителю ФБР по борьбе с организованной преступностью в нью-йоркской штаб-квартире бюро. «Я в «Рэйвенит, — как можно спокойнее сообщил Моу. — Мы только что арестовали Готти и его приятелей Гравано и Локасио. Все в порядке».

Трое владык Гамбино, руки которых были закованы в наручники, по отдельности были посажены в ожидающие их машины отрядом агентов и детективов для короткой поездки в штаб-квартиру ФБР, где они будут зарегистрированы и сдадут отпечатки пальцев. Как обычно, Готти доминировал на модной сцене. Облаченный в темное кашемировое пальто, с ярким желтым шарфом, развевающимся вокруг шеи, Готти безмятежно улыбался, направляясь в тюремную камеру. Согнувшись, пузатый консильери Фрэнки Локасио демонстрировал свою ярость, ругаясь и хмурясь на агентов, когда его уводили. Одетый в свою обычную строгую рабочую одежду — джинсы, белую футболку и кожаную ветровку — младший босс Сальваторе Гравано не делал никаких попыток оказать вызывающее сопротивление. Однако из всех троих только Бык Сэмми выглядел потрясенным, подавленным и удрученным.

37. «Я хочу сменить правительство»

На следующее утро после ареста лидеры «большой тройки» Гамбино, выглядевшие изможденными и невыспавшимися, впервые осознали масштаб выдвинутых против них обвинений. На совместном судебном заседании Готти и его сообщникам Гравано и Локасио были предъявлены обвинения в качестве руководителей мафиозного предприятия и по целому ряду тринадцати пунктов РИКО, включая убийство, заговор с целью совершения трех убийств, незаконные азартные игры, ростовщичество, препятствование правосудию и уклонение от уплаты налогов. Одному Готти было предъявлено самое сенсационное обвинение — участие в убийствах Кастеллано и Билотти.

Десять дней спустя все трое испытали настоящий шок: стало известно, что их частные разговоры в квартире Нетти Чирелли были записаны ФБР. На закрытом для публики слушании Джон Глисон потребовал отказать им в освобождении под залог как особо опасным и рискованным обвиняемым. Чтобы подкрепить свою точку зрения, Глисон воспроизвел фрагменты записей, на которых Готти рассказывает о причинах, побудивших его санкционировать убийства трех членов Гамбино — Роберта ДиБернардо, Луиса ДиБоно и Либорио Милито. Эти зловещие разговоры дали судье федерального окружного суда И. Лео Глассеру достаточно оснований для того, чтобы распорядиться о заключении этих трех человек под стражу без права внесения залога на время судебного разбирательства.

Одной из таких записей была длинная беседа между Готти и Локасио 12 декабря 1989 года. Она ошеломила Сэмми Быка. Он услышал, как Готти презирает его за то, что тот процветает за счет афер в строительной отрасли, и поносит его за то, что он создает свои собственные силовые базы для соперничающей мафии. Еще более зловещими для шансов Сэмми на оправдание стали высказывания Готти, возлагавшего вину за множество убийств только на него: якобы убийства были совершены для разрешения финансовых споров Сэмми с партнерами по мафиозному бизнесу.

Вскоре последовал еще один удар по защите, когда судья Глассер дисквалифицировал Брюса Катлера как судебного адвоката Готти и Джеральда Шаргеля как адвоката Гравано. Подслушанные разговоры между адвокатами и Готти в коридоре за клубом «Рэйвенит» дали Глисону, упорному прокурору, основание отстранить их по причине конфликта интересов.

Другие записи указывали на то, что Готти тайно выплачивал этим двум адвокатам гонорары за защиту нескольких клиентов семьи Гамбино, тем самым, по словам прокурора, делая их «домашними адвокатами» мафии. Готти также намекнул на то, что он осуществлял платежи «из-под стола». «Если они [власти] хотят по-настоящему разбить яйца Брюсу Катлеру, то что он получил от меня, — сказал Готти Фрэнку Локасио. — Я заплатил налог с тридцати шести тысяч. Что я мог ему заплатить?»

Судья Глассер постановил, что расшифрованные разговоры между Готти и адвокатами, а также упоминания Катлера и Шаргеля на пленках превратили их в потенциальных свидетелей. Он заявил, что адвокаты скомпрометировали себя, обвиняя в препятствовании правосудию, которое было частью обвинительного заключения. Устранение адвокатов Глассером расстроило Гравано больше, чем Готти. В 1986 году Шаргель, адвокат многих мафиози, добился для Гравано оправдательного приговора по делу об уклонении от уплаты налогов на миллион долларов. Глубоко веря в мастерство Шаргеля, Гравано очень рассчитывал на то, что выбранный им адвокат вытащит его из тупика РИКО.

Полагая, что их шансы победить обвинения ничтожны, Гравано впал в отчаяние и задумал побег из камеры на одиннадцатом этаже федерального исправительного центра Метрополитен (MCC) в Нижнем Манхэттене. Он решил, что сбежать из тюрьмы будет проще, чем из исправительного учреждения строгого режима. Его план заключался в том, чтобы подкупить охранников, чтобы они пронесли веревки, и с помощью сообщников снаружи спуститься через окно. Готти отнесся к этой идее как к слишком безрассудной: он не хотел спускаться с одиннадцати этажей на веревке. У него был другой маршрут побега. «Где-нибудь по дороге, — сказал он Гравано, — мы соберем 4 или 5 миллионов долларов, подкупим президента и получим помилование». Он напомнил Гравано о том, что Джимми Хоффа, коррумпированный и мафиозный президент профсоюза рабочих, проделал подобный трюк. В 1971 году длительный срок заключения Хоффы был смягчен после того, как он организовал пожертвования и политическую поддержку для кампании по переизбранию президента Никсона. Гравано решил, что «окно — это лучший шанс», чем рассчитывать на президентское помилование или смягчение приговора, но он не смог преодолеть вето Готти. Находясь в одной камере, оба гангстера отдалялись друг от друга. Гравано служил в армии, и ему были неприятны непатриотичные высказывания Готти во время войны в Персидском заливе в 1991 году. Смотря телевизионные новости в МКЦ, Готти сказал, что в отместку за кампанию правительства против него и мафии он надеется, что Америка будет побеждена Ираком.

Гравано также размышлял о том, что Готти пренебрежительно отозвался о нем за его спиной на записи встречи с Локасио. Он считал себя беспрекословным, преданным консильери и подчиненным Готти. Хотя он передавал Готти около 2 миллионов долларов в год из своих незаконных доходов, записи раскрывали обиду и ревность Готти к Гравано. За десять месяцев, проведенных в тесном помещении, Сэмми все больше разочаровывался в Готти, ежедневно выслушивая его кривляния и самовосхваление. Он был убежден, что Готти разрабатывает стратегию спасения себя, направляя адвокатов защиты, чтобы те на суде намекнули, что на самом деле за чередой убийств и других преступлений стоит Гравано, а не Готти. По указанию Готти новая команда адвокатов держала Гравано в неведении относительно важнейших улик обвинения. Он не разрешил Гравано и Локасио прослушивать записи обвинения, читать стенограммы или встречаться наедине со своими адвокатами. Наконец, Готти отклонил просьбу Гравано о раздельном судебном разбирательстве как лучшую надежду на то, что один из них сможет победить и быть освобожденным, чтобы сохранить семью Гамбино. По словам Гравано, Готти предложил эгоистическую причину для отказа от раздельного судебного разбирательства. «Теперь дело не во мне, — сказал Готти Гравано во время тет-а-тет в блоке камеры. — Все должно быть направлено на спасение Козы Ностра, которая и есть Джон Готти. Коза Ностра нуждается в Джоне Готти. У тебя с этим проблемы?»

У Сэмми действительно были с этим проблемы. Он и Локасио обижались на унизительное отношение Готти к ним, и они сговорились о том, что предпримут, если каким-то чудом победят выдвинутые против них обвинения. «В какой-то момент мы с Фрэнки договорились убить Джона», — вспоминал Гравано. Ранней осенью 1991 года шурин Гравано Эдвард Гарафола, посетивший тюрьму, подкинул Сэмми Быку радикальное решение. Гарафола предложил, чтобы Гравано дезертировал и стал сотрудничающим свидетелем правительства.

Предать или быть преданным — таков был выбор Сэмми Быка. Корыстные интересы Гравано были очевидны. Он дезертировал из мафии. «Мне все это было противно», — позже признался он, заявив, что больше не мог терпеть высокомерие Готти и подчиняться строгостям Козы Ностра.

Через свою жену Дебру Гравано отправил сообщение Фрэнку Сперо и Мэтью Трикорико, агентам ФБР из «Отряда Гамбино», которые занимались его расследованием в течение нескольких лет. От Дебры изумленные агенты узнали, что Сэмми хочет обсудить сделку. Однажды в октябре, после обычного предварительного слушания в суде в Бруклине, Гравано провели через задние коридоры на конфиденциальную встречу. Там его ждали прокурор Джон Глисон и сотрудник ФБР Брюс Моу. «Я хочу сменить правительство», — спокойно сказал Гравано.

Изучив Гравано за одиннадцать месяцев досудебных заседаний, прокуроры и агенты оценили его как мафиози, которого, скорее всего, не удастся поймать. «Он самый жесткий парень в зале суда, — подумал Глисон. — У него гангстерская манера поведения. Он выглядит более устрашающе и грозно, чем кто-либо другой». Если бы Глисон ставил на перебежчика, он бы выбрал Фрэнка Локасио как наиболее уязвимого. Когда судья отказался временно отпустить его под залог, чтобы навестить тяжелобольную мать, у Локасио на глаза навернулись слезы. «Он ведет себя не как умник, а как обычный человек», — признал Глисон.

Соглашение о сотрудничестве, предложенное Глисоном, обязывало Гравано раскрыть всю свою криминальную историю и все свои знания о преступлениях, совершенных мафиози из семьи Гамбино и других семей. Самое главное — он должен был выступить в качестве главного свидетеля против своих бывших товарищей по иерархии, Готти и Локасио. В награду Глисон пообещал, что в обмен на признание вины по смягченному пункту обвинения РИКО и его помощь в осуждении главарей мафии правительство порекомендует ему максимальный срок заключения в двадцать лет; ранее ему грозил пожизненный срок по РИКО без права досрочного освобождения. Гравано хотел получить еще более короткий срок, но Глисон не стал уступать. Перебежчик выторговал одну уступку: его обязательное использование в качестве свидетеля на мафиозных процессах ограничивалось обвинениями, полученными в течение двух лет после его дезертирства; после этого срока его нельзя было принудить к даче показаний. Он утверждал, что это положение позволит ему вести более нормальную жизнь после освобождения из тюрьмы.

Гравано также хотел получить освобождение от дачи показаний против бывших друзей из его старой бруклинской команды и против родственников. Правительство отказалось сделать эту уступку в письменном виде, но фактически предоставило ее ему; он ни разу не был вызван в качестве свидетеля обвинения против приятелей из той команды или родственников.

Новость о том, что правая рука Джона Готти дезертировал, произвела фурор на небольшое число прокуроров и агентов, допущенных к секрету. Сэмми Бык был самым высокопоставленным мафиози из всех, кто когда-либо переходил на сторону мафии и соглашался давать показания. Эндрю Малони, прокурор США, и несколько агентов, неизменно подозревавших коварного Готти, сомневались, что предложение Гравано было подлинным. «Это неслыханно, — предостерег Малони своих помощников. — Подчиненный главы крупной семьи дает показания против своего босса? Он настоящий или это какая-то подстава, которой манипулирует Готти?» Больше всего Мэлони опасался двойной подставы: Гравано выйдет на свидетельское место, откажется от всех своих инкриминируемых признаний и подорвет тщательно выстроенную структуру обвинения.

В полночь 8 ноября 1991 года Брюс Моу, Джордж Габриэль и два агента, которые следили за Гравано, Фрэнк Сперо и Мэтью Трикорико, без предупреждения прибыли в МКЦ с документами, разрешающими передачу заключенного под их опеку. «Вы хотите, чтобы мы арестовали Джона Готти?» — спросил охранник, неправильно прочитав судебные документы. «Нет. Нет, — решительно сказал встревоженный Габриэль. — Сальваторе Гравано». Менее чем через час после ухода Гравано охранник, вероятно, добивавшийся благосклонности Готти, разбудил его в камере. Новость, прошептанная на ухо Готти, была громовым раскатом: его младший босс был устранен ФБР. Полуночный перевод, знал Готти, означал только одно: Сэмми Бык стал крысой.

В ту ночь Гравано, окруженный конвоем агентов, был доставлен на «конспиративную квартиру» ФБР, в мотель на Лонг-Айленде, для предварительного допроса. На следующий день его перевезли в учебную академию ФБР в Куантико, штат Вирджиния, для подробного допроса. Глисон, Мэлони и Моу с облегчением узнали, что перебежка Гравано была подлинной, а не дьявольской ловушкой Готти. Проследив за своей жизнью в преступном мире, Гравано раскрыл множество жестоких преступлений, которые в противном случае остались бы нераскрытыми. Он также предупредил их о текущих сделках и деятельности мафии. Обвиненный в трех убийствах, Гравано ошеломил своих допрашиваемых, признавшись в участии в шестнадцати других, все из которых так и не были раскрыты. Утверждая, что он нажал на курок только в одном из девятнадцати мафиозных разборок, Гравано оправдывался тем, что он был наблюдателем, а не серийным убийцей. «Иногда я был стрелком. Иногда я подстраховывал. Иногда я подставлял парня. Иногда я просто говорил об этом».

Центральным событием его откровений стала казнь Пола Кастеллано и Томми Билотти возле стейк-хауса «Спаркс». Гравано не был причастен к двойному убийству, но, тем не менее, он рассказал подробности заговора, планирования и личности команды убийц. Его дознаватели были поражены, узнав, что он и Готти были на месте преступления, сидели в припаркованной машине и наблюдали за разворачивающейся драмой убийства. Более того, он представил радикально иную версию убийства, чем та, которую обвинение собрало для суда.

«Вы все неправильно поняли, — сказал Гравано Глисону. — Мы не выходили из машины». Стоять на улице было бы слишком опасно, добавил Гравано, потому что Кастеллано мог узнать их и убежать, прежде чем его настигнут убийцы. Изображение Гравано на месте убийства дисквалифицировало таинственного свидетеля, который был готов дать показания о том, что заметил Готти на тротуаре возле Спаркса. Основываясь на показаниях Гравано, прокуроры предположили, что свидетель честно опознал одного из реальных стрелков, Винсента «Винни» Артузо, который был похож на Готти физически.

Помимо убийств Спаркса, Гравано из первых рук рассказал о захвате власти Готти и его действиях в качестве босса семьи Гамбино на протяжении пяти лет. Его показания укрепили краеугольное обвинение в том, что Готти был императором предприятия РИКО. Еще одним подарком для обвинения и ФБР стало раскрытие Гравано информации о подтасовке присяжных в Бруклине во время первого суда над Готти по делу РИКО и его оправдательного приговора в 1986 году. Он представил полную картину того, как с помощью банды Westies он передал взятку в 60 000 долларов одному из присяжных по делу, которое вела Диана Джакалоне.

Проницательное знание быком Сэмми ранее неизвестных деталей потребовало радикальных изменений в первоначальном сценарии судебного разбирательства, предложенном обвинением. В качестве главного обвинителя Глисон провел два суматошных месяца, перестраивая план действий, чтобы убедить присяжных осудить Джона Готти. Чтобы расслабиться во время бесчисленных дебрифингов в Квантико, мачо, но гиперстеник Гравано ежедневно пробегал по три-пять миль трусцой и сражался на боксерском ринге с более молодыми и сильными агентами ФБР.

С первого дня — с начала отбора присяжных в январе 1992 года — личность Готти доминировала в атмосфере зала суда. Его репутация главного гангстера Америки и самого разыскиваемого Министерством юстиции мафиози привлекла к этому событию всю национальную и международную прессу. Это был четвертый судебный процесс над Готти за последние пять лет. Ставки были высоки. Оправдательный приговор стал бы деморализующим поражением для правительства, укрепил бы репутацию «тефлонового дона» как непобедимого и, возможно, навсегда оградил бы его от дальнейших преследований.

Джон Готти, конечно же, демонстративно показал свое высокомерие и презрение к оппонентам. Он вызывающе смотрел на судью Глассера, как бы желая мысленно расстроить и запугать его. Вне присутствия присяжных, слышимым на сцене шепотом, он изрыгал ругательства в адрес обвинителей. Во время одного из перерывов Питер Боулз, репортер газеты Newsday, услышал, как он назвал судью и прокуроров «педиками» с «немытыми волосами». Устремив взгляд на Глисона, он прошептал, что прокурор ведет против него «вендетту», и пробормотал Локасио, что Глисон одержим им и не может сосредоточиться ни на ком другом. «Я его единственный обвиняемый. Он просыпается утром и говорит жене: «Привет, Джон»». Часто, когда Глисон проходил рядом со столом защиты, Готти рычал: «Твоя жена — наркоманка» — абсурдный намек на жену Глисона, медсестру, которая, предположительно, имела доступ к наркотикам во время своей работы.

Другого прокурора, Джеймса Оренштейна, Готти назвал «христоубийцей», очевидно, потому, что тот был евреем. В других случаях Готти открыто называл агента ФБР «гребаным мешком с отбросами», а Мэлони — «гребаным бездельником». В совершенно неуместной литературной метафоре он указал на хорошо сложенного, мускулистого агента Джорджа Габриэля, высмеяв его как «Маленького лорда Фаунтлероя».

Глассер, бывший декан Бруклинского юридического факультета, считающийся справедливым и твердым судьей, положил конец шуткам, которые Готти и его адвокаты устраивали на предыдущих процессах. Судья предупредил, что если Готти еще раз проявит несдержанность, то его удалят из зала суда и заставят наблюдать за ходом процесса по закрытому телевидению. На этом выходки Готти в зале суда закончились.

Вместо Брюса Катлера в зале суда появился Альберт Кригер, уважаемый судебный адвокат из Майами, бывший президент Национальной ассоциации адвокатов по уголовным делам. Высокий лысый Кригер, похожий на актера Юла Бриннера, был виртуозным перекрестным допросом, но его общительность раздражала Готти. Заметив, как Кригер болтает в перерыве с Малони, Готти властно приказал адвокату прекратить беседу с противником. «Мне лучше прекратить это, иначе я окажусь в багажнике машины», — сказал Кригер, подмигнув Малони.

Готти также иногда проявлял легкомыслие. Однажды днем Малони сообщил Кригеру, что Томас Гамбино, сын покойного дона Карло, только что заключил сделку с прокуратурой Манхэттена. В соглашении о признании вины по обвинению в том, что, будучи одним из главных капо Готти, он незаконно контролировал большую часть грузоперевозок в Гармент-центре, Томми согласился выплатить штраф в размере 12 миллионов долларов. Он также согласился отказаться от своих маршрутов грузоперевозок в центре. Услугой за услугу для Гамбино стало то, что он избежал дня заключения, признав себя виновным по смягченному обвинению в рэкете.

После того как Кригер шепнул Готти эту новость, адвокат вернулся к Малони с сообщением: «Передайте Малони, что я согласен на такую же сделку за 20 миллионов долларов в любое время».

Опасения, что «ломатели ног» Готти снова попытаются оказать давление на присяжных, привели к беспрецедентным мерам. Впервые в Восточном округе присяжные были изолированы на время длительного процесса и размещены в отелях. Чтобы оградить двенадцать присяжных и четырех их заместителей, чьи личности и адреса были скрыты как от обвинения, так и от защиты, была введена чрезвычайная охрана. Круглосуточно охраняемые маршалами, присяжные на время процесса не имели права видеться ни с кем, даже с родственниками, а все их телефонные разговоры отслеживались.

Каждый день фан-клуб родственников и аколитов Готти заполнял одну сторону отделанного ореховыми панелями зала суда, восхищенно глядя на него. В день начала процесса у здания суда в центре Бруклина приспешники Готти устроили пикет с плакатами «Мы любим тебя, Джон». В сопровождении демонстрантов звуковая машина выкрикивала хвалебные речи в его адрес, как будто он был кандидатом на выборах. Голливудские актеры Энтони Куинн и Микки Рурк, которые часто играют вымышленных крутых парней, и другие деятели шоу-бизнеса были приглашены свитой Готти присоединиться к его группе поддержки в качестве тонкой уловки, чтобы повлиять на присяжных. Актеры помахали Готти и пожелали ему удачи. «Нам лучше попросить Клинта Иствуда поддержать нашу сторону», — проворчал Мэлони, зная о пиар-программе, запущенной от имени Готти.

Начав свое вступительное слово, Глисон представил графическое полотно преступлений, которые, как утверждало обвинение, доказывали массовые нарушения Готти закона РИКО. Прокурор проследил основные элементы дела: роль Готти как капо; дерзкий упреждающий заговор с целью убийства Кастеллано; появление Готти в качестве босса Гамбино; убийства и другие деяния, совершенные впоследствии по его приказу. Большая часть доказательств Глисона была соткана из восьми лет электронного прослушивания, которое вели следователи штата и ФБР. Переносясь в прошлое, присяжные слышали разговоры Готти в его личном кабинете рядом с клубом «Бергин», в доме Аниелло Деллакроче и, что самое страшное для Готти, в коридоре у клуба «Рэйвенит» и в квартире миссис Чирелли.

На ранних стадиях процесса бесстрастный Готти внешне не обращал внимания на происходящее. Его заставили прослушать шесть часов инкриминирующих записей, которые проигрывались через динамики в зале суда, но он отказался надеть наушники, чтобы лучше слышать разговоры. Чтобы установить даты и доказать, кто присутствовал при подслушивании, обвинение показывало видео- и фотоснимки, на которых мафиози входили и выходили из «Рэйвенита». Иногда, когда фотографии мелькали на огромном экране, Готти отворачивался, как бы давая понять, что они не имеют для него никакого значения. Возможно, он наконец осознал, какой вред нанес ему его непреклонный приказ, согласно которому капо и важные солдаты должны были часто поклоняться ему в «Рэйвенит». Эти визиты обернулись бумерангом и теперь служили весомым доказательством того, что он — босс мафии.

Единственный раз, когда Готти полностью вышел из своего кокона, — это язвительная конфронтация с самым ожидаемым свидетелем обвинения, Сальваторе «Сэмми Быком» Гравано. Дезертирство стало для Гравано травмирующим опытом. «Когда он пришел, он был на взводе», — отметил Брюс Моу, заметив, что твердолобый Сэмми нуждался в постоянных заверениях, что прокуроры и ФБР поддержат его просьбу о снисхождении. Он сказал нам: «Долгие годы я ненавидел вас, ребята. Откуда мне знать, что вы поддержите меня и подтвердите, что я был хорошим свидетелем? «Перед тем как Гравано дал показания, Моу, Джим Фокс, комендант бюро в Нью-Йорке, и другие агенты часто встречались с ним, чтобы пообещать свою поддержку. «Мы хотели, чтобы он был спокоен и держал себя в руках и не струсил на суде», — сказал Моу.

В дни, предшествующие запланированному выступлению Гравано, листовки с фотографией лица Гравано, наложенного на тело крысы, распространялись возле здания суда и прикреплялись к деревьям и зданиям. Надпись гласила: «Эпитома крысы, которая лжет: Сэмми-лжец Гравано». Для своего дебюта в качестве свидетеля Гравано отказался от привычного стиля повседневной рабочей одежды и каждый день приходил в суд, одетый, почти подражая высокой моде Готти, в хорошо сшитые консервативные двубортные костюмы и соответствующие аксессуары. Не рискуя безопасностью своего исключительного свидетеля, правительство оцепило зал суда грозными маршалами США. В первом ряду скамеек, прямо перед группой поддержки Готти, ФБР разместило корпус мускулистых, подстриженных агентов из группы спецназа.

Гравано давал показания в течение девяти дней и был главным свидетелем процесса. Сидя в дюжине футов от стола защиты, он и Готти провели несколько дуэлей взглядов, причем Гравано не моргал и не выглядел встревоженным. Отвечая на сердечные вопросы Глисона, Гравано признался в целом ряде чудовищных преступлений, завершившихся его участием в девятнадцати убийствах, десять из которых произошли во времена Готти как босса Гамбино. Его описание планирования и обоснования казни Пола Кастеллано, а также убедительная поминутная реконструкция убийств в окрестностях Спаркса стали самыми весомыми аргументами в пользу этого конкретного обвинения.

Нелепые рассуждения Готти на одной из записей, сделанных в квартире Чирелли, о том, что полиция должна была убить Кастеллано, стали самым сильным аргументом защиты, оправдывающим его в убийстве Большого Пола. Гравано, присутствовавший в квартире, когда Готти сделал это замечание, отверг его как ложь, внутреннюю шутку. «Когда он говорит, что это сделали копы, скорее всего, копы, он делает выражение лица, двигает руками, ухмыляется», — свидетельствовал Гравано.

На большинстве процессов по делам мафии обвинители прибегают к помощи агентов и детективов, чтобы истолковать значение эзотерических выражений мафии, подсмотренных у жучков. Бык Сэмми был более убедительным свидетелем-экспертом, чем любой агент или коп, когда дело доходило до расшифровки мафиозного жаргона и странных высказываний Готти. Благодаря Гравано обвинение предложило присяжным бесценный учебник по обычаям и традициям Козы Ностра. Субординация семьи Гамбино, движение денег к Готти, причины действий Готти и мотивы пяти убийств, заказанных Готти, были подробно разъяснены Гравано.

Пока Сэмми невозмутимо сидел на свидетельской трибуне, вокруг него царило напряжение. Две женщины пытались прорваться мимо охранников у входа в суд, крича, что он скрывает свои преступления. «Убийца! Я хочу плюнуть ему в лицо», — кричала одна из них, сумев добраться до двери зала суда. Позже она заявила журналистам, что Гравано причастен к убийству двух ее сыновей. Бомбовые удары стали почти обычным делом, и трижды приходилось эвакуировать все здание суда. Судья Глассер также не был застрахован от атмосферы злобы. После получения угроз убийства он был взят под круглосуточную охрану.

В течение пяти дней Гравано подвергался язвительным, скорострельным допросам Альберта Кригера, адвоката Готти, и Энтони Кардинале, проворного адвоката, представлявшего интересы Фрэнка Локасио. С помощью колких вопросов они пытались подорвать Гравано, намекая на то, что он подставляет Готти в преступлениях, которые сам совершил без ведома Готти. Кригер и Кардинале обрушились на Сэмми Быка как на «маленького человечка, полного зла», «змею» без совести. Кригер добивался от него признания, что единственный способ получить амнистию за преступления, совершенные им на протяжении всей жизни, — это преподнести правительству «голову Готти на серебряном блюде».

Не растерявшись, Гравано признался, что хотел избежать остатка жизни в тюрьме. «Я хотел перевернуть свою жизнь, и частью этого было рассказать правду обо всем своем образе жизни», — ответил он, отражая нападки защиты. Несмотря на ловкие попытки, адвокатам не удалось уязвить Гравано, выявив вопиющие несоответствия или откровенную ложь на любом этапе его показаний. Убедительный свидетель, он придал глубину и без того мощной версии обвинения, основанной на записях.

Чем дольше Гравано давал показания, тем больше ослабевало самообладание Готти. Он реже улыбался своим сторонникам и был заметно раздражен в шепотных разговорах с собственными адвокатами. Защита вызвала только одного свидетеля — налогового адвоката, который утверждал, что Готти был освобожден от подачи деклараций в Налоговую службу, поскольку находился под следствием за предполагаемые преступления. Мнение адвоката было явно ошибочным, и в ходе перекрестного допроса его показания были признаны бесполезными. В остальном защита полагалась на перекрестный допрос, чтобы опровергнуть другие пункты обвинения. Судья Глассер отказался разрешить защите вызвать нескольких свидетелей, чтобы оспорить слуховую достоверность пленок «Рэйвенита» и поставить под сомнение психическую устойчивость Гравано. Постановления Глассера о том, что свидетели не являются экспертами, вызвали бурный протест со стороны адвоката защиты Кардинале. Шквал пламенных возражений адвоката вызвал сияние на лице Готти. Он тепло пожал Кардинале руку, довольный тем, что хотя бы один из его адвокатов борется с авторитетом судьи и бросает ему вызов.

В своих выступлениях обе стороны сосредоточились на двух столпах дела — пленках и Гравано. Кригер и Кардинале пытались свести к минимуму записи как разговоры, вырванные из контекста, оправдывая язык Готти как гиперболическую игру, преувеличенный уличный разговор с грубыми людьми и азартными игроками — не комментарии босса мафии, санкционирующего убийства или говорящего о преступлениях. Если убийства и имели место, утверждали адвокаты, то их совершил главный свидетель обвинения Сэмми Гравано. От имени Локасио Кардинале утверждал, что одного его присутствия при разговорах, когда он не произносил ни слова, недостаточно для обвинения его в преступлениях РИКО. Оба адвоката обрушились на Гравано как на сочинителя небылиц, чтобы возвеличить свою значимость как свидетеля и добиться помилования. Большинству наблюдателей эта стратегия показалась слабой. Как они ни старались, адвокатам не удалось обвинить Гравано, а голос Готти звучал на записях кристально чисто.

В своем выступлении Глисон сосредоточился на двух аргументах. Он заявил, что присяжные могли бы найти неопровержимые доказательства для вынесения обвинительного приговора по каждому пункту, основываясь только на показаниях Гравано или только на записях. По сути, обвинение подтвердило то, что обещал доказать Эндрю Малони в своей вступительной речи: «Это дело босса мафии, которого свалили его собственные слова, его собственная правая рука [Гравано]».

Прослушав записи и показания свидетелей в течение шести недель, присяжным потребовалось всего четырнадцать часов в течение двух дней, чтобы вынести вердикт. 2 апреля 1992 года Готти был признан виновным по всем тринадцати пунктам РИКО, а Локасио был осужден по всем пунктам, кроме одного незначительного обвинения в незаконных азартных играх. Окруженный в здании суда прокурорами и агентами, которые годами трудились над уничтожением Готти, Джим Фокс, высший чиновник ФБР в Нью-Йорке, подытожил ликование правительства. «Тефлона больше нет. Дон покрылся велюром, и все обвинения остались в силе».

Два месяца спустя Готти вновь предстал перед судьей Глассером для вынесения приговора. Сложив руки и ухмыляясь, он отказался от возможности выступить перед оглашением приговора. Это не стало сюрпризом: пожизненное заключение без права на досрочное освобождение. Получив такой же приговор, Фрэнк Локасио, почти забытый обвиняемый на суде, выступил с восхвалением своего павшего лидера. «Я виновен в том, что был хорошим другом Джона Готти. Если бы на земле было больше таких людей, как Джон Готти, у нас была бы лучшая страна».

Рональд Куби, тогда двадцатисемилетний адвокат, который помогал юридической свите Готти, в тот день считал, что «Красавчик Дон» — это «классный поступок». Через несколько минут после того, как Готти выслушал приговор, Куби и другие адвокаты увидели его в камере предварительного заключения, где он переодевался из дорогого темного двубортного костюма, шелковой рубашки и желтого галстука в простой комбинезон заключенного. В дополнение к пожизненному заключению судья Глассер в порядке проформы взыскал с Готти 50 долларов на судебные расходы по оформлению документов.

«Он был совершенно расслаблен и широко улыбался», — вспоминает Куби. Первые слова, которые он произнес, были: «Этот судья знает, как сделать парню больно, выставив ему 50 долларов».

У здания суда толпа, многие из которой были членами команды охотничьего и рыболовного клуба Бергина, скандировала: «Освободите Джона Готти». Услышав приговор, протестующие устроили мини-бунт, переворачивая машины и вступая в потасовки с полицией и охранниками суда, пока их не разогнало подкрепление.

Готти был возвращен в свою камеру в МКЦ, но ненадолго. Его разбудили посреди ночи, а перед рассветом перевезли в полицейском кортеже в небольшой аэропорт в Тетерборо, штат Нью-Джерси. Джона Джозефа Готти, который ранее отказывался летать из-за страха перед авиакатастрофами, посадили на борт небольшого правительственного реактивного самолета. С закованными в кандалы руками и ногами, в окружении маршалов США, его доставили в тюрьму строгого режима в Мэрионе, штат Иллинойс, которая в то время была самой суровой тюрьмой в федеральной системе исполнения наказаний. В то утро 24 июня 1992 года его поместили в специальный изолятор, где он был «заперт» и практически до конца жизни находился в одиночной камере.

38. Горькое послесловие

Хорошие парни победили, но дорогой ценой.

Большими победителями стали оправданная команда обвинителей Восточного округа и отдел ФБР Брюса Моу — юристы и агенты, чья стратегия позволила победить Джона Готти. Если рассматривать это дело в более широком контексте, то чиновники министерства юстиции и бюро представляли поражение Готти как тяжелое психологическое потрясение не только для семьи Гамбино, но и для всей мафии. Джим Фокс, глава ФБР в Нью-Йорке, и прокурор США Эндрю Малони с радостью назвали причины возросшего беспокойства мафии. Первая: обвинительные приговоры показали, что правительство может осудить даже самого грозного крестного отца Козы Ностра. Возможно, еще более важной была причина номер два: Предательство Сэмми Быка Гравано, как были уверены чиновники, подточило самый сильный актив мафии — омерту. Став главным предателем страны, он предал огласке эффективность программы защиты свидетелей, созданной в соответствии с законом РИКО. Он доказал, что мафиози в любой точке страны могут спасти свои шкуры и начать жизнь заново, дав показания против вышестоящего лица. Отступничество всеми уважаемого Гравано, несомненно, увеличило оперативные трудности для боссов и капо, которым теперь приходилось задумываться о лояльности своих бойцов и ближайших соратников в случае обвинительного кризиса.

В то время как нью-йоркская правоохранительная аристократия публично выражала свой единодушный восторг по поводу свержения Готти, за закрытыми дверями ярость, вызванная расследованиями, испортила отношения между высокопоставленными чиновниками. В основе этого недовольства лежали последствия острой конкурентной борьбы за осуждение Готти и политики, проводимой ФБР и Мэлони.

Попадание ФБР в яблочко при прослушивании гостиной миссис Чирелли оставило отголоски недовольства в других ведомствах. Несколько самых поразительных пленок были получены в начале 1990 года во время суда над Готти на Манхэттене по обвинению в том, что он приказал застрелить Джона О'Коннора, лидера профсоюза плотников. Агенты ФБР записали разговор Готти о жизненно важных делах, касающихся офиса окружного прокурора Манхэттена Моргентау и оперативной группы по борьбе с организованной преступностью штата, возглавляемой Рональдом Голдстоком. Записи раскрыли возможную схему Готти по исправлению дела о нападении с помощью связи с присяжными. Сотрудники Моргентау и Голдстока совместно вели дело О'Коннора после нескольких лет интенсивного расследования. На одной из записей слышно, как Готти обсуждает попытку связаться с присяжным по имени «Бойл» или «Хойл», который, как считалось, был сотрудником коммунальной компании. Идея Готти заключалась в том, чтобы направить ирландских членов «Вестис» для поиска и воздействия на присяжного, который, предположительно, имел ирландское происхождение.

На другой пленке содержалась поразительная информация о том, что у Гамбино есть крот из правоохранительных органов, который шпионит для них. Из разговоров в квартире Чирелли стало ясно, что шпион сообщил мафиози о том, что офис строительной компании Сэмми Гравано в Бруклине прослушивается оперативной группой штата. Гравано в то время недавно был повышен в должности с консильери до младшего босса, и «жучок» мог открыть продуктивные области для расследования. Не менее тревожной была информация о том, что в обмен на вознаграждение «крот» передавал мафии конфиденциальную информацию о расследованиях штата и готовящихся обвинительных заключениях.

С согласия ФБР Малони, чьи федеральные прокуроры проверяли записи с квартиры Чирелли, решил скрыть эту новую информацию от Моргентау и Голдстока. Фрагменты разговора о фальсификации присяжных, решил Малони, были «слишком расплывчатыми», чтобы представлять ценность для прокуроров штата во время суда над Готти. «Им нечего было сказать о фальсификации действий присяжных или препятствовании правосудию», — утверждал Малони, на которого, по его признанию, повлияли возражения бюро против раскрытия другим ведомствам информации о существовании жучков Рэйвенита. — ФБР не доверяло офису Голдстока, потому что считало, что может произойти утечка информации», — признался позже Мэлони.

Моу согласился с Мэлони в том, что доказательств фальсификации присяжных было недостаточно. По его словам, основными задачами ФБР были успешное проведение проводов Рейвенита и выслеживание предателя, засевшего в правоохранительных органах. Федеральные чиновники были озабочены собственными приоритетами, и малейший намек во время процесса О'Коннора на то, что Готти подслушивают, мог прервать подслушивание в квартире Чирелли на ранней стадии и испортить дело РИКО, которое готовили группа Гамбино и Восточный округ.

Спустя несколько месяцев после унизительного поражения в деле О'Коннора Моргентау пришел в ярость, узнав, что ФБР утаило от него свои подозрения и доказательства возможной попытки подставить присяжных. Подкуп и запугивание присяжных были фирменным знаком Гамбино, хорошо известным прокурорам. Поэтому еще до начала процесса по делу о нападении окружной прокурор постарался предотвратить возможные подводные камни. Он и второй помощник, Барбара Джонс, взяли с Джима Фокса обещание предупредить их, если ФБР обнаружит какие-либо признаки заражения присяжных. Моргентау пошел дальше и обратился за помощью к Уильяму Уэбстеру, директору бюро. А Майкл Черкаски, главный обвинитель, думал, что получил аналогичное обязательство от Моу.

Свидетельства на пленках из квартиры Чирелли о разговоре и планах по установлению контакта с присяжными могли бы заставить Моргентау попросить об отмене судебного разбирательства. Кроме того, записи усилили бы доказательства штата, поскольку Готти говорил о сотрудничестве с «Вестис» — главный аргумент в обвинении в нападении на него.

«ФБР лгало мне, — жаловался Моргентау своим помощникам. — Они считают себя самостоятельным правительством».

Голдсток, главный прокурор штата по борьбе с организованной преступностью, чувствовал себя вдвойне обманутым молчанием ФБР и Мэлони. Они не предупредили его о потенциальной проблеме с присяжными и не сообщили, что дорогостоящее электронное прослушивание в офисе Гравано было раскрыто «кротом». Гнев Голдстока усугубляло осознание того, что он сделал все возможное, чтобы помочь Малони и ФБР в их расследовании РИКО. Его офис предоставил федеральным прокурорам записи инкриминирующих высказываний Готти в клубе «Бергин», сделанные вскоре после убийства Кастеллано и прихода Готти к власти в семье. Один из прокуроров Голдстока также постоянно работал на Малони по делу Восточного округа против Готти. «Предполагается, что мы участвуем в совместном расследовании, а они никогда не говорят нам, что у них есть информация от Рэйвенита, которая влияет на наши дела», — протестовал Голдсток. Когда я попросил у Мэлоуни объяснений, он сказал мне: «Я ни за что не извиняюсь. ФБР не хотело, чтобы вы знали об этом, и мы вам не сказали».

После того как Готти снял с О'Коннора обвинения в нападении, Голдсток с негодованием узнал о разговоре его следователя Джо Коффи за выпивкой с агентом ФБР. «Он сказал Джо: «У нас просто слюнки текут. Мы ждали, когда ты проиграешь, чтобы привлечь его к ответственности», — откровенный Малони согласился с оценкой Голдстока о конкурентных разборках за поимку Готти. «Бюро, несомненно, было радо оправдательному приговору по делу штата, — признал Мэлони. Но прокурор и ФБР остались при своем мнении, утверждая, что никаких существенных доказательств того, что союзники Готти связывались с присяжными или оказывали на них влияние в ходе судебного процесса по делу о нападении в штате, так и не появилось».

Голдсток по-прежнему убежден, что пленки Готти, которые его следователи предоставили Восточному округу, подкрепленные другими имеющимися доказательствами, могли бы осудить Тефлонового Дона по обвинению в РИКО за два или три года до того, как ФБР придумало свои жучки Рэйвенита. «Это не ревность, — настаивает Голдсток. — Это просто осознание того, что ФБР должно было сделать это самостоятельно и получить всю славу. Они не хотели, чтобы улики другого агентства стали основой для осуждения Готти».

Для Моу раскрытие шпионажа Гамбино в правоохранительных органах было первостепенной задачей. Не имея ни единой зацепки на пленках, Андрис Куринс, находчивый агент «Отряда Гамбино», выследил предателя. По скупым сведениям, полученным Куринсом из кассет, к шпионажу был каким-то образом причастен сообщник Гамбино Джордж Хельбиг. Не итальянец, Хельбиг был наемным убийцей и ростовщиком Джозефа «Джо Бутча» Коррао, капо Готти. Сконцентрировавшись на деловых связях Хельбига и записях его телефонных разговоров, Куринс раскрыл тайну.

Информатором оказался детектив по имени Уильям Пейст, работавший в разведывательном отделе полицейского департамента — элитном подразделении, координировавшем сложные мафиозные расследования с ФБР и другими агентствами. У Пейста, получившего прозвище «Пекарь» за то, что он когда-то работал шеф-поваром, было безупречное полицейское досье. После того как ему ампутировали левую ногу из-за травм, полученных в автокатастрофе, он был переведен на легкую работу в Разведывательный отдел. Страховая компания присудила Пейсту 1,345 миллиона долларов за инвалидность, но полицейское управление отклонило его требование о пенсии, не облагаемой налогом, поскольку травмы были получены, когда он был не при исполнении служебных обязанностей.

Видимо, в отместку за то, что ему отказали в пенсии и досрочном выходе на пенсию, Пейст договорился с кузеном по браку, Питером Мэвисом, о передаче конфиденциальной информации Гамбино. Детектив знал, что Мэвис, которого мучили финансовые проблемы, был клиентом ростовщиков и случайным деловым партнером Хельбига, капюшона Гамбино. Пейст имел доступ к секретной информации из полицейских и государственных мафиозных досье и был готов ее продать. Он никогда не встречался с мафиози Гамбино, передавая им информацию через Пита Мэвиса. Секреты передавались Хельбигу, который передавал их Джо Коррао, который затем передавал их Готти.

Поскольку никто из мафиози не знал его личности, Пейст чувствовал себя в безопасности. И, несмотря на то, что у него было миллионное «гнездо» от страхового возмещения, детектив продался мафии за гроши — около 20 000 долларов в течение нескольких лет. Неутомимый Куринс отследил всех участников заговора, в основном связав их по телефонным записям. В 1993 году Пейст признал себя виновным по федеральному обвинению в рэкете и получил тюремный срок в семь с половиной лет.

Приговор Пейсту стал горько-сладким финалом дела о нападении на О'Коннора. Судя по признаниям Пейста, Моргентау и Голдсток мрачно оценили весь ущерб, который он нанес их офисам, и годы расследований, которые он разрушил. На процессе по делу о нападении на О'Коннора Пейсту поручили деликатную работу по охране анонимных присяжных, и он сообщил Гамбино имя как минимум одного присяжного. Он также был ответственен за раскрытие подслушивающего жучка штата в офисе Гравано и разрушение всех надежд следователей штата на получение потенциальных улик и зацепок об операциях Гамбино. В общем, один-единственный грязный коп, возможно, помешал Моргентау и Голдстоку стать прокурорами, которые победили «Красивого Дона».

Даже в жестко дисциплинированном ФБР царили разногласия из-за славы и финансовых выгод, полученных в результате громкого расследования деятельности семьи Гамбино. В 1991 году агенты Андрис Куринс и Джозеф О'Брайен подали в отставку на фоне фурора, вызванного их книгой «Босс боссов», в которой рассказывалось о расследовании деятельности Пола Кастеллано, Джона Готти и других влиятельных лиц Гамбино. Агенты писали о тактике ведения расследований и публиковали выдержки из «жучков», которые, по мнению сотрудников бюро, были несанкционированными, поскольку записи никогда не представлялись в качестве судебных доказательств. Разгневанные агенты и чиновники обвиняли Куринса и О'Брайена в том, что они якобы придумывают инциденты, преувеличивают свои собственные подвиги и присваивают себе достижения других следователей. В книге были подробности сексуальной жизни Кастеллано, которые по закону должны были быть исключены из файлов ФБР, что еще больше смутило руководство бюро. Основным вопросом в этом споре был священный принцип ФБР: агенты не должны извлекать выгоду из конфиденциальных доказательств, полученных во время работы на правительство. По сообщениям, Куринс и О'Брайен рассчитывали разделить между собой 1 миллион долларов в виде гонораров и прав на экранизацию.

«То, что они сделали, лично мне и практически каждому агенту на борту отвратительно, — заявил тогда Джим Фокс. — Это ужасный прецедент». По словам Фокса, агенты дали мафии «учебник» по методам работы ФБР под прикрытием и наблюдения.

Оба агента в возрасте около сорока лет уволились из бюро под давлением, всего за несколько месяцев до того, как они могли бы претендовать на пенсию. О'Брайен был тем «высоким» агентом, который, как утверждает Целевая группа по борьбе с организованной преступностью штата, намеренно сорвал их попытку в июне 1983 года снять на видео, как лидеры мафии приходят и уходят с заседания Комиссии на Бауэри. До выхода книги оба агента были высоко оценены, а О'Брайен получил награду генерального прокурора за выдающиеся заслуги, в основном за работу в расследовании дела Кастеллано.

Спустя годы, защищая подлинность книги, О'Брайен отрицал, что в ней содержится секретная информация, которая помогла мафии. На вопрос, не преувеличена ли их с Куринсом роль в предъявлении обвинений Кастеллано и другим мафиози Гамбино, он ответил: «За некоторыми исключениями, это был самый точный отчет из когда-либо написанных. Ничто не бывает на 100% точным».

Бык Сэмми также стал героем книги о жестокости и браваде в семье Гамбино. Блестящее выступление Гравано на суде над Доном вознесло его из роли второго банана мафиози до звезды, реабилитированного знаменитого гангстера. Спустя 18 месяцев после суда он предстал перед судьей Глассером, чтобы выслушать свой приговор за многочисленные убийства и рэкет. Слушание походило на ужин для дачи показаний: официальные лица соревновались, пытаясь превзойти друг друга в восхвалении вклада Гравано в работу правоохранительных органов и общества в целом. Около девяноста прокуроров и следователей написали Глассеру письма, в которых горячо хвалили Гравано.

Джон Глисон, главный обвинитель, заявив, что правительство признает «масштаб и серьезность преступного поведения Гравано», назвал его «самым значимым свидетелем в истории организованной преступности». Помимо падения Готти, Глисон приписал показаниям Гравано или просто его угрозе дать показания то, что они привели к осуждению или признанию вины как минимум тридцати семи мафиози и помощников в семье Гамбино и в других группировках. В знак признания исключительных заслуг Гравано глава ФБР Джим Фокс вручил ему личную награду, которую он вручал исключительно агентам за доблесть, — специально разработанные наручные часы с американским флагом на циферблате.

Перед оглашением приговора Глассер процитировал мнение агента ФБР, который охарактеризовал решение Гравано дать показания против Готти как «самый храбрый поступок, который я когда-либо видел». Судья, похоже, согласился с оценкой сторонников Гравано, что он превратился из беспринципного мафиози в защитника закона и порядка. «В организованной преступности никогда не было обвиняемого его масштаба, который совершил бы такой скачок с одной социальной планеты на другую», — заявил Глассер.

Договор Гравано с правительством предусматривал максимальный срок заключения в двадцать лет. Ссылаясь на «неоценимую» помощь Сэмми Быка в войне с мафией, Глассер смягчил приговор до пяти лет лишения свободы и трех лет освобождения под надзором. Мягкий срок означал, что Гравано провел еще девять месяцев в изнеженном заключении, время от времени давая показания на процессах над мафией, прежде чем его окончательно освободили. Когда официальный срок заключения закончился, Гравано, свободный человек под новым именем Джимми Моран, поселился с женой и двумя детьми в Аризоне. К моменту его перебежки «шило в кармане» Гравано — 1,5 миллиона долларов ростовщических денег, которые он имел на улицах, — были поглощены Гамбино. Он получал не менее 300 000 долларов в год только за счет этой деятельности. Правительство позволило ему сохранить 90 000 долларов из его многомиллионных активов в виде наличных и имущества и выдавало ему 1400 долларов в месяц на первоначальные расходы на жизнь.

Посчитав государственную финансовую помощь и правила безопасности слишком строгими, Гравано пробыл в Программе защиты свидетелей всего восемь месяцев, а в декабре 1995 года вышел из нее, чтобы жить самостоятельно. В 1997 году он договорился с писателем Питером Массом о написании биографии, посвященной его приключениям в мафии. Для продвижения книги «Андербосс» Гравано давал телевизионные интервью, в которых рассказывал, что не претерпел существенных изменений в своей внешности. Единственным изменением в его лице стало выпрямление дважды сломанного носа с помощью пластической хирургии. Не раскрывая своего вымышленного имени и нового места жительства, Гравано заявил, что не боится мести со стороны своих бывших товарищей. «Я не бегу от мафии», — вызывающе заявил он.

В «Андербоссе», представляющем собой санированную версию его одиссеи от хулигана до миллионера из Козы Ностра, либо предлагаются извинения за его ужасающие убийства и проступки, либо они просто отсутствуют. Сэмми винил свою дислексию в том, что она заставила его бросить школу в раннем возрасте. Он обвинял властную атмосферу Козы Ностра в своем районе Бенсонхерст в том, что она побудила его поступить на службу к мафиози. (Давая показания против своих бывших подельников по преступному сообществу, Гравано постоянно повторял одну и ту же ложную тему о том, что он стал жертвой в юности. На суде он называл себя «продуктом среды гетто», хотя Бенсонхерст его детства был вполне жизнеспособным районом среднего и рабочего класса с ухоженными улицами и аккуратными газонами, а его семья была достаточно обеспеченной, чтобы проводить каждое лето в бунгало на Лонг-Айленде. «Это было место, где мудрецы учили детей воровать, грабить и поздравляли их, когда они убивали, — утверждает Гравано. — Это гетто, насколько я понимаю»).

Он утверждал, что его выживание как созданного человека зависит от выполнения приказов, даже если они требовали убийства и предательства родственников и друзей. Раскаявшийся гангстер представлял себя полулегальным строительным подрядчиком и владельцем ресторана, реформатором мафии, пытавшимся отучить Готти от убийств и эксцессов. По версии Гравано, после пяти лет верной службы Готти он дезертировал, поняв, что босс планирует предать его на их совместном суде. После четверти века службы на него снизошло удивительное вдохновение: уважаемые мафией кодексы чести оказались фиктивными. «Все дело было в жадности и власти, — писал Гравано о своем неубедительном, запоздалом открытии этики и ценностей мафии. — В действительности это была полная шутка».

Книга принесла ему не менее 250 000 долларов — достаточный капитал для финансирования компании по строительству бассейнов в Фениксе под названием Marathon, которое он использовал в Бруклине для одной из своих мафиозных фирм по производству бетона. На протяжении многих лет Сэмми поддерживал связь с прокурором Глисоном, который готовил его к суду над Готти. Назначенный в 1994 году судьей федерального окружного суда, Глисон обычно получал телефонный звонок от Гравано около Рождества. Ни он, ни агенты ФБР, подружившиеся с Гравано, не подозревали, что у него какие-то неприятности, но в феврале 2000 года жизнь Сэмми Быка завертелась. Вместе с женой, сыном, дочерью и ее парнем он был арестован в Аризоне по обвинению в распространении наркотиков на территории штата и на федеральном уровне. Обвинительное заключение обвиняло его в том, что он был директором и финансистом группировки, которая зарабатывала около 500 000 долларов в неделю, продавая таблетки экстази, незаконного стимулятора, любимого молодыми людьми.

Вопрос о наркотиках поднимался в ходе перекрестных допросов Гравано на процессах над Готти и другими мафиози. Адвокаты защиты тщетно пытались дискредитировать его, утверждая, что он участвовал в сделках с наркотиками. Как на свидетельской трибуне, так и позже в своей книге Гравано категорически отрицал, что имеет хоть малейшее отношение к торговле наркотиками, настаивая на том, что одним из принципов его преступного мира был запрет на наркотики. «Я лично против них — наркотиков, — неоднократно заявлял он. — Я был гангстером. Я предпочитал не заниматься наркобизнесом».

Обсуждая в «Underboss» еще одну моральную проблему, он осуждал Готти за то, что тот поощрял Джона-младшего к тому, чтобы тот стал человеком с большой буквы. Гравано писал, что никогда бы не позволил своему сыну, Джерарду, или любому другому родственнику пойти по его пути в мафию или в любой другой аспект преступности. «Я был категорически против этого, — свидетельствовал он в 1996 году. — Я хочу, чтобы мои дети были законными детьми, не имели ничего общего с тем, что я делал, и с «жизнью»». «Через пять лет после того, как его провозгласили образцовым свидетелем правительства, он стал позорным смутьяном, торговцем наркотиками, который вовлек в свои схемы самых близких родственников — не только своего сына, но и жену с дочерью.

Обман Сэмми одурачил ФБР, и он оставался в хороших отношениях с агентами до тех пор, пока власти Аризоны не задержали его с наркотиками. В сентябре 1999 года, незадолго до ареста, он выступал с громким докладом на национальной конференции руководителей бюро в Фениксе. Его тема: Как функционирует организованная преступность.

После предварительных слушаний в том же здании федерального суда в Бруклине, где он часто выступал в качестве свидетеля обвинения, Гравано и его сын признали себя виновными в сговоре с целью продажи опасных наркотиков. Тот же тип доказательств, который подвел Готти, — тайно записанные разговоры и показания предателей — теперь инкриминировался Гравано. На телефонных прослушках было слышно, как Гравано обсуждает доходы от продажи наркотиков со своей женой и дочерью. Молодые, преклоняющиеся перед героем члены его тридцатитысячной команды «Экстази» свидетельствовали, что Гравано нравилось, когда к нему обращались «Босс» и «Большой человек». Он обучал их лучшему оружию и тактике, которую нужно использовать при совершении нападений, и своим хрипловатым голосом говорил об организации в Аризоне мафии нового типа. «Он не мог сидеть в Аризоне и быть продавцом бассейнов или руководить строительной компанией, — сказала на слушаниях Линда Лейсвелл, помощник прокурора США. — Он хотел вернуть былые времена; он хотел вернуть «жизнь», вернуть власть».

После ареста у Гравано, увлеченного бодибилдинга, была диагностирована болезнь Грейвса — прогрессирующее заболевание щитовидной железы, из-за которого он выглядел исхудавшим, с запавшими глазами и большими оттопыренными ушами на безволосом черепе. В результате этого дела власти Аризоны конфисковали 400 000 долларов из имущества и книжных гонораров Гравано на том основании, что доходы от «Андербосс» были связаны с его рэкетом. Штат планировал распределить эти деньги среди семей жертв убийств Гравано.

Назвав Гравано неисправимым и нарушившим снисхождение и доверие, оказанное ему правительством и судебной системой, федеральный судья Эллин Росс приговорила его к двадцати годам. Этот срок был на четыре года больше, чем рекомендовано в рекомендациях по вынесению приговора, что свидетельствует о возмущении правительства предательством Гравано. В сочетании с признанием вины в Аризоне по обвинению в торговле наркотиками, он не имеет права на условно-досрочное освобождение до семидесяти семи лет. Сын Сэмми, который называл себя «Малыш Булл», получил девять с половиной лет.

Арест за наркотики, возможно, спас Гравано жизнь. В июле 1999 года газета Arizona Republic сообщила, что он жив и здоров в этом штате и выражает свое презрение к мафии. Гравано утверждает, что пытался замять эту историю, но газета «шантажом» заставила его дать интервью, поскольку в противном случае стало бы известно, что его жена и дети присоединились к нему в районе Феникса. История получила общенациональный резонанс, и мафиози в Нью-Йорке были возмущены тем, что он открыто живет в Аризоне, и подстрекали своих бывших соотечественников выследить его. Наглость Гравано стала грубым оскорблением для иерархии Гамбино. По мнению следователей, другие семьи подговорили Гамбино высечь Гравано за его неуважение к Козе Ностра и чтобы показать наглядный пример того, что бывает, когда предатели нагло бросают вызов мафии.

Сам опытный убийца, Гравано был готов к встрече с командой киллеров, которая, как он знал, рано или поздно начнет его искать. Он всегда был вооружен, носил пуленепробиваемый жилет, часто переезжал в разные квартиры, которые оборудовал мощной сигнализацией, и держал в доме сторожевую собаку.

Одним из тех, кому было поручено убить Гравано с помощью бомбы или пистолета, был его шурин Эдвард Гарафола, который без труда узнал бы его. Назначенные киллеры выследили Гравано, но их усилия были пресечены полицией Аризоны. Прежде чем мафиози успели расставить ловушку для Сэмми, он оказался в тюрьме по обвинению в употреблении экстази.

Еще одна загадка из прошлого Гравано всплыла в 2003 году, когда профессиональный убийца из преступного мира Ричард Кукински обвинил его в убийстве нью-йоркского детектива-изгоя в 1980 году. Отбывая четыре пожизненных срока в Нью-Джерси, Кукински утверждал, что Гравано дал ему контракт и снабдил дробовиком, из которого был убит детектив Питер Калабро возле своего дома в Сэддл-Ривер, Нью-Джерси. Гравано не признал себя виновным в этом «холодном деле», а прокуроры округа Берген, штат Нью-Джерси, отказались назвать мотив убийства. Но после убийства Калабро его стали подозревать в том, что он состоял на службе у банды Гамбино, занимавшейся кражами автомобилей. Кукински, который был одним человеком из «Убийства в корпорации», хвастался, что совершил более сотни убийств для мафии и других клиентов. Его прозвище — «Ледяной человек», что является отсылкой к его обычаю замораживать тела своих жертв перед тем, как избавиться от них.

Оглядываясь назад, можно сказать, что правительственные чиновники и судья Глассер, в совокупности ответственные за мягкий пятилетний приговор Гравано, были движимы своей навязчивой идеей: разрушить мифы о непобедимости Джона Готти и его способности превзойти их в зале суда. Федеральные власти преувеличивали значение Гравано, его помощь в осуждении Готти и предполагаемое изменение его характера. Позднее прокуроры признали, что показания Гравано были захватывающими, но не решающими, за исключением осуждения Готти по обвинению в программировании убийства Пола Кастеллано. Одних только пленок Рэйвенита, уличающих Готти в трех других убийствах, было бы достаточно для вынесения обвинительного приговора и автоматического пожизненного заключения. Защищая свои рекомендации о максимальном снисхождении к Сэмми Быку, прокуроры и агенты преувеличивали эффект пульсации, который он вызвал, побудив других членов Козы Ностра к дезертирству. (Суровые наказания, предусмотренные РИКО, и финансируемая правительством программа защиты свидетелей уже привели к тому, что мафиозные певчие птицы стали рекордным урожаем). Правильно или нет, но чиновники рекламировали Гравано как незаменимого человека, который осудил многочисленных убийц и рэкетиров до того, как они смогли нанести еще больший неисчислимый вред всему обществу.

Однако, оценивая вклад Гравано, система уголовного правосудия упустила из виду его эгоистичные мотивы и погрузила его гнусную криминальную биографию. Он переметнулся на другую сторону, прекрасно понимая, что гора улик против него с пленок Рэйвенита — это гарантированный билет в пожизненное заключение. У него не было другого выхода. Как и все мафиози, попавшие под действие РИКО, он знал мантру обвинителей о мягком приговоре, чтобы склонить к сотрудничеству свидетелей: «Первым пришел (сотрудничать), первым вышел (из тюрьмы)». Даже максимальный срок в двадцать лет был выгодной платой за девятнадцать убийств и его отвратительный послужной список в качестве младшего босса. Контракт, который подписал Гравано, чтобы дать показания в качестве свидетеля обвинения, был самой удачной кражей в его криминальной карьере — и он это знал.

«Он получил сделку всей жизни», — сказал Брюс Моу, бывший глава отдела Гамбино, оценивая трудности воспитания отступников из мафии. «Использовать некоторых из этих парней — все равно что приручить волка. Вы можете кормить их с руки, но они все равно остаются волками, и вы никогда не сможете им доверять. Сэмми был из этой категории».

39. Поклонение себе

Находясь в заточении в федеральной тюрьме, в тысяче миль от семьи Коза Ностра и личных родственников в Нью-Йорке, Джон Дж. Готти не собирался отказываться от титула босса «Гамбино». Это было священное правило, установленное в 1931 году при создании американской мафии, согласно которому крестный отец может быть смещен только в результате смерти или отречения от престола. И в 1992 году Джон Готти воспользовался этим мандатом. Из «жучков» в клубах Гамбино и донесений информаторов ФБР знало, что он намерен сохранить видимость власти и право голоса при принятии важных политических решений. Правительство было не менее решительно настроено сорвать его планы, сделав условия его содержания в тюрьме как можно более обременительными. Бюро тюрем отправило его в самое строго охраняемое на тот момент пенитенциарное учреждение — «исправительное заведение» повышенной безопасности в Мэрионе, на юге Иллинойса. Открытое в 1963 году вместо угнетающего Алькатраса, Марион было предназначено для 350-370 заключенных, которые были классифицированы как опасные или создавали проблемы с дисциплиной в других тюрьмах.

Готти, обозначенный как заключенный под номером 182-053, был помещен в самый строгий блок камер Мариона на неопределенный срок одиночного заключения. Большинство дней он проводил взаперти от двадцати одного до двадцати трех часов, общаясь только с охранниками. Еду ему передавали на металлическом подносе через щель в двери камеры. Единственной сменой одежды привередливого Дэйпера Дона были одинаковые комбинезоны, а его постоянным окружением была камера с бетонными стенами размером шесть на восемь футов, в которой находились туалет и умывальник из нержавеющей стали, кровать из бетонных плит шириной восемнадцать дюймов, покрытая тонким матрасом, и 12-дюймовый черно-белый телевизор. Каждый день в качестве отдыха ему разрешалось ходить, скованным по рукам и ногам, в течение пятидесяти минут по узкому ярусу внутри тюрьмы длиной тридцать шесть футов. Раз или два в месяц он вместе с другими заключенными дышал свежим воздухом в небольшом прогулочном дворике на открытом воздухе. Единственными разрешенными посетителями были адвокаты и родственники, которые могли видеть его два раза в месяц, отделенные от него стеклянной стеной, и разговаривать с ним по телефону. Вся входящая и исходящая почта проверялась тюремной администрацией.

В течение первого года заключения Готти мог питать надежду, что адвокаты добьются отмены его приговора. В течение восемнадцати месяцев эта надежда угасла. Самый весомый довод его апелляции — о том, что дисквалификация Брюса Катлера лишила его выбранного адвоката и справедливого судебного разбирательства, — был единогласно отклонен Апелляционным судом США по второму округу. Суд постановил, что Катлер «предположительно в значительной степени впутался в деятельность преступной семьи Гамбино», и он был надлежащим образом исключен из процесса. (В 1994 году Катлер был осужден за неуважение к суду за нарушение предписания судьи Глассера, запрещавшего адвокатам защиты и обвинения давать комментарии СМИ. За нападки на обвинение в интервью Катлер был приговорен к девяноста дням домашнего ареста и отстранен от практики в Восточном округе на шесть месяцев. Это крайне редкое обвинение против адвоката вызвало обоснованный протест со стороны гражданских либертарианцев и журналистов как злоупотребление правом Катлера на свободу слова и как предвзятая попытка помешать адвокатам энергично представлять интересы обвиняемых в организованной преступности).

Защита Готти также утверждала, что Гравано, главный свидетель обвинения, лжесвидетельствовал на суде и что прокуроры скрыли доказательства его причастности к нераскрытым убийствам и торговле кокаином. Эти утверждения были отклонены как необоснованные. (Решения по апелляциям были приняты за шесть лет до ареста Гравано за наркотики в Аризоне).

Когда в 1994 году Верховный суд отказался рассматривать апелляцию Готти, вся семья Гамбино поняла, что их босс обречен. Хотя его судьба была предрешена, Готти, следуя по стопам Кармине Персико, заключенного в тюрьму босса Коломбо, задумал сохранить за собой высший титул и основать династию Коза Ностра. Наследником стал старший из двух его сыновей, Джон Анджело, широко известный как «Младший». (Второе имя младшего было дано в честь бывшего соратника отца по преступной группировке Анджело Руджеро). Другим важным мотивом были деньги. Пока Готти был неоспоримым боссом, огромная часть незаконных доходов семьи продолжала поступать к его сыну и другим родственникам.

Задолго до своего осуждения Готти начал готовить Джона Анджело в качестве своего преемника. Во многих отношениях Джуниор (имя, которое он стал ненавидеть) был точной копией своего отца по внешности и поведению. Мощно сложенный, он в подростковом возрасте пристрастился к тяжелой атлетике и был посредственным учеником. Лейтенант Ремо Франческини, глава детективного отдела прокуратуры Квинса, в начале 1980-х годов прослушал несколько прослушиваемых телефонных разговоров между отцом, тогда еще капо, и его сыном-подростком. «Было ясно, что он наставлял его, как вести себя в роли умника, рассказывал ему, что можно и нельзя, как вести себя с другими парнями и когда держать язык за зубами», — сказал Франчешини.

После учебы в Нью-Йоркской военной академии — школе-интернате, расположенной недалеко от Вест-Пойнта, где царила военная дисциплина и принимали неуспевающих в школе, — Джуниор в одночасье стал преуспевающим бизнесменом. К двадцати годам он владел компаниями по перевозке грузов и недвижимости, которые никогда не сталкивались с проблемами профсоюзов или конкуренцией в сфере десантного бизнеса. Во многом его успех был обусловлен узнаваемостью имени и влиянием семьи Гамбино на местные профсоюзы и строительных подрядчиков.

В двадцать с небольшим лет, будучи, как и его отец, привычной ночной совой, Джуниор вместе с группой молодых крутых парней ввязался в несколько драк. Однажды его обвинили в том, что он ударил полицейского, который пытался помочь посетителю, избиваемому горючим Джуниором и его приятелями. Ни одно из обвинений в нападении не было предъявлено, потому что жертвы были слишком напуганы, чтобы давать показания, или свидетели отказались от первоначальных версий, которые они дали полиции. Как отцы и сыновья, двое постоянных членов окружения молодого Готти были сыновьями мафиозных дружков его отца: Сальваторе «Торе» Локасио, сын Фрэнка Локасио, заместителя босса-консильери семьи, и Джон Руджеро, сын покойного Анджело Руджеро.

По данным ФБР и детективов нью-йоркской мафии, в возрасте двадцати четырех лет, через два года после того, как его отец стал крестным отцом, Джуниор был принят в ряды Гамбино. «Мы знаем, что его отец злорадствовал от гордости, — отметил Франческини. Сын получил отказ от ранее незыблемого правила мафии, согласно которому оба родителя солдата должны быть полностью итальянцами; мать Джуниора имела итальянское и русское происхождение. Гамбино, повинуясь старшему Готти, ввели изменение правил, согласно которому для вступления в мафию требовалось только итальянское происхождение отца. Два года спустя, в 1990 году, вскоре после свадьбы младшего и пышного приема в Helmsley Palace Hotel, Готти сделал ему уникальный рождественский подарок. Он повысил своего сына до капо, сделав его в двадцать шесть лет самым молодым человеком в истории Гамбино, который носил этот титул и возглавлял банду.

С первого дня заключения Готти-старшего в тюрьме Марион младший был его главным союзником и эмиссаром для остальной части боргаты. Еще до вынесения приговора Готти назначил младшего исполняющим обязанности босса, а трех капо, включая его брата Питера Готти, — помощниками в повседневных операциях и советами при принятии необходимых быстрых решений. Это повышение было исключительным актом, сделавшим 28-летнего юношу одним из самых молодых мафиози в истории, номинально возглавлявших мафиозную семью.

Как близкому родственнику, Джуниору разрешалось видеться с отцом дважды в месяц и беседовать с ним по несколько часов. Хотя все визиты к Готти отслеживались по видео- и аудиозаписям, ФБР было уверено, что отец и сын используют кодовые слова и тонкие обмены мнениями для обсуждения семейных дел мафии.

Еще в Нью-Йорке уроки, извлеченные из промахов отца, очевидно, помогали Джуниору передавать инструкции от отца или обсуждать насущные проблемы «Боргаты» с доверенными специалистами Гамбино. Крайне опасаясь подслушивающих устройств и прослушки, он предпочитал беседы на улицах — и только со своим дядей Питером и старшими капо. Он избегал квинсского лагеря Питера в охотничьем и рыбном клубе «Бергин», а клуб его отца «Рэйвенит» в Маленькой Италии был закрыт правительством. Пятиэтажное кирпичное здание «Рэйвенит» на Малберри-стрит принадлежало Джозефу «Джо Коту» Лафорте, которого ФБР идентифицировало как солдата Гамбино. По решению суда 1993 года, объявившего клуб центром рэкета, здание было конфисковано в пользу государства и продано с аукциона новому хозяину. Символизируя джентрификацию района и изменение демографической ситуации, унылый «Рэйвенит», служивший домом для мафии на протяжении семидесяти лет, был выпотрошен, а интерьер переделан под магазин женских аксессуаров. Фотография Джона Готти и Нила Деллакроче исчезла, и Эми Чан, владелица бутика, повесила портрет Мао Цзэдуна в ярко освещенном входе.

Понимая, что за ним ведется наблюдение и расследование, Джуниор попытался изменить свой публичный имидж. Его прежний график поздних ночей в барах и на дискотеках прекратился. Вечера он проводил в своем 14-комнатном доме с видом на залив Ойстер-Бей на северном побережье Лонг-Айленда стоимостью 1,3 миллиона долларов вместе с женой Ким и четырьмя детьми. Более консервативно одетый, чем раньше, он часто появлялся на родительских собраниях и приносил печенье на вечеринки в школах своих детей. Адвокаты Джуниора, действуя как спин-доктора, передавали репортерам новости о его научных занятиях: он стал заядлым коллекционером книг и артефактов о жизни американских индейцев и посещал параюридические курсы, чтобы лучше понять юридическую систему.

Перетряска командного состава семьи была крайне необходима в условиях стремительного подъема, вызванного предательством Сэмми Гравано и массовыми осуждениями капо и солдат. Сократив ряды, Джуниор приступил к консолидации команд и назначению новых капо. Но его молниеносное возвышение до суррогатного босса вызвало в семье незаслуженное недовольство, а его лидерские качества были поставлены под сомнение более опытными мудрецами. Неуважение — один из главных грехов в мафии, и старшие капо были оскорблены надменным поведением молодого босса. В отчетах информаторов из подразделения ФБР «Гамбино» приводились оценки, сделанные внутри семьи и в других семьях, согласно которым действующий босс был неуклюжим и неумелым. Анализируя деятельность младшего Готти, Брюс Моу отметил в одном из отчетов: «Ему нравится преклонение, внимание и, самое главное, деньги, которые к нему поступают. Это вскружило ему голову». Неудачи Джуниора стоили капо и солдатам Гамбино денег в межсемейных спорах о ростовщичестве и вымогательстве. Банда Дженовезе так плохо думала о Джуниоре, что отказывалась вести с ним переговоры, а Гамбино проигрывали большинство встреч с другими бандитами. «Он — посмешище», — резюмировал Моу.

Несмотря на свои промахи, Джуниор правил в течение пяти лет — примерно столько же времени его отец был на свободе и боссом до вынесения приговора. В 1998 году Джуниор был фактически свергнут с трона благодаря РИКО. Обширное обвинительное заключение обвиняло его в том, что он стал преемником своего отца и получал отчисления от целого ряда вымогательств, азартных игр, ростовщичества и трудового рэкета. Самые громкие обвинения касались вымогательства семьей 1 миллиона долларов в течение шести лет у Scores, модного топлесс-клуба в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена, популярного среди знаменитостей и туристов. По словам прокуроров, свидетели были готовы дать показания о том, что владельцы и работники клуба были вынуждены платить деньги за протекцию худшим членам семьи Гамбино за разрешение работать, и что по меньшей мере 100 000 долларов были переданы Джону Готти-младшему в качестве его доли.

Прокуроры усугубили унижение Джуниора, обнародовав улики, найденные во время обыска в его бизнес-офисе в Квинсе, чтобы подтвердить свои обвинения в том, что он был мафиози. В стенном сейфе было спрятано 358 000 долларов наличными, которые Джуниор не смог объяснить, и незарегистрированное оружие. Олицетворением его беспечности стал найденный в его офисе список, в котором были указаны десятки солдат, принятых в 1991 и 1992 годах в нью-йоркские боргаты. Следователи полагали, что эти имена были переданы семье Гамбино для проверки — традиционной мафиозной процедуры. Позволив властям найти реестр, Джуниор поставил под угрозу десятки мафиози из других семей и очернил репутацию Гамбино как надежного члена всей Козы Ностра. Лидеры других мафиозных группировок были ошеломлены тем, что он годами хранил список кандидатов; в качестве элементарной меры безопасности его следовало немедленно уничтожить.

Младший, похоже, имел склонность к хранению списков. Второй список, найденный в файлах его офиса, стал еще одним позором для него и бонусом для разведывательных досье правоохранительных органов. Это была запись о денежных подарках на сумму 348 000 долларов, которые он получил от 173 избранных гостей на своей свадьбе в 1990 году, многие из которых были известными мафиози из пяти нью-йоркских семей. Томми Гамбино, один из самых богатых капо его отца, подарил 70 000 долларов, а Сэмми Бык Гравано — 7 500 долларов. Прокуроры планировали использовать свадебные подношения в качестве косвенных улик, доказывающих возросшее положение Джуниора в мафии и признание его значимости другими боргатами.

Накануне суда и после того, как большинство его сообщников сдались и признали себя виновными по смягченным обвинениям, младший Готти признал свою вину. С него сняли обвинения в вымогательстве очков, но он признался в ростовщичестве, незаконных азартных играх и вымогательстве, включая использование фальшивых групп активистов движения за гражданские права для угрозы остановки строительных работ из-за квот на прием на работу меньшинств. Кроме того, он был осужден за уклонение от уплаты подоходного налога. Во время вынесения приговора в сентябре 1999 года Джуниор использовал один из любимых афоризмов своего отца: «Я — мужчина. Я здесь, чтобы принять лекарство». Его адвокаты, Джеральд Шаргел и Серита Кедия, заключили жесткую сделку, и в возрасте тридцати пяти лет он был приговорен к шести годам и пяти месяцам тюремного заключения и штрафу в 750 000 долларов — гораздо более мягкому наказанию, чем двадцать лет, которые ожидали его в случае судебного приговора.

Возможно, еще более неприятным для обоих Готти стало обнародование при вынесении приговора расшифровки записанных на пленку разговоров в тюрьме Мариона между отцом и родственниками. В записках судье, выносившему приговор, прокуроры утверждали, что эти разговоры подтверждают высокий статус Джуниора в семье Гамбино, а также то, что его отец был в курсе преступной деятельности сына и пытался направлять его в управлении бандой.

Самые откровенные записи были получены 29 января 1998 года, когда заключенного крестного отца навестили в Мэрионе его брат Питер и дочь Виктория Готти Аньелло, вскоре после того, как Джуниор был арестован. Хотя Готти знал, что его разговоры записываются тюремной администрацией, его высказывания о сыне были пронизаны сарказмом и разочарованием. Он назвал младшего и его младшего сына, Питера, «засранцами» за то, что они связывались с ненадежными компаньонами, «мусорными ведрами» в деловых сделках. Готти-старший прочитал обвинительное заключение и осуждал младшего за то, что тот связался с кофендантом, известным тем, что «много болтает... и доставляет людям неприятности», то есть с мафиози, который может его уличить.

Назвав нескольких соучастников обвинительного заключения «имбецилами», Готти посетовал: «Если ты будешь иметь дело с имбецилами, то станешь таким же сумасшедшим, как и они». Он был расстроен тем, что его сын делегировал важные задания никчемным помощникам: «Зачем тебе все эти дворецкие и официанты?» — зашифрованное предположение, что младший полагался на непроверенных подражателей.

Но больше всего Готти беспокоило решение сына хранить сотни тысяч долларов и списки новых мафиози в своем подвальном офисе, наряду с несколькими пистолетами. «Посмотрите, что он дает им, чтобы повесить на них свою шляпу, — сердито проворчал Готти. — Смешные деньги в подвале. Я не говорю, что он дал им список, что бы там ни было. Оружие за стеной. Приют для умалишенных!»

Сказав, что его сын поступил «глупо», позволив предъявить себе обвинения, Готти отверг заявления адвокатов Джуниора о том, что он стал жертвой из-за репутации своего отца. «И в этом нельзя обвинять имена... ну, нельзя обвинять фамилии».

Злоключения его сына вызвали ошеломляющее заявление: «Как вы думаете, почему эта группа людей распалась без меня?» — спросил он брата и дочь. «Каждый стал сам себе хозяином, установил свои моральные нормы, свои причины, свою рифму, и на этом все закончилось. На этом игра закончилась».

Во время посещения тюрьмы в 1998 году Виктория Готти Аньелло защищала своего брата-младшего. Автор таинственных романов, она энергично доказывала его невиновность и предвзятое отношение правительства к ее родственникам, включая мужа, Кармине Аньелло. По словам агентов ФБР, Готти пытался разрушить роман Виктории с Аньелло. По словам Моу, вскоре после того, как Виктория начала встречаться с Аньелло, Готти отправил к нему на помощь бейсбольные биты. Позже Готти смирился, разрешил брак и ввел своего зятя — специалиста по разборке краденых машин и ценных автозапчастей — в свой боргат. Готти использовал тюремное свидание с дочерью, чтобы высмеять ее мужа, страдавшего от маниакальной депрессии. «Он хорошо себя чувствует?» поинтересовался Готти. — Хорошо ли он себя чувствует? Увеличили ли ему дозу лекарств... Садится ли он на заднее сиденье машины и думает ли, что кто-то украл руль?» Позже, говоря о частых столкновениях Аньелло с законом в его бизнесе по спасению автомобилей и буксировке, Готти подчеркнул, что его зятю нужна его помощь. «Ему предъявят обвинения в любой день, этому болвану. Он построил себе виселицу. Он купил петлю. Я не сомневаюсь в своей любви к нему, но я нужен ему там».

Три года спустя, в 2001 году, Кармине Аньелло был пойман полицией, угрожая сжечь конкурентов. Признав себя виновным в рэкете и налоговых махинациях с металлоломом, он был приговорен к девяти годам и штрафу в размере 11 миллионов долларов. Его брак с Викторией Готти закончился разводом.

В новом столетии непрочная власть Джона Готти-старшего над семьей быстро угасла. В 1998 году у него был диагностирован рак шеи и головы, и после операции в тюремной больнице его здоровье постепенно ухудшалось. Он умер в возрасте шестидесяти одного года, 10 июня 2002 года, в Медицинском центре федеральных тюрем США в Спрингфилде, штат Миссури. Нью-йоркские бульварные газеты и телеканалы, на протяжении пятнадцати лет освещавшие его деятельность, отнеслись к известию о его кончине и похоронах с той серьезностью, которая присуща смерти президента или королевской принцессы. Газета New York Daily News заполнила пятнадцать страниц текста и фотографий, чтобы задокументировать его жизнь, а New York Post уделила ему тринадцать страниц. Даже спокойная газета New York Times, которая обычно преуменьшает значение злодейских гангстеров, поместила некролог из 2500 слов на первой странице.

Конец жизни Готти был освещен журналистами страны более подробно, чем все выдающиеся доны американской мафии, которые ему предшествовали, включая Аль Капоне, Лаки Лучано, Карло Гамбино, Вито Дженовезе, Джо Бонанно и Томми Луккезе. Хотя Бруклинская римско-католическая епархия отказала ему в публичной заупокойной мессе в церкви, уход Готти соответствовал его грандиозному образу жизни: газеты сообщали, что его похороны обошлись примерно в 200 000 долларов. После поминок в похоронной капелле Квинса его бронзовый гроб, инкрустированный золотом, с выгравированными датами рождения и смерти, был доставлен через Квинс. За катафалком следовали двадцать два лимузина, сотни частных автомобилей и девятнадцать машин с цветами. Цветочные композиции были искусно оформлены и отражали любимые аспекты его жизни: бокал для мартини, скаковая лошадь, королевский румянец в сердечках, сигара и эмблема New York Yankees. Тысячи зрителей, многие из которых хватались за катафалк, и четыре вертолета телевизионных новостей, зависшие над головой, девяносто минут везли кортеж через Квинс, мимо его дома в Говард-Бич и остановились перед охотничьим и рыбным клубом «Бергин» в Южном Озон-Парке. Возле «Бергина» и вокруг Говард-Бич были вывешены баннеры с надписью «Джон Готти будет жить вечно». На кладбище Святого Иоанна его ближайшие родственники, включая мать Фанни, присутствовали на кратком молебне, который провел священник. Джон Готти был похоронен в семейном мавзолее рядом со своим отцом и двенадцатилетним сыном Фрэнком, погибшим в автокатастрофе.

На кладбище Сент-Джон, прозванном нездоровыми каламбурами местом упокоения «Мертвецов», находятся могилы многих известных мафиози. Рядом с Готти похоронены его наставник Аниелло Деллакроче, Карло Гамбино, Лаки Лучано, Джо Профачи, Джо Коломбо, Кармине Галанте и Сальваторе Маранцано.

Вначале Джон Дж. Готти говорил, что ему нужен всего один год на посту босса, чтобы воплотить в жизнь свое наследие: создать мафиозную семью, которая никогда не будет разрушена. Это было «адское наследие», записанное на жучок правоохранительных органов в январе 1986 года, спустя всего несколько недель после того, как Готти захватил контроль над семьей Гамбино. Как начинающий крестный отец, он унаследовал криминальный супергосударство, созданное за три предыдущих десятилетия двумя предпринимателями-новаторами из мафии, Карло Гамбино и Полом Кастеллано. У Готти было пять лет абсолютной власти на улицах, чтобы завершить свою цель — создать несокрушимую боргату. Он начал свое правление, контролируя крупнейшую и, вероятно, самую могущественную преступную организацию в истории страны. Когда он ушел, Гамбино представляли собой распадающийся, осажденный клан. И он был главным виновником того, что вихрь разнес на куски и боргату, и его личную семью.

Первые успехи, беспрепятственный захват власти в семье после убийства Пола Кастеллано и череда оправдательных приговоров в суде привели к его чрезмерной самоуверенности. Лестные рассказы в печати и на телевидении о его роскошном образе жизни, неординарных манерах и непобедимости в суде усиливали его мнение о себе. Готти изобрел и воплотил гангстерский шик; он был новым типом открытого бесстрашного, эпатажного мафиози, вызывавшего викарное восхищение своим пренебрежением к власти по принципу «приди и возьми меня, если сможешь».

«Он был первым медийным доном», — говорит Брюс Моу, агент ФБР, отвечавший за расследование, в результате которого Готти был осужден. «Он никогда не пытался скрыть тот факт, что был супербоссом». Эндрю Малони, прокурор США, который вел дело Готти, был возмущен одержимостью СМИ своим любимым гангстером. «Он был сделан на заказ для прессы. То, как он выглядел, как одевался, его высокомерное отношение к закону. Пресса манипулировала им и превратила его в народного героя. Почти все забыли или преуменьшили тот факт, что он был жестоким убийцей».

Винсент «Чин» Джиганте, разыскиваемый за покушение на Фрэнка Костелло, сдался после трех месяцев бегства в 1957 году. Костелло отказался опознать Джиганте как стрелка, прострелившего ему голову, и он был оправдан.

В 1980-х и 1990-х годах ближайшими доверенными лицами и помощниками Винсента Джиганте, как босса Дженовезе, были (слева направо по часовой стрелке) Венеро «Бенни Эггс» Мангано, младший босс; Доминик «Лысый» Кантерино, капо; и Доминик «Тихий Дом» Чирилло, капо (слева с неизвестным мужчиной).

Агенты ФБР обнаружили, что Винсент Джиганте вел двойную романтическую жизнь и проводил большую часть вечеров в шикарном таунхаусе в Ист-Сайде. Следователи использовали наблюдательный пункт на крыше близлежащей иешивы, чтобы шпионить за ночными встречами Джиганте с мафией, наблюдая за ним через задние окна (внизу) таунхауса. Попытка установить жучок в таунхаусе провалилась, когда агенты просверлили не ту стену.

Арестованный по обвинению в РИКО Винсент Джиганте явился в суд в своей обычной уличной одежде: пижаме и халате. На судебном заседании «Чин», очевидно, симулировавший психическое расстройство, выглядел дезориентированным и настаивал на том, что он находится на свадьбе и хочет увидеть невесту.

Либорио «Барни» Белломо стал уличным боссом, когда Джиганте был заключен в тюрьму; он будет сильным претендентом на то, чтобы стать следующим крестным отцом Дженовезе, когда закончится его тюремный срок за рэкет.

Филипп «Расти» Растелли стал неоспоримым боссом семьи Бонанно в 1979 году, получив разрешение Комиссии на расправу над своим заклятым соперником Кармином Галанте.

Джозеф Массино (на фото во время убийства Кармине Галанте в 1979 году) сыграл ключевую роль в организации убийства и был выдвинут в иерархию семьи Бонанно

В 1986 году Джо Массино в сопровождении своего шурина и криминального «альтер эго» Сальваторе «Красавчика Сала» Витале и капо Фрэнка Лино посетил поминки по убитому главарю Гамбино Фрэнку ДеЧикко. Чтобы избежать слежки правоохранительных органов, Массино впоследствии бойкотировал массовые похороны.

Утром 6 мая 1981 года Джо Массино и Серландо «Джордж из Канады» Сциаския были замечены возле мотеля Capri Motor Lodge в Уайтстоуне, Квинс. Правительство утверждало, что Массино привез Сциаскию и других канадских триггеров для убийства мятежных «Трех капо» предыдущей ночью. В 2003 году Массино было предъявлено обвинение в убийстве Сциаскии.

На «мирной конференции» 1981 года Джо Массино рассказал об убийствах из засады трех соперничающих капо Бонанно: Альфонса «Сонни Реда» Инделикато (вверху слева), Филипа «Фила Лаки» Джаконне (вверху справа) и Доминика «Биг Трина» Тринчера (внизу слева). Вскоре после этого Массино организовал казнь своего союзника, Доминика «Сонни Блэка» Наполитано (внизу справа), за то, что тот позволил агенту ФБР внедриться в семью Бонанно.

Джо Массино с женой Джозефиной были одеты в официальную одежду на свадьбе одного из сыновей Сала Витале в 1999 году. Лицо жены Витале заслонено, поскольку она находится в программе защиты свидетелей.

Тучный капо Фрэнк Коппа оплачивал расходы Джо Массино и его жены во время поездок во Францию и Монте-Карло в 2000 году. Массино использовал зарубежные поездки с капо, чтобы обсудить семейные дела вдали от жучков и камер ФБР.

Джо Массино был замечен выходящим из кабинета врача на Стейтен-Айленде с Энтони «Ти Джи» Грациано, членом криминального кабинета Массино. ФБР подозревало, что в 2001 году Массино использовал кабинет врача в качестве безопасного места для бесед с мафией.

После ареста Джо Массино родственники привязали желтую ленту к дереву перед его домом на Говард-Бич в знак того, что он был героическим заложником и военнопленным. Для защиты от врагов и шпионов из правоохранительных органов Массино установил в своем доме камеры видеонаблюдения, которые позволяли ему заметить любого, кто следил за домом и улицей.

Одетый в черный велюровый костюм для бега, Массино был готов к аресту по обвинению в РИКО и убийстве, когда на рассвете 9 января 2003 года к нему явились агенты ФБР.

Сочетание высокомерия Готти и его благосклонного отношения к нему в средствах массовой информации только усилило решимость разочарованных агентов и прокуроров победить его. На жучках его можно было слышать, как он яростно осуждал «вендетту» правительства, и как «суров» будет закон, если он попадет в ловушку. При этом он постоянно совершал фундаментальные ошибки, которые ранее приводили его в затруднительное положение, пока они не оказались роковыми. Зная о возможностях правительственной прослушки и подслушивания, он угрожал убить любого подчиненного, попавшего в ловушку электронного подслушивания, включая своего давнего товарища Анджело Руджеро. Но Готти пренебрег собственными указаниями. Правильно решив, что охотничий и рыбный клуб Бергина будет логичной мишенью, он уклонился от того, чтобы быть пойманным жучком в главном зале Бергина. Для обсуждения мафиозных дел он удалялся в соседний кабинет без опознавательных знаков, который, как он был уверен, был неизвестен следователям и защищен от электронных ушей. Вскоре после того, как он стал боссом, он пришел в ярость, узнав, что оперативная группа по борьбе с организованной преступностью штата установила микрофоны в его личном кабинете. Улики из его разговоров в офисе были использованы для осуждения других мафиози Гамбино, а записанные на пленку разговоры стали основополагающим элементом в его судебном процессе по делу об убийстве лидера профсоюза плотников Джона О'Коннора.

Однако через три года после фиаско с «жучком Бергина» он повторил ту же ошибку в клубе «Рэйвенит» в Маленькой Италии. Вместо того чтобы в холодную погоду устраивать прогулки или менять места встреч, он чувствовал себя комфортно в коридоре в задней части «Рэйвенит» и наверху в уютной квартире Чирелли. Очевидно, ему и в голову не приходило, что информаторы раскроют его тайные убежища в здании «Рэйвенит», так же как и его личный кабинет в клубе «Бергин». И опять же, он был слишком ленив или самоуверен, чтобы уклоняться от следователей, меняя места встреч или прочесывая их на предмет жучков. Его неспособность держать язык за зубами сохранилась и в тюрьме. В «Марионе» он делал уличающие заявления о своем сыне, несмотря на то что знал, что его слова записываются и могут нанести вред его собственной плоти и крови.

Безразличие Готти к слежке создавало чрезвычайные трудности для него самого и всех его капо. Он постоянно игнорировал основной принцип, согласно которому мафия, как предполагалось, была тайной организацией. Вся семья знала, что ФБР и детективы часто снимали на видео и фотографировали всех, кто находился поблизости от «Рэйвенита». Но Готти пренебрегал опасностью, требуя покорного присутствия и отчетов перед ним иерархии и капо. Его указ привел в восторг агентов ФБР на их наблюдательном пункте в квартире в двух кварталах от клуба. Их фотоснимки стали частью улик против Готти на последнем процессе по делу РИКО. Кроме того, обязательные собрания в «Рэйвените» позволили бюро установить личности ранее неизвестных членов Гамбино. Видеозаписи и фотографии капо и солдат, появлявшихся в «Рэйвенит», использовались как ценные косвенные улики против них на судебных процессах по делам о преступлениях РИКО.

Неспособность оценивать преданность и таланты стала для Готти подводным камнем. После убийства своего первого помощника Фрэнка ДеЧикко Готти стал во многом зависеть от Сэмми Быка Гравано, сначала в качестве своего консильери, а затем и в качестве помощника босса. Гравано был эффективным хореографом убийств, которых хотел Готти, и крупным дельцом, приносящим боссу более 1 миллиона долларов в год. Но его опыт жертвования другими должен был стать для Готти предостерегающим сигналом. Раньше, когда Гравано оказывался втянутым во внутренние разборки, его решением было убить соперника и переложить вину за случившееся на кого-то другого. Даже среди беспринципных мафиози он имел репутацию беспринципного человека. Если для продвижения по службе требовалось убить шурина или делового партнера, Сэмми Бык шел на это. Поскольку Гравано, в отличие от многих опытных мафиози, никогда не сидел в тюрьме, Готти не знал, как он поведет себя в тюремном горниле. Он неверно оценил преданность Гравано ему и миф о верности Козы Ностра. По словам Брюса Катлера, Гравано представил себя агентам ФБР и прокурорам как волевого и жесткого гангстера, который вступал в противостояние с Готти, когда тот не соглашался с его политикой мафии. Адвокат вспоминал, что в присутствии Готти «Гравано всегда был покорным, даже угодливым рядом с Джоном».

И когда наступило кульминационное испытание, самосохранение Сэмми оказалось для него важнее, чем спасение босса и десятков его коллег по преступному сообществу.

Дважды обманутый Гравано, Готти вновь доверился кровным узам, назначив сына своим суррогатом и преемником. При этом он пренебрег неопытностью младшего и недовольством, которое вызвал в семье этот явный непотизм. Традиционно мафиозные банды при выборе компетентных лидеров полагались на заслуги, а не на родственные связи босса; сыновья не получали права на автоматическое наследование и гарантированное богатство в Коза Ностра. Из современных событий в семье Коломбо Готти знал об опасности создания династии. Продвижение Кармином Персико своего сына без одобрения большинства капо привело к разрушительной гражданской войне между группировками Коломбо. Готти предотвратили аналогичный мятеж, но некомпетентное правление Джуниора привело к его собственному осуждению и тюремным срокам для более чем дюжины других капо, солдат и помощников.

* * *

После того как в 1999 году его сын оказался в тюрьме, последней надеждой Готти удержаться у власти и сохранить династию стал брат Питер. Будучи близким родственником, Питер, как и Джон-младший, мог навещать его в тюрьме, передавать новости и получать советы в их личном кодексе. Долгое время находясь в тени своих более амбициозных младших братьев, Джона и Джина, Питер служил им в качестве послушного помощника, прославленного гуляки. Джон назначил Питера капо команды Бергина, а после того как младшего посадили в тюрьму, наделил его мантией исполняющего обязанности босса. До того как стать мафиози, Питер десять лет проработал в Департаменте санитарного надзора Нью-Йорка и получал пенсию по инвалидности в размере около 2 000 долларов в месяц за травму, полученную на рабочем месте при падении с мусоровоза. В отделе ФБР «Гамбино» не слишком высоко оценивали способности Питера в преступном мире. «Он не то чтобы стипендиат Родса, но и не особо агрессивен, — заметил Моу, когда стало известно, что Питер стал новым исполняющим обязанности босса. — Есть ли у него способности к управлению мафиозной семьей? Абсолютно нет».

Стараясь избежать внимания, которое оказалось губительным для его брата, Питер держался поближе к своему убежищу в Квинсе, клубу «Бергин». Как и остальные члены семьи Гамбино, клуб переживал не лучшие времена; половину его помещений занимали мясная лавка и деликатесы. Недолгая слава нового дона улетучилась за неделю до смерти его брата в тюрьме. Арестованный по обвинению в РИКО в июне 2002 года, Питер был назван действующим боссом Гамбино и главой семьи. Год спустя 62-летний Питер Готти был осужден впервые в жизни, его признали виновным в вымогательстве, отмывании денег и коррупционном контроле над профсоюзом грузчиков.

Другой брат, Ричард В. Готти, капо Гамбино, и его сын-солдат, Ричард Г. Готти, соучастники Питера, были осуждены по аналогичным обвинениям в рэкете. Театральной стороной процесса над тремя Готти стала голливудская вылазка семьи. Присяжные заслушали показания о том, что команда Гамбино пыталась выбить у актера боевых искусств Стивена Сигала 3 миллиона долларов, чтобы урегулировать контрактные разногласия с одним из подельников Гамбино.

Даже после первоначального осуждения Питеру и Джуниору Готти не удалось избежать деяний, совершенных от имени Джона Готти. В декабре 2004 года Питер был осужден по отдельному обвинению в том, что по указанию брата отдал приказ о неудачной попытке убийства Сэмми Гравано. Основными доказательствами обвинения стали записанные на видео в 1996 и 1997 годах беседы Питера с Джоном в тюрьме Марион, в которых Джон рассказывал, что не может уснуть, думая о «крысах» вроде Гравано, которые наслаждаются свободой и наживаются на том, что предали его.

«Но это счет, который когда-нибудь придется оплатить, как и любой другой счет, вы понимаете, о чем я...», — зловеще сказал Джон Петру. Не переставая разглагольствовать о мести Гравано, Джон поклялся, что если он еще раз столкнется с Быком Сэмми, «я съем его печень за него».

Ворча после вынесения приговора и вероятности провести остаток жизни за решеткой, Питер выступил в суде: «Меня зовут Готти. Если бы меня не звали Готти, меня бы здесь не было». Это было оправдание вины за причастность, которое брат Питера Джон однажды отчитал своего сына за то, что тот использовал его для объяснения своих юридических проблем.

И когда младший Готти готовился выйти из тюрьмы в 2004 году после осуждения за рэкет, его условно-досрочное освобождение было внезапно отменено новым обвинением по делу РИКО. Самым поразительным открытием стало обвинение в том, что в 1992 году он заключил контракт на убийство Кертиса Сливы, самозваного борца с преступностью, который унизил Джона Готти в своем ток-шоу на радио. Слива, основатель гражданской патрульной группы «Ангелы-хранители», был застрелен и тяжело ранен в результате нападения, якобы санкционированного Джуниором, чтобы наказать Сливу за очернение его отца.

Вердикты и обвинительные заключения, вынесенные в 2003 и 2004 годах, означали, что четыре брата Готти — Джон, Джин, Питер и Ричард — и два их сына оказались в тюрьме за РИКО или за нарушение правил продажи наркотиков. (Однако имя Готти, возможно, принесло пользу одной из родственниц — дочери Джона Виктории. Она публиковала романы под своей девичьей фамилией и вела колонку сплетен в газетах. Виктория также стала звездой популярного кабельного телешоу «Взросление Готти», в центре которого были ее проблемы как разведенной матери-одиночки, воспитывающей трех непоседливых сыновей-подростков в роскошном поместье на Лонг-Айленде).

Перспективы того, что племя Готти вновь обретет власть в боргате, кажутся невеликими. «Семья Гамбино устала от семьи Готти», — считает Моу.

Однако Моу и другие наблюдатели за мафией считают, что родственники Джона Готти находятся в хорошей финансовой форме. «Все, что они делали, — это брали деньги», — говорит Моу о крыле Готти. Анализируя пятнадцатилетнее правление Готти, Моу уверен, что они процветали за счет остальных членов преступной семьи. По его оценкам, только Джон Готти имел от 20 до 30 миллионов долларов наличными, когда его отправили в тюрьму. «Где они? Одному Богу известно, — признается Моу. — В офшоре? В чемоданах? Скорее всего, мы никогда не найдем его». Масштабы незаконного богатства, якобы нажитого Готти и его родственниками за десять лет, основаны на информации Сэмми Быка Гравано и других перебежчиков о систематических выплатах Готти от рэкета в Швейном центре, строительной и мусороперерабатывающей промышленности, а также от компаний на набережной. Готти также извлекали богатую прибыль из доходов семейных игорных и ростовщических клубов.

В 1990-х годах отдел ФБР по конфискации имущества с ограниченным успехом пытался разыскать зарытые сокровища Готти. «Это меньше 100 миллионов долларов, но многомиллионные суммы», — говорит Джим Фокс, сотрудник бюро в Нью-Йорке, о тщетных поисках тайника Готти. Гравано рассказал своим дознавателям из ФБР, что главными расхитителями Готти были его брат Питер и сын Джуниор. Но Готти так и не рассказал Гравано о том, как и где он прятал огромную добычу. «Это был самый большой секрет в мафии, — добавляет Моу. — Даже Сэмми не знал».

Когда Готти стал крестным отцом Гамбино в 1986 году, денег было предостаточно. Из показаний на последующих судебных процессах над мафией и из захваченных конфиденциальных записей федеральные и нью-йоркские следователи подсчитали, что в середине 1980-х годов семья Гамбино получала около 500 миллионов долларов в год. С самого начала Готти получал прибыль от целой плеяды рэкетиров, управляемых двадцатью одной бандой в Нью-Йорке, Нью-Джерси, Коннектикуте и Флориде. К моменту его смерти функционировало, возможно, от пятнадцати до восемнадцати бригад, число активных бойцов, не находящихся в тюрьме, сократилось до менее двухсот с более чем четырехсот, а несколько самых богатых рэкетов были разгромлены.

Ущерб, нанесенный мафии Готти, вышел за пределы его собственной «боргаты». Другие мафиозные семьи Нью-Йорка, считая, что им был нанесен прямой ущерб от бесчинств Чопорного Дона и той нежелательной славы, которую его выходки принесли всей мафии, выразили свое неприятие в символической форме. Ни один важный мафиози из другой семьи не пришел на поминки и похороны Готти — глубокое оскорбление, понятное всем членам Козы Ностра.

Последние мрачные годы жизни Готти в тюрьме были омрачены разлукой с женой, с которой он прожил четыре десятилетия. По словам тюремных властей, Вики перестала его навещать, а в записанном разговоре с Питером Готти было слышно, как один из его сыновей умолял отца не допустить развода. Сотрудники ФБР утверждали, что миссис Готти, разгневанная тем, что ее муж привел Джуниора в преступную семью, обвинила его в аресте и осуждении их сына. «Какой отец, если бы у него была хоть капля любви или сострадания к сыну, стал бы поощрять его стать боссом мафии или даже мафиози», — сказал Моу, подтвердив разногласия Готти по поводу судьбы их сына. Возможно, брак был разрушен задолго до осуждения Готти, когда в СМИ просочились данные слежки ФБР о его романах с другими женщинами.

Во время записанного тюремного разговора с братом Питером в 1997 году Готти разразился нецензурной бранью в адрес своей жены. Назвав Вики предательницей, сравнимой с Гравано, Готти заявил, что жалеет о том, что женился на ней, и проклял ее за то, что она винит его в предстоящем тюремном заключении их сына Джуниора.

В первую годовщину смерти Готти его четверо детей поместили объявления «In Memoriam» в газете New York Daily News. «Хотя твои страдания были огромны, ты умер так же, как и жил, — гордо и с честью», — говорится в объявлении Джона-младшего. Послание от дочери Виктории гласило: «Дорогой папа, ни один день не проходит без мыслей о тебе, без слез от меня — твоя сила, верность, преданность и любовь будут жить в тебе вечно». Примечательно, что в тот год не было ни слова благодарности или воспоминаний от его жены. В последующие годы ее имя было включено в газетные мемориалы.

Вероятно, самым большим недостатком в характере Готти и основной слабостью, которая погубила его и разрушила семью Гамбино, был нарциссизм. Даже в тюрьме его самолюбование было безудержным. Находясь в тюрьме Марион, он не мог удержаться от того, чтобы не похвастаться своими подвигами и трудностями, которые он создал для правительства, прежде чем оно смогло его победить. «Знаете, почему я здесь?» — спросил он свою дочь Викторию и брата Питера во время визита, записанного на пленку 29 января 1998 года. — Им понадобилось 80 миллионов долларов, три лживых дела и семь крыс, убивших сотню человек в Программе защиты свидетелей, чтобы наконец подставить меня? Вы понимаете?»

Оправдывая выбранный им путь мафии как предопределенный, он сказал Виктории и Питеру: «Моя жизнь продиктовала мне каждый курс, который я выбрал. У меня не было выбора. Слушайте меня внимательно. Вы никогда не увидите другого такого парня, как я, если доживете до пяти тысяч лет».

40. Гаспайп

Его склонность к насилию проявилась в раннем возрасте.

Это проявилось уже тогда, когда, будучи подростком, он с удовольствием участвовал в драках и стрелял в ястребов из винтовки 22-го калибра. Стараясь избегать внимания и арестов — скрытность, которая впоследствии помогла ему добиться криминального успеха, — он убивал птиц с крыш домов из оружия с глушителем. Убийство ястребов стало для него первой кровью. За три десятилетия работы мафиози он участвовал или был заговорщиком в убийствах как минимум тридцати семи человеческих жертв. Как минимум еще двадцать пять целей были в его списке обязательных убийств, включая судью и прокурора. Некоторые из намеченных жертв были застрелены и ранены, большинство же избежали наказания, когда его планы сорвались. Хотя его история убийств намного превосходила аналогичные показатели более известных современных главарей мафии — Джона Дж. Готти из семьи Гамбино и Сальваторе Сэмми Быка Гравано, — его террор и его имя были практически неизвестны за пределами мафиозных кругов. Внутри нью-йоркской Козы Ностра все было иначе. После дела Комиссии он вознесся в зенит власти в боргате Луккезе. Среди пяти семей его страшная страсть к мести была общепризнанной, и он действовал под страшным прозвищем «Гаспайп».

При крещении Гаспайпа звали Энтони Сальваторе Кассо. Он родился в 1942 году и вырос в мрачном районе Бруклина Парк-Слоуп и Кэрролл-Гарденс — инкубаторе мафии и среде, породившей таких знаменитых мафиози, как братья Персико и Галло. Этот район кишел крутыми парнями, и в конце 1950-х годов юный Кассо был развязным членом South Brooklyn Boys, подростковой банды, которая сражалась вдоль доков в Ред-Хуке с помощью кулаков, ножей, дубинок и бутылок с зажигательной смесью. Как и многие мафиози, он не отличался физическими данными: его рост составлял 5 футов 6 дюймов, а вес — 150 фунтов, но тем не менее Кассо завоевал репутацию мачо благодаря своему чугунному поведению и особенно меткой стрельбе из винтовки и пистолета.

Используя крыши домов в качестве импровизированных стрельбищ с мишенями, прикрепленными к дымоходам, он стал отличным стрелком из пистолета, способным попасть в банку с газировкой на расстоянии около ста футов. Бывший детектив, выросший в том же районе Бруклина, рассказывает, что Кассо и его приятели избегали внимания полиции, придумывая самодельные глушители для пистолетов из ваты и картона. В густонаселенном районе крыши служили площадками для отдыха, а распространенным хобби было разведение голубиных стай в крышных курятниках. Стрелковые навыки юного Кассо пользовались большим спросом у любителей голубей, стремящихся защитить своих птиц от хищных ястребов. Люди постоянно звонили мне: «Не могли бы вы приехать и забрать этого ястреба, — рассказывал он в одном из интервью. — Я был как врач по вызову».

Несмотря на жесткие нью-йоркские законы о регистрации оружия, члены банды легко приобретали нелегальные пистолеты и револьверы. «Это было все равно что купить пистолет в продуктовом магазине: у каждого в моем районе был один пистолет в доме — а то и десять».

Младший из трех детей, Кассо унаследовал вкус к оружию от своего отца, который брал его с собой на охоту, начиная с девяти лет. От отца он получил и причудливое прозвище «Гаспайп». Соседские гангстеры в шутку прозвали отца так, потому что он использовал металлическую трубу в качестве дубинки, чтобы запугивать жертв на заданиях мафии. Старший Кассо никогда не числился в мафии, но в 1920-30-х годах, прежде чем стать грузчиком, он и его газовая труба часто отправлялись Вито Дженовезе для угроз и нападений на инакомыслящих в контролируемом мафией профсоюзе, который представлял работников нью-йоркских бурлеск-театров. Кассо-сын ненавидел это прозвище, кипя от ярости на любого, кто его использовал, хотя и позволял нескольким близким сообщникам обращаться к нему «Гас».

Бросив школу в шестнадцать лет, Кассо последовал за отцом в доки и начал работать грузчиком. На бруклинских причалах он проявил садистские наклонности, которые стали его визитной карточкой. Однажды Кассо услышал, как стивидор хвастался своими новыми рабочими ботинками, усиленными металлом. «Гаспайп завладел вилочным погрузчиком и сбросил на ноги парня около пятисот фунтов груза, сломав ему почти все пальцы, — вспоминает бывший детектив, выросший в Парк-Слоуп. — После этого он рассмеялся и сказал, что хочет посмотреть, насколько хороши новые ботинки».

Вскоре Кассо привлек внимание капо мафии в Бруклине, Кристи Тика Фурнари, который однажды станет консильери Луккезе. Программа ученичества Фурнари для гангстера-новичка была обычной для мафии. Гаспайп стал ростовщиком и букмекером. В возрасте двадцати лет Кассо получил свой первый арест за букмекерство, который привел его в тюрьму на пять дней и обошелся штрафом в 50 долларов. Это будет его единственная судимость на протяжении последующих тридцати трех лет, несмотря на еще пять арестов в период с 1965 по 1977 год. С помощью мафиозной технологии найма хитрых адвокатов и запугивания свидетелей он добился оправдательных приговоров и снятия обвинения по целому ряду тяжких преступлений: нападение с оружием, скупка краденого товара, подкуп офицера по условно-досрочному освобождению друга-гангстера, ограбление банка и торговля наркотиками.

Первое зафиксированное убийство Гаспайпа произошло в середине 1970-х годов; заказ поступил от Фурнари. Задание: убить наркодилера, работавшего на семью Луккезе, Ли Шляйфера, который, как считалось, сотрудничал с агентами по борьбе с наркотиками. Кассо заманил Шляйфера в светский клуб мафии и прикончил его выстрелом в голову из пистолета 22-го калибра с глушителем. Это убийство стало доказательством того, что Гаспайп сделал свое дело и, с благословения Фурнари, в тридцать два года стал человеком, ставшим Луккезе.

«Вскоре после этого убийства, — писал Кассо спустя десятилетия в письме к судье, — Кристи спонсировал меня, чтобы я стал членом преступной семьи Луккезе, что в то время было одной из самых высоких почестей, известных в нашем обществе».

Еще до вступления в почетное общество Кассо сблизился с другим подражателем из команды Фурнари, Витторио Амузо, известным (как и Виктор Орена из семьи Коломбо) под знакомыми прозвищами «Вик» и «Маленький Вик». Амузо был на одиннадцать лет старше Кассо, но их схожие манеры задиристого мальчишки, коренастое телосложение, овальные лица и черные прически с начесом позволяли принять их за братьев или двоюродных братьев.

Гаспайп и Вик стали эффективной командой и, несмотря на лицемерный запрет мафии на наркотики, наложенный их боссом Луккезе, Даксом Коралло, с головой окунулись в торговлю наркотиками и марихуаной. Арестованные в ходе одной крупной сделки с участием сицилийской мафии и героина, доставленного контрабандой из Таиланда, Кассо и Амузо сумели добиться снятия обвинений за недостаточностью улик. Пренебрегая лицемерным мафиозным запретом на торговлю наркотиками, режим Луккезе предоставил Амузо свою кнопку в качестве человека, сделавшегося известным, и они с Кассо присоединились к отборной и изощренной банде грабителей. Прозванная полицией «бандой обходчиков», коалиция из пятнадцати опытных преступников — специалистов по электронике, слесарей и взломщиков сейфов — выводила из строя охранные системы сигнализации и в течение десяти лет в 1970-80-х годах взламывала банки и ювелирные магазины в Нью-Йорке и на Лонг-Айленде. Награбленное из сейфов и хранилищ оценивалось более чем в 100 миллионов долларов. Гаспайп и Вик присутствовали на большинстве крупных ограблений в качестве наблюдателей, чтобы гарантировать, что лидеры Луккезе и другие боссы семьи получат свои куски добычи.

В 1970-х годах Гаспайп и Вик с готовностью вызвались выполнять заказы Фурнари, который в то время был главарем группировки Луккезе, известной как «19-я дыра», названной так по имени бруклинского бара, который был штаб-квартирой Фурнари. Помимо своего дебютного убийства наркоторговца Ли Шляйфера, Кассо в сопровождении Амузо выполнил еще четыре задания. Вооружившись пистолетами, дробовиками, а однажды и пулеметом с глушителем, они убили двух жертв, а еще двое чудом спаслись, несмотря на серьезные ранения.

Кассо был настолько предан Фурнари, что в 1980 году отказался от предложения возглавить его старую команду в качестве капо, когда Кристи Тик стал консильери Луккезе. Вместо повышения для себя Гаспайп успешно убедил Фурнари вознаградить своего партнера, Вика Амузо, работой капо — и определенными прибылями, которые за этим последовали бы. Изображая из себя скромного, преданного ученика Фурнари, Кассо предпочитал работать непосредственно на нового консильери. По протоколу боргаты советник мог оставить при себе одного солдата в качестве помощника; Фурнари выбрал Кассо.

Женившись на своей возлюбленной детства, Лилиан Дельдука, и живя с ней в Бруклине вместе с маленькими дочерью и сыном, Кассо выдавал себя за дальнобойщика и торгового представителя строительной компании, а Лилиан открыла бутик нижнего белья в их непритязательном районе Флэтлендс. Внешне они напоминали многие другие трудолюбивые семьи «синих воротничков», стремящиеся подняться в обществе.

После того как в 1977 году Гаспайпа едва не арестовали в ходе операции по борьбе с наркотиками, он исчез с экранов радаров правоохранительных органов. Когда в начале 1980-х годов ФБР и Нью-Йоркская оперативная группа по борьбе с организованной преступностью начали осаждать пять семей мафии, Энтони Сальваторе Кассо был низведен до статуса копьеносца Луккезе. Первые удары правительства по мафии были направлены на мафиозных королей и баронов. На картах приоритетов федеральных следователей и следователей штата Кассо был низшим звеном.

Однако репутация Гаспайпа была признана мятежниками из семьи Гамбино — Джоном Готти, Фрэнки ДеЧикко и Сэмми Быком Гравано. Считая Кассо потенциальной силой, с которой нужно считаться в борготе Луккезе, ДеЧикко решил узнать его мнение о планируемом ими убийстве Кастеллано. «Фрэнки сказал, что Гаспайп заявил ему, что ему плевать на Пола», — сообщил Гравано.

Кассо так и не рассказал об этом разговоре своему непосредственному начальнику Фурнари. Держать язык за зубами оказалось мудрым решением.

Через месяц после убийства Кастеллано в декабре 1985 года Винсент Джиганте, тогдашний босс семьи Дженовезе, совещался со своим коллегой из Луккезе, Тони Даксом Коралло, в доме Фурнари на Стейтен-Айленде. Кассо, хотя и присутствовал в доме, не принимал участия во встрече на высшем уровне. На следующий вечер Фурнари рассказал Кассо и Амузо  о цели встречи: было принято решение отомстить за убийство своего коллеги-босса Большого Пола Кастеллано.

Мстительные крестные отцы, Коралло и Джиганте, отвергли как оскорбительную фразу Готти о том, что Гамбино были озадачены убийством Кастеллано и сами искали его убийц. Они сошлись во мнении, что Готти нарушил священный канон мафии, убив босса без молчаливого разрешения большинства членов комиссии. Соединив свои головы, оба босса пришли к выводу, что Готти и его второй помощник Фрэнк ДеЧикко должны понести высшую меру наказания. Для выполнения опасного задания по двойному убийству были выбраны Кассо и Амузо.

За несколько месяцев до этого Кассо безразлично отнесся к заговору с целью убийства Кастеллано, когда к нему обратился ДеЧикко. Теперь его самым неотложным делом было вместе с Амузо разработать план мести за убийство Большого Пола, казнив его преемника, Джона Готти, и Фрэнки ДеЧикко. Вендетта против Готти приведет к жестокой казни ДеЧикко с помощью бомбы с дистанционным управлением — преступление, которое ставило в тупик Готти и экспертов правоохранительных органов в течение семи лет, пока Гаспайп не раскрыл странные подробности.

Оперативный приказ об убийстве Готти и ДеЧикко сопровождался неортодоксальной тактической директивой. Лидеры Дженовезе и Луккезе хотели, чтобы Кассо и Амузо уничтожили обе цели с помощью оружия, традиционно запрещенного американской мафией, — бомбы. Ранее бомбы были запрещены Комиссией, поскольку могли погибнуть невинные люди, привлекая излишнее внимание к внутренним кровавым бойням мафии. Считалось, что использование взрывчатки в данном случае позволит замаскировать участие мафии и не даст жаждущим мести Готти ссылаться на семьи Дженовезе и Луккезе, которые стоят за убийствами. Большой взрыв также отвлек бы агентов правоохранительных органов от наведения подозрений на американских мафиози. Взрывчатка сбила бы всех с толку и, скорее всего, сфокусировала бы вину на сицилийских мафиози-зипах, которые в Италии были известны тем, что взрывали противников.

Ключевым участником, которого семья Дженовезе одолжила Кассо для выполнения задания «Убрать Готти», был Херби «Голубые глаза» Пэйт. Опытный киллер семьи Дженовезе, Пейт обладал редким для мафии талантом: он был мастером по снаряжению боеприпасов, обученным во время службы в американской армии. Находчивый Кассо раздобыл пластиковую взрывчатку C-4, похожую на длинный брусок мягкой глины, и Пэйт придумал, как привести ее в действие, повозившись с пультом дистанционного управления игрушечной машинки. В своем доме в сельской местности на севере штата Пейт продемонстрировал Кассо и Амузо  эффективность оружия и своего пульта дистанционного управления. Заговорщикам оставалось только найти подходящее место для засады на Готти и ДеЧикко.

Когда весной 1986 года Готти пытался укрепить свое господство в собственной семье, он и не подозревал о происках Дженовезе и Луккезе, которые должны были отомстить за смерть Кастеллано. Он также не подозревал, что иерархи Дженовезе заключили договор с двумя его собственными капо, Джимми Брауном Фаиллой и Дэнни Марино, о помощи в его убийстве. Будучи доверенным лицом и давним другом Кастеллано, Фаилла возмущался молниеносным переворотом Готти. Возможно, он также надеялся, что режим Дженовезе поможет ему стать боссом Гамбино после того, как Готти будет устранен.

Гаспайп, ответственный за разработку плана, пришел к выводу, что Готти трудно изолировать в таком месте, которое было бы удобным для нанесения удара, а также давало бы убийцам реальные шансы на побег. Готти, жаловался он, «перебегает из одного района в другой», обычно в местах скопления людей, окруженный плотным кордоном телохранителей. Однако через Фаиллу бомбардировщики С-4 узнали о редкой возможности одним ударом уничтожить Готти и ДеЧикко.

Пытаясь умиротворить членов группировки Кастеллано, Готти посещал их тусовки, чтобы заручиться их поддержкой. В качестве одного из таких жестов доброй воли Готти и ДеЧикко запланировали совместный визит в клуб Failla «Ветераны и друзья» в Бенсонхерсте, Бруклин. Получив сигнал от Фаиллы, Кассо и его заговорщики начали действовать. Фаилла сказал им, что Готти и ДеЧикко будут покидать клуб вместе в машине ДеЧикко. Это была идеальная схема для двойного убийства.

Рано утром в воскресенье, 13 апреля 1986 года, Кассо вместе с Амузо  и его братом, Бобби, сели в седан в квартале от клуба Фаиллы. Тонированные стекла автомобиля не позволяли наблюдать за ними. Херби Пэйт находился неподалеку на своей машине. Все они видели, как ДеЧикко приехал и припарковал свой Buick Electra напротив клуба, прежде чем войти в него. Пэйт спрятал взрывчатку C-4 в коричневый бумажный пакет и, неся его и еще один пакет, наполненный продуктами и хлебом, направился к машине ДеЧикко. Сделав вид, что он что-то уронил, Пэйт нагнулся и положил пакет со взрывчаткой С-4 под «Бьюик». Затем он вернулся к своему автомобилю.

Возможно, в тот день Готти спас себе жизнь, отменив в последний момент поездку в штаб-квартиру Фаиллы. Находясь в своей машине, Пэйт видел, как ДеЧикко шел от клуба Фаиллы к своему «Бьюику» в сопровождении другого человека. Предположив, что второй мужчина — Готти, Херби Голубые Глаза включил зажигание. Опустив стекло со стороны пассажира, Пэйт медленно поехал к машине ДеЧикко и, оказавшись рядом, нажал на кнопку дистанционного управления. Детонация почти мгновенно убила ДеЧикко, который находился в машине, роясь в бардачке в поисках карточки адвоката и номера телефона человека, сопровождавшего его из клуба. Этот второй человек, Фрэнк «Сердце Фрэнки» Беллино, слегка походил на Готти. Беллино выжил, хотя и получил серьезные ранения ног и ступней.

Осколки металла и стекла от взрыва осыпали машину Пате, а его правое ухо и лицо получили небольшие порезы. Кассо и братья Амузо  уехали невредимыми. Кристи Тик после этого сказал Кассо: «Скажи всем, чтобы были начеку и затаились на время, но продолжали искать возможность заполучить Готти». Однако заговор с бомбой оказался единственной попыткой семьи Луккезе уничтожить Готти, который остался в хороших отношениях с Кассо и Амузо , так и не заподозрив, что они пытались разнести его на куски.

Привыкший убивать и никогда не считавший себя мишенью, Кассо часто путешествовал в одиночку. Время от времени за ним следила полиция, но, будучи бдительным к слежке, он с трудом выслеживал ее, проносясь по встречным полосам и мигая красными фонарями. Ярким сентябрьским днем 1986 года Гаспайп, оставшись один в машине, направился в ресторан неподалеку от своего дома в Бруклине. Согласно донесению информатора федеральным прокурорам, он думал о краденых облигациях. Один из соратников семьи Гамбино договорился о встрече с Кассо, предположительно для того, чтобы обсудить ограждение крупной коллекции украденных облигаций на предъявителя. Встреча оказалась уловкой. Когда Кассо припарковал свой «Кадиллак» на улице перед магазином мороженого «Карвелс», к нему подъехал другой автомобиль, в котором находились по меньшей мере трое вооруженных людей, и он был обстрелян из пистолета и дробовика через водительское окно. Безоружный, с ранениями в спину и левую руку, он, пошатываясь, перешел через дорогу к ресторану, схватив скатерть, чтобы остановить кровотечение. Никто из испуганных работников или посетителей ресторана не сказал полиции, которая нагрянула в район, что Кассо прячется в морозильной камере в подвале. Он вылез из морозилки и позвонил Вику Амузо , который подобрал его и отвез в больницу.

Детективы отследили Кассо до больницы, где он отмахнулся от вопросов о покушении на убийство и возможных связях с мафией. «Нет никого, кому бы я не нравился. Я ничего не знаю об организованной преступности». Кассо не смог объяснить любопытную находку в своей машине: конфиденциальный список полицейского департамента с номерами машин без опознавательных знаков, используемых следователями для слежки. К моменту выписки из больницы, если не считать потери крови, он находился в довольно хорошем состоянии.

Гаспайп быстро догадался, кто его подставил. Он враждовал из-за раздела добычи от продажи героина, которую он организовал вместе с капо Гамбино, Майклом «Микки Боем» Парадизо. Ссора между членами двух семей разгорелась из-за того, что шел процесс по делу Комиссии, и обычная формула разрешения споров между мафиози была приостановлена.

Еще не успели затянуться раны, как оперативники разведки Кассо вычислили лидера группы киллеров, пытавшихся его убить. Он узнал имя убийцы и его фотографии с полицейских камер наблюдения от двух «грязных» детективов полиции Нью-Йорка, которые получали от него зарплату в несколько тысяч долларов в месяц. Оба они работали в подразделениях, расследующих дела об организованной преступности, и имели доступ к секретной информации, включая личности информаторов, улики, добытые властями, и готовящиеся аресты. Через своего соратника из семьи Луккезе, который был посредником в контактах с детективами, Кассо ранее договорился с ними о том, что они будут информировать его о расследованиях мафии, проводимых полицией и ФБР.

Кассо был готов убить всех членов команды киллеров, которым не удалось его достать, но месть отошла на второй план перед более важными последствиями, вытекающими из дела Комиссии.

С момента создания пяти семей в 1931 году боргата Луккезе оказалась самой стабильной и наименее расколотой из всех нью-йоркских семей. Более пятидесяти лет власть мирно переходила от Гаэтано Гальяно к Томми Трехпалому Брауну Луккезе, а затем к Антонио Тони Дакс Коралло. В отличие от четырех других крупных семейств, на жизнь крестного отца Луккезе никогда не покушались, и семью никогда не раздирала внутренняя война.

Тони Дакс хотел продолжить эту гармоничную традицию. Осенью 1986 года, когда судебный процесс над Комиссией подошел к концу, Коралло увидел мрачные письмена на стене. Руководство семьи Луккезе было готово к развалу, и дело Комиссии затронуло его сильнее, чем любую другую боргату. Понимая, что ему конец вместе с боссом Томом Миксом Санторо и консильери Кристи Тиком Фурнари, Дакс подготовился к упорядоченной передаче власти. Незадолго до вынесения обвинительных приговоров в ноябре он вызвал Гаспайпа Кассо и Вика Амузо в дом Фурнари на Статен-Айленде. Поддавшись на уговоры Фурнари, Коралло выбрал Амузо или Кассо в качестве лучших кандидатов на пост главы семьи. Хотя ни один из мафиози не имел длительного опыта управления мафией, они доказали свою преданность организации Коралло и Фурнари. Оба они отличались исключительной работоспособностью, что вселяло оптимизм и позволяло им поддерживать процветание семьи и ее конкурентоспособность по отношению к конкурирующим мафиозным группировкам.

Коралло отмахнулся от информации о том, что и Кассо, и Амузо были опытными торговцами наркотиками. Вик Амузо отбывал тюремное заключение за героин, а Гаспайп победил обвинения в торговле наркотиками. Коралло наверняка подозревал, что большая часть богатства, которое они ему принесли, была получена от сделок с наркотиками — практики, якобы запрещенной им под страхом смертной казни. Теперь это уже не имело значения.

По итогам встречи на Статен-Айленде Амузо был назначен наследником, который займет пост Коралло, как только Тони Дакс будет отправлен в тюрьму на пожизненный срок. О том судьбоносном заседании сохранился только один рассказ: версия Кассо. По словам Гаспайпа, Коралло, прислушавшись к совету Фурнари, решил, что руководство можно смело доверить одному из протеже консильери. Коралло сказал: «Один из них должен подняться [стать боссом]», и Кристи отвел меня и Амузо в соседнюю комнату, чтобы мы решили». Утверждая, что у него не было амбиций на высший пост в семье, Кассо говорит, что он определил исход, одобрив кандидатуру Амузо в качестве следующего крестного отца семьи Луккезе. Хотя в свое время он отказался стать капо в пользу Амузо, Кассо вскоре согласился на повышение до консильери, а затем и до младшего босса в новой структуре.

С началом 1987 года старая иерархия Луккезе была пожизненно заключена в тюрьму. Прощальным подарком Дакса Коралло своей любимой боргате стала мирная передача власти, которая, как он был уверен, обеспечит будущее семьи.

Он жестоко ошибался.

41. Кровавая чистка

На протяжении десятилетий семья Луккезе была разделена на три части: основной контингент базировался на Манхэттене и в Бронксе, а два сильных батальона действовали в Бруклине и Нью-Джерси. До прихода Вика Амузо три предыдущих босса были выходцами из Манхэттена и Бронкса, родины семьи, и имели самые большие команды. Вик Амузо и Гаспайп Кассо — первые лидеры, вышедшие из бруклинской группировки, теперь контролировали третью по величине мафиозную группировку в Нью-Йорке, состоявшую из 120 человек и почти 1000 сообщников и подражателей.

На основе «жучков» и информаторов федеральные следователи и следователи штата собрали воедино изменения на высшем уровне в боргате Луккезе. Грегори Дж. О'Коннелл, федеральный прокурор в Бруклине, приписанный к подразделению Луккезе, следил за новой командной структурой. Уже в самом начале он пришел к выводу: «Амузо носит титул босса, но мозгом и движущей силой семьи является Гаспайп». Амузо почти каждый день занимался спортом, играя в гандбол неподалеку от своего дома в Говард-Бич, и агенты ФБР подхватили уличные сплетни о том, что Вик больше интересовался спортом, чем делами, связанными с управлением семьей.

Амузо и Кассо были незнакомы с капо, командовавшими бригадами Манхэттена-Бронкса и Нью-Джерси. Большинство из них были старшими, более опытными мафиози, и, скорее всего, их озадачило или возмутило неожиданное возвышение двух бруклинских мудрецов. Не доверяя преданности укоренившихся капо, новые лидеры были полны решимости установить свою собственную диктаторскую власть. Движимые паранойей и беспредельной алчностью, их стратегия привела к внутреннему и внешнему террору, который по своим масштабам не уступал террору «Убийственной корпорации». К моменту окончания чистки около сорока жертв — в основном люди и сообщники Луккезе — лежали мертвыми или исчезли и считались убитыми. Большинство из них были убиты после того, как Кассо, справедливо или нет, назвал их нелояльными или осведомителями.

Одним из первых исчезнувших капо был Энтони «Бадди» Луонго из Бронкса, которого порезали незадолго до того, как Амузо и Кассо официально вступили в должность. Считается, что Коралло недолго раздумывал над тем, чтобы назвать его своим преемником. Поэтому он мог завидовать бруклинским выскочкам, захватившим власть в боргате. Кассо объяснил одному из подчиненных, Альфонсу Д'Арко, что они с Амузо решили потенциальную головную боль, признавшись: «Мы убили Луонго и похоронили его».

В течение десяти лет Майкл Паппадио, солдат из Бронкса, был заместителем Дакса Коралло в Швейном центре, унаследовав эту важную должность от своего старшего брата, Андимо. Паппадио хорошо зарабатывал, ежегодно переправляя в иерархию миллионы долларов от компаний, которые он тряс за мир с рабочими, и от своего собственного ростовщического бизнеса в торговом центре Манхэттена. Паппадио владел тайным партнерством в прибыльной компании грузоперевозок Mob, которая имела эксклюзивные права на работу в Гармент-центре. Подозревая, что Паппадио может присваивать прибыль себе, Кассо и Амузо резко заменили его на Сиднея Либермана, более надежного лакея и помощника, который работал на них. Поскольку Либерман был евреем, они решили, что он знает, как выжать побольше денег из еврейских компаний, которые преобладали в швейной промышленности. Либерман знал толк в округе и стал источником слухов о том, что Паппадио обманывает новую администрацию на 15 миллионов долларов в год от своего рэкета. Непокорный Паппадио, ссылаясь на свой статус человека с большой буквы и бывшего доверенного лица Дакса Коралло, противился тому, чтобы его сместил с важного места чужак, не принадлежащий к мафии, «еврейский ублюдок». Он совершил грубейшую ошибку. Действуя по приказу Кассо, команда киллеров однажды воскресным утром отвезла Паппадио в Crown Bagels, булочную в Квинсе, которая принадлежала солдату Луккезе. Паппадио думал, что там состоится обычная встреча мафии. Когда он вошел, один из убийц крикнул «Сюрприз!», в то время как другой бандит бил его по черепу тяжелым медным кабелем. «Зачем ты это делаешь?» — застонал пошатывающийся Паппадио, пытаясь удержаться на ногах. Третий убийца завершил контракт, произведя несколько выстрелов в голову Паппадио в упор.

У нового режима был идеальный способ избавления от трупов. Труп Паппадио был кремирован в похоронном бюро, которое оказывало услуги Джорджу Запполе, человеку с большой буквы и союзнику Кассо.

Вторым капо из Бронкса, попавшим в список Кассо на «зачистку», был Майкл Салерно. Он был найден в багажнике своей машины, с простреленной головой и перерезанным от уха до уха горлом. Возглавляя большую и процветающую команду, Салерно рассматривался Кассо и Амузо как потенциальный претендент на их власть, которого раздражало их продвижение по службе. Еще одна проблема для новых лидеров заключалась в том, что он был близок с Кристи «Тиком» Фурнари, и Кассо с Амузо подозревали, что он слишком много знает об их прошлом, об их «грязном белье». Причиной убийства Салерно Кассо назвал то, что тот был «крысой» и выманивал деньги у иерархов семьи, тайно управляя прибыльным мусорным полигоном в Пенсильвании. В качестве бонуса Кассо и Амузо после смерти Салерно получили доход от его ростовщической книги, в общей сложности около 7 миллионов долларов ростовщических кредитов.

Солдат из Бронкса, Энтони ДиЛапи, занимался трудовым рэкетом для семьи, занимая должность коррумпированного бизнес-агента профсоюза тимстеров. Почувствовав враждебность новых лидеров семьи, ДиЛапи перебрался в Калифорнию и был быстро объявлен нелояльным и заговорщиком против администрации. ДиЛапи был племянником заключенного в тюрьму бывшего босса «Микс» Тома Санторо, и Амузо с Кассо сплели историю о том, что до дела Комиссии он вместе со своим дядей замышлял против Дакса Коралло. С помощью информации, полученной от подкупленных нью-йоркских детективов, Кассо выследил ДиЛапи до Калифорнии, где его застрелила нью-йоркская бригада киллеров из четырех человек. Чтобы заполучить ДиЛапи, Кассо разрешил потратить необычайно много средств — 10 000 долларов, чтобы покрыть расходы убийц на переезд через всю страну.

Ошибка Джона Петрочелли заключалась в том, что он хвастался своей преданностью другу мафиози, Гасу Фарасу, подельнику Бонанно, который убил федерального агента по борьбе с наркотиками по имени Эверетт Хэтчер. Убийство агента вызвало широкую охоту и оказало огромное давление на нью-йоркские семьи, чтобы они выдали убийцу. Главы пяти семей издали общий приказ, согласно которому Фарасу не должна оказываться никакая помощь. Петрочелли прятал беглеца, и Кассо передал ему, что Фараса нужно немедленно убить, тем самым покончив с проблемой мафии. Когда Петрочелли отказался убрать Фараса, отряд Кассо застрелил непокорного мафиози в коридоре его дома в Йонкерсе. Его попытка защитить друга оказалась безрезультатной. Решив избавить мафию от закона, боевики Бонанно нашли убежище Фараса и убили его.

Бруно Фаччиоло, солдат Луккезе в Бруклине, потерял расположение Гаспайпа, не навестив его в 1986 году, когда тот восстанавливался после покушения на его жизнь из засады. Вражду Кассо подогревало общение Фаччиоло с членами Гамбино, а также слухи о том, что он передал властям информацию об убийстве ДиЛапи. Два детектива-изгоя помогли, сообщив, что, по их мнению, Фаччиоло работает на ФБР. Заманив своих соратников на встречу в бруклинскую автомастерскую, Фаччиоло слишком поздно понял, что его подставили. Попытавшись убежать пешком, он был повален на тротуар и затащен внутрь мастерской; прохожие не сделали ни одной попытки вмешаться или вызвать полицию. Осознав свою судьбу, Фаччиоло попросил о последнем одолжении — позвонить по телефону и попрощаться с дочерью. Трое убийц отказались. Тело Фаччиоло было найдено в багажнике автомобиля с канарейкой, засунутой в рот, — традиционное предупреждение мафии для стукачей.

Жестокая смерть Фаччиоло спровоцировала убийства двух его партнеров по мафии, чтобы предотвратить их месть. Эл Висконти и Ларри Тейлор, подельники Луккезе, специализировавшиеся вместе с Фаччоло на кражах драгоценностей и ограблениях, были выслежены и застрелены назначенными Кассо стрелками. Висконти намеренно выстрелили несколько раз в пах; новые лидеры считали, что он был гомосексуалистом и опозорил семью.

Коррумпированные профсоюзные лидеры жестоко поплатились за сговор с Кассо и Амузо. Начиная с конца 1950-х годов, боргата Луккезе заключали союзы с профсоюзными деятелями, чтобы вымогать миллионные отступные у подрядчиков, занимавшихся покраской, в обмен на предотвращение срыва сроков строительства в одиннадцатый час. (Будучи последними строителями на объекте, маляры могут создавать исключительно дорогостоящие задержки для подрядчиков и застройщиков из-за простоя). Коррумпированные малярные подрядчики получали от мафиози дополнительные вознаграждения в виде выгодных коллективных договоров и разрешения нанимать более дешевых рабочих, не состоящих в профсоюзе. Расследования, проводимые прокурорами штата и федеральными прокурорами в конце 1980-х годов, поставили под угрозу эти договоренности и встревожили новых львов Луккезе, которые опасались, что против них могут быть выдвинуты обвинения. Кассо считал Джеймса Бишопа, бывшего высокопоставленного чиновника профсоюза маляров, насчитывавшего шестьсот членов, и районного лидера Демократической партии, слабым участником и наиболее вероятным человеком, который будет сотрудничать с обвинителями ради мягкого приговора. Если бы он дезертировал, Бишопу было бы о чем рассказать. Недобросовестные профсоюзные лидеры и их партнеры из мафии делили с Кассо и Амузо откаты в размере до 10% от чистой прибыли почти по каждому крупному государственному и частному контракту на покраску в городе. Только на одном крупном объекте метро они поделили с Луккезе 4 миллиона долларов.

Кассо снова обратился к коррумпированным детективам, и те подтвердили, что Бишоп «поет» для манхэттенской прокуратуры. И вот, одним майским утром, когда Бишоп готовился уехать, проведя ночь в квартире своей любовницы в Квинсе, двое стрелков Кассо сделали все, чтобы он никогда не дал показаний. В него выстрелили восемь раз в голову и грудь из автоматики с глушителем.

Вместе с лидерами Дженовезе, Коломбо и Гамбино, Кассо и Амузо получали стабильные выплаты за защиту от компаний, которым разрешалось участвовать в завышенных тендерах на установку окон в государственных жилищных проектах. В 1989 году, когда ФБР вплотную занялось этим делом, боссы «Луккезе» стали опасаться за главного в заговоре — Джона «Сонни» Морриси, члена профсоюза металлургов, представлявшего интересы установщиков окон. Профсоюз уже давно был вотчиной Луккезе, и Морриси, работавший в боргате, знал многое о механизме расстановки сил и распределении вознаграждений среди своих мафиозных подручных. Грузный железный рабочий и грубый ломовик, он с гордостью называл себя гангстером. «Я вор и хулиган», — часто восклицал он после нескольких рюмок. Не желая рисковать, что болтливый Морриси может проболтаться властям, Кассо приказал его уничтожить с условием, что его тело не будет найдено; его исчезновение будет выглядеть так, будто он сбежал, пытаясь избежать преследования. Уговорив Морриси провести с ними беззаботный день на природе, киллеры Луккезе отправились в объезд, остановившись у заброшенного жилого комплекса в сельской местности Нью-Джерси. Первый выстрел ранил не верящего Морриси. «Я не крыса», — застонал он, упав на колени. Когда палачи приблизились к нему, он умолял их прикончить его быстро и безболезненно. Они спрятали его тело под тоннами мусора. Хотя его слова не спасли его, Морриси был правдив: он не стал сотрудничать с ФБР.

Кассо и Амузо проявляли редкие моменты относительного сострадания к своим предполагаемым противникам. Мариано «Мак» Макалузо, бывший консильери, которому было уже за семьдесят, тем не менее попал в список «врагов» Кассо. Богатый и уважаемый мафиози Макалузо уже пятьдесят лет был солдатом Луккезе и мог стать угрозой, если бы присоединился к раскольническому движению. Вызванный на встречу в ресторан Альфонсом Д'Арко, курьером Кассо и Амузо, Макалузо получил приказ отказаться от своих незаконных интересов. Макалузо рыдал: «Меня выбросили на обочину. Это несправедливо». Д'Арко ответил прямо: выбор — обязательная отставка или смерть.

Теперь у Кассо была власть и войска, чтобы сводить личные счеты. Его первоочередной задачей было найти и выследить стрелков, которые устроили засаду и ранили его в Бруклине. Зная о неумолимой ярости Кассо, неумелые стрелки разбежались по разным укрытиям, так и не сумев убить его. Целью номер один для Кассо стал главный член команды, Джеймс Хайдэл, мелкий наркоторговец и хулиган со Стейтен-Айленда, наполовину итальянец, входивший в команду Гамбино. Хайделл был племянником капо Гамбино Дэнни Марино, и этот факт не вызвал у Кассо снисхождения.

«Парень знал, что у него проблемы, — рассказывал Кассо много лет спустя. «Я не умер, и он стал опасаться всех. Никто не мог к нему подойти».

В интервью 2003 года Кассо утверждал, что нанял агента ФБР и двух детективов из Нью-Йорка, чтобы найти Хайделла. По его словам, с этой коррумпированной троицей связался и заплатил им Бертон Каплан, соратник Луккезе и его связной с законниками. По словам Кассо, человек из ФБР нашел Хайделла и сообщил об этом детективам, которые забрали его, когда тот отважился посетить клуб мафии в Бруклине. Притворившись, что у них есть ордер на его арест, детективы надели на Хайделла наручники и отвезли его на машине, предоставленной им Кассо, в закрытый гараж. (Зеленый автомобиль был полицейской машиной без опознавательных знаков, которую Гаспайп купил на аукционе). Сняв пленника с заднего сиденья, они связали его и засунули в багажник машины, а затем встретились с Кассо в заранее оговоренном месте на парковке Toys «R» Us. Это был единственный раз, когда Кассо лично общался с детективами, и он пожал им руки за хорошо выполненную работу. Он заявил, что, хотя ему известна личность агента ФБР, он никогда с ним не встречался и общался только через Каплана. Сев за руль зеленой машины, Кассо уехал с Хайделлом в багажнике, а детективы последовали за ним на машине Каплана.

«Паренек, здоровяк лет шести-двух-трех, пинал крышку в машине, а на парковке было полно народу, — усмехнулся Кассо. «Но меня это не волновало, на моей стороне закон, со мной два чертовых детектива, если возникнут проблемы».

В течение нескольких часов в подвале дома в Берген-Бич, жилом районе Бруклина, снайпер Кассо использовал Хайделла для тренировки, выпуская пули в его ноги, руки и тело, не получая смертельных ранений. Наконец, после того как Хайделл опознал остальных членов отряда киллеров, пытавшихся его убить, Кассо завершил пытку пулей, попавшей ему в мозг. Как и многие другие жертвы Кассо, тело Хайделла так и не было найдено.

По словам Кассо, чтобы найти и похитить Хайделла, он заплатил в общей сложности 75 000 долларов; по 25 000 долларов каждому из нью-йоркских детективов и агенту ФБР, которые ему помогали. Он утверждал, что регулярно высылал каждому из корыстных служителей закона от 1000 до 1500 долларов в месяц за предоставление ему конфиденциальной информации о расследованиях мафии, и они всегда получали премии за особые задания, такие как похищение Хайделла.

Жалкая смерть Хайделла не удовлетворила манию Кассо к мести и не положила конец поискам других людей, устроивших засаду. Его личный отряд палачей решил, что им удалось расправиться с одним из сообщников Хайделла, капюшоном по имени Николас Гвидо. По трагической случайности они застрелили не того Николаса Гвидо, убив 26-летнего телефонного монтера возле его дома в Рождество 1986 года. Невинный человек погиб из-за оплошности детективов-шпионов, подрабатывавших у Кассо. Попросив найти потенциального убийцу Николаса Гвидо, они выдали адрес человека с таким же именем, который жил в Парк-Слоуп, Бруклин. Жертва была на три года моложе мафиози, которого Кассо намеревался убить.

Кассо отмахнулся от этого убийства.

«Эй, это ошибка, — сказал он в интервью. «Ничего страшного». Настоящий Николас Гвидо бежал во Флориду и сдался полиции по обвинению в нападении; он знал, что жизнь в тюрьме будет безопаснее, чем на улицах, где за ним охотится Гаспайп Кассо.

Третий член неудавшейся команды убийц, Роберт Беринг, избежал лап Кассо, найдя убежище в Программе защиты свидетелей. Бывший офицер полиции Управления транзитных перевозок, он сдался ФБР, признался, что был наемным убийцей мафии, и дал показания о преступлениях, не связанных с Кассо, в том числе о тайном владении мафией городскими компаниями школьных автобусов. Беринг умер в тюрьме от сердечного приступа в возрасте сорока лет, возможно, от беспокойства, что месть Гаспайпа может проникнуть за тюремные стены.

Продвинувшись в преступном мире в качестве младшего босса, Кассо решил жить хорошо в реальном мире. Он потратил 1,2 миллиона долларов на строительство и меблировку нового дома в Милл-Бейсин, элитном прибрежном анклаве в Бруклине. Архитектором, курировавшим строительство, был Энтони Фава, соратник Луккезе, который проектировал и контролировал строительство дорогих домов для других членов семьи. Вскоре после завершения строительства дома в 1991 году Фава обнаружил себя мертвым в Бруклине. Его изуродованное обнаженное тело со связанными ногами и руками было оставлено в угнанном автомобиле. Он был убит с садистской жестокостью, его тело пронзили десятки пулевых и ножевых ранений. Еще при жизни его лицо, грудь и руки были обожжены, вероятно, ожогами от сигарет. Убийство было совершено по приказу Кассо и Амузо, якобы потому, что Фаву подозревали в том, что он был или стал «голубем».

На основании донесений информаторов следователи предположили, что на судьбу Фавы мог повлиять и второй фактор. Кассо беспокоился, что из бумаг и записей о новом доме архитектор почерпнул слишком много информации о его финансовых делах и деньгах, потраченных на роскошный дом. Прислуга Кассо передала, что Фава заслуживает смерти, потому что он завышал счета Кассо и был правительственным стукачом. Перед убийством Фаву раздели до трусов, что свидетельствует о том, что его обыскивали в поисках скрытого записывающего устройства. Он стал еще одной жертвой, которую ложно оклеветали как крысу. После этого Гаспайп, проявив редкое сострадание, порицал убийц за то, что они пытали архитектора без его приказа. По его мнению, этот «кусок работы» заслуживал обычного убийства без долгих церемоний.

Просто в качестве дружеского жеста для бруклинского соседа, который ему нравился, Кассо мог отдать приказ о смерти. Сосед пожаловался, что слишком романтичный молодой человек по имени Анджело Сигона отказывается прекратить приставать к его дочери с просьбами о свиданиях и может поставить под угрозу ее помолвку с другим ухажером. Наемный убийца застрелил влюбленного Сигону, когда тот сидел в своей машине. Неизвестно, хотел ли сосед, чтобы Сигону просто отшлепали, запугали, а не убрали навсегда. Но Кассо, видимо, нравилось изображать из себя всезнающего крестного отца старой деревенской мафии, у которого на каждую проблему есть решение.

Более простая просьба поступила от капо Сэла Авеллино, контролировавшего в семье Луккезе индустрию каршеринга мусора на Лонг-Айленде. В связи с делом Комиссии нужно было свести несколько старых счетов. Авеллино хотел расправиться с Робертом Кубекой, смелым извозчиком, чья работа под прикрытием на оперативную группу по борьбе с организованной преступностью штата привела к прослушиванию машины Авеллино. Записи с «Ягуара» стали сокрушительной уликой против Дакса Корралло и других аристократов мафии на процессе Комиссии. Авеллино избежал обвинения в ходе расследования Комиссии, но опасался, что Кубека может возбудить новые уголовные и гражданские дела, которые поставят под угрозу его и мафию, получающую прибыль в размере 400 000 долларов в год от каршерингового бизнеса на Лонг-Айленде.

Жучок в «Ягуаре» подорвал статус Авеллино в мафии и его репутацию компетентного человека. Он беспокоился, что его слова на пленках могут быть истолкованы как доказательство того, что он вымогал вознаграждение у подрядчиков, пользуясь влиянием в профсоюзе рабочих и в ассоциации, представляющей интересы перевозчиков мусора. «Кто контролирует работников, тот контролирует боссов, — говорит Авеллино на записи разговоров в машине 1983 года, объясняя тактику двум своим солдатам. — Потому что... если у вас двадцать человек и они не придут завтра на работу [чтобы] убрать этот гребаный мусор, кого вы будете слушать?»

Авеллино хихикал над тем, что мафия доминирует в ассоциации бригадиров и грузчиков. «Теперь, когда у вас есть парень, который переступает черту, и так далее, у вас есть кнут. Сильный профсоюз приносит деньги всем, включая и «умников». А с сильным профсоюзом они зарабатывают еще больше».

В 1989 году Авеллино, все еще оставаясь на свободе и продолжая управлять рэкетом на Лонг-Айленде, опасался, что Кубека и его родственники станут важными свидетелями в федеральном расследовании. Он хотел, чтобы Кубека был убит немедленно. Гаспайп, санкционировав убийство, подтвердил, что извозчик с Лонг-Айленда действительно общается с ФБР и прокурорами, а значит, представляет угрозу не только для Авеллино, но и для его и Амузо огромных доходов от вывоза мусора. «У меня есть крючок для получения секретной информации изнутри офиса ФБР», — уверял Кассо подчиненных.

Кассо санкционировал убийства Роберта Кубеки и его отца Джерри, основавших свою небольшую независимую компанию по вывозу мусора. Семья Гамбино, получавшая прибыль от мусорного рэкета на Лонг-Айленде, согласилась, чтобы убийство совершили Луккезе. На рассвете 10 августа 1989 года Роберт Кубека и его шурин Дональд Барстоу, который также сотрудничал с ФБР, были одни в своем крошечном офисе на Лонг-Айленде, составляя расписание работы на день. В кабинет ворвались двое бандитов из «Луккезе» и убили их. Джерри Кубека не пострадал, поскольку в то утро остался дома.

Хотя два свидетеля были устранены, Кассо и Амузо обвинили убийц, Рокко Витулли и Фрэнка Фредерико, в том, что они испортили работу, оставили спортивную сумку с оружием и следы крови одного из стрелков, схватившегося с Кубекой. Тем не менее Гаспайп не жалел о казни. «Этот парень был информатором. В этой жизни есть только один способ справиться с информаторами — убить их. Он переходил из штата в ФБР, он действительно переходил границы. Другого выхода не было».

За выполнение задания Фредерико получил свою пуговицу от Кассо и Амузо и был принят в ряды «сделанных людей». (Обвиняемый в убийствах, Витулли в 1995 году признал себя виновным и согласился на меньшие федеральные обвинения, получив мягкий тюремный срок в четыре года. Выслеженный после четырнадцати лет скрывания, Фредерико признал свою роль в 2004 году и в возрасте семидесяти шести лет был приговорен к пятнадцати годам.)

Убийство двух отважных бизнесменов широко освещалось в новостях. Эти истории показали как дерзость мафии, так и слабые места правоохранительных органов, что могло отбить охоту у других свидетелей сообщать о Коза Ностра. Трагедия также втянула правоохранительные органы в спор по поводу их очевидной небрежности в обеспечении безопасности Кубеки и Барстоу. Агенты ФБР и федеральные прокуроры обвинили оперативную группу по борьбе с организованной преступностью штата в том, что она ввела Кубеку в заблуждение относительно опасностей работы под прикрытием и не отреагировала на многочисленные просьбы жертв о защите, включая мольбу Роберта Кубеки о помощи в ночь перед убийством. Рональд Голдсток, в то время директор оперативной группы, утверждал, что Кубека отклонил предложения о переезде или участии в программе защиты свидетелей, заявив, что хочет сохранить свои деловые интересы и остаться на Лонг-Айленде.

Считая виновными ФБР и федеральных прокуроров, следователи штата утверждали, что Кубека и Барстоу работали исключительно с федеральным правительством в период, непосредственно предшествовавший убийствам, и что именно это было основным мотивом мафии для убийства. Сорокалетний Кубека и тридцатипятилетний Барстоу оставили после себя жен и пятерых детей.

По иску вдов вина за убийства была возложена на оперативную группу штата. В 1996 году судья постановил, что подразделение не предупредило Кубеку и Барстоу о том, что их жизни угрожает опасность, и проявило халатность при их защите. Их семьям была присуждена компенсация в размере 9,6 миллиона долларов.

«Оперативная группа штата не предприняла никаких мер для обеспечения безопасности этих двух людей, — гневно заявил Роберт Фолкс, адвокат вдов. — Их мало что интересовало: камеры наблюдения у офиса и периодически появляющиеся полицейские машины в качестве предупреждения для плохих парней». Бывший федеральный прокурор на Манхэттене, Фолкс говорит, что следователи и прокуроры штата пренебрегли обычным шагом, предпринимаемым ведомствами для защиты свидетелей: «Они должны были связаться с верхушкой Луккезе и предупредить их о вреде «наших свидетелей». Так обычно и делается, и это заставляет их вести себя прилично».

Внутренняя чистка Кассо и убийства опасных аутсайдеров вроде Кубеки выглядели тактическим триумфом для боссов «Луккезе». В начале своего правления Вик Амузо и Энтони Кассо назначили нового капо, Альфонса Д'Арко, главным рассыльным для сбора и доставки вознаграждений, причитающихся им от различных предприятий семьи. Д'Арко получил четкие инструкции по распределению награбленного. Вик сказал мне: «Эл, мы позволим Энтони позаботиться о наличных. Меня больше интересуют дела Коза Ностра, понимаешь, важные дела». «Амузо полагался на деловое чутье Кассо и его устрашающий имидж, чтобы гарантировать, что львиная доля отчислений достанется им. Как босс, Амузо предпочитал заниматься политическими вопросами, общаться с другими донами, назначать капо и выбирать новых пуговичников.

У Кассо была мания к деталям. Он скрупулезно вел бухгалтерские книги, в которых фиксировал платежи, поступавшие к нему от капо и солдат, и их накладные расходы, включая взятки коррумпированным служителям закона. Еще одной его причудой было ведение картотеки с перечислением криминальных способностей солдат и подельников. Объясняя свою систему картотеки капо Джорджу Гаспайпу, Кассо отметил, что первоклассных угонщиков он заносит в каталог под буквой С. Остроумие Гаспайпа сбило Запполу с толку, когда он спросил, как его классифицировать. «Под буквой U — бесполезный».

До того как возглавить семью, основным источником дохода Кассо и Амузо были сделки с наркотиками. Став иерархами, их деньги от наркотиков затмили лидерские привилегии, которые они неожиданно разделили между собой: 15-20 тысяч долларов в месяц от каршеринга на Лонг-Айленде; 75 тысяч долларов в месяц в виде откатов за то, что они гарантировали восьми компаниям авиаперевозок трудовой мир и позволяли им обманывать работников, лишая их профсоюзных льгот; 20 тысяч долларов в неделю прибыли от незаконных игровых автоматов; 245 тысяч долларов в год от крупного поставщика бетона, компании Quadrozzi Concrete Company, чтобы оградить ее от жестких профсоюзных контрактов. (Головорезы Луккезе предостерегали строительных подрядчиков от использования готовой бетонной смеси Квадроцци, если они хотели избежать «серьезных проблем»).

Сидни Либерман, их специальный посланник в Швейном центре, был чрезвычайно полезен. По сообщениям, он обогащал их примерно на 200 000 долларов в год благодаря тонкой системе подтасовок. По словам следователей Министерства труда, Либерман подговаривал коррумпированного чиновника из Международного профсоюза работников женской одежды — крупнейшего профсоюза отрасли — угрожать кампаниями по объединению в профсоюзы в выбранных фирмах. После того как организатор ILGWU появлялся на предприятиях, Либерман или помогавший ему юрист заключали денежные сделки, чтобы не допустить профсоюз в цеха, при этом более половины системных выплат предназначалось двум иерархам Луккезе. (Спустя годы Либерман признал себя виновным в заговоре с целью трудового рэкета по РИКО и был приговорен к четырем годам тюрьмы).

Как главы семейства, Кассо и Амузо также получали часть всех доходов от азартных игр и ростовщичества, которые доставались нижним чинам. Были и пышные, одномоментные выплаты. Семья Коломбо выложила 800 000 долларов за то, что Кассо помог им похитить сталь с разрушенного Вестсайдского шоссе. За то, что семья Гамбино позволила взять на себя генподрядчика, охраняемого Луккезе, для одного проекта — огромного жилого комплекса на Кони-Айленде — они были вознаграждены 600 000 долларов.

Следуя примеру семьи Коломбо, боргата Луккезе занялась кражей бензиновых налогов, заключив партнерство с русским гангстером Маратом Балагулой. «Он заработал миллионы на бензиновых налогах, и наша семья сделала с ним много денег», — рассказывал Гаспайп много лет спустя. Когда другой русский крутой парень потребовал от Балагулы плату за защиту в размере 600 000 долларов, Луккезе убили его. Кассо смог вспомнить только имя соперника — «Владимир». Его полное имя было Владимир Резников.

Кассо получал более 100 000 долларов в год от своего личного ростовщического бизнеса. Он также имел эксклюзивную синекуру: контроль над Джорджем Каликатасом, греко-американским гангстером, который только в 1990 году передал ему 683 000 долларов за разрешение заниматься ростовщичеством, изготовлением книг и вымогательством в Квинсе. А каждое Рождество боссу и младшему боссу обычно дарили более 100 000 долларов в знак уважения.

Прилив богатства существенно изменил образ жизни Гаспайпа Кассо. Помимо нового дорогостоящего дома, он стал совершать роскошные покупки, потратив за один день 30 000 долларов на одежду и более 100 000 долларов на кольцо с бриллиантом в 10,5 карата. Однако его высокомерный, грубый характер никогда не покидал его. Ужиная во французском ресторане в Майами, он заказал самое дорогое вино — магнум стоимостью 3 000 долларов. Сомелье провел сложный ритуал декантации при помощи пламени свечи, чтобы удалить осадок и сохранить тонкий букет винограда. Гаспайп попробовал вино, одобрительно кивнув парящему сомелье. Затем Кассо под одобрительные возгласы своих спутников налил в графин бутылку Seven-Up. Однажды на Рождество Кассо вместе с большой группой гангстеров и их подружками появился в ресторане «Морской гриль» в Рокфеллер-центре, популярном благодаря окнам, выходящим на ледовый каток. Метрдотель, не заказавший столик, сказал Кассо, что у него нет никакой надежды получить столик. Отсчитав и вложив в руки мужчины 100-долларовые купюры, Кассо получил столик у катка. Чаевые обошлись ему в 1400 долларов.

В 1990 году, после почти четырех лет работы на вершине семьи Луккезе, Кассо и Амузо почувствовали себя в безопасности. Приняв в свои ряды семнадцать молодых членов, они пополнили ряды верных солдат, на которых можно было положиться в случае любого шороха несогласия. Их реальные или воображаемые внутренние враги-боргаты лежали в могилах. Еще одним преимуществом были их малоизвестные профили. Ни СМИ, ни правительство не освещали их как важных мафиози и монархов Козы Ностра. Все признаки были благоприятны для долгого и успешного правления. Жизнь была настолько комфортной и они были так близки, что Газ, Вик и их жены отдыхали вместе без телохранителей в Диснейленде.

А главное, в их казну стекались миллионы долларов.

42. Профессор и толстяк Пит

Даже в тусклом свете Эл Д'Арко мог видеть, какое волнение обуревает Энтони Гаспайпа Кассо. Когда они шли по набережной в бруклинском парке Форт-Гамильтон, наблюдая, как солнце опускается за нью-йоркскую гавань, Кассо сообщил тревожную новость: он и Вик Амузо собираются скрыться, чтобы избежать неминуемого ареста по обвинению в рэкете. Поздно вечером в субботу в мае 1990 года Д'Арко вызвали на экстренную встречу в «Пушке» — месте в парке рядом со старой артиллерийской установкой.

В прошлом Кассо не раз намекал, что подкупленные агенты федеральных и местных правоохранительных органов тайно передают ему ценную конфиденциальную информацию. Он придумал прозвище «Хрустальный шар» для коррумпированного крота, который сообщил о его собственном готовящемся аресте.

Теперь Кассо торопливо посвящал Д'Арко в детали. Через два дня будут оглашены федеральные обвинительные заключения против него, Вика Амузо и высокопоставленных членов семей Дженовезе, Гамбино и Коломбо. Их привлекли к ответственности по обвинению в предпринимательстве по закону РИКО, связанному с контролем мафии над контрактами на установку окон в городских жилых комплексах путем вымогательства и подтасовки тендеров; расследование получило название «дело об окнах».

Босс «Луккезе» Вик Амузо уже скрывался в своем убежище. «Что ты делаешь? —  спросил Д'Арко. — Тебе тоже лучше убраться отсюда. Откуда ты знаешь, что ты не пойдешь к себе домой, а там тебя будут ждать? Тебя прижмут».

Уверенный в том, что его информация — предположительно полученная от нечестного сотрудника ФБР — была точной и что аресты были назначены на следующий понедельник, Кассо объяснил причины, по которым он стал беглецом. Он и Амузо считали, что после суда над другими обвиняемыми у них будет больше шансов победить. Первые судебные слушания позволят оценить доказательства обвинения и их силу. Если бы Амузо и Кассо предстали перед судом позже, то адвокаты были бы лучше вооружены для юридической борьбы.

Кассо доставил и другие важные новости. Пока Амузо и Кассо не было дома, Д'Арко исполнял обязанности босса, хотя и не имел официального титула. Основные политические решения по-прежнему будут принимать Амузо и Кассо, и они придумали хитроумную систему связи с Д'Арко из своих укрытий. Вручив Д'Арко список телефонов-автоматов и мест их расположения в Нью-Йорке и на Лонг-Айленде, Кассо сказал, что будет звонить ему по этим номерам. Курьер сообщит ему, когда и куда он должен звонить. Эта система была призвана помешать правоохранительным органам прослушивать разговоры мафиози и отслеживать их звонки.

«Увидимся, — сказал Кассо, завершая встречу. — Я буду на связи. Вы — босс. Не волнуйтесь. Делайте только большие дела, не беспокойтесь о мелочах». Перед тем как расстаться, Кассо крепко обнял Д'Арко, и на глаза бессердечного убийцы навернулись слезы.

Альфонс Д'Арко был относительным новичком в командовании. Его карьера в семье Луккезе была утомительной и бесперспективной. Невысокого роста, лысеющий и в целом немногословный, он был одним из тех мафиози, которых легче принять за послушного клерка, чем за сильного гангстера. Большую часть своей мафиозной жизни он провел в роли разбойника, мелкого служащего, подражателя, замешанного в преступлениях, в которых, как считал человек или капо, он может быть полезен в качестве соучастника. Бруклинский мальчик, имевший несколько родственников, связанных с мафией, вырос в кварталах, где на Козу Ностру смотрели как на естественную часть пейзажа. По словам Д'Арко, «это было похоже на лес, и все деревья вокруг него были парнями из организованной преступности».

Формальное образование имело для Д'Арко второстепенное значение, и уже в пятнадцать лет он работал полный рабочий день на легальных подсобных работах, пытаясь втереться в доверие к банде Луккезе в Канарси, районе среднего класса в Бруклине. Так и не сорвав крупный куш, он зарабатывал на жизнь тяжелым трудом, участвуя в различных преступлениях: ограблениях, кражах, поджогах, угонах, букмекерстве, игре в кости, подделках и одном ограблении бронированного автомобиля — в любом незаконном деле, где он мог вписаться в качестве сообщника. Его единственная попытка провернуть крупный трюк в одиночку закончилась неудачей. Его поймали при попытке вложить 500 000 долларов в украденные фондовые сертификаты, и в двадцать девять лет он был приговорен к пяти годам заключения в тюрьме Синг-Синг.

Вернувшись на улицы в 1966 году в качестве подельника банды Канарси, Д'Арко продолжил зарабатывать на жизнь своими старыми ремеслами, в первую очередь нелегальными азартными играми и ростовщичеством. Он также попробовал свои силы в торговле наркотиками — самом надежном способе быстро заработать большие деньги. Так и не добившись успеха в качестве оптового торговца героином и кокаином, Д'Арко завел важные связи в семье Луккезе благодаря попыткам заключения сделок с наркотиками, а также связался с парой новичков, Виком Амузо и Энтони Кассо.

Долгие годы службы Д'Арко в команде Канарси наконец были вознаграждены, когда в 1982 году, в возрасте пятидесяти лет, он был введен в список лучших людей, причем вел церемонию сам Дакс Коралло. У Д'Арко, страдающего от невезения, почти не было времени, чтобы насладиться или воспользоваться своим повышением в ранге солдата. Через несколько месяцев после того, как он стал официальным мудрецом, его приговорили к тюремному заключению сроком почти на четыре года. После ареста по делу о торговле героином он заключил сделку о смягчении наказания. Выпущенный по УДО в конце 1986 года, Д'Арко вернулся на фоне тектонических изменений в клане Луккезе. Амузо и Кассо захватили власть в боргате.

Капо команды Д'Арко в Канарси, Пол Варио, умер по естественным причинам в 1988 году, предоставив Амузо и Кассо идеальную возможность назначить своего человека капитаном одной из самых богатых семейных группировок. Несмотря на ничем не примечательное мафиозное прошлое, мизерные доходы и ограниченный срок службы (более половины которого он провел в тюрьме), выбор пал на Аль Д'Арко. Он обладал главными качествами, которые требовались боссам: благодарностью, лояльностью к ним за быстрое продвижение по службе, послушным исполнением приказов и непритязательностью, которая практически гарантировала, что он никогда не будет представлять угрозы для боссов. Почти с самого начала своего сотрудничества с семьей Луккезе Д'Арко называли «Маленьким Элом». Амузо и Кассо считали, что он заслуживает более яркого прозвища. Его безобидная наружность и неброский внешний вид — он предпочитал твидовые пиджаки, белые рубашки и скромные галстуки — побудили их язвительно называть его «Профессором».

Вместе с продвижением по службе Д'Арко получил огромное финансовое подспорье. До этого он держал комбинированный букмекерский киоск и закусочную «Гамбургер Палас» в районе манхэттенских доков Вест-Сайда, чтобы дополнить свои скудные доходы от мафиозных операций с номерами и ростовщичества. Внезапно, благодаря Амузо и Кассо, его карманы пополнились. Одним из его прав как капо было получение «шиложопой книги» своего предшественника, которая включала первоначальный взнос в 160 000 долларов и еженедельный доход около 10 000 долларов: кроме того, его доля в доходах его команды — четырнадцати бойцов и около сотни подельников — приносила ему несколько тысяч долларов в неделю. Значительная часть этих сокровищ была получена за счет ограбления компаний, занимающихся авиаперевозками, пекарен и похоронных бюро.

Ранее Д'Арко переехал на Манхэттен из Бруклина, и его стремительно растущее богатство позволило ему открыть ресторан La Donna Rosa в Маленькой Италии. Ресторан, ставший новым залом собраний Луккезе, находился на площади, названной в память о лейтенанте Джозефе Петросино, нью-йоркском детективе, убитом сицилийской мафией на рубеже двадцатого века. Благодаря мафии и политическому влиянию Д'Арко выбил из штата приз, которого добивались миллионы ньюйоркцев: недорогую квартиру с субсидированной арендой. Идеальная для Д'Арко квартира находилась в престижном районе Маленькой Италии, недалеко от ресторана La Donna Rosa. Держась подальше от мафиозных клубов, чтобы не попасть под наблюдение правоохранительных органов, Д'Арко использовал ресторан как удобное и безопасное место для встреч с Кассо и другими мафиози из Луккезе. Зная о проблемах, связанных с прослушкой и «жучками» по Разделу III, профессор периодически проверял свою квартиру и ресторан на наличие подслушивающих устройств. В знак благодарности боссам Д'Арко послал своих техников удостоверить, что дом Кассо и бар «Орех», бруклинский притон, который часто посещали Амузо и Гаспайп, свободны от тайных микрофонов.

Новые боссы Луккезе, Вик Амузо и Гаспайп Кассо, нашли для Д'Арко другое применение. Они назначили его своим личным рассыльным, ответственным за сбор систематических отчислений от различных рэкетов, а на Рождество именно Д'Арко собрал около 100 000 долларов с капитанов экипажей в качестве праздничного подарка Амузо и Кассо.

Д'Арко передавал все награбленное — более 1 миллиона долларов в год — Кассо, казначею иерархии. Зная о паранойе Кассо по поводу нехватки денег и о его стремлении к точности, Д'Арко дал ему письменный отчет о каждом пенни, который он получал для боссов, и его источнике. Для подстраховки Д'Арко вел собственную книгу учета платежей.

Отчасти в награду за услуги Д'Арко оба босса оказали ему честь, возглавив церемонию посвящения его сына Джозефа в боргату и включив его в команду отца. После церемонии в подвале одного из домов Канарси Кассо подтолкнул Амузо и серьезно сказал Д'Арко: «Теперь твой сын принадлежит нам, а не тебе». Следуя по пути своего отца, Джо Д'Арко стал наркодилером. Он также начал пробовать свои собственные товары, впав в героиновую зависимость.

До того как Д'Арко попал под опеку Кассо, не было никаких веских доказательств его причастности к каким-либо убийствам. Но, будучи самым надежным капо Амузо и Кассо, он выступал в качестве заговорщика во многих убийствах, совершенных в период правления террористов. Профессор семьи Луккезе помог заманить Майка Паппадио, изгнанного начальника рэкетиров Гармент-центра, на смерть в булочную, где Д'Арко забил его дубинкой, прежде чем его смертельно ранил другой мафиози. Он участвовал или знал подробности по меньшей мере одиннадцати казней. За убийство Энтони ДиЛапи он назначил своего сына в команду, которая выслеживала его в Калифорнии. Убийцы коллеги-капо из Бронкса Майка Салерно были отобраны лично Д'Арко. Чтобы облегчить Кассо одно из убийств, Д'Арко приобрел пистолет-пулемет с глушителем и произвел пробный выстрел из окна своей квартиры, после чего передал его назначенному киллеру.

Бегство Амузо и Кассо в мае 1990 года не смогло остановить внутреннюю чистку. Многие убийства были организованы Д'Арко по приказу Кассо. Инструкции об убийстве поступали от Кассо, реже от Амузо, по заранее оговоренным звонкам на общественные телефоны. Даже находясь в бегах, Кассо умудрялся получать конфиденциальную информацию от своих шпионов из правоохранительных органов и передавать ее Д'Арко. Осенью 1990 года он велел Д'Арко предупредить Джона Готти и Сэмми Гравано, что их арестуют по федеральным обвинениям около Рождества. Информация оказалась точной.

Беглые лидеры Луккезе были достаточно уверены в себе, чтобы время от времени встречаться с профессором. Он дважды встречался с ними в Скрэнтоне, штат Пенсильвания, — один раз в таверне, другой — на парковке супермаркета. Оба мужчины маскировались, отращивали бороды, носили солнцезащитные очки и бейсболки. Очевидно, уверенные в том, что их не узнают, или в том, что за Д'Арко могли следить агенты, Амузо и Кассо по окончании сеансов уехали вместе на черном джипе. Идя на еще больший риск, они несколько раз проскальзывали в Нью-Йорк для переговоров с Д'Арко, обычно на конспиративные квартиры в Бруклине. Д'Арко находил Кассо неустрашимым перед проблемами беглеца, за которым охотятся, и постоянно подбрасывал ему идеи по расширению деятельности семьи. Воспользовавшись разногласиями в семье Коломбо между фракциями Кармине Персико и Вика Орена, Кассо в частной беседе с Д'Арко предложил мирный план. По словам Кассо, Луккезе могли бы положить конец непрекращающимся войнам Коломбо, поглотив их в свою банду. Рассудительный Д'Арко соглашался на все предыдущие предложения Кассо, невзирая на их опасность, но теперь он набрался смелости и выступил против идеи слияния. По его мнению, Коломбо нельзя доверять как партнерам, а семьи Гамбино и Дженовезе будут в ярости, если Луккезе создадут боргату, которая будет больше и сильнее их самих. Он полагал, что скрытым мотивом Кассо для объединения двух банд было желание утвердиться в роли босса объединенной семьи и тем самым стать самым главным мафиози в стране.

Это было редкое проявление откровенности со стороны Д'Арко. Мгновение спустя он вернулся к своей обычной покорности. Высказывание Кассо по поводу мудрецов Луккезе заставило его вновь вспомнить о том, что происходит с членами мафии, которым Кассо не доверяет. Перечисляя имена солдат, Кассо поклялся, что пригласит их всех на вечеринку в честь победы, как только закончатся его юридические проблемы. Прежде чем они начнут есть, он продолжал: «Я убью их всех, потому что они воспользовались мной, пока я был в бегах».

Через семь месяцев после того, как боссы скрылись, Д'Арко получил титул исполняющего обязанности босса. 9 января 1991 года руководство семьи встретилось в доме одного из солдат Луккезе в Канарси. «Эл, теперь ты босс, — сказал Амузо, открывая бутылку вина, чтобы отпраздновать это событие. — Ты управляешь семьей». Хотя у него был титул, фактические полномочия Д'Арко оставались весьма ограниченными. Амузо и Кассо сообщили ему, что они будут продолжать командовать, принимать все важные политические решения и получать основную часть доходов режима. Более того, Амузо запретил Д'Арко санкционировать убийства или призывать солдат — непререкаемые прерогативы босса. О подчиненной роли Д'Арко свидетельствует тот факт, что перед окончанием встречи новый исполняющий обязанности босса передал Кассо 75 000 долларов — последнюю денежную сумму, которую он для него приготовил.

Отсутствие Амузо и Кассо породило разногласия в рядах сотрудников по поводу того, кто из них обладает полномочиями принимать скоропалительные решения и улаживать разногласия с другими семьями. Д'Арко все больше казалось, что Гаспайп, который часто общался с ним по заранее оговоренной телефонной связи, не доверяет ему. Хотя Д'Арко был назначен исполняющим обязанности босса, он чувствовал, что получает «кривые инструкции» от Кассо, который передавал ту же информацию и указания, что и он, другим членам Луккезе. Кривые инструкции были призваны определить, насколько добросовестно Д'Арко выполняет приказы своих боссов. Было очевидно, что они сомневаются либо в его преданности, либо в его способностях.

Весной 1991 года Кассо заказал убийство, которое поразило Д'Арко. Контракт был заключен с капо, который, как знал Д'Арко, был правой рукой Кассо на протяжении многих лет: Питеру «Толстому Питу» Чиодо, четырехсотфунтовому устрашителю нерадивых подрядчиков и нерадивых клиентов ростовщиков. Вместе с Амузо и Кассо Чиодо за год до этого был обвинен в РИКО, связанном с делом Windows. Юридические проблемы Чиодо усугублялись вторым обвинением в коррупции, связанной с контролем семьи Луккезе над профсоюзом маляров Нью-Йорка. Один из «ангелов смерти» Кассо, Толстый Пит возглавлял команду, которая расправилась с Сонни Морриси, лидером профсоюза железных рабочих.

Толстый Пит не стал беглецом. Оказавшись перед лицом двух судебных процессов, сорокалетний мафиози решил признать себя виновным по обоим обвинениям, надеясь, что смягчение приговора позволит ему выйти на свободу досрочно через десять лет. В противном случае двойное обвинение в рэкете могло означать, что он проведет в тюрьме всю оставшуюся жизнь. Перед тем как сдаться, Чиодо совершил непростительный грех, не спросив разрешения у Амузо и Кассо. Оба его босса были жизненно заинтересованы в его решении, поскольку также являлись обвиняемыми по этим двум делам. Разъяренный тем, что с ним не посоветовались, и подозревая, что Чиодо сотрудничает с обвинением, добиваясь снисхождения, Кассо позвонил Д'Арко. «Убейте толстяка Пита», — бодро приказал он.

Работая на Кассо и убивая его, Чиодо понимал, что его признание вины может разгневать Гаспайпа. Чтобы обезопасить себя до вынесения приговора, он держался поближе к своему дому на Стейтен-Айленде, выходя на улицу только в окружении стаи родственников. Чтобы выкурить Чиодо, Д'Арко нанял члена своей команды, который знал его привычки и места, которые он часто посещал, и с помощью мафиози прослушивал домашний телефон Толстого Пита, чтобы узнать, где на него могут напасть киллеры. Из прослушки мафиози узнали, что Чиодо уезжает из района в неизвестное убежище до вынесения приговора; перед отъездом утром 8 мая 1991 года он планировал отвезти свой «Кадиллак» на станцию техобслуживания на Стейтен-Айленде для проверки двигателя. Трое стрелков, в том числе сын Эла Д'Арко Джо, ждали его в двух машинах, чтобы убить. Открыв капот своей машины, Чиодо заметил приближающихся убийц. Выхватив пистолет, он выстрелил первым и отступил, когда вокруг него просвистели пули. Никто из стрелков не пострадал, но Чиодо рухнул на землю, получив двенадцать ранений по всему телу. Полагая, что он мертв, стрелки и их подручные уехали.

Стрелки ошиблись. Несмотря на тяжелые ранения брюшной полости и поврежденную правую руку, экстренная операция, длившаяся восемь часов, спасла Чиодо жизнь. Хирурги приписали спасение его жизни огромному ожирению: жир не позволил пулям смертельно ранить жизненно важный орган или артерию.

Все еще пытаясь выполнить приказ Кассо, киллер Д'Арко искал второй шанс прикончить его в больнице. Гангстер Луккезе, маскирующийся под врача, в сопровождении медсестры, которая была дружна с одним из солдат семьи, попытался пробраться в больничную палату Чиодо. Но заслон из агентов ФБР и полицейских, охранявших раненого мафиози, не позволил посторонним приблизиться к нему.

Перед покушением Толстяк Пит Чиодо отверг предложение прокуроров о снисхождении, если он даст показания против высших чинов и других мафиози. «Я ценю то, что вы, ребята, пытаетесь сделать, но никакой благодарности — прощайте и удачи», — сказал Чиодо Чарльзу Роузу и Грегори О'Коннеллу, федеральным прокурорам, ведущим дело Windows. Двенадцать пулевых ранений окончательно убедили его в том, что выживание зависит от нарушения обета омерты, и превратили его в информатора. На допросах у постели он выложил двум прокурорам подробности многочисленных убийств и других преступлений, совершенных его бывшими боссами, Амузо и Кассо, и другими членами группировки Луккезе.

Понимая, какой ущерб может нанести им Чиодо, Амузо и Кассо предприняли еще одну тактику, чтобы отговорить его от доноса. Кассо поручил Д'Арко передать родителям Чиодо, что они будут убиты, если их сын даст показания или будет сотрудничать с обвинением. Эта угроза нарушала предполагаемый кодекс чести мафии, освобождающий невинных родственников от мести за проступки мафиози, но, в очередной раз выполняя приказ, солдаты Д'Арко позаботились о том, чтобы сообщение было доставлено. Чиодо воспринял угрозу всерьез, и его жена, дети и другие близкие родственники были помещены в программу защиты свидетелей. Два босса Луккезе нанесли ответный удар по членам семьи Толстого Пита, которые отказались присоединиться к шествию в программу защиты. Тело его дяди, Фрэнка Синьорино, было найдено засунутым в багажник автомобиля, а его сестра, Патриция Капоццало, была тяжело ранена, когда человек в маске выстрелил ей в спину и шею из пистолета с глушителем.

Неудачное покушение на Чиодо еще больше подорвало репутацию Д'Арко как эффективного действующего босса. В июле 1991 года он посетил приоритетную встречу с боссами в доме подруги Ричарда Пальяруло, солдата Луккезе, на Стейтен-Айленде. Амузо и Кассо явились чисто выбритыми, без бород, не делая никаких попыток замаскироваться. Они объявили о смещении Д'Арко с поста исполняющего обязанности босса и о создании группы из четырех капо в качестве временной иерархии, которая будет вести дела семьи в их отсутствие. Хотя Д'Арко был одним из четырех, это было унизительное понижение в должности, свидетельствующее о недовольстве руководства тем, как он справляется с важнейшими заданиями. Особенно его беспокоил отказ Амузо говорить с ним напрямую или смотреть ему в глаза.

Через несколько дней после административной перестановки «Боргата» была потрясена арестом своего титулованного босса Вика Амузо. Находясь в одиночестве в торговом центре недалеко от Скрэнтона, Амузо был задержан агентами ФБР, когда он звонил по общественному телефону. Его последнее убежище так и не было найдено. ФБР удалось выяснить, что, зарегистрировавшись под фамилией «Риччи», Амузо провел два из четырнадцати месяцев своего бегства в «The Inn At Nichols Village», курортном отеле в Кларкс Саммит, городке к северу от Скрэнтона, где у него были друзья. Обстоятельства его поимки указывали на то, что федералам помог информатор, а не следственные навыки. Анонимный телефонный звонок «подкинул Амузо монетку», сообщив бюро примерное время его появления в торговом центре. Кто-то из близких к Амузо людей в семье Луккезе знал о заранее подготовленной системе телефонной связи и предал его.

После того как Амузо оказался под стражей и ему грозил суд по делу РИКО, тень Кассо над семьей стала еще больше. Полностью контролируя боргату, он продолжал общаться с Д'Арко, получая от него информацию о делах семьи и передавая приказы. Но в тайных телефонных разговорах Д'Арко чувствовал нарастающий холод, отчуждение. Профессору не давали покоя попытки Кассо терроризировать родственников Чиодо и навязчивый разговор с Толстым Питом незадолго до того, как был заключен контракт на его жизнь. «Эти парни [Амузо и Кассо] имеют обыкновение называть людей крысами, а они называют людей крысами и убивают их, — предостерег Чиодо. — У меня есть информация, что нас с вами убьют и покалечат».

Помогая в убийствах и попытках убийств более чем дюжины жертв, которых Кассо причислил к «голубям», Д'Арко беспокоился о своей судьбе. Он знал, что один лишь шепот о нелояльности, не подкрепленный доказательствами, может спровоцировать Кассо на расправу даже с самым верным слугой.

Группа из четырех человек, созданная Амузо и Кассо для контроля над рутинными делами, собиралась раз в неделю, и в четверг, 19 сентября 1991 года, Д'Арко послушно посетил встречу в отеле Kimberly, расположенном на Мидтауне Манхэттена. Во время дневного заседания появился Майк ДеСантис, солдат, хотя он не входил в группу. ДеСантис работал на другого члена группы, капо Фрэнка Ласторино, и был эффективным стрелком, которого часто использовал Кассо. Д'Арко заметил пистолет, засунутый у ДеСантиса под рубашку, и заметил, что на нем надет бронежилет; боевик выглядел так, словно готовился к перестрелке.

«Вот и все. Сейчас в меня попадут», — подумал Д'Арко. Вскочив на ноги, он, не обращая внимания на протесты Ласторино и других бандитов, выскочил за дверь.

В пятницу, на следующее утро, офицер по условно-досрочному освобождению Д'Арко, отбывавший наказание за наркотики, позвонил ему домой и сообщил, что ФБР стало известно о существовании контракта на его жизнь. Теперь, будучи уверенным, что Кассо охотится за его шкурой, Д'Арко перешел свой собственный Рубикон. Вместе с женой Долорес, сыном-мафиози Джо и другими близкими родственниками он бежал из города. Он решил дезертировать, но боялся сдаться в штаб-квартире ФБР в центре Манхэттена, опасаясь, что Кассо может добраться до «Хрустального шара» или другого своего крота и заказать его смерть. В субботу вечером осторожный Профессор без предупреждения явился в офис ФБР в пригороде Нью-Рошель, готовый признаться в своих тяжких преступлениях и рассказать все, что знал, о чудовищных преступлениях, совершенных им по поручению Гаспайпа Кассо и Вика Амузо.

Вызванные на допрос, федеральные прокуроры Роуз и О'Коннелл встретились с дрожащим отступником в отеле на севере штата; для его охраны было выставлено оцепление ФБР. «Несмотря на то что он находился в номере с агентами, у него была такая паранойя по поводу Гаспайпа, что он спрятался в ванной, когда мы вошли, — вспоминает О'Коннелл. — Он сказал нам: «Вы должны понять, насколько опасен этот парень. У него есть источники, агенты, он знает, что происходит».

Оглядываясь назад и пытаясь объяснить причины своего ухода из мафии, Д'Арко с горечью вспоминал, как Амузо и Кассо эксплуатировали его. «Когда требовалась работа, когда им нужно было сделать кому-то что-то неприятное, они выбирали именно меня», — сказал он прокурорам и агентам. По его признанию, его внезапный уход из жизни дорого обошелся: ему пришлось отказаться от богатств мафии, включая 1,5 миллиона долларов в ростовщических деньгах, обращавшихся на улице. Все его незаконные активы, как он знал, будут конфискованы Кассо и другими капо, но он придержал 55 000 долларов, которые хранил в качестве запасного кэша.

До того как Толстый Пит Чиодо был застрелен, а Эл Д'Арко добровольно сдался, федеральные и государственные правоохранительные органы были практически в неведении относительно убийств Амузо и Кассо и обновленного режима Луккезе. Неожиданно оказалось, что два высокопоставленных капо предоставляют им информацию о самых жестоких преступлениях и самых сокровенных тайнах семьи. Сотни страниц отчетов агентов ФБР, озаглавленных «302», документировали рассказы Д'Арко и Чиодо из первых рук об убийствах и рэкете, многие из которых ранее не были известны властям. Перебежчики, реконструируя разговоры и встречи с Амузо, Кассо и другими мафиози, предоставили правительству наглядный перечень убийств, покушений, заказанных Амузо и Кассо, имена убийц и местонахождение трупов жертв. Оперативные методы Амузо и Кассо, пересмотренная система командования семьи Луккезе, телефонная система, используемая для связи с беглыми боссами, и личности новых капо и солдат были раскрыты и переданы правительству в подарочной упаковке. Профессор Д'Арко также представил финансовые записи, которые он спрятал в своей квартире, предоставив агентам полную информацию о богатстве семьи. Д'Арко и Чиодо раскрыли мозаику рэкета Луккезе: как, контролируя около двадцати профсоюзных организаций, семья получала миллионы долларов в качестве откупных за защиту и за фальсификацию предложений от десятков строительных, авиационных и мусороперевозочных компаний.

Для большей наглядности два капо-перебежчика рассказали, как боргата взвинчивала стоимость покупки связки бананов или головки салата в городе, запугивая и вытряхивая крупные оптовые компании на огромном фруктово-овощном рынке в Хантс-Пойнт в Бронксе и на более мелком в Бруклине. Было общеизвестно, что Луккезе имеют свои интересы на обоих рынках, но ФБР не добилось особых успехов в установлении контроля над мафией. Д'Арко изменил перспективы бюро, выявив как членов банды из Бронкса, так и пособников профсоюза, которые вымогали у торговцев на рынках деньги, угрожая остановками и перебоями в работе. Вымогательские расходы, естественно, десятилетиями перекладывались на плечи населения в виде повышения потребительских цен на свежие фрукты и овощи.

Подробная информация о насильственных и должностных преступлениях Луккезе стала золотой жилой для доказательств. Вместе Профессор и Толстяк Пит открыли дверь для потенциального предъявления обвинений более чем пятидесяти мафиози и сообщникам Луккезе.

43. Измена Тумака

Пока агенты и прокуроры просеивали улики Эла Дайко и Пита Чиодо, третий и более важный капо Луккезе пытался выбраться с минного поля, заложенного Гаспайпом Кассо.

Это был Энтони Аккеттуро, мальчик из Ньюарка, получивший прозвище «Тумак» за свою свирепость пещерного человека и назвавший свое принятие в Козу Ностра Даксом Коралло «величайшей честью в моей жизни».

Непревзойденный мафиози и горячий приверженец святости кодекса чести мафии, Аккеттуро представлял собой идеал мафиози. Преданный, абсолютно надежный, он за три десятилетия преданности почетному обществу получил прибыль, превосходящую его самые смелые мечты. Тумак прошел путь от мелкого ростовщика и бегуна с номерами в Ньюарке до искушенного капо и, в конечном счете, командующего всей ньюджерсийской ветвью семьи Луккезе. Коралло был снисходительным крестным отцом, предоставляя ему широкую свободу действий на протяжении более чем двадцати лет в качестве самого успешного члена «Луккезе» в штате Гарден и во Флориде. «Невероятно здорово», — ответил Аккеттуро своим солдатам, когда их спросили о его отношениях с «Луккезе». За время пребывания Коралло у власти Аккеттуро чрезвычайно разбогател, получая ежегодно около 500 000 долларов от традиционных видов рэкета — азартных игр, ростовщичества, наркоторговли и вымогательства, а также от захвата легальных предприятий.

Часть награбленного Аккеттуро отмывал через инвестиции в недвижимость, страхование, асфальт, лизинг оборудования и компании по вывозу мусора. В 1980-х годах Аккеттуро отчитывался перед налоговой службой о среднем годовом заработке в размере около 100 000 долларов. На самом деле его преступный доход был в пять раз больше, но инвестиции обеспечивали ему разумное прикрытие для обеспеченного образа жизни в Нью-Джерси и Флориде.

Стремясь выйти за пределы Нью-Джерси, Аккеттуро в 1970-х годах основал форпост в Южной Флориде и купил дом в Голливуде, курортном городке к северу от Майами. Ни одна семья не обладала исключительными территориальными правами во Флориде, и район Майами всегда был широко открыт для мафиозных предпринимателей. Когда Аккеттуро открыл свое дело во Флориде, штат переживал экономический и демографический бум, и он воспользовался этой возможностью, чтобы инициировать сделки с наркотиками, незаконные азартные игры и вымогательские захваты различных компаний. Депутаты охраняли его интересы в Нью-Джерси, а поездки во Флориду помогали Аккеттуро избегать повесток от следственных комитетов в его родном штате. В разведывательном досье полиции штата Нью-Джерси на Тумака указывалось, что он часто летал во Флориду и обратно под псевдонимом «Энтони Андерсон».

Запись в досье от 10 апреля 1975 года ошибочно характеризовала его как более влиятельного, чем любой другой деятель организованной преступности в Южной Флориде. Хотя мафиозный статус Аккеттуро в то время был очень высок, в ретроспективе он никогда не был самым значительным руководителем мафии в районе Майами. Единственным крестным отцом Козы Ностра во Флориде с 1950-х по 80-е годы был Санто Трафиканте, неоспоримый босс в Тампе на побережье Мексиканского залива и сила, с которой приходилось считаться по всему штату. Аккеттуро никогда не посягал на территорию Траффиканте и не бросал ему вызов. Он дипломатично проявлял максимальное уважение к флоридскому дону, обращаясь к нему за советом по поводу рэкетирских нововведений в штате, и лично возил Траффиканте, когда тот вел дела из своего второго дома в районе Майами.

Одной из причин, по которой Аккеттуро восхищался Даксом Коралло, было то, что нью-йоркский босс был нетребователен к деньгам. Когда Дакс впервые возглавил компанию в 1970 году, крыло из Нью-Джерси каждый год перечисляло сотни тысяч долларов в пользу нью-йоркской иерархии. К 1980-м годам ежегодные выплаты были существенно сокращены; Аккеттуро переводил жалкие 10-50 тысяч долларов, не привлекая внимания Нью-Йорка. Богатый, как Крез, и стареющий, Коралло стал менее прожорливым и снизил свои требования к команде из Нью-Джерси. Осуждение Дакса по делу Комиссии и приход к власти Вика Амузо и Энтони Кассо в конце 1980-х годов положили конец идиллической эпохе Аккеттуро.

Теперь он впервые оказался втянут в борьбу с помазанными лидерами мафии. Новые иерархи сочли отчисление 50 000 долларов в год из Нью-Джерси оскорблением и потребовали, чтобы Аккеттуро отдавал им до 50% от доходов своей команды. Одновременно к проблемам Тумака добавилось усиление правительственного контроля. В начале 1987 года Аккеттуро, как и его бывшему боссу Коралло, были предъявлены обвинения в РИКО, и в случае осуждения ему грозило пожизненное заключение. После тридцати лет уклонения от судебных разбирательств по уголовным делам он был назван главой преступной группировки Луккезе в Нью-Джерси. На процессе в Ньюарке, штат Нью-Джерси, рассматривались операции банды в этом штате и во Флориде, включая торговлю кокаином, мошенничество с кредитными картами, азартные игры и ростовщичество. Федеральные прокуроры сосредоточили свое дело на показаниях низкопоставленных информаторов и прослушиваемых разговорах, но осторожный Аккеттуро так и не попал на пленку. Он и девятнадцать его подчиненных и подельников стали обвиняемыми в судебном процессе, который длился двадцать один месяц — это самый долгий процесс по делу РИКО, когда-либо проводившийся мафией. Несмотря на длительность процесса, присяжным понадобилось всего четырнадцать часов, чтобы в августе 1988 года вынести решение: все двадцать подсудимых были признаны невиновными.

Это было первое крупное дело РИКО, закончившееся массовыми оправдательными приговорами и чисткой мафии. Этот горький провал стал для министерства юстиции язвительным упреком и побудил его избегать в будущем «мегатриала», когда в сложных марафонских процессах участвуют дюжина или более обвиняемых мафиози. Однако федеральные прокуроры в процессе по делу Аккеттуро использовали тактику, часто применяемую мафией: подставить присяжных. В результате необычайной удачи один из присяжных оказался племянником члена команды Аккеттуро, которому не были предъявлены обвинения. За взятку в 100 000 долларов племянник гарантировал как минимум «подвешенное состояние» присяжных. Как оказалось, его убедительность в совещательной комнате позволила добиться полного оправдания Аккеттуро и всего его преступного окружения.

Уклонившись от пули РИКО, Тумак Аккеттуро теперь столкнулся с мафиозным правосудием, которое вершили Маленький Вик Амузо и Гаспайп Кассо. Аккеттуро отказался отдать половину будущих доходов команды и не приехал в Нью-Йорк, чтобы встретиться с новыми лидерами. Бросая вызов режиму, он понимал, что нарушает одно из основных правил мафии, но был непреклонен, заявив своим лейтенантам: «Я не стану кланяться или прогибаться». Мафиози объяснил это тем, что требования Кассо и Амузо были ненасытны, и они нарушали финансовую традицию и договор, заключенный с ним их предшественником Даксом Коралло.

У Малыша Вика и Гаспайпа было готовое решение для непокорного Тумака. Заклеймив его как крысу, они лишили его звания капо и выдали контракты на убийство ему и его сыну Энтони-младшему, члену его банды из Нью-Джерси. Кассо также оправдывал избиение Аккеттуро тем, что тот якобы нарушил правило Козы Ностра, используя свою жену Джеральдину для передачи инструкций членам своей команды. Кассо утверждал, что существует нерушимый запрет на использование женщин в мафиозной деятельности.

Осенью 1988 года, вскоре после оправдательных приговоров в Ньюарке, Амузо и Кассо созвали всю команду Нью-Джерси, чтобы получить официальное сообщение о реструктуризации своей организации. Около десяти человек, половина из которых были мудрецами, появились у дома в Канарси, где в подвале должно было состояться собрание. Но, признавшись друг другу в страхе перед массовой казнью в доме, мафиози из Нью-Джерси разбежались по своим машинам и уехали по комическому сценарию. Позже вся фракция Нью-Джерси бойкотировала рождественскую вечеринку в Бруклине, устроенную Амузо и Кассо в 1988 году, а в начале 1989 года отказалась ехать в Манхэттен на очередное обязательное заседание. Кассо взорвался. «Все! Убейте их всех», — приказал он Элу Д'Арко.

В течение следующего года или около того большинство членов группы Аккеттуро были загнаны обратно в лоно террора. Они покинули его, присоединившись к Амузо и Кассо. Кассо поручил Элу Д'Арко и Толстому Питу Чиодо организовать казни нелояльных остатков команды из Нью-Джерси: Аккеттуро, его сына и семерых лоялистов, которые остались со своим старым шкипером. Читая лекцию членам отряда «Нью-Джерси» на стратегической встрече в своем ресторане La Donna Rosa, Д'Арко зачитал им акт о беспорядках. «Аккеттуро — преступник, и вы должны приложить все усилия, чтобы убить его, его сына и всех, кто останется с ним». Чтобы заручиться поддержкой «вне закона», двое бывших солдат Аккеттуро передали Д'Арко фотографии Аккеттуро, его жены, их сына Энтони-младшего и еще нескольких солдат и соратников из его мятежного круга. Большинство фотографий были сделаны на званых обедах в доме Аккеттуро в Нью-Джерси. Обозначив фотографию Аккеттуро как «Ту» — Тумак, а его сына — как «Малыш Ту», Д'Арко распространил снимки среди четырнадцати солдат и подражателей, разыскивавших отца и сына в Нью-Джерси и во Флориде с конца 1988 по 1990 год.

Подчеркнув срочность ударов, Кассо открыл хранилище администрации, выделив крупные суммы на уничтожение Аккеттуро и их сокращающихся сил. Томми Риккарди, который остался с Тумаком, засел в сельском доме неподалеку от Томс-Ривер, на юге Нью-Джерси. По причудливому стечению обстоятельств убежище Риккарди примыкало к ферме, принадлежавшей другу солдата Луккезе из Бруклина. Убийцы отправлялись на ферму, чтобы выследить Риккарди, но он редко покидал свое убежище. Один из киллеров предложил запрудить ферму, где они расположились, лошадьми в надежде, что Риккарди удастся выманить на улицу, чтобы он мог поближе рассмотреть животных. На покупку лошадей было потрачено около 70 000 долларов, но животные так и не смогли выманить подозрительного Риккарди из его ниши для охраны. Никто не мог его разглядеть.

Толстяк Пит Чиодо отправил отряд во Флориду, чтобы поохотиться за Аккеттуро и его сыном, но Тони Аккеттуро-младший переиграл своих преследователей. Младший Аккеттуро стал охотником, выследил машину Чиодо и позвонил в полицию, чтобы предупредить их о том, что в районе находится нью-йоркский мафиози. Когда полицейские явились и остановили Чиодо для допроса о его деятельности во Флориде, «Кассо взорвался» в присутствии Д'Арко.

Чиодо попытался искупить свою вину, похитив Джозефа ЛаМорте, солдата Аккеттуро, и пытками заставив его раскрыть местонахождение Тумака. Когда ЛаМорте оказался слишком уклончивым, чтобы выманить его с улицы, Чиодо и его команда попытались убить его, выстрелив в шею и плечо, когда он сидел в машине у своего дома во Флориде. Толстый Пит уверенно доложил Кассо, что они прикончили ЛаМорте, но, несмотря на серьезные ранения, тот выжил. «Пити обошелся мне в двадцать тысяч долларов за пулю», — ворчал Кассо в адрес Д'Арко, говоря, что выложил 40 000 долларов на расходы команды Чиодо во Флориде.

Поездка во Флориду с самого начала была направлена не по назначению. Пока Чиодо прочесывал Южную Флориду в 1988 и 1989 годах, Аккеттуро находился в тюрьме Нью-Джерси. После того как Тумак был оправдан по обвинению в рэкете РИКО, его почти год держали в тюрьме по решению суда за отказ дать показания комиссии штата, расследовавшей деятельность организованной преступности. Этот факт по непонятным причинам ускользнул от внимания киллерской команды Луккезе перед их отъездом во Флориду.

За исключением ЛаМорте, остальные диссиденты из Нью-Джерси избегали эскадронов смерти Кассо. Долгий опыт работы в мафии научил Тумака распознавать убийц, но он больше не мог укрыться от растущего давления правоохранительных органов. После оправдательных приговоров по РИКО в 1988 году следователи штата Нью-Джерси сосредоточились на прошлом Аккеттуро, и четыре года упорной работы дали результат. Благодаря разногласиям и беспорядку в операциях Луккезе в Нью-Джерси, генеральная прокуратура штата обнаружила доказательства того, что команда вымогала деньги у производителя игорных автоматов для видеопокера в Нью-Джерси и у дощатых залов игровых автоматов в пляжных городах Нью-Джерси. На суде в 1993 году Аккеттуро победил обвинения в заговоре с целью убийства, но был осужден по обвинению в рэкете, согласно которому он был лидером организованной преступной группировки и участвовал в вымогательстве. Его давний последователь Томми Риккарди был признан виновным в убийстве соратника семьи, который отказался платить достаточную дань Луккезе. Риккарди забил его до смерти клюшкой для гольфа. Большинство преступлений произошло во времена расцвета Аккеттуро, до того как Амузо и Кассо возглавили его банду. По иронии судьбы, двое бывших солдат Тумака, которые помогали новому режиму убить его, были признаны виновными в качестве соучастников по тем же обвинениям в рэкете и вымогательстве, которые поставили ему подножку.

Лишний вес в 250 фунтов, лунообразное лицо, высокое кровяное давление — некогда крепкий Тумак Аккеттуро был в плохой форме. В свои пятьдесят три года он ожидал 30-летнего срока без права на досрочное освобождение; из тюрьмы он мог выйти только в гробу. В поисках корней своего падения он обвинил внутренние беспорядки, развязанные Амузо и Кассо, в том, что они дали следователям ценные зацепки и показания отступников. Аль Д'Арко, перешедший на сторону правительства из-за страха перед Гаспайпом, стал важным свидетелем против Аккеттуро. Задумчивый в своей тюремной камере, Аккеттуро видел только один путь к спасению. Как бы больно это ни было, он был готов отказаться от своей пожизненной преданности мафии, организации, которая укрывала его на протяжении тридцати пяти лет. Теперь он был готов дать показания против «Людей чести» и раскрыть секреты Козы Ностра, которые поклялся скрывать.

Поворотным моментом для него стало откровение о том, что его бывшие лейтенанты по приказу Кассо предоставили киллерским группам фотографии его самого и его жены. «Я и мой сын смирились с жизнью и с тем, что с нами может случиться, — гневно подчеркнул он в одном из интервью. — Я могу смириться с тем, что они собирались убить меня. Но моя жена? Она относилась к ним как к своим собственным и готовила для них ужин в нашем доме. Для меня это был конец».

Перед тем как уйти в тюрьму, Аккеттуро связался с заклятым врагом, который возглавил преследование и осуждение его штатом, — чиновником по имени Роберт Буччино. Они с Буччино были друзьями детства в их родном городе, Орандже, и Буччино считал себя более диким подростком, чем Тумак. В то время как Аккеттуро влился в лоно мафии, Буччино выбрал противоположный путь. Крепкий шестифутовый парень с уверенной улыбкой, Бобби Буччино поступил на службу в полицию штата Нью-Джерси. После семи лет службы в полиции он был прикомандирован к отделу по борьбе с организованной преступностью и начал следить за хорошо знакомым ему человеком, Энтони Тумаком Аккеттуро. Они столкнулись лицом к лицу в начале 1970-х годов, когда Аккеттуро выбежал из своего дома в Ливингстоне, штат Нью-Джерси, и потребовал объяснить, почему Буччино следит за ним и преследует его. Пытаясь вывести мафиози из себя, Буччино заявил, что слежка была преддверием вызова его в суд для дачи показаний перед следственным комитетом штата. «Это была тактическая ложь, — признал Буччино, — но он поверил мне, потому что в это время другим мафиози приходили повестки в суд, и, возможно, именно по этой причине он сбежал во Флориду».

Спустя десятилетия, будучи высокопоставленным чиновником и экспертом по мафии в штате генерального прокурора Нью-Джерси, Буччино руководил расследованием, в результате которого Аккеттуро был осужден за рэкет. Отчаявшись получить легкий приговор, Аккеттуро сел за стол со своим приятелем детства и рассказал о множестве преступлений мафии. Для властей штата, федеральных властей и даже итальянских властей, занимающихся организованной преступностью, Аккеттуро стал источником невостребованных доказательств и исторических сведений о семье Луккезе и других боргатах. Рассказ Аккеттуро о своей жизни в качестве руководителя мафии стал для следователей самым четким представлением о проникновении и эксплуатации Луккезе законного бизнеса в Нью-Джерси, а также о коррумпированных договорах, заключаемых боргатой с муниципальными чиновниками.

Среди предложений Аккеттуро было объяснение главной причины огромного поражения правительства. Он раскрыл подтасовки присяжных, которые вынесли оправдательные приговоры ему и его команде на федеральном процессе по делу о рэкете в 1988 году. Он предоставил множество доказательств насильственных преступлений, совершенных им на протяжении почти четырех десятилетий в качестве мафиози. Благодаря его наводкам было изъято сорок единиц оружия, включая пулемет, и разрушена игорная сеть мафии, которая ежегодно приносила 40 миллионов долларов. Раскрывая тринадцать убийств, Аккеттуро признался, что знал о заговорах, которые привели к их совершению, хотя и настаивал на том, что никогда лично не участвовал в убийствах. Всегда рационализируя свое поведение, Аккеттуро сравнивал свою роль в боргате с ролью любого бизнесмена. Его целью, по его словам, была фундаментальная американская цель: обогатить себя и своих приятелей, сведя при этом насилие к минимуму.

Роберт Буччино и другие дознаватели скептически отнеслись к корыстным оправданиям Тумака. Тем не менее Буччино позволил ему выплеснуть свое недовольство без споров. Информаторы — незаменимый элемент в работе полиции, а Аккеттуро приносил аресты и судебные преследования. Отказавшись от мафии, он убедил своего закадычного друга Томми Риккарди и еще двух солдат Луккезе последовать за ним в ряды сотрудничающих свидетелей.

Подробная информация, полученная от Аккеттуро и его банды отступников, убедила двенадцать других мафиози Луккезе признать себя виновными по целому ряду федеральных и государственных обвинений, включая девять убийств. К тому времени, когда Аккеттуро закончил переговоры с властями, генеральный прокурор штата заявил, что филиал семьи Луккезе в Нью-Джерси серьезно подорван.

Неожиданным вкладом Аккеттуро стали исторические данные о происхождении мафии в Нью-Джерси, которые он почерпнул из бесед со старожилами мафии, — информация, ранее неизвестная студентам, изучающим мафию. При создании американской мафии в 1931 году Лаки Лучано разрешил создать только одну независимую боргату в Нью-Джерси — небольшой клан в Элизабет, который стал известен как семья Де Кавальканте. Лидерам более влиятельных группировок в районе Ньюарка предложили одноразовую возможность присоединиться к одной из пяти вновь образованных нью-йоркских семей. Полагая, что в крупнейшей нью-йоркской семье, которую контролировал Лучано (позже известной как Дженовезе), у них будет мало шансов на продвижение по карьерной лестнице, большинство капо Ньюарка присоединились к четырем другим боргатам. Их решения, принятые в 1931 году, закрепили прочное и долговременное присутствие всех пяти основных семей в Нью-Джерси.

Загадки о точных отношениях между американской и сицилийской мафиями прояснились, когда Аккеттуро допросили итальянские агенты по борьбе с организованной преступностью. Он объяснил, что двойное членство в американской и сицилийской семье запрещено; мафиози могут быть привержены только одной национальной группе. Каждая нью-йоркская семья имела связи с сицилийской мафией, в основном для облегчения сделок с наркотиками. И хотя большинство американских мафиози обижались на «зипов», сицилийских мафиози, из-за их покровительственного отношения, американцы считали их более преданными и безжалостными, чем их коллеги-янки. Аккеттуро признавал, что сицилийцы имеют право чувствовать свое превосходство. По его мнению, под строгим контролем своих боссов на Сицилии они были лучше дисциплинированы, более сплочены и более скрытны, чем американские гангстеры. Молодые американские гангстеры, как правило, пренебрежительно называли сицилийцев «смазчиками» и «жирными шариками», а также использовали выражение, которое когда-то относилось к старомодным американским мафиози, говорившим на английском с сильным акцентом, — «усатые питы».

Дакс Коралло поддерживал тесные отношения с сицилийцами, а Аккеттуро часто сотрудничал с итальянскими мафиози, направленными с миссиями в Соединенные Штаты. Тумак находил для них подходящее жилье и помогал разыскивать людей, которых они искали. Чтобы проиллюстрировать безжалостный протокол сицилийцев, он рассказал о двух зипах, приехавших в Нью-Джерси «для выполнения кое-какой работы». Узнав, что их намеченная жертва умирает от рака, зипы не остановились. Согласно системе правосудия сицилийской мафии, их жертве нельзя было позволить умереть естественной смертью, не понеся наказания за содеянное. Даже на смертном одре намеченная жертва должна была быть убита в качестве примера для других нарушителей, рассказывает Аккеттуро. И он был убит.

44. 455 лет в тюрьме

В январе 1993 года Вик Амузо, титульный босс Луккезе, был пожизненно заключен в тюрьму после вынесения обвинительного приговора на процессе по делу РИКО, а три важных капо — Аль Д'Арко, Пит Чиодо и Тумак Аккеттуро — раскрыли все, что знали об операциях семьи. Перебежчики открыли агентам ФБР и прокурорам глаза на огромную власть Энтони Гаспайпа Кассо и на насилие, которое он провоцировал внутри и вне семьи. Информация от бывших капо возвела поимку Кассо в ранг наивысшего приоритета для прокуроров отряда Луккезе. «Он — самый опасный, хитрый и безжалостный главарь мафии, оставшийся на улицах, — заявил Эндрю Малони, прокурор Бруклина. — Он — номер один в нашем хит-параде разыскиваемых преступников».

Два федеральных прокурора, занимавшихся делами Луккезе, были настолько полны решимости поймать Кассо, что отложили свои планы уйти в отставку и создать частное юридическое партнерство. Помощники прокурора США Чарльз Роуз и Грегори О'Коннелл были полны решимости предать его суду. «Мы считаем его самым опасным представителем организованной преступности, — сказал О'Коннелл журналисту, — который несет ответственность за бесчисленные убийства и может нанести наибольший ущерб обществу».

Прокуроры обнаружили, что репутация Гаспайпа напугала даже Сэмми Быка Гравано, который бросил вызов грозному Джону Готти. Гравано знал Кассо по межсемейному строительному рэкету и умолял не свидетельствовать против него, если тот предстанет перед судом. Сэмми опасался, что Кассо отомстит его родственникам, как он отомстил родственникам Пита Чиодо.

В поисках тайного богатства Кассо, которое могло бы помочь ему в бегах, ФБР и прокуроры обнаружили 684 458 долларов на шести банковских счетах на разные имена. В сейфе одного из бруклинских банков, арендованном на девичью фамилию жены Кассо, Лилиан Дельдука, было обнаружено еще 200 000 долларов, спрятанных в контейнере с собачьим кормом.

Кассо ускользал от ФБР в течение двадцати двух месяцев. Джим Фокс, глава нью-йоркского отделения бюро, активизировал усилия, чтобы выкурить его, предупредив: «Он психопат, его следует называть «Бешеный пес»». Агенты ФБР и городские детективы следили за известными приспешниками Кассо и прослушивали их телефоны в поисках зацепок. По наводке Эла Д'Арко ФБР пыталось обнаружить убежище Кассо, разгадав сложную систему телефонных сообщений, которую он использовал для связи со своей верной дружиной. Следователи окружной прокуратуры Бруклина перехватили подозрительные звонки на мобильный телефон Фрэнка Ласторино, нового консильери Луккезе. Звонки были отслежены до двухуровневого дома в тихом городке Маунт-Олив, штат Нью-Джерси, в пятидесяти пяти милях от неспокойных мест обитания Кассо в Бруклине. Были проверены записи о недвижимости, и за домом установили тщательное наблюдение. Дом находился в лесистой, малонаселенной местности и принадлежал одной из подружек Кассо. Утром 19 января 1993 года, после того как женщина ушла, спецназ ФБР с помощью тарана взломал входную дверь. Гаспайп вышел из душа мокрый, скромно накинув на себя полотенце. Чтобы изменить свою внешность, он отрастил усы, отпустил длинные стриженые волосы и надел очки. Маскировка больше не имела смысла, погоня закончилась.

Кассо был один в дорого обставленном доме. При обыске были найдены винтовка, 340 000 долларов наличными, разложенные по портфелям, и фотокопии большого количества конфиденциальных отчетов агентов ФБР 302, касающихся Кассо и других членов группировки Луккезе. Более чем вероятно, что эти документы были тайно переданы солдатам Кассо адвокатами защиты, которые получили их в качестве материалов для судебных слушаний и процессов, связанных с мафиози Луккезе.

Пока Кассо находился в подполье, против него было выдвинуто более обширное обвинение по РИКО, в значительной степени основанное на доказательствах, предоставленных капо-перебежчиками Чиодо, Д'Арко и Аккеттуро. В дополнение к первоначальному обвинению в рэкете, связанному с фальсификацией тендеров на контракты в городских жилищных проектах (дело Windows), ему теперь предъявили целый ряд уголовных преступлений: не менее двадцати пяти убийств и покушений на убийство, а также многочисленные обвинения в вымогательстве и трудовом рэкете.

После того как судья признал его опасным для общества и постановил заключить в тюрьму без права выхода под залог, в голове Кассо закрутились идеи, как отсрочить или предотвратить суд. Он разработал два плана побега из тюрьмы строгого режима, где он содержался, — исправительного центра Metropolitan в Нижнем Манхэттене, в нескольких минутах ходьбы от мэрии и штаб-квартиры ФБР. При содействии членов Луккезе Кассо подкупил охранника, чтобы тот помог ему бежать. (По разным оценкам, сумма взятки составила то ли 80 000, то ли 200 000 долларов. Независимо от точной суммы, она была заманчивой для уязвимых охранников, чья годовая зарплата в то время составляла всего 30 000 долларов.) Первый план предусматривал, что Кассо смело выйдет из МКЦ, а не попытается совершить более жестокий и опасный побег. Пообещав еще 400 000 долларов, если план удастся, охранник снабдил Кассо одеждой вместо тюремной формы и помог ему получить дубликаты ключей от его камеры и блока камер.

Побег был запланирован на 6:30 утра, и Кассо надел гражданскую одежду под комбинезон заключенного. Коррумпированный охранник, который был один в блоке камер, открыл двери с электроприводом, что позволило Кассо войти в неохраняемый лифт, который доставил его на уличный уровень. Спокойно ступая, Кассо направился к выходу, ведущему на боковую улицу. Он был в нескольких футах от свободы, когда его остановил охранник. Он объяснил, что его вызвали на главный этаж для консультации с адвокатом. Подозрительному охраннику было трудно смириться с тем, что встреча с адвокатом назначена на рассвете. Сопровождая Кассо обратно в камеру, бдительный охранник, видимо, принял на веру рассказ подкупленного охранника о том, что ему позвонили из административного офиса и разрешили Кассо пройти без сопровождения на встречу с адвокатом на первом этаже.

Потерпев неудачу, Кассо разработал более безрассудную схему побега. На досудебные слушания в здание суда в центре Бруклина его обычно привозили в фургоне под охраной двух маршалов США. Он разработал дикий план, по которому его солдаты должны были напасть на маршалов, когда те будут возвращать его в Манхэттен из суда. Боевики Луккезе должны были заблокировать фургон на узкой бруклинской улице и открыть огонь по маршалам, заставив их выйти с поднятыми руками.

Одновременно в сговоре с заключенными из преступной семьи Коломбо был разработан альтернативный план убийства федерального окружного судьи Юджина Никерсона, которому было поручено председательствовать на раздельных процессах Кассо и его товарищей по тюрьме Коломбо. Убийство судьи, надеялся Гаспайп, спровоцирует ошибочное судебное разбирательство или, по крайней мере, затянет процесс, что даст ему больше времени для совершения побега. Его внешним союзникам было поручено проследить за судьей, когда он будет ехать на поезде домой на Лонг-Айленд, и высмотреть подходящее место для стрельбы — либо в поезде, либо после того, как он доберется до своей станции.

Все планы Кассо были внезапно отменены в конце 1993 года по указу его бывшего соратника Витторио Вика Амузо, все еще титулованного босса Луккезе. Схваченный в 1991 году, Амузо был признан виновным по пятидесяти четырем пунктам РИКО и убийствам и приговорен к пожизненному заключению без права досрочного освобождения. По словам следователей и прокуроров, Амузо пришел к выводу, что Кассо его дважды обманул, а Гаспайп был анонимным наводчиком, который направил ФБР в торговый центр в Скрэнтоне, где он и был арестован. Причина предательства? Амузо считал, что Кассо хотел присвоить себе титул босса и получить абсолютный контроль над семьей. Из своей тюремной камеры мстительный Амузо разнес новости: Гаспайп был осужден, лишен звания и полномочий младшего босса и объявлен изгоем, которого презирают все мафиози Луккезе.

Лишенный возможности спастись с помощью боргаты, с разгромными показаниями Эла Д'Арко и Пита Чиодо и горой улик против него, Кассо разыграл свою последнюю карту. В феврале 1994 года, за две недели до начала судебного процесса по делу РИКО, родственник передал Ричарду Рудольфу, ведущему агенту ФБР по делу Кассо, важную новость. Энтони Гаспайп Кассо хотел перейти на другую сторону, чтобы дать показания против мафии в качестве государственного свидетеля. Если правительство вынесет ему мягкий приговор, он обещал, что сможет сравниться с Сэмми Быком Гравано в раскрытии бесценной информации, которая подорвет позиции Луккезе и других семей.

Прежде чем заключить соглашение о сотрудничестве, прокуроры должны были оценить достоинства Кассо, не предупредив его товарищей по тюрьме о его обмане. В его блоке находились другие обвиняемые мафиози, которые следили за каждым движением сокамерников, входящих и выходящих из МКК, выискивая возможных предателей. Чтобы защитить его, была придумана хитрость, чтобы доставить его в здание суда в Бруклине и в укромный уголок подвала для беседы с прокурорами. Под предлогом того, что он должен предоставить образцы почерка для возможного доказательства на суде, его вызвали в здание суда одного, без соучастников Луккезе, которые обычно сопровождали его на досудебных слушаниях.

Через две недели после тайной встречи Кассо с прокурорами Роузом и О'Коннеллом сделка состоялась. 1 марта 1994 года на закрытом слушании перед судьей Юджином Никерсоном, которого он сговорился убить, Кассо признал себя виновным в четырнадцати убийствах и в целом ряде обвинений в рэкете и вымогательстве по РИКО. По предложению Роуза и О'Коннелла для представления интересов Кассо был привлечен Мэтью Бриф, бывший федеральный прокурор по делам организованной преступности. (Прокуроры обычно требуют, чтобы перебежчики отказались от своих прежних адвокатов, многие из которых имеют других клиентов, связанных с мафией; прокуроры не доверяют им как «адвокатам мафии». В любом случае, большинство адвокатов, защищающих клиентов мафии, отказываются представлять интересы перебежчиков, считая, что это скомпрометирует их в отношениях с клиентами).

Роуз и О'Коннелл всегда опасались, что без единого уличающего разговора, записанного на пленку, Кассо может ускользнуть от их внимания. Теперь же, без необходимости длительного судебного разбирательства и возможности оправдательного приговора или «повешенного» жюри, Кассо был загнан в угол, и признание вины грозило ему четырнадцатью пожизненными сроками.

«Теперь он связан по рукам и ногам», — сказал О'Коннелл Роузу после того, как Кассо подписал соглашение о сотрудничестве, обязуясь раскрыть все преступления и разведывательную информацию об организованной преступности, которой он обладал. Это было признание вины, не подлежащее обсуждению, с условием, что прокуроры сообщат судье о степени и глубине сотрудничества Кассо, тем самым практически гарантируя ему смягчение приговора. Роуз и О'Коннелл, хотя и отталкивались от послужного списка Кассо, знали, что компромисс с печально известным мафиози — это всегда балансирование. Они дадут ему послабление, но только если он окажет ощутимую помощь правительству в ликвидации мафии. Любое смягчение пожизненного заключения зависело исключительно от ценности информации Кассо. Прокуроры были уверены, что он сможет разгласить сокровищницу улик против других мафиози, коррумпированных профсоюзов, руководителей предприятий и, возможно, своих «кротов» в правоохранительных органах, нечестных полицейских и федеральных агентов — если будет с ними откровенен.

Кассо выглядел довольным, считая, что в одиннадцатый час ему выпал шанс начать новую жизнь. В его воображении прокуроры и агенты ФБР настойчиво внушали ему в негласном неписаном соглашении, что они будут добиваться значительного смягчения приговора в обмен на показания. Он представлял себе, как его будут опекать в тюрьме «загородного клуба» не более пяти-шести лет, а затем укроют в рамках Программы защиты свидетелей.

Кассо, которого очень ценили как перебежчика, под усиленной охраной перевезли из строгой тюрьмы на Манхэттене в отдаленную федеральную тюрьму Ла Туна, расположенную в двух тысячах миль от Техаса, недалеко от Эль-Пасо и мексиканской границы. Там его поселили в роскошных тюремных апартаментах, предназначенных для известных и находящихся под угрозой исчезновения информаторов, которым нужна безопасная обстановка. Уютные покои Кассо, расположенные в изолированной от других заключенных части тюрьмы, назывались «люкс Валачи». Она была построена тридцать лет назад для Джо Валачи, солдата Дженовезе и первого человека, публично нарушившего омерту. Хотя на ночь Кассо запирали в камере длиной шесть футов и шириной девять футов, днем он имел доступ в смежную комнату, где стояли диван, стереосистема, телевизор, холодильник, микроволновая печь и плита для приготовления кофе и чая. Комнаты в жарком пустынном климате были оборудованы «болотным охладителем» — местной версией кондиционера, работающего на циркулирующей по трубам воде.

В «Ла Туне» Роуз, О'Коннелл и агенты ФБР начали выпытывать у Кассо его мафиозные секреты. Привыкшие к эксцентричности мафиози-убийц, прокуроры, тем не менее, были позабавлены хозяйственным рвением и навязчивой аккуратностью Кассо. Его огорчало отсутствие зеркала для бритья. А на их долгие заседания он подавал пирожные и чай, сваренные на его одноконфорочной плите, часто протирая стол, чтобы убрать пятна и крошки. Его читательские вкусы также приводили их в замешательство. Он попросил подписку на «Робб репорт», дорогой журнал, рассчитанный на аудиторию, «стремящуюся к роскошному образу жизни», — издание, неизвестное прокурорам и агентам.

До поимки Кассо расследования ФБР и информаторы приписывали ему четырнадцать убийств, которые были перечислены в его явке с повинной. На допросах он поразил своих дознавателей каталогом многочисленных убийств, которые никогда не были связаны с ним. В целом он признался, что за тридцать лет работы в качестве ученика, доверенного лица и подчиненного босса Луккезе заказал или приложил руку к совершению еще как минимум двадцати трех убийств — в общей сложности тридцать семь жертв. Еще двадцать пять жертв, которых он наметил для смерти, в большинстве случаев во время недавнего террора, избежали ранений или остались невредимы, когда попытки убийств сорвались или были прерваны. В списке загадок мафии, которые Кассо раскрыл для властей, был взрыв машины, в результате которого семь лет назад погиб Фрэнк ДеЧикко, первый помощник Джона Готти. От Кассо они узнали поразительный факт: именно Готти на самом деле хотели заполучить лидеры Дженовезе и Луккезе, но им пришлось довольствоваться смертью ДеЧикко в качестве мести за убийство Пола Кастеллано.

Другой целью убийства, по признанию Гаспайпа, был один из его допрашиваемых — Чарльз Роуз. Находясь в подполье, Кассо заключил с ним контракт, поручив своим людям и двум нью-йоркским детективам-изгоям, находящимся на его содержании, найти квартиру прокурора на Манхэттене, прослушать его телефон, чтобы узнать о его передвижениях, и убить его. Кассо без обиняков объяснил, что хотел уничтожить Роуза, потому что считал, что прокурор передал в газету New York Post ложную информацию о том, что архитектор Энтони Фаво был подвергнут пыткам и убит за связь с женой Кассо.

Роуз язвительно ответил своему потенциальному убийце: «Я прощаю тебя, Энтони. Давай продолжим».

Именно в «Ла Туне» агенты и прокуроры узнали о последних заговорах и преступлениях Кассо в ожидании суда. Их захватили его рассказы о махинациях с убийством судьи Никерсона, дерзком подкупе охранника и дерзких планах побега.

Слушая и записывая жуткие рассказы Кассо о бандитских разборках и бессмысленных убийствах невинных жертв, О'Коннелл старался сохранять профессиональное спокойствие. Но одно описание насторожило его. В конце 1970-х годов Кассо вместе с другими мафиози наживался на контрабанде наркотиков из Южной Америки в Нью-Йорк на переоборудованном траулере Terry's Dream длиной семьдесят пять футов. Судно с грузом из двадцати трех тонн марихуаны и полумиллиона таблеток метаквалона или кваалуды — популярного в то время депрессанта  — было конфисковано береговой охраной в ноябре 1978 года. Кассо не сразу удалось доказать свою причастность, но он решил убить сына капитана лодки, чтобы тот не сдался и не сообщил о случившемся.

Ничего не подозревающий молодой человек был приглашен на рыбалку в Эверглейдс во Флориде вместе с Кассо и его сообщником. Прежде чем жертва прибыла на место встречи, Кассо и его сообщник вырыли могилу. «Когда парень появился, я достал пистолет и застрелил его», — вспоминает О'Коннелл слова Кассо. Кассо встревожился, потому что молодой человек истекал кровью на капоте его машины. «Кассо смеялся, и на его лице было написано веселье, когда он рассказывал о том, с каким трудом ему удалось отмыть кровь с машины, — сказал О'Коннелл. — Когда он забрасывал могилу грязью, ребенок, еще живой, вскочил, и он ударил его лопатой по рту, продолжая хоронить заживо».

Пораженный, прокурор спросил Кассо, не расстраивало ли его погребение живого человека. «Нет, — сказал он нам, — это было необходимо сделать».

В течение следующих трех с половиной лет Кассо, все еще ожидая вынесения приговора, переводили в несколько тюрем в Нью-Йорке и на Северо-Востоке. Его всегда помещали в блок защитного содержания, предназначенный для сотрудничающих с мафией перебежчиков и отделенный от общей массы заключенных. По сути, во время заключения он находился в программе защиты свидетелей. Агенты и прокуроры продолжили допрос, особенно заинтересованные в подтверждении его рассказов о подкупе двух детективов, чтобы те передавали ему конфиденциальные отчеты и совершали преступления от его имени. Одним из самых шокирующих заявлений было то, что он назначил детективов киллерами для убийства мафии. По словам Кассо, в 1990 году он дал детективам контракт на выполнение убийства Эдди Лино, капо Гамбино, в качестве одолжения Винсенту Джиганте, боссу семьи Дженовезе.

До того, как их вычислил Кассо, оба детектива ушли в отставку, не имея на тот момент обвинений в убийстве или коррупции. Кассо сообщил федеральным следователям и следователям полицейского управления, что регулярно общался с детективами через своего посредника Бертона Каплана, соратника Луккезе, который работал почти исключительно на него. Каплан сыграл важную роль в организации похищения и пыток Джимми Хайделла, стрелка, пытавшегося убить Гаспайпа. По словам Кассо, в 1990 году Каплан также передал предупреждение о том, что ему и Вику Амузо скоро предъявят обвинения по РИКО в деле «Вдовы». Осужденный за торговлю наркотиками и уклонение от уплаты налогов, Каплан был приговорен к двадцати семи годам тюрьмы. Тогда, в 1997 году, он отказался от сделки о более легком сроке в обмен на подтверждение рассказа Кассо о том, что следователи продавали секреты и совершали преступления для мафии. Других доказательств тогда не было, и прокуроры посчитали невозможным построить дело против детективов только на словах Кассо.

В интервью 2003 года Кассо сказал, что убийство Лино было совершено потому, что босс семьи Дженовезе, Чин Джиганте, хотел ослабить своего ненавистного конкурента Гамбино Джона Готти. Лино, которого боялись, был одним из тех, кто убил Пола Кастеллано и Томми Билотти возле стейк-хауса Sparks. «Он был одной из сильных сторон Джона, опорным пунктом, который мы хотели уничтожить, — продолжает Кассо. — Сэмми [Гравано] нас не так волновал».

Лино был найден застреленным 6 ноября 1990 года в своем черном «Мерседесе» на служебной дороге Белт-Паркуэй, главной магистрали Бруклина. Кассо полагает, что детективы, чтобы заманить осторожного 48-летнего гангстера в ловушку, включили на своей машине проблесковый маячок, чтобы выдворить его с шоссе за предполагаемое нарушение правил дорожного движения, а затем убили его. Он вспомнил, что заплатил детективам за убийство либо 45 000, либо 75 000 долларов.

Коррумпированные копы были хронической больной точкой для полиции Нью-Йорка с момента зарождения современной мафии. Нерадивых офицеров и следователей просто подкупают или, будучи родственниками или давними друзьями мафиози, они подвержены коррупции. Мафия также нанимает бывших детективов и офицеров в качестве частных глаз, которые могут легко получить конфиденциальную информацию от своих знакомых в правоохранительных органах. Роуз и О'Коннор знали о способности мафии «выходить» на полицейских и с готовностью приняли версию Кассо о покупке информации и смертельной помощи со стороны нечестных детективов.

Еще более взрывоопасная коррупционная проблема возникла в связи с рассказом Кассо о «кроте» ФБР в его штате. В отчете ФБР 302 говорится, что после дезертирства Эла Д'Арко в 1991 году он сообщил своим дознавателям, что Кассо говорил о получении утечек от агента по прозвищу «Хрустальный шар». Спустя годы адвокаты Кассо заявили, что он изложил им аналогичную версию о коррумпированном агенте бюро в Нью-Йорке. В 2003 году в интервью автору Кассо заявил, что назвал предателя ФБР агентам бюро, которые его допрашивали. Он утверждал, что ФБР намеревалось скрыть связь запятнанного агента с мафиози, а дознаватели предупредили его, что его сделка о смягчении наказания окажется под угрозой, если он будет придерживаться своей версии и тем самым запятнает репутацию бюро. Кассо настаивает на том, что агенты проинструктировали его не раскрывать личность или существование предполагаемого агента, когда его будут допрашивать прокуроры. Кассо утверждает, что, не желая рисковать проблемами с вынесением приговора, он годами хранил молчание.

Но Министерство юстиции, назвав Кассо не заслуживающим доверия лжецом, отвергает его утверждения. А Грегори О'Коннелл рассказал, что, когда он интенсивно допрашивал Кассо вскоре после заключения соглашения о сотрудничестве в 1994 году, Гаспайп отрицал, что у него на службе был агент ФБР. Он назвал историю с «кротом» чушью, — добавил О'Коннелл. Защищая Кассо, его адвокаты подчеркивали, что ему не давали возможности сблизиться с обвинителями из-за предупреждений агентов ФБР о том, что они будут мстить ему.

Конечный результат оказался туманным. Федеральные следователи приняли историю о коррумпированных нью-йоркских детективах и отвергли возможность того, что мафия подкупила одного из их собственных агентов.

Сразу же после его дезертирства ФБР рекламировало Кассо как ценную добычу, равную быку Сэмми Гравано в его способности обеспечить их боеприпасами для победы над Коза Ностра. На самом деле, за исключением его выступления в мае 1996 года перед сенатским подкомитетом, изучавшим альянс мафии с русскими гангстерами для кражи акцизов на бензин, потенциальные показания Кассо остались неиспользованными. Прокуроры ни разу не вызвали его в качестве свидетеля в большое жюри для получения обвинительного заключения по делу мафии, а также на судебный процесс, чтобы помочь осудить хоть одного мафиози.

Постепенно сделка о сотрудничестве развалилась. Окончательный удар по сделке Кассо был нанесен в августе 1997 года, когда прокуроры расторгли соглашение и исключили его из Программы защиты свидетелей. Он имеет незавидную репутацию единственного крупного мафиози, которого выгнали из программы. По словам прокуроров, к такому экстраординарному шагу Кассо подтолкнули его двуличие, ложь и преступления, совершенные после подписания соглашения о сотрудничестве.

Приводя список нарушений, совершенных после признания вины, правительство обвинило Кассо в том, что он прибег к своей старой привычке давать взятки охранникам и тюремным служащим за особое отношение. Он давал им наличные, билеты в театр и новые автомобильные шины в обмен на то, что они проносили в его тюремную камеру различные деликатесы, включая водку, вино, суши, стейки, индейку, телячьи котлеты, одноразовые камеры, радиоприемники и туалетные принадлежности. Вторым обвинением было предполагаемое нападение на другого мафиози из подразделения охраны, бывшего солдата Коломбо, с которым Кассо враждовал.

Однако в основе решения правительства убрать Кассо, несомненно, лежал более спорный вопрос: его попытка дискредитировать двух известных предателей Козы Ностра, Сэмми Гравано и Эла Д'Арко. Незадолго до того, как Кассо исключили из программы, он направил прокурорам письмо, в котором оспаривал показания, данные Гравано и Д'Арко на важных судебных процессах над мафией. Оспаривая показания звездного свидетеля Джона Готти, осужденного в 1992 году, Кассо утверждал, что Сэмми Бык лгал, когда клялся, что никогда не торговал наркотиками. По словам Кассо, в 1970-х годах он продал Гравано большое количество марихуаны, а позже Гравано предложил продать ему тайник с героином из Китая за 160 000 долларов.

В письме Кассо также обвинил Гравано в том, что тот заказал ножевое ранение преподобного Эла Шарптона, скандально известного политического активиста, в январе 1991 года, когда Шарптон возглавлял марш протеста преимущественно черной молодежи через Бенсонхерст, белый район с многочисленными тусовками мафии. Сначала Кассо настаивал на том, что на следующий день после поножовщины Шарптона Гравано встретился с ним в Бруклине и рассказал о своей причастности. Прокуроры легко опровергли это утверждение, указав, что в день нападения и в течение нескольких месяцев после него Сэмми Бык находился за решеткой, ожидая суда в качестве соответчика по делу РИКО Готти.

Что касается его бывшего помощника Эла Д'Арко, Кассо обрушился на него, назвав его показания изобилующими ложью и преувеличениями относительно преступлений и событий, включая его утверждение о том, что он был назначен исполняющим обязанности босса семьи. Кассо написал, что прокуроры и ФБР позволили Д'Арко исказить свое звание, поскольку это повышало его престиж и значимость как государственного свидетеля. Отмахнувшись от утверждений Кассо как от «литании ложных обвинений», прокуроры в ответ заявили, что его проступок поставил крест на возможности подачи рекомендации, известной в федеральных судах как ходатайство 5K1.1, о смягчении наказания в обмен на его сотрудничество. По словам прокуроров, почти с самого начала его предполагаемого «обращения» они считали, что Кассо утаивал информацию и вводил их в заблуждение относительно своего участия в преступлениях. Два теста на детекторе лжи, проведенные с ним в первые дни его дезертирства, показали, что он обманывал их относительно размера спрятанных им денег и попыток убить судью Никерсона и Чарльза Роуза. (Странно, однако, что прокуроры запоздало сослались на результаты детектора лжи после того, как позволили Кассо оставаться в программе защиты в течение почти четырех лет). Классифицировав Кассо как дискредитированного изгоя, не представляющего для них больше никакой ценности, Министерство юстиции хотело, чтобы его наконец приговорили по всем семидесяти двум пунктам обвинения, которые он признал в 1994 году.

Перед вынесением приговора Кассо направил федеральному судье Фредерику Блоку еще три рукописных письма общим объемом тридцать две страницы с подробным опровержением осуждения правительства. Прося о восстановлении в программе защиты, Кассо характеризовал себя как честного, порядочного мафиози. Приняв защиту в стиле Нюрнберга, он объяснил большинство своих преступлений тем, что был вынужден выполнять приказы Козы Ностра. Он считал себя ошибочно обвиненным в психопатии, настаивая на том, что на самом деле он нажал на курок и убил только двух человек, а не огромное количество, на которое ссылалось обвинение. По его словам, одна из этих двух признанных жертв, Джимми Хайделл, сначала пыталась убить его из засады. Подразумевая, что Хайделл заслуживал смерти по дополнительной причине, Кассо написал, что Хайделл похитил, изнасиловал и убил молодую женщину незадолго до того, как попытался убить его.

Кассо признал, что ошибочно обвинил Сэмми Гравано в нанесении ножевого ранения преподобному Шарптону. Но это была честная ошибка, ошибочное воспоминание о давнем разговоре с другими мафиози об этом инциденте. В остальном он твердо придерживался своей версии о том, что Гравано участвовал в сделках с наркотиками и что Гравано и Эл Д'Арко лжесвидетельствовали на нескольких судебных процессах против мафии.

Что касается обвинений в том, что он подкупал охранников для получения особого обращения, Кассо утверждал, что к нему применялись несправедливые двойные стандарты. Именно через него, по его словам, правительство узнало о широко распространенной контрабанде и других преступлениях, совершенных мафиози в подразделениях тюремной спецзащиты. Агенты ФБР, продолжал он, предупредили его, чтобы он молчал об этих делах, потому что им нужны были показания перебежчиков, и они были полны решимости сохранить своих певчих птиц в комфорте и счастье.

Кассо был уверен, что его выбрали для драконовского наказания после трех с половиной лет сотрудничества только из-за его утверждений о Гравано. Из его письма судье следовало, что прокуроры опасались, что он может вызвать кошмарный сон у Министерства юстиции, вменив в вину Гравано и отменив приговор Джону Готти. Чтобы проверить свою правдивость, Кассо попросил провести независимую проверку на детекторе лжи до вынесения приговора.

Его ограниченное образование, написал Кассо, затрудняет объяснения. «Я не отрицаю свою преступную жизнь». Умоляя судью дать ему второй шанс в рамках программы защиты свидетелей, он назвал единственный мотив для того, чтобы стать сотрудничающим свидетелем. — Только потому, что я хотел получить возможность испытать совершенно новый для себя образ жизни».

Прошения Кассо не устояли перед авторитетом прокуроров и агентов ФБР, которые категорически опровергли его утверждения о том, что они несправедливо аннулировали соглашение с ним.

Тем не менее, в связи со взрывом, вызванным сделкой о признании вины, возник загадочный вопрос. Зачем Кассо — умный преступник — лгал и унижал Гравано и Д'Арко, если ему, очевидно, ничего не стоило бросить вызов властям, которые держали в руках ключ к его собственному будущему? Прокуроры и агенты предложили несколько объяснений его поступку. Они предположили, что он действовал из извращенной ревности: в отличие от Гравано и ДАЙКО, он не будет свидетелем в центре событий, прославленным как исправившийся мафиози. Он рассчитывал, что его будут использовать по крайней мере в одном громком деле — потенциальном процессе над крестным отцом Дженовезе, Винсентом Джиганте. Но правительство решило, что послужной список Гаспайпа слишком запятнан, чтобы он мог стать эффективным свидетелем в каком-либо процессе. «Использовать его было бы все равно, что выставить Адольфа Гитлера в качестве свидетеля, — прокомментировал О'Коннелл. — Невозможно было преодолеть его историю и заставить его говорить правдоподобно».

В этот момент, согласно прокурорскому анализу, Кассо понял, что срок его заключения не будет резко сокращен, и объявил войну правительству. Адвокаты и агенты предположили, что для того, чтобы гарантировать себе выживание в тюрьме, он решил задобрить мафиози, заявив, что вернулся в ряды мафии и напал на двух известных предателей Гравано и Д'Арко.

Джордж Стамбулидис, прокурор, победивший в суде над семьей Коломбо, которого привлекли к делу Кассо, отметил, что Гаспайпу дали золотой шанс перевернуть все с чистого листа, хотя у него был «более ужасающий багаж, чем практически у любого сотрудничающего свидетеля, которого когда-либо привлекало правительство». Правительство признало, что Кассо предоставил ценную информацию. Но преступления, которые он совершил, находясь под стражей, автоматически нарушили соглашение о сотрудничестве и уничтожили его полезность в качестве правдивого свидетеля, утверждал Стамбулидис в своей судебной записке.

* * *

В июле 1998 года судья Блок полностью согласился с позицией обвинения, отклонив ходатайство Кассо о смягчении наказания и возвращении в программу защиты свидетелей. «Проще говоря, — постановил Блок, — преступное поведение сотрудничающих должно осуждать, а не потворствовать, и отказ правительства от обязательств по соглашению о сотрудничестве является эффективным средством донесения этого важного послания». Другим посланием, которое судья дал 56-летнему Кассо, стал приговор, состоящий из тринадцати последовательных пожизненных сроков, что составляет колоссальные 455 лет тюрьмы. Кассо также конфисковал имущество на сумму 1,5 миллиона долларов, изъятое правительством как полученное в результате преступных действий.

«Мои первоначальные обвинители сказали мне не беспокоиться, — ворчал Кассо, когда его уводили. «Но они никогда не собирались выполнять свои обещания».

В течение нескольких лет после этого адвокаты Кассо продолжали бороться за смягчение приговора и восстановление его в Программе защиты свидетелей. Первая апелляция, поданная адвокатом Мэтью Брифом, осуждала прокуроров за недобросовестные действия и отказ от сделки о признании вины только из-за обвинений Кассо в торговле наркотиками против Сэмми Гравано.

Когда эта тактика провалилась, новый адвокат, Джон Д. Б. Льюис, заявил, что конфликт интересов не позволил Брифу, выбранному прокурорами, адекватно представлять Кассо в период заключения сделки о признании вины. Бриф заявил под присягой, что прокуроры Роуз и О'Коннелл не потерпят задержек в оформлении признания вины Кассо перед судьей, и утверждал, что они угрожали выдвинуть против него этические и дисциплинарные обвинения, когда он попытался выйти из дела до того, как Кассо подписал соглашение о сотрудничестве. Бриф остался, хотя и был обеспокоен поспешностью договоренностей, нехваткой времени для нормальной беседы с Кассо и отсутствием каких-либо ощутимых обещаний о снисхождении.

Несмотря на многочисленные ходатайства Льюиса, апелляционные суды отклонили многочисленные заявления Кассо о неправомерных действиях прокуратуры и о том, что его привлекли к ответственности главным образом за то, что он очернил Сэмми Быка Гравано как спекулянта наркотиками. В 2002 году, через четыре года после того, как он был уволен как не заслуживающий доверия лжец, его авторитет удивительным образом укрепился, когда Гравано признал себя виновным в крупномасштабной продаже наркотиков экстази. Внезапно, по крайней мере, один аспект показаний Гравано на суде для правительства оказался под подозрением, а заявления Кассо стали более правдоподобными.

«С самого первого дня Кассо говорил правду о том, что Гравано давно связан с наркотиками, и федералы отвергли это с порога», — сказал Льюис. Адвокат подчеркнул, что после многих лет неверия и насмешек над Кассо правительство в конце концов обвинило Гравано в том, что он был наркодилером номер один на Юго-Западе. «Гравано, очевидно, знал все тонкости мира наркотиков, и это была лишь одна из многих областей, в которых Кассо говорил правду, а правительство не хотело ее слышать», — добавил Льюис.

Но в борьбе Кассо с правительством произошел романтический и драматический поворот.

После одиннадцати лет попыток Кассо стать сотрудничающим свидетелем, взрывное обвинительное заключение осложнило его борьбу за более короткий срок. В марте 2005 года два детектива, которых он в 1994 году назвал наемниками, были официально идентифицированы как киллеры мафии.

Луис Эпполито и Стивен Каракаппа, теперь уже пенсионеры, обвинялись в том, что лично совершили одно убийство для Гаспайпа и помогли ему выследить и убить еще семь врагов. В федеральном обвинительном заключении в Бруклине утверждается, что напарники-детективы с удовольствием работали на Кассо с 1985 года до его поимки в 1993 году. Согласно обвинению, они получали до 4 000 долларов в месяц, а также премии за исключительные шпионские и убойные задания.

Детали в обвинительном заключении несколько отличались от утверждений Кассо в судебных документах и интервью с автором о том, как совершались преступления и каковы были мотивы их совершения. Тем не менее, в обвинительном заключении и заявлениях прокуроров фактически утверждалось, что Кассо предоставил практически точные сведения о вербовке и подкупе детективов.

В обвинении указывалось, что оба детектива лично казнили Фрэнка Лино, капо Гамбино, который был застрелен после того, как его остановили на бруклинском шоссе. Кроме того, им вменялось в вину еще одно особо отвратительное деяние: похищение Джеймса Хайделла и доставка его в багажнике автомобиля к Кассо, который затем подверг его пыткам и убил. Хайделл подвергся жестокой расправе со стороны Кассо в отместку за покушение на него.

Аресты стали результатом появления новых свидетелей и возобновления дела о коррупции в полиции окружным прокурором и офисом прокурора США в Бруклине. Пять следователей заявили, что обнаружили новые улики, включая аудио- и видеозаписи с участием Эпполито. Ни один из новых свидетелей не был немедленно опознан. Но адвокаты защиты предположили, что один из них — Берт Каплан, подельник мафии, которого Кассо давно назвал своим посредником в общении с продажными законниками, которых он называл «моими детективами». После восьми тяжелых лет в федеральной тюрьме, в возрасте семидесяти лет, Каплан, по слухам, передумал становиться канарейкой и давать показания о том, что он был связным Кассо с подкупленными полицейскими.

Заслуженные детективы Каракаппа и Эпполито проработали в полиции более двадцати лет каждый. Оба были приписаны к элитным подразделениям, расследующим преступления, связанные с мафией, а Каракаппа имел доступ к личностям осведомителей под прикрытием и секретным материалам ФБР. Уволившись из полиции Нью-Йорка в 1990-х годах с необлагаемой налогом пенсии по инвалидности в размере около 70 000 долларов каждый, на момент ареста они были соседями в Лас-Вегасе. Прокуроры в судебных документах утверждают, что Эпполито солгал, когда подавал заявление о приеме на работу в полицию в 1969 году. В своем заявлении он поклялся, что не связан с деятелями организованной преступности, в то время как на самом деле его отец и дядя были солдатами Гамбино, а сам он был знаком с другими мафиози.

Выйдя на пенсию, Эпполито стал соавтором книги «Мафиозный коп: история честного полицейского, чья семья была мафией», и снялся в небольших ролях, иногда в роли гангстера, в одиннадцати криминальных драмах.

Падение Сэмми Быка Гравано и разрыв в деле детективов, очевидно, не помогли Гаспайпу в его кампании за снисхождение. Доказательства того, что Гравано был наркоторговцем, не перечеркнули жалоб на Кассо — ложь, подкуп охранников для получения тюремной контрабанды и нападение на заключенного, — которые были использованы для исключения его из группы защиты свидетелей и для обоснования пожизненного заключения. Обвинения против бывших детективов стали одним из самых громких скандалов в истории полиции Нью-Йорка и, на первый взгляд, укрепили авторитет Кассо в его отношениях с Министерством юстиции. Однако следователи отказались допрашивать его после возобновления расследования деятельности Каракаппы и Эпполито. Что касается федеральных властей, то Гаспайп оставался дискредитированным. В 2005 году прокуроры заявили, что не намерены опираться на его показания и добиваться смягчения сурового приговора.

Все еще протестуя против несправедливого обращения с ним как со свидетелем-изменником, Кассо был заключен в самую жестокую правительственную тюрьму — «Алькатрас Скалистых гор» во Флоренции, штат Колорадо. В этой тюрьме, также прозванной «Супер Макс», содержатся 575 заключенных, отнесенных Бюро тюрем к категории самых опасных федеральных преступников, включая исламских террористов. Официально известная как ADX-Florence, она была открыта в 1994 году как высокотехнологичная, защищенная от побегов тюрьма, призванная заменить тюрьму строгого режима в Мэрионе, штат Иллинойс (где содержался Джон Готти), для заключенных, считающихся неисправимыми. Как и большинство заключенных во Флоренции, Кассо находится в изоляторе до двадцати трех часов в сутки, при этом естественный свет проникает в камеру лишь через крошечное сетчатое окошко, через которое не видно ни неба, ни близлежащих Скалистых гор. Еду в камеру доставляют через двойные входные двери, а большую часть времени он проводит за чтением или просмотром телевизора на 13-дюймовом черно-белом телевизоре. В его герметичной камере есть кровать из бетонных плит с матрасом толщиной в три дюйма, бетонный табурет для туалета, письменный стол и книжный шкаф, закрепленные на якорях. Пять дней в неделю его выпускают на час погулять в небольшом закрытом дворике с несколькими другими заключенными, и это, как правило, его единственный контакт с другими заключенными.

Сожалея о своем решении подписать соглашение о сотрудничестве, Кассо говорит, что перед его дезертирством обвинение предложило ему сделку, которая оказалась бы для него гораздо выгоднее. Он был на грани того, чтобы согласиться на сделку о признании вины, которая позволила бы ему получить право на условно-досрочное освобождение через двадцать два года. «Я помогаю им и получаю пожизненное без права на досрочное освобождение, — подытожил он в одном из интервью. — Это действительно чертова шутка».

45. «Команда Америка»

Капо Луккезе, перешедшие на другую сторону и, по словам прокурора Грегори О'Коннелла, присоединившиеся к «команде Америки», были хорошо вознаграждены. В отличие от Гаспайпа Кассо, они получали мягкие приговоры или не получали их вовсе.

Альфонс Профессор Д'Арко сдался, признал себя виновным и попросил у правительства защиты для себя и Джо, своего сына (в рамках сделки правительство предоставило Джо иммунитет от судебного преследования за его роль в одном убийстве и покушении на убийство во время кровавой чистки). Будучи убедительным свидетелем, Д'Арко помог осудить босса Луккезе Вика Амузо и более пятидесяти других бандитов. Выступая на суде, Д'Арко признал свою причастность к десяти убийствам и, по его словам, «целому ряду преступлений»: махинациям, азартным играм, вымогательствам, трудовому рэкету, подделкам, поджогам, угонам и поджогам компаний, которые отказывались платить за защиту. На одном из последних заседаний суда, подводя итог своей метаморфозе, Д'Арко сказал судье: «Физически я тот же человек, но не тот же». Прокуроры похвалили его за сотрудничество, подчеркнув, что он порвал с Козой Ностра, хотя никаких обвинений против него не выдвигалось. Федеральный судья согласился с оценкой правительства по пункту 5K1.1, и Д'Арко вместе со своими ближайшими родственниками исчез в Программе защиты свидетелей. Он не отсидел в тюрьме ни одного дня.

В Толстого Пита Чиодо стреляли двенадцать раз, он был частично парализован и прикован к инвалидному креслу, но выжил, чтобы дать показания и помочь осудить Вика Амузо, своего бывшего босса, и еще нескольких мафиози Луккезе. Если бы дело Кассо дошло до суда, Чиодо выступал бы в качестве главного свидетеля обвинения. Признав себя виновным, Толстый Пит признался в участии в пяти убийствах и многочисленных вымогательствах. Он также был включен в Программу защиты свидетелей, получил новую личность и избежал тюремного заключения.

Тумак Аккеттуро стал самым эффективным оружием обвинения в расколе ньюджерсийской ветви семьи Луккезе, которую он взращивал и возглавлял на протяжении более чем двух десятилетий. Его значение усиливалось тем, что он стал первым мафиози в штате, который дезертировал, принеся с собой кладезь знаний о Коза Ностра. Он раскрыл информацию об убийствах, проникновении в профсоюзы и предприятия, ростовщичестве и фальсификации присяжных, предоставив прокурорам штата и федеральным прокурорам схему для массовых обвинений. Мафиози, замешанные в делах Аккеттуро, не знали, что он вряд ли выступил бы в суде против них. Прокуроры не хотели использовать его в качестве свидетеля из-за его фальшивого заявления о «пресенильном слабоумии» в 80-х годах, чтобы выкрутиться из обвинения в заговоре против рэкетиров во Флориде. Ни один суд присяжных по делу о мафии не вынес бы обвинительный вердикт, если бы главный свидетель обвинения имел судимость за психическую нестабильность. Но одна лишь угроза, что он может дать показания, сработала на правительство. Дюжина его бывших солдат, столкнувшись с огромным количеством документальных доказательств, которые помог собрать Аккеттуро, капитулировали и пошли на сделку о признании вины вместо того, чтобы рисковать судебным процессом и пожизненным заключением.

Как и все перебежчики, Аккеттуро считал, что имеет право на «пропуск» — освобождение от тюремного срока через условный приговор или испытательный срок по обвинению в рэкете в штате. Следователи из офиса генерального прокурора Нью-Джерси, признав, что помощь Тумака парализовала деятельность семьи Луккезе в штате, рекомендовали значительно сократить максимальный шестидесятилетний срок, который ему грозил. На вынесении приговора в декабре 1994 года адвокат Аккеттуро Роберт Г. Стивенс подчеркнул, что у Аккеттуро было «уникальное ненасильственное прошлое» для лидера мафии и что, как выдающийся перебежчик, его жизнь будет под угрозой, если он окажется в тюрьме.

Судья штата Мануэль Х. Гринберг рассматривал дело Аккеттуро в менее оптимистичном свете. Назначив максимальный срок в двадцать лет и штраф в 400 000 долларов, Гринберг сослался на его обширное уголовное прошлое и счел, что он «больше, чем просто зритель в операциях безжалостной, жестокой организации». Чтобы защитить Аккеттуро от мести мафии в тюрьме Нью-Джерси, где его легко могли бы узнать, штат организовал ему отбывание срока в пенитенциарном учреждении штата Северная Каролина.

В конечном итоге спасти Аккеттуро помог офис генерального прокурора Нью-Джерси. Во внутреннем отчете, подготовленном в июле 1997 года следователями управления по борьбе с организованной преступностью, его похвалили за то, что он раскрыл огромное количество разведывательной информации о мафии в Нью-Джерси, Нью-Йорке и Флориде, которую невозможно было бы получить другими способами. В декабре 2002 года срок его заключения был сокращен до отбытия наказания, и он был освобожден без всяких условий после девяти лет и двух месяцев заключения — менее половины максимального срока. 63-летний Аккеттуро остался на Юге, вдали от своего прошлого гангстерского ареала в Нью-Джерси. После того как он признался, что всю жизнь занимался организованной преступностью, девять лет были умеренным наказанием.

В начале 1987 года Витторио Вик Амузо и Энтони Гаспайп Кассо унаследовали и возглавили жестко дисциплинированную мафиозную боргату — одну из самых богатых преступных семей страны. Хотя старая иерархия Дакса Коралло была ликвидирована, ФБР и государственные агентства рылись в поисках зацепок и обрывков улик, чтобы выйти на хозяев нового режима. Представители правоохранительных органов знали, что Амузо и Кассо контролируют ситуацию, но ни лидеры, ни фундаментальная структура семьи не подвергались непосредственной опасности юридического нападения. Пять лет спустя банда Луккезе была разгромлена: более шестидесяти человек — около половины ее членов — были заключены в тюрьму, убиты или «перевербованы».

Следователи мафии связывают кораблекрушение «Луккезе» в основном с непрекращающимися интригами Кассо, который пытался добиться верховной власти и богатства для себя. Корону босса носил Амузо, но Кассо был стратегом, стоявшим за хаосом, разделившим боргату. Судебные показания, допросы ФБР и острые наблюдения отступников Луккезе выставляют Кассо в роли архиманипулятора, управляющего податливым Амузо. «Гаспайп был более опасен, чем Амузо, и более ответственен за тот хаос, который, к счастью для нас, разрушил семью», — заключил Грегори О'Коннелл, который вместе с Чарльзом Роузом вел дела Кассо, Амузо и других крупных гангстеров Луккезе. Знания о дьявольском послужном списке Кассо — в основном полученные из его признаний — побудили обоих обвинителей придумать для него личное кодовое имя: «Люцифер». «У него был безграничный энтузиазм в отношении заговоров и убийств, — заметил О'Коннелл. — Я преследовал наркоторговцев, главарей организованной преступности и террористов, и единственным, кого я боялся, кто был достаточно умен и мстителен, чтобы выйти из тюрьмы и прийти за мной, был Гаспайп». (После поимки Кассо и его согласия признать вину и пойти на сотрудничество, Роуз и О'Коннелл покинули прокуратуру США, чтобы заняться отложенной частной практикой. Роуз умер от опухоли мозга в 1998 году в возрасте пятидесяти одного года).

Из всех ветеранов Луккезе, которых Кассо привел в объятия правительства, Тумак Аккеттуро, вероятно, страдал больше всех. Его тридцатипятилетний путь от подмастерья с зарплатой в 75 долларов в неделю до самых высоких ступеней в преступной семье и его окончательное дезертирство отражают современную историю американской мафии. В интервью, взятом в тюрьме в Ньютоне, штат Нью-Джерси, вскоре после своего обращения, Аккеттуро был рапсодом, с ностальгией вспоминая годы своей славы под благосклонным управлением Дакса Коралло. Он мифологизировал Козу Ностру в том виде, в каком она функционировала с 1960-х до конца 1980-х годов, как подлинное Почетное общество, населенное достойными людьми, которым в противном случае было бы отказано в продвижении по службе и богатстве из-за их этнической принадлежности и скромного происхождения. В романтизированных воспоминаниях Аккеттуро его поколение мафиози прибегало к убийству и силе в крайнем случае и только за серьезные нарушения правил Козы Ностра. Он отказался обсуждать сообщения следователей о том, что ему было известно как минимум о тринадцати бандитских убийствах. Он предпочитал изображать из себя ненасильственного капо, посвятившего себя защите непонятой, но почтенной организации. «Не было ничего прекраснее жизни, — с горечью говорит он. — Нас интересовали деньги, но мы не ставили их выше чести. Ребята, которые учили меня, никогда бы не подумали обмануть кого-то в сделке или в игре в кости или карты. Они играли по старым правилам, потому что хотели, чтобы игры и сделки продолжались вечно».

Давление правоохранительных органов в конце концов поставило Аккеттуро перед мучительной дилеммой: погибнуть в тюрьме или отказаться от своих обетов, став крысой. Он не сомневался, что при его прежних уважаемых начальниках он вынес бы тюремный приговор и до самой смерти соблюдал бы кодекс омерты. «Это не был всеамериканский путь. Это была жизнь, которую я выбрал, и я считал себя человеком чести и придерживался бы ее всегда».

Но, придумав вымышленные причины для его убийства, Гаспайп Кассо и Вик Амузо разрушили веру Аккеттуро в священные принципы Козы Ностра. Он рассудил, что они, а не он, были предателями и перебежчиками, и поэтому его отречение было оправданным.

Мафиозная жизнь Аккеттуро была комфортной до того, как федеральные и государственные органы перешли в наступление на мафию. «Тогда мы были дисциплинированы, скоординированы и организованы лучше, чем они, и мы воспользовались этим. — Он улыбнулся, вспоминая те прекрасные годы, когда правоохранительные органы были слабы. — Теперь все наоборот. Эти парни скоординированы вместе, и мы пытаемся убить друг друга».

По его мнению, при более эффективном руководстве семья Луккезе могла бы противостоять правительственной кампании и преодолеть ее. Будучи непосредственным свидетелем резкого распада и упадка боргаты, Аккеттуро критиковал кадры, сформированные в 1980-х и 1990-х годах, как более преданные жадности и наркоторговле, чем почитаемым правилам поведения мафии. Он выделил Гаспайпа Кассо как главную фигуру, стоящую за внутренней аномией, которая привела к распаду Луккезе. «У Кассо и его людей не было ни подготовки, ни чести, — скорбно размышлял Тумак. — Посмотрите на след, который он оставил после себя. Он готов продать душу за деньги. Он выбросил старые правила в окно. Все, что он хотел делать, — это убивать, убивать, получать все, что можешь, даже если ты этого не заслужил. Это главная причина, почему мы распались».

46. Пижамная игра

Почти каждый день седеющий, потрепанный мужчина выходил из краснокирпичной многоэтажки в Гринвич-Виллидж и осторожно переходил улицу. Обычно рядом с ним находились один или два человека, которые помогали ему преодолеть расстояние в двести футов по Салливан-стрит. Обычным местом назначения этого сутулого человека был мрачный клуб при магазине, где он коротал часы за игрой в карты. В большинстве дней он был одет неприметно: мешковатые брюки, рабочие ботинки, ветровка, шерстяная шапочка. Но бывало, что в мягкую погоду он выходил на улицу, казалось, дезориентированный, в пижаме, халате и тапочках. В уличной одежде или в пижаме его иногда сопровождал и помогал ему брат, римско-католический священник и общественный деятель в Нью-Йорке.

Для прохожих и жителей близлежащих домов помощь, которую оказывал небритый мужчина средних лет во время своих коротких прогулок по району, выглядела как сострадательная забота со стороны близких родственников и друзей. Его мать и брат охарактеризовали своего шатающегося родственника, который бормотал про себя, пускал слюни и открыто мочился на тротуары, как психически и физически неполноценного.

Эти прогулки в пижаме были обычным делом в 1970-х и 1980-х годах для бывшего боксера-тяжеловеса, который, по свидетельствам множества врачей и психиатров, к пятидесяти годам страдал от поврежденного сердца и слабоумия, корни которого уходят в органические повреждения мозга. Родственники характеризовали его как жалкого, пьяного в стельку бывшего бойца с IQ около 70.

У странного человека с Салливан-стрит было некое невидимое измерение. Поздно вечером его можно было найти в таунхаусе за миллион долларов, одетого в шелковый халат или спортивный пиджак, абсолютно вменяемого и контролирующего свою судьбу. В течение трех десятилетий он симулировал психическое заболевание. Невероятный обман был призван помочь ему избежать судебного преследования и тюремного заключения за его истинное призвание. Он был Винсентом «Чином» Джиганте, одним из самых стойких и тиранических магнатов мафии.

Другие мафиози выдавали себя за законных бизнесменов, Фрэнк Костелло пытался прикинуться джентльменом, Джон Готти и Аль Капоне — общественными благотворителями. Чин Джиганте был единственным мафиози, который притворялся сумасшедшим.

Редко появляясь на публике, за исключением коротких прогулок по Гринвич-Виллидж, затворник Джиганте был для Коза Ностры версией эксцентричного или полубезумного Говарда Хьюза, параноика, который в последние годы жизни управлял миллиардным бизнес-конгломератом, уединившись в номере отеля в Лас-Вегасе. Рассчитывая своим необычным поведением замаскировать свою настоящую роль босса мафии, Джиганте контролировал семью Дженовезе в конце двадцатого века. Он управлял многопрофильной преступной корпорацией, которая стала главной мафиозной боргатой страны, ее щупальца глубоко проникли в мафиозные семьи Филадельфии, Буффало, Новой Англии и Среднего Запада. С незаконными доходами, превышающими 100 миллионов долларов в год, банда Дженовезе под управлением Джиганте была незаслуженно названа в правоохранительных кругах «Лигой плюща» и «Роллс-Ройсом» американской мафии.

Коварный, вероломный и скрытный, Джиганте при малейшем намеке на предательство потворствовал избиению солдат, соратников, всех предполагаемых врагов. За одно лишь произнесение его имени или прозвища подмастерья и подражатели подлежали казни. За все время своего долгого пребывания на посту босса Джиганте сделал лишь одно исключение из своего правила — убивать любого, кто хоть отдаленно подозревался в переходе на сторону правительства. Исключением был не человек, а его соратник, работник семьи, к которому Джиганте относился почти как к сыну. Это был единственный раз, когда он нарушил свое железное правило наказывать потенциальных предателей, и он жестоко поплатился за то, что пощадил этого единственного человека. В конечном итоге это стоило ему империи преступного мира.

Гринвич-Виллидж и район рядом с Нью-Йоркским университетом и парком Вашингтон-сквер в Нижнем Манхэттене были местом, где Винсент Джиганте становился мальчиком и мужчиной. Его отец, Сальваторе, гравер ювелирных изделий, и мать, Иоланда, швея, эмигрировали из Неаполя в 1921 году. Они поселились в районе улиц Салливан, Томпсон и Бликер, который в 1990-е годы оставался красочным, слегка богемным продолжением соседней Маленькой Италии. Третий из пяти сыновей, Винсент родился 29 марта 1928 года. Винсент был распространенным именем в районе, и чтобы отличать его от однофамильцев, друзья Джиганте с ранних лет называли его «Чин». Прозвище произошло от привычки его матери обращаться к нему «Чинченцо» (произносится как «чин-чен-со»), итальянский эквивалент «Маленького Винсента» или «Винни». Его приятели сократили это имя до «Чин» — прозвища, которое он получил на всю жизнь.

Неусидчивый ученик, Джиганте (означает «гигант» по-итальянски) закончил восьмой класс, но бросил профессионально-техническую школу, Textile High, когда ему исполнилось шестнадцать лет — законный возраст для ухода из школы. В том же году, еще будучи несовершеннолетним, он получил «желтый лист», запись об аресте. В период с шестнадцати до двадцати двух лет Джиганте как минимум четыре раза попадал в полицию по целому ряду обвинений: скупка краденого, владение нелицензионным оружием, угон автомобилей, поджог, азартные игры и букмекерство. Большинство обвинений были сняты или решены с помощью небольших штрафов. Единственная претензия, которая к нему прилипла, — это обвинение в том, что он занимался приемом ставок на спорт в кампусе Бруклинского колледжа для крупной игорной компании, принимавшей ставки на баскетбольные и футбольные матчи колледжа. Пытаясь выглядеть крутым, окружной прокурор потребовал тюремного заключения, а не бессмысленных штрафов даже для мелких фигурантов дела, и Джиганте получил шестьдесят дней.

Когда его арестовали в конце подросткового и начале двадцатого годов, Джиганте указал свой род занятий как безработный портной. Крепкий юноша с сильным ударом, он был более известен как профессиональный боксер. Он дрался в полутяжелом весе в клубах и на небольших аренах по всему городу, выиграв двадцать один из двадцати пяти поединков, и его достижения были занесены в «Книгу рекордов ринга» Ната Флейшера, энциклопедию боксерского мира. В то время, в конце 1940-х годов, клубные боксеры проводили четырех- и шестираундовые поединки, обычно получая процент от проданных ими самими билетов, а не фиксированную сумму или кошелек. Это была эпоха, когда большинство мафиозных банд погрузились в профессиональный бокс, намереваясь устраивать поединки и контролировать бойцов, приносящих деньги. Хотя боксерская карьера Чина Джиганте сошла на нет, он имел честь быть управляемым крупным гангстером, Томасом «Томми Райаном» Эболи, соседом по Гринвич-Виллидж. Член семьи Лаки Лучано, Эболи был связан с рэкетом призовых боев, когда семью возглавлял Фрэнк Костелло.

В начале 1950-х годов детективы, работавшие в разведывательных подразделениях по борьбе с организованной преступностью, представляли Джиганте как подражателя, пробивавшегося наверх в основном в качестве гориллы в ростовщических и игорных предприятиях семьи в Вест-Сайде на Манхэттене. Три его брата, старшие Паскуале и Марио, а также младший Ральф, также были начинающими мафиози. Младший брат, Луис, двигался по другой карьерной дороге: он был предназначен для священства.

Из четырех братьев Джиганте, связанных с мафией, Винсент добился наибольших успехов и привлек внимание Вито Дженовезе, капо, бежавшего в Италию и поддержавшего Муссолини перед Второй мировой войной. После возвращения в Нью-Йорк Дженовезе номинально подчинялся Фрэнку Костелло, но на самом деле он руководил практически независимой фракцией в семье, и четверо братьев Джиганте были ему преданы. Считается, что Дженовезе привязался к Джиганте, помогая им оплачивать операцию их матери. К двадцати годам Винсент стал протеже Дженовезе, служил шофером и телохранителем.

Нет сомнений, что Чин заработал свои шпоры вместе с Вито Дженовезе вечером 2 мая 1957 года. Именно в тот вечер стрелок со словами «Это тебе, Фрэнк» одним выстрелом раскроил череп Фрэнка Костелло, что заставило Костелло уйти с поста босса и передать бразды правления старой боргатой Лучано дону Вито. Впоследствии эта группировка стала известна как семья Дженовезе. Швейцар в доме, где жил Костелло, опознал Винсента как нападавшего, но когда детективы пришли за ним в его квартиру в Гринвич-Виллидж, двадцатидевятилетний Чин уже исчез. В то время как Винсента сразу же не удалось найти, его братья Марио и Ральф вступили в схватку с детективами, разыскивавшими его на Салливан-стрит. В одной из стычек Марио был арестован за нападение на офицера после того, как детективы нашли в его машине топор и бейсбольную биту. Позднее обвинения были сведены к нарушению общественного порядка, и оба брата отделались штрафами.

Через три месяца после того, как Костелло был застрелен, Винсент вошел в полицейский участок в Мидтауне и спросил: «Вы хотите, чтобы я участвовал в деле Костелло?» Жуя жвачку, веселый Джиганте улыбался в камеры, пока его обвиняли в покушении на убийство. Для этого поединка бывший боксер взял в свой угол Мориса Эдельбаума, одного из самых опытных и дорогих адвокатов в городе. Все, что Эдельбаум мог сказать о внезапном исчезновении Джиганте после стрельбы по Костелло, — это то, что он был за городом, примерно в пятистах милях от него. Не менее непонятно, как Джиганте собрал 100 000 долларов, чтобы выйти под залог из тюрьмы Томбс, и как он смог позволить себе нанять Эдельбаума. В то время двадцатидевятилетний Джиганте был женат, имел четверых детей и числился уборщиком со скромной зарплатой в финансируемом из федерального бюджета проекте строительства жилья в Гринвич-Виллидж. На самом деле это была работа, которую он получил благодаря влиянию мафии в строительной отрасли. Более чем вероятно, что Дон Вито оплатил дорогостоящие судебные издержки Чина.

На суде по делу о покушении на убийство, состоявшемся весной 1958 года, на Джиганте указал только швейцар Костелло, хотя с момента нападения он сбросил тридцать-сорок килограммов со своих двухсот с лишним килограммов и носил не длинные волнистые волосы, а стрижку под машинку. Эдельбаум возразил, что единственный опознающий свидетель обвинения был слеп на один глаз и плохо видел на другой. Костелло, верный кодексу омерты, отказался опознать Джиганте как стрелка.

Присяжным, состоявшим из мужчин, потребовалось всего шесть часов, чтобы вынести вердикт: невиновен. Около сорока родственников, включая жену Джиганте, Олимпию, их четверых маленьких детей, и друзья разразились аплодисментами. Чин вздохнул с облегчением, опустившись в кресло за столом защиты. «Я знал, что все должно быть именно так, потому что я был невиновен, — заявил он журналистам. — Полицейские придирались ко мне». Единственным юридическим последствием обвинительного заключения стало обнаружение полицией того, что он проигнорировал десятки парковочных талонов, что обошлось ему в 500 долларов штрафа за нарушение правил.

Через три месяца Джиганте снова оказался в наручниках, на этот раз вместе со своим крестным отцом, доном Вито. Они и еще тридцать пять обвиняемых были арестованы в июле 1958 года как участники международного заговора с наркотиками. Дженовезе был назван в федеральном обвинительном заключении главарем, а Чин — его главным помощником в синдикате, импортировавшем огромное количество героина и других наркотиков из Европы, Кубы, Пуэрто-Рико и Мексики. Это была часть совместной операции американской и сицилийской мафии в 1950-х годах по развитию наркорынков в городских кварталах, в основном в традиционных сферах влияния мафии, включая Нью-Йорк, Чикаго, Филадельфию и Кливленд.

На суде Дженовезе выглядел спокойным за очками в роговой оправе, а Джиганте — угрюмым. Внешний вид крестного отца свидетельствовал об успехе: на нем был консервативный, хорошо сшитый серый костюм, белая на белом рубашка, голубовато-серый галстук и белый носовой платок, выглядывающий из нагрудного кармана. Выглядящий громоздким и помятым, с клетчатой спортивной рубашкой, развевающейся на брюках, Джиганте оживился, когда прокурор перешел к конкретным словам о его важности для босса мафии. «Он — протеже Дженовезе, восходящая звезда преступного мира и мальчик номер один этого человека, Дженовезе, — заявил Пол Уильямс, прокурор Манхэттена. — Их участие в заговоре, похоже, было неизменно совместным и одновременным».

Через год, в 1959 году, и босс, и его ученик были осуждены за нарушение законов о наркотиках. Дон Вито, чей приговор позже был поставлен под сомнение экспертами правоохранительных органов как основанный на сомнительных доказательствах, получил пятнадцать лет. Дженовезе отправили в федеральную тюрьму в Атланте, и Чин больше никогда не видел своего крестного отца. Его разлучили с боссом и приговорили к семи годам заключения в федеральной тюрьме в Льюисбурге, штат Пенсильвания. Председательствующий судья планировал назначить Джиганте более длительный срок заключения, но, по его словам, его переубедила лавина писем от жителей Гринвич-Виллидж и Маленькой Италии, свидетельствующих о хорошем характере Чина и его работе в интересах несовершеннолетних. Решение судьи было принято, несмотря на вопросы прокуроров о достоверности писем и неизвестной ранее заботе Чина о малообеспеченных подростках. В Льюисбурге Джиганте был образцовым заключенным, не лез в неприятности и работал ремонтником в котельной тюрьмы. Хорошее поведение позволило ему получить условно-досрочное освобождение, и менее чем через пять лет он вернулся в Гринвич-Виллидж.

Вскоре после освобождения Чин Джиганте стал капо команды, базировавшейся в Гринвич-Виллидж и Маленькой Италии. Его перспективы росли. Он перевез жену и детей из тесной квартиры в прекрасный дом в элитном пригородном городке Нью-Джерси Олд-Таппан, примерно в двадцати пяти милях от Нижнего Манхэттена. Именно здесь впервые встал вопрос о психической состоятельности Джиганте. В 1969 году в Нью-Джерси ему было предъявлено обвинение в том, что он подкупил полицейских Олд-Таппана, чтобы они предупредили его о слежке и возможном расследовании со стороны других правоохранительных органов. Все полицейские — начальник и четыре офицера — были уволены. Джиганте так и не предстал перед судом. Ранее не было сведений о том, что он находился на психиатрическом лечении, но он начал обращаться за помощью после того, как узнал о расследовании дела о взятке. Его адвокаты представили заключения психиатров о том, что он «психопат, немой, шизофреник» и «кандидат на лечение электрошоком». Его сознание также было признано «инфантильным и примитивным», а его состояние, согласно диагнозу, ухудшалось. Это была эффективная стратегия защиты. Постановив, что Винсент Джиганте был психически неспособен предстать перед судом и помогать в защите, судья снял с него обвинения во взяточничестве. По сути, судья постановил, что офицеры Олд-Таппана виновны в получении взятки от параноидального жителя, который фантазировал, что его преследует закон.

Когда в 1959 году Вито Дженовезе отправился в тюрьму, он сохранил за собой титул босса, оставив в итоге повседневное управление в руках Филипа Ломбардо, капо из Нью-Джерси. Крайне близорукий и вынужденный носить очки с линзами толщиной почти с лобовое стекло, Ломбардо носил нелестное прозвище «Бенни Сквинт». Дон Вито так и не отбыл тюремный срок, умерев от сердечного приступа в 1969 году. В течение следующего десятилетия федеральные и местные следователи, испытывая недостаток надежных информаторов, так и не смогли точно определить состав иерархии Дженовезе. Семьи мафиози, естественно, никогда не публикуют пресс-релизы о своей внутренней субординации, и следователи считали Дженовезе самой скрытной ветвью американской мафии. В начале 1970-х годов здесь явно шла борьба за власть, и Томми Райан Эболи, старый боксерский менеджер Джиганте, оказался главным неудачником; он был застрелен в Бруклине в 1972 году. (Отец Луиса Джиганте также знал Эболи и служил заупокойную мессу) Эстафету босса официально перехватил Ломбардо, который стал примером для подражания в дальнейшем поведении Джиганте. Винсент Фиш Кафаро, высокопоставленный солдат Дженовезе, описал Ломбардо как чрезвычайно самозащищенного человека, который «хотел оставаться на заднем плане и не привлекать к себе внимания». По словам Кафаро, Ломбардо делегировал огромные полномочия целой череде подчиненных, даже позволял другим «прикрываться» им и посещать заседания Комиссии в качестве представителя семьи Дженовезе.

Чин Джиганте вышел победителем из внутренних разборок 1970-х годов. Он извлек выгоду из разгрома Эболи, прибрав к рукам свои огромные игорные операции в Нижнем Манхэттене и Вест-Сайде. Территория Джиганте простиралась от Бэттери на южной оконечности района до 14-й улицы; контролируемые мафией номера и букмекерские конторы, делающие ставки на спорт, нуждались в его разрешении, чтобы работать на его территории. По имеющимся данным, ежегодный доход Джиганте исчислялся несколькими миллионами; Фиш Кафаро говорил, что самые успешные букмекеры должны были отдавать Чину 50% своей прибыли.

Пойдя на поводу у Филипа Ломбардо, Джиганте начал делать короткие, но частые остановки в психиатрических больницах, особенно когда появлялись новости о том, что присяжные расследуют операции Дженовезе. Его соратники по преступному миру небрежно называли эти больничные обследования «настройкой». Обращение Чина к психиатрам, чтобы избежать возможных арестов и очередного тюремного срока, не очернило его репутацию в Коза Ностра и не уменьшило его власть. К середине 1970-х годов он был капо, чье слово имело вес в семье Дженовезе.

В те годы молодой водитель грузовика из Маленькой Италии на собственном опыте убедился в том, что Джиганте имеет большое влияние. Его работа в Нью-Джерси находилась под эгидой профсоюза 560, которым руководил Энтони «Тони Про» Провенцано, чьи склонности к насилию были хорошо известны. Местный профсоюз был, пожалуй, самым коррумпированным мафией подразделением в истории профсоюза, и его боялись за его жестокую тактику. Провенцано, капо Дженовезе, подозревали в том, что он помог организовать убийство Джимми Хоффы. Наивный молодой водитель грузовика, не зная о репутации профсоюза и его неписаном законе, запрещающем разговаривать с чиновниками, вступил в спор с агентом по поводу претензий к своему работодателю. На следующий день, когда водитель парковал свой грузовик, он увидел, что к нему приближаются трое головорезов с явным намерением расправиться с ним. Оказавшись быстрее мускулистых мужчин, он перебежал через мост Джорджа Вашингтона и благополучно добрался до дома.

«У меня большие неприятности, и я собираюсь пострадать», — сказал водитель своему отцу. Спустя годы, давая показания под присягой правительственному следователю, он рассказал, как отец проводил его в кондитерский магазин «Маленькая Италия» и велел объяснить свое положение человеку, сидевшему в задней комнате.

Я рассказал ему о случившемся, и он сказал мне: «Парень, тебя сейчас будут бить». Мужчина рассмеялся, когда водитель заявил, что не знает о том, что на него напали местные жители. «Он подумал, что это очень смешно. Он сказал: «Ладно, я об этом позабочусь». В итоге мужчина в задней комнате позвонил по телефону. Затем он посоветовал водителю вернуться в профсоюзный зал и в присутствии всех представителей бизнеса поцеловать в щеку оскорбленного им чиновника. «Мне пришлось поклясться, что я никогда не буду оспаривать власть в Local 560».

Выполнив инструкции и искупив свою вину перед профсоюзными боссами, благодарный водитель узнал, что человеком, вступившимся за него, был главарь районной мафии Чин Джиганте.

На протяжении 1970-х годов Джиганте был светилом в своей боргате и все чаще отвечал за координацию рэкета мафии с другими семьями. Чтобы убедиться, что контролируемый Дженовезе профсоюз плотников не помешает строительным проектам Гамбино, Сэмми Бык Гравано в 1976 году нанес визит Джиганте. Это была первая встреча Сэмми с Чином, и один из членов Гамбино представил его как капо. «Чин поправил его и сказал, что он больше не капо, — вспоминал Гравано. — Он был консильери».

На встрече в клубе мафии в Гринвич-Виллидж Чин, одетый в пижаму и халат, с трех- или четырехдневной щетиной на лице, пообещал разобраться с проблемой профсоюза Гравано. Он говорил с Гравано «совершенно ясно и связно». Будучи экспертом семьи Гамбино по строительству, Сэмми Бык сопровождал своего босса, Пола Кастеллано, и Томми Билотти в конце 1970-х годов на встречу «мини-комиссии» с Джиганте и другими большими шишками мафии в подвале дома на Статен-Айленде. На этот раз Джиганте был выбрит и одет в обычные брюки, рубашку и пальто в горошек. «Его пижама, должно быть, в прачечной», — пошутил Билотти, обращаясь к Сэмми. Как и во время предыдущей беседы с Гравано, Джиганте говорил внятно, не мямлил, не заикался и не терял слов.

«В основном инициативу взял на себя Чин. Он считал, что заседания Комиссии должны проводиться строго по причинам Коза Ностры, не по делам, не по деньгам». вспоминал Гравано. Заседания Комиссии, — наказывал Джиганте, — должны быть посвящены вопросам жизни и смерти, предотвращению войн мафии и выработке политики». Гравано отметил, что Чин сказал, что устал от заседаний, посвященных профсоюзным спорам и распределению трофеев между семьями. Джиганте настаивал, что эти вопросы должны «решаться на более низких уровнях» капо.

Частые совещания на высшем уровне были слишком рискованными для Джиганте. «Я потратил много времени на это безумное действо и не хочу, чтобы меня поймали на этих встречах, засекли или прослушивали», — процитировал его Гравано.

Стратегия Чина оказалась более успешной, чем он предполагал. Он и не подозревал, что его шарада безумия обманула многочисленных следователей ФБР, штата и города. Они считали Винсента Чина Джиганте комичным мафиози. Одни сомневались в его психическом состоянии, другие считали, что он действительно сумасшедший. Никто не признавал, какой властью в семье Дженовезе на самом деле обладал странный человек с Салливан-стрит.

47. Психологическая война

Медленно скользя, машина остановилась перед группой мужчин, беседующих на тротуаре у витрины магазина. Два агента ФБР с приколотыми к курткам значками сидели в передней части машины. Внезапно разговоры прекратились, и взгляды людей на тротуаре обратились к пассажиру, сидевшему сзади. Его лицо было скрыто бумажным пакетом с прорезями для глаз, и он указывал на людей на тротуаре. Пока он шептал, оба агента делали заметки. Через мгновение группа людей в тревоге разбежалась в разные стороны, крича друг другу: «Они поймали крысу».

Слишком заметное появление ФБР и человека в грубой маске на Салливан-стрит в Гринвич-Виллидж ознаменовало собой психологический этап в расследовании семьи Дженовезе. Шел 1982 год, и обновленный отдел Дженовезе Бюро пробовал новые тактические приемы, чтобы начать плодотворную кампанию по борьбе с этой сомнительной бандой. Недавно назначенный начальником отдела Дональд Скотт Ричардс обнаружил, что подразделение находится в плохой форме. «У нас скудные разведданные, моральный дух подорван, и мы не продвигаемся ни на одно приличное расследование», — хмуро признался себе Ричардс.

Одно из пяти подразделений, созданных в 1980 году для борьбы с каждой из нью-йоркских группировок Козы Ностра, за первые два года своей работы не смогло накопать обвинительных улик ни против одного из значимых бойцов Дженовезе, ни искоренить крупный семейный рэкет. Бюро исходило из того, что Фил Бенни Сквинт Ломбардо с ослабленным здоровьем уехал на пенсию во Флориду, оставив семью на попечение нового босса, Энтони Салерно. Как предполагаемый крестный отец, Толстый Тони был главной целью отдела, и его штаб-квартира в Восточном Гарлеме, в социальном клубе «Пальм-Бойз», находилась под пристальным наблюдением. Но пока против него не было заведено ни одного громкого дела.

Расширив круг целей, Ричардс решил сфокусироваться на «Дженовезе» в центре города, в частности на тусовке под названием «Ассоциация гражданских улучшений Треугольника». Клуб находился на Салливан-стрит, между Западной Третьей и Бликер-стрит, через дорогу от многоквартирного дома, где жила мать Винсента Джиганте и где он часто останавливался. Triangle» представлял собой тускло освещенную лачугу, заставленную потертыми стульями и столами, а на небольшой барной стойке стояла машина для приготовления эспрессо. Там Джиганте проводил большую часть дня. Белая липкая субстанция, намазанная на стеклянное окно клуба, закрывала вид на интерьер с тротуара. Внутри на стенах висели таблички с надписями: «Крутые парни не визжат», «Не разговаривайте. Это место прослушивается» и «Враг слушает».

Хотя ФБР не было уверено, что Джиганте страдает психическими расстройствами, официальные лица были уверены, что в чине Дженовезе он сохранил, по крайней мере, звание капо и возглавлял банду. Была и еще одна причина для того, чтобы обратить внимание на «Треугольник». Там раз в неделю собирался другой признанный капо Дженовезе в центре города, Мэтью Ианниелло. Его психическое состояние не вызывало сомнений. Он был более известен как «Лошадь Мэтти», гангстер, присутствовавший в ресторане своего брата, Umberto's Clam House, когда в 1972 году там был застрелен Сумасшедший Джоуи Галло.

Агент Ричардс посчитал, что раз два капо используют «Треугольник» в качестве убежища, то это самое подходящее место для наблюдения. С наблюдательного пункта в квартире напротив клуба фэбээровцы видели, как Джиганте разговаривал с солдатами, когда те прогуливались с ним по Салливан-стрит. Министерство юстиции наложило вето на запрос Ричардса о предоставлении параболических микрофонов дальнего радиуса действия для подслушивания разговоров Джиганте на тротуаре. Правительственные юристы предупредили, что собранные таким образом доказательства, скорее всего, будут признаны неприемлемыми; параболическое оборудование вторгается в разговоры прохожих и не ограничивается конкретными подозреваемыми и конкретным местом.

Далее Ричардс разместил миниатюрные подслушивающие устройства в зеркалах заднего вида автомобилей бюро, припаркованных на Салливан-стрит. Если Джиганте останавливался поговорить возле одной из таких машин, агенты на наблюдательном пункте могли активировать микрофон с помощью пульта дистанционного управления. Техники возились с устройствами в течение месяца, но отказались от них после того, как не смогли уловить ни одного разговора Чина.

Прослушивание «Треугольника» было отвергнуто как бесперспективное предприятие. В маленькой комнате, часто переполненной, было так шумно, что голоса были бы неразличимы и не годились в качестве улик. По скудным сведениям ФБР, Джиганте, когда разговаривал в клубе, шептал на ухо слушателю. «Там слишком много парней разговаривают одновременно, чтобы жучок мог представлять какую-то ценность», — решил Ричардс. Он хотел найти более тихие места, где Джиганте и Ианниелло чувствовали бы себя в большей безопасности и где микрофоны и телефонные прослушки были бы более продуктивными. (ФБР не знало, что в качестве меры предосторожности Джиганте раз в месяц проверял клуб на предмет обнаружения электронного шпионажа).

Применяя «психологическую войну», Ричардс надеялся, что Джиганте и Ианниелло станут опасаться использовать клуб «Треугольник» и приведут агентов в свои частные убежища. «Мы хотим вытеснить их оттуда», — призывал он свой отряд. По приказу Ричардса агенты открыто расположились в ресторане прямо напротив клуба, и их можно было видеть фотографирующими всех входящих и выходящих. Периодически агенты патрулировали Салливан-стрит, записывая номера всех машин, припаркованных возле клуба. Особой мистификацией было представление агента в маске бумажного пакета, выдающего себя за информатора. «Нет никаких сомнений, что они думают, будто у нас есть крыса-стукачка, которая их нащупывает», — радовался Ричардс.

Навязчивая слежка, очевидно, не беспокоила Джиганте, который продолжал заходить в клуб чаще всего после обеда. Агенты полагали, что он обычно обсуждал важные дела мафии по ночам, когда за ним было сложнее следить в районе Саут-Виллидж вблизи Салливан-стрит и в близлежащем Сохо. Иногда он заходил в рестораны il Bocconcino на Хьюстон-стрит и Ruggiero's на Гранд-стрит, расположенные по соседству. Прогулки и встречи в ресторанах в основном ограничивались крошечным кружком доверенных, давних лейтенантов: Доминик «Тихий Дом» Чирилло, мягко говорящий гангстер из Бронкса; Венеро «Бенни Эггс» Мангано, получивший свое прозвище из-за того, что его мать держала магазин яиц; и Доминик «Лысый Дом» Кантерино, чьи волосы поредели в раннем возрасте, и который часто возил Джиганте. Мангано и Кантерино были старыми друзьями Джиганте.

Мангано был на семь лет старше Джиганте и всю жизнь прожил рядом с Чином в Виллидже, а когда не был в «Треугольнике», работал в своем собственном клубе на Томпсон-стрит. Невысокий и пухлый, Мангано был характерным для района персонажем, которого особенно любили за то, что он разрешал старожилам — в основном не мафиози — играть в карты и общаться в своем клубе. Заведение было увешано американскими флагами и фотографиями Фрэнка Синатры, Перри Комо и других итало-американских эстрадных артистов и знаменитостей. Хотя Мангано никогда не сидел за тяжкие преступления, у него был богатый полицейский послужной список, связанный с арестами за азартные игры, в файлах ФБР он фигурировал как активный участник букмекерских операций, ростовщичества и трудовых поборов, а также ему был навсегда запрещен вход в казино Атлантик-Сити как «нежелательному лицу» из-за обвинений в азартных играх и подкупе.

Помимо мафиозных сделок, Мангано преуспел в оптовом бизнесе по продаже одежды. Он основал компанию M&J enterprises, которая скупала излишки дизайнерских джинсов, рубашек и других предметов одежды со скидкой и перепродавала их в стране и за рубежом. В качестве телохранителя Мангано выбрал Джона «Сосиску» Барбату, бывшего оператора игорных залов и ростовщика на набережной Нью-Джерси. Связь между гангстерами, получившими прозвища за еду — Бенни Эггс и Джонни Сосиска, — побудила агентов называть их «Клуб завтрака Чина». (Джиганте в конце концов вознаградил Мангано, повысив его до младшего босса).

В своих дневных и ночных скитаниях, даже в сильный дождь, Джиганте регулярно одевался и вел себя ненормально. Он останавливался на своем пути, обнажался и мочился на улице. Однажды, прогуливаясь в сумерках, он заметил группу наблюдения ФБР. Внезапно перед римско-католической церковью Святого Антония Падуанского на улицах Салливан и Хьюстон он опустился на колени, словно молился.

Обычно Чин выглядел слабым, едва способным передвигаться без посторонней помощи. Нью-йоркский детектив Гаэтано Бруно, прикрепленный к оперативной группе ФБР, увидел другой аспект физической ловкости Джиганте. С телохранителем, державшим его за руку, Джиганте медленно переходил оживленную Хьюстон-стрит, когда светофор повернул против них. Без труда, как заяц, Джиганте промчался по тротуару и обогнал своего сопровождающего. Затем он снова вернулся к своему свинцовому шагу.

Странное поведение Джиганте проявилось и в квартире его матери на четвертом этаже. Тактика, известная как «щекотание проводов», используется прокурорами и агентами, чтобы побудить мафиози обмениваться идеями и новостями по телефонным прослушкам и жучкам. Чтобы заставить их волноваться и болтать, повестки о возможных уликах или показаниях в суде присяжных одновременно вручаются нескольким членам семьи или банды. Однажды агенты Пэт Маршалл и Пэт Коллинз постучались в квартиру Иоланды Джиганте с повесткой для ее сына. Чин стоял в ванной под закрытой душевой лейкой, одетый в банный халат. Над головой у него был раскрытый зонтик, на лице сияла широкая улыбка, и он что-то бессвязно бормотал.

Повернувшись к агентам, Джиганте озорно подмигнул им. Коллинз сунул повестку в карман халата Чина. «Он псих», — сказал Коллинз Иоланде Джиганте и ушел.

Родственники Джиганте, протестуя против того, что он психически болен и подвергается жестокому и несправедливому преследованию, наняли адвоката Барри Слотника, чтобы остановить преследование ФБР. «Он страдает психическими расстройствами уже несколько десятилетий, и невозможно представить, чтобы он был лидером какой-то организованной преступной сети, — сказал Слотник. — Он не мог управлять кондитерским магазином, тем более преступной семьей». (На нью-йоркском языке «кондитерская» — это простой фонтан с газировкой, обычно управляемый мужем и женой, которые также продают мороженое, конфеты, журналы и газеты).

Родственники утверждали, что Джиганте был настолько некомпетентен, что ему приходилось помогать везде, куда бы он ни пошел, и что он часто ставил их в неловкое положение. Семейный стоматолог Джиганте, Герберт Рубин, лечил Винсента только по ночам, после ухода других пациентов. Рубин объяснил, что не мог допустить в кабинет в обычное время растрепанного, невменяемого пациента в халате и пижаме.

Самым ярым защитником Чина был преподобный Луис Джиганте, который часто оказывался под локтем брата во время прогулок по их старому району. Известный как «отец Джи» и «священник гетто», он прославился своими проектами по расчистке трущоб и восстановлению жилья. В отличие от своих старших братьев, которые бросили школу и рано погрязли в криминале, Луис окончил Джорджтаунский университет, где был звездой баскетбола, и получил стипендию. В двадцать семь лет он принял сан и стал пастором римско-католической церкви Святого Афанасия в Южном Бронксе, бедном, охваченном преступностью районе. Почти в одиночку в конце 1960-х годов отец Джиганте организовал Корпорацию Юго-Восточного Бронкса (SEBCO), чтобы обеспечить достойными домами тысячи жителей в то время, когда жилой фонд Южного Бронкса был разрушен поджогами и упадком. В общей сложности SEBCO построила более двух тысяч остро необходимых новых и отремонтированных домов, доступных квартир для малообеспеченных семей и пожилых людей. «Отец Джи» был признан движущей силой стабилизации огромного района Бронкса. Джон кардинал О'Коннор, архиепископ Нью-Йорка, назвал его в 1980-х годах «церковным мастером-строителем».

Редкий для священников шаг, отец Джиганте использовал свою известность и успех в качестве городского реформатора, чтобы начать политическую карьеру. Проиграв гонку в Конгресс, он был избран в 1973 году и проработал один срок в качестве представителя от района Хантс-Пойнт в Бронксе в Городском совете, законодательном органе Нью-Йорка. В качестве священнослужителя и члена совета он всякий раз опровергал существование мафии, осуждая СМИ и правоохранительные органы за то, что они придумали концепцию итальянских организованных преступных группировок. Присоединившись к Итало-американской лиге гражданских прав, он был на митинге в 1971 году на Коламбус Сёркл, когда Джо Коломбо, босс мафии, был застрелен и парализован. Бросившись к трибуне, священник помог восстановить порядок, возглавив молитву над обезумевшей толпой.

Идентификация его братьев Винсента, Марио и Ральфа как мафиози, а также его личные связи с известными мафиози неизбежно приводили к разногласиям с отцом Джиганте. В 1979 году он предстал перед большим жюри, расследовавшим его усилия по облегчению тюремного заключения для осужденного гангстера Джеймса «Джимми Нэпа» Наполи.

Джимми Нэп не был мелким районным букмекером или любителем азартных игр. Джимми Нэп был крупным дельцом Дженовезе, у него был длинный «желтый лист» за попытки подстроить боксерские матчи, заговор с целью убийства, нападение с целью совершения тяжких преступлений, ростовщичество и руководство сетью политических и конных ставок на Манхэттене стоимостью 35 миллионов долларов в год. Прокуроры обвинили отца Джиганте в уклонении от ответов на вопросы большого жюри, расследовавшего попытки гангстера и его приятелей подкупить тюремных служащих, чтобы добиться для Наполи рождественского отпуска и досрочного освобождения из тюрьмы. Благодаря взяткам Джимми Нэп мог питаться в ресторане и пить вино в своей камере.

Отец Джиганте утверждал, что вопросы о его разговорах и отношениях с Наполи, «старым и дорогим другом», нарушают его священнические обязанности. Защищаясь от обвинения в неуважении к суду, он ссылался на конфиденциальность своей «клерикальной привилегии» и право на исповедание своей религии без вмешательства в соответствии с Первой поправкой. Аргументы и демонстрации протеста других священников в его защиту не произвели на председательствующего судью никакого впечатления. Признанный виновным в уклонении от ответов на вопросы, заданные ему большим жюри, отец Джиганте отбыл семь дней из десятидневного тюремного заключения.

Еще один вопрос, связанный с мафией, всплыл, когда отец Джиганте обратился с личной просьбой о снисхождении к Стивену Креа. Идентифицированный ФБР как капо Луккезе и влиятельный человек в рэкете строительной промышленности, Креа был осужден в 1985 году за сговор с целью убийства. Священник в письме к судье, выносившему приговор, назвал Креа «особым другом», который помогал ему противостоять «натиску преступности и ухудшению жилищных условий» в Южном Бронксе. (Приговор Креа по обвинению в заговоре с целью убийства был отменен. Известный своим поклонникам из мафии как «Стиви Уандер», он позже поднялся до ранга исполняющего обязанности заместителя босса Луккезе и был заключен в тюрьму в 2004 году после признания вины в вымогательстве у крупной строительной компании и в «корпоративной коррупции» с участием подрядчиков и профсоюзов).

Несмотря на то, что он выступал от имени известных мафиози, правоохранительные органы сходятся во мнении, что никогда не было ни малейшего доказательства причастности отца Джиганте к преступлению, не говоря уже о мафиозной деятельности. Однако газеты поднимали вопросы о связях SEBCO, его жилищной корпорации, с подрядчиками, которые, как было установлено, имели тесные связи с мафиози. В 1981 году газета New York Times сообщила о деловых отношениях между SEBCO и Винсентом ДиНаполи, солдатом Дженовезе и специалистом по строительному рэкету. Компании, в которых ДиНаполи был партнером или инвестором, получали без конкурсных торгов значительную долю контрактов на гипсокартон (внутренние стены и панели) и плотницкие работы с SEBCO и многими другими проектами в Бронксе, финансируемыми из федерального бюджета. В конце 1970-х годов фирмы ДиНаполи получили более 25 миллионов долларов на государственных контрактах.

В 1989 году газета Village Voice утверждала, что фирмы, занимающиеся гипсокартоном, плотницкими работами и вывозом строительного мусора, связанные с мафиози как чиновники, акционеры или консультанты, получили от проектов SEBCO работы на общую сумму более 50 миллионов долларов. Опять же, компании, связанные с ДиНаполи, осужденным рэкетиром, и с Креа, получали прибыль от контрактов SEBCO.

На протяжении многих лет отец Джиганте отказывался обсуждать правомерность контрактов, полученных компаниями, связанными с мафией. Другие чиновники SEBCO подчеркивали, что ни один из контрактов не был заключен напрямую SEBCO; вместо этого они были получены через субподрядные договоры с генеральными подрядчиками, отвечавшими за проекты. Генподрядчики, однако, должны были знать, что SEBCO не возражает против связанных с мафией подрядчиков, и что, нанимая эти компании, они, вероятно, избегут проблем с профсоюзом и дорогостоящих остановок работы. Это был удобный пакет для всех заинтересованных сторон.

Один из мафиози Бронкса, Пеллегрино Мясник Масселли, гангстер Дженовезе, с гордостью демонстрировал свое восхищение преподобным Джиганте. На фасаде офиса своей транспортной компании и штаб-квартиры преступного мира в Хантс-Пойнт Масселли разместил баннер с надписью: «Если вы не можете доверять отцу Джиганте, то кому вы можете доверять?».

Хотя отец Джиганте неохотно обсуждал субподрядчиков SEBCO, он часто выступал против того, что он называл «злоупотреблением и превышением полномочий» со стороны правоохранительных органов. Он охарактеризовал судимости трех своих братьев как ненасильственные аресты за «азартные игры», а в середине 1980-х годов был особенно возмущен «преследованием» Винсента.

На самом деле ФБР усиливало бдительность, пытаясь выйти на Чина Джиганте. Когда расследование Комиссии ФБР завершилось обвинительным приговором Энтони Салерно, назвав его боссом Дженовезе, некоторые агенты задумались, не вырисовывается ли в лице Джиганте возможный преемник.

Новый начальник отдела Дженовезе Джон С. Причард III был убежден, что Джиганте вменяем и могущественен. Он приказал усилить наблюдение и пристально следить за Джиганте и клубом «Треугольник». Одним из первых его шагов стало строительство скрытого наблюдательного пункта — навеса на крыше соседнего здания Нью-Йоркского университета, оборудованного камерами с зум-объективами, чтобы шпионить за каждым, кто входит в клуб или появляется с Джиганте на тротуаре. Следя за Чином однажды ночью, Причард увидел, как он ведет себя как раздвоение личности. Агент увидел, как он, одетый в банный халат, медленно шаркает к припаркованной машине с Лысым Домом Кантерино. Когда Джиганте нырнул в машину, он передал Кантерино рваный халат и на секунду обнажил хорошо сшитый серый костюм из акульей кожи и галстук, который был на нем.

В 1985 году агенты наконец-то сделали значимое открытие о деятельности Винсента Джиганте. У «загадки в халате», как охарактеризовали его сотрудники ФБР, было два дома, две любовные жизни и две отдельные интимные семьи. Джиганте и его жена Олимпия вырастили двух сыновей и трех дочерей в своем доме в Нью-Джерси, в Олд-Таппане. Другой его дом находился в таунхаусе в фешенебельном Ист-Сайде Манхэттена, где он проводил большую часть ночей с другой женщиной. Ее также звали Олимпия. (В сердечных делах и озвучивании имен в романтические моменты Чин был благоразумным человеком). Олимпия «Митци» Эспозито родила ему двух дочерей и сына.

Чин вел свои дневные деловые дела в районе Салливан-стрит; он никогда не покидал район Нью-Йорка и Нью-Джерси даже на короткий отпуск или поездку. После некоторых трудностей агенты отследили его до его шикарного ночного гнезда. Чарльзу Бодуэну и другим агентам пришлось изрядно попотеть, чтобы выследить Джиганте, когда он покинет Нижний Манхэттен. Поздно вечером Вито Палмиери, солдат и шофер с навыками гонщика, забирал Джиганте на «Кадиллаке» или другой крупногабаритной машине, чтобы совершить пульсирующую поездку. «За ним было трудно уследить, — удивлялся Бодуэн, наблюдая, как Палмиери, нарушая скоростной режим и красный свет, сворачивая на улицы с односторонним движением, проносится по центру города. Чтобы определить, следят ли за ним, Палмиери совершал «множество рискованных маневров», — сообщил Бодуэн.

Несмотря на уклончивую и высокооктановую тактику, Джиганте удалось выйти на след укрытия — таунхауса на 77-й Восточной улице между Парк и Мэдисон авеню.

Это было красивое здание в элегантном квартале; четырехэтажный дом из белого кирпича с черной отделкой, красными дверями, обрамленными копиями газовых фонарей, и плиточным фризом, подчеркивающим кирпичную кладку верхнего этажа. Величественное жилище стало виртуальным подарком Олимпии Эспозито от Морриса Леви, владельца звукозаписывающих компаний и ночных клубов, который на протяжении десятилетий был замешан в непрозрачных финансовых операциях с ведущими мафиози Дженовезе. Согласно записям о недвижимости, в 1983 году Леви через своего друга передал Олимпии за 16 000 долларов таунхаус, который на открытом рынке оценивался почти в 1 миллион долларов. За год до этого Леви приобрел недвижимость за 525 000 долларов, но, видимо, был готов понести огромные убытки за чрезвычайно привлекательное здание.

(В ходе еще одной сделки с недвижимостью, связанной с родственником Джиганте, Леви в 1979 году передал отцу Джиганте землю на его обширной ферме Sunnyside Farms площадью в две тысячи акров, где он разводил породистых лошадей на севере штата Гент, Нью-Йорк. На участке был построен дом в стиле ранчо, который, как утверждает отец Джиганте в судебных документах, использовался почти исключительно для нуждающихся прихожан из его церкви в Бронксе. Жители близлежащих районов Гента в 1980-х годах говорили, что отца Джиганте часто видели в доме с гостями).

Основной владелец независимой звукозаписывающей компании Roulette Records и владелец ночных клубов, включая знаменитый манхэттенский Birdland, Леви был прозван инсайдерами «крестным отцом музыкального бизнеса». В толстом досье ФБР, составленном за тридцать лет, говорилось, что он занимался ростовщичеством, вымогательством и отмыванием денег для филадельфийской преступной семьи и для Дженовезе. Леви никогда не мог стать человеком с именем, потому что был евреем, но агенты ФБР говорили, что ему нравилось играть роль крутого парня, и он был частым посетителем клуба «Треугольник». «Он никогда не скрывал, что у него есть связи, — вспоминал Джон Причард. — Его связи с мудрецами заставляли людей бояться его и помогали его бизнесу». Леви, состояние которого в середине 1980-х годов оценивалось в 75 миллионов долларов, приносил большую прибыль главарям Дженовезе, вписывая их в качестве незаметных акционеров в свои оптовые компании по продаже пластинок и музыкальных изданий. В ответ мафиози помогали сети музыкальных магазинов «Клубничка» и музыкальных компаний Леви в важных делах: гарантировали, что у него не будет проблем с профсоюзами, и «влияли» на популярных артистов, чтобы те записывали для него пластинки на выгодных условиях.

Неблаговидное прошлое Леви стало достоянием общественности в 1988 году, когда он был осужден по федеральному обвинению в вымогательстве, связанном с попыткой вместе с мафиози вернуть 1,2 миллиона долларов от дистрибьютора звукозаписи. Он умер от рака печени в 1990 году в возрасте 62 лет, так и не дождавшись начала десятилетнего тюремного заключения.

Убедившись, что Чин использует таунхаус как убежище для деловых встреч мафии, Причард сделал его приоритетной целью для слежки и прослушивания. Осенью 1985 года в течение шестидесяти дней велась санкционированная судом прослушка телефонных линий дома. В разговорах Джиганте не было обнаружено никаких улик или признаков преступлений, но прослушка предоставила существенные доказательства того, что его ненормальное поведение было актом. По телефону Джиганте общался в основном со своими детьми и Олимпией Митци Эспозито по обычным бытовым вопросам — о доставке продуктов, визитах к врачу, погоде — и его комментарии неизменно были умными.

Позвонив Митци 17 октября 1985 года, Джиганте поинтересовался, как она проходит обследование у врача в связи с сильным кашлем. «Бросай курить», — отругал он ее. Перед тем как он отключился, раздался громкий звук поцелуя, и он добавил: «Я люблю тебя». 8 ноября 1985 года, в одном из последних записанных звонков, он сказал Митци, что находится в «парикмахерской», и спросил, какие вещи она хочет, чтобы он принес в городской дом.

Группы ФБР, следившие за Джиганте во время его поездок по городу, видели, как он выпрыгивал из машины, чтобы наугад воспользоваться телефонными будками. Отследить или проконтролировать эти спорадические звонки не представлялось возможным. Когда прослушивание телефонных разговоров в городском доме не помогло обнаружить улики, указывающие на прошлые или текущие преступления, Причард попробовал прибегнуть к другим уловкам. Бюро организовало ночной наблюдательный пункт в Рамаз Ешива, еврейской церковно-приходской школе на Восточной 78-й улице, задние окна и терраса которой выходили на задние окна городского дома на Восточной 77-й улице. Руководство школы дало бюро ключ от входной двери и попросило уведомлять их о том, что агенты намерены использовать здание для наблюдения. Агентам объяснили, как отключить ряд электронных датчиков взлома при входе в здание.

Д-р Ноам Шудольский, администратор школы, был вызван в здание однажды в полночь службой безопасности, которая сообщила, что на террасе третьего этажа сработал датчик. ФБР не сообщило школе, что агенты будут там этой ночью, и когда Шудольский, вооруженный фонариком, столкнулся с фигурой в темноте на террасе, он крикнул: «Стойте, где стоите. Вы арестованы».

«Не стреляйте, я из ФБР», — последовал мгновенный ответ.

Потревоженный тем, что агенты считают, что «могут приходить и уходить», не предупредив его, доктор Шудольский забрал ключ от входа и запретил ФБР пользоваться зданием. Причард обвинил слишком ретивого агента в нарушении соглашения со школой.

Решив шпионить за Чином, пока тот будет застигнут врасплох в городском доме, Причард попробовал применить другой подход. Агент снял квартиру в элитном доме на Восточной 77-й улице, 61, рядом с домом № 67. Причард хотел получить эту квартиру, потому что она непосредственно примыкала к третьему этажу убежища Чина в Верхнем городе.

Квартира с двумя спальнями была арендована за 4500 долларов в месяц в конце 1985 года, и агент Чарльз Бодуэн нарисовал основное задание по наблюдению. По ночам Бодуэн экипировался зеленой камуфляжной одеждой, маленьким фонариком, рацией, блокнотом в виниловой сумке и легким водонепроницаемым тентом или крошечной палаткой, построенной ФБР. С задней террасы квартиры атлетически сложенный Бодуэн ростом в шесть футов преодолел расстояние около восемнадцати дюймов до террасы Рамаза, не включив датчик. По словам агента, он мог использовать террасу Рамаза «неофициально», полагая, что «у нас все еще есть разрешение» от школы.

Бодуэн стоял в пятидесяти футах от городского дома, укрытый от снега и дождя навесом. Через большие задние окна он мог беспрепятственно наблюдать за внутренними помещениями трехэтажного здания. Агенты, находившиеся на улице, предупредили Бодуэна по рации о появлении Джиганте. Растянувшись на бетоне в окружении садов, Бодуэн полагался на зрение, записывая свои наблюдения без помощи бинокля или фотоаппарата. (В то время постановление суда, которое позже было отменено, запрещало представлять доказательства, полученные с помощью бинокля или фотоаппарата, если агенты не получили ордер на обыск для осмотра внутренних помещений здания).

В своих официальных отчетах 302 Бодуэн отмечал, что ночные визиты Джиганте носят определенный характер. Как правило, он приходил до полуночи, принимал душ на верхнем этаже, где находились спальни и гостиная. Иногда после душа Чин надевал халат, но носил его недолго. Обычно он переодевался в блейзер, спортивный пиджак или свитер, чтобы пообедать в столовой с родственниками и друзьями или встретиться с подчиненными Дженовезе. Чин всегда сидел во главе стола на конференциях с другими мафиози и лично подавал напитки своим гостям, пишет Бодуэн. Он видел, как Джиганте иногда отодвигал посетителя в сторону и шептал ему на ухо. В любое время, по мнению Бодуэна, он не проявлял никаких признаков физического расстройства, легко передвигался по трем этажам и пользовался лифтом без посторонней помощи.

Агент часто наблюдал Чина на третьем этаже в очках, читающим газету или просматривающим документы и бухгалтерские книги, которые он доставал из книжного шкафа и картотеки. В отчете 302 Бодуэн записал, что однажды вечером Анджело Д'Акунто, солдат Дженовезе, прошел с Джиганте из поля зрения агента на кухню. Вернувшись из кухни один, Джиганте начал пересчитывать «большую пачку американской валюты» на столе. Бодуэну, у которого, судя по медицинской карте, было чрезвычайно острое зрение, «сумма показалась значительной».

Обычно Джиганте покидал городской дом между 9 и 10 часами утра в той же поношенной одежде или халате, в котором приехал, и отвозил его обратно в квартиру матери на Салливан-стрит. Ближе к полудню он выходил из дома с телохранителями под локоть, чтобы совершить короткую прогулку мимо штаб-квартиры Общества помощи детям, расположенной через несколько дверей, и зайти в клуб «Треугольник». Его график был предсказуем, как приливы и отливы.

Почти каждую ночь в течение четырех месяцев зимой и ранней весной 1986 года Бодуэн лежал на террасе школы «Рамаз», заглядывая в городской дом. Его наблюдения, а также наблюдения других агентов и детектива полицейского управления, который его заколдовал, дали Причарду и ФБР «достаточные основания», необходимые для следующего нападения на Чин Джиганте — жучка в городском доме.

Весной был получен судебный ордер на установку скрытых микрофонов. Вместо того чтобы пытаться тайно проникнуть в дом, который обычно был занят и охранялся современной охранной сигнализацией, техники решили использовать в качестве средства проникновения квартиру ФБР в соседнем здании. Опираясь на подготовленный Бодуэном импровизированный чертеж планировки городского дома, спецназовцы Джима Каллстрома просверлили общую стену, разделяющую здания. Они использовали бесшумный бур, который высасывал обломки и не оставлял следов штукатурки и древесной пыли на полу таунхауса. Подслушивающие лица намеревались установить «жучок» в стене за кухонным шкафом. Техники были уверены, что мощный миниатюрный микрофон будет скрыт, а «воздушный путь» позволит записывать голоса из кухни и прилегающей столовой — двух помещений, где Джиганте часто общался с помощниками. Но подслушиватели Каллстрома просчитались. С первой попытки они установили микрофон за холодильником, а не за шкафом, и гул мотора перекрыл все остальные звуки. Затем они просверлили не тот участок стены в ванной комнате, проникнув слишком глубоко. Отверстие прорвалось насквозь, сбило настенную плитку и стало хорошо видно внутри таунхауса, прежде чем взбешенные агенты успели его заделать.

«План этажа, который у нас был, оказался неточным, на несколько футов», — вздохнул Каллстром.

Невольно узнав, что Бюро пытается проникнуть в таунхаус и что за ним ведется наблюдение, Джиганте перестал проводить встречи в столовой. Занавески постоянно задергивались, закрывая задние окна и препятствуя наблюдению с террасы.

Отряд Дженовезе постигло еще одно огромное разочарование. Однажды ночью, когда Лысый Дом Кантерино оставил свой «Кадиллак» на несколько часов на стоянке, взломщики Каллстрома проникли в машину, сняли заднюю панель и заменили ее на идентичную, содержащую подслушивающее устройство. Цель заключалась в том, чтобы повторить успех, достигнутый оперативной группой штата с помощью «жучка» в Jaguar босса Луккезе Дакса Коралло. Мы видели, как Чин и Лысый Дом беседовали в «Кэдди», и были уверены, что нам удастся раздобыть важные улики или сведения, — сказал Причард. — Но нам невероятно не повезло. Почти в тот же день, когда «жучок» в «Кэдди» начал работать, стало известно, что офис Голдстока [оперативная группа штата] установила «жучок» в «Ягуаре», и Чин перестал разговаривать в машине».

Кампания против Джиганте застопорилась, но ФБР добилось гораздо большего успеха в борьбе с двумя другими гарнизонами Дженовезе. В основном благодаря электронному шпионажу в социальном клубе «Пальм-Бойз», Толстяк Тони Салерно был задержан в рамках расследования дела Комиссии и двух отдельных обвинений в трудовом рэкете. Карьера Салерно как главаря мафии закончилась пожизненным заключением.

План Дональда Ричардса по вытеснению Мэтти Хорса Ианниелло из Треугольника в итоге принес свои плоды. Ианниелло стал полагаться на офис в Мидтауне, где жучки ФБР и скрытые видеокамеры добыли улики для целого ряда обвинительных заключений. В 1986 году Мэтти признали виновным в том, что он выкачивал миллионы долларов из топлесс-баров и ресторанов, обманывал строительные компании и вымогал вознаграждение за защиту у поставщиков продуктов питания, в том числе у компании, поставлявшей хот-доги на стадион «Янки».

Когда судебные разбирательства закончились, Ианниелло получил более двадцати лет тюремного заключения. Власти даже нагрянули в его любимый ресторан Umberto's Clam House в Маленькой Италии. Основным владельцем популярной траттории числился брат Ианниелло Роберт, но министерство юстиции обнаружило, что прибыль от пикантных блюд из кальмаров, скунгилли и пасты в ресторане поступала в распоряжение семьи Дженовезе. В течение семи лет в ресторане находился федеральный управляющий, который следил за бухгалтерскими книгами и кассой. Контролер ушел в 1994 году после судебного иска Роберта Ианниелло, обвинившего правительство в банкротстве Umberto's из-за неэффективного управления.

После судебных побед над Толстяком Тони и Мэтти Хорсом из «большой тройки» Дженовезе, намеченной ФБР, остался только Чин Джиганте. Однако все уловки против него провалились. «Мы потратили много сил, преследуя Чина, но так и не добились результата, — признал Дон Ричардс из ФБР. — Он был настоящим вызовом, загадкой».

48. Настоящий босс

«...Я оставлю это на усмотрение босса».

Почему-то агенты ФБР и прокуроры не заметили огромного значения этих слов, случайно произнесенных Толстяком Тони Салерно.

Более пяти лет прокурор США Рудольф Джулиани и сотрудники ФБР оставались непоколебимы в отношении одного фундаментального аспекта преступной семьи Дженовезе: вплоть до суда Комиссии в 1986 году Тони Салерно был крестным отцом Дженовезе. Они не были уверены во вменяемости Чина Джиганте, но в судебных документах и новостных сообщениях они никогда не отступали от этой уверенности в статусе Салерно.

Тем не менее, задолго до суда над Комиссией 1986 года следователи упускали улики, которые исходили непосредственно из уст мудрецов, говоривших свободно, не подозревая, что их подслушивают жучки и телефонные прослушки.

Еще 4 апреля 1982 года отряд Гамбино Брюса Моува перехватил телефонный разговор между Анджело Фэт Анже Руджеро и Джоном Готти, из которого следовало, что Джиганте в то время был равен по рангу Полу Кастеллано. В своем доме на Лонг-Айленде Руджеро объяснил Готти, который тогда был его капо, что «Пол и Чин заключили договор». Он продолжил: «Любого нашего друга, которого повяжут за барахло, они убьют. Никаких встреч с администрацией, ничего, просто идут и убивают его. Они никого не предупреждают, никому не говорят, потому что чувствуют, что парень сдаст». Это была очевидная ссылка на то, что Кастеллано и Джиганте назначали смертную казнь любому мафиози, пойманному на торговле наркотиками. Только крестный отец мог в одностороннем порядке применить эту высшую меру наказания, и это было доказательством того, что Чин Джиганте был главным в семье Дженовезе.

Из «жучка» «Ягуара» сотрудники Целевой группы по борьбе с организованной преступностью штата слышали, как 23 июня 1983 года Тони Дакс Коралло, босс Луккезе, жаловался, что «Чин» и «Пол» приняли решение Комиссии, не посоветовавшись с ним. «Какая комиссия?» ворчал Коралло. — Комиссия — это он [Джиганте], когда они разрешили убить парня, и никто не пришел и не сказал об этом Тому [Санторо, младшему боссу Луккезе] и мне».

Короткий фрагмент прослушиваемого разговора в клубе «Пальм-Бойз» между Тони Салерно и Мэтти Хорсом Ианниелло 22 мая 1984 года также не был должным образом зарегистрирован агентами и прокурорами. Салерно и Ианниелло просматривали список кандидатов, которые должны были стать членами другой семьи. Расстроенный тем, что в списке не были указаны прозвища предлагаемых солдат, что облегчило бы их идентификацию, Салерно сказал: «Я никого из них не знаю. Они не указывают прозвища... Но в любом случае, я оставлю это на усмотрение босса». Это замечание Салерно было прямым признанием того, что он не является окончательным арбитром решений в семье.

6 февраля 1985 года, всего за несколько дней до оглашения обвинительных заключений Комиссии, Толстый Тони уныло обсуждал с солдатом Джузеппе Сабато газетные публикации о скорых арестах крестных отцов мафии. Они гадали, окажется ли Чин в числе обвиняемых вождей. «Забудьте о газетах, — сказал Сабато. — Аресты будут на следующей неделе. Я уверен, что это Пол, другой парень и Тони Дакс. Я уверен, что узнаю об этом сегодня вечером. Если они получат Чина, им конец».

Говоря о притворной психической болезни Джиганте, Сабато продолжал: «Все, все эти ухищрения, манипуляции, махинации, чтобы обмануть правительство, — к черту, это не прокатит». Салерно ответил: «Он должен волноваться, если его прижмут, несмотря на все годы, которые он провел в этой гребаной психушке. И все зря».

ФБР могло ошибиться, соединяя точки, чтобы составить точную картину командной цепочки Дженовезе, и агенты годами не были уверены в истинном психическом состоянии Джиганте и его роли в семье. Но мафиози всех рангов в ньюйоркских семьях понимали, что правительство годами считало верховным лидером Дженовезе не того человека, которого называли Тони Салерно. Они знали, что Чин Джиганте был крестным отцом могущественной мафиозной семьи, его нестабильное поведение было трюком, чтобы избежать судебного преследования, а Толстый Тони Салерно — всего лишь соломенным человеком, которого Джиганте использовал, чтобы обмануть следователей.

Очевидно, что Анджело Руджеро и Джон Готти, два ветерана-мудреца, были уверены, что Чин — главный лидер Дженовезе. В 1982 году ФБР подслушало их разговор о наказании за поимку на сделках с наркотиками, и в тот год даже такой неофит, как Альфонс Д'Арко, был в курсе. Когда Малыша Эла вводили в семью Луккезе в качестве человека, Дакс Коралло сообщил ему, что среди боссов семью Дженовезе возглавляет Винсент Джиганте.

В начале 1980-х Сэмми Бык Гравано, тогда еще мафиози среднего звена, узнал от высших чиновников Гамбино, что Чин — крупная сила Козы Ностра, обладающая смертоносным влиянием за пределами Нью-Йорка. Гравано рассказали, что Джиганте, желая получить большую долю в игорном бизнесе и профсоюзном рэкете в Атлантик-Сити, санкционировал убийство Анджело Бруно, босса филадельфийской Козы Ностра, имевшей территориальные интересы в Атлантик-Сити. Примерно в то же время Филип Леонетти, ставший младшим боссом филадельфийской семьи, обнаружил, что Джиганте одобрил еще шесть убийств, совершенных мафией Филадельфии в 1980-х годах, чтобы разрешить внутреннюю вражду.

Преступная семья из Новой Англии, банда Патриарки, действовавшая в Бостоне и Провиденсе, была еще одной боргатой, которая подчинялась Джиганте. Когда Эл Д'Арко был исполняющим обязанности босса семьи Луккезе, эмиссары Джиганте пригласили его присутствовать на установке новой иерархии мафии в Бостоне. «Мы выбрали руководство, — хвастался солдат Дженовезе Джимми Ида во время посиделок в пекарне на Элизабет-стрит. — Винсент назвал имена».

Огромный размах и положение Джиганте были очевидны и для Энтони Гаспайпа Кассо еще до того, как он занял руководящую должность. Осенью 1986 года, во время суда над Комиссией, начальство Луккезе сообщило ему, что Чин заключил контракт с Джоном Готти, чтобы отомстить за убийство Пола Кастеллано.

О том, что Джиганте долгие годы был неоспоримым боссом Дженовезе, правительственные следователи убедительно узнали осенью 1986 года, почти через два года после обвинительных заключений Комиссии. Информация поступила от перебежчика. Винсент Фиш Кафаро, которому грозило осуждение и длительный срок заключения по обвинению в трудовом рэкете и вымогательстве, начал сотрудничать с правительством. По словам агентов, он перебежал отчасти для того, чтобы спасти от преследования своего сына Томаса и его подругу. (Том Кафаро отрекся от своего отца, отказался от сделки о признании вины и остался соратником семьи).

Будучи ближайшим доверенным лицом Тони Салерно на протяжении десятилетий, Кафаро почти десять лет рассеивал туман, окутывавший иерархию семьи. Он предоставил убедительные доказательства из первых рук, что Чин Джиганте годами организовывал двойной обман. Чин разыгрывал свое безумие и подставлял Салерно, чтобы скрыть собственное всемогущество в боргате.

«Выпрямившись», снятый в 1974 году, Кафаро работал под началом Салерно в 1981 году, когда Филипп Бенни Сквинт Ломбардо ушел с поста босса, очевидно, из-за ухудшения здоровья. Салерно, который был консильери и заместителем босса, но никогда не был боссом, перенес инсульт примерно в то же время, когда Ломбардо покинул сцену. В этот момент, как сказал Кафаро в беседе с ФБР, Чин Джиганте стал крестным отцом. Внутренних разногласий не было. Одним из первых шагов Джиганте было «опустить» Салерно до самого низкого звания, солдата, и оставить его практически без власти.

Восстанавливаясь после инсульта в своем загородном доме на севере штата Нью-Йорк, Салерно заскучал и захотел возобновить свою рэкетирскую деятельность в городе. Джиганте, переняв некоторые из защитных тактик Ломбардо, дал Кафаро такие инструкции: «Пусть Тони спустится, а ты останешься с ним, присмотришь за ним и убедишься, что с ним все в порядке». Салерно было приказано возобновить посещение заседаний Комиссии, как он делал это для Ломбардо, но скрывать от других семей как можно дольше личность настоящего босса Дженовезе. По словам Кафаро, «Чин хотел, чтобы жар остался в центре города, а не на его оперативной базе», и использовал Салерно в качестве приманки. Кафаро вспоминает, что Джиганте присутствовал только на одном заседании Комиссии. Но перед посиделками с другими боргатами «Жирный Тони советовался с Чином по любым важным вопросам, касающимся семьи». Все решения Жирного Тони сначала «заносились в протокол вместе с Чином», — добавил Кафаро.

В период, когда ФБР считало, что Салерно управляет кланом Дженовезе, по словам Кафаро, в 1982 году Джиганте санкционировал два убийства, затрагивающие важные федеральные расследования. В марте, незадолго до того, как он должен был предстать перед судом вместе с мафиози Дженовезе по обвинению в махинациях на торгах и вымогательстве, «исчез» Теодор Маритас, президент профсоюза плотников, насчитывавшего 25 000 человек. Прокуроры считают, что его убили из-за опасений мафии, что он может стать свидетелем против главного обвиняемого, Винсента ДиНаполи, контролера Дженовезе в строительной отрасли. После исчезновения Маритаса ДиНаполи заключил сделку о признании вины, чтобы получить более мягкий приговор.

Кафаро рассказал, что второе получившее широкую огласку убийство, совершенное по приказу Джиганте, правоохранительные органы ошибочно связали с расследованием, в котором фигурировал Рэймонд Донован, первый министр труда в кабинете президента Рональда Рейгана. В 1982 году специальный федеральный прокурор расследовал обвинения в том, что Донован, будучи руководителем строительной компании, встречался с представителями организованной преступности и знал о взятках мафиози. Главным подозреваемым в федеральном расследовании был Пеллегрино Батчер Бой Масселли, гангстер из Бронкса Дженовезе, у которого был многомиллионный контракт на грузоперевозки с бывшей строительной фирмой Донована. В августе 1982 года сын Мясного Боя, Нат Масселли, был застрелен гангстерами Дженовезе. Младший Масселли тайно помогал специальному прокурору Леону Сильверману, и это убийство породило предположения, что мафия препятствует расследованию Донована-Масселли. Позже Сильверман решил, что для предъявления Доновану федеральных обвинений в связях с мафиози или знании о незаконных подкупах «недостаточно убедительных доказательств».

Но избиение Ната Масселли и шум по поводу его работы под прикрытием в федеральном расследовании привели к тому, что прокуратура Бронкса предъявила Доновану, Мяснику Масселли и еще шестерым обвинения в мошенничестве на 7,4 миллиона долларов в рамках контракта на строительство метро. После девятимесячного судебного разбирательства все восемь обвиняемых были оправданы по обвинению штата.

Расследование в Бронксе закончилось осуждением двух солдат Дженовезе за убийство Ната Масселли. По словам Кафаро, Джиганте одобрил это убийство, поскольку младший Масселли знал о рэкете Дженовезе и стал информатором. Хотя прокуратура Бронкса утверждала, что федеральное правительство скрывает контакты между Донованом и организованной преступностью, Кафаро настаивал, что убийство Ната Масселли не связано с Донованом и расследованием специального прокурора Сильвермана. Противореча прокурору, Кафаро заявил, что Дженовезе не знали о связи молодого человека со специальным прокурором и Чин хотел его убить только потому, что считал его крысой.

Кафаро также рассказал ФБР о том, как Чин заплатил 175 000 долларов, чтобы вычеркнуть два года из восьмилетнего федерального приговора своему брату Марио за ростовщичество и вымогательство. По словам Кафаро, в 1984 году Рой Кон, ловкий адвокат, представлявший интересы многих мафиози, сказал ему, что сокращение срока на три года будет стоить 250 000 долларов, а на два года — 175 000 долларов. Чин выбрал два года, и, по словам Кафаро, он передал Кону требуемую сумму наличными, после того как адвокат добился сокращения срока. Как Кон манипулировал сокращением? Фиш предположил, что деньги были «использованы для «достижения» или «откупа», но он не знал, кому именно». В другом случае Кафаро утверждал, что «отмыл» через офис Кона незаконный букмекерский долг в 200 000 долларов. Должник, бизнесмен, выписал чек на 200 000 долларов фирме Кона в качестве предполагаемого юридического гонорара, а Кон передал большую часть денег наличными Кафаро и Тони Салерно, вычтя плату за услуги. Ни одно из обвинений Кафаро против Кона не привело к возбуждению уголовного дела против адвоката, который умер в 1986 году, вскоре после того, как Кафаро перешел на другую сторону.

* * *

С самого начала своего правления Джиганте беспокоился о том, что вольные разговоры его подчиненных могут быть опасны и использованы против него. Ни жучок, ни телефонная прослушка, ни осведомитель не смогли бы заманить Чина в ловушку, получив уличающее замечание из его собственных уст. Чтобы защитить себя от косвенных улик в обвинительном заключении по РИКО или другому уголовному делу, Джиганте распространил среди Дженовезе и других боргатов предупреждение о том, что он жестоко накажет любого, кто произнесет его фамилию или прозвище в прямом или телефонном разговоре. Высшие лейтенанты Бенни Яйца Мангано, Лысый Дом Кантерино и Тихий Дом Чирилло передали всем семьям указ: никогда не упоминать имя Джиганте в разговоре. Солдаты Дженовезе могли обращаться к нему, указывая на подбородок или прикасаясь к нему, или образуя большим и указательным пальцами букву «С» и говоря: «Этот парень», «Моя тетя» или «Тетя Джулия».

Во время встречи по поводу совместного строительного рэкета Сэмми Бык Гравано из Гамбино получил замечание от своего коллеги из Дженовезе Винсента ДиНаполи за использование имени Джиганте. Дразня ДиНаполи, Гравано намеренно спросил о взглядах Чина на межсемейный вопрос. «Сэмми, — серьезно сказал ДиНаполи, — если ты попадешь на пленку или доставишь этому парню неприятности, ты пострадаешь».

В 1986 году Энтони Торторелло, солдат Луккезе, подслушал разговор одного из гангстеров Дженовезе, который спросил, почему Чина расстраивают сделки с наркотиками, когда он сам наживается на торговле, осуществляемой его людьми. Разъяренный Джиганте отправил консильери Луиса Бобби Манну к иерархам Луккезе с требованием убить Торторелло. Гаспайп Кассо, который в то время был заместителем босса Луккезе, согласился с тем, что Торторелло согрешил, но счел его слишком ценным, чтобы его убивать. Умиротворяя Джиганте, лидеры Луккезе пообещали, что Торторелло будет жестоко избит за оскорбление Чина. Чтобы убедить Джиганте в том, что нарушитель его указа наказан, было устроено фальшивое побоище.

Один из мафиози Коломбо, Джозеф «Джо Блэк» Горгоне, получил сообщение от ФБР о том, что Джиганте просто действует и не сошел с ума. До Джиганте дошло сообщение, что бюро записало на пленку высказывание Горгоне. «Я убью его, если это заявление когда-нибудь попадет в зал суда», — пригрозил Джиганте в послании консильери Коломбо Кармине Сесса.

Одним из заболеваний, которое Джиганте не симулировал, была его коронарная болезнь. В 1988 году ему заменили аортальный клапан и установили кардиостимулятор, чтобы регулировать сердцебиение. Выздоровев осенью того же года, он согласился на предложение Джона Готти провести заседание Комиссии в сокращенном составе. Люди Готти организовали первый личный конклав между двумя боссами в квартире брата капо Гамбино Фрэнки Д'Аполито. Гамбино полагали, что это будет безопасное место для Готти, на случай если встреча будет подстроена Джиганте, чтобы устроить ему засаду. Они не знали, что для Чина это место было еще более безопасным: у его родственников была квартира в комплексе в Гринвич-Виллидж.

После того как Готти прибыл с представителями Луккезе Виком Амузо и Гаспайпом Кассо, появился Джиганте в сопровождении своего босса Бенни Эггса Мангано. Одетый в пижаму и халат, он объяснил, что восстанавливается после недавней операции в квартире, которую используют его мать и другие родственники. Чтобы присутствовать на собрании, ему достаточно было войти в лифт.

Главной темой было утверждение мест в комиссии для боргат Коломбо и Бонанно. Джиганте не возражал против возвращения раздираемых междоусобицами Коломбо, но отверг предложение Готти разрешить Бонанно вернуться из изгнания. Признание Джо Массино, принадлежащего Бонанно, исполняющим обязанности босса с полным правом голоса позволило бы Готти доминировать в верховном совете мафии, имея три голоса из пяти; Массино был союзником Готти и подчинялся ему в случае разногласий между семьями Дженовезе и Гамбино. Более чем вероятно, что делегат от Коломбо, Вик Орена, также встанет на сторону Гамбино. Чин мог рассчитывать на поддержку со стороны комбинации Луккезе — босса Вика Амузо и младшего босса Гаспайпа Кассо, который недолюбливал Готти и участвовал в заговоре Джиганте с целью его убийства. Чин не собирался рисковать, отказываясь от контроля над комиссией и отдавая Готти два голоса сателлитов.

Еще одним пунктом было пополнение рядов семей. Чин жаловался, что Луккезе недавно назначили одиннадцать человек, не проверив их вместе с ним. Более того, он возражал против одного из кандидатов, высмеивая его как «доброго самаритянина» за то, что тот помог полиции арестовать грабителя. «Он больше не проблема, — подхватил Гаспайп. — Мы его убили».

Обе семьи Гамбино и Дженовезе, две крупнейшие мафиозные группировки страны, были сокращены с максимальной численности — примерно по четыреста бойцов каждая. Воспользовавшись ситуацией с сокращением рядов, Готти призвал Джиганте усилить свою семью еще сорока людьми. Сэмми Бык Гравано знал, что Готти замышляет подмять под себя Джиганте и заручиться лояльностью новых членов Дженовезе, сообщив им, что именно он ответственен за их прием в Коза Ностру.

Чин понял все махинации Готти и, по словам Сэмми, резко отверг эту идею. «Почему я должен создавать людей, чтобы ты их уважал? Если бы они были со мной, ты бы их уважал, нет? Я ценю вашу заботу, но я сделаю эти шаги, когда буду готов».

Гравано впечатлило замечание Чина о выживании в качестве дона Козы Ностра. Упомянув, что у него достаточно богатства от собственных махинаций, Джиганте сказал, что не требует от своих банд огромных доходов от их рэкета. Бык Сэмми решил, что это умная стратегия, позволяющая обеспечить лояльность семьи, у которой и так много денег — более 100 миллионов долларов в год.

Перед тем как прервать встречу, Джиганте рассказал о своей операции на сердце и распахнул пижаму, чтобы показать огромный шрам на груди. Когда они выходили из квартиры, Готти заметил Гравано, насколько «умным» и предусмотрительным был Джиганте, организовав их первую встречу в здании, в котором он жил. «Он умен, как лиса, этот парень», — нехотя ответил Готти.

Это была единственная встреча Джиганте и Готти. Одной из острых тем, оставленных без внимания, был приговор нескольким членам Дженовезе из Нью-Джерси, обвиненным в федеральном сговоре с целью убийства Готти и его брата Джина.

Хотя против Джиганте не было выдвинуто никаких уголовных обвинений, обвинения в Нью-Джерси породили в мафии слухи о том, что Чин заключил контракт с Готти. Перед заседанием комиссии Джиганте попытался сгладить ситуацию. В примирительном послании Готти Чин заверил его, что гангстеры из Нью-Джерси, включая его консильери Бобби Манну, были «ренегатами», которые вступили в сговор без его ведома.

Объяснение Джиганте было явной ложью, и Готти не был обманут. Но Готти опасался вступать в бой с Джиганте и его армией. Прослушивая прослушиваемые разговоры Готти, Брюс Моу, глава «Отряда Гамбино», почувствовал, что Готти опасается скрещивать шпаги с Чином. «Мы слышали, как Джон всех обзывал. Он называл Коломбо «камбоджийцами». Вик Амузо и Гаспайп были осмеяны как «Цирк». Он даже высмеивал своего хорошего друга Массино. Но он никогда не поносил Чина, ни разу. Он всегда говорил о нем с глубоким уважением».

Готти не понимал масштабов ненависти Джиганте. Он так и не понял, что Чин сговорился с двумя нелояльными капо Гамбино, Джимми Брауном Фаиллой и Дэнни Марино, чтобы убить его и таким образом самому стать хозяином в семье Гамбино. Чтобы отомстить за убийство своего союзника Пола Кастеллано, Джиганте сказал доверенным лицам: «Кто-то должен заплатить». Хотя ему не удалось устранить Готти, Чин жестоко расправился с его преданным окружением, убив троих из них. Он санкционировал заказ на Фрэнка ДеЧикко, первого помощника Готти; Эдди Лино, капо Гамбино, который был в команде киллеров, зарезавших Кастеллано возле стейк-хауса Sparks; и Бартоломео «Бобби» Боррелли, шофера и телохранителя Готти. Гаспайп Кассо из «Луккезе» в одном из интервью утверждал, что помог организовать три «удара».

Когда Чин узнал, что ФБР следит за его домом, а дело Комиссии показало эффективность правительственного электронного подслушивания, его навязчивое желание изолировать себя еще больше усилилось. Одновременно он пытался укрепить свою медицинскую репутацию некомпетентного человека. Под присмотром личного психиатра для лечения «слабоумия, основанного на органическом поражении мозга», Джиганте стал чаще посещать психиатрическую клинику при больнице округа Вестчестер. За два десятилетия он двадцать восемь раз приходил в свою любимую клинику на «профилактические осмотры». Конечно, он знал, что ФБР будет неловко вытаскивать его из психиатрической клиники, чтобы он предстал перед судом.

В семье Дженовезе Джиганте культивировал свою склонность к постоянной бдительности и скрытности. Он ввел более длительные периоды тестирования или стажировки, прежде чем принять в свои ряды членов, и велел капо и солдатам как можно дольше скрывать личности потенциальных солдат из других семей. По его мнению, секретность помешает следователям узнать от информаторов о новых и, возможно, уязвимых членах Дженовезе. Сокрытие новичков из других боргат также замаскирует реальную силу Дженовезе в случае жестоких столкновений. В другой директиве капо настоятельно рекомендовалось держаться в тени, избегать появления на публике вместе с ним и передавать все сообщения через двух доверенных лейтенантов, Тихий Дом Чирилло и Бенни Эггс Мангано.

Главным связующим звеном между капо и солдатами на местах и крестным отцом Дженовезе был Тихий Дом, прозванный в семье «il Messaggero» — посыльный. Чирилло делал большие деньги для Джиганте, управляя ростовщическим банком Чина. Тихий Дом был давним знакомым Джиганте, еще с тех времен, когда они оба были клубными боксерами в конце 1940-х годов. Призовая карьера Чирилло быстро закончилась неудачей. Будучи полусредневесом, он проиграл три поединка нокаутом и один свел вничью, после чего бесславно ушел с ринга в возрасте двадцати лет. Следователи, пытавшиеся связать Чирилло с Джиганте, обнаружили, что он был искусным плутом. Выехав из своего дома в Бронксе, он выехал на шоссе и на большой скорости резко свернул на обочину, в то время как хвосты пронеслись мимо его машины. На Манхэттене у Тихого Дома было бесчисленное множество путей отступления. «Он заходил в офисное здание или ресторан, где было несколько выходов, и часто терял нас, выныривая из одного из них», — говорит Джон Причард, руководитель ФБР.

До восшествия Чина на престол банды Нью-Джерси вели себя почти нагло, приветствуя друг друга на улице традиционными мафиозными объятиями и поцелуями. Роберт Буччино, сотрудник отдела по борьбе с организованной преступностью Нью-Джерси, вскоре заметил, что под жестким командованием Чина «Дженовезе» стали все более осторожными. Бойцы перестали бурно приветствовать друг друга на публике, стали более бдительными и принимали исключительные меры для предотвращения слежки. Иногда все усилия банды заканчивались неудачей, как, например, когда ФБР обнаружило встречи банды из Нью-Джерси в туалете ресторана в Хобокене и поставило там жучок. Один из бойцов, Тино «Лезвие» Фиумара, важный рэкетир Дженовезе на набережной Нью-Джерси, придумал акт исчезновения, который сработал на время. В конце концов сыщики Буччино разгадали трюк Фьюмары: он ездил на встречи, свернувшись калачиком на полу машины или в багажнике, чтобы его не выследили.

Признанный знаток мафиозных талантов, филадельфийский босс Фил Леонетти сделал администрации Джиганте высший комплимент. Известный как «Сумасшедший Фил» за свои кровавые бесчинства, Леонетти, племянник и протеже заключенного в тюрьму босса Филадельфии Никодемо Скарфо, перебежал на сторону правительства и стал свидетелем в 1989 году, после того как ему были предъявлены обвинения в рэкете и убийствах. Допрошенный агентами, он описал администрацию Чина Джиганте «как самую изощренную, осторожную, скрытную и могущественную семью Козы Ностра в Соединенных Штатах».

49. Миллионы Чина

В 1988 году, выступая перед сенатским комитетом, Фиш Кафаро рассказал о том, как процветают Дженовезе, преподавая курс «Экономика мафии». «Моя семья заработала много денег на азартных играх и на рэкете с цифрами. Мы получали деньги от азартных игр, но наша реальная власть, наша реальная сила исходила от профсоюзов. Когда за нами стояли профсоюзы, мы могли перекрыть город или страну, если нам это было нужно, чтобы добиться своего».

Кафаро попал в точку. В результате правительственной борьбы с мафией в середине 1980-х годов были уничтожены Толстяк Тони Салерно и Хорс Мэтти Ианниелло, а также ликвидированы некоторые из их строительных и вымогательских рэкетов. Тем не менее, мафиозный бизнес семьи Дженовезе практически не пострадал. Реки денег по-прежнему текли из игорного бизнеса и ростовщичества, а самая ценная золотая жила семьи — трудовой рэкет — процветала.

Бригады Чина Джиганте рассчитывали на бесконечные отступные и хорошо оплачиваемую работу «без предъявления претензий» благодаря договоренностям под столом с коррумпированными профсоюзными магнатами. Кроме того, «боргата» охотно получала помощь от недобросовестных ассоциаций менеджеров в четырех крупных отраслях: рыбном рынке Фултона, конгрессах и выставках, уборке мусора и обслуживании набережных.

В предрассветной темноте тракторные прицепы грохотали по булыжникам Нижнего Манхэттена, а рабочие возились с ящиками, покрытыми льдом, чтобы обеспечить движение свежей рыбы через крупнейший в стране оптовый центр дистрибуции морепродуктов — Фултонский рыбный рынок. Работающий с 1833 года, рынок вдохновлял красочными историями о торговцах и рабочих, трудившихся от полуночи до рассвета на берегу Ист-Ривер, чтобы снабдить Нью-Йорк всеми видами соленой и пресноводной продукции.

К 1930-м годам мафия прочно укрепилась на рынке, во многом благодаря безжалостности Джозефа «Носки» Ланцы, практичного капо. Ланца организовал местный профсоюз работников морепродуктов и получил свое прозвище за то, что избивал торговцев и поставщиков, которые отказывались платить ему за разрешение вести дела на рынке. Во многом благодаря контролю над профсоюзом, который создал Ланца, пятьдесят лет спустя семья Дженовезе все еще оставалась доминирующей, невидимой силой в предприятии стоимостью 1 миллиард долларов в год.

Чтобы выжить, более ста автотранспортных компаний и пятидесяти оптовых торговцев зависели от быстрой разгрузки быстро портящихся морепродуктов, привозимых в Нью-Йорк пять дней в неделю. Железная хватка мафии зависела от этого движения продуктов на рынок и с рынка. Шесть компаний, называемых «разгрузчиками», были единственными, кому семья Дженовезе разрешила распаковывать грузовики-рефрижераторы, прибывающие с ценным уловом из портов и рыборазводных заводов Восточного побережья. Самозваные, одобренные мафией разгрузочные компании работали без необходимых муниципальных лицензий на рынке, на принадлежащей городу земле. Они предоставляли себе исключительные территориальные права на разгрузку грузовиков, устанавливали порядок работы с ними и диктовали цены на свои услуги; поставки не разгружались по принципу «первый пришел — первый получил». Чтобы быстро доставить товар в ларек оптовика, расположенный всего в нескольких футах, торговцу или компании-перевозчику приходилось подкупать разгрузчиков; в противном случае морепродукты оставались портиться на асфальте и становились бесполезными.

Аналогичная группа нелицензированных компаний, известных как «грузчики» и одобренных боргатой Дженовезе, занималась всеми послепродажными передачами продуктов оптовиками своим клиентам. Только нескольким компаниям, пользующимся благосклонностью мафии, разрешалось перевозить продукты на ручных тележках от оптовиков к припаркованным фургонам или грузовикам клиентов, по сути, сотен рестораторов и поставщиков в розничные магазины. Никто из тех, кто продавал или покупал рыбу или морепродукты, не имел права выбирать разгрузчика или грузчика, спорить о ценах или даже выбирать место для парковки.

Там, куда не дотягивались законы государства, царило пугающее правосудие пограничного стиля. Присутствие мафии и ее культура подозрительности запугивали честных торговцев и рабочих, не позволяя им сотрудничать со следователями или давать показания. Редкий бунтарь, возражавший против установленного порядка, мог столкнуться с вандализмом, порезанными шинами и угрозой расправы или еще чего-нибудь похуже. Поскольку все продавцы и клиенты были поставлены в одинаковые условия, рынок функционировал по принципу, согласно которому завышенные цены просто перекладывались на плечи потребителей.

На протяжении полувека время от времени в ходе расследований мафиози, таких как Носки Ланца и несколько его преемников, временно исчезали со сцены. Семья Дженовезе просто приводила нового исполнителя, чтобы продолжить свою эксплуатацию. Городские чиновники, отвечающие за лицензирование торговцев и контроль за деловой практикой на рынке, в частном порядке признавали, что атмосфера на рынке была слишком опасной и непостоянной, чтобы государственные служащие могли осуществлять надзор. Поскольку мало у кого из оптовых торговцев и поставщиков хватало смелости жаловаться публично, городские власти, по сути, решили позволить мафии наживаться, лишь бы морепродукты в изобилии поступали в рестораны и магазины.

Чин Джиганте назначил двух капо, Розарио «Росса» Ганги-старшего и Альфонса Малангоне, контролировать рынок и направлять прибыль в пользу режима. У обоих капитанов, а также у Кармина Романо, бывшего контролера Дженовезе, были сыновья, владевшие оптовыми компаниями по продаже морепродуктов на рынке. Ганги числился сотрудником рыбной компании, а Малангоне часто видели в этом районе, благодаря чему его зловещий лик стал известен. Его прозвище «Алли Шейдс» появилось из-за темных линз, которые он носил из-за болезни глаз.

Одна только система разгрузки и погрузки приносила Дженовезе от 2 до 3 миллионов долларов в год в виде «гонораров», которые правильнее было бы называть «поборами». Ежегодно на рынке продавалось около 150 миллионов фунтов рыбы и морепродуктов, что составляло от 800 миллионов до 1 миллиарда долларов на продажи, зарплату и дополнительные услуги, причем значительная часть уходила мафиози в качестве фиктивных партнеров в компаниях, ведущих здесь бизнес, или для «защиты» от проблем с профсоюзами. Рынок был идеальным местом для других фундаментальных преступлений Козы Ностра: кражи морепродуктов из прибывающих грузовиков и ограбления тысячи работников рынка с помощью азартных игр и ростовщичества.

«Рынок — самая неразрешимая проблема организованной преступности на северо-востоке, — заметил в начале 1990-х годов Майкл Черкаски, прокурор и сотрудник манхэттенской прокуратуры. — Стоит убрать одного парня, и на его место выстраивается целая очередь».

* * *

В 1986 году в Вест-Сайде Манхэттена государство завершило строительство сверкающего, покрытого стеклом конференц-центра имени Джейкоба К. Джевитса, протянувшегося на пять кварталов. Названный в честь сенатора США и обошедшийся в 486 миллионов долларов, этот модернистский выставочный центр с атриумом был задуман для укрепления экономики города. Предполагалось, что здесь ежегодно будут проходить восемьдесят первоклассных промышленных выставок и съездов, и этот объект рассматривался как верный способ создания рабочих мест, поддержки гостиничного, ресторанного и транспортного бизнеса, а также получения миллиардов долларов в виде налогов с продаж и гостиничных сборов для города и штата.

Проектировщики не предусмотрели, какие возможности откроются перед семьей Дженовезе. Со дня открытия приспешники Чина Джиганте превратили парящий «Хрустальный дворец» высотой 185 футов в зал для найма мафиози и бывших заключенных, а также в арену для грабежей.

Злоупотребления опирались на контроль боргаты над профсоюзом плотников, который заключил с центром коллективный договор, дававший ему исключительное право отбирать сто плотников для работы в этом здании. Эти рабочие места — сборка и разборка экспонатов — были «сливами», за них платили самую высокую зарплату, и они считались устойчивыми к спаду. Что еще более важно, семья Дженовезе, имея власть над высшим руководством профсоюза, назначила главного управляющего цехом в центре — должностное лицо, которое распределяло плотников на работу.

Основная функция стюарда — следить за тем, чтобы работодатели выполняли коллективные договоры. Согласно плану Дженовезе, стюард в центре стал важным инструментом для запугивания компаний, которые занимались изготовлением и сборкой дисплеев и экспонатов, используемых на выставках и съездах. Это была испытанная тактика мафии — угрожать замедлением или остановкой работы, если через стюарда не будут сделаны выплаты. Чиновник также мог не замечать нарушений профсоюзного договора в обмен на откаты. Основными льготами, предоставляемыми строительным компаниям в обмен на взятки, были: «двойной брифинг» — допуск на работу низкооплачиваемых работников, не состоящих в профсоюзе, и «сдельная оплата» — выплата зарплаты ниже почасовой ставки. Эти незаконные методы позволяли компаниям избегать отчислений в пенсионный и социальный фонды профсоюза и увеличивали прибыль компании.

Около 50 % отчислений, организованных через стюардов, направлялось в администрацию Дженовезе. Понятно, что весь «пул-лист» плотников, отобранных стюардами, охотно соглашался на коррупционные сделки. Большинство из них были людьми или подельниками в боргате, а многие имели криминальное прошлое. Каким-то образом им было отдано предпочтение перед 25 000 других плотников из профсоюза.

Двое из первых управляющих цехами имели небольшой опыт работы плотниками, но, тем не менее, были утверждены высшими должностными лицами профсоюза на эту должность со стартовой зарплатой в 100 000 долларов в год. Одним из них был Ральф Коппола, солдат семьи Дженовезе и осужденный поджигатель. Его сменил Энтони Фиорино, шурин Либорио «Барни» Белломо, капо Дженовезе, который сменил толстяка Тони Салерно на посту главы семейных банд в Восточном Гарлеме и Бронксе. Фиорино был ювелиром, а затем стал управляющим плотницкого цеха. Его главной заслугой было то, что он выиграл несколько профессиональных турниров по паддлболу.

По мере того как распространялась информация о вымогательствах и проблемах профсоюзов, созданных гангстерами Дженовезе, выставочный и конгрессный бизнес в Центре Джевитса сокращался в первые годы его существования. Изначально руководство Джевитса рассчитывало привлечь от 5 до 10% от 73 миллиардов долларов, ежегодно тратящихся в стране на проведение крупных конгрессов и торговых выставок. Вместо этого он привлекал 2 процента и истекал красными чернилами, теряя около 1 миллиона долларов в год на операционных расходах.

Помимо высокооплачиваемой работы, не приносящей прибыли, и профсоюзных поборов, у Дженовезе были и другие возможности для заработка. С 1986 по 1991 год стоимость украденных товаров и оборудования с выставок и съездов составляла от 500 000 до 1 миллиона долларов в год. Украсть можно было практически любой движимый предмет. На выставке товаров для зрения была украдена запечатанная упаковка с 525 искусственными глазами; эту кражу, вероятно, было трудно раскрыть. Но в целом конференц-центр имени Джейкоба К. Джевитса был приятной площадкой для преступности и коррупции, на которой орудовал Чин Джиганте.

Мусор — всегда грязное дело, и избавляться от него стало слишком дорого для города Нью-Йорка. В 1957 году, чтобы резко сократить расходы, город пошел на радикальный шаг: он перестал вывозить мусор из офисных зданий, фабрик, ресторанов, больниц и всех нежилых предприятий, от крупнейших элегантных универмагов до самых маленьких кондитерских. Цель состояла в том, чтобы сократить бюджет Департамента санитарии, ограничив его задачу сбором бытового мусора. Весь коммерческий мусор был приватизирован, им занимались компании, получившие лицензию и регулируемые городом. Городские власти наивно полагали, что частные перевозчики будут выполнять работу эффективнее и дешевле, чем Департамент санитарного надзора.

Не прошло и десяти лет, как семейства Дженовезе и Гамбино стали теми, кто убирал за собой мусор. Подобно тому как Луккезе и Гамбино манипулировали торговой ассоциацией и профсоюзом рабочих, чтобы организовать картель по вывозу мусора на Лонг-Айленде, Дженовезе объединились с Гамбино, чтобы продублировать этот богатый рэкет в пяти районах города. Господство над местным отделением 813 Teamsters и группами менеджеров позволило семьям диктовать условия во всей мусороперевозочной отрасли. Мафиози решали, каких клиентов, называемых «остановками», компании могут удерживать или искать, и какие цены они будут устанавливать.

Условия ведения бизнеса в городе определялись двумя общегородскими торговыми и районными ассоциациями, которыми управляли семьи Дженовезе и Гамбино: Ассоциацией макулатуры и Ассоциацией торговых компаний по вывозу мусора Большого Нью-Йорка. Любой извозчик, не подчинившийся постановлениям ассоциаций, касающимся разработки маршрутов, продажи «остановок» друг другу и установления цен, сталкивался с головной болью профсоюза бригадиров и угрозами насилия и вандализма по отношению к оборудованию. Незаконное, но железное монопольное правило ассоциаций запрещало компаниям конкурировать с другими членами за одного и того же клиента. Все предложения и цены на высокодоходные «остановки» были сфальсифицированы.

В 1980-90-е годы в городе работало около трехсот компаний, вывозивших мусор с 250 000 предприятий, которые ежегодно выплачивали более 1 миллиарда долларов. У предприятий, как правило, не было возможности снизить расходы, а выбор перевозчика был только один — компания, которую ассоциации и перевозчики определяли как имеющую право на «остановку». Коррупционная практика создала неэффективную схему «сумасшедшего одеяла», когда в одном и том же квартале Манхэттена действовала дюжина перевозчиков.

Хотя Нью-Йорк был самым богатым призом в стране для перевозчиков, влиятельные национальные компании держались в стороне, не желая бороться с мафией. Вскоре после того, как в 1992 году Browning-Ferris Industries, в то время второе по величине предприятие по вывозу мусора в стране, осмелилось начать борьбу за бизнес в городе, оно получило грубый сигнал. Однажды утром менеджер по продажам компании в Нью-Йорке проснулся и обнаружил на своем газоне собачью голову. В пасти животного была записка: «Добро пожаловать в Нью-Йорк».

«Мы знали, что это традиционное предупреждение от мафии — не связываться с Нью-Йорком», — заметил высокопоставленный представитель Browning-Ferris Филипп Энджелл, пообещав, что компания не поддастся угрозам Козы Ностра.

Несмотря на сообщения в прессе и утверждения следователей о том, что система каршеринга была жестокой и захудалой, городские власти не смогли преодолеть лоббистское и политическое давление, оказываемое торговыми ассоциациями каршеринговых компаний, против проведения значимых реформ.

Ставленники Дженовезе доминировали в руководстве Ассоциации макулатуры, а ее офисы на Канал-стрит в центре Манхэттена были базой для Винсента Эспозито, сына Чина от Олимпии Эспозито, и Вито Палмиери, одного из шоферов и телохранителей его отца. Сын также работал на Анджело Понте, владельца крупной компании по перевозке грузов и популярного в центре города ресторана Ponte's, который был важным членом ассоциации извозчиков.

Разносторонний Элли Шейдс Малангоне, прославленный капо Дженовезе с рыбного рынка Фултона, также отвечал за управление семейным бизнесом извозчиков. Он осуществлял контроль в основном через свою роль «администратора» Ассоциации торговых отходов округа Кингс.

Коллегой Малангоне в семье Гамбино был капо Джимми Браун Фаилла, старейшина мафии, который с конца 1950-х годов занимал руководящий пост в ассоциации по вывозу торговых отходов. Каждый вторник Фаилла с неизменной пунктуальностью прибывал в полдень в офис ассоциации с запасом сочной итальянской выпечки. Вторничные «люки с канноли» — это дни посиделок для перевозчиков, у которых возникли проблемы или которые просили Фаиллу разрешить им заключать сделки и делать ставки на «остановки».

Исследования, проведенные частной исследовательской группой Rand Corporation и общественными организациями в конце 1980-х годов, показали, что две преступные семьи делили между собой значительное состояние от завышенных тарифов. Анализ показал, что частные тарифы на вывоз мусора в Нью-Йорке были самыми высокими в стране — в два раза выше, чем в Чикаго, Бостоне и Лос-Анджелесе. Типичный счет для бакалейной лавки или деликатеса достигал 15 000 долларов в год, для ресторана быстрого питания — 36 000 долларов, а для ресторана среднего размера — 50 000 долларов. Macy's на Геральд-сквер платил около 500 000 долларов, офисное здание-небоскреб — 1 миллион долларов, а коммунальная компания Con Edison — 2 миллиона долларов.

При средних затратах, завышенных примерно на 40%, в 1990-х годах картеры ежегодно собирали плату в размере 1,5 миллиарда долларов. Когда аудиторы, проводившие расследование, наконец ознакомились с бухгалтерскими книгами картеля, они обнаружили, что семьи Дженовезе и Гамбино и их основные партнеры по сбору мусора ежегодно получали не менее 600 000 долларов в виде завышенных тарифов. А пользуясь слабыми городскими инспекциями, связанные с мафией компании ежегодно обманывали клиентов на сотни тысяч долларов, фальсифицируя вес мусора, вывозимого из многих зданий и магазинов.

* * *

Задолго до того, как он изобразил доброжелательного босса Дона Корлеоне в «Крестном отце», Марлон Брандо снялся в другой голливудской истории о мафии. В фильме 1954 года «В порту» Брандо сыграл Терри Мэллоя, грубого грузчика, борющегося с рэкетирами из профсоюза. Наглядное изображение в фильме предательства мафиози, возмутительных условий труда и коррупции на причалах Хобокена в нью-йоркской гавани послужило толчком к борьбе с влиянием мафии в Международной ассоциации грузчиков. Кампания по наведению порядка в 1950-х годах привела к созданию государственной Комиссии по портам, уполномоченной регулировать и лицензировать работников и компании, а также запрещать бывшим заключенным с серьезными судимостями работать на причалах Нью-Йорка и Нью-Джерси.

Комиссия по портам покончила с «формой» — системой, при которой работники не имели постоянной работы, но должны были каждый день приходить на работу и, как правило, отдавать часть своей зарплаты начальнику дока ILA, чтобы быть принятыми на работу. С 1930-х годов боргаты Дженовезе и Гамбино делили добычу в порту, которую получали в основном за счет подкупа работников и обмана профсоюзных фондов социального обеспечения и пособий. Гамбино контролировали местные организации ILA и сутяжнические конторы в Бруклине и на Стейтен-Айленде, а владениями Дженовезе были причалы Манхэттена и Нью-Джерси.

Отмена прежней практики заставила обе семьи сменить тактику и перейти от борьбы с рабочими к налогообложению стивидорных и судоходных компаний в огромном порту. Контейнеризация произвела революцию в судоходстве в 1960-х годах и сделала грузовые компании более легкой добычей для Козы Ностра. Вместо бригад из тридцати грузчиков, поштучно разгружающих грузы «break-bulk», товары, хранящиеся в огромных контейнерах, поднимались на суда и сходили с них с помощью кранов. Модернизированная система сконцентрировала судоходную отрасль в основном в портах Ньюарка и соседнего Элизабет в Нью-Джерси — в районе, находящемся под юрисдикцией колонии Дженовезе, ILA Local 1804-1.

Новая система обработки грузов создала спрос на компании, занимающиеся обслуживанием и ремонтом контейнеров в доках. Вскоре под контролем боргатов Дженовезе и Гамбино появилась торговая организация — Ассоциация подрядчиков по обслуживанию морских судов Метрополитен (METRO), представляющая две дюжины фирм, которые вели переговоры с ILA в масштабах всей отрасли. Высшие административные должности в местном отделении ILA и в METRO занимали лакеи Дженовезе. Имея в своем кармане профсоюз и METRO, семья держала в рабстве ньюджерсийскую часть гавани. Ремонтные фирмы вымогали деньги в обмен на выгодные профсоюзные контракты и предотвращение «пернатых» — принудительного найма ненужных работников. С профсоюзной стороны консультанты, связанные с мафией, получали крупные контракты на консультации по инвестированию сотен миллионов долларов в фонды выплат членам профсоюза. Откаты за эти контракты отмывались в личных интересах больших шишек Дженовезе.

Расследование ФБР в конце 1970-х годов привело к 117 обвинительным приговорам в отношении чиновников ILA, бизнесменов, а также нескольких бойцов Дженовезе и Гамбино за вымогательство и коррупцию в портах Восточного побережья. Однако периодическое давление не смогло ослабить контроль Дженовезе над местным отделением 1804-1 и METRO в портах Ньюарк и Элизабет. Оценивая успехи Дженовезе в порту, Роберт Буччино, заместитель начальника отдела по борьбе с организованной преступностью генерального прокурора Нью-Джерси, считает банду Джиганте разочаровывающим противником. «Мы пытались внедриться к ним на протяжении многих лет и всегда терпели поражение», — сказал Буччино в 1989 году, признав, что Дженовезе — самая влиятельная преступная семья в штате.

На заседании комиссии в 1988 году Чин Джиганте пренебрежительно отозвался о том, как Джон Готти радовался посвящению своего сына в жизнь Козы Ностра. Хотя старший сын Чина, Эндрю Джиганте, не был человеком с большой буквы, Чин не возражал против того, чтобы он пользовался плодами семейных авантюр. Будучи ярким примером щедрости, Эндрю получил руководящую работу в двух компаниях METRO, где его зарплата составляла 340 000 долларов в год, а также стал акционером другой компании по ремонту контейнеров в Нью-Джерси и судоходной компании в Майами. Внутри семьи Дженовезе опытные капо и солдаты знали, что Чин был против того, чтобы его сыновья официально вступали в Коза Ностру, но они понимали и другой аспект отношений между отцом и сыном: Эндрю был суррогатом Чина, охраняя ценные интересы режима в Порт-Ньюарке и Элизабет.

На исходе 1980-х годов самые осведомленные эксперты по мафии из ФБР и Министерства юстиции вынуждены были признать, что их обмануло неустойчивое поведение Джиганте и они назначили боссом Дженовезе не того человека. «Дженовезе отличались от других семей, у которых была четкая система подчинения», — обнаружил начальник отдела ФБР Дональд Ричардс, добавив, что маневры Чина, направленные на то, чтобы вывести ФБР из равновесия, сработали. — Основываясь на данных наблюдения и информаторов, мы думали, что боссом является Салерно. Оказалось, что Чин был более влиятельным, чем мы изначально предполагали».

Майкл Чертофф, главный прокурор, добившийся обвинительных приговоров по делу Комиссии, в которых Толстый Тони был указан в качестве крестного отца, привел свидетельства суда о том, что Салерно посещал заседания Комиссии и «к нему относились и уважали как к боссу». Возможно, признал Чертофф, Джиганте и Салерно следовало рассматривать как равноправных партнеров: «Салерно — председатель совета директоров, а Чин — генеральный директор».

Джим Косслер, руководитель ФБР по борьбе с организованной преступностью в Нью-Йорке, не жалеет о справедливости приговора Салерно и о том, что он стал главным главой семьи. «Даже если он был прикрытием, по закону он был боссом, принимал решения, разрешал споры, ходил на все заседания комиссии. Вы не можете отменить тот факт, что Толстый Тони действовал как босс семьи».

Измена Фиша Кафаро в 1986 году и его последующие показания рассеяли дымовую завесу, прикрывавшую иерархию семьи, и окончательно разоблачили всемогущее положение Джиганте. После перебежки Кафаро в течение года носил прослушку, но ему не удавалось приблизиться к Чину, не говоря уже о том, чтобы поговорить с ним. Работа Кафаро под прикрытием принесла прокурорам одно дело о наркоторговле среднего звена. В целом он не нанес серьезного ущерба семье и не получил того, чего ФБР хотело больше всего: веских доказательств, позволяющих обвинить Джиганте в преступлении. В отличие от других лидеров боргаты, находчивого Чина Джиганте нельзя было поймать в ловушку с помощью «жучков» или телефонных прослушек. За пределами его избранного окружения никому не позволялось приблизиться к нему, чтобы завладеть его слухом или доверием. И, похоже, у него были преданные солдаты и соратники, которые никогда его не предадут.

Джон Причард, руководитель отдела Дженовезе в ФБР, который впоследствии занимал высокие посты в правоохранительных органах города и штата, преклонялся перед способностями Джиганте к уклонению. «Без сомнения, он был самым умным, самым интригующим мафиози из всех, кто попадался мне на глаза. Казалось, нет способа поймать его».

50. «Я знаю, где хоронят тела»

Лежа в постели и прижимаясь к своей девушке, Бобби Фаренга чувствовал себя в безопасности. У него была заначка в 20 000 долларов, полученная от продажи несколькими днями ранее половины «К» кокса, и хорошие перспективы для будущих наркосчетов в качестве посредника, которого поставлял надежный импортер. Засыпая, он услышал шорох у входной двери своей бруклинской квартиры. «Откройте, ФБР, у нас ордер на ваш арест, Бобби», — приказал суровый голос. Прежде чем он успел сообразить или встать на пол, дверь распахнулась, и в его спальню ворвалась небольшая армия мужчин с пистолетами наизготовку. Бобби-Барклай — так его звали, но для его работы это звучало слишком вычурно, и он никогда не пользовался этим именем — был пойман за продажу фунта. Это была операция ФБР, и он на нее попался, продав кокаин агенту под прикрытием, выдававшему себя за покупателя.

Рейд в ту ноябрьскую ночь 1987 года был обычным, одним из многих, проведенных оперативной группой ФБР и полиции Нью-Йорка по борьбе с наркотиками, пытавшейся сдержать необратимый поток наркотиков в город. Все, что знали о Бобби Фаренге участники рейда, — это то, что он был низкопробным торговцем наркотиками, не имеющим тесных связей с крупными наркодилерами или организованной преступностью. Но его арест должен был доказать справедливость поговорки, озвученной старыми пророками Козы Ностра, о подводных камнях наркоторговли: дилеры, столкнувшись с длительными тюремными сроками, настучат и подвергнут опасности всех, включая боссов.

Бобби Фаренга никогда даже не видел Винсента Чина Джиганте, загадку мафии, которая поставила ФБР в тупик. Однако его арест в два счета вывел ФБР на змеиную дорогу, ведущую к крестному отцу Дженовезе.

Отряд из восьми агентов и детективов, ворвавшийся в неприметную холостяцкую квартиру Фаренги в Бэй-Ридж, возглавлял Льюис Шилиро, куратор совместной оперативной группы ФБР по борьбе с наркотиками. Шилиро пришел в бюро прямо из юридической школы, и коллеги-агенты восхищались им как «мозговитым парнем», способным разобраться в сложных нюансах уголовного законодательства, а также разработать тактику для выполнения рискованных обязанностей по обезвреживанию преступников, чтобы никто не пострадал. Большинство агентов с ужасом ждали назначения в Нью-Йорк, но Шилиро вырос на Лонг-Айленде, хорошо понимал атмосферу этого района и был добровольцем в двух самых опасных подразделениях Нью-Йорка: по борьбе с наркотиками и организованной преступностью. Его способность распутывать сложные дела была быстро признана, и уже через три года он руководил следственным отделом — впечатляющее достижение для относительного новичка в застывшей бюрократии. (Перед выходом на пенсию Шилиро возглавил ньюйоркский офис бюро).

Внешне тихий и сдержанный, он не любил бумажную волокиту и при любой возможности выходил на улицу, преследуя подозреваемых, допрашивая свидетелей и вылавливая «шавки» — плохих парней. Наслаждаясь детективной работой и активными действиями, связанными с охотой на мафиози и наркоторговцев, Шилиро описывал свою работу как «как лучшее место на бродвейском шоу». Невысокого роста, с небритыми усами, он вряд ли вписывался в канонизированный образ закаленного фэбээровца.. Но в середине 1980-х годов он был ведущим агентом и руководителем отряда, который ликвидировал «Пицца-коннекшн», сеть сицилийских торговцев героином. В то время это была крупнейшая в стране операция по контрабанде наркотиков, которой руководила сицилийская мафия.

Поимка Бобби Фаренги была лишь небольшой частью большого расследования, в котором участвовали около двадцати торговцев героином и кокаином. Стукач, выступавший в роли посредника, настучал на Фаренгу и представил его агенту под прикрытием, который совершил покупку на 20 000 долларов, когда Бобби с радостью продал ему полкилограмма, то есть больше фунта кокаина. Получив достаточно улик на Фаренгу через прослушку, Шилиро решил арестовать его и получил ордер на обыск его квартиры. В книге Лью Шилиро говорится, что Фаренга был относительно незначителен — «не такой уж большой дилер по сравнению с тем, чем мы занимались». Но всегда оставалась вероятность того, что он может знать что-то о более высокопоставленных участниках наркобизнеса, а записи в его доме могут дать подсказки другим наркоторговцам. Тридцатипятилетний Шилиро довел рейды по борьбе с наркотиками до совершенства, отказавшись от таранов и ожесточенных перестрелок. Он предпочитал проводить аресты вскоре после полуночи, когда подозреваемый обычно уязвим, одурманен сном, слишком растерян, чтобы выбросить тайник с наркотиками, вряд ли способен оказать сопротивление и склонен проболтаться о чем-то уличающем.

В квартире Фаренги налетчики применили свою обычную технику взлома, громко предупредив, что нужно открывать, и зажав между дверным косяком и замком специально разработанный инструмент «Кролик». Через пять секунд замок с треском отскочил. На недоумевающего 40-летнего Бобби Фаренгу, пузо которого выпирало из нижнего белья, надели наручники, пока ему зачитывали права Миранды. Обыскивая двухкомнатную квартиру, полицейский детектив заметил заряженный пистолет 25-го калибра, лежащий на ночном столике, рядом с кроватью спутницы Бобби. Шилиро приказал арестовать женщину за хранение оружия. Пока на нее надевали наручники, сознание Фаренги начало проясняться, и он понял, что агент с заметными усами руководит шоу. Выслушав предъявленное ему обвинение, Фаренга попросил разрешения поговорить наедине с Шилиро в другой комнате. Его первый вопрос касался того, какой срок ему грозит за осуждение на половину «К». «От двадцати до двадцати пяти», — сообщил ему Шилиро. Федеральные законы о наркотиках были жесткими даже для тех, кто впервые совершил преступление.

«Отпустите ее, — прошептал Фаренга. — Сделайте ей поблажку. Я могу дать вам кое-что очень хорошее. Я знаю, где хоронят трупы». Используя пару ругательств, Шилиро предупредил Фаренгу, что его советы должны быть ценными и точными, если он хочет помочь себе и своей девушке. «Не тратьте наше время, иначе у вас будут большие проблемы».

Фаренга сказал, что может привести налетчиков этой же ночью к зданию в районе Уильямсбург в Бруклине, где спрятаны два тела. Затем Фаренга ошарашил Шилиро еще одним утверждением: это были киллеры мафии. «Если вы ее отпустите, я отвезу вас туда прямо сейчас». Не теряя времени, Шилиро поспешил засунуть Фаренгу в штаны, и Бобби и его похитители преодолели десятимильный путь до другого конца района примерно за двадцать минут.

У одноэтажного кирпичного склада в мрачном промышленном районе на Скотт-авеню Фаренга остановился на пандусе перед погрузочной платформой. «Вот где вы найдете Коротышку, его ноги указывают на склад», — уверенно сказал Фаренга. Используя две кувалды, хранившиеся в багажниках их автомобилей, агенты и детективы мало продвинулись вперед, взламывая бетонную поверхность. Им потребовалась помощь. К трем часам ночи на место происшествия прибыло подразделение экстренных служб полицейского департамента, используемое для спасательных операций и захвата заложников, с огромными фонарями, работающими от генератора, бурившими отбойными молотками и экскаватором, чтобы вырезать участок пандуса. На глубине двух-трех футов под поверхностью копатели обнаружили кости — но они принадлежали курице, а не человеку. Открытие обрадовало Фаренгу. «Когда мы его хоронили, у нас был заказ жареной курицы на вынос, и кто-то, должно быть, бросил кости в могилу, — успокоил Бобби Шилиро. — Это правильное место». Очевидно, что ребята нагуляли аппетит, копая могилу.

Еще один фут копания привел к обнаружению тела Томми «Коротышки» Сперо, мафиози из Коломбо, завернутого в спальный мешок. Затем был найден второй труп в пластиковом чехле. Это были останки Ричарда Скарчеллы, подельника Дженовезе. Второй труп оказался именно там, где и говорил Фаренга: под писсуаром на складе. «Каждый раз, когда мы мочились, мы говорили, что это Ричи», — беззаботно рассказывал Фаренга Шилиро.

Несмотря на то что Фаренга был в затруднительном положении, он становился все более расслабленным, почти веселым по мере того, как длилась ночь, а его информация о спрятанных телах подтверждалась. Вызванный посреди ночи в местный полицейский участок, владелец склада прибыл со своим адвокатом, привлекательной женщиной в красном вечернем платье и туфлях на высоком каблуке. Лавируя вокруг глазеющих полицейских, адвокат споткнулась, и Фаренга его поддержал. «Спасибо, вы настоящий джентльмен», — сказала она. — «Нет, леди, я преступник», — отрезал он. Владельцу склада было не до шуток. Он недавно приобрел эту собственность, а теперь агенты и детективы ФБР допрашивают его о двух трупах. Вопросы были обычными, и у него не было причин для беспокойства. Фаренга уже рассказал Шилиро о бывшем владельце здания, который был глубоко замешан в обоих убийствах.

После эксгумации двух тел Шилиро с нетерпением выслушал отрывочные рассказы Фаренги об убийствах, когда они сидели в машине у склада. Фаренга раскрыл два ранее неизвестных мафиозных убийства, совершенных одной и той же командой киллеров, работавших на семью Дженовезе. Он также приоткрыл дверь к другому, более интригующему открытию. Ему было известно о многомиллионном мошенничестве и махинациях на торгах, которые проводили четыре семьи Козы Ностра. Арестовав мелкого наркоторговца, ФБР столкнулось с двумя переплетенными делами. Хотя связи Бобби Фаренги с семьей Дженовезе были весьма отдаленными, Шилиро знал, что его пленник более ценен для отдела по борьбе с организованной преступностью, чем для его оперативной группы по борьбе с наркотиками. Отряд Луккезе уловил сигналы о новом сговоре по строительству многоквартирных домов, и Шилиро предупредил агента, занимавшегося этим делом, Ричарда Рудольфа. Рудольф и федеральные прокуроры в Бруклине Чарльз Роуз и Грегори О'Коннелл немедленно приступили к допросу Бобби Фаренги. (Роуз и О'Коннор были теми же прокурорами, которые занимались делом Гаспайпа Кассо).

Историю двух убийств было легко собрать. Начиная с середины 1970-х годов Фаренга участвовал в сделках с наркотиками вместе с Джерардом «Джерри» Паппой, солдатом семьи Дженовезе, и Питером Савино, который, как и он, был соратником Дженовезе. За годы работы он помог Паппе расправиться с пятью жертвами. Паппа выполнял грязную работу, а Фаренга и Савино выступали в роли сообщников или помогали избавляться от трупов. Два трупа на складе в Уильямсбурге были спрятаны там, когда Савино владел зданием.

Ричард Скарчелла был убит в 1978 году. Будучи каменщиком и подручным семьи Дженовезе, Скарчелла допустил роковую ошибку при ремонте дома Фрэнка «Фанци» Тиери, иерарха семьи: он попросил Тиери оплатить строительные материалы. Тиери поручил Паппе «отработать» Скарчеллу за неуважение, проявленное им при получении денег от аристократа мафии. Это был не заказной контракт. Но Скарчелла был крепким орешком, и, опасаясь, что он может отомстить за грубое избиение, Паппа решил, что будет целесообразно его пристрелить.

Вторым трупом на складе был Шорти Сперо, капо из Коломбо, пропавший семь лет назад. Сперо обчищал и грабил наркоторговцев в Бруклине, и Паппа, Фаренга и Савино разделили между собой вознаграждение в 500 000 долларов от наркоторговцев за избавление от Сперо и его брата. Идея Савино состояла в том, чтобы поместить тела на склад во время строительных работ; только что залитый бетон создал бы идеальные скрытые могилы.

Информация Бобби Фаренги была надежной, и убийство можно было считать раскрытым. Но Джерри Паппа, стрелок и заклятый злодей, был мертв — семь лет назад его разорвало на части выстрелами из дробовика. Более убедительным для Ричарда Рудольфа и прокуроров был описанный Фаренгой межсемейный мафиозный заговор с участием в торгах. Его заявление дополнило слухи агентов о том, что мафия выкачивала миллионы долларов из контрактов с Жилищным управлением Нью-Йорка — агентством, которое строило и обслуживало огромные проекты общественного жилья. Фаренга знал в общих чертах схему, но не имел конкретики. Он вложил деньги в компанию по производству окон, организованную Питом Савино, которая была важной частью аферы, но всегда находился на задворках заговора, и его знания черпались в основном из того, что говорил ему Савино. За несколько лет до этого Савино бросил его как партнера по преступлению и бизнесу. Бобби занимался торговлей наркотиками, а не окнами, и его информация об афере с Жилищным управлением была неточной и устаревшей. Но он знал, что Савино, за которым стояли четыре семьи, разработал надежный план по подтасовке предложений на установку окон в проектах Жилищного управления. Ключом к разгадке того, что прокуроры сразу же прозвали «делом об окнах», был Пит Савино, никому не известный мафиози.

У Савино были обычные, благополучные, крепко стоящие на ногах родители из среднего класса — нетипичный подражатель без следов ассоциаций с мудрецами. Никто из родственников-мафиози не рассказывал ему о достоинствах почетного общества. Выросший в бруклинском районе Бенсонхерст, он хорошо учился, окончил католическую школу и после года обучения в колледже занялся семейным бизнесом, работая на отцовском заводе по производству металлических изделий. Это была середина 1960-х годов, золотой век для нью-йоркской мафии, и смышленый двадцатилетний Савино увидел, что мафиози, захватив один профсоюз, вцепились в несколько строительных предприятий. Местный профсоюз 580 работников архитектурного и декоративного железа, который представлял интересы установщиков окон для работы в крупных жилых и коммерческих зданиях, был поглощен мафией, а его чиновники получали системные откаты за выгодные контракты.

Савино, ростом выше шести футов, с черными волосами, смуглыми красивыми чертами лица и врожденным даром очаровывать каждого встречного, решил, что самый быстрый путь к большим деньгам лежит через коррумпированных членов профсоюза Local 580 и их дружков из мафии.

Поработав в профсоюзе, Савино сошелся с приятелями из подросткового возраста, Бобби Фаренгой и Джерри Паппой, которые превратились в жаждущих вербовки боргатов. Паппа состоял в банде Дженовезе, которой руководил Энтони «Датч» Туццо, и был осведомлен о хулиганских приемах быстрого заработка. Паппа принял Савино как сообщника преступного мира и обучил его основам торговли наркотиками. Они также разработали систему контрабанды тысяч ящиков сигарет из южных штатов в Нью-Йорк с высокими налогами. Это приносило им прибыль в размере пятидесяти центов за каждую коробку. Однако одна сделка в Нью-Джерси провалилась, и в 1973 году Савино был арестован ФБР по обвинению в межштатной контрабанде и уклонении от уплаты федеральных налогов. Агент из офиса в Ньюарке предложил снять самые серьезные обвинения и добиться для Савино условного срока при смягчении обвинения — если он станет информатором. Это был удобный компромисс для Савино. Он избежал осуждения и в течение четырнадцати лет числился в ньюаркском отделении ФБР как «C.I.», конфиденциальный информатор. Однако он почти ничего не сообщал бюро о своих приятелях и о том, чем занимался на самом деле. «Я никогда не давал информации добровольно, — позже рассказывал он об этом периоде. — Я отвечал на вопросы, когда они звонили, но утаивал важную информацию».

Савино мог бы многое рассказать ФБР, если бы захотел. Его деловые партнерства с мафией приносили ему богатство. Кроме того, иногда случались убийства. Помимо двух человек, похороненных на его фабрике и складе в Уильямсбурге, он был соучастником еще четырех убийств вместе с Джерри Паппой; всего их было шесть, на одно больше, чем у Бобби Фаренги. Через Паппу он познакомился с Гаспайпом Кассо и Виком Амузо, известными в семье Луккезе, и заработал сотни тысяч долларов, инвестируя в их импорт марихуаны и кваалуда из Латинской Америки.

Савино также получал деньги от своих коррумпированных связей в местном профсоюзе 580, что позволяло ему управлять компаниями по производству и установке окон на чрезвычайно выгодных профсоюзных условиях. За отдельные взятки местная организация давала ему конкурентное преимущество, позволяя недоплачивать и обманывать своих работников в вопросах социального обеспечения и медицинского страхования. В конце 1970-х годов Савино, который искал более крупные и легкие взятки, получил выгоду от новой программы, финансируемой из федерального бюджета. Чтобы сэкономить мазут, Министерство жилищного строительства и городского развития (HUD) начало субсидировать установку тепловых окон с двойным остеклением в жилых домах. Нью-Йоркское управление жилищного строительства стояло в очереди на замену 900 000 окон, что позволило сэкономить 5 миллионов долларов в год на оплате счетов за отопление. Такая возможность выпадала раз в жизни, и Савино с помощью Паппы убедил режим Дженовезе, что картель может получить огромную прибыль благодаря подтасовке тендеров. Это была почти точная копия «Бетонного клуба», которым старая мафиозная комиссия успешно управляла на протяжении десятилетий.

Программа по установке окон началась в 1978 году. Савино организовал две компании, Arista Windows и American Aluminum, чтобы получить свой толстый кусок прибыли. Поскольку Луккезе контролировали местный профсоюз 580, объединяющий оконщиков, естественно, пришлось привлечь семью. Поскольку семьи Коломбо и Гамбино скрыто владели несколькими производителями окон, их тоже добавили. Тринадцать связанных с мафией компаний, включая «Савино», разделили работу, определив между собой, кто представит фальшивое самое низкое «конкурентное» предложение, и существенно завысили все контрактные цены. Мафиози удваивали и утраивали то, что должно было быть разумной прибылью на честной конкурентной работе. Помимо денег, которые поступали в компании, возглавляемые мафией, благодаря завышенным ценам, немафиозным фирмам разрешалось вступать в картель, и они платили налог в размере 2 долларов за каждое установленное ими окно, а откат распределялся между четырьмя семьями. Поскольку Управление жилищного строительства планировало заменить около миллиона окон, семьи могли быть уверены, что только от немафиозных компаний они получат более 1 миллиона долларов.

Подрядчики, исключенные из картеля, были лишены возможности конкурировать путем запугивания. Сонни Моррисси, управляющий местным отделением 580 и сильная пешка Луккезе, предупреждал сторонние фирмы о том, чего им следует ожидать, если они честно получат работу в жилищном управлении. Моррисси угрожал им остановкой работы; каждое установленное ими окно будет разбито, а их фабрики подвергнутся вандализму. К его предупреждениям и силе его профсоюза прислушались во всей отрасли.

Пит Савино не был мафиози, но его отношения с семьей Дженовезе казались прочными, особенно после того, как в 1978 году, в год создания картеля, Джерри Паппа был принят в его ряды. Паппа, занимавшийся ростовщичеством, был партнером в двух оконных компаниях Савино и, что еще важнее, был его связным с главарями Дженовезе. Не было и намека на опасность до июля 1980 года, когда Паппа был убит выстрелом из дробовика — явное возмездие мафии за убийство Шорти Сперо из «Коломбо». После исчезновения Сперо и задолго до того, как его тело было найдено на складе, Коломбо подозревали, что Паппа убил его из-за споров о деньгах. Савино мучился два месяца, переживая, не окажется ли он, как партнер Паппы, следующим в списке киллеров. В сентябре ему позвонили и попросили бросить все дела и немедленно явиться в ресторан Ruggiero's на Гранд-стрит в Маленькой Италии: кто-то из семьи Дженовезе хотел с ним встретиться. Это был первый раз, когда его вызвали на встречу с неизвестными мафиози. Его не покидала одна мысль: его подставляют для убийства, и пытаться сбежать бесполезно.

Ресторан Ruggiero's принадлежал солдату Дженовезе Джо Зито, который провел Савино в отдельную комнату на втором этаже. За столом, рядом с телохранителями, сидели мафиози Толстый Тони Салерно, Фунци Тиери и Чин Джиганте. Савино не смог скрыть свой страх: его нервы были на взводе, и он вытирал капельки пота, выступившие на лице. Вот оно! Он был уверен, что лидеры Дженовезе собираются приговорить его к неприятной смерти за то, что он торговал наркотиками и помог Джерри Паппе убить Шорти Сперо.

«Успокойся, — сказал Джиганте. — У тебя нет никаких проблем. Просто скажи нам правду».

Джиганте провел большую часть допроса. Прежде всего, он хотел знать, забрал ли исполняющий обязанности капо из команды Паппы все имущество покойного, в основном его ростовщические деньги. Когда Савино подтвердил это, его удивила реакция Чина. С отвращением сплюнув на пол, Джиганте риторически спросил: «Это что, новые правила? Мы берем деньги у вдов и сирот?»

Чин рассказал ему, что Паппу, как он и предполагал, казнили в отместку за убийство Коротышки Сперо. Мало того, что у него не было разрешения на убийство, так он еще и прикончил капо — мафиози, находящегося под защитой, — из другой семьи. Савино не стал рассказывать, что помог спрятать тело Сперо под бетонным навесом и получил вознаграждение от наркоторговцев за убийство Коротышки.

В присутствии Савино трое главарей — он не знал, как их зовут, — открыто обсуждали между собой, кто будет управлять им, раз уж Папы больше нет. «Я возьму его», — решил Джиганте. Первый заказ Чина для Савино был дорогим: он должен был выложить 1 миллион долларов Гаспайпу Кассо и Вику Амузо из семьи Луккезе. В то время оба будущих деспота Луккезе были всего лишь солдатами и дали Паппе 500 000 долларов в качестве «инвестиций» для расширения оконных компаний Савино. Они намеревались нажиться на рэкете Жилищного управления и других квазилегитимных оконных предприятиях Савино. Но Савино посчитал, что Гаспайпу и Вику не хватает делового чутья и они слишком назойливы в качестве партнеров, и они с Паппой расторгли соглашение. Гаспайп пожаловался Чину и потребовал от клана Дженовезе 1 миллион долларов, то есть прибыль в 500 тысяч долларов, потому что аванс был отдан Паппе, солдату этой боргаты. Согласно кодексу чести мафии, Дженовезе несли ответственность за обязательства Паппы даже после его смерти. Чин велел Савино заплатить 1 миллион долларов от имени семьи, и тот пообещал отдать деньги, даже если Паппа оставил 500 тысяч долларов себе. Будучи ничтожным членом семьи, рабом иерархии, Савино не имел права жаловаться или протестовать против ее решений.

Перед тем как уволить Савино, Джиганте велел ему держать Бенни Эггса Мангано в курсе всех его договоренностей по оконным контрактам и решений с другими семьями; Мангано должен был стать главным связным Пита с Чином по всем делам мафии. Пит был обязан являться к Мангано три-четыре раза в неделю в его клуб на Томпсон-стрит в Гринвич-Виллидж. Чин также разрешил ему посещать «Святая святых» — его собственный притон в Ассоциации гражданского благоустройства Треугольника.

Встреча в ресторане обошлась Савино в 1 миллион долларов, но он с облегчением вышел оттуда живым.

Клубы Чина и Мангано были открыты для Савино из практических соображений. Он хорошо зарабатывал, и, когда Папы не стало, Дженовезе нуждались в его опыте, чтобы продолжать наживаться на окнах. С самого начала Бенни Эггс дал Савино уроки протокола Дженовезе. Он никогда не должен был упоминать в разговоре имя Джиганте, а если ему приходилось ссылаться на него, Мангано предупреждал Савино: «Укажи на свой подбородок и скажи «этот парень»». Еще одним выражением, которое можно было использовать, было «моя тетя». Мангано и Лысый Дом Кантерино подчеркнули, что всякий раз, когда любопытные посторонние люди спрашивают его о психическом состоянии Джиганте, он должен отвечать: «Винсент сумасшедший».

В клубе «Треугольник» Савино видел, как Джиганте, иногда одетый в пижаму и халат, играл в карты и вел приватные разговоры шепотом, часто с Бенни Эггсом и Лысым Домом. Он наблюдал, как Джиганте медленно идет по улицам, бормоча про себя, и однажды видел, как он остановился на Салливан-стрит, чтобы помочиться на тротуар. Но Савино понимал, что поведение Джиганте — «фальшивка, постоянная шутка».

Постепенно Чин потеплел к Савино, но со свойственной ему осторожностью никогда не рассказывал о точных деталях оконного рэкета Жилищного управления. Савино находил его внятным, даже когда он был одет в пижаму. Однажды днем в «Треугольнике» Джиганте завел его в туалет, включил кран с водой и шепотом спросил, не давит ли на него кто-нибудь из членов семьи или профсоюзных боссов, требуя дополнительных выплат или вымогая бесплатную установку окон в их домах. Когда Савино заверил его, что никто на него не давит, Джиганте ответил: «Ладно, я просто хотел узнать, не использует ли вас кто-нибудь в своих интересах». Пригласив Савино следовать за ним к выходу из клуба, Джиганте, подмигнув, сказал: «Знаешь, ты можешь сказать своим друзьям, что я не в порядке». Савино кивнул, стараясь не рассмеяться и не показаться смущенным, понимая, что Джиганте оказывает ему честь, беря его под свою ответственность за его нестандартные трюки.

Джиганте демонстрировал свое растущее уважение к Савино, приглашая его на обеды в отдельную комнату в ресторане Ruggiero's. Однажды Джо Зито, владелец ресторана, начал пренебрежительно отзываться о внешнем виде Савино. «Ты одеваешься слишком небрежно, — сказал Зито. — Я собираюсь изменить твою манеру одеваться и сделать из тебя настоящего мужчину». Взяв зонтик с характерной утиной головой, вырезанной на ручке, Джиганте ударил Зито по лбу и сурово добавил: «Он одевается нормально для меня».

В период с 1980 по 1987 год Джиганте неоднократно встречался с Савино, представляя его жене и любовнице. Чин возражал против того, чтобы кто-то еще в боргате получал бесплатные услуги от Савино, но он поощрял его за замену окон в доме Джиганте в Олд-Таппане и в таунхаусе его любовницы в Ист-Сайде. Познакомившись с несколькими детьми Джиганте, Савино расспросил Лысого Дома о занятиях сыновей. «Винсент не хочет, чтобы его дети участвовали в делах», — сказал Кантерино, закончив разговор.

Савино был погружен в «дела», и это могло пугать. Однажды в три часа ночи его разбудил телефонный звонок от Лысого Дома. «Спускайся сюда, немедленно», — рявкнул Кантерино. «Я не вернусь», — подумал Савино. Не понимая, какую роковую ошибку он совершил, Савино оставил жене все свои карманные деньги и драгоценности. Для него это выглядело так, будто его подставляют для мафиозного «аттракциона». Никто не должен был видеть, как он уходит из дома, и он должен был встретиться с Кантерино в пустынном квартале Гринвич-Виллидж перед рассветом; свидетелей его исчезновения не должно было быть. На Салливан-стрит Кантерино бесшумно провел Савино в заднюю часть парикмахерской возле клуба «Треугольник». Там его ждал Джиганте, держа в руках каталог мужской одежды. Указав на костюмы для бега, Чин спросил Савино: «Можешь достать мне красный, синий и зеленый?»

Внутренне вздохнув с облегчением, Савино вспомнил, как отдал Кантерино каталог почтовых товаров, сказав ему, что тот получит все, что пожелает Чин. «Это не для меня. Это для моих детей, — сказал Джиганте, передавая буклет Савино. — Можешь идти». Размышляя о событиях последних нескольких часов, Савино пришел к выводу, что поздний ночной визит к командованию был проверкой. Чин проверял его беспрекословное послушание и надежность в любой час — отличительную черту «созданного» человека.

51. Прибытие в бухту

Первой линией защиты Чина Джиганте от ФБР стало его ухищрение в виде безумия. Ему также пришла в голову странная мысль, что он может спокойно вести свои дела в преступном мире поздно ночью. Пит Савино узнал от Лысого Дома Кантерино, что их главарь был непоколебимо уверен, что агенты ФБР никогда не работают после полуночи. Джиганте был уверен, что в предрассветные часы он не попадет под наблюдение бюро.

Савино привык к поздним ночным вызовам, обычно в клуб «Треугольник». На одном из сеансов, в качестве очередной проверки его надежности, Джиганте спросил, не мог бы он «подобраться» — эвфемизм для обозначения удара — к человеку, который убил сына солдата Дженовезе. Савино отказался, потому что цель была знакома с соседями, но было бы безрассудно игнорировать просьбу Чина. Он предложил план убийства. «Возьмите его», — распорядился Джиганте. К облегчению Савино, прежде чем он успел выполнить свое задание, намеченная жертва была осуждена за преступление и заключена в тюрьму.

Несмотря на периодически возникающие напряженные моменты, Пит Савино наслаждался своими связями с Джиганте и гарантированной прибылью от фиксированных контрактов Жилищного управления. Его картельная схема работала безупречно, что позволило ему купить бордовый Rolls-Royce и Jaguar и переехать из Бэй-Риджа в Бруклине в более роскошный дом на Статен-Айленде. Его финансовое будущее было блестящим, а новая фабрика в Бруклине гудела, выполняя контракты, полученные благодаря его собственной деловой хватке и связям в мафии. Легкие деньги привлекли его внимание, и, хотя он был женат трижды, у него было множество подружек. Первые два его брака, от которых родилось пятеро детей, закончились разводом. К сорока годам некогда крепкое телосложение Савино стало раздуваться, и вместо физических упражнений и диет, когда его вес достиг почти 300 фунтов, он сделал операцию по липосакции, чтобы похудеть. Его образование (год в южном колледже) и происхождение отличали его от мафиози, с которыми он общался. Они считали его причудливым; он читал книги и журналы. Еще более странным для них было то, что он с удовольствием коллекционировал старые фильмы о Чарли Чане — сериал 1930-40-х годов о гениальном китайском сыщике.

К 1987 году Савино оставил опасный бизнес по продаже наркотиков. Он намного превзошел Бобби Фаренгу в финансовых делах преступного мира и порвал все отношения со своим ненадежным бывшим партнером. Но именно Фаренга привел ФБР к его дому. Задержанный для допроса, но не арестованный, Савино услышал мрачную весть о том, что Бобби настучал на него. Правительство обнаружило два трупа, закопанных на складе в Уильямсбурге, когда он владел зданием, а Фаренга приплел его к пяти убийствам, десяткам сделок с наркотиками и огромной афере с окнами Управления жилищного строительства.

Расследование «Окна», в которое были вовлечены лидеры семей Дженовезе, Гамбино, Коломбо и Луккезе, имело все признаки карьерного процесса для амбициозных прокуроров и агентов. Чарльз Роуз, Грегори О'Коннелл и ведущий агент по этому делу Дик Рудольф стояли у стартовых ворот многосемейного мафиозного процесса. Расследование, в центре которого находились новые владыки мафии, могло стать столь же разрушительным для Козы Ностра, каким был процесс Комиссии.

Хотя Савино был всего лишь соратником Дженовезе, он был мозгом и, скорее всего, стал бы основным свидетелем против мафии на суде. Его роль была достаточно важной, чтобы он мог напрямую контактировать с мафиози из четырех семей, и он знал статистику того, сколько денег выкачивается каждой из боргат и мошенническими профсоюзными лидерами. И был еще один захватывающий элемент в истории Савино. Мафиози, который взял его под свое крыло, часто встречался с ним и защищал его на протяжении последних семи лет, был суперосторожный Винсент Чин Джиганте.

Потребовалось лишь небольшое давление со стороны Рудольфа и прокуроров, чтобы Савино сдался и признался во всем, что знал о Джиганте и других мафиози. Сначала Роуз встретился с Савино наедине в закусочной и за чашкой кофе поставил ультиматум: «У вас есть двадцать четыре часа, чтобы согласиться сотрудничать и помочь нам, или вы отправитесь в тюрьму». На следующий вечер Савино явился на повторную встречу с Роузом и агентами в номере мотеля в Квинсе и выслушал условия, выдвинутые прокурорами и ФБР. Признания в собственных преступлениях было недостаточно, чтобы добиться мягкого приговора. Правительство могло легко осудить его за шесть убийств и многомиллионную аферу. Чтобы выстроить дело против важных мафиози, участвовавших в афере с Windows, обвинителям требовалось больше доказательств, чем показания Савино. Признанный заговорщик, спекулянт и соучастник убийств, Савино не смог бы добиться обвинительных заключений, не говоря уже о приговорах. Важные улики можно было получить, только если Савино будет работать под прикрытием. Рудольф и прокуроры хотели, чтобы он надел прослушку и тайно записывал инкриминирующие разговоры о продолжающихся махинациях на торгах с как можно большим количеством игроков, особенно с Чином Джиганте.

Это было рискованное предложение для Савино — ему грозила смерть, если кто-то обнаружит прослушку. ФБР не могло защищать его круглосуточно. Отчаянно нуждаясь в снисхождении, Пит Савино согласился на условия. В противном случае, в сорок четыре года и при ожидании как минимум двадцати лет тюрьмы, жизнь казалась ему бессмысленной.

Новости об аресте Бобби Фаренги и обнаружении тел на складе дошли до тусовки Дженовезе. Официальные обвинения против Савино не были обнародованы, и, чтобы отвести от него подозрения в том, что он находится в лапах закона, прокуроры и агенты придумали дезинформационную историю. Рудольф сообщил адвокату Савино, что хочет поговорить с Питом о двух трупах на складе. Адвокат, по словам Савино, сотрудничал с семьей Дженовезе и должен был передать информацию об интересе ФБР к Савино высшему руководству боргаты. Допрашивая Савино в офисе адвоката, Рудольф заверил его, что Пит не подозревается ни в каком преступлении. По мнению агента, ФБР интересовало только то, что Савино знал о строительстве здания в Уильямсбурге и кто имел к нему доступ. Вопросы Рудольфа рисовали Савино как невинного, пострадавшего бизнесмена и подразумевали, что у бюро есть и другие подозреваемые в убийствах. Уловка, похоже, сработала. Адвокат передал главарям Дженовезе, что Савино чист и не разгласил никакой полезной информации.

Единственная загвоздка в плане Роуза и О'Коннелла возникла из-за постоянного соперничества между двумя городскими федеральными юрисдикциями Министерства юстиции. Прокурор Южного округа Рудольф Джулиани узнал об аресте Фаренги и начал допрашивать его как потенциального свидетеля в расследовании коррупционных действий при строительстве средней школы. Опасаясь, что офис Джулиани может перехватить дело Windows и добраться до Савино, Эндрю Малони из Восточного округа устроил очередную, как он выразился, «посиделку» с Джулиани в штаб-квартире ФБР. «Руди знал, что это дело превращается в крупное дело об организованной преступности, и хотел его захватить, — утверждает О'Коннелл, присутствовавший на встрече. — Мы сказали ему, что Фаренга не хочет работать с Южным округом, и Джулиани проиграл спор».

По условиям соглашения Савино должен был признать себя виновным в участии в шести убийствах и нарушении РИКО. Он сделал это на закрытом слушании с обычной оговоркой, что максимальный срок в двадцать лет может быть сокращен в зависимости от его помощи в расследовании.

Главным куратором Савино был Дик Рудольф, коренной житель Нью-Йорка, выросший рядом с клубом семьи Гамбино «Бергин» в Квинсе и хорошо знакомый с мафиозными обычаями. Скучающий бухгалтер, жаждущий приключений, он пришел в бюро десять лет назад, в двадцать шесть лет, и большую часть времени провел в отряде Луккезе. Теперь в обязанности Рудольфа входило консультировать и направлять Савино по вопросам повседневной тактики сбора доказательств, которые могли бы быть представлены в суде. В течение почти двух лет они ежедневно обсуждали успехи Савино и опасности, которые его окружали, обычно встречаясь по ночам в нью-йоркских мотелях или за городом. «Несмотря на стресс, Пит был обаятельным и общительным человеком с прекрасным чувством юмора, — сказал Рудольф. — Если не принимать во внимание убийства и другие преступления в его прошлом, в нем была изнанка, которая делала общение с ним приятным».

Преследование под прикрытием началось в феврале 1988 года с проводки бруклинского офиса Савино в Бэй-Ридж, где иногда проводились конференции мафии по контрактам на поставку окон. Самым опасным заданием Савино было носить скрытый нательный микрофон в клубах мафии, в ресторанах, закусочных и на прогулках, не вызывая подозрений. К его удивлению, его ни разу не «кинули», не обыскали и не похлопали по плечу. Чин Джиганте был конечной целью, и техники ФБР разработали миниатюрное оборудование, которое, предположительно, могло записать голос Джиганте, даже если он шептал на ухо Савино. Савино так и не поймал его на пленку, но он записал десятки уличающих разговоров с представителями четырех семей, которые указывали на причастность Джиганте.

11 марта 1988 года, рассматривая контракт с Мангано, Савино попытался намекнуть на роль Джиганте в заговоре, сказав: «Винсент сказал, что когда придет время...». Мангано прервал его. «Не упоминай этого парня». Снова попытавшись, Савино продолжил: «Хорошо. Я не буду его упоминать. Ладно, он сказал, чтобы я пошел и выставил цену за работу». Единственный ответ, который он получил от Мангано, был «да».

Во время прогулки с Савино перед Эмпайр-стейт-билдинг Мангано вновь заявил, что должен подделать документы, чтобы скрыть махинации. «Но сделайте все по правилам, документы, все. Все законно... Держите нос по ветру, потому что мы не хотим попасть в ловушку без всякой причины».

В другой раз Савино объяснил новичку Винсенту Риккьярдо, сотруднику семьи Коломбо, получившему долю в оконной компании, азбуку процесса подтасовки предложений. «Допустим, завтра будет объявлен тендер, и мы бросим монетку. Хорошо, — сказал Савино. — Это 10 000 окон. Хорошо, вы выиграли жребий. Теперь вы получаете это, а следующее — я. Что бы это ни было».

Риккьярдо подчеркнул, что четыре семьи не позволят любой недобросовестной компании получить контракт; они организуют пикетирование стройплощадки профсоюзом, контролируемым мафией. «Мы остановим работу, — добавил он. — Все просто». Что касается подрядчика, который уклонялся от выплаты отката в размере 2 долларов за каждое окно, то у Риккьярдо было решение. «Я выброшу его из окна. Говорю вам, он все понял. Он не хочет никому платить. Говорю вам, во вторник он вылетит в окно».

На конференции, на которой присутствовали представители четырех семейств, Сонни Моррисси, сотрудник местного 580-го, который был агентом и силовиком для Луккезе, гневно заявил, что не контролируемая мафией компания из картеля выиграла контракт без разрешения. После того как Моррисси пригрозил «разбить все окна в проекте», компания отозвала свое предложение. В качестве наказания владельца семьи решили обложить его налогом в 14 долларов на все будущие контракты.

В ресторане Ruggiero's 5 июня 1989 года Савино сообщил Мангано, что Гаспайп Кассо из семьи Луккезе и Питер Готти из семьи Гамбино хотят получить больше барышей от контрактов. Наставив Савино на путь истинный, Мангано посоветовал ему помнить, что рэкет окон в первую очередь принадлежит боргате Дженовезе. «Это все наше. Никто не должен к нему прикасаться», — твердо сказал Мангано.

Это была одна из его последних личных встреч с Мангано и другими мафиози. В течение почти двух лет Савино был на тонком льду с лидерами Гамбино и Луккезе. После того как в ноябре 1987 года были найдены тела на складе, Сэмми Бык Гравано из «Гамбино» сказал Мангано, что самым мудрым решением будет убить Савино и не рисковать тем, что он может их предать. «Сэмми, — ответил Бенни Эггс, — я сам его недолюбливаю, но Чин его любит. Мы не сможем ничего сделать».

Вечно подозрительный Гаспайп Кассо, встревоженный открытиями на складе, заявил, что Савино, должно быть, «крыса», и призвал Джиганте ударить его. «Халат сказал «нет»», — признался Гаспайп Элу Д'Арко, используя свое личное уничижительное прозвище для Джиганте. (Когда в 1989 году появились новости о расследовании ФБР дела Windows, Кассо без колебаний убил потенциального свидетеля из своей семьи, подельника Сонни Моррисси, хотя профсоюзный деятель не сдался и сам находился под следствием).

Как ни парадоксально, но требования верхушки Гамбино и Луккезе отдать голову Савино могли защитить его. Считая себя верховным боссом мафии в стране, Джиганте не собирался прислушиваться к советам конкурентов, в частности презираемого им Джона Готти и Гаспайпа Кассо, относительного новичка в высшей мафиозной политике. Это было решение Чина; никто в его боргате не нашел ни одного негативного факта о Савино, а Пит выполнил все просьбы, с которыми к нему обращались. Возможно, на Джиганте повлияла и жадность. В самом начале Савино оплатил долг семьи Дженовезе в 1 миллион долларов перед Луккезе , и он стал для семьи двигателем денег. Общая сумма поддельных контрактов Жилищного управления составила более 151 миллиона долларов для четырех семей; хотя следователи не смогли назвать точную цену мошенничества, прокурор Грегори О'Коннелл посчитал, что «многомиллионные суммы» оказались в карманах гангстеров Дженовезе.

Доверие Джиганте к Савино окончательно развеялось весной 1989 года. Правоохранительные кроты Гаспайпа Кассо сообщили, что Савино действительно шпионит в пользу правительства, и Луккезе прервали с ним все контакты. Ранее Бенни Эггс Мангано пришел в ярость, узнав, что Савино не сообщил ему о встрече с делегатами от Гамбино и Коломбо. Обсуждение с другими семьями показалось Мангано двурушничеством, а предупреждение Кассо вызвало у Бенни Эггса еще большую тревогу.

Опасные сигналы подавало и ФБР. Днем 21 июня 1989 года в офисе Савино раздался зловещий телефонный звонок. Звонивший отказался представиться, но Савино узнал голос бруклинского мафиози, который сказал, что видел Савино с агентами ФБР и распространяет эту новость. Обсуждая вечером звонок с Диком Рудольфом, Савино назвал его розыгрышем и пожелал продолжить проект под прикрытием. Агент был более обеспокоен: прикрытие Савино могло быть раскрыто. «Он — дикая карта, — сказал Рудольф о таинственном абоненте. — Даже если он ничего не видел, он может разболтать всем, что вы сотрудничаете». Савино продержался двадцать месяцев в качестве старательного информатора, у прокуроров было более пятидесяти часов тайных записей разговоров, и улики против мафиози высшего эшелона из четырех семей казались весомыми. «У нас есть многое, и вы нужны нам как живой свидетель», — заявил Рудольф.

В тот вечер агенты ФБР отвезли Савино в его дом на Стейтен-Айленде, где он собрал чемодан, а затем исчез в программе защиты свидетелей. Его третья жена хотела присоединиться к нему, но решила отказаться, так как не смогла бы взять с собой маленького сына от другого брака без разрешения отца.

Принятие Пита Савино в свою исключительную паству и последующее поручительство за него после обнаружения тел на фабрике в Уильямсбурге стало вопиющей ошибкой Джиганте. Доверие Чина к Савино поставило под угрозу его самого и его ближайших лейтенантов, а также вызвало вражду со стороны других семей, которые теперь находились в глубоком затруднении. Что еще более неприятно, Савино подорвал репутацию непогрешимого Чина. Чин объявил Савино в розыск и, как ни странно, обратился за помощью к другим боргатам. Во время беседы в Маленькой Италии с Элом Д'Арко из семьи Луккезе Джимми Ида, новый консильери Дженовезе, передал ему фотографию обнаженного Савино, стоящего с другим мужчиной. «Эл, Винсу нужна от тебя услуга, — сказал Ида. — У нас есть основания полагать, что Питти Савино и его партнер находятся на Гавайях, и мы понимаем, что у тебя есть парень на Гавайях. Винс хотел бы убить этих парней».

Охраняемый двадцать четыре часа в сутки маршалами США, Савино так и не был найден мафией. Мудрецы Дженовезе пытались запугать его, угрожая по телефону его жене, предупреждая, что она и ее сын будут в опасности, если Савино даст показания. В тот день она нашла на переднем сиденье своей машины бензиновую бомбу с незажженным фитилем. Хотя официально она не была включена в систему защиты свидетелей, правительство начало обеспечивать безопасность ее и ее ребенка.

Ведущие прокуроры Роуз и О'Коннелл в течение одиннадцати месяцев оттачивали доказательства, и в мае 1990 года, основываясь в основном на показаниях Савино и его записях, Чину Джиганте и еще четырнадцати мафиози и подельникам из четырех семей были предъявлены обвинения по статье РИКО. Они обвинялись в хищении «десятков миллионов» долларов, контролируя 75% заявок на поставку окон, 151 миллион долларов из общей суммы в 191 миллион долларов по контрактам, заключенным Управлением жилищного строительства с 1978 по 1989 год. Это воровство намного превзошло центральное дело Комиссии — «Бетонный клуб». Несмотря на то, что мафия, по всей видимости, содрала многомиллионные суммы с бетонных контрактов, прокуроры смогли подтвердить лишь 1,2 миллиона долларов, собранных за четыре года в ходе этой аферы.

Джиганте был арестован в пижаме в квартире своей матери на Салливан-стрит утром 30 мая, в день оглашения обвинительного заключения. Ему велели одеться, и он надел подпоясанный черный халат, ботинки и шерстяную шапочку. Перед тем как ему застегнули наручники за спиной, он молча протянул агенту карточку с номером телефона своего брата отца Луиса Джиганте. В штаб-квартире ФБР в Нижнем Манхэттене у Джиганте сняли отпечатки пальцев и сфотографировали, и он оказался более разговорчивым. На вопрос агента о старшем брате, Паскуале, Джиганте достал карточку с информацией о том, что Пэтси мертв. «Он с Богом», — сказал Джиганте. Снимая с него отпечатки пальцев, другой агент завел светскую беседу, расспрашивая о его занятиях боксом и о том, сколько поединков он выиграл. — «Я был тяжеловесом, потом сбросил вес и стал полутяжеловесом. Это было давно, я не помню».

На предъявлении обвинения Чин был вместе со своим боссом Бенни Эггсом Мангано и капо Болди Домом Кантерино. В то утро были арестованы также консильери Коломбо Бенедетто «Бенни» Алои, капо Гамбино Питер Готти, брат Джона, и капо Луккезе Толстый Пит Чиодо. Двое главных обвиняемых, Гаспайп Кассо и Вик Амузо, лидеры Луккезе, отсутствовали, скрывшись после того, как коррумпированный следователь предупредил Кассо о предстоящих арестах. В суде, сидя в ложе присяжных вместе с другими обвиняемыми, Джиганте выглядел дезориентированным и бормотал, что хочет знать, когда начнется «свадьба». «Где невеста?» — несколько раз спросил он.

Адвокат Джиганте, Барри Слотник, утверждая, что Джиганте психически болен и не в состоянии помочь в защите, добился освобождения Чина под залог в 1 миллион долларов, внесенный его родственниками. Арест и поведение Джиганте в суде вызвали бурную реакцию бульварной прессы. Заголовки газет провозглашали его «Странным отцом» и «Доном Даффи». Предоставив заключения психиатров о том, что Джиганте невменяем, и утверждая, что он был бессвязен, адвокаты защиты выиграли свою первую юридическую стычку с обвинением. Дело Чина было отделено от процесса над другими обвиняемыми до тех пор, пока не будет вынесено решение о его вменяемости и способности помогать в защите.

Благодаря показаниям Савино и его видеозаписям, ставшим главной уликой, большинство высокопоставленных мафиози в деле Windows были признаны виновными. Бенни Мангано из «Дженовезе» и Бенни Алой из «Коломбо» были признаны виновными после шестимесячного процесса в 1991 году. Лысый Дом Кантерино умер по естественным причинам, так и не дождавшись суда. После поимки Гаспайп Кассо и Вик Амузо были приговорены к пожизненному заключению, частично основанному на обвинительном заключении «Окон». Единственным оправданным крупным мафиози стал Питер Готти, которого защищал адвокат его брата, Брюс Катлер. Разбирая характер Савино, Катлер представил его как серийного убийцу, который нажился на мошеннической схеме, которую сам же и создал, а затем пытался заманить в ловушку других, чтобы спасти свою шею. «Коррупция, грязь, заражение находятся здесь», — воскликнул Катлер в своей обычной пламенной манере, хлопнув кулаком по столу обвинения. Против Готти не было никаких «дымящихся пушек»; более того, одна запись указывала на то, что он потерял деньги на инвестициях в оконную компанию. «Я занимаюсь этим уже два года, — ворчал Готти. — Я не заработал и четверти».

Процесс по делу «Окон» дал адвокатам Чина наглядное представление о сильных и слабых сторонах правительства в деле о махинациях на торгах, когда они пытались доказать, что он был психически неполноценным. Но затягивание процесса по его делу невольно помогло обвинению расширить обвинения против Джиганте. Пока длилась сложная юридическая борьба за его компетентность, три важных мафиози перебежали на сторону обвинения, каждый из которых имел новые улики против Чина. Сэмми Гравано и Эл Д'Арко были готовы дать показания о том, что Джиганте был крестным отцом, и описать его отношения как босса с семьями Гамбино и Луккезе. Д'Арко и Фил Леонетти, отставной филадельфийский босс, должны были обвинить его в заказе шести убийств и нескольких покушениях на убийство. Оставаясь на свободе под залог в 1 миллион долларов, Джиганте вновь предстал перед судом в июне 1993 года, на этот раз в качестве единственного обвиняемого по дополнительному обвинительному заключению. Помимо рэкета Windows, ему были предъявлены более серьезные обвинения: он был боссом Дженовезе и санкционировал ряд убийств, совершенных мафией, в том числе покушение на жизнь Джона Готти, в результате которого погиб Фрэнк ДеЧикко.

В то же время группа психиатров, привлеченных защитой, диагностировала у Джиганте галлюцинации, шизофрению и слабоумие, возможно, вызванное болезнью Альцгеймера или органическим повреждением мозга, полученным во время его выступлений на ринге. На кульминационном слушании о вменяемости весной 1996 года федеральные прокуроры в Бруклине представили опровергающие заключения других психиатров о том, что Джиганте вменяем, а также показания Савино, Гравано, Д'Арко и Леонетти о том, что лидеры мафии понимали, что ненормальное поведение Чина было актом. Перебежчики сошлись во мнении, что коллеги Джиганте по «Коза Ностре» никогда бы не приняли его в качестве босса, если бы считали его нестабильным.

Федеральный судья разрешил шестилетнюю тяжбу, постановив, что Джиганте был психически здоров и мог предстать перед судом, а также что он пошел на «изощренный обман» с помощью родственников, чтобы симулировать психическое заболевание. Но впереди было еще больше задержек. Накануне открытия процесса Джиганте во второй раз перенес операцию на открытом сердце — двойное коронарное шунтирование, и суд был отложен на шесть месяцев, пока он восстанавливался. Наконец, летом 1997 года отец Луи вкатил Джиганте в зал суда в инвалидном кресле, и процесс начался. Кардиолог семьи Джиганте присутствовал ежедневно, проверяя давление и состояние своего пациента во время каждого перерыва. В течение месяца бледный Джиганте сидел за столом защиты, безучастно глядя в пространство, беззвучно шевеля губами, словно разговаривая сам с собой, или, по-видимому, дремал, пока дезертиры давали показания, а обвинение воспроизводило «жучки» и прослушки мафиози, опознававших его как босса и уличавших его в денежных махинациях и организации убийств. Голоса Джиганте не было ни на одной из записей. Но у правительства были записи и прослушки, на которых мафиози, включая Джона Готти, называли «Чина» и «Винсента» боссом. Угрозы Чина убить любого, кто упомянет его имя, не подействовали.

В конце многомесячного процесса обвинение представило своего самого драматичного свидетеля, Питера Савино, в очевидной попытке сделать убедительный финал для присяжных незадолго до начала совещания. Крепкий и неутомимый, когда десять лет назад он работал под прикрытием для правительства, Савино теперь выглядел изможденным и увядшим по сравнению со своими пятьюдесятью годами. Опираясь на инвалидное кресло, тяжело больной раком и слишком слабый, чтобы передвигаться, он давал показания по закрытому телевидению из неизвестного места. Постоянно вытирая пот со своего скелетного лица, он был единственным бывшим сотрудником, предоставившим информацию из первых рук о прямых преступных сделках с Чином. Его воспоминания о том, как Джиганте обсуждал с ним убийства и рэкетирские схемы, приковывали внимание присяжных и зрителей, когда он появлялся на семи телевизионных экранах в притихшем зале суда. Поморщившись от боли, опустив голову на грудь и неловко переместившись в кресле, Савино потребовалось несколько перерывов, чтобы привести себя в порядок. Задыхающимся голосом он умолял: «Мне нужно сделать перерыв, пожалуйста» и «Мне нужно остановиться на минутку, ребята».

Не вызвав ни одного свидетеля, адвокаты защиты рассчитывали с помощью перекрестных допросов и подведения итогов дискредитировать шестерых перебежчиков, просивших о снисхождении, и парад агентов ФБР, которые клялись, что Джиганте был очень уважаемым мафиозным владыкой. Защита настаивала на том, что ранее правительство осудило толстяка Тони Салерно за то, что он был боссом Дженовезе в то время, когда, по словам обвинения, семьей руководил Джиганте. Если ФБР ошибалось в отношении Салерно, утверждали адвокаты, то логично, что оно могло ошибаться и в отношении психически и физически слабого подсудимого Джиганте.

Анонимные присяжные (эта практика стала обычной для нью-йоркских процессов над мафией) совещались три дня. Когда присяжные вернулись и выглядели бодрее, чем когда-либо во время процесса, Джиганте закатил глаза в явном недоверии, когда старшина объявил вердикты. Он был осужден по самым серьезным пунктам: как крестный отец Дженовезе, участие в грабеже «Окон» и заговор с целью убийства Джона Готти, его брата Джина и Пита Савино. В качестве слабого утешения присяжные оправдали его или зашли в тупик по обвинению в том, что он заказал четыре бандитских убийства в Филадельфии.

Приговорив Чина к двенадцати годам вместо возможных двадцати семи и штрафу в 1,25 миллиона долларов, судья Джек Б. Вайнштейн так оценил его карьеру. «Он — тень себя прежнего, старик, которого наконец-то довели до ручки в его преклонные годы после десятилетий жестокой преступной тирании».

Судья ошибался. Тюремные стены не могли сдержать коварство старика и его «порочную преступную тиранию».

52. Последнее «ура» Чина

Заключенный в тюрьму в возрасте 69 лет, Чин Джиганте продолжал делать то, что делал десятилетиями: за решеткой он вел себя так, словно был душевнобольным, и оставался неоспоримым главарем семьи Дженовезе. Федеральным прокурорам потребовалось еще пять лет, чтобы разоблачить его истинную власть. В 2002 году ему снова предъявили обвинение в том, что он руководил своей боргатой из тюрьмы. Его также обвинили в препятствовании правосудию, когда он притворялся невменяемым, что отсрочило предыдущий суд на семь лет.

На этот раз в качестве соответчика выступил его сын Эндрю, богатый менеджер по контейнерным перевозкам, который был назван курьером, передававшим мафиози в Нью-Йорке указания отца относительно важных политических решений. В обвинительном заключении утверждалось, что Эндрю, хотя и не был человеком с большой буквы, являлся «ключевой фигурой в семье Дженовезе» и «влиятельным лицом на набережной Нью-Йорка и Нью-Джерси».

Привезенный из федеральной тюрьмы в Форт-Уорте, штат Техас, для предъявления обвинения в Бруклине, Чин вновь принял растерянную позу. «Я не понимаю, о чем вы говорите», — пробормотал он, когда судья спросил, обсуждал ли он обвинения со своим адвокатом и как он хочет признать свою вину.

Пятнадцать месяцев спустя, в апреле 2003 года, Джиганте чудесным образом исцелился от повреждений мозга/сумасшествия/сенситивности/деменции/болезни Альцгеймера/шизофрении. В первый день суда он был ясен, оживлен и сделал потрясающее признание: чтобы избежать дальнейшего преследования, он признался, что в течение трех десятилетий обманывал нескольких психиатров, оценивавших его психическую состоятельность. В обмен на его признание и признание вины в препятствовании правосудию правительство сняло с него обвинение в рэкете, согласно которому он продолжал управлять преступной семьей из тюрьмы. Потенциальный тюремный срок в двадцать лет был сокращен до трех лет и трех лет испытательного срока под надзором.

Пойдя по стопам отца, сорокашестилетний Эндрю, выглядевший как хорошо одетый руководитель, согласился на сделку, признав себя виновным в рэкете и вымогательстве 90 000 долларов у судоходной компании. Его приговорили к двум годам лишения свободы, что резко ниже возможного двадцатилетнего срока, если бы его признали виновным по всем пунктам, и обязали выплатить 2 миллиона долларов штрафа.

Если он выживет, самая ранняя надежда Чина на свободу появится в 2012 году, когда ему будет восемьдесят четыре года.

Очевидно, что отец и сын оценили и взвесили вес доказательств, которые были бы выдвинуты против них, если бы они рискнули предстать перед судом. Как и Джона Готти с его сыном, Чина и Эндрю снимали на видео в тюрьме, а их телефонные разговоры записывались. Прокуроры были готовы подтвердить, что Чин использовал кодовые слова и ручные сигналы для передачи сообщений Эндрю в батальоны Дженовезе.

Надежный свидетель с долгой памятью, 79-летний мафиози с набережной и известный наемный убийца Джордж Бароун, был готов дать показания об участии Чина и Эндрю в вымогательствах в портах Нью-Джерси и Майами. Бароун отказался от своей мафиозной преданности омерте после того, как ему предъявили обвинение в рэкете на набережной и выяснили, что он попал в список киллеров Чина из-за денежного спора с Эндрю.

Другой запланированный свидетель обвинения, Майкл «Куки» Д'Урсо, соратник Дженовезе, после ареста по обвинению в убийстве передумал. Используя записывающее устройство, спрятанное в часах «Ролекс», Д'Урсо в течение двух лет записывал разговоры гангстеров Дженовезе о том, что Чин контролирует семью из своей камеры и использует своего сына в качестве посредника.

«Не позволяйте никому говорить вам, что мы мертвы, — говорит на записи капо Алан «Лысый» Лонго. «Мы не мертвы, потому что Вито [Дженовезе] больше нет. Винсент есть». Солдат Паскуале Фальцетти рассказывал Д'Урсо о своих незаконных предприятиях на воде вместе с Эндрю Джиганте. «Что бы ни говорил парень Эндрю, это исходит от него, — сказал Фальцетти, потрогав подбородок. — Кто будет оспаривать это?»

Признание Джиганте виновным было крайне унизительным для психиатров, которые диагностировали необратимость его психической дезинтеграции. Доктор Луис Д'Адамо, главный психиатр Чина на протяжении семнадцати лет, в письменном заявлении в суд охарактеризовал его как «страдающего шизофренией». Шизофрения — это заболевание психики, проявляющееся бредом, галлюцинациями, расстройством мышления и тем, что мы называем негативными симптомами». Во время суда над Джиганте в 1997 году доктор Уилфред Г. ван Горп, директор отделения нейропсихологии Медицинской школы Колумбийского университета, заявил, что пациент страдает «деменцией от умеренной до тяжелой степени, которая отражает значительную дисфункцию центральной нервной системы». В 2003 году, после того как Джиганте признался в своей шараде, доктор ван Горп пришел к выводу, что он может быть как психически больным, так и фальшивомонетчиком. «Парень на пленках [в тюрьме] — не тот, кого я обследовал».

(Суд над Джиганте и изучение его медицинской документации раскрыли еще один способ, который он использовал для обмана правительства. Для мафиози его масштаба это могло бы быть кормом для цыплят, но Джиганте и его родственники использовали психиатрический диагноз для получения 900 долларов в месяц выплат по инвалидности по линии социального обеспечения для Чина с 1990 года до его заключения в тюрьму в 1997 году — вероятно, это были самые легкие деньги, которые Чин когда-либо получал).

Признание вины, как у обычного преступника, было беспрецедентной капитуляцией для выдающегося дона Козы Ностра. Чин нарушил традицию, признав свою вину и договорившись о сделке. Независимо от последствий приговора, крестные отцы не сдавались и не искали поблажек у прокуроров. Такие действия вредили моральному духу мафии. Джон Готти, Кармине Персико, Дакс Коралло и даже главарь Тони Салерно остались при своем мнении. Для прокуроров и следователей мотив Джиганте был очевиден: он помогал своему сыну Эндрю и другим родственникам, которые были скомпрометированы из-за него. Сделка с правительством избавила Эндрю от длительного тюремного заключения за рэкет, хотя и разрушила самодовольную позицию Чина о том, что он оградил своих детей от связи с мафией. Он втянул Эндрю в гнусный бизнес, сделал его богатым благодаря мускулам мафии и использовал его как проводника для сохранения контроля над боргатой.

Еще одно лицемерие, распространенное Джиганте, заключалось в том, что он изолировал и исключил свою ближайшую семью из дел Козы Ностра. В 2002 году прокурор Дэниел Дорски, добиваясь разрешения суда изучить медицинскую карту Джиганте, указал, что его близкие родственники намеренно вводили психиатров в заблуждение относительно его психического состояния. В соглашении о признании вины оговаривалось, что любой родственник, помогавший Джиганте в обмане, не будет привлечен к ответственности за воспрепятствование правосудию. Иммунизация его жены, любовницы, детей и брата отца Луиса от обвинений была уступкой, которую Джиганте вырвал у правительства.

Чин на собственном опыте убедился, что закончилась эпоха, когда толерантные тюремные власти позволяли мафиозным боссам исключительные вольности, а мафиози управляли целыми отделениями пенитенциарных учреждений. Строгая охрана и тщательный электронный контроль за посетителями пресекали попытки Джона Готти и Кармине Персико диктовать политику Гамбино и Коломбо издалека и использовать родственников в качестве посланников. Их попытки сохранить видимость контроля привели к тому, что их сыновья оказались в тюрьме. Чин управлял своей семьей с помощью дистанционного управления в течение пяти лет, прежде чем правительство настигло и его, и Эндрю.

Стремительное падение благосостояния семьи Дженовезе началось с единственной ошибки Джиганте в оценке характера и лояльности преступников. Во время своего правления он ослабил бдительность по отношению к одному новичку — Питеру Савино. После того как на старом складе Савино были найдены два трупа, Чин проигнорировал предупреждения других мафиози и позволил Савино продолжить привычную семейную деятельность, хотя раньше не стеснялся выпороть любого, кто мог представлять для него опасность. «Пит был абсолютно краеугольным камнем для осуждения Чина; до него практически не на чем было основываться», — отметил Дик Рудольф из ФБР.

Грегори О'Коннелл, прокурор по делу Windows, также считает, что Савино непреднамеренно привел в движение упадок семьи Дженовезе. Поначалу О'Коннел считал Савино «богатым, избалованным ребенком, привыкшим получать все, что он хотел, и отчаянно пытавшимся избежать тюрьмы». Его презрение сменилось восхищением мужеством, проявленным Савино. «Нужно было обладать немалым мужеством, чтобы каждый день выходить на улицу с проводом и встречаться с мудрецами, которые занимались тем, что убивали информаторов, совершивших малейшую ошибку и выдавших себя».

Буквально со смертного одра Савино завершил свою работу на благо правительства. Испытывая непрекращающуюся боль от рака в последней стадии, он дал показания в качестве главного свидетеля против Джиганте на процессе 1997 года и умер через шесть недель в возрасте пятидесяти пяти лет.

Когда Чин был осужден в первый раз по обвинению в РИКО, дела у Дженовезе в целом шли неплохо. Имея более трехсот человек, они были самой крупной боргатой в стране, а четырнадцать ее бригад процветали почти так же хорошо, как и в предыдущие десятилетия. Для аналитиков правоохранительных органов она оставалась самой неприступной преступной семьей страны. Пять лет спустя долгое правление Джиганте закончилось удручающим провалом, отчасти потому, что его самые старые и способные лейтенанты больше не могли помочь на воле. Бенни Эггс Мангано сидел в тюрьме, Лысый Дом Кантерино и брат Чина Ральф были мертвы, другой брат и капо, Марио, отбывал срок за уклонение от уплаты налогов, а Тихий Дом Чирилло, вероятный кандидат на роль исполняющего обязанности босса Дженовезе, был временно нетрудоспособен из-за сердечного приступа.

Отсутствие Чина и его опытных командиров способствовало проникновению в семью и его второму осуждению. В две команды проникли Майкл Куки Д'Урсо, подельник, ставший информатором, чтобы избежать обвинения в заговоре с целью убийства, и детектив под прикрытием, известный как «Большой Фрэнки». В результате собранных доказательств в 2001 и 2002 годах были осуждены и признали себя виновными шесть капо и более семидесяти бойцов, подражателей и подельников. Их преступная деятельность охватывала большую часть Восточного побережья от Маленькой Италии до набережной Майами. Аресты проводились за широкий спектр привычных мафиозных специализаций: трудовой рэкет, вымогательство у предпринимателей, ростовщичество, незаконные азартные игры, бандитские казни и ограбления, включая сорванную попытку похитить от 2 до 6 миллионов долларов из кредитного союза сотрудников газеты The New York Times. Рэкет в двух других значимых оплотах семьи — частных ассоциациях по сбору мусора и Фултонском рыбном рынке — был в значительной степени разрушен благодаря расследованию, проведенному прокуратурой Манхэттена, и давно назревшим регулятивным мерам со стороны мэрии.

Заключение Джиганте в тюрьму в 1997 году стало прорывом в борьбе правоохранительных органов с семьей Дженовезе. Без пристального надзора Чина «Боргата» погрузилась в пучину, из которой пытается выбраться.

После приговора, вынесенного в 2003 году, вернувшись в исправительное учреждение с больничной палатой на случай, если ему понадобится лечение кардиологического заболевания, Джиганте перестал быть «безумным» крестным отцом. Больше не нужно было бессвязно лепетать и пусто смотреть в пространство. Ему оставалось только приспособиться, вести себя рационально и как можно лучше провести оставшиеся дни в тюрьмах Юга и Среднего Запада, самых далеких от Нью-Йорка. Как умник и как крестный отец, он избегал ночных заведений и шикарных ресторанов, никогда не брал нормального отпуска и ограничивал свои передвижения в радиусе пятидесяти миль от родного дома в Гринвич-Виллидж. «Трудно понять, какое удовольствие он получал от того, что был главой мафии», — заметил Рональд Голдсток, бывший директор оперативной группы по борьбе с организованной преступностью штата Нью-Йорк, анализируя устремления Джиганте. — Единственным удовольствием для него была чистая власть».

В тюрьме постаревший Джиганте по-прежнему демонстрировал задиристость и властную ауру крестного отца мафии. На вопрос охранника Кристофера Секстона, не беспокоят ли его другие заключенные, Чин ответил: «Никто меня не трогает».

53. Никакого волшебства: судебная бухгалтерия

Среди агентов ФБР Джек Стабинг был известен своим упорством. «Он не зацикливается на трудном деле и не теряет из-за него сон, — восхищенно заметил его коллега Пэт Маршалл. — Он скорее похож на сторожевого пса; если он вгрызается в расследование, то не отпускает его, пока не добьется результата».

Но в 1998 году Стабинг был почти готов признать, что оказался в тупике в поисках решения своей главной задачи: разработки плана нападения на преступную семью Бонанно. Квадратноплечий мужчина среднего роста, выросший в пригороде Нью-Йорка, Стабинг как никто другой в ФБР знал об истории и современном составе «боргаты Бонанно». Проработав несколько лет клерком в бюро, в 1984 году он стал агентом. Три года спустя он начал заниматься исключительно расследованиями деятельности Бонанно и в итоге получил повышение, став командиром небольшого отряда, которому было поручено уничтожить эту мафиозную группировку.

Офис Стабинга на двадцать втором этаже в Нижнем Манхэттене был тихим убежищем для обдумывания стратегии «отряда С-10» — сокращение от Бюро для подразделения уголовных расследований номер десять. Комната без окон была предназначена для проведения проверок подозреваемых и свидетелей на детекторе лжи; толстые стены обеспечивали Стабингу изоляцию от посторонних звуков и отвлекающих факторов. В одиночестве, грызя зубочистку при приглушенном свете, слушая Бетховена, Копленда и Прокофьева на своем CD-плеере — привычки, которые помогали 45-летнему агенту организовать свои мысли, — он проводил дни, изучая файлы разведки и отчеты агентов. Его оценка была безрадостной: результаты работы отряда в последнее время были мизерными.

С самого рождения американской Козы Ностра семья Бонанно была неотъемлемой частью ДНК мафии. Ее корни и имя восходят к 1931 году, к окончанию кастелламмарской войны, когда Джо Бонанно был провозглашен боссом. Три десятилетия правления Бонанно (которого бульварные писаки пренебрежительно называли «Джо Бананас») процветали, пока его попытка стать Боссом Боссов, убив других маститых донов, не дала сбой. В 1966 году Комиссия вынудила его досрочно уйти в отставку, создав неспокойное и запутанное междуцарствие более чем на десять лет. Командная структура Боргаты была настолько мутной, что аналитики правоохранительных органов не могли определить состав семейной иерархии. ФБР и высшие разведывательные органы Департамента полиции Нью-Йорка ошибочно полагали, что один из главарей Бонанно, Кармине Лило Галанте, заполнял вакуум в качестве босса в течение нескольких лет, пока не был застрелен в 1979 году. Они сильно заблуждались относительно его статуса и власти. Он никогда не был крестным отцом и был казнен в схватке с настоящим боссом, Филипом «Расти» Растелли.

Наблюдатели за мафией вскоре убедились, что убийство Галанте не смогло разрешить междоусобную борьбу Бонанно за господство. Вместо спокойствия смерть Галанте вызвала вспышку насилия, которая усугубилась после поразительного разоблачения в 1981 году. Агент ФБР Джозеф Пистоне под псевдонимом «Донни Браско» внедрился в банду Бонанно. Первый агент, которому удалось проникнуть в мафию, Пистоне за шесть лет собрал бесценную информацию о внутренней структуре семьи и улики, на основании которых были осуждены десятки Бонанно и связанных с ними мафиози во Флориде и Милуоки. Блестящий подвиг Пистоне привел в ярость представителей других семей. Хотя никто из крупных нью-йоркских мафиози сразу же не угодил в тюрьму, они почувствовали опасность из-за хаоса в клане Бонанно. В результате семью выгнали из Комиссии и ограничили в сотрудничестве с другими мафиози и подельниками.

К 1988 году сотрудники ФБР так мало думали о возможностях и угасающей силе Бонанно, что прекратили деятельность Отряда Бонанно как отдельной структуры, объединив его с Отрядом Коломбо в одно подразделение. Обоснованием послужило то, что после дела Комиссии и других расследований обе семьи были настолько измотаны уголовными приговорами и ослаблены междоусобицей, что оказались без руля и без сил. В то время в центре внимания ФБР находились три самые крупные и грозные группировки Козы Ностра — банды Гамбино, Дженовезе и Луккезе.

«Бонанно не были в центре нашего внимания, — вспоминает Стабинг. — Над ними смеялись даже мудрецы из других семей. Их считали шуткой. Никто не воспринимал их как серьезную угрозу».

Переходы в 1990-х годах высокопоставленных звезд из других семей способствовали тому, что бюро стало считать Бонанно незначительной планетой во вселенной мафии. Сэмми Гравано и другие знаменитости-перебежчики имели мало информации о Бонанно, потому что семья оказалась вне русла мафии, была исключена из Комиссии и исключена из прибыльных консорциумов в строительной сфере и в других видах рэкета.

Когда в 1995 году Стабинг стал начальником отдела Бонанно — Коломбо, он почувствовал, что ситуация изменилась в пользу Бонанно. По его наблюдениям, которые он вел в качестве агента, он подозревал, что боргата процветает и что ее исключение из совместных проектов с другими семьями фактически оградило ее от пристального внимания и обвинительных заключений. Он был убежден, что Бонанно прокладывают эксклюзивный и оригинальный путь и не были скомпрометированы потоком предателей из других семей, чьи наводки и судебные показания уничтожали конкурирующие боргаты.

Благодаря лоббированию Стабинга Бюро после восьмилетнего перерыва в 1996 году восстановило «Отряд Бонанно» как самостоятельное подразделение. Стабинг стал его первым командиром. Но два года слежки, работы и поиска улик, которые вели около десяти агентов отряда, не смогли найти уязвимое место в здании Бонанно. Обычные методы, которые подрывали другие семьи, — электронное подслушивание и попытки привлечь информаторов и сговорчивых свидетелей — оказались непродуктивными. Стабинг не мог назвать ни одного ценного доносчика, ни одного развивающегося дела против крупной шишки или главного капо Бонанно.

«Мы использовали все традиционные методы, которые были эффективны в борьбе с ЛКН, но на этот раз они не сработали, — говорит Стабинг. — Я огляделся в поисках новой идеи, и она пришла постепенно. Это не был внезапный мозговой штурм, и в этом не было ничего магического».

Следственная тактика, которую он выбрал, ранее не применялась против семьи нью-йоркских мафиози. Стабинг решил прибегнуть к нестандартному поиску бумажных следов — «судебной бухгалтерии» — с конечной целью поймать под прицел правительства мафиози, который, как он знал, был ответственен за возрождение семьи Бонанно. Главной целью отряда был новый титан мафии по имени Джозеф Чарльз Массино.

54. «Ты хорошо поработал, Луи».

На протяжении тридцати лет все агенты и прокуроры, которые встречались с Джо Массино, были поражены его обезоруживающей вежливостью и фотографической памятью. В отличие от многих мафиози, он никогда не огрызался на представителей закона; когда его арестовывали, допрашивали или отдавали под суд, Массино был мягок, невозмутим и часто весел. Его память на детали была потрясающей. Спустя годы после того, как агенты допросили его, он вспомнил их имена и даже номера машин без опознавательных знаков, на которых они его преследовали. Однажды он вежливо извинился перед агентом за то, что ускользнул от него во время слежки. Адвокат, представлявший интересы Массино, был поражен его пониманием сложных юридических вопросов и тем, что он вспомнил множество моментов, обсуждавшихся неделями ранее. Где бы он ни появлялся в преступном и высшем мире, он вызывал уважение.

Массино вырос и прожил большую часть своей жизни в явно немодном районе Маспет, где живут представители рабочего класса, — кусочке Квинса, где преобладают одно- и двухквартирные дома, полуразрушенные фабрики, склады, забитые автострады и обилие кладбищ. Он родился в 1943 году и был вторым из трех сыновей итало-американской пары второго поколения. Его мать заботилась о мальчиках, а отец зарабатывал на жизнь торговлей фруктами. Джо доучился до второго класса в средней школе имени Гровера Кливленда и вскоре попал в поле зрения полиции в Квинсе и Бруклине как задира-новичок. Через друга-подростка, который был племянником Филипа Расти Растелли, Джо связался с дядей, капо Бонанно, который жил и базировался в Маспете. Под руководством Растелли, которого он ласково называл «Унк», Массино постепенно продвигался по службе и зарабатывал. К двадцати годам Массино попал в досье нью-йоркского полицейского управления и ФБР как универсальный угонщик грузовиков, букмекер и ростовщик. Он проводил игры с числами и ростовщические сделки из фургона с закусками, припаркованного на строительных площадках и автобазах. В этих фургонах, известных как «тараканьи вагоны», продавались сэндвичи, горячие блюда, выпечка и прохладительные напитки, но они также служили прикрытием для незаконных азартных игр и ростовщических операций Массино.

Ростом в пять футов девять дюймов, вес Массино превысил 250 фунтов, когда ему было уже за тридцать. «Он ел слишком много собственных сэндвичей и пончиков, и его вес увеличился», — говорит Патрик Ф. Колган, один из первых агентов ФБР, выследивших мафиози. Прикрепленный к отделу по борьбе с угонами, Колган узнал, что Массино был сделан и протеже Растелли. К середине 1970-х годов агенты оценили его как «шкворня» угонщиков в Нью-Йорке, специализирующегося на перевозках спиртного и молотого кофе. «Когда это произошло, мы поняли, что это, скорее всего, Джоуи», — отмечает Колган.

В 1970-х годах угонщики, еженедельно совершавшие пять-шесть крупных дорожных ограблений в нью-йоркском регионе, были головной болью бюро. Команда воров Массино считалась одной из лучших. На основании информации, полученной от информаторов, Колган подозревал, что Массино, как минимум, унес пленку Kodak на 2 миллиона долларов, груз одежды на 500 тысяч долларов, направлявшийся в универмаг Saks Fifth Avenue, и запас кофе на 100 тысяч долларов. Большинство грабителей предпочитали блокировать грузовик, запрыгивать на подножку и тыкать водителю в лицо пистолетом. Массино предпочитал более упорядоченный метод: заранее оговоренные «сдачи» со стороны водителей. «Некоторые водители увлекались шилом, и единственным способом заплатить виг было согласиться на кражу», — объясняет Колган.

Ключом к успеху Массино была его способность находить «точку падения» — скрытую стоянку или склад, где можно было выгрузить украденные товары до того, как о преступлении станет известно. Массино платил членам бригады от 1 500 до 2 000 долларов за то, что они раздевали украденный груз и грузили его в небольшие грузовики и фургоны для доставки на забор и заранее оговоренным клиентам. Ему, разумеется, доставались сливки прибыли от награбленного.

Агенты ФБР приписывали Массино наличие «крючков» — связей — на свободных складах и участках, особенно в промышленных районах Маспета, а также исключительные контакты с скупщиками, которые брали целые грузы горячих товаров. Известный в братстве угонщиков и в ФБР как «Толстяк Джоуи», он часто выступал в роли посредника, организуя за определенную плату подвозы и подборы для других воров. Его организация превратилась в криминальный центр по сбору и продаже самых разнообразных товаров. Через порталы Массино проходили лобстеры, креветки, кондиционеры, телевизоры и спиртное.

Благодаря своему опыту Массино подружился с другим молодым угонщиком своей эпохи, Джоном Готти из группировки Гамбино. Они стали соседями, когда Массино вместе с женой и тремя дочерьми переехал в Говард-Бич. Колган говорит, что Массино часто помогал Готти. «Джоуи обладал двумя ценными качествами: он умел спрятать груз на обменном пункте и мог предоставить то, что не так-то просто достать, — одного скупщика, который снимет груз с ваших рук».

Хотя отдел ФБР по борьбе с угонами выслеживал Массино, его было трудно загнать в угол. Агенты думали, что заперли его на складе, заваленном крадеными товарами, но когда они врывались внутрь через парадную дверь, он исчезал через задний выход. В другой раз агенты обнаружили, что команда Массино прятала украденные дорогие мужские костюмы на складе в районе Корона в Квинсе и переправляла их на веревке в галантерейную лавку через дорогу, когда покупатели появлялись на распродаже по сниженным ценам. «Он был наглым и многое сходило ему с рук, — признает агент Джордж Ханна. — Он был умен, его боялись, и никто его не выдал».

Пэт Колган думал, что поймал скользкого Массино в клетку после одной переделки в 1975 году. Оставшись один за рулем, агент заметил, как угнанный грузовик с грузом одежды выезжает с парковки у закусочной в Маспете. Когда Колган попытался проследить за ним, ему на несколько минут преградил путь автомобиль, который затем помчался за грузовиком. Продолжая преследование, Колган увидел, как помешавший ему водитель остановил грузовик, вскочил на подножку, вернулся в свою машину и помчался прочь. Узнав в Массино водителя, который подрезал его на парковке, Колган подумал: «Джоуи, должно быть, сказал водителю грузовика бросить его и попытаться скрыться».

В полумиле от закусочной Колган догнал водителя угнанного грузовика, убегавшего пешком. «Не двигайся, а то я тебя разнесу», — приказал Колган своему пленнику, в котором он узнал Рэя Вина, 350-килограммового «силовика» шести футов ростом, работавшего на Массино. «Уин такой большой, что я не могу надеть на него наручники, и через минуту Джоуи возвращается на своей машине и спрашивает: «Что происходит?» — «Стой на месте, у меня для тебя плохие новости, Джоуи, ты арестован».

Видя, что Колган остался без подкрепления, Массино поспешил вернуться в машину, крикнув: «Мне нужно в туалет», и уехал.

Два дня спустя в компании адвоката Массино сдался, чтобы предстать перед судом вместе с Уином за кражу из межштатного груза. Уин был осужден и отсидел в тюрьме меньше года. Это было первое обвинение Массино в уголовном преступлении, и, не давая показаний, он полагался на вступительные и заключительные аргументы своего адвоката о том, что он невинно остановил машину, чтобы узнать, не попал ли Уин, случайный знакомый, которого он знал по соседству, в беду. Стратегия сработала, и присяжные оправдали его.

Хотя показания Колгана не помогли осудить Массино, арест Уина принес дивиденды три года спустя. Оказавшись перед угрозой длительного срока за другое ограбление, Уин обратился к Колгану за помощью и стал осведомителем под прикрытием в обмен на то, чтобы избежать тюремного срока. В течение нескольких лет Уин, который не был итальянцем и не был сделан, доносил на мафиози, но не решался выдать Массино. «Рэй был монстром, психом, не боялся ничего, — утверждает Колган. — Но он до смерти боялся Джоуи, и на то были веские причины. Массино казался очень общительным; он мог уговорить собаку выйти из вагона с мясом, только потом убивал ее».

Убийство Кармине Лило Галанте стало для Массино важным строительным материалом, и, судя по всему, он был одним из главных участников убийства амбициозного гангстера Бонанно. Где-то в начале 1970-х годов Филипп Расти Растелли, полагая, что он новый босс Бонанно, ввел Массино в боргату, когда Галанте еще сидел в тюрьме по обвинению в торговле наркотиками. К 1979 году ситуация изменилась: Галанте, освобожденный условно-досрочно, пытался захватить контроль над боргатой, а Растелли сидел за решеткой по обвинению в вымогательстве.

Верный Растелли, Массино навещал его в федеральной тюрьме в Льюисбурге, штат Пенсильвания, и служил главным посланником его сил в Нью-Йорке. Узнав о поездках Массино, Галанте вызвал его на разборку и приказал прекратить быть связным Растелли. Отказавшись, Массино сказал Галанте: «Он мне как дядя. Он вырастил меня, крестил [в преступной семье]. Я не могу его бросить». Рассказав об этом разговоре своему ближайшему соратнику, шурину Сальваторе Витале, Массино признался, что боялся, что вулканический Галанте может выпороть его за связь с Растелли.

Прежде чем Массино успел пострадать, он передал просьбу Растелли своим войскам и Комиссии о заключении контракта с Галанте. Комиссия согласилась, и 12 июля 1979 года Массино был размещен возле бруклинского ресторана в Бушвике, вероятно, в качестве запасного стрелка или в аварийной машине, чтобы блокировать любые проезжающие полицейские подразделения. В частном внутреннем дворике итало-американского ресторана «Джо и Мэри» группа киллеров ликвидировала Галанте как угрозу для Растелли и Массино.

На момент гибели Галанте Массино якобы был опытным специалистом по убийствам в мафии. Спустя десятилетия прокуроры узнали, что он участвовал как минимум в двух предыдущих убийствах. На самом деле Пол Кастеллано, босс Гамбино и главный член Комиссии в 1979 году, якобы был обязан Массино за одну «работу». Согласно судебным документам, благодаря партнерству с Гамбино, Массино вместе с Джоном Готти был нанят для убийства и расчленения Вито Борелли, бойфренда дочери Кастеллано. Очевидным мотивом убийства было тщеславие. Властный главарь Гамбино пришел в ярость, услышав, что Борелли пренебрежительно отозвался о его внешности, сказав, что он похож на Фрэнка Пердью, торговца птицей, чье лицо было хорошо известно как телевизионный рекламный агент его продукции. Пердью однажды обратился к Кастеллано как к мафиози за помощью, чтобы его куры попали в нью-йоркские супермаркеты.

Второй предполагаемой жертвой Массино в середине 1970-х годов стал Джозеф «До До» Пастор, контрабандист сигарет и ростовщик, которому Массино задолжал 9 000 долларов. Погасив долг, Массино, как говорят, всадил две пули в голову Пасторе и выбросил тело в мусорный контейнер.

Казнь Галанте стала важным перекрестком в карьере Массино. В ходе последовавшей за этим реорганизации его кандидат в гангстеры Расти Растелли с благословения Комиссии стал официальным боссом Бонанно, и одним из первых его шагов было повышение Массино до капо. Вынужденный управлять на расстоянии из тюремной камеры, новый крестный отец формально назначил исполняющим обязанности босса более старого капо, Сальваторе «Салли Фрукт» Ферруджиа. Но для опытных солдат Бонанно было очевидно, что Массино — главный военачальник, единственный мудрец, имеющий прямую связь с Растелли, и единственный, с кем он регулярно общался в Льюисбурге. Агент Джо Пистоне, все еще маскирующийся под похитителя драгоценностей Донни Браско, хотя и не принимал непосредственного участия в деятельности Массино, догадался о его возросшем статусе из разговоров с хорошо осведомленными завсегдатаями Бонанно, которые доверяли ему, — солдатом Бенджамином «Левшой» Руджеро и капо Домиником «Сонни Блэком» Наполитано. «Лефти и Сонни классифицируют его [Массино] как одного из главных капо, главных людей в семье», — докладывал агент своему начальству в ФБР.

Из разведывательных отчетов Пистоне бюро почувствовало, что на буйную семью Бонанно надвигается новая буря, несмотря на воцарение Растелли и указ Комиссии «без кровопролития», адресованный враждующим кликам. Полная история мафиозной кровавой бойни и центральной роли в ней Массино была окончательно раскрыта спустя два десятилетия благодаря показаниям очевидцев и допросам перебежчиков, проведенным ФБР.

К началу 1981 года группировки сформировались в результате возобновившихся трений по поводу руководящих постов и сохранения Растелли в качестве отсутствующего командира. Два совещания на высшем уровне между спорящими капо не смогли разрешить разногласия. На этих конференциях, известных как «встречи администрации», кодекс чести мафии запрещал участникам иметь при себе оружие. Комиссия технически предупредила разделившиеся стороны, чтобы они избегали насилия как вредного для бизнеса Козы Ностра в целом и решали свои проблемы самостоятельно. Но в коварном мафиозном мире три нью-йоркские семьи тайно стояли за фаворитами. Преданных Растелли поддерживали семьи Гамбино и Коломбо, а Дженовезе подстрекали к мятежу своих главных кандидатов: Альфонс «Сонни Ред» Инделикате, Филипп «Фил Лаки» Джакконе и Доминик «Биг Трин» Тринчера — три капитана-перебежчика, которые хотели получить большую долю добычи и власти в боргате.

Весной 1981 года солдат Коломбо Кармине «Тутти» Францезе, друг Массино, принес ему тревожные новости: его противники — три капо — «загружаются», тайно вооружаясь для схватки. За советом Массино обратился к союзникам по Комиссии — Полу Кастеллано, боссу Гамбино, и Кармине Персико, крестному отцу Коломбо. Они сказали мне: «Ты должен защищаться. Делай то, что должен, — сказал Массино Салу Витале, своему шурину и советчику. — Они пытаются ограбить семью Растелли».

Истолковав слова «защищайся» как разрешение комиссии уничтожить трех капо, пока они не уничтожили группировку Растелли, Массино разработал план упреждающего нападения. Опередив своих врагов, он привлек на свою сторону голоса избирателей — меркантильных сицилийцев-зипов, чтобы те присоединились к нему и таким образом разделили с ним ожидаемые трофеи новой и победоносной иерархии. Сицилийцы приняли предложение и согласились ввезти стрелков из своего монреальского крыла, которые должны были быть непризнанными в Нью-Йорке, а затем быстро вернуться в Канаду, чтобы устроить засаду на трех намеченных капо.

Разрабатывая планы тройного убийства, Сонни Блэк Наполитано, главный заговорщик и убежденный сторонник Растелли, хотел подправить репутацию Козы Ностра одного из своих соратников — Донни Браско, задействовав его в расправах. «Я хочу исправить Донни и хочу, чтобы он играл важную роль», — предложил Сонни Массино и Витале, неосознанно расхваливая агента ФБР, работающего под прикрытием. Массино тут же наложил вето на это предложение. Он предусмотрительно посоветовал членам своей команды держаться подальше от Браско, запретив им даже сидеть с ним за одним столом на свадьбах и светских раутах. «Он может быть плохим», — сказал подозрительный Массино.

Чтобы заманить трех капитанов в тупиковую ловушку, Массино устроил третью посиделку в администрации, предположительно на нейтральной территории — во внеурочном клубе, которым управляют Гамбино. (Аниелло Деллакроче, младший босс Гамбино, очевидно, был осведомлен о ловушке и разрешил команде Джона Готти оказать помощь). На встречу были приглашены два капо Бонанно, Джозеф «Джо Байонна» Зикарелли и Николас «Ники Боец» ДиСтефано, что должно было развеять подозрения в том, что она может быть подстроена. Встреча была намеренно назначена на вечер вторника, чтобы укрепить алиби Массино и его приспешников. Вторники были праздничным временем для ужинов и ночных карточных игр в клубе и тусовке Массино в Маспете; большое собрание там в ночь запланированных убийств можно было бы потом объяснить как обычную вечеринку, если бы это вызвало подозрения полиции.

Поздно вечером 5 мая 1981 года в клубе собралось более дюжины бойцов и подражателей из банд, возглавляемых Массино и Сонни Блэком Наполитано. Большинство из них не знали о предстоящей повестке дня. Важный зип, известный как «Джордж из Канады», появился вместе с членами своей банды из Монреаля. Это был Герландо Сциаскиа, капо и крупный наркодилер, который отобрал киллеров из своей команды для ночной работы. «Поехали», — услышал Витале голос Массино после шепотного разговора с Сциаскиа. У Джорджа была одна оговорка: он не хотел использовать неитальянского помощника Массино в качестве наблюдателя за возможным вмешательством полиции. Его звали Дуэйн Лейзенхаймер, ему тогда было двадцать четыре года, и в команде Массино он был известен как «Голди» за свою густую копну светлых волос. Выросший в Маспете, Голди прибился к Массино еще подростком. Под руководством Массино он стал членом труппы Джо по угонам, ценным «рулевым», ловко ускользающим от слежки правоохранительных органов, непревзойденным автоугонщиком и специалистом в области чоп-шопа.

Хотя голубоглазый Голди не имел сицилийских или итальянских генов, Массино заверил Сциаскию: «Он хороший парень. Не волнуйтесь за него». Главные действующие лица — Массино, Сциаскиа, Наполитано, Витале и Голди — отправились на встречу в трех машинах и фургоне. Массино, которого его команда превозносила как виртуоза электроники, снабдил Голди и других участников радиосканером, устройством для прослушивания радиодиапазонов полиции и ФБР, а также рациями для предупреждения о приближении полицейских машин или подозрительно выглядящих автомобилей к месту встречи мафии. Когда они направились к своим машинам, Голди услышал, как Массино заявил: «Давайте, поехали. Мы разберемся с этим раз и навсегда».

Было 5:40 пополудни, когда мафиози отъехали от клуба в Маспете. В этот самый момент Винсент Саваделл, агент ФБР, в одиночестве сидел в своей машине и вел плановое наблюдение за улицей возле клуба. Весь предыдущий час он кружил по району, записывая номера машин, припаркованных возле клуба, — монотонная работа, направленная на выявление подельников и сообщников и определение их домашних и рабочих адресов. Заметив, что Массино уезжает на бордовом «Бьюике» с несколькими мужчинами в качестве пассажиров, Саваделл запомнил номерной знак. Он последовал за «Бьюиком», но быстро потерял его и другие машины из каравана Массино на близлежащей скоростной трассе Лонг-Айленд.

Несмотря на то что Саваделл находился в «Олдсмобиле» без опознавательных знаков, Массино обнаружил его и передал по рации описание «плохой машины» — код, обозначающий хвост правоохранительных органов и сигнал уклоняться от погони. Тщетная попытка Саваделла преследовать Массино станет единственным наблюдением ФБР за ним в ту насыщенную событиями ночь.

Место встречи мафиози находилось в Бруклине; «встреча администрации» должна была состояться в зале общественного питания, который Гамбино переоборудовали в нелегальный бар и игорное казино. Он находился в коммерческом районе Бенсонхерст на 13-й авеню рядом с 67-й улицей. В обязанности Голди входило парковаться примерно в двух кварталах от места проведения конференции и с помощью рации предупреждать Массино и остальных о возможных неприятностях на улице: полицейских патрулях, подозрительно выглядящих машинах или оппозиционных гангстерах поблизости. Сонни Блэк и четверо его подручных припарковались в красном фургоне напротив входа в клуб Гамбино.

Внутри, на первом этаже двухэтажного здания, Сциаскиа и Массино давали последние указания примерно десяти мужчинам, собравшимся вокруг них. Четверо из них были назначены стрелками, вооруженными обрезным ружьем, пистолетами и пистолетом-пулеметом. Трое были канадскими зипами: Вито Риццуто, Эмануэль Рагузо и гангстер, которого Витале и Массино знали только по прозвищу «старик».

Бывший десантник, Витале получил пистолет «томми», потому что Массино считал, что он научился обращаться с ним во время службы в армии. Проверяя оружие, Витале, который никогда не владел автоматом или скорострельным пистолетом, случайно выпустил пять патронов в стену. «Я не хочу, чтобы пули разлетались по всей площади», — напутствовал его Массино, добавив, что он не должен пользоваться пистолетом без крайней необходимости.

Поскольку нейтральные капо, Джо Байонн и Майк Бэттлер, не были предполагаемыми жертвами на мирном собрании, стрелкам выдали лыжные маски, чтобы двое посторонних не смогли их опознать. Стрелкам было приказано спрятаться в большом шкафу для одежды, выглядывать и появляться только по сигналу Сциаскиа: он проводил рукой по волосам. Убийства отменялись, если не появлялся Сонни Ред Инделикато. Он был самым страшным и воинственным капо оппозиции, и для того, чтобы план Массино удался, его нужно было устранить.

Накануне вечером, 4 мая 1981 года, в нескольких кварталах от зала общественного питания трио капо диссидентов собралось в баре Бенсонхерста, принадлежащем Фрэнку Лино, солдату Бонанно, для проведения напряженного стратегического совещания. Лино был в команде, возглавляемой сыном Инделикато, Энтони Бруно, которого два года назад повысили до капитана в награду за то, что он ударил Кармине Галанте. Как и предупреждал Массино, мятежники запаслись тяжелым оружием и спрятали арсенал в баре Лино. Между собой три капитана договорились соблюдать правила Козы Ностра и на следующую ночную встречу с группой Массино отправиться без оружия. Лино было приказано сопровождать их, также без оружия. Капо подчеркнули Лино, что если они не вернутся с «мирной» конференции, Бруно Инделикато было поручено использовать хранящееся в баре огнестрельное оружие для расправы над сторонниками Растелли.

Около девяти часов вечера 5 мая три капо и Лино вместе отправились на разборки. Перед выходом Альфонс Инделикато высказал свои опасения мрачным советом: «Если начнется стрельба, каждый останется сам за себя».

Когда четверо мужчин подъехали к входу в клуб, Голди сидел в своей машине для наблюдения, а Сонни Блэк Наполитано и его боевики находились в фургоне. «Они здесь. Сейчас они войдут», — услышал Голди по рации сообщение кого-то из фургона. В клубе раздался звонок во входную дверь, и Витале, заглянув в щель в шкафу, увидел, как туда вошли Сонни Ред Инделикато, Фил Лаки Джакконе, Большой Трин Тринчера и Фрэнк Лино. Четверо мужчин в шкафу надели лыжные маски. Вито Риццуто с пистолетом в руке выскочил наружу с криком: «Это ограбление. Все к стене». За ним выскочили трое других стрелков. По плану Риццуто и Рагузо должны были уничтожить предполагаемых жертв, по возможности выстроив их у стены. Витале и четвертый стрелок, «старик», должны были прикрывать входную дверь и стрелять по всем, кто попытается убежать.

Хотя Витале не нажал на курок своего пистолета-пулемета, раздалось крещендо выстрелов. Застыв от страха, Фрэнки Лино увидел, как люди в капюшонах вбегают в переполненную комнату, и наблюдал, как Массино, державший Сонни Реда за руку, наносит ему удары «каким-то предметом». Витале был уверен, что видел, как Массино ударил другого капо, Фила Джакконе. Прежде чем Витале успел занять свой пост, чтобы предотвратить побег через парадную дверь, испуганный Лино, придя в себя, перемахнул через упавшее тело Большого Трина Тринчера и бросился в эту дверь. Обернувшись, Витале увидел, как Джордж из Канады Сциаскиа склонился над распростертым Сонни Редом и всадил ему пулю в голову. Едва закончился шквал, Витале вдруг обнаружил, что остался один на один с Массино и тремя мертвецами. Все остальные — их товарищи по заговору и два нейтральных капо — скрылись через заднюю дверь, о существовании которой ни Витале, ни Массино не знали. Глядя на Массино и осматривая забрызганный кровью пол, Витале показалось, что Джо беззвучно говорит ему: «Бардак. Куда все подевались?»

Сицилийские союзники Массино ушли, не сказав ни слова, унеся с собой одного из своих, Санто Джордано, который был случайно ранен в спину во время перестрелки. В ту ночь «зипы» заплатили 500 долларов услужливому врачу, чтобы тот прооперировал Джордано, не сообщив о ранении в полицию, как того требует закон. (В результате ранения Джордано остался параплегиком и позже погиб в авиакатастрофе).

Сделав дело, Массино вызвал из фургона Сонни Блэка Наполитано и его солдат. Назначенные в качестве запасных стрелков, они по неосторожности не поставили снаружи стрелка, чтобы заблокировать входную дверь, и позволили Лино скрыться по темным улицам. Теперь их задачей было навести порядок на месте преступления и «упаковать» тела для вывоза. Используя малярный холст и веревку, люди Наполитано завернули мертвых капо и обшарили багровый пол, чтобы убрать следы расправы.

Вернувшись в одиночку в клуб Массино в Маспете, Сэл Витале был встречен объятиями и поцелуями других членов команды, которые и без особых указаний знали, что свершился потрясающий подвиг. Вместе с Джеймсом «Большим Луи» Тартальоне, еще одним соратником Массино, Витале поехал обратно, чтобы помочь убрать трупы и улики. Тартальоне собрал более дюжины ружейных и пистолетных гильз, разбросанных по полу. Свернутые в брезент тела были погружены в красный фургон Сонни Блэка. Было уже за полночь, улица была пустынна, а машины Витале и Голди стояли на двух перекрестках, чтобы затормозить и не дать ни одному проезжающему мимо автомобилисту увидеть происходящее. Тартальоне поехал на фургоне в Говард-Бич, за ним в машине ехали Массино, Витале и Голди. На одной из боковых улиц их ждали трое мужчин, в которых Витале узнал брата Джона Готти — Джина, толстяка Энжа Руджеро, собутыльника Джона, и Джона Карнеглиа, свирепого амбала из команды Готти. Витале не было нужды расспрашивать Массино о присутствии Гамбино. Он понял, что они были помощниками в убийствах и пытались сделать так, чтобы останки трех капо никогда не были найдены.

Передав фургон людям Готти в Говард-Бич, Тартальоне благоразумно отказался от расспросов о том, куда его увезли. Следующую встречу с Массино он провел несколько недель спустя. Массино вскользь упомянул о его помощи в ночь убийства. «Ты хорошо поработал, Луи».

55. «Хорошая работа, Сэл».

Убийцы оставили один свободный конец.

Фрэнк Лино, солдат, в ужасе сбежавший во время бойни, знал, что произошло; он мог опознать Массино и его сообщников; он мог навести сына Сонни Реда, Бруно Инделикато, на след двойника и убийцы его отца и двух союзников. И снова Массино использовал свои связи с Гамбино, чтобы решить проблему. Эдди Лино, двоюродный брат Фрэнка и солдат Гамбино, сопровождал Фрэнка на встречи, где Массино и другие лидеры Бонанно уверяли его, что его жизни ничего не угрожает и что он не был намеченной жертвой. «Не волнуйся, тебя не убьют», — обещал Массино.

Лино получил бонус: он был назначен исполняющим обязанности капо в команде Бруно Инделикато с обещанием Массино: «Все кончено»; дополнительных жертв не будет. Ему было поручено распространить оправдание тройного убийства, данное триумфаторами, как защитную меру на благо всей семьи, которая обеспечит мир. (Опасаясь мести со стороны одурманенного кокаином Бруно Инделикато, который однажды набрался смелости и прикончил Кармине Галанте, легионы Массино и Сонни Блэка в течение месяца охотились за его головой. Затем Комиссия дала Бруно «добро», вернув его в ряды, но понизив до солдата в его старой команде под командованием Фрэнка Лино в качестве капо).

На следующий день после убийств Массино решил затаиться, чтобы избежать возможного полицейского расследования или мести со стороны Бруно, местонахождение которого было неизвестно. Он отправился в Атлантик-Сити, но его отдых на пляже и в казино был прерван из-за экстренной операции по удалению аппендицита. Шурин Сэл Витале был отправлен утешать и охранять его в больнице, а также сопровождать пациента обратно в Нью-Йорк.

Через 19 дней после казни на мирном собрании тело Альфонса Инделикато было найдено в неглубокой могиле на пустыре на границе Озон-парка и Восточного Нью-Йорка. На его запястье были часы Cartier стоимостью 2000 долларов — очевидный признак того, что он не был жертвой ограбления. Это место находилось менее чем в миле от Говард-Бич, где бойцы Гамбино завладели фургоном, в котором находились трупы трех жертв. (Тела Филипа Джакконе и Доминика Тринчера также были выброшены в том же большом грязном поле, но их останки были найдены двадцать три года спустя, в 2004 году, только после наводки ФБР).

Сонни Блэк Наполитано, чьи всклокоченные темные волосы послужили причиной его прозвища, обменялся словами с Массино из-за погребения Инделикато. Массино отвечал за уничтожение всех следов тел, и Наполитано упрекнул его за испорченное погребение, которое послужило доказательством убийства для следователей. Два месяца спустя исчез Сонни Блэк, и властям стало ясно, что и он должен был получить высшую меру наказания от мафии. В день его исчезновения хмурый Наполитано оставил свое кольцо с бриллиантом на мизинце, пачку наличных и ключи от квартиры Чарли, бармену в Motion Lounge, тусовке своей команды в неблагополучном бруклинском районе Гринпойнт. «Я иду на встречу и не знаю, вернусь ли», — серьезно сказал Наполитано.

У судьбы Наполитано было готовое объяснение. Тем летом 1981 года в семье Бонанно произошло землетрясение, когда агент Пистоне появился после шестилетней работы под прикрытием под именем Донни Браско и сообщил, что Сонни Блэк принял его в свою команду и планирует спонсировать его вступление в семью. В результате легкомыслия Наполитано должны были последовать обвинительные заключения.

Прежде чем о беспрецедентном проникновении Пистоне стало известно общественности, однажды утром на рассвете Наполитано посетили три агента ФБР в его квартире в Грин-Пойнте, расположенной над Motion Lounge. Уверенное в том, что жизнь Наполитано будет потеряна, как только боссы мафии узнают о подвигах Пистоне, бюро как можно раньше сообщило ему, что его обманули. Дуглас Фенкл, агент, которого Наполитано знал по предыдущим операциям, предложил Наполитано свой номер телефона на случай, если он захочет, чтобы бюро защитило его. «Вы лучше других знаете, что я не могу этого сделать», — ответил Наполитано, отвергнув предложение о перебежках. Чтобы доказать, что Пистоне был настоящим агентом и не пытался обманом склонить Наполитано к сотрудничеству, Фенкл показал ему фотографию улыбающегося Пистоне с ним самим и тремя другими агентами.

«Он был стойким парнем, — заметил Фенкл. — Ему больше всех досталось, потому что он привел в семью агента, но он не собирался сотрудничать, даже чтобы спасти свою жизнь».

Год спустя в лесисто-болотистой местности на западе Стейтен-Айленда был найден мешок с телом, в котором находился скелет Наполитано. Его опознали в основном по зубной карте и украшениям, которые, как подтвердили родственники, принадлежали ему. Полное описание смерти Наполитано было собрано воедино в 2004 году, спустя двадцать три года после того, как пуля мафиози разорвалась в его мозгу. Свидетели утверждали, что именно давний союзник Сонни Блэка, Джо Массино, санкционировал заключение контракта. Для этого удара Массино проверил лояльность Фрэнка Лино, нового исполняющего обязанности капо, который едва избежал расстрела вместе с тремя капо-отступниками.

Крепкий бандит, Лино показал свою силу и непокорность полиции, когда ему было двадцать пять лет. Пойманный в 1962 году за помощь в бегстве человека, который застрелил двух детективов в Бруклине, он держал язык за зубами, несмотря на жестокие избиения, которым его подвергали полицейские в течение четырех дней. Ему сломали ногу и руку, а от постоянных ударов по голове он стал постоянно моргать. Наконец, в прямую кишку ему воткнули ручку метлы — тот же метод пыток, который вызвал скандал в 1997 году, когда полицейские содомировали гаитянского иммигранта в одном из бруклинских участков. Еще не будучи мафиози, Лино неукоснительно соблюдал кодекс омерты.

Массино приказал Лино найти безопасное место и обеспечить киллеров для устранения Сонни Блэка. В ночь на 17 августа 1981 года Лино забрал Наполитано и Стефано «Стиви Биф» Канноне, в то время консильери семьи, в ресторане Hamilton House в Бэй-Ридж, Бруклин, и отвез их через мост Верразано-Нарроуз на Статен-Айленд для очередной предполагаемой встречи администрации. Кэнноне, очевидно, не знавший о настоящей цели поездки, был взят с собой, чтобы его присутствие убаюкало Сонни Блэка и заставило его быть настороже.

В доме, расположенном в районе Элтингвилл, где живут синие воротнички, троих мужчин встретил у дверей солдат Фрэнк Коппа, который сказал им, что конференция будет проходить в подвале. Когда Наполитано спустился, Коппа придержал Кэнноне, захлопнув дверь в подвал, что послужило сигналом для Лино столкнуть Наполитано с лестницы. Двое убийц ждали у подножия лестницы. Первый выстрел Роберта Лино-старшего, двоюродного брата Фрэнка, очевидно, промахнулся или задел Наполитано, и пистолет заклинило. Растянувшись на коленях, Наполитано поднял голову и сказал: «Ударьте меня еще раз, и сделайте это хорошо».

Второй зачинщик, Рональд «Человек-обезьяна» Филокомо, выпустил несколько патронов 38-го калибра, чтобы прикончить Сонни Блэка. Местом убийства стал дом родителей Филокомо. Несмотря на свои заслуги перед семьей, Филокомо, получивший свое прозвище за то, что держал обезьяну в качестве домашнего животного, был автоматически лишен права на вступление в ряды «людей-обезьян» из-за правила Козы Ностра: он когда-то работал в правоохранительных органах в качестве тюремного охранника. За рулем был Витале, а Массино и Джордж из Канады Сциаскиа следовали за машиной Лино в фургоне пекарни. Они ждали у дома на Стейтен-Айленде в качестве запасных стрелков на случай, если Наполитано удастся выбраться из подвала живым.

Лино выделил отдельный отряд для вывоза и захоронения тела Сонни Блэка. Закончив ночную работу, Массино и Витале вернулись к себе домой, а Лино и Коппа, близкие друзья с детства, поехали на итальянский уличный фестиваль в Бруклине, чтобы развеяться. Из-за темноты гробовщики-любители Лино не смогли найти могилу, приготовленную для Наполитано. Опасаясь быть обнаруженными с трупом в машине, похоронщики поспешили поместить убитого капо в быстро вырытую яму, которую обнаружили через год.

Наполитано был убит, чтобы внушить мафиози Бонанно необходимость постоянной бдительности и предупредить их о наказании за то, что они попались на удочку тайных агентов. «Я должен был оставить Сонни расписку за Донни Браско», — сказал Массино Витале. В лексиконе Массино «квитанция» означала взбучку. Массино заявил, что даже если его когда-нибудь признают виновным в убийстве трех капо, он все равно получит удовлетворение от осознания того, что прикончил Наполитано в отместку за промах, опозоривший и поставивший под угрозу всю семью.

Также в поле зрения Массино попал Бенджамин «Левша» Руджеро, умник из команды Наполитано, который «снюхался» с агентом Пистоне и позволил агенту «войти в историю» с ним как с сообщником. Непростительные грехи Руджеро заключались в том, что он взял Пистоне под свое крыло, познакомил его с лидерами семьи и поручился за него как за надежного подражателя и потенциального крупного добытчика. «Заработок», который Пистоне передал, чтобы заманить Руджеро и Наполитано, на самом деле был предоставлен ФБР, накладным для операции под прикрытием.

Через три дня после последней поездки Сонни Блэка ФБР через прослушку узнало, что киллеры, работающие на Массино, вызвали Руджеро в бар «Холидей», захудалый притон на Мэдисон-стрит в Нижнем Манхэттене, в двух шагах от квартиры Левши в комплексе Knickerbocker Village. «Они собирались его прикончить, — говорит Пэт Маршалл, агент, стоявший неподалеку от бара. — Это было заведение, где люди входили через парадную дверь, а выходили через заднюю».

Спеша увести Руджеро с улиц, как только он покинул свою квартиру, машина, в которой находился агент, руководивший арестом, столкнулась с автобусом. Когда Руджеро направился в оружейный магазин Массино, другой агент, Луис Вернаццо, который вел тайное наблюдение за Руджеро, получил экстренный вызов по радио, чтобы перехватить гангстера до того, как он доберется до бара. Руджеро вздрогнул от испуга, когда Вернаццо, мускулистый мужчина с итальянскими чертами лица, внезапно выскочил из кадиллака с дробовиком. Левша подумал, что его сейчас прикончат и все для него кончено, пока не услышал успокаивающие слова: «ФБР. Стоять!» — вспоминал Вернаццо, обращаясь к коллегам-агентам. Внезапный арест Руджеро по обвинению в рэкете и хранении оружия, вероятно, спас ему жизнь в тот день.

Другим мафиози, оказавшимся под угрозой, был вспыльчивый солдат Энтони Мирра, первый член Бонанно, использовавший Пистоне в качестве сообщника. Громадный, шестифутовый, весом 240 фунтов, Мирра был устрашающим мастером по выбиванию денег и «человеком с ножом», который решал споры, «втыкая» в оппонента. Не будучи дураком, Мирра исчез из своих привычных мест, как только до него дошли новости о двуличии Пистоне, осознав, что он находится в списке правительства для предъявления обвинения. Но еще более опасной была уверенность в том, что высшие чины Бонанно хотят его смерти как еще одного наглядного урока того, что случается с мафиози, которые позволяют ФБР проникнуть в боргату, а также потому, что он может превратиться в голубя ФБР, чтобы получить снисхождение.

Часто меняя место жительства, Мирра поддерживал связь только с одним другим мудрецом из Бонанно, своим кузеном Джозефом Д'Амико. Старший на двадцать восемь лет, Тони Мирра тренировал Джоуи Д'Амико и помог ему стать членом мафии в двадцать два года, тем самым выделив его как одного из самых молодых членов мафии. Новость о том, что он может быть принят в мафию, пришла в один прекрасный день, когда ему неожиданно позвонили и приказали: «Одевайся». Покорный Джоуи старался подражать мафиозному стилю и манере поведения Тони, воспринимая его скорее как мудрого дядю, чем как кузена.

18 февраля 1982 года Мирра позвонила Д'Амико и договорилась встретиться с ним в квартире подруги в Нижнем Манхэттене, где он укрывался перед тем, как отправиться на вечер отдыха. Пятидесятичетырехлетний Тони встретил Джоуи медвежьими объятиями в квартире на Харрисон-стрит, недалеко от реки Гудзон. Д'Амико понял, что его вечно подозрительный кузен досматривает его на предмет наличия оружия. Через несколько минут кузены вошли в «Вольво» Мирры, стоявший в гараже здания. Когда Тони остановил машину, чтобы воспользоваться ключом, открывающим выездные ворота, Джоуи со стороны пассажира достал пистолет, который он искусно спрятал, и несколько раз выстрелил Мирре в голову.

Снаружи в машине для побега ждали двоюродный дядя Джоуи, Альфред «Эл Уокер» Эмбаррато (мафиози из Бонанно и давний рэкетир газеты New York Post) и Ричард Кантарелла, также двоюродный брат Д'Амико и Мирры. Позже, осматривая тело Мирры, полиция обнаружила большую пачку наличных, которыми он пользовался в бегах — 6 779 долларов, спрятанных в одном из его ботинок.

Д'Амико считал убийство семейным делом. Он получил контракт от Эмбаррато — человека, которого он называл «дядя Эл» — который также был дядей Мирры и Кантареллы. Получив от дяди Эла пистолет 38-го калибра, Д'Амико сообщил, что заказ поступил непосредственно от Джо Массино. Его нужно было выполнить, несмотря на то что Д'Амико восхищался и любил Мирру. Дядя Эл был вознагражден за организацию трудного убийства своего племянника повышением до капитана.

Несколько лет спустя Массино остановил Д'Амико, чтобы обсудить предстоящее принятие в семью его двоюродного брата Ричи Кантареллы. Похвалив Кантареллу, Д'Амико упомянул о его участии в убийстве Мирры. Тема бандитского убийства была случайно затронута Массино во время общения с гостями на свадебном приеме его дочери Аделины.

Убийства и беспорядки в боргате быстро привели Массино к первостепенному посту заместителя заключенного Растелли и «уличного босса» семьи. Вместе с ростом значимости Массино его внимание переключилось с организации угонов и захватов на более благородное искусство трудового рэкета — степень доктора философии для крупных мафиози. Тем временем он продолжал заниматься своими проверенными и прибыльными делами: азартными играми и ростовщичеством. Агент Джордж Ханна, преследовавший Массино в 1980-х годах, обнаружил, что угоны как желанный вид деятельности Бонанно затмевают более простые и прибыльные преступления, особенно наркотики. Угон становился все более опасным, и информатор сообщил в ФБР, что краденые пленки на сумму 2 миллиона долларов принесли команде Массино жалкие 60 тысяч долларов.

Штаб-квартира Массино осталась в Маспете. Именно там он и его жена Джозефина открыли магазинчик J&J (Joe and Josephine) Deli, где готовили сэндвичи и деликатесы для тренеров тараканов — предположительно законный бизнес, который оправдывал комфортный образ жизни Массино. Агентов больше интересовала прилегающая к деликатесам витрина, поочередно обозначенная в документах на недвижимость как J&S (Joe and Sal) Cake и MVP Trucking, которая служила Массино залом для криминальных разборок. Инициалы MVP обозначали Массино, его шурина Сала Витале и соратника Бонанно Кармине Пелузо, неофициального шеф-повара клуба. Среди знатоков Бонанно заведение на одной из боковых улиц называлось «Клуб на Ржавой улице» в честь близлежащей главной магистрали. Джо и Сэл проводили там карточные игры с высокими ставками, обычно «Континенталь», версию джин-рамми с четырьмя колодами и «дикими» джокерами. «Дом» получал 10% от выигрыша.

Сальваторе Энтони Витале по прозвищу «Симпатичный Сэл» был аколитом Массино с детства. Романтика привела Массино в семью Витале. Продавая рождественские елки на соседском тротуаре, Джо познакомился и заигрывал с Джозефиной, старшей сестрой Витале, затем встречался и вскоре женился на ней, пока оба были в подростковом возрасте. Будучи на четыре года старше Витале, Массино выполнял роль старшего брата, научив его плавать, когда ему было двенадцать, и, что более важно, научив выживать на суровых улицах Бушвика, где жили Витале, и в соседних районах Квинса, таких как Маспет.

Окончив среднюю школу имени Гровера Кливленда, Витале полгода учился в муниципальном колледже, а затем два года служил в армии. После увольнения с почетом он устроился на легальную работу в качестве сотрудника исправительного учреждения в Квинсе, в государственном реабилитационном учреждении для обвиняемых, осужденных за мелкие правонарушения, связанные с наркотиками. Скучая, он уволился через год, чтобы работать на Массино, управляя тренером по тараканам, с помощью которого он брал номера с коэффициентом 500 к 1, продавая при этом закуски. В свободное время, без ведома Джо, Витале с двумя приятелями совершал мелкие кражи, в основном взламывая фабрики. Столкнувшись со своим шурином, Массино предложил неотразимую сделку: «Фил Растелли передал мне, что ты занимаешься подсчетом очков. Если ты их делаешь, то делай их со мной». Двадцатичетырехлетний парень с гордостью «пошел на рекорд» под его началом. К середине 1970-х Джо обучил Витале тонкостям экономики мафии, задействовав его в поджогах страховых компаний, букмекерстве, угонах, ростовщичестве и отмывании денег.

Витале восхищался тем, как ловко его наставник избегает ареста. «Он в курсе всего, что происходит вокруг. Вы никогда не застанете его спящим. Он следит за всем», — говорил он другим подражателям.

Младший преступник прошел с Массино все испытания на благонадежность, даже пособничал ему в убийстве ростовщика и контрабандиста сигарет Джозефа До Пасторе в июле 1976 года. Признавшись, что застрелил Пасторе на кухне квартиры над J&J Deli, Массино попросил Сэла вытереть кровь. Через день после убийства Витале использовал ведро, щетку для ковров и бутылку Lysol для уборки кухни, удалив пятна даже в холодильнике.

К концу 1970-х годов Витале, гораздо более худой и следящий за своей талией, чем его шурин, превратился в ближайшее доверенное лицо и «альтер эго» Массино. Демонстрируя братьям по мафии свою взаимную привязанность к Салу, Джо оказал ему честь, став шафером на его свадьбе.

«Они были неразлучны, — говорит Пэт Колган, агент, который в течение десяти лет отслеживал обоих мафиози. — Джо был его наставником в ростовщичестве, угонах, во всем. Но на самом деле Сэл был для него просто помощником. Если бы не Джо, Сэл продавал бы кофе с заднего сиденья грузовика».

Признаки того, что Джо стал фактическим лидером боргаты, пока Растелли находился в тюрьме, были очевидны для Витале. Он видел, как Массино отдавал дань уважения, когда другие капо и старейшины Бонанно приезжали в J&S Cake, чтобы побеседовать с ним. Оценив события — исчезновение и явные убийства четырех капо Бонанно, а также большие собрания в J&S, — ФБР решило, что сейчас самое подходящее время для прослушки клуба, чтобы узнать, что замышляют иерархи Бонанно.

Но подслушивающим техникам бюро помешала сложная «трехуровневая» система защиты, установленная Массино в его оплоте — большой витрине магазина с двумя почерневшими окнами и кирпичными боковыми стенами с бревенчатыми узорами. «Это место было укреплено, — говорит Колган с профессиональным восхищением. — У него были лучшие замки, первоклассная система сигнализации, и мы знали, что если вы попадете внутрь, то у вас будет тридцать секунд, чтобы воспользоваться другим ключом, а затем нужно будет ввести код, чтобы отключить сигнализацию».

Кроме того, Массино навел справки о жителях района и торговцах, пригласив их стать сторожами-любителями, чтобы они предупреждали его, если агенты или детективы будут бродить вокруг, когда клуб будет закрыт. Колган догадывался о неортодоксальном методе проникновения во внутреннее святилище Массино. Он знал, что мафиози доверяет уборку клуба по утрам одному из местных жителей. У смотрителя была связка ключей, а кодовые номера для отключения сигнализации были записаны на клочке бумаги в его бумажнике, который он каждый раз доставал перед входом. Закончив работу в J&S, уборщик провел большую часть дня в ближайшей таверне. Устраиваясь поудобнее, он всегда клал связку ключей и бумажник на барную стойку. Агент провел некоторое время в таверне, болтая с мужчиной и запоминая вид связки ключей и бумажника, лежащего на барной стойке. Однажды, когда уборщица ушла в мужской туалет, агент передал связку ключей и бумажник другому агенту в баре, заменив их похожими по виду предметами. В соседнем номере мотеля слесарь продублировал ключи, чтобы отпереть входную дверь. Как и предполагалось, код для отключения сигнализации был записан на листе бумаги, сложенном в бумажнике.

Примерно через час после похищения связки ключей ее и бумажник снова поменяли местами в баре, и подвыпивший уборщик так и не заметил обмена. Вскоре после этого, в три часа ночи, агенты специального отдела ФБР были внутри J&S, устанавливая мини-микрофон. Но на этот раз рейдеры бюро оказались в проигрыше. В течение двух дней «жучок» работал, не уловив ни одного уличающего разговора, а затем внезапно вся система передачи данных замолчала. Техники предположили, что люди Массино вырвали оборудование.

Сэл Витале обманул ФБР, применив примитивный метод обнаружения жучков. Включив полицейский радиосканер, он регулярно заставлял помощника стоять в дальнем углу клуба, громко разговаривать и шуметь, иногда спускать воду в туалете. Однажды сканер уловил голоса и звук смыва унитаза, доносящиеся из комнаты. Отследив звуки до подвесного потолка над главным карточным столом, Витале демонтировал микрофон и передатчик ФБР, вмонтированные в потолок.

Сканеры были лишь одним из аспектов защиты Массино от подслушивания. Все члены его команды были строго предупреждены, что никогда не должны обсуждать дела в клубе. Тем не менее он установил еще один резервный барьер. Каждые две недели техник Томми Компьютер, хорошо известный крупным мафиози, привлекался для электронной проверки J&S на наличие подслушивающих устройств правоохранительных органов.

Джеймс Каллстром, экономный начальник отдела спецопераций ФБР, хотел вернуть дорогостоящее современное оборудование. Он приказал Колгану достать его. «Я не позволю им забрать наше оборудование, — сказал Каллстром. — Это собственность правительства. Верните его». Ища возможность проникнуть в клуб, Колган «рысью» проскочил за парнем и вошел через запертую дверь. Парень обернулся: «Ты кто такой, мать твою?» — и бросился на меня. Я уворачиваюсь, укладываю его, и все остальные парни направляются ко мне, когда раздается голос: «Всем успокоиться. Это всего лишь Пэт».

На помощь агенту пришел Джо Массино. Успокоив кружащих вокруг Колгана скрэпперов, Массино с ликованием догадался о цели визита, объяснив в манере «кошки-мышки»: «Мы нашли его в первый же день. Почему вы просто не позвонили, я бы вам его привез». Взяв микрофон и два передатчика, похожих на кирпичи, Массино предложил агенту пиво. «Как вы его нашли?» — спросил Колган. — «У нас есть свои способы», — ответил тот со смехом.

56. Горацио Элджер из мафии

Как и ожидалось, проникновение агента Пистоне привело к предъявлению обвинений более чем пятидесяти мафиози и их сообщникам в семье Бонанно и в других боргатах во Флориде и Милуоки. Первыми в ноябре 1981 года топор упал на пятерых бойцов из старой команды Сонни Блэка Наполитано, которым были предъявлены обвинения в сговоре с целью убийства трех капо и в различных видах рэкета. (Сонни Блэк был назван главным обвиняемым в этом деле, но его исчезновение не прояснилось до тех пор, пока его тело не было опознано в 1982 году). Через четыре месяца после того, как были арестованы члены команды Сонни Блэка, Массино узнал, что его самого скоро арестуют по аналогичным обвинениям в заговоре с целью убийства и рэкете. «Мне сообщили, что готовится обвинительный акт», — шепнул он Витале в марте 1982 года. Не раскрывая источника своей информации, Массино не собирался предстать перед судом одновременно с другими обвиняемыми. В тот же день он собирался скрыться. Его план заключался в том, чтобы переждать первый раунд судебных разбирательств — этот гамбит часто используют лидеры мафии, чтобы оценить доказательства обвинения и разработать более жесткую защиту. «У меня больше шансов победить в одиночку», — сказал он Витале.

Хэмптон, популярный летний курорт на востоке Лонг-Айленда, стал его первым выбором для укрытия. Хотя была поздняя зима и межсезонье, Массино встречал знакомых, и через две недели он обратился к Дуэйну Голди Лейзенхаймеру с просьбой найти ему более безопасное убежище.

Голди с радостью согласился помочь человеку, которого он называл «шефом», и был благодарен за образование, полученное им на рабочем месте под руководством Массино. Увлекшись автомобилями, Голди год проучился в Бруклинской автомобильной школе, где готовили механиков, а потом бросил ее и использовал свои знания, чтобы угонять машины, а не ремонтировать их. В шестнадцать лет он зарабатывал около 2 000 долларов в неделю, «разгоняя» до пятнадцати машин по заказам на конкретные модели из чоп-шопа, который затем занимался каннибализмом и продавал ценные детали. Работая в чопшопе, он еженедельно получал еще 300 долларов, постигая искусство разборки горячих машин. Поручившись за Голди, как за «стойкого парня», владелец мастерской познакомил его с Массино, и в восемнадцать лет белокурый подросток присоединился к банде Джо, занимавшейся угонами. В первоначальные обязанности Голди входило выгружать краденые товары из грузовиков и доставлять их на небольших грузовиках и фургонах к заборам и услужливым торговцам.

Демонстрируя, что главарь мафии может быть работодателем с равными возможностями, Массино отвел Голди в сторону для уроков выживания в ремесле, хотя тот не был итальянцем по происхождению. Он запретил молодому преступнику угонять машины или продавать наркотики в их районе Маспет, потому что это принесет ненужный «жар» от закона в клуб J&S и к его угонам. Голди также посоветовали не угонять машины вблизи других притонов мафии в Квинсе, особенно того, который использовал Джон Готти. «Если эти парни поймают тебя, ты окажешься в багажнике», — предупредил Массино.

Массино настаивает на постоянной бдительности. «Следи за зеркалами», — предупреждал он о слежке за машинами правоохранительных органов. Голди видел вблизи, как бдительность Массино пресекала попытки заманить его в ловушку, и даже противостоял ФБР, шпионя за агентами до того, как они успевали навести на него след. Будучи всегда начеку, он заметил, что агенты используют стоянку закусочной в Маспете, чтобы менять машины без опознавательных знаков, когда оказываются поблизости. Таким образом, скрытно наблюдая за стоянкой, люди Массино узнавали марки и номера машин бюро и могли определить, что в районе орудуют законники.

Вскоре Голди стал признанным соратником в команде Массино. Массино восхищался его умением отмахиваться от хвостов и часто использовал его в качестве шофера для поездок по городу и визитов к «старику», боссу Филу Растелли, в тюрьмы на севере штата Нью-Йорк и в Пенсильвании.

Участие Голди в убийстве трех капо укрепило доверие Массино к нему, и весной 1982 года, когда Массино попросил его помочь скрыться, Голди предложил убежище: дом отдыха его родителей в Милфорде, штат Пенсильвания, в восьмидесяти милях к северо-западу от Нью-Йорка, в горах Поконо. Отец Голди разрешил обоим мужчинам жить там неограниченное время, за исключением тех случаев, когда родители пользовались домом. В таких случаях, в основном по выходным, Массино перебирался в мотель.

Информация об аресте и обвинительном заключении, поступившая к Массино, оказалась точной. В июле 1982 года федеральное большое жюри на Манхэттене предъявило ему обвинения по РИКО, назвав его заговорщиком, но не фактическим участником убийств трех капо.

Через год Расти Растелли был досрочно освобожден и смог взять на себя управление боргатой в качестве «официального» босса. Однако большинству мафиози Бонанно было ясно, что Массино, даже находясь в бегах, выполнял функции основного главы семьи. Он передавал Витале приказы через заранее оговоренные телефонные звонки в общественные будки — система, подобная той, которую позже принял Гаспайп Кассо в семье Луккезе. Растелли не возражал, когда капо и важные солдаты демонстрировали свою преданность и покорность его протеже, отправляясь в Поконо за инструкциями и докладами о делах мафии. Высокопоставленный гость из другой боргаты, старый приятель по угону Джон Готти, также появился, чтобы поддержать дух Массино и укрепить его авторитет в Коза Ностра.

Избегая хвостов ФБР, посетители убежища либо забирались Голди в Нью-Йорке, либо встречались с ним на обочинах Пенсильвании, прежде чем их привозили в Милфорд. Уверенный в способности Голди «следить за зеркалами», Массино отправлялся с ним в город на встречи на высшем уровне, чтобы решить вопросы, которые невозможно было решить по телефону или с помощью курьеров.

Одним из дел, которым Массино занимался в Поконо, было наказание Чезаре Бонвентре, одного из тех, кто помог убрать Кармине Галанте. Капо Zip, Бонвентре, по непонятной причине, обидел Массино. Контракт на его устранение был передан Салу Витале на встрече в Милфорде в 1984 году. Из высказываний Массино Витале решил, что Джо сомневается в преданности Бонвентре, поскольку тот не помогал ему и не навещал его, пока тот был в бегах и, по его словам, «жертвовал» собой «ради блага семьи». В частном порядке Витале предположил, что у удара могла быть и другая причина: как глава могущественной сицилийской группировки Бонвентре представлялся конкурентом Массино. Голди, который был включен в план убийства, получил другое объяснение. Массино намекнул ему, что действует по просьбе Растелли, не зная причины. «Старик хочет, чтобы Чезаре уехал», — сказал Джо без обиняков.

Витале не верил в то, что Растелли был ответственен за это решение. С его точки зрения, Витале считал, что досрочно освобожденный Растелли был измотан хроническими семейными неурядицами и находился на грани отставки. «Он хотел спокойно дожить свой век, — вспоминает Витале. — Он хотел уйти в отставку в день возвращения домой [из тюрьмы]».

Перед тем как Голди отправился на убийство Бонвентре, Массино предупредил его, что капо зипов, предположительно причастный к двадцати пяти убийствам, может оказаться непростой добычей. «Он очень острый парень. Вы должны быть осторожны».

Осуществляя задуманный Массино план, Витале подкараулил Бонвентре в Квинсе однажды вечером в апреле 1984 года для предполагаемой встречи с Растелли. Вместо этого Витале направился в чоп-шоп Голди, где его ждал стрелок Массино, Луис «Ха-Ха» Аттанасио, сидевший в задней части машины. Когда они подъехали к гаражу, Аттанасио выстрелил Бонвентре в голову, но только ранил его. Борясь с Витале за руль, Бонвентре попытался свернуть машину в припаркованный автомобиль или на обочину. Отбиваясь от него одной рукой, Витале направил машину в гараж, где Аттанасио произвел еще несколько выстрелов в дергающееся тело Бонвентре. «Мне пришлось выстрелить в него еще раз. Этот хуесос не хотел умирать», — ворчал Аттанасио, обращаясь к Голди.

Убийство Бонвентре стало знаковым событием для Витале. В качестве награды и признания его заслуг шурин разрешил ввести его в число доброжелателей и сделать своим человеком. В присутствии Массино и консильери Стива Канноне Витале, в возрасте тридцати семи лет и после пятнадцати лет службы Джо, присоединился к почетному обществу. Большая часть церемонии проходила на итальянском языке, и Витале, американец во втором поколении, едва понимал хоть слово.

Прошло два года, и ФБР не вышло на след Массино. Периодически агенты следили за Витале и другими известными членами экипажа, надеясь, что они смогут вывести их на беглеца. По предложению информатора агент Пэт Маршалл, отвечавший за розыск, сосредоточился на Поконо. Его расследование дало надежную зацепку: Массино посылал своим дочерям кукол из антикварного магазина в этом районе. Но этой единственной зацепки оказалось недостаточно, чтобы выследить логово Массино в огромном регионе Поконо.

Агенты не знали, что Массино использовал псевдоним «Джо Руссо» и что он совершил невероятную ошибку. Необъяснимым образом он попытался украсть бутылку аспирина стоимостью менее одного доллара из магазина в Поконо и был пойман. Ему удалось выкрутиться из мелкой кражи, представившись Джо Руссо. Беглеца с таким именем не разыскивали ни в одном «Бюллетене всех точек», и местная полиция позволила ему выйти на свободу.

С запозданием ФБР узнало, что в своем убежище Массино испытывал романтические утехи. Женщину, с которой у него был роман, Голди привозил из Нью-Йорка на выходные в мотели. Они познакомились, когда Массино во время многочисленных поездок в тюрьму к Растелли подвозил ее на своем «Кадиллаке» или «Линкольне» к мужу, отбывающему срок в том же учреждении.

Охота на Массино закончилась по истечении двадцати восьми месяцев. Он вернулся в Нью-Йорк и сдался в июле 1984 года. Прежде чем явиться с повинной, он и его адвокаты успели изучить судебные процессы над первыми пятью мафиози Бонанно из банды Сонни Блэка, которых судили по обвинениям, выдвинутым агентом Пистоне под прикрытием. Трое, в том числе Левша Руджеро, были признаны виновными по обвинению в РИКО в том, что они знали о заговоре с целью убийства трех капо. На самом деле, как не было известно агентам и прокурорам, они были запасными стрелками и помогали выносить тела с места засады. Доказательства в суде были основаны в основном на показаниях Пистоне о проникновении и диктофонной записи, уличающей их в массовом убийстве. Как и предполагал Массино, судебное разбирательство показало ограниченность доказательств, собранных к тому времени ФБР по делу об убийстве, и раскрыло основную стратегию обвинения в зале суда.

«Привыкайте к моему лицу, потому что вы будете видеть его долгое время», — предупредил Пэт Маршалл, агент, охотившийся за Массино, когда его привезли в штаб-квартиру ФБР для снятия отпечатков пальцев и фотографирования. Будучи ведущим агентом по делу Массино, Маршалл понимал, что столкнулся с невозмутимым противником. Он воспринял мое предупреждение как крупицу соли и спокойно сказал: «Нет проблем, делайте то, что должны».

Массино вышел под залог, но Маршалл и прокуроры далеко не закончили расследование в отношении него и Голди Лейзенхаймер. Вызванный в суд присяжных и получивший иммунитет от судебного преследования, Голди отказался отвечать на вопросы о своем пребывании с Массино в Поконо. Его обвинили в неуважении к суду и заключили в тюрьму на пятнадцать месяцев — срок, в течение которого большое жюри рассматривало новые обвинения против Массино и других гангстеров Бонанно. В ночь перед заключением Голди в тюрьму Массино и его команда подняли за него тост на вечеринке в клубе J&S. Поздравив и приняв его как «стойкого парня», парни вручили ему конверты с 17 000 долларов наличными в качестве вознаграждения за защиту Джо.

Не прошло и года после возвращения, как Массино предъявили еще одно обвинение по РИКО: вместе с Расти Растелли он обвинялся в рэкете и вымогательстве. Массино был доставлен в свой дом на Говард-Бич и вежливо попросил надеть на него наручники на улице, а не в присутствии жены и дочерей-подростков Аделин и Джоанны. «Поскольку он всегда был джентльменом и сердечно общался с нами, Маршалл оказал ему эту услугу.

Вскоре после этого, в июне 1985 года, Маршалл снова набросился на него в Говард-Бич, когда тот сидел и разговаривал в припаркованном «Бьюике» Сэла Витале возле дома Джо. На этот раз Маршалл преследовал обоих мужчин. В деле об убийстве трех капо было выдвинуто дополнительное обвинение против Массино: сговор с целью убийства Джозефа До Пасторе, ростовщика и бутлегера, который был застрелен в квартире над магазином J&J Deli десять лет назад. В дополняющем обвинительном заключении Витале также фигурировал, но не как обвиняемый в одном из четырех убийств, а как соучастник предполагаемых угонов.

В наручниках свояков посадили в отдельные машины ФБР, а Маршалл поехал в одной машине с Массино и двумя другими агентами. Из-за большого роста Массино Маршаллу понадобилось два комплекта наручников, чтобы закрепить его руки за спиной. Когда агенты остановились на светофоре, рядом с ними с визгом затормозила другая машина. К ним приближалась внушительная фигура Джона Карнелья, одного из головорезов Джона Готти, который жил по соседству и помогал Массино избавляться от тел трех капо. Хлопнув рукой по крыше машины ФБР, Карнелья потребовал: «Джоуи, ты в порядке?». Агенты, зная о ненависти Карнелья к представителям закона и его репутации склонного к насилию, потянулись к пистолетам. «Убирайтесь отсюда, пока не пострадали», — предупредил Карнелья один из агентов. После обмена ледяными взглядами Карнелья отступил, сказав, что позвонит адвокату Массино.

Во время задержания Маршалл отметил, что у Массино было много денег: в его карманах лежало 3192 доллара. Он быстро собрал залог в 1 миллион долларов за новые обвинения. В соответствии со своим положением важного мафиози, Массино казался невозмутимым, готовясь к двум предстоящим битвам по РИКО. Он продолжал появляться в своих привычных местах в Маспете, контролируя свой полулегальный бизнес по продаже тараканов и продуктов питания, а также свои подпольные предприятия мафии. Он даже нашел время порезвиться в казино Caesar's Palace в Атлантик-Сити, где набрал 15 000 долларов на кредитную линию, которые так и не выплатил.

В редких случаях Массино, за которым велась слежка, проявлял осторожность, когда появлялся на публике вместе со своим давним товарищем по мафии Джоном Готти, который в то время был капо Гамбино. Демонстрируя свои отношения, два мафиози из разных семей были часто замечены в гостях друг у друга в своих клубах. Не обращая внимания на запрет Комиссии на близкие отношения с изгнанными Бонанно, Готти демонстрировал мафиози свое доверие к Массино. Одним из демонстративных примеров их близких отношений стало присутствие Массино на свадьбе Виктории Готти в 1984 году. Год спустя, после смерти главаря Гамбино Аниелло Деллакроче, Массино прибыл на поминки Деллакроче в той же машине, что и Джин Готти. Его появление рядом со скорбящими братьями Готти было ответным знаком его поддержки в их яростной конфронтации с боссом Гамбино Полом Кастеллано. (Некоторое время спустя подслушивающие записи ФБР всколыхнут Массино, когда он узнает, что Готти в разговорах с приятелями пренебрежительно называл его «китом» и «панком»).

Весной 1986 года Массино наконец-то предстал перед Федеральным окружным судом в Бруклине на первом процессе в качестве соответчика вместе с Расти Растелли, главной целью правительства. Крестный отец Бонанно был обвинен годом ранее на Манхэттене по делу Комиссии, но эти обвинения были сняты в пользу гигантского дела о трудовом рэкете против него, Массино и десяти других обвиняемых. На протяжении двух десятилетий главари Бонанно и чиновники профсоюза 814 объединялись для систематических, стандартных расправ. Мафиози и коррумпированные профсоюзные боссы ежегодно выкачивали более 1 миллиона долларов из крупнейших нью-йоркских компаний по перевозке и хранению грузов, подтасовывая контракты и вымогая отступные, чтобы избежать проблем с трудоустройством.

Огорченный Массино считал, что ему досталось за безделье. «Я не заработал ни копейки», — говорил он своим коллегам в ответ на обвинения в том, что он получил огромную прибыль от заговора. Решающие показания дал признанный коррумпированным член профсоюза Энтони Джилиберти, который сотрудничал с правительством, пережив неудачное покушение. Массино признался другим мафиози, что надавал пощечин Джилиберти: «Я дал ему затрещину». В масштабах мафиозных злодеяний он считал легкое избиение несправедливым поводом для обвинения. Джилиберти, которому угрожал Массино, был уверен, что тот стоял за заговором с целью его убийства, но это обвинение не было выдвинуто против Массино.

Повседневно одетый в готовые темные костюмы и спортивные пиджаки, Массино был более учтив и весел с прокурорами и агентами в зале суда, чем его коллеги-подозреваемые. Лаура Бреветти, ведущий прокурор из федеральной ударной группы по борьбе с организованной преступностью, заметила его легкомысленное отношение во время перерыва в почти безлюдном зале суда. В тот день Бреветти использовала диаграмму, иллюстрирующую фальсификацию предложений и завышенные цены, которые поглощала компания по переездам, обвиняемая в предоставлении 5-процентных откатов Бонанно. Изучая диаграмму и упоминая о сверхприбылях, полученных главой фирмы, Массино хмыкнул достаточно громко, чтобы прокурор услышал: «Кажется, этот сукин сын должен мне денег». (По иронии судьбы, один из контрактов, надутый мафией, заключался в перевозке мебели и оборудования ФБР в новые офисы в центре города).

Столкнувшись с Пэтом Колганом в зале суда, Массино дружелюбно поприветствовал своего давнего противника. «Привет, Пэт, я слышал, тебя повысили, — сказал Массино, сообщив, что знает о назначении агента ФБР на руководящую должность. — «Я слышал то же самое о тебе, Джоуи». Огромная ухмылка была молчаливым ответом Массино.

Растелли страдал эпилепсией, и Массино несколько раз приходил ему на помощь во время судебного процесса. Однажды Массино продемонстрировал свою исключительную силу, открыв дверь телефонной будки и вытащив зажатого Растелли во время припадка. Он также утешал Растелли и следил за тем, чтобы он не прикусил язык, когда тот рухнул за стол защиты. Во время этого припадка с Растелли слетели мокасины, и когда Массино поднял их, Бреветти услышал, как другой обвиняемый, Николас «Ники Очки» Маранджелло, бывший подчиненный босса, сказал: «Не спеши натягивать эти ботинки, Джо».

Джо Пистоне, работая под прикрытием, предоставил на бандитов из Бонанно весомые показания из первых рук. Покидая свидетельское место, агент был ошеломлен наивностью Маранджелло. Обращаясь к нему под псевдонимом, Маранджелло проговорил: «Донни, как ты мог это сделать? Ты же один из нас». Показания Пистоне и пятидесяти свидетелей обвинения убедили присяжных признать дюжину подсудимых виновными. В январе 1987 года Растелли был приговорен к двенадцати годам, а Джо Массино, впервые в своей преступной жизни, отправился в тюрьму. Максимальный срок наказания составлял десять лет.

Вскоре после вынесения приговоров Лаура Бреветти, главный обвинитель, получила тревожные новости о скрытой враждебности Массино по отношению к ней и о возможной угрозе убийства. Один из дюжины адвокатов защиты рассказал ей, что Массино, обидевшись на агрессивное обвинение, сказал себе под нос: «Надеюсь, она умрет от СПИДа».

Когда были вынесены приговоры, Готти стал новым боссом Гамбино, а информатор сообщил ФБР, что, пытаясь задобрить своего крестного отца, один из капо Гамбино предложил заключить контракты на Бреветти и председательствующего на процессе по делу рэкетиров федерального судьи Юджина Никерсона. Их мотивом было желание отомстить за осуждение близкого друга Готти Джо Массино, и это свидетельствовало о том, что ось Готти-Массино была хорошо известна основателям Гамбино.

Бреветти была «немного напугана» сообщением об угрозе ее жизни, потому что, вернувшись вечером домой, она обнаружила, что кондиционеры, которые она выключила утром, работают на полную мощность. Кто-то побывал в ее квартире. Агенты посоветовали ей уехать из города на время дальнейшего расследования, и она с тревогой отправилась в отпуск на Гавайи. Бреветти понял, что нет никаких доказательств того, что Массино знал о плане убийства. ФБР стало известно, что единственным стрелком, готовым взяться за это задание, был Джимми Хайдэлл. Не успел Хайделл спланировать убийство, как его замучили до смерти за попытку убить лидера Луккезе Энтони Кассо. Гаспайп непреднамеренно устранил угрозу для Бреветти и судьи Никерсона.

* * *

Следующим в судебном календаре осужденного Массино был процесс по делу РИКО на Манхэттене вместе с его шурином Сэлом Витале. Обоих обвиняли в участии в мафиозном «предприятии». Самые серьезные, основные обвинения в сговоре на совершение четырех убийств — трех капо Бонанно и Джозефа До Пасторе — были выдвинуты только против Массино. Основные обвинения против Сала касались участия Массино в двух угонах и препятствования правосудию. Главный прокурор Майкл Чертофф, только что одержавший триумф в деле Комиссии, предложил Массино снисхождение, если тот признает хотя бы одно из убийств. Отказавшись от сделки — приговора на срок около двенадцати лет, который он должен был отбывать одновременно с десятилетним сроком за трудовой рэкет, — Массино решил рискнуть судом. Это была авантюра, которая в случае проигрыша могла стоить ему двадцати лет.

«Он Горацио Элджер мафии», — окрестил Массино Чертофф, пытаясь привлечь внимание присяжных к значимости Массино. Прокурор обрисовал стремительный криминальный взлет Массино, предупредив присяжных, что он обречен на звездный час в мафии, если только обвинительный вердикт не помешает ему. Главным свидетелем со стороны правительства был мускулистый Рэй Уин, бывший помощник Массино по угону. Уин набрался храбрости и дал показания против своего бывшего капо, считая это единственным способом уберечь себя от тюрьмы. Джо Пистоне из ФБР, который сыграл важную роль в вынесении приговора Массино на процессе по делу Local 814, был вновь привлечен в качестве важного свидетеля, подтверждающего главенствующее положение Массино в семье.

Будучи всегда общительным, Массино во время перерыва в судебном процессе нашел повод зацепить Джо Пистоне. Он хотел узнать, кто из актеров будет играть его в фильме «Донни Браско», который будет основан на тайных подвигах агента против Бонанно. «В этом-то и проблема, Джоуи, — ответил Пистоне. — Нам трудно найти такого же толстого актера, как ты». Невозмутимый Массино рассмеялся вместе с Пистоне.

За столом защиты сидели два опытных адвоката, специализирующихся на РИКО. Сэмюэл Доусон, который боролся с Чертоффом в деле Комиссии, представлял Массино. Адвокатом Витале был Брюс Катлер, который стал известным юристом после того, как добился оправдания Джона Готти в его первом суде присяжных по делу о рэкете. Хорошо разбираясь в тонкостях закона РИКО, адвокаты рассчитывали на то, что «ограничение по времени» позволит им преодолеть доказательства обвинения, независимо от вердикта.

Их стратегия сработала. Массино был оправдан по четырем пунктам обвинения в заговоре с целью убийства, но присяжные единогласно признали зятьев виновными во многих других преступлениях. Присяжные, однако, пришли к выводу, что некоторые важные материальные действия (конкретные преступления) произошли более чем за пять лет до предъявления обвинения или с разницей в десять лет. Вынеся решение в пользу ходатайства защиты, председательствующий судья сослался на требование о сроке давности и немедленно отменил приговоры. Он снял все обвинения на том основании, что преступления, совершенные в течение девятнадцати лет, не подпадают под требуемый РИКО срок давности. Техническая лазейка принесла Массино и Витале победу.

В начале судебного процесса Катлер восклицал о привязанности Витале к Массино. «Они не только выросли вместе в Бруклине, не только он любит Джо Массино, не только связан с Джо Массино узами брака, но он гордится этим и будет это показывать», — сказал он присяжным. Отказ от обвинения в РИКО в июне 1987 года позволил Сэлу отпраздновать это событие со своими адвокатами в стейк-хаусе на Манхэттене, в то время как Джоуи, продолжающему отбывать наказание за трудовой рэкет, пришлось довольствоваться тюремной пищей.

Перед тем как Массино отправили в федеральную тюрьму в Талладеге, штат Алабама, для отбывания наказания за трудовой рэкет, Витале навестил его в Metropolitan Correction Center в Нижнем Манхэттене, федеральной тюрьме для заключенных. Размышляя о своем осуждении по РИКО в деле «Командиров 814-й бригады», Массино возложил вину на капо Габриэля Инфанти. Пока Растелли сидел в тюрьме в 1970-х и начале 1980-х годов, Массино собирал откаты, которые шли через местное отделение от транспортных компаний. Проводником награбленного стал Энтони Джилиберти, осужденный за подстрекательство и дальний родственник Фила Растелли, который вышел из тюрьмы совершенно неопытным в рабочих делах, но быстро стал высокооплачиваемым профсоюзным организатором и бизнес-агентом. Полагая, что Джилиберти не подчиняется приказам и может проболтаться следователям, Массино издал указ о его смерти. Контракт достался Инфанти, и 14 июля 1982 года во время нападения на Джилиберти, когда он садился в свою машину, в него выстрелили девять раз. Оправившись от ранений, профсоюзный деятель четыре года спустя стал главным свидетелем против Массино.

Массино пожаловался Витале, что Инфанти испортил дело Джилиберти, не потребовав от стрелков выйти из машины, чтобы добить жертву. У него были и другие претензии к Инфанти. Капо был ответственен за избавление от тела Чезаре Бонвентре, но расчлененный труп был найден засунутым в две бочки и опознан. Наконец, Инфанти видели беседующим и шутящим с агентом ФБР Пэтом Маршаллом. По мнению Массино, это было достаточным доказательством того, что он предатель.

Изложив Витале условия контракта, Массино резко сказал: «Я хочу, чтобы это было сделано, и я хочу сделать это сейчас».

За неделю до Рождества 1987 года Витале и его сообщник заманили Инфанти на бруклинский склад для очередной «рутинной встречи». Перед началом встречи ему выстрелили в затылок и убили. Убийца оставил себе 2500 долларов, которые были при Инфанти. Тело Инфанти было спрятано лучше, чем тело Бонвентре, и его так и не нашли. По сути, Инфанти заплатил своей жизнью за то, что позволил Джилиберти дать показания и отправить Массино в тюрьму.

Похлопывая себя по спине, ФБР с гордостью смотрело на обвинительные приговоры верхушке Бонанно. Босс, Растелли, и Массино, официально назначенный младшим боссом, оказались за решеткой, а бюро классифицировало семью Бонанно как неполноценную и теряющую свою значимость. В конце 1980-х и начале 90-х годов руководители и агенты готовились перейти к более важным делам мафии.

Большая часть ничем не примечательного правления Расти Растелли была губительной, сопровождаясь кровавыми чистками, потерей прибыльных рэкетов и тюремными сроками для него самого, Массино и других лидеров-ветеранов. Ранее, до того как Растелли получил длительный тюремный срок, его боялись в мафии за его смертельные приступы. Его жена Конни, разгневанная неверностью мужа, добровольно предоставила ФБР информацию о его преступных похождениях. В 1962 году, вскоре после разговора с бюро, миссис Растелли исчезла, и следователи решили, что она была убита по приказу Растелли, хотя убийство женщины, а не запугивание ее молчанием, нарушало кодекс чести мафии.

Оказавшись в тюрьме на второй длительный срок и вскоре заболев раком, Растелли сохранил титул босса, но его авторитет в боргате ослабел. Не так с Массино: для него тюремный срок был периодом сохранения контроля и планирования на будущее. Он полагался на Витале, повысил его до капо и использовал как передаточный ремень, чтобы сохранить власть над поредевшими рядами боргаты.

Во время ежемесячных встреч в Талладеге Витале убеждал Массино принять мантию лидера, подчеркивая, что этого желает большинство оставшихся капо. По традиции Козы Ностра, согласно которой босс сохраняет свой титул на всю жизнь, и из уважения к тому, что Растелли спонсировал его карьеру, Массино отказался стать крестным отцом, пока Расти был жив. Однако, несмотря на свою привязанность к Растелли, Массино все же обронил о нем язвительное замечание в беседе с Витале. «Каким умным он может быть? Он провел полжизни в тюрьме».

Витале стал главным финансовым опекуном своего заключенного шурина. До вынесения приговора Джо приобщил его к целому ряду рэкетов: ростовщичеству, букмекерству, игровым автоматам, известным в народе как Joker Poker, и вымогательству у крупной кейтеринговой компании, поставлявшей еду тренерам тараканов. Еще тысячи еженедельно поступали от других грабителей, и Витале следил за тем, чтобы нужные суммы доставались его сестре, жене Джо, и их дочерям.

«Он сделал меня тем, кто я есть, — говорил Витале коллегам-мафиози о том, как он распределяет незаконные доходы. — Будет правильно отдать ему его 50%».

Среди причин, по которым Витале должен был выразить свою благодарность, был и зарытый секрет его прошлого. Массино позволил ему исправиться, хотя он должен был автоматически лишиться права на членство в мафии за то, что год проработал в исправительном учреждении. Когда проныры спрашивали о слухах, что Сэл был тюремным надзирателем, Массино всегда уверял их, что это неправда. «Я знаю его всю свою жизнь, — лгал он. — Он никогда не был командиром».

Массино рассчитывал, что добродушный Сэл и новый консильери Энтони Сперо, базирующийся в Бруклине, станут его надзирателями и сохранят остатки боргаты в целости и сохранности. Все его приказы и советы передавал Сэл, который входил в список посетителей его тюрьмы, поскольку был его родственником. Основные распоряжения Массино были следующими: без его согласия нельзя назначать мудрецов, нельзя ломать капитанов, пока его нет, и нельзя переводить солдат в разные команды во время его заключения.

«Но никогда не показывай слабости другим семьям, иначе они воспользуются тобой», — наставлял Массино Витале. Еще один пункт, на котором он настаивал, гласил: «Защищайся любой ценой». Уверенный в том, что делает все, чего хотел бы Массино, Витале отрывисто отдавал приказы капо: «Вот как Джо хочет это сделать».

Массино также заставил Витале держаться поближе к своему влиятельному союзнику Гамбино Джону Готти, советоваться с ним по крайней мере раз в две недели и прислушиваться к его советам. Чтобы сохранить добрую волю Готти, Витале заказал убийство сообщника Бонанно Луиса Туццио в 1990 году. Готти был взбешен тем, что Туццио, выполняя заказ Бонанно, случайно выстрелил и ранил сына солдата Гамбино. Готти надул мускулы, и Витале пришлось его успокаивать.

В 1991 и 1992 годах Витале действовал с большей свободой действий, когда его прямая связь с Массино прервалась. Приближаясь к условно-досрочному освобождению, Массино исключил Витале из списка своих посетителей, опасаясь, что власти могут отказать ему в досрочном освобождении, заявив, что визиты Сэла использовались для обсуждения вопросов, связанных с организованной преступностью. Витале верил, что Массино по-прежнему «передает» ему важные инструкции, даже если сообщения были загадочными, через свою сестру Джози, которая, разумеется, продолжала видеться с мужем.

Отрезанный от Массино, Витале решил, что, как его заместитель, он обладает правом жизни и смерти, если чрезвычайная ситуация угрожает благополучию семьи. Он продолжал собирать откупные для себя и для Массино и пользовался верховной властью, обычно принадлежащей боссу. Он приказал совершить три убийства без ведома Массино. На улице никто не ставил под сомнение право Сэла на долю администрации в награбленном имуществе или на заключение контрактов на смертную казнь. «Все знают, что Сэл говорит от имени Джо», — заметил в свое время агент ФБР Джек Стабинг.

В своей камере в Талладеге Массино мог быть уверен, что интересы его мафиозной семьи и его финансовая казна находятся под защитой доброго Сэла. Он был готов к эффектному правлению, как только перед ним распахнутся ворота тюрьмы.

57. Гениальный крестный отец по кличке «Ухо»

Расти Растелли умер от рака печени в возрасте семидесяти трех лет в июне 1991 года. В следующем году, получив условно-досрочное освобождение (УДО) после шести лет отсидки, Джо Массино в первый же день свободы был встречен как крестный отец мафии. Перед условно-досрочным освобождением Массино наставлял Витале: «Если Растелли умрет, сделай меня боссом», и Сэл подчинился. Через несколько дней после похорон Растелли консильери Энтони Сперо, следуя мафиозному протоколу, созвал собрание примерно десяти капо на Стейтен-Айленде в доме капитана Чарльза «Сумасшедшего Чарли» Мусилло на Доусон-Серкл. Джо Массино, единственный кандидат, был избран единогласно.

Изучив тактику, используемую правительством в громких делах РИКО, Массино вернулся из тюрьмы, полный решимости избежать ошибок, постигших других донов. В сорок девять лет ему предстояла долгая карьера, если он сумеет избежать подводных камней РИКО. Первым его шагом по защите себя и перестройке семьи стало закрытие социальных клубов банды; он считал их открытым приглашением правоохранительным органам для электронного подслушивания и наблюдения. Стимул для запрета традиционных тусовок появился незадолго до его освобождения. Во время тюремного заключения Массино Витале способствовал созданию центрального места встреч членов группировки — одноэтажного здания в конце переулка рядом с публичной библиотекой Маспета на Гранд-авеню. Известный как «Социальный клуб Гранд-авеню», он был штаб-квартирой капо Майкла «Микки Бэт» Карделло. Витале часто посещал этот клуб и начал устраивать там еженедельные масштабные пирушки по вторникам для солдат из всех бригад. Он, по сути, подражал прежним еженедельным посиделкам Массино в старом клубе J&S, где мудрецы приходили выразить свое уважение Массино; теперь же они приходили, чтобы почтить Витале как высшего представителя Массино.

Праздник на Гранд-авеню был замечен ФБР, и агенты установили в главном зале видеокамеру и три «жучка». Хотя внутри клуба Карделло и солдаты вели себя осторожно, они свободно общались в переулке снаружи. Их разговоры в переулке улавливали два жучка, хитроумно спрятанные в наружных стенах, а также жучок в уличной телефонной будке, которую мафиози считали надежной линией связи. К досаде Массино, операция ФБР, получившая кодовое название «Гранд Финал», завершилась осуждением Карделло и семи его сообщников по рэкету незадолго до его условно-досрочного освобождения.

Витале, главная цель ФБР в операции «Гранд Финал», избежал преследования со стороны ФБР. Тем не менее разгневанный Массино укорял Витале за то, что тот спонсировал массовые сборища в клубе «Гранд-авеню», способствовавшие проникновению ФБР и предъявлению обвинений.

Закрытие клубов стало прелюдией к программе безопасности Массино. Чтобы оградить себя от потенциальных информаторов и избежать прямой причастности к преступлениям семьи, он децентрализовал структуру «Боргаты», создав более скрытные ячейки. Сплоченный отряд старших капо курировал одно из основных направлений деятельности, не вникая в чужие дела и отчитываясь перед ним косвенно, через Витале. Несмотря на размолвку с клубом на Гранд-авеню, он назначил Сэла младшим боссом, понимая, что его помощь будет незаменима в управлении боргатой до тех пор, пока он сам находится под надзором. Массино могли вернуть в тюрьму в любое время в течение следующих двух лет для отбывания наказания, если он нарушит условия своего условно-досрочного освобождения. Одним из запретов было общение с известными преступниками и осужденными мафиози. Несмотря на то что Витале подозревали в мафиозных связях, он никогда не был осужден за преступления, связанные с мафией. Будучи близкими родственниками, эти двое могли вполне обоснованно посещать друг друга у себя дома и встречаться на личных семейных ужинах и светских мероприятиях, не подвергая опасности свободу Массино. Это был незаметный способ общения, который не вызвал бы подозрений со стороны органов условно-досрочного освобождения и не осложнил бы попытку ФБР доказать наличие незаконного аспекта их связи.

Вернувшись в Квинс в ноябре 1992 года, Массино провел одно праздничное заседание со всеми своими капитанами в номере отеля недалеко от международного аэропорта имени Джона Кеннеди. Он использовал этот случай, чтобы заверить капитанов в их повторном назначении и сообщить им, что во время условно-досрочного освобождения он будет передавать им приказы через Витале. Кроме того, они будут продолжать перечислять ему денежные взносы через его шурина.

Для большей надежности он взял листок из книги Винсента Чина Джиганте, запретив использовать свою фамилию или прозвища. В батальонах Дженовезе Джиганте при обращении к нему постукивали пальцами по подбородку или указывали на него. Массино приказывал своим подчиненным дотрагиваться до ушей или указывать на них вместо того, чтобы упоминать его имя. В конце концов следователи раскрыли тайный приказ Массино и в шутку прозвали его «Ухо». Уважающие себя гангстеры из других семей прозвали его «Большой Джо», что означало его репутацию мафиозного светила, а также его вес в 350 фунтов.

Передавая предупреждение капо об использовании собственного имени Массино, Витале был категоричен: «Мы сильны только настолько, насколько наш босс силен для других боссов. Мы должны защищать Джо, иначе семья распадется».

Еще одно изменение, предписанное Массино, намекало на тщеславие. Он решил, что мудрецы больше не должны считать себя кланом «Бонанно» — именем, которое прикрепилось к организации более чем на шестьдесят лет. Отныне они будут называться «Массино боргата». Массино утверждал, что имя Джо Бонанно давно пора уничтожить, поскольку его автобиография и телевизионные интервью опозорили семью, раскрыли секреты Козы Ностра и помогли осудить членов Комиссии в 1986 году. «Джо Бонанно проявил неуважение к семье, настучав на нее», — сказал Массино Витале. Самолюбие Массино позволяло ему не замечать несоответствия между переименованием семьи в его честь и запретом на использование его имени в разговорах.

Зацикленность нового дона на безопасности заставила его изменить ритуал приема в члены. Опасаясь, что при обыске ФБР на церемонии могут обнаружить реквизит для клятвы омерты — карту святого для сожжения и нож или пистолет, символизирующий верность семье, — он запретил их использовать. Витале, Сперо и капо имели право проводить упрощенную церемонию после того, как он утверждал нового члена. Те, кто проводил церемонию, могли «сделать» новобранца, не пуская кровь из спускового пальца и не держа в руках пылающую святую карту. Если агенты врывались в дом, мафиози могли заявить, что они — компания друзей, играющих в карты или просто проводящих вместе светский вечер.

Еще одной строгой проверкой на благонадежность, которую ввел Массино, было требование, чтобы кандидат в члены группы состоял в рабочих отношениях с кем-либо из мафиози не менее восьми лет. Он считал, что это обеспечит надежность нового бойца и снизит вероятность очередного проникновения таких, как агент ФБР Джо Пистоне.

Витале руководил примерно двадцатью церемониями в домах, магазинах, фабриках и гостиничных номерах, используя новую процедуру. Все участники — и новые, и старые солдаты — вставали в позу «тикада», когда Витале произносил: «Именем семьи Массино мы замкнуты в тайной сети. Сегодня вы возрождаетесь. Сегодня вы начинаете новую жизнь». После того как в 1995 году его освободили под надзором, Массино присутствовал на посвящении и с гордостью сообщал новым солдатам об уникальном рекорде семьи среди всех боргат страны — единственном американском клане, который не породил ни одного «голубя» или свидетеля сотрудничества с правительством.

Массино старался ограничить поток информации, даже к капо, на основе «необходимости знать», чтобы предотвратить более широкие утечки, если агенты вербуют информаторов или подслушивают солдат с помощью электронных средств. Полагая, что в зависимости от надежности других семей таится опасность, он практически запретил участвовать в совместных проектах с ними. Он вывел нового капо, Джеймса Большого Луи Тартальоне, из состава крупного комитета мафии: «Мы действительно не имеем ничего общего со строительными профсоюзами», — сказал Массино. Капо Энтони Грациано отказался от участия в махинациях с акцизами на бензин, которые принесли миллионы долларов. «Забудем об этом», — лаконично объяснил Массино.

Он привлек своих капо в определенные сферы семейного рэкета, чтобы создать для себя верных придворных и защитные экраны. Каждому капо на карту ставилось его личное состояние, что стимулировало бдительность в борьбе со следственными ловушками. Он также заставлял капитанов и солдат добровольно отдавать своих сыновей на службу, полагая, что они будут лучше осведомлены о практике Козы Ностра и будут непоколебимо верны ей. Массино считал, что, набрав отпрысков и устроив их в отцовские команды, капо запечатают уста, чтобы защитить своих сыновей и себя. А командиры команд будут знать, что если они станут предателями, то их сыновьям грозит внутренняя расправа, возможно, смерть. Массино позаботился о том, чтобы перебежчику было что терять.

Встречи с другими крестными отцами были для Массино еще одной неприятностью. Фотографии донов, входящих и выходящих с конференций, были отличным косвенным доказательством в деле Комиссии, и он не собирался попадать в ловушку камер. После приговора Комиссии высокопоставленные встречи проводились нечасто, и он посылал Витале или Сперо в качестве своих дублеров.

Его многолетняя дружба и восхищение Джоном Готти ухудшились. Пожизненное заключение Готти началось как раз в тот момент, когда закончилось заключение Массино. Новоиспеченный босс узнал из падения главы Гамбино, что дурная слава только раззадоривает правоохранительные органы. В разговоре по душам с Витале он критиковал недостатки Готти, упрекая его в нарушении кодексов Козы Ностра и привлечении внимания общественности к их ранее тайному обществу. «Он нарушил все правила. Джон разрушил эту жизнь. Джон отбросил нас на сто лет назад, и то, что он сделал с Поли [убийство босса Пола Кастеллано], я бы никогда не сделал». Когда Готти умер, Массино бойкотировал его поминки и похороны.

В отличие от Готти, Джо Массино предпочитал анонимность. Он хотел быть неизвестным, чтобы его лицо не мелькало в телевизионных выпусках новостей, а его личность и фотография никогда не появлялись в газетах. По этой причине он избегал большинства светских мероприятий Козы Ностра, поминок, похорон, свадеб и крестин членов своей собственной боргаты и иерархов других банд. Избегая любопытных глаз и камер следователей, он посылал своих помощников на эти мероприятия мафии только в тех случаях, когда необходимо было соблюсти традиции мафии.

Опираясь на современные технологии, Массино запретил использовать мобильные телефоны в делах мафии. Он знал, что за такими телефонами можно следить так же легко, как и за стационарными. Прослушивая их, правоохранительные органы могли выявить неизвестных ранее бойцов и оценить истинную силу боргаты. Он также полагал, что крошечные мобильные телефоны использовались ФБР для сокрытия «жучков», которые несли информаторы, пытавшиеся внедриться в семьи.

Всем членам группы было рекомендовано подражать его вежливости при встрече с представителями закона. Отныне они должны были вести себя как выпускники школы обаяния, даже когда к ним приставали агенты и детективы. Они могли оставаться немногословными, но ему не нравились воинственные разговоры за спиной, которые могли спровоцировать агрессивное расследование.

Если кто-то из членов клуба попадал в юридическую передрягу, режим Массино был готов оказать поддержку. Он учредил военную кассу, требуя от каждого солдата и капо вносить по 100 долларов в месяц, и контролировал этот фонд. Если арест происходил в результате преступления, связанного с боргатой, семья оплачивала все судебные издержки члена семьи. Собирая обязательный налог со своей команды, Фрэнк Лино заметил: «Если у вас возникнут проблемы, босс вам поможет». За годы работы Массино выплатил до 150 000 долларов только по одному уголовному делу.

Бонанно всегда поддерживали международные связи с мафией, и Массино восстановил тесные отношения с зипами, фракцией сицилийского происхождения в семье, чьей специализацией была торговля наркотиками. В 1981 году он привлек в лагерь Растелли важных «зипов» из Нью-Йорка и Канады, чтобы помочь уничтожить трех мятежных капо, и намеревался снова использовать их в качестве тайной армии, практически неизвестной нью-йоркским правоохранительным органам. Семейная команда «зипов» из двадцати солдат в Монреале, возглавляемая Джерландо Джорджем из Канады Сциаскиа и Вито Риццуто, с энтузиазмом поддержала восхождение Массино.

Слухи о том, что Массино стал боссом, были подхвачены ФБР. В начале 1993 года, вскоре после выхода Массино из тюрьмы, Линн ДеВеккио, возглавлявший в то время отдел Коломбо-Бонанно, и Джек Стабинг, его эксперт по Бонанно, без предупреждения нагрянули к Массино в его двухэтажный дом с белой колонной в Говард-Бич. Открыв входную дверь, Массино не пустил агентов внутрь. Стабинг знал, что Массино слишком хорошо обучен, чтобы позволить им тонко изучить интерьер в поисках места для установки жучка.

ДеВеккио любил играть в «игры с головой», беседуя с мафиози, чтобы лично оценить их и посмотреть, как они реагируют на давление. Всегда существовала вероятность того, что кто-то из них может оступиться и случайно выдать ценную информацию. Кроме того, это был маловероятный метод установления отношений, который мог окупиться, если мафиози попадет в беду, захочет сотрудничать и ему понадобится контакт с ФБР.

Помимо изучения Массино, главной целью визита агентов было передать предупреждение Левше Гансу Руджеро, умнику, которого пятнадцать лет назад обманул Джо Пистоне. В бюро были уверены, что Массино однажды пытался выпороть Руджеро за его некомпетентность, но Левша был прощен и вот-вот выйдет на свободу из тюрьмы, отбытой благодаря уликам Пистоне. ДеВеккио и Стабинг посоветовали Массино предостеречь Руджеро от мести Пистоне или его родственникам, когда тот вернется к жизни в мафии. «Ничего не случится, можете спать спокойно», — с уверенностью сказал Массино, фактически подтвердив, что контролирует боргату.

Пошутив с агентами, Массино извинился перед Стабингом за то, что потряс его во время недавнего казуса с машиной. По его словам, это был не преднамеренный вираж, а случайность, вызванная резким поворотом, потому что он проезжал мимо места, где хотел высадить свою жену.

Возвращаясь в свой офис, агенты знали, что Массино гордится тем, что демонстрирует, что он равен элите ФБР. «У этого парня фантастическая, энциклопедическая память на машины, номера и всех, кто когда-либо ходил за ним по пятам, — сказал ДеВеккио Стабингу. — Может, он и эмоциональный человек старой школы, но ему очень нравится демонстрировать, какой он умный и осторожный».

Чтобы получить право на условно-досрочное освобождение, Массино должен был показать источник законного дохода. Он утверждал, что его основной работой была работа консультантом в компании King Caterers из Фармингдейла (Лонг-Айленд), которая готовила горячие блюда и закуски для продавцов тараканов, некоторые из которых, разумеется, занимались букмекерством и ростовщичеством в качестве побочного бизнеса. Сэл Витале также числился на аналогичной работе в пригородном комбинате питания.

Свояки получили работу в 1984 году, когда владельцы, зная о репутации мафиозного дуэта, тайно обратились к ним за помощью. Солдат Луккезе, Кармине Авеллино, владел аналогичным заведением общественного питания неподалеку и хотел поглотить их успешный бизнес. Джо и Сэл вмешались, взяв King Caterers под «защиту», чтобы предотвратить дальнейшее преследование со стороны Авеллино, который занимал значительное положение среди крупных шишек Бонанно. Для отмывания денег Джо и Сэл создали подставную компанию Queens Catering, которая получила один бонус в размере 300 000 долларов в обмен на инвестиции в размере 50 000 долларов и ежемесячную плату в размере 17 500 долларов от King Caterers. Пока Массино находился в тюрьме, Витале передал долю Джо его жене.

Массино появлялся на предприятии общественного питания раз в неделю, обычно проводя время за игрой в карты. В случае расследования компания прикрывалась тем, что, помимо консультаций по маршрутам тараканов, он готовил сочный соус для их продукции. В рабочие дни сюда въезжали и выезжали десятки грузовиков, машин и людей, что осложняло попытки следователей проследить за людьми, с которыми Массино действительно встречался в огромном одноэтажном здании.

В интервью The New York Times на заводе добродушный Массино отмахнулся от обвинений в том, что он стал последним крестным отцом. «Я не верю, что существует такая вещь, как мафия. Кучка итальянских парней идет поесть, и они говорят, что это мафия». Утверждая, что он «законный», Массино сказал, что помимо работы в кейтеринге он зарабатывал на жизнь, управляя недвижимостью. «Я отработал свой срок, я заплатил свои взносы», — ответил он автору, тогда еще репортеру Times.

Работа в King Caterers была частью плана Массино по обоснованию перед налоговой службой, что у него есть законный доход, позволяющий содержать дом стоимостью 750 000 долларов, и средства для приобретения недвижимости в Квинсе и во Флориде, а также для инвестиций в парковочные места в Нью-Йорке. Большинство приобретений было оформлено на имя его жены, и она получала от 9 000 до 17 000 долларов в год от этих парковок. В целом его состояние в конечном итоге превысило 10 миллионов долларов.

В налоговых декларациях не были отражены незаконные доходы Массино от ростовщичества и азартных игр, а также дань, взимаемая с экипажей, находившихся под его властью. Он и Витале управляли надежным «банком», заставляя капо и солдат брать кредиты под 1,5 % в неделю, которые они одалживали своим жертвам под еще более высокие проценты. Капо подчеркивали солдатам в своих ростовщических кольцах крайнюю необходимость получать деньги и причитающиеся им проценты вовремя, поскольку обязательные платежи шли в администрацию. Ни один человек не допустил просрочки. «Они знают лучше, — сказал Витале. — Как можно не платить своему начальнику и подчиненному». Когда на улицах было 600 000 долларов, еженедельные выплаты Джо и Сэлу достигали 9 000 долларов.

Все займы одобрял Массино, но Витале следил за бухгалтерией, занося суммы и платежи в карманный блокнот на спирали — свою застенчивую книжку. Постоянный клиент Фрэнк Лино взял в долг 500 000 долларов и за несколько лет вернул около 1 миллиона, что было очень выгодно для иерархов.

Спортивными азартными играми для Массино занимались «контролеры», профессиональные букмекеры, которые делили прибыль пятьдесят на пятьдесят со своими лидерами. Удачная неделя приносила администрации от 10 000 до 12 000 долларов. Массино прекратил делать ставки на бейсбол в конце 1990-х годов, жалуясь, что его «убивают «Янкиз»» — команда, которая постоянно выигрывала для своих фанатов в Нью-Йорке.

Легкие деньги боргата и администрация получали через нелегальные азартные видеоигры, обычно называемые Joker Poker. Автоматы, размещенные в кафе, барах, ресторанах, пиццериях, социальных клубах мафии и даже в магазинах сладостей и бубликов, принимали монеты и купюры до 100 долларов. Каждый автомат подсчитывал выигрыши и проигрыши, а по окончании игрок забирал оставшийся кредит у владельца, который делил выручку пятьдесят на пятьдесят с мафиози, владевшим видеоигрой.

В 1990-х годах Бонанно и другие семьи предлагали четыре вида игровых автоматов:

Джокер-покер, где для выигрыша игроку нужно было собрать как минимум пару;

Cherry Master — устройство, похожее на игровые автоматы в легальных казино;

Eight-Liner — автомат, предлагающий различные азартные игры, включая Блэк Джек;

Quarter Horse, в котором игрок делал ставку на победителя скачек на экране.

Капо Фрэнк Лино, который был дистрибьютором десятков автоматов Joker Poker, получал прибыль до 40 000 долларов в неделю. Администрация Массино потребовала 10% от всех доходов, полученных от видеоазартных игр. Называя эти выплаты «десятиной», Лино сказал коллеге: «Похоже, мафия берет пример с церкви».

Неписаный закон требовал ежемесячных денежных «дани» от капо семьи Массино и щедрых пожертвований на Рождество. Богатый капитан Фрэнк Коппа обычно давал $6 500 в месяц и $20 000 на Рождество; а капо Ричард Кантарелла выкладывал $1 500 в месяц и $25 000 на Юле. Канадская команда присылала по 15 000 долларов на каждое Рождество. Другой щедрый капо, Джеймс «Большой Луи» Тартальоне, подсчитал, что за два десятилетия он передал Массино 150 000 долларов. Даже Витале на Рождество перечислял боссу по 10 000 долларов.

* * *

Массино потребовалось менее пяти лет, чтобы утвердиться в роли главного дона Нью-Йорка и всей страны, воспользовавшись массовыми приговорами, которые обрушились на другие семьи в 1990-х годах. Джон Готти (из Гамбино), Винсент Джиганте (из Дженовезе), Витторио Амузо и Энтони Кассо (из Луккезе), Кармине Персико и Виктор Орена (из Коломбо) — все они оказались в тюрьме. Их организации были раздроблены и с трудом пытались перегруппироваться в 1998 году. Исключение составили Бонанно: их администрация осталась нетронутой, и Массино заполнил властные вакуумы, освобожденные заключенными крестными отцами. Оправившись от провала с «Донни Браско» под прикрытием, когда в реестре семьи было менее 100 человек, Массино довел его до более чем 150 в 15 действующих бригадах. Его строгая дисциплина и меры безопасности, похоже, работали. В отличие от потока дезертиров в других боргатах, ни один человек из семьи Бонанно/Массино не стал отступником — признак непоколебимой верности омерте и Большому Джо.

Единственный свободный полноправный крестный отец в Нью-Йорке, влияние Массино позволяло ему определять общую политику для всех мафиозных семей. Уверенный в собственной безопасности и способности уходить от слежки, он созвал редкое заседание Комиссии на неизвестную дату в конце 1999 или начале 2000 года и согласился на нем присутствовать. На ней присутствовали босс «Гамбино» Питер Готти и действующие боссы трех других семей. Место проведения конференции, тщательно выбранное Массино, находилось в доме очень доверенного солдата Массино, Луиса Рестиво, в Рего-Парке, в основном еврейском районе Квинса, где проживает средний класс, не часто посещаемый мафиози.

Важным пунктом повестки дня комиссии был поиск решения для бесконечных внутренних сражений за контроль над семьей Коломбо. Массино не смог стать посредником в решении этого сложного вопроса, объяснив впоследствии Витале, что спор «зашел слишком далеко».

Другой важной темой было пополнение сокращающихся рядов боргатов, сильно пострадавших от приговоров РИКО. Помимо быстрой замены умерших и вышедших на пенсию членов, каждая семья должна была ежегодно получать бонус в виде двух солдат на Рождество. Согласно нью-йоркскому закону о Коза Ностра, имена всех предлагаемых членов должны быть проверены другими семьями. У семьи есть две недели, чтобы высказать возражения по поводу приемлемости кандидатуры другой боргаты, прежде чем будет проведена церемония приема.

Вскоре после заседания комиссии Массино заподозрил, что другие семьи мошенничают, чтобы быстрее пополнить свои ряды. Они использовали имена погибших солдат, чтобы ускорить прием и пополнить свои ряды. Базовый размер каждой семьи был жестко установлен Лаки Лучано в 1930-х годах, чтобы не дать одной семье стать слишком большой и разжечь соперничество и войны между мафиози. Решив придерживаться старых правил, Массино поручил Витале вести некрологический список, чтобы другие боргаты не могли использовать имена погибших мафиози.

В соответствии со своим новым статусом самого надежного крестного отца страны Массино стал более модным. Он заполнил шкаф костюмами европейского покроя, сшитыми вручную, и другой одеждой, сшитой портным из Бенсонхерста по его тучной фигуре. Если в бытность угонщиком и капо он довольствовался среднеразмерными «Фордами», «Бьюиками» и «Кадиллаками», то теперь предпочитал «Мерседес-Бенцы».

Всегда интересовавшийся едой, в 1996 году он стал закулисным владельцем ресторана Casa Blanca в Маспете. Ужиная там часто (легким обедом была лингвиния с соленым перцем) и наиболее открыто демонстрируя свою значимость, он не стеснялся ломать хлебные палочки и наслаждаться огромными тарелками телятины и пасты с капо и солдатами. Поскольку ресторан, официально принадлежавший солдату Луису Рестиво, был общественным местом, обвинителям было бы трудно доказать, что это была тусовка мафии, где обсуждалась преступная деятельность.

Casa Blanca была контрастом между «синими воротничками» и вульгарными ночными заведениями Манхэттена, которые часто посещал его бывший сосед Джон Готти. Ресторан располагался на унылой коммерческой улице рядом с магазином автозапчастей Pep Boys, что свидетельствовало об ориентации Массино на внешние районы города. В псевдо-арт-деко помещении, освещенном яркими неоновыми огнями, на восемьдесят посетителей самым заметным мотивом было преклонение перед классическим фильмом 1942 года «Касабланка». Над входом в бистро возвышалась статуя Хэмфри Богарта в белом пиджаке в натуральную величину, а все стены были увешаны постерами к фильму и фотографиями его актеров. На двери мужского туалета висела фотография Богарта, а на двери женского туалета — Ингрид Бергман, исполнительницы главной роли в фильме. В меню были представлены блюда сицилийской и южно-итальянской кухни, в том числе пицца «Bogey Special», приготовленная в печи, и пицца «Here's Looking at You, Kid», запечатлевшая знаменитый фрагмент диалога Богарта.

Ресторан был обязательным местом питания для мафиози Массино, и его успех позволял ему отстегивать от выручки 750 долларов в неделю. Чтобы оставаться в фаворе у Массино, солдаты и соратники просили проводить вечеринки в прилегающем к ресторану зале общественного питания. «Это место босса. Зачем отдавать свои деньги кому-то еще?» — настойчиво советовал капо Ричард Кантарелла членам своей команды, когда они планировали светские мероприятия.

* * *

Очевидно, что Массино выиграл первые стычки с подразделением ФБР C-10 «Бонанно», которое даже не знало о смене названия «Боргаты». Анализируя кампанию в 1998 году вместе с другими агентами, начальник отдела Джек Стабинг подсчитал, что за пять лет «Ухо» возродил семью с помощью стандартных мафиозных рэкетов и открыл новые рубежи на бурно развивающемся в 1990-х годах фондовом рынке. По данным разведки, некоторые из капо Массино были пионерами мафии в коррумпировании брокерских фирм, в основном путем ростовщичества среди высокооплачиваемых сотрудников, оказавшихся в затруднительном финансовом положении. «Они берут жертву на крючок и используют ее таланты в махинациях и других схемах, — сказал Стабинг новому агенту отдела Норе Конли. — Они становятся сильнее, а не слабее».

Стабинг испробовал все возможные приемы, чтобы взломать оборону Массино. В поисках нестандартного подхода Стабинг подал идею Кевину Доновану, агенту, отвечавшему за весь отдел по борьбе с организованной преступностью в Нью-Йорке. Он хотел привлечь бухгалтеров-криминалистов — агентов, используемых в делах о «белых воротничках» и мошенничестве с акциями, которых бюро никогда не считало особенно полезными для начала расследований мафии. Вместо того чтобы «встретиться с ним лоб в лоб», Стабинг решил, что бухгалтеры могут добраться до Массино с помощью флангового маневра: тщательно изучить записи подчиненных Массино и Витале, которые добывали для них деньги. План Стабинга состоял в том, чтобы выявить сообщников и других лиц, подозреваемых в организации схем отмывания денег семьи, или тех, кто сам стал жертвой вымогательства. Все они были потенциально слабыми звеньями и могли опасаться длительных тюремных сроков, если их поймают на финансовых преступлениях. Небольшое давление со стороны угрозы обвинения в уклонении от уплаты налогов или РИКО могло бы убедить этих добытчиков денег и жертв сотрудничать, носить провода и позволять прослушивать свои телефоны в поисках улик против Массино и его топ-менеджеров. Это была дальняя авантюра — выстраивать дело методично, дюйм за дюймом, прослеживая, как награбленное перетекает к Джо и Сэлу.

«Невозможно изменить записи в банковской системе, — сказал Стабинг Доновану. — Если бы у нас был человек, который знает, что искать, куда уходят деньги и как они туда попадают, мы могли бы раскрыть империю Массино».

Стабинг знал, что обычные агенты мафии не обучены расшифровке финансовых документов, и рассчитывал, что относительно новый вид бухгалтеров-криминалистов сможет повторить для его отряда те успехи, которых они добились в расследовании хищений и мошенничества. «Умники могут лгать и мошенничать, но банковские записи не меняются», — подчеркнул Стабинг Доновану.

Стабинг получил подкрепление — двух молодых агентов, которые были тирольцами, когда дело касалось преследования деспотов Козы Ностра, но при этом являлись дипломированными бухгалтерами. Первым был Джеффри Саллет, жизнерадостный двадцатидевятилетний парень с фотографической памятью на детали, который проработал в бюро менее двух лет, прежде чем в середине 1998 года погрузился в расследование дела Массино. Выросший в пригороде Бостона, Саллет вдохновился идеей стать «человеком из G» благодаря захватывающим рассказам своего дяди о его приключениях в качестве следователя Министерства финансов.

Следующей на борту в марте 1999 года появилась черноволосая Кимберли Маккэффри, ростом едва ли пять футов, но неутомимая в свои двадцать шесть лет, с годичным опытом работы агентом. Обладательница медали на юношеских Олимпийских играх, она получила стипендию для занятий гимнастикой в университете Таузенд в Мэриленде. Когда она присоединилась к отряду Бонанно, ее знания о мафии ограничивались тем, что, будучи подростком в северном Нью-Джерси, она читала о карьере Джона Готти и его способности выбивать приговоры. «Я не могла понять, почему он был на улице, а не в тюрьме, — позже рассказывала она друзьям. — Это натолкнуло меня на мысль, что когда-нибудь я буду использовать свои навыки в борьбе с мафией».

Стабинг быстро понравился двум своим агентам-криминалистам и доложил Доновану: «Они могут посмотреть на коробку с чеками и записями и мгновенно распознать схемы отмывания и уклонения от налогов. Этого не может сделать никто из нас».

Через Ист-Ривер от штаб-квартиры ФБР, где два бухгалтера трудились над созданием бумажного следа, ведущего к Массино, более традиционные полицейские усилия были направлены на «Старика», консильери Энтони Сперо. Не имея отношения к генеральному плану Стабинга, полиция и федеральное Управление по борьбе с наркотиками (УБН) в Бруклине в 1999 году предъявили Сперо трехлетнее обвинение в убийстве и рэкете. Проблемы советника возникли из-за хронического недостатка мафии — связей с наркодилерами.

Сперо долгое время действовал в итало-американском районе южного Бруклина, на пересечении Бат-Бич и Бенсонхерст, где под прикрытием управлял автосервисом Big Apple. Он был известен в районе тем, что умел ухаживать за голубиными стаями с крыши и наживался на повальном увлечении джокер-покером, производя и распространяя нелегальные азартные видеоигры в Бруклине и Квинсе. Из уважения к лояльности Сперо, его опыту и возрасту Массино сделал для него исключение из запрета на социальные клубы, позволив ему содержать рядом со своей ливрейной компанией социальный клуб «Вест-Энд». Банда молодых подражателей «Парней с Бат-авеню», поклонников легендарного Сперо, сделала клуб своим вторым домом, выполняя задания — грабежи, нападения и убийства — по приказу приспешников консильери, но никогда напрямую от него. Жертвой одного из убийств стал наркоман, совершивший ошибку, ограбив дом дочери Сперо.

Глубоко погрузившись в торговлю наркотиками, начиная с продажи килограммов и заканчивая развозом по улицам пакетиков кокаина «дайм» (10 долларов), девятнадцать Bath Avenue Boys были пойманы полицией и Управлением по борьбе с наркотиками. Бандитская шайка, парни использовали паяльные лампы и бейсбольные биты, чтобы наказать любого, кто был заподозрен в обмане. Оказавшись под стражей, многие из крутых парней разболтали все, что только можно, обвинив Сперо и его главного раздатчика заказов Джозефа «Джей Би». Бенанти, ставшего человеком с большой буквы. Десятилетием ранее, когда агент ФБР Уильям Вандерлэнд пообещал Сперо, никогда не отбывавшему длительный тюремный срок, что он его достанет, мафиози-ветеран ответил: «Я справлюсь». Выслушав в 2001 году обвинительный приговор по делу о руководстве предприятием РИКО, Сперо покраснел от невообразимой новости о пожизненном заключении в возрасте семидесяти двух лет — приговоре, основанном исключительно на косвенных уликах, без прямых показаний о том, что он конкретно отдал приказ о совершении какого-либо преступления.

Впоследствии Джеймс Уолден, ведущий федеральный прокурор на процессе Сперо, признал, что следователи «искали и надеялись найти улики, чтобы запутать Массино», но так и не смогли найти против него ни клочка. «Другие семьи находились в массовом замешательстве, но все выглядело так, будто Массино укрепил свою внутреннюю структуру», — сказал Уолден.

Трудности Сперо усилили страх Массино перед тем, что его могут выдать за болтуна, подслушанного от осведомителя или по телефону. Раньше он чувствовал себя в безопасности во время прогулок по улицам и тихих бесед с Витале и горсткой капо в Каса-Бланка. Перед началом суда над Сперо в 2001 году он усилил бдительность, покинув страну для сверхчувствительных бесед с доверенными капо. Он назначал их временно исполнять обязанности консильери, входя в группу — свою версию исполнительного комитета. Массино был уверен, что американские правоохранители не смогут преследовать его за границей. В спокойной обстановке, вдали от угрозы слежки, он обучал своих военачальников их новым обязанностям. Мафиози обычно сопровождали их жены — эта уловка помогала маскировать экскурсии под невинный туристический отдых. Капо Фрэнк Коппа, который до этого щедро одаривал своего крестного отца драгоценностями и шубой, взял на себя все расходы по поездке во Францию и Монте-Карло с Массино и их женами. В Париже Массино ответил взаимностью, подарив Коппа четки.

Другой капо, которого в семье считали действующим консильери, Энтони Грациано отправился вместе со своей женой Ронни и Массино в Мексику. Известный как «Ти Джи», Грациано, которому было около шестидесяти лет, был дойной коровой для администрации; он возглавлял банду на Статен-Айленде и в Бруклине, которая активно распространяла кокаин; вел ростовщический бизнес с 500 000 долларов на улицах; и управлял огромным запасом нелегальных видеозаписей Joker Poker. Банда Ти Джи была известна своей жестокостью: он прижигал жертв зажигалками и таскал неплатежеспособного клиента ростовщика за петлю на шее. Расширив свой кругозор, Грациано открыл во Флориде котельную, чтобы воспользоваться экономическим подъемом 1990-х годов, занимаясь мошенничеством с акциями и телемаркетингом. Вернувшись из Мексики после уединения со своим крестным отцом, ностальгирующий Грациано оклеил стены своей игровой комнаты на Статен-Айленде фотографиями улыбающихся пар Массино и Грациано, совершающих турне по Мексике. Снимки были размещены рядом с его драгоценной коллекцией чучел животных.

Записи самолетов и видеозаписи прибытия Массино и Грациано в международный аэропорт Ньюарк Либерти из Мексики подтвердили для ФБР уютные отношения между Массино и Грациано. Агенты подозревали, что Грациано был повышен в должности, чтобы заменить Сперо, и что во время заграничных поездок он проходил инструктаж по своим новым обязанностям. Они также заметили, как Грациано выходил вместе с Массино из кабинета врача, лечившего Массино от диабета, — еще одно место, где эти двое могли чувствовать себя в безопасности, чтобы проанализировать совместные мафиозные предприятия.

Узнав от информатора, что по меньшей мере три сообщника Грациано доставят ему рождественские «подарки», агенты получили ордер на обыск при выходе из ресторана Bistro на Статен-Айленде в декабре 2001 года. Пренебрегая указом Массино о вежливости, Грациано набросился на агентов, Джозефа Бонаволонту (сына отставного руководителя ФБР по расследованию мафиозных преступлений Джулса Бонаволонты) и Грегори Массу: «Какого хрена вы меня беспокоите? Почему вы не ищете бен Ладена?». Вместо того чтобы спорить с разгневанным гангстером, агенты конфисковали в качестве возможного доказательства незаконных выплат более 5 000 долларов, упакованных в объемистый конверт, на котором было написано «Buono Natale» [sic] («Счастливого Рождества» по-итальянски). Еще 1292 доллара были найдены в его карманах. Сообщив Витале о преследовании, Ти-Джи с облегчением отметил, что у него не было еще двадцати пяти конвертов с тысячами долларов от солдат и соратников.

Массино настолько уважал Грациано, что готов был защитить его, убив бывшего союзника и очень уважаемого капо, Джерландо «Джорджа из Канады» Сциаскиа. Сциаскиа сыграл важную роль в уничтожении Массино трех соперничающих капо в 1981 году и поддержал его приход к власти в семье, когда тот вышел из тюрьмы десять лет спустя. Богатый международный торговец героином сицилийского происхождения, Сциаскиа действовал в США и Канаде и возглавлял монреальскую банду семьи. После того как в Бруклине его оправдали по федеральному обвинению в сговоре с Джином Готти из «Гамбино» в сделке с наркотиками, Сциаскиа вернулся в Канаду, но вскоре был депортирован как нежелательный иностранец. В 1997 году ему разрешили въехать в Америку, и он поселился в фешенебельной квартире в манхэттенском Ист-Сайде, оставаясь междугородним менеджером монреальской группировки и продолжая курировать сделки с наркотиками.

Очевидно, что Массино доверял ему, и он был включен в комитет, чтобы взять на себя часть обязанностей консильери Энтони Сперо, от которых ему пришлось отказаться после предъявления обвинения. Работая с Грациано, Сциаскиа стал беспокоиться, что Ти-Джи ненадежен и часто прибегает к собственным запасам кокаина. «Каждый раз, когда я вижу этого парня, он под кайфом», — жаловался Сциаскиа, призывая Сэла Витале доложить о ситуации Массино. Клянясь «глазами моих детей», Грациано отрицал перед Массино, что нюхал кокаин, настаивая на том, что единственным наркотиком, который он принимал, было «лекарство от желудка».

Массино уладил спор между двумя капо в марте 1999 года. На вечеринке по случаю двадцать пятой годовщины свадьбы племянника Витале Массино отозвал в сторону своего подчиненного босса. «Джордж должен уйти», — вспоминает Витале, как сказал ему Массино, когда они сидели вдвоем за столиком в ресторане Amici в Хемпстеде, Лонг-Айленд. Уезжая на следующее утро на неделю в Канкун (Мексика), чтобы создать себе алиби, Массино хотел, чтобы Сциаскиа убили, пока его не будет.

Следуя инструкциям, Витале заключил контракт с капо Патриком «Пэтти из Бронкса» ДеФилиппо и солдатом Джоном «Джонни Джо» Спирито. Витале снабдил ДеФилиппо пистолетом с глушителем для выполнения задания, а Пэтти позже рассказал ему подробности убийства. По словам Витале, у ДеФилиппо были «постоянные разногласия» с шестидесятипятилетним Сциаскиа, и он договорился встретиться с ним вечером 18 марта 1999 года, чтобы посидеть. Чтобы подставить Сциаскиа, ДеФилиппо солгал, что они встретятся с другим мафиози, который будет судить их ссору. Взяв Спирито за руль, ДеФилиппо подкараулил Сциаскиа возле его манхэттенской квартиры. Во время поездки ДеФилиппо, сидевший рядом с Сциаскиа, якобы изрешетил его пулями в голову и туловище и выбросил тело на тупиковой улице в Бронксе. Витале распространил среди капо историю о том, что преступление было несанкционированным и не имело отношения к администрации Массино, и что это было убийство, связанное с частной сделкой по продаже наркотиков. Эта дымовая завеса должна была помешать канадской команде «зипов» Сциаскиа отомстить Массино.

Чтобы ввести в заблуждение канадцев и остальных членов семьи, Массино передал своим капо, что администрация ищет убийц. Он приказал собрать на поминках Сциаскиа более сорока мудрецов, чтобы продемонстрировать свою притворную скорбь и уважение к убитому капо. ДеФилиппо, предполагаемый убийца, присутствовал, но Массино придерживался политики избегания собраний, привлекающих фотографов из правоохранительных органов. Вскоре после этого Массино, по-видимому, высказал двум благосклонным капитанам свое истинное мнение о том, что Сциаскиа заслужил смерть. «Это пошло ему на пользу за то, что он указывал мне, как управлять семьей, — заметил он Ричи Кантарелле. — Это научит его говорить о моих капо». Еще одна подсказка о мотиве убийства Сциаскиа поступила от Фрэнка Коппы, которому Массино признался, что ему не нравится, что Джордж из Канады «хотел избавиться от Ти-Джи» или «причинить ему вред».

На встрече в одной из закусочных Говард-Бич Витале сообщил Массино, что машину, в которой был застрелен Сциаскиа, придется уничтожить, поскольку пятна крови невозможно удалить с обивки. «Бедный Джордж, он, должно быть, истек кровью», — негромко сказал Массино, добавив, что семейная казна возместит Джонни Джо Спирито потерю автомобиля. По словам Витале, в качестве личного вознаграждения Спирито Массино назвал наезд на Джорджа достаточным основанием для того, чтобы выправить его и ввести в игру. Крестный отец считал это «хорошо выполненной работой».

58. Группировки мафии

Джо Массино стал часто путешествовать по миру из соображений безопасности. Однако заморские путешествия не смогли укрепить его тщательно выстроенные защитные стены. Три года изучения финансовых документов постепенно приносили дивиденды судебным бухгалтерам Джека Стабинга, Джеффри Саллету и Кимберли Маккэффри. В самом начале они выделили Сала Витале в качестве «ключевого парня», поскольку он долгое время был незаменимой правой рукой Массино, и в 2001 году он попал в их сети. Разбогатев как человек номер два в семье, Витале переехал из скромного Говард-Бич, где все еще жил Массино, в тонизирующий Дикс-Хиллз на Лонг-Айленде. Расставшись с женой Дианой, в 1998 году он снова переехал в таунхаус за 400 000 долларов в Сиоссете, еще одном элитном городке Лонг-Айленда. Пригород Лонг-Айленда служил ему и домом, и благодатной почвой для необычного игорного и ростовщического синдиката, превратившего банк в пристройку и прачечную мафии.

С помощью детективов округа Саффолк, расследующих незаконные азартные игры, и по наводке информатора, проходившего по другому делу, Маккэффри и Саллет выяснили, что Витале и несколько его сообщников из временной команды пользовались исключительным доверием в отделении Европейского американского банка в Мелвилле, Лонг-Айленд. Изучив записи банка, агенты заметили множество запутанных операций по вкладам, снятию денег и переводам на сумму чуть меньше 10 000 долларов. Банки обязаны представлять в Министерство финансов подробные формы — отчеты о валютных операциях — для переводов на сумму свыше 10 000 долларов. Это средство выявления схем отмывания денег и уклонения от уплаты налогов, известных как «структурирование». Двое агентов проследили, что Витале и его сообщники с Лонг-Айленда совершили ряд операций на сумму чуть меньше 10 000 долларов. За пять лет главарь и его приспешники пропустили через один филиал банка значительную сумму.

Расследование набрало обороты, когда жертвы ростовщичества и азартных игр, разысканные ФБР и детективами округа Саффолк, согласились сотрудничать. Они рассказали о встречах с исполнителями Витале в конференц-зале банка, где головорезы Витале занимались ростовщическими операциями. Пока обычные клиенты банка общались с кассирами, мафиози находились в задней комнате и угрожали своим клиентам. Подельник Гамбино Винсент «Винни Д» ДеКонджилио, который также отмывал деньги через банк, был особенно страшен тем, что наказывал должников, бьющих его своей тростью.

Витале и шесть его сообщников, включая управляющего банком, были задержаны в ноябре 2001 года по обвинению в рэкете и предпринимательстве. Ранее другой сотрудник, получивший деньги за превращение отделения банка в мафиозный торговый центр, сотрудничал в разоблачении мафиозной власти над отделением. Выпущенный под залог в 500 000 долларов, которому грозило двадцать лет за рэкет, ростовщичество и отмывание денег, Витале, который ни разу не провел ни одного часа в тюрьме, начал вести переговоры. Его признание вины и признание в том, что он собирал четверть прибыли команды, привело к вероятности резко сократить срок заключения до сорока пяти месяцев. В ожидании официального вынесения приговора он был помещен под домашний арест с электронным наблюдением за его передвижениями. Отсрочка приговора была частично вызвана просьбой Витале о включении его в тюремную программу по борьбе с наркоманией, поскольку он утверждал, что является алкоголиком. Нет никаких доказательств того, что он когда-либо сильно пил, но программа облегчила бы ему жизнь в тюрьме и сократила срок заключения на целый год. Следуя примеру Витале, управляющий банком и еще четыре члена команды «ушли в отказ», чтобы выторговать себе более короткие сроки заключения.

По иронии судьбы, расследование в отношении Витале происходило в тот момент, когда его отношения с Массино угасали. Начиная с середины 1990-х годов Массино постепенно лишал Сэла полномочий, все больше полагаясь на капо, которых он назначал на должности, чтобы те контролировали ежедневные операции и переправляли ему добычу. Витале было позволено сохранить звание младшего босса и участвовать вместе с Массино в их старых проектах, главным образом в ростовщичестве, азартных играх и вытряхивании денег из King Catering. Массино холодно объяснил Витале свое понижение в должности тем, что рядовые капо и солдаты «ненавидят тебя». Практически изгнанный, Витале даже запретили появляться в Casa Blanca, где каждый капо был принят за столом Массино в ресторане.

Возмущенный тем, что его отложили в сторону и превратили в изгоя, Витале был бессилен сопротивляться. Он жаловался, что Массино резко сократил его нелегальные доходы, вбив клин между ним и остальными членами семьи. «Нет ничего, чего бы я не сделал для этого человека, — ныл Витале одному капо, который все еще с ним общался. — Он отнял у меня капитанов; им запрещено звонить мне; им запрещено дарить мне подарки на Рождество».

Массино назвал Ричарду Кантарелле и Фрэнку Коппе свои причины для остракизма Витале: его возмущало то, «как Сэл себя вел», вел себя «как большая шишка». По словам Массино, с годами его подчиненный стал слишком надменным и тщеславным, поощряя использование прозвищ «Красавчик» и «Красавчик Сэл». Массино считал, что его шурин копирует экспансивную личность Джона Готти, старается одеваться модно, а его волосы укладывают стилисты. Признаком зарождающейся нелояльности, по мнению Массино, стал отказ Витале поощрять вступление в преступную семью кого-либо из своих четырех сыновей. Сыновья Фрэнка Коппы, Фрэнка Лино, Ричарда Кантареллы и других капо были призваны на службу в качестве солдат.

Витале продолжал поставлять Массино награбленное с их давних совместных предприятий и видел его на светских мероприятиях с участием их личных семей. Отказавшись от финансовой поддержки капо боргаты, босс стал действовать самостоятельно, развивая новые рэкеты на Лонг-Айленде. Расстояние не смогло смягчить враждебность Массино к нему. «Следи за собой, Джо не слишком тобой доволен», — предупреждал Джимми Галанте, солдат и племянник убитого Кармине Галанте. Фрэнк Коппа, входивший в ближний круг Массино, сообщил Сэлу о продолжающейся враждебности босса: «Будь осторожен, оставайся на Лонг-Айленде и будь незаметен».

Витале считал, что искупил свою вину, когда Массино дал ему контракт на Джорджа из Канады. «Когда ему понадобится стрелок, он обратится ко мне», — думал про себя Витале. Эта надежда была недолгой, а его признание вины по делу РИКО на Лонг-Айленде только усилило недоверие Массино к нему. Массино открыл семейный фонд, чтобы оплатить 50 000 долларов судебных издержек Витале, но он задавался вопросом, не означает ли относительно короткий приговор (менее четырех лет), что он может настучать. Обсуждая ситуацию Витале с Коппой, Массино сказал: «Мы вместе сделали семь дел», — признавая, что Витале мог обвинить его в семи убийствах, совершенных бандой. Вскинув руку, словно это был пистолет, Массино добавил, что щадит Сэла, потому что он его шурин: «Иначе я бы его убрал».

Не менее ожесточенный Витале считал, что после ареста его бросили Массино и семья. Он сокрушался, что, кроме одного солдата, никто из боргаты не навестил его и не позвонил, когда он попал в больницу с легким сердечным приступом. «Я не получил никакой поддержки от мужчин, — ворчал он другу в ожидании начала отбывания наказания. — Моя жена и дети останутся на улице». Это была странная жалоба, поскольку у него было почти 500 000 долларов в скрытой наличности, несколько миллионов долларов в недвижимости и он был в разрыве с женой.

Следующим крупным трофеем, собранным «Отрядом Бонанно», стал Энтони Т.Г. Грациано. В 2002 году ему были предъявлены обвинения в рэкете, заговоре с целью убийства, вымогательстве, мошенничестве, наркоторговле и мошенничестве на 11 миллионов долларов. Столкнувшись с непреодолимыми уликами, Грациано сдался, признал себя виновным и получил одиннадцатилетний срок. Вместе с ним была осуждена большая часть его команды, дюжина солдат и подельников. Бухгалтеры-агенты сыграли незначительную роль в поимке Грациано; большая часть улик была добыта парнями с Бат-авеню, пройдохами и торговцами наркотиками, которые помогли потопить консильери Энтони Сперо. Эти болтливые парни работали на сделках с наркотиками для Грациано и банды Сперо. Уличив Сперо, они дали ФБР наводки на преступные похождения Грациано и были готовы дать показания против него, выторговав себе мягкое наказание.

Биржевой пузырь 1990-х годов стал золотой возможностью для мафиозного грабежа, и капо Массино были одними из первых. Как и Грациано, Фрэнк Коппа и Фрэнк Лино увидели, что лихорадочная жадность публики предлагает такой же легкий заработок, как ростовщичество и незаконные азартные игры. Коппа, первым перешедший в сферу высоких финансов, наживался как мафиози с тех пор, как в 1977 году его сделал Кармине Галанте. Коппа был уверен, что Лило — босс Бонанно, но после его убийства с удивлением узнал обратное. Считая себя «добытчиком, мошенником, а не убийцей», Коппа тем не менее участвовал в двух убийствах и заискивал перед Массино, помогая Лино расправиться с Сонни Блэком Наполитано.

Будучи ростовщиком и имея клиентов в небольших брокерских фирмах, Коппа понял, что «Уолл-стрит любит мускулы и хочет заключать сделки с мафией». Его статус мафиози позволил ему проникнуть на первый этаж в мошеннические операции, организованные в двух брокерских домах. «Покупай дешево и создавай спрос» — такова была его формула, позволявшая зарабатывать сотни тысяч долларов легких денег. Имея 2 миллиона долларов наличными и золотом, большая часть которых была спрятана в сейфах, он гордился своей репутацией «высокого ливера», владельца роскошных домов в Нью-Джерси и во Флориде. К пятидесяти годам экстравагантный образ жизни Коппы, включавший в себя кокаиновые разгулы и траншейные обеды, превратил его некогда крепкий солдатский рост в стареющего, пузатого мафиози.

Пойманный за уклонение от уплаты налогов в 1992 году, Коппа с трудом адаптировался к тюрьме: это была его первая судимость за уголовное преступление. Он разрыдался в начале двухлетнего заключения в колонии строгого режима. Освободившись из тюрьмы в 1994 году, он вернулся к прежней деятельности, став добытчиком денег для Массино, который подстегнул его успех, сделав капитаном и дав ему в управление четыре бригады.

Совместные усилия «Отряда Бонанно» и усиление бдительности правительства в отношении вторжения мафии на финансовые рынки положили конец махинациям Коппы на Уолл-стрит. Весной 2002 года он был снова осужден, на этот раз за мошенничество с акциями, и приговорен к трем годам.

Ранний успех Коппы на раскаленной Уолл-стрит побудил его давнего коллегу по мафии Фрэнка Лино подражать ему. Они вместе совершали преступления еще с подросткового возраста в бруклинских районах Бенсонхерст и Грейвсенд. Лино проходил прослушивание в качестве подражателя в семьях Дженовезе, Коломбо и Гамбино, пока Коппа не сообщил ему, что Бонанно жаждут новобранцев. Получив признание в мафиозной среде за то, что выдержал жестокое полицейское избиение, а не сдал беглеца-убийцу, Лино был принят во фракцию Бонанно, возглавляемую Сонни Ред Инделикате. Прозванный «Блинки» из-за расстройства зрения, вызванного полицейскими побоями, Лино был исправлен в день, который он запомнил на всю жизнь: 30 октября 1977 года, в свой тридцать девятый день рождения.

Став после убийства трех капо преданным сторонником Массино, Лино заработал миллионы для себя и администрации благодаря ростовщичеству, кражам с кредитных карт, букмекерству и покеру. Быстрое моргание, пиксическая улыбка и мягкий голос выдавали в Лино его дикую личность. По поручению администрации он участвовал в шести убийствах, в том числе в покушениях на капо Сонни Блэка Наполитано и Гейба Инфанти, хотя известно, что он никогда не нажимал на спусковой крючок. До того как Массино закрыл уличные клубы семьи, Лино спонсировал один из них в Грейвсенде с названием, которое было чем-то вроде оксюморона для притона Козы Ностра, — социальный клуб Матери Кабрини, названный в честь монахини, которая помогала итальянским иммигрантам и стала первой канонизированной гражданкой Соединенных Штатов.

Рекорд Лино по избежанию тюремных сроков, несмотря на четыре обвинительных приговора за сорокалетний период, был побит в 1997 году в результате правительственных мер по борьбе с манипуляциями с акциями. Массино заплатил 75 000 долларов за судебные издержки, но Лино был признан виновным в мошенничестве с перекачкой и сбросом денег, а также в вымогательстве, и приговорен к пятидесяти семи месяцам заключения в федеральной тюрьме. Почти полностью не зная базовой лексики фондового рынка, такой как «первичное публичное предложение» или «длинная или короткая продажа», Лино был неспособен самостоятельно придумать финансовый трюк. Он полагался на советы Коппы и его запугивание брокеров, чтобы получить прибыль. Замечание адвоката защиты о том, что Лино был тупицей на фондовом рынке, было правдивым: «Мой клиент не знает, где находится Уолл-стрит».

Устранение Лино, Коппы, Грациано и даже пониженного в должности Витале создало бреши в командной цепочке Массино, но его защита от обвинений казалась такой же непробиваемой, как и прежде. Ни одно из обвинений, выдвинутых против его заместителей и капо, не касалось его самого, и у него был кандидат, готовый временно исполнять обязанности заместителя босса. Его выбор пал на Ричарда Кантареллу — главного связного с капитанами и важными солдатами, а также постоянного оплота против грозящего ареста.

Кантарелла начал свою карьеру в мафии благодаря Элу Уокеру Эмбаррато, который приходился ему дядей. Солдат-капо Эмбаррато познакомил своего племянника, когда тот был еще подростком, с обществом и культурой мудрецов, беря его с собой на светские мероприятия в притоны магазинов, а также на поминки и похороны. Это была возможность для смышленого подражателя получить рекомендации по протоколу Козы Ностра и узнать от дяди, как устраиваются кривые сделки.

Гангстеры быстро придумывают прозвища, и новичку дали грубое — «Шеллакхед» — за его сильно напомаженные волосы, но это не помешало его успехам. Благодаря связям с Бонанно Ричи узнал, что, подкупив чиновника из Департамента морского транспорта и авиации Нью-Йорка Энрико «Рика» Маццео, он может арендовать киоски с новостями и закусками на паромных терминалах Статен-Айленда. Эти концессии гарантированно приносили деньги, и Кантарелла увеличил свой куш, используя их для букмекерских целей. Дядя Эл, влиятельный человек в «Нью-Йорк пост», также обеспечил его работой в профсоюзе в качестве «хвостового человека», помощника на грузовике по доставке газет. Фальшивая работа в «Пост» была правом организованной преступности за знакомство с нужными людьми. Кантарелла получал еженедельную зарплату в 800 долларов, плюс медицинские и социальные пособия, в то время как он платил подменному человеку 300 долларов за то, что тот таскал и сбрасывал пачки газет.

Послушный мафиози, протеже дяди Эла, Кантарелла был водителем-беглецом при убийстве в 1982 году своего кузена Тони Мирры, который понес высшую меру наказания за то, что поручился за агента ФБР Джо Пистоне. Четыре года спустя Кантарелла руководил убийством от своего имени. Пойманный по обвинению в коррупции Рик Маццео, бывший городской чиновник, вернулся из тюрьмы, но остался без работы и часто принимал наркотики. Не желая рисковать, что Маццео может превратиться в певчую птицу, Кантарелла пригласил его однажды вечером на свидание и выстрелил ему в затылок, когда они шли через заброшенный гараж. Кузен Кантареллы, Джоуи Д'Амико, который был зачинщиком убийства их кузена Тони Мирры, присутствовал при этом убийстве и тоже выстрелил Маццео в голову. Джоуи участвовал в перестрелке в знак товарищества и солидарности с Ричи, хотя это было несанкционированное администрацией убийство.

Продвигаясь по обычной мафиозной дороге ростовщичества и азартных игр, Кантарелла попал в немилость к дяде Элу, который препятствовал его посвящению в мафиози. Влиятельный капо Эмбаррато считал, что Кантарелла заключает слишком много сделок с солдатом Гамбино, Джозефом Джо Бутчем Коррао, в ущерб боргате Бонанно. Неприязнь накалилась до такой степени, что Ричи подумывал убить своего дядю. Джо Массино решил проблему, вмешавшись из тюрьмы в Талладеге и приказав принять Кантареллу в Почетное общество.

Новый человек-пуговица был принят в июле 1990 года, как раз в тот момент, когда окружная прокуратура Манхэттена начала расследование деятельности Бонанно в Post. В то время предприятие «Пост» находилось в Нижнем Манхэттене на Саут-стрит, рядом с деревней Бонанно, где многие из них жили, собирались в светских клубах и выпивали в печально известном баре «Холидей». Контроль Бонанно над работой курьеров и связанный с ним рэкет в газете уже много лет был открытым секретом среди профсоюзных реформаторов.

С помощью грубой силы в профсоюзе водителей газеты и при участии Эмбаррато в качестве бригадира, Бонанно распределяли синекуры за неявку по системе доставки газеты. Эти привилегии получили Кантарелла, Д'Амико, один из сыновей Витале, а также дюжина других «умников» и их родственников. В руководстве газеты в тандеме с боргатой работал соратник Бонанно Роберт Перрино, суперинтендант по доставке почты. Перрино, зять Ники Маранджелло, бывшего младшего босса семьи, получал прибыль от ростовщичества, продажи наркотиков и торговли оружием, которые процветали на погрузочных площадках под покровительством Бонанно. Он получал достаточно прибыли, чтобы ежемесячно отчислять Массино и Витале от 500 до 600 долларов.

К 1992 году расследование окружного прокурора было достаточно горячим, чтобы Витале и Кантарелла узнали о повестках в суд присяжных по поводу трудовых книжек «Пост» и более зловещих новостях о том, что разговоры в офисе Перрино прослушивались и записывались на видеокамеру. Голди Лейзенхаймер, которая также работала в Post курьером, услышала, что Перрино «стучит и поносит многих людей», и пробормотала: «Я не собираюсь брать вину на себя».

Посчитав Перрино слабым и не заслуживающим доверия, и не посоветовавшись с Массино, который все еще находился в тюрьме, Сэл Витале заключил контракт на лишение Перрино жизни. «Он плохо себя чувствует и может нанести большой ущерб семье», — объяснил Витале Кантарелле и другим мафиози, которые были соучастниками планируемого убийства.

Сын Кантареллы Пол помогал разведывать места, где Перрино можно было бы похитить для смертельной прогулки. Изменив планы, Витале и Кантарелла обманом заставили Перрино посетить стратегическую встречу в семейном клубе в Бенсонхерсте в ночь на 5 мая 1992 года. Больше его никогда не видели живым. Фрэнк Лино входил в команду киллеров, которые прикончили Перрино и похоронили его. (Тело было найдено одиннадцать лет спустя под слоем бетона в заброшенной авторемонтной мастерской на Стейтен-Айленде. Ему несколько раз выстрелили в голову). Чтобы обеспечить себе алиби на случай, если в ночь убийства что-то пойдет не так, Кантарелла, его сын и их жены позаботились о том, чтобы их заметили на продолжительном ужине в ресторане Marina на Стейтен-Айленде.

Смерть Перрино и потеря показаний, которые он мог бы дать, помешали окружному прокурору расследовать дела рэкетиров Бонанно. Тем не менее, в ходе расследования были найдены улики, доказывающие, что с помощью мафиози сотрудники Post сбрасывали газеты в Ист-Ривер, включали их в статистику тиражей и таким образом повышали расценки на рекламу. Через месяц после исчезновения Перрино на Манхэттене ему были предъявлены обвинения в рэкете. Два других сотрудника Post признали себя виновными в фальсификации данных о тиражах и были приговорены к условному сроку вместо тюремного заключения.

Только один мафиози получил тюремный срок — Ричард Кантарелла. Ему помешали платежные ведомости и записи камер наблюдения, доказывающие, что он никогда не был на работе. Легко отделавшись, он признал себя виновным в крупном хищении, фактически признав факт невыхода на работу, и провел девять месяцев недалеко от дома, в общежитии тюрьмы Райкерс-Айленд на Ист-Ривер. Дядя Эл Эмбаррато, которому тогда было за восемьдесят, тоже признал свою вину; из-за возраста он получил условный срок вместо тюремного.

По окончании тюремного срока Кантарелла возобновил свою солдатскую жизнь под эгидой Джо Массино, который также отбыл свой срок. В команде со своим капо, Фрэнком Коппой, Кантарелла стал силой и зарабатывал на азартных играх, ростовщичестве и вымогательствах. В начале 1980-х годов Кантарелла расширил свои мафиозные и финансовые горизонты, занявшись новым бизнесом — парковочным. Он откликнулся на объявление, получил в аренду участок на Манхэттене и познакомился с будущим партнером по бизнесу и подхалимом Барри Вайнбергом.

Вайнберг занимался парковочным бизнесом с подросткового возраста, и это сделало его богатым. Он управлял несколькими паркингами, но его богатство было основано в основном на посредничестве: он получал договоры аренды на объекты и затем передавал их с большой прибылью. Выросший в еврейской семье в бруклинском районе Шипсхед-Бей, где жили представители среднего класса, Вайнберг был поглощен мифами о мафии и мечтал о том, чтобы его приняли в друзья крутые парни из организованной преступности. Будучи крупным игроком, а также ловким бизнесменом, Вайнберг, которому на момент знакомства с Кантареллой было уже за тридцать, сразу же привязался к нему. В восторге от того, что его пустили в избранное общество и криминальную атмосферу настоящего гангстера, Вайнберг научил Кантареллу основным приемам добычи золота на автостоянках. На протяжении десятилетий недобросовестные владельцы парковок в Нью-Йорке находили множество способов увеличить прибыль за счет «обдирания» налогов, добавляемых к плате за парковку. Поскольку клиенты расплачивались наличными, когда забирали свои автомобили, а учет велся нечетко, сборщикам налогов города и штата было сложно точно определить объем бизнеса и доходы, причитающиеся государству. В 1980-х и 90-х годах мошенничество в сфере парковок исчислялось миллионами долларов, согласно более поздним анализам, проведенным аудиторами штата.

При содействии Вайнберга Кантарелла начал управлять парковками на Манхэттене, в том числе в Маленькой Италии. При появлении конкурентов поблизости Кантарелла обращался к своим головорезам, чтобы запугать их и заставить заплатить за защиту, чтобы не закрываться, или вынудить их закрыться. Одна из тактик борьбы с непокорными конкурентами заключалась в том, чтобы сжечь хлипкий офис обслуживающего персонала под открытым небом и разгромить их участки. «Это мафия, мне все равно», — огрызнулся однажды Кантарелла, когда один из новичков спросил, как он относится к избиениям и поджогам.

Взявшись за дело под началом Кантареллы, Вайнберг видел для себя финансовую выгоду. Он считал, что сотрудничество с мафиози повышает его престиж и власть при заключении сделок, поскольку другие бизнесмены опасались, что за ним стоит мафия. Курильщик и болтун с пулеметной очередью, Вайнберг видел еще одну выгоду в своем покорном союзе с Кантареллой. Дважды женатый, отец четверых детей, лысеющий, круглоплечий и среднего возраста, он был уверен, что аура мафии распространяется на него и привлекает женщин.

Демонстративный транжира, Вайнберг ездил на престижных машинах — красном «Роллс-Ройсе» с откидным верхом, «Бентли» и «Мерседес-Бенце». Умники знали, что в багажнике его машины хранятся карманные деньги и готовая наличность на сумму до 60 000 долларов. К концу 1990-х годов Кантарелла сделал свою ежедневную штаб-квартиру в ресторане «Да Нико» на Малберри-стрит, принадлежавшем известному солдату Бонанно Перри Крискителли. Вайнберг, которого также привлекала Маленькая Италия, часто встречался в этом районе с Кантареллой и мафиози из группировок Бонанно и Гамбино. Будучи инвестором в рестораны, Вайнберг стал партнером Dixie Rose, кафе на Малберри-стрит, но больше времени проводил в Da Nico, расположенном в квартале отсюда.

Отношения с мафиози, должно быть, возбуждали Вайнберга, хотя за это приключение приходилось платить. Считая себя вправе претендовать на долю в бизнесе Вайнберга, Кантарелла требовал от него потоков откупов, и в итоге выкачал из Вайнберга 800 000 долларов. Как ни странно, большую часть того, что в уголовном кодексе классифицируется как вымогательство, Вайнберг получал путем выписки чеков, иногда отмытых через третьих лиц, которые передавали деньги Кантарелле. Пытаясь скрыть причину вымогательства или дани, Вайнберг обозначал чеки как «займы», наивно полагая, что так они выглядят законными.

Демонстрируя свои связи в мафии, Вайнберг в 1999 году привел в орбиту Кантареллы другого бизнесмена и приверженца мафии, Аугустино Скоццари. Коренной итальянец, Скоццари иммигрировал в США после того, как его строительная компания потерпела крах в Германии, где он вырос. Грузный, полноватый мужчина лет сорока, Скоццари был направлен нью-йоркскими родственниками на покупку ресторана Theresa's, Little Italy. Он переименовал ресторан на Малберри-стрит в Due Amici («Два друга») и познакомился с Вайнбергом, когда тот искал похожие инвестиции в ресторанной сфере. Вайнберг неофициально выступил посредником при продаже ему Cuccina Bene («Хорошая кухня»), небольшого итальянского ресторана на вынос на Биржевой площади в финансовом районе Нью-Йорка. Изучив множество книг о мафии, Скоццари был очарован этой темой и ошеломлен предложением Вайнберга ввести его в сферу влияния Кантареллы. Вскоре Скоццари стал использоваться Кантареллой в качестве посредника для отмывания денег, получаемых от его финансового голубя Вайнберга. Постепенно Кантарелла вошел в доверие к Скоццари, ведя с ним частные беседы о тонкостях работы «Почетного общества» и знакомя его с Джо Массино на одной из вечеринок. Вейнберга и Скоццари можно было назвать «подручными мафии», и они не гнушались преступать закон от его имени.

Пока эти два полулегитимных деловых партнера подлизывались к Кантарелле, тот заботился об интересах Массино. В рамках своего вклада в администрацию в начале 1990-х годов он втянул Массино и Витале (до разрыва Сэла с Массино) в торговлю парковочными местами. В договорах Джозефина Массино и Сэл Витале были указаны как партнеры в трех объектах недвижимости, а босс и младший босс ссылались на эти инвестиции как на доказательство законного дохода в совместных с женами налоговых декларациях.

Следуя плану Массино по укреплению семьи путем воспитания сыновей, Кантарелла укрепил свои отношения с боссом, спонсировав его сына Пола в качестве солдата. Массино оказал Кантарелла честь, выступив в роли церемониймейстера на посвящении Пола в солдаты и объяснив новичку традиционные правила поведения. Демонстрируя свое растущее уважение к Кантарелле, начиная с 1996 года Массино пригласил его еженедельно обедать в Casa Blanca. Они обменивались номерами машин правоохранительных органов, которые могли их преследовать.

Кантарелла стал еще более обязанным Массино, когда в 1999 году назначил его капитаном со своей собственной командой и ввел его в состав комитетов, контролировавших работу боргаты. Уверенный в преданности Кантареллы, Массино передал ему подробности сверхсекретной переписки с главами других семей и сведения о памятных убийствах. Он также вспоминал о своих многочисленных достижениях в работе на Растелли, рекламируя себя как «армию одного человека» для предыдущего босса. Рассказывая о расправе над тремя капо, Массино сообщил Кантарелле, что убийства происходили в «тесном кругу», что подразумевает его присутствие. Подняв тему понижения Витале в должности, Массино объяснил, что его недовольство Сэлом началось еще во время его заключения в Талладеге. Его особенно расстроило решение Сэла убить Перрино во время расследования Post, и он наложил бы на него вето, если бы с ним посоветовались.

Как капо, казна Кантареллы наполнялась быстрее. Он оставлял себе большую долю добычи и получал часть от своей команды. При Массино, как солдат и капо, он стал мультимиллионером, возможно, самым богатым рэкетиром семьи после Массино. Его доходы от ростовщичества — он взимал 2 процента с суммы, полученной от рэкетиров, — составляли не менее 500 000 долларов в год. Прибыль позволила Кантарелле приобрести тринадцать парковочных мест на Манхэттене и небольшой особняк стоимостью более 2 миллионов долларов в эксклюзивном поместье Оушен Гейтс на Стейтен-Айленде. Экстравагантные вкусы Кантареллы распространялись на коллекционирование Jaguar, Mercedes-Benz, Cadillac и раритетных автомобилей, и он был намного богаче своего благоразумного крестного отца.

Арест Витале в конце 2001 года еще больше сблизил Кантареллу с Массино. Он был назначен исполняющим обязанности младшего босса, официальным лидером семьи номер два. Выбрав Кантареллу в качестве своего главного помощника, Массино не знал о важном событии: в отделе Бонанно велись взрывоопасные расследования в отношении его нового полевого командира Ричи Кантареллы и группировки Барри Вайнберга.

59. Разделяй и властвуй

Разрабатывая стратегию в 1999 году, бухгалтеры-криминалисты ФБР Джеффри Саллет и Кимберли Маккэффри первым делом изучили налоговые декларации Джо Массино и Сала Витале, а также их жен. В записях Налогового управления были указаны имена бухгалтеров, которые составляли годовые налоговые декларации для этих двух пар, и фирмы получили повестку в суд, чтобы передать свои записи. Этот первый шаг обернулся для агентов удачей: фирмы сохранили меморандумы более чем десятилетней давности, хотя по закону не обязаны были этого делать.

Одним из пунктов, вызывающих недоумение, были невероятные успехи Джо и Джози Массино в азартных играх. В их совместных декларациях о доходах (в них была указана только профессия миссис Массино: «HW» — домохозяйка) они указали выигрыши в лотерею на общую сумму почти 500 000 долларов за четыре года в 1990-х годах. Агенты сомневались, что какой-либо паре может так неимоверно везти из года в год, но так и не смогли окончательно установить, была ли эта лотерейная корысть следствием чистого везения или мафиозного сутяжничества. По общему мнению, Джо использовал своих приспешников-боргатов для получения выигрышных лотерейных билетов, предлагая премию законным владельцам, которые передавали их ему. Фактические победители получали деньги, о которых не сообщалось в налоговую службу, и Массино, если бы его проверяли, мог бы сослаться на лотерейные призы как на законный доход, чтобы объяснить свой комфортный уровень жизни.

С 1996 года, когда Массино, предположительно, начал свой лотерейный успех, по 2001 год их заявленный годовой валовой доход варьировался от 373 052 до 590 789 долларов. Проанализировав груды налоговой мелочи, криминалисты заметили закономерность, более интересную для CPA, чем лотерейные азартные игры. Их внимание привлекли факсы, которыми обменивались отдельные бухгалтерские фирмы, используемые Массино и Витале, по поводу пересекающихся инвестиций. Агентов заинтриговали документы, известные как отчеты K-l, в которых перечислялись доли и доходы партнеров. Пытаясь подтвердить свои законные доходы, Массино и Витале в своих налоговых декларациях указывали платежи от трех автостоянок. В K-ls была зафиксирована связь с Ричардом Кантареллой, поскольку его жена, Лауретта Кастелли, была третьим инвестором и должностным лицом в компаниях-стоянках.

Прочесывая записи о партнерстве, агенты обнаружили имя еще одного участника сделок. Они нашли чеки, которые жены Джо и Сэла выписали Барри Вайнбергу для первоначальных инвестиций в паркинги. Саллет и Маккэффри посчитали, что неизвестное ранее посредническое участие Вайнберга в сделках с парковками — их самая многообещающая находка. Кем же был этот загадочный Вайнберг? Агенты решили сфокусироваться на нем как на помощнике Бонанно и потенциальном «мягком месте» для проникновения в семью.

Под руководством Саллета и Маккэффри отряд С-10 в 2000 году поместил Вайнберга под микроскоп ФБР, установив за ним слежку и найдя его банковские и финансовые документы. Подразделения слежения наблюдали за его частыми встречами и вечеринками с Ричардом Кантареллой и его мафиозной командой, а также с Аугустино Скоццари. Им стал известен распорядок дня Вайнберга, его утренние отъезды из шикарного дома в Клостере, расположенного в северной части Нью-Джерси, и встречи на парковках Манхэттена, в ресторанах и местах в Маленькой Италии.

Бумажная волокита за Вайнбергом заняла целый год, и инстинкты бухгалтеров-криминалистов оказались верны: он уклонился от уплаты налогов на сумму не менее 1 миллиона долларов за десять лет, в течение которых он не подавал налоговые декларации и не сообщал о предполагаемой прибыли на общую сумму 14 миллионов долларов. Утром 9 января 2001 года, подъезжая на новом «Мерседесе» за 90 000 долларов к одной из своих парковок в Мидтауне на Манхэттене, Вайнберг был остановлен полицейским патрулем за нарушение правил дорожного движения. Это была уловка. Выйдя из машины, он был препровожден в фургон без опознавательных знаков, где его ждали Саллет и Маккэффри. «У вас есть пятнадцать минут, чтобы принять жизненное решение», — начал Саллет. Агенты сообщили взволнованному Вайнбергу, что его обвиняют в уклонении от уплаты подоходного налога и что у него есть только один вариант избежать тюрьмы: он должен работать под прикрытием, тайно записывать разговоры с Кантареллой и другими мафиози и в итоге попасть в Программу защиты свидетелей. В противном случае его сразу же оформят по налоговым обвинениям, и он потеряет всю свою ценность как конфиденциальный свидетель, потому что Кантарелла и его команда будут сторониться его, опасаясь, что он мог заключить сделку с правительством.

У Вайнберга было меньше пятнадцати минут, и он выбрал путь сотрудничества. В тот же день он начал «проферинг» — процесс, предшествующий подписанию официального соглашения о признании вины, в ходе которого обвиняемый раскрывает прокурорам и агентам все свои преступления и все незаконные действия, о которых ему известно. После этого прокуроры могут оценить ценность Вайнберга как информатора и потенциального свидетеля и определить степень снисхождения, которое может быть ему предложено.

Вайнбергу было что рассказать. Он рассказал о десятилетии мошенничества и откупов не только с Кантареллой, но и с другим капо, Фрэнком Коппой, который участвовал в сделках с парковочными местами и самостоятельно вытряс из него около 85 000 долларов. Были раскрыты детали партнерства с автостоянками, отмывания денег и вымогательства со стороны обоих капо. Только выплаты Вайнберга Кантарелле достигли 800 000 долларов, и он рассказал, как за полгода до этого выложил еще 250 000 долларов, после того как его избил Кантарелла. Разгневанный тем, что, по его мнению, Вайнберг пожаловался на него другим мафиози, Кантарелла столкнулся с ним перед популярным кафе Caffe Roma в Маленькой Италии. С криком «Почему ты говоришь обо мне» Ричи ударил его по лицу, повалив на тротуар. Капо потребовал от Вайнберга 500 000 долларов, прежде чем он разрешит ему продолжать с ним общаться. Кантарелла согласился на 250 000 долларов, но с угрозой: «Ты мне должен за все».

Превращение Вайнберга в оперативника под прикрытием стало беспрецедентным достижением для Отряда С-10. За исключением агента Джо Пистоне, ФБР никогда не внедрялось в «Бонанно» с информатором, который бы тайно записывал членов группы и имел доступ к капо. Успех с Вайнбергом обернулся двойным триумфом под прикрытием. Во время беседы с Саллетом и Маккэффри Вайнберг уличил в отмывании денег Аугустино Скоццари, бизнесмена, которого он привлек в сети Кантареллы. Грубый разговор с двумя агентами о юридических последствиях сговора с гангстерами убедил Скоццари отказаться от романтизированного представления о мафии и присоединиться к кампании под прикрытием. Он тоже начал тайно записывать встречи с Кантареллой. «Обратить его было несложно, — говорит Саллет. — Денежные парни любят хорошо жить, и им есть что терять».

Группировки быстро превратились в отличных информаторов ФБР, и в итоге было собрано более сотни записей, уличающих Кантареллу и его команду. В конце концов Кантарелла занервничал, что Вайнберг может оказаться голубем. Он обсудил свои сомнения относительно Вайнберга с Массино, и крестный отец сделал руку в форме пистолета, спросив, не нужна ли ему помощь в решении проблемы. Прежде чем мафиози смогли причинить вред Вайнбергу, Маккэффри и Саллет по тайно записанной реплике Кантареллы поняли, что Вайнбергу угрожает опасность. После года работы под прикрытием в декабре 2001 года Вайнберга вытащили и включили в Программу защиты свидетелей. (Исправившийся прожил два года и умер от рака в возрасте пятидесяти восьми лет).

Возможно, из-за итальянского происхождения Аугустино Скоццари, Кантарелла доверял ему, даже когда узнал, что Вайнберг поет властям. Полагаясь на свою способность распознавать двойников, Кантарелла был уверен, что молния информатора никогда не поразит его дважды, и продолжал свободно и безрассудно общаться со Скоццари до лета 2002 года.

Спустя шесть месяцев после перебежки Вайнберга Скоццари все еще был на хорошем счету у Кантареллы и сумел записать на пленку разговор Кантареллы о главной цели C-10, Джо Массино. Более того, Кантарелла забыл или проигнорировал предостережения Массино, запрещавшие упоминать его имя в разговорах даже вскользь. После смерти Джона Готти в июне 2002 года Кантарелла был обеспокоен газетными сообщениями и публичными заявлениями о том, что акции Массино резко выросли в мафии. «В газетах пишут, что Джо теперь большой человек, — сказал капо в разговоре со Скоццари. — Это нехорошо. Понимаете, о чем я? Это нехорошо».

Тем же летом Кантарелла снова взялся за дело и похвастался Скоццари, что Массино, находясь в тюрьме в 1990 году, вмешался, чтобы он получил свою пуговицу. «На самом деле это сделал Джо. Он был в тюрьме. Он сказал, что мне нужно обоснование, почему Эл [Эмбаррато] задерживает Ричи [Кантареллу]. Потому что кто-то шепнул Джо на ухо».

Время для Кантареллы поджимало, и в августе агенты провели обыск в его роскошном доме стоимостью 1,7 миллиона долларов. Они нашли сейф, в котором хранился список членов его команды и незарегистрированные номера телефонов Массино, Витале (под ником «Красавчик Сэл») и капо Бонанно. Уговаривая Кантареллу сотрудничать, Саллет сказал: «Очень скоро тебе предъявят серьезные обвинения. Мы тебя не обманываем. Вы знаете, что натворили, и мы тоже».

Упорно сопротивляясь агентам, Кантарелла отклонил предложение перейти на другую сторону. Вместо этого, следуя правилам мафии, он сообщил Джо Массино о рейде и давлении агентов. Он понял, что Вайнберг и Скоццари, которых тоже убрали с улиц, находятся в кармане обвинения. Но его устраивало, что, хотя ему могут предъявить обвинения в экономических преступлениях, государственные обвинители не смогут навесить на него то, чего он больше всего боялся, — обвинения в убийстве.

Менее чем через два месяца ему доказали, что он ошибался. 2 октября 2002 года Саллет и Маккэффри колотили в его дверь перед рассветом, разбудив спящего Ричи и его жену Лауретту. Действующему боссу были предъявлены обвинения по двадцати четырем пунктам рэкета, в которых были указаны все возможные преступления мафии, включая убийство. В возрасте пятидесяти восьми лет ему грозило пожизненное заключение за убийство, совершенное десятью годами ранее, о котором, как он полагал, ФБР и полиция забыли: убийство коррумпированного сообщника Бонанно в газете New York Post Роберта Перрино. Он никак не мог предположить, с каким усердием Саллет и Маккэффри будут пересматривать залежавшиеся дела, связанные с ним и другими раджами Бонанно. Работая в течение трех лет с детективами полиции штата Нью-Йорк, которые первоначально расследовали исчезновение Перрино, они собрали достаточно доказательств из старых прослушек и нового информатора, связанного с «парнями с Бат-авеню», чтобы связать Кантареллу с заговором убийц.

Вместе с Кантареллой в наручниках оказалась его 58-летняя жена, обвиненная в сокрытии и отмывании его доходов через банковские счета и операции на ее имя. Их 31-летний сын Пол был одновременно схвачен как наемный убийца отца, а также за участие в ограблениях и похищениях.

Вместе с тремя Кантарелла в ходе облавы ФБР были предъявлены обвинения еще двадцати мафиози и пособникам Бонанно. Капо Фрэнк Коппа, отбывавший пятилетний срок по второму приговору за мошенничество с акциями, был обвинен в вымогательстве у Барри Вайнберга. Травмированный своим первым тюремным заключением, когда он разрыдался на глазах у других заключенных, Коппа в свои шестьдесят один год знал, что осуждение по РИКО на дополнительные двадцать лет — это смертный приговор, и что его скрытое гнездо в 2 миллиона долларов окажется бесполезным. Не прошло и месяца, как Коппа решился на роковой шаг, на который не решался ни один человек за всю семидесятилетнюю историю боргаты Бонанно/Массино. Он стал государственным свидетелем. Через своего адвоката он уведомил ФБР, что будет сотрудничать с обвинением и даст показания против Массино, Витале, Кантареллы и всех своих собратьев по мафии в надежде на резко смягченный приговор. «Я не хочу больше сидеть», — обратился он к агентам и прокурорам.

Раньше, когда множество «крыс» из других семей предлагали сделки с прокурорами, семья Бонанно/Массино оставалась оплотом верности омерте. Даже во время тяжелых испытаний и длительных сроков заключения, вынесенных в результате проникновения агента Пистоне, ни один солдат или капо не добился одолжения от прокуроров и не нарушил клятву омерта. Дезертирство Коппы в ноябре 2002 года обеспечило ФБР и прокурорам гигантский прорыв в расследовании дела Джо Массино. Связанный с Массино на протяжении четверти века, Коппа мог описать путь Массино к власти и составить каталог множества преступлений босса. Он также мог подтвердить причастность Массино к бандитским разборкам с помощью уличающих заявлений, которые босс делал ему в минуты дружеского общения.

Самым поразительным открытием Коппы стало описание очевидцем убийства Сонни Блэка Наполитано в подвале дома на Стейтен-Айленде. Это был первый в истории рассказ об этом убийстве, и Коппа назвал главных участников, включая Массино. С детства Коппа был партнером Фрэнка Лино в насильственных преступлениях и преступлениях, связанных с белыми воротничками, и резвился с ним на кокаиновых вечеринках и других светских мероприятиях. Теперь Коппа сдал своего товарища по жизни, указав на него как на еще одного ключевого исполнителя убийства Сонни Блэка.

Далеко не закончив с разоблачениями убийств, Коппа подкрепил доказательства против Ричи Кантареллы в убийстве Перрино и привлек еще более важную фигуру — Сала Витале. В начале своей службы Кантарелла был в команде Коппы, и Ричи хвастался ему, что помог Витале заманить Перрино на смертельную встречу и избавиться от тела. В другом разговорчивом настроении Кантарелла подробно рассказал Коппе о том, что был водителем-беглецом в убийстве своего двоюродного брата Тони Мирры.

От своих адвокатов и из тюремных разговоров Кантарелла узнал, что Коппа сболтнул лишнего. Держа его под стражей без залога как опасного для общества человека, и томясь в камере, Кантарелла понимал, что измена Коппы приведет к тому, что на него посыплются новые обвинения в убийстве и он окажется в тюрьме на всю жизнь. Через месяц после того, как Коппа перешел Рубикон перебежчиков, трое Кантарелла заключили сделку о признании вины и были включены в Программу защиты свидетелей. Единственная перспектива для Кантареллы сократить пожизненное заключение требовала от него предательства мафиозного начальства. Для этого нужно было помочь осудить Сала Витале и главного крестного отца мафии Джо Массино.

Крошечные трещины в фасаде безопасности Массино расширялись, и к январю 2003 года стало ясно, что его тщательно выстроенные защитные стены распались. Он знал, что Коппа и Ричард Кантарелла, а также его сын Пол были похищены из камер глубокой ночью. Выпущенная под залог миссис Кантарелла исчезла из своего дома на Стейтен-Айленде, очевидно, присоединившись к своему мужу и их сыну, находящимся под охраной в федеральной тюрьме или на военной базе, где обычно содержатся высокопоставленные информаторы. Убедительным доказательством того, что оба капитана сотрудничали с правительством, стало то, что их адвокаты были в срочном порядке заменены на адвокатов, дружественных прокуратуре США.

Мастер вынюхивать самые тонкие хвосты, Массино понял, что находится в осаде. Он установил видеокамеры в своем доме на Говард-Бич, чтобы иметь панорамный вид на тихую улицу, и камеры подтвердили, что агенты стоят возле его входной двери. В начале нового года Джордж Ханна, новый начальник отдела Бонанно, приказал установить круглосуточное дежурство. Помня о бегстве Массино в 1982 году от предъявленного ему обвинения по делу РИКО и подозревая, что он может устраивать тайники во время своих зарубежных поездок, Ханна решил, что на этот раз ему не удастся ускользнуть.

В шесть утра 9 января 2003 года — за день до своего шестидесятого дня рождения — Джо Массино уже встал и оделся, когда в его доме раздался звонок в дверь. Арестовать его пришли три сотрудника отряда С-10 в синих куртках с желтой надписью FBI на спине, агент налоговой службы и детектив полиции штата, который работал над расследованием. «Для него это не сюрприз, — сказал Шеймус МакЭлирни, крепкий агент ФБР шести футов ростом, когда Массино с невозмутимым видом протянул запястья для наручников. «Он знал, что мы придем. Вопрос был только в том, когда». За кухонным столом Джо Массино, закутанная в халат, молча смотрела, как агенты зачитывают ее мужу права Миранды против самообвинения. Из прихожей, перед тем как Массино проводили к ожидающей машине, агенты смогли рассмотреть дорогую мебель и хрустальную люстру в соседней столовой.

Ким Маккэффри и Джефф Саллет, которые начали бумажную погоню, расставившую ловушку для Массино, никогда с ним не разговаривали, но он их узнал. «Вы, должно быть, Кимберли, а вы, должно быть, Джеффри», — сказал он, выделяя их из группы арестованных. Маккэффри спросил, почему он встал и оделся так рано? «Я направлялся в кондитерскую, — ответил он, отшучиваясь. — Я думал, вы приедете вчера. Я видел машины наблюдения в этом районе».

Одетый в черный велюровый костюм для бега без карманов, Массино не имел при себе никаких вещей — ни наручных часов, ни пенни. «Он знает, чего ожидать в тюрьме, — размышляет МакЭлирни. — Как только он окажется в федеральном изоляторе, у него отберут все дорогие безделушки и деньги и выдадут тюремную одежду».

По дороге в Манхэттен для сдачи отпечатков пальцев и фотографий в штаб-квартире ФБР Массино завел разговор, предсказав, что он будет содержаться под стражей без права внесения залога. «Фрэнки Коппа быстро приступил к работе», — продолжил он, демонстрируя свою осведомленность о первом мафиози, обманувшем его. Сказав, что его обвинят как организатора и запасного стрелка в убийстве Сонни Блэка Наполитано, Массино ответил: «Это было давным-давно. Я не имею к этому никакого отношения».

Саллет и Маккэффри спросили, как он назвал их по имени без какой-либо предварительной встречи. «Вы часто подключали Барри», — ответил он, имея в виду пленки, которые записал Вайнберг. Указывая на свою осведомленность о прошлом агентов, он упомянул, что Маккэффри был завербован в бюро вскоре после окончания колледжа. Она поинтересовалась, откуда он взял эту информацию. «Вы делаете свою домашнюю работу, а я свою». Он усмехнулся.

Крестному отцу очень помогли с его «домашним заданием». Кантарелла разговаривал с Саллетом и Маккаффри во время обыска в его доме, и он наверняка описал их Массино. Прежде чем Кантарелла стал сотрудничать со свидетелями, улики, включая детали проводки Вайнберга, были переданы адвокату Кантареллы, который представлял интересы многих обвиняемых Бонанно. Агенты предположили, что кто-то в офисе адвоката передал Массино информацию об обнаружении или копии документов с указанием их имен.

Пока Массино оформляли в офисе ФБР, его познакомили с Норой Конли, вторым помощником командира C-10. «Это похоже на подчинённого босса», — проворчал он.

Еще одним крупным уловом в то утро был титульный босс, Сэл Витале. Выпущенный под залог и находящийся под домашним арестом, он ожидал официального приговора за ростовщичество и отмывание денег в Европейско-американском банке. За это признание вины ему был гарантирован срок менее четырех лет. Осуждение по новым пунктам РИКО было бы гораздо серьезнее и почти наверняка обернулось бы для 55-летнего красавчика Сэла пожизненным заключением.

По окончании обработки Витале на двадцать шестом этаже ФБР Маккэффри и Саллет разыграли карту «разделяй и властвуй». Они показали ему юридический меморандум, содержащий постановление о задержании Джо Массино без права внесения залога как представляющего опасность для общества и угрозу побега, который прокуроры должны были представить судье во второй половине дня во время предъявления обвинения Массино. Особый интерес для Витале, как отметили агенты, представляло заявление в судебных документах, которое сильно его задело. В протоколе прокуроры заявили, что у них есть доказательства того, что Массино считал Витале дезертиром-информатором и был готов его убить.

«Ты должен принять решение, — сказал Саллет после того, как Витале прочитал судебный документ. «Есть несколько путей». Витале молчал как камень. Но для Маккэффри его мрачный взгляд означал бурлящие эмоции, связанные с преданностью шурину, который намеревался его убить. «Сэл, — подумала она, — знает, что это конец пути».

60. Эффект домино

Джо Массино с его ковыляющей походкой и внушительными размерами, преувеличенными черным костюмом для разминки, представлял собой странную фигуру в зале суда в день своего ареста. Представители ФБР и прокуратуры на пресс-конференциях приветствовали задержание «последнего Дона» из пяти семей, все еще остававшихся на свободе. Как и предполагал Массино, обвинение выиграло ходатайство о его бессрочном содержании под стражей как «опасного для общества» до суда. Во время предъявления обвинения Сэл Витале был автоматически помещен в камеру, поскольку ожидал приговора за ранее вынесенный приговор по делу о рэкете.

Массино выглядел невозмутимым, его самообладание, вероятно, объяснялось быстрой оценкой конкретных деталей обвинительного заключения. Большинство обвинений были шаблонными обвинениями в получении прибыли от азартных игр и ростовщичества, которые выдвигаются почти в каждом процессе по делу РИКО. Главным же обвинением было то, что он организовал и участвовал в убийстве Сонни Блэка Наполитано, совершенном двадцатью двумя годами ранее. На слушаниях прокуроры сообщили, что у них есть два неизвестных человека и еще тринадцать человек, готовых дать показания против него по всем пунктам. Из заявлений обвинителей следовало, что Фрэнк Коппа и Ричард Кантарелла были нарушителями омерты и, вероятно, единственными свидетелями, которые могли серьезно угрожать Массино. Коппа присутствовал при убийстве Наполитано, а Кантарелла был осведомлен о деятельности Джо в качестве босса. Поскольку не было никаких записей с голосом самого Джо, чтобы обвинить его, стратегия обвинения в значительной степени зависела от надежности двух свидетелей из числа карьерных преступников с историей обмана и лжи. Опытный адвокат, стоящий своей соли, вероятно, смог бы уничтожить их на перекрестном допросе, набросившись на их эгоистичные мотивы спасти свою собственную шею, пожертвовав шеей Массино. Судя по первому впечатлению, другие свидетели со стороны правительства не имели против него никаких доказательств из первых рук и не представляли серьезной угрозы.

«Этот парень не сможет причинить мне вреда», — таков был стандартный рефрен Массино на стратегических совещаниях с его адвокатами и адвокатами, представлявшими Сала Витале и другого соучастника, Фрэнка Лино, которому были предъявлены обвинения в убийстве Наполитано и других масштабных актах рэкета. Важнейшее обвинение против Витале — десятилетнее исчезновение и предполагаемое убийство сотрудника службы доставки газеты New York Post Роберта Перрино — также шаталось, даже если Кантарелла признал свою роль и дал показания против младшего босса.

Внешне Массино и Витале, каждый из которых обвинялся в отдельных убийствах, выглядели единым фронтом, представляя единую защиту по одним и тем же пунктам обвинения в рэкете. Через месяц после ареста свояки сидели бок о бок на предварительном слушании, когда Грег Андрес, главный прокурор, учинил блокбастер. Объясняя, почему Массино был заключен в тюрьму в Бруклине, а Витале — на Манхэттене, и почему их держали порознь, когда они не находились в зале суда, Андрес заявил, что у правительства есть достоверная информация о том, что Массино подумывал «навредить» Витале. «Нанесение вреда» — это адвокатский эвфемизм для убийства. Андрес не стал раскрывать, что эта информация получена в ходе допросов Коппы и Кантареллы. Оба отступника слышали резкое мнение Джо о том, что Сэл, вероятно, получил мягкий приговор на Лонг-Айленде только благодаря тайному сотрудничеству и шпионажу в пользу правительства.

В беседе со своим адвокатом Джоном Митчеллом, который также представлял его интересы в сделке о признании вины на Лонг-Айленде, Витале отмахнулся от утверждений прокурора о том, что его жизнь находится под угрозой, как от «уловки, чтобы заставить меня сотрудничать». Но Массино все еще сомневался в надежности Витале. В столичном центре заключения в Бруклине он сказал своему сокамернику Фрэнку Лино, что «очень расстроен» из-за Сэла и собирается «дать ему расписку», что на жаргоне мафии означает убийство. В тюрьме Массино, где содержались обвиняемые Бонанно, присоединился к хору, называя Витале «Фредо», предательским братом Корлеоне в фильме «Крестный отец: часть II».

Через две недели после судебного заседания подозрения Массино стали реальностью. Через друга-адвоката сына Витале тайно уведомил обвинение, что хочет сбежать. Быстро переведенный из камеры на Манхэттене в более безопасные правительственные условия, он начал раскрывать секреты трех десятилетий преступного партнерства с Массино и другими мафиози. Изумленный Джон Митчелл получил собственноручно доставленное письмо за подписью Витале, в котором говорилось, что он был бесцеремонно уволен с поста его адвоката. «Он получает «Оскар» за свою работу, — заметил Митчелл, когда новость о переходе Витале на другую сторону дошла до него. «Я видел его в тюрьме в пятницу, и он был как всегда очаровательным, обходительным, самодовольным. Через несколько дней его не стало. Он даже прислал мне часть гонорара — 25 000 долларов; так не поступают, если собираются переходить на другую сторону. Я был потрясен».

Семя, посеянное агентами Маккэффри и Саллетом в день ареста Витале, принесло свои плоды. Они показали ему судебный меморандум обвинения о том, что Массино обсуждал с другими мафиози возможность его устранения. Угроза быстро подействовала. В день совместного предъявления обвинения Витале решил дезертировать от Массино, как только это можно будет безопасно организовать. Тогда я подумал и сказал: «Он не заслуживает уважения и чести, когда я сижу рядом с ним», — рассказывал Витале на допросе агентов и прокуроров. Проявив свой новый полезный дух, Витале выдал готовую наличность своих рэкетиров — 481 000 долларов, спрятанных у него дома и в банковской ячейке под псевдонимом. Еще одним предметом интереса в его доме была его «застенчивая книга» — каталог клиентов его и Массино ростовщиков и их задолженностей.

Как и все свидетели, добивающиеся смягчения приговора, Витале должен был рассказать о деталях всех своих преступлений и о том, что ему известно о преступлениях других мафиози. Он признал себя виновным в участии в одиннадцати убийствах и множестве нарушений РИКО на протяжении тридцати лет. Его стремление получить снисхождение вместо пожизненного заключения зависело от документа 5K1.1 — письма прокуроров судье, выносящему приговор, в котором они описывали его ценность для правительства и рекомендовали смягчить наказание. Витале все же добился от прокуроров одной уступки: ни одно из его признаний или информации не могло быть использовано для преследования Джози Массино, его сестры и жены Массино. По сути, он застраховал ее от соучастия в получении откупных от мафии, пока Массино находился в тюрьме, и в сознательной передаче мафиозных сообщений между ним и ее мужем.

Подтверждение о перебежчике Витале было доставлено адвокатами защиты на конференции с Массино и Фрэнком Лино в бруклинской тюрьме. Хотя Массино знал, что появление Витале в качестве самого сенсационного свидетеля обвинения — это сокрушительная неудача, для своих адвокатов он выглядел спокойным, впитывая новость, не показывая, что она его беспокоит. Лино старался казаться таким же спокойным и невозмутимым, но внутренне он был опустошен. Единственным свидетелем, ранее связавшим его с убийством Сонни Блэка, был Фрэнк Коппа, и без веских подтверждений его показания могли быть дискредитированы как корыстная попытка выслужиться в обмен на досрочное освобождение из тюрьмы. Сэл Витале был бы более грозным свидетелем. Он мог бы подтвердить роль Лино еще в трех убийствах и скомпрометировать его в печально известной расправе над тремя капо. «Эта встреча — похороны, и я мертв», — думал Лино, не решаясь заговорить и проявить слабость в присутствии Массино.

Лино, чей сын Джозеф был солдатом в семье, оказался в затруднительном положении. Он боялся, что Массино отомстит его детям и внукам, если заподозрит, что его верность пошатнулась. Тем не менее он хотел заключить сделку, чтобы избежать пожизненного заключения, и подкинул обвинению сообщение о том, что может сотрудничать. Помещенный в одиночную камеру для собственной безопасности, Лино отказался присутствовать на стратегических совещаниях с Массино и их адвокатами, пока тот торговался с сотрудниками прокуратуры. Он даже отказался общаться с новым адвокатом, которого нанял его сын Джозеф. Лино не жаловался на восемьдесят один день в одиночной камере, которую он называл «дырой» и «башмаком», считая ее гораздо более безопасной, чем жизнь в общей тюремной массе, когда про него шепнули, что он канарейка. Почти три месяца длились переговоры с обвинением, прежде чем Лино согласился стать «сотрудничающим свидетелем». Обязанный назвать всех, кого он знал как мафиози или подельников, Лино включил имя своего сына в список бойцов Бонанно/Массино. «Вы уже знаете, что он член группировки. Что в этом такого?» — рассуждал он с агентами ФБР.

К весне 2003 года Массино и его адвокаты знали, что четверо самозваных высокопоставленных мафиози готовы дать против него показания, но они не знали, что от него отказываются и другие новообращенные.

Арест Ричи Кантареллы предыдущей осенью заставил Массино назначить исполняющего обязанности капо для своей команды, и его выбор пал на Джоуи Д'Амико. С двадцати двух лет Д'Амико был достаточно закаленным человеком, чтобы по приказу Массино убить своего кузена Тони Мирру, чтобы отомстить за фиаско Донни Браско. Проявив стойкость, Д'Амико получил 18-месячный срок за лжесвидетельство в ходе расследования большого жюри по делу об убийстве трех капо. Позже, в 1990-х годах, он приобрел репутацию «тусовщика», любителя кокаина и марихуаны. Устроившись в команду своего двоюродного брата Ричи Кантареллы, Д'Амико сосредоточился на семейном рэкете и завоевал уважение Массино.

За несколько дней до январского ареста Массино два новых бойца из команды Кантареллы, Джино Галестро и Джозеф Сабелла, попросили о срочной встрече со своим действующим капитаном. В «Радио Мексика», непритязательном ресторане рядом с рыбным рынком Фултон, который вряд ли попадет в поле зрения ФБР как притон мафии, двое солдат сообщили, что дом Кантареллы на Статен-Айленде внезапно опустел, подъездная дорожка занесена неубранным снегом; жена Кантареллы, выпущенная под залог, исчезла; а их внуков внезапно забрали из школ. Признаки были очевидны: Кантареллы находились в программе защиты свидетелей.

«Идите домой, обнимите своих детей, вас, наверное, посадят», — уныло сказал Д'Амико Галестро и Сабелле. Его кузен Ричи, вероятно, сдал всех членов банды и уличил бы его в покушениях на Тони Мирру и Энрико Маццео. «Он меня похоронит», — эта мысль владела Д'Амико несколько дней, пока он не позвонил по телефону Джорджу Ханне, в то время руководившему отделом C-10 ФБР по борьбе с Бонанно. Тайно признав себя виновным в четырех убийствах и ряде других преступлений, Д'Амико согласился работать под прикрытием против семьи. В результате очередного прорыва ФБР Джоуи Д'Амико стал первым человеком, ставшим известным в боргате Бонанно/Массино, который надел провод и незаметно записал улики, чтобы уничтожить банду, которую он поклялся защищать.

Во время отпуска во Флориде в 2002 году, перед своим арестом, Джо Массино заехал в Бока-Ратон, чтобы пообщаться и поприветствовать вернувшегося из тюрьмы Джеймса Большого Луи Тартальоне. Зарабатывая миллионы долларов для себя и своей семьи, Большой Луи был чрезвычайно успешным ростовщиком (на его крючке всегда было от десяти до пятнадцати лохов), пока в 1997 году его не посадили за вымогательство и не лишили свободы на пять лет. В шестьдесят пять лет Тартальоне был готов к солнечной пенсии, хотя Массино хотел, чтобы он вернулся в Нью-Йорк и снова работал в его исполнительных комитетах. Все еще находясь под надзором (условно-досрочное освобождение) и зная о репрессиях ФБР против Грациано и Кантареллы, Тартальоне тянул время, пока новость о перебежчике Витале не ударила как молния. Вместо того чтобы отправиться на север, чтобы помочь Массино, Тартальоне связался с Рут Норденбрук, федеральным прокурором в Бруклине, которая добилась его признания виновным в ростовщичестве. Несмотря на то что она вынесла ему обвинительный приговор, Тартальоне был благодарен Норденбруку за то, что тот помог его дочери с медицинской проблемой во время судебного разбирательства. Из комментариев Тартальоне Норденбрук, опытный прокурор по делам мафии, поняла, что он закончил карьеру мафиози и хочет спрыгнуть с корабля, но предупредила его, что не гарантирует смягчения приговора. Встретившись во Флориде с ней и агентами C-10 Джозефом Бонаволонтой и Грегори Массой, Тартальоне признался: «Если Сэл скажет правду, у меня будут проблемы. У меня много смертных грехов, о которых Сэл знает». Среди его самых страшных грехов — участие в двух убийствах и помощь в избавлении от тел трех капо, убитых в 1981 году.

Просьба Тартальоне о снисхождении потребовала от него не только давать показания: он должен был носить прослушку и работать под прикрытием. В начале мая 2003 года он вернулся в Нью-Йорк, сообщив через семейную сеть находящемуся в тюрьме Массино, что поможет управлять боргатой в трудную минуту. Обман прошел гладко, и он даже представил суррогатным лидерам Массино женщину-агента ФБР, притворившись, что она может получить конфиденциальные файлы правоохранительных органов от знакомого работника суда. За девять месяцев Большой Луи добыл сорок пять уличающих магнитофонных записей и множество необработанных разведданных, указывающих на временную иерархию семьи. Новым человеком, назначенным Массино, стал исполняющий обязанности босса Энтони «Тони Грин» Урсо, и на пленках Тартальоне было запечатлено, как Урсо сетует на последствия предательства Витале. «Сэл будет доносить на всех подряд». В другой раз, обсуждая двуличность Витале и ожидаемые показания, Урсо добавил: «Как бы Сэл отнесся к тому, если бы я убил одного из его детей?» Будучи полностью одураченным, Урсо доверял Тартальоне настолько, что позволил ему ознакомиться с конфиденциальными списками предполагаемых новых членов других семей.

Помня об указе Массино не называть своего имени, капо и солдаты на пленках Тартальоне обычно делали загадочные замечания о «нашем друге» и «другом парне». Подстроенная ФБР видеозапись встречи Тартальоне со своей командой на складе включала кадры, на которых мудрецы прикасаются к ушам, произнося «наш друг». Однако случались и промахи, и агенты слышали «семью Массино» из уст неосторожного мафиози.

Прошлое подкралось и к Дуэйну Голди Лейзенхаймеру, которого еще подростком Массино взял под свое крыло. Витале и другие отступники собирали доказательства причастности Голди к расправе над тремя капо, убийству и увечью Чезаре Бонвентре, а также к многочисленным преступлениям, достаточным для вынесения приговора по РИКО и двадцати лет тюрьмы. Все еще работая водителем газетного грузовика, женатый сорокашестилетний Голди в июне 2003 года получил неожиданный визит от агентов по делу, Саллета и Маккэффри. «Ты уже однажды сидел в тюрьме за этого парня. Тебе не придется делать это снова», — прямо посоветовал Саллет, имея в виду 15-месячный приговор Голди за отказ дать показания о том, что он помогал Массино скрываться в начале 1980-х годов. Считая себя «стойким парнем», Голди промолчал, сказав, что проконсультируется с адвокатом. Он также получил строгое предупреждение от Грега Андреса, главного обвинителя: «На этот раз у вас есть гораздо больше поводов для беспокойства, чем неуважение к суду». Вскоре после предупреждений правительства к адвокату Голди пришел частный детектив из защиты Массино, чтобы выяснить, не собирается ли Лейзенхаймер доносить на своего бывшего покровителя. Этот визит не удался. Убедившись, что его жизнь в опасности, Голди бросился в объятия правительства, предоставив обвинению еще одного свидетеля, чтобы подкрепить свое утверждение о том, что Массино был голиафом мафии в течение двадцати пяти лет.

К концу лета 2003 года прокуроры располагали огромным количеством неожиданных доказательств, полученных от семи перебежчиков, и против Массино готовился совершенно иной судебный процесс. Два основных соучастника, Витале и Лино, были на стороне обвинения, а дополнительные обвинения поместили Массино в водоворот как единственного обвиняемого в запутанном заговоре РИКО: одиннадцать пунктов обвинения и шестнадцать конкретных рэкетирских действий. Дело об одном убийстве — смерти Сонни Блэка Наполитано — разрослось до семи убийств, и к нему добавились обвинения в покушении на убийство, поджоге, ростовщичестве, незаконных азартных играх, вымогательстве и отмывании денег. Основная часть новых обвинений, основанных на признании Витале и его долгой связи с Массино, позволила обвинению по закону РИКО проанализировать обвинения в преступлениях, совершенных в рамках «предприятия» более чем тридцатилетней давности. Главным в расширенном обвинительном заключении стало убийство трех капо в 1981 году. В 1987 году Массино был оправдан по обвинению в «сговоре» с целью убийства троицы; новое обвинение не подвергло его двойной ответственности, поскольку обвинение было заменено на материальное деяние — непосредственное участие в расстрелах.

Восьмое обвинение в убийстве в общей массе обвинений предусматривало высшую меру наказания — смертную казнь. В основном благодаря показаниям Витале на суде присяжных, Массино обвинили в том, что он возложил ответственность за убийство на Джерландо Джорджа из Канады Сциаскиа, потому что тот посмел критиковать одного из любимых мафиози Джо, Энтони Т.Г. Грациано. Семь других убийств были совершены до 1994 года, когда Конгресс принял закон, позволяющий выносить смертный приговор за убийство, совершенное в «помощь рэкету». Сциаскиа был застрелен в 1999 году, и его убийство подпадало под положения, дающие правительству право добиваться казни после вынесения приговора. Закон был направлен в первую очередь против лидеров наркокартелей и жестоких уличных банд; Массино стал первым крестным отцом, которому грозила казнь за его преступления. Из-за доказательных формальностей в деле о смертной казни обвинение в убийстве Сциаскиа было выделено из общего процесса по РИКО и будет рассматриваться отдельно.

Множество адвокатов по уголовным делам жаждали представлять интересы обвиняемого крестного отца знаменитостей Массино, и судебные сплетни говорили о том, что около тридцати адвокатов предлагали себя в качестве кандидатов. Выбор Массино пал на Дэвида Брейтбарта, который в шутку и с гордостью представлялся репортерам как «адвокат по найму с быстрым оружием».

По словам Брейтбарта, Массино выделил его из толпы, «потому что ему нужен боец, которого не запугают государственные органы или прокуроры».

Атлетичный и умный в юности, Брейтбарт был членом баскетбольной команды в академически строгой Высшей научной школе Бронкса, получил черный пояс по джиу-джитсу, был школьным психологом, учителем и специалистом по чтению, прежде чем стать адвокатом. После двух лет работы прокурором в прокуратуре Бронкса он перешел на сторону защиты, и его первым заметным клиентом стал Лерой «Ники» Барнс, крупный торговец наркотиками, известный как «Мистер Неприкасаемый». Он выносил оправдательные приговоры наркобарону по обвинениям в убийствах, наркотиках и оружии, пока федеральные прокуроры не осудили Барнса за руководство «самой продажной наркогруппировкой» в Нью-Йорке в середине 1970-х годов.

Помимо обычных клиентов по гражданским искам, среди постоянных клиентов Брейтбарта были обвиняемые Дженовезе, Луккезе и Коломбо, а в одном из памятных судебных процессов по делам организованной преступности он добился оправдательного приговора для Джона «Сиськи» Керасани. Керасани был единственным обвиняемым солдатом Бонанно, которого в 1982 году признали невиновным по обвинению в рэкете, возникшем в результате проникновения Джо Пистоне в семью. Гордясь своей способностью уничтожать свидетелей обвинения, Брейтбарт провозгласил свои обжигающие перекрестные допросы «доменной печью правды». Барбара Джонс, бывший прокурор, ставшая федеральным судьей, была настолько впечатлена судебными поединками с Брейтбартом, что каждый год приглашала его продемонстрировать технику перекрестного допроса своим студентам на юридическом факультете Фордхэмского университета.

В качестве главного обвинителя против Массино в суде выступал Грег (его настоящее имя, а не сокращение) Андрес. Помощник прокурора США в Бруклине, он родился в Александрии, штат Вирджиния, тридцатью шестью годами ранее — примерно в то же время, когда Брейтбарт начал свою юридическую карьеру. Быстро став лучшим прокурором, Андрес получил отличную академическую подготовку. Он был достаточно настырным, чтобы попасть в боксерскую команду Нотр-Дама и пережить две схватки с малярией во время службы в Корпусе мира в Бенине, Западная Африка. Быстро усвоив принципы мафии, менее чем за пять лет он помог заключить в тюрьму более ста обвиняемых, большинство из которых признали свою вину. Самые крупные победы он одержал, работая в команде обвинителей, которые осудили консильери Бонанно Энтони Сперо, и добился признания вины от следующего консильери, Т.Г. Грациано.

Язвительность воцарилась сразу после того, как Брейтбарт и Андрес встретились в ходе досудебной перепалки по поводу обычных ходатайств и требований защиты быстро предоставить материалы для раскрытия. Андрес выиграл большинство важнейших судебных споров. Особенно важным для обвинения было то, что ему разрешили получить показания о том, что Джордж из Канады Сциаскиа был выведен из игры, хотя это дело будет рассматриваться отдельно. Кроме того, обвинению было разрешено привести через свидетелей другие не предъявленные обвинения в убийствах и преступлениях, связывающих Массино с общим заговором РИКО. Хотя присяжные не будут решать вопрос о причастности Массино к не предъявленным обвинениям, свидетельства о них добавили убедительности представлению обвинения о нем как о давно известном и злостном преступнике. Больным местом для Брейтбарта стало обвинение в убийстве Сциаскиа с призраком казни. «Они повышают ставки, чтобы вынудить признать вину, — утверждал Брейтбарт. — Ему шестьдесят лет, и признание вины для него равносильно смертной казни. Это значит умереть в тюрьме».

Впервые в жизни Джо Массино оказался в роли аутсайдера, и никто не понимал этого лучше, чем Брейтбарт и его помощник, адвокат Флора Эдвардс, когда в мае 2004 года в зале суда в центре Бруклина начались судебные слушания. Еще до того, как был вызван первый свидетель, адвокаты ознакомились с основным планом атаки обвинения, и он казался ошеломляющим. Один, возможно, два отступника были почти стандартным реквизитом в качестве свидетелей в драмах о РИКО. Но еще никогда на процессе по делу крестного отца обвинение не представляло в качестве краеугольного камня шабаш семи грозных мудрецов, в числе которых был и признавшийся подконтрольный босс Сэл Витале.

Массино лично выбрал Флору Эдвардс в качестве «второго места», подстраховки, Брейтбарта, зная о ее репутации «принцессы бумаг» в делах об организованной преступности. Она могла быстро подготовить убедительные, хорошо проработанные ходатайства и записки в разгар суматошного процесса. А процесс Массино обещал стать ожесточенной борьбой, в которой незначительный на первый взгляд юридический момент мог повлиять на присяжных или оказаться решающим в последующей апелляции.

С самого начала отбора присяжных перед двумя адвокатами стояла еще одна необычная задача: уменьшить дурную славу, прилипшую к Массино. Двенадцать присяжных и восемь их заместителей были отобраны судьей на предмет отсутствия у них предвзятого отношения к обвинениям мафии. Однако они, несомненно, учуяли запах опасности в том, как с ними обращались. Для их защиты имена присяжных были скрыты от защиты и обвинения, и им было запрещено сообщать друг другу свои фамилии или адреса. В качестве еще одной меры защиты анонимности и предотвращения фальсификации присяжных федеральные маршалы каждый день сопровождали их из дома в суд и обратно.

Ответным ударом Брейтбарта стала защита по типу комиссионного суда. Признав, что отрицать существование мафии было безрассудно, он попытался обратить эту уступку в пользу Массино. «Является ли Джо Массино боссом или нет, недостаточно для того, чтобы доказать основные деяния», — обратился Брейтбарт к присяжным, подчеркнув, что у обвинения нет прямых доказательств того, что Массино совершил хоть одно преступление. — Вы можете проголосовать за невиновность, даже если поймете, что он босс».

Самым сложным испытанием для защиты было подставить под удар Сэла Витале. Обе стороны знали, что отношения Витале с Массино пересекаются со всеми основными обвинениями и что его показания склеивают показания других перебежчиков. Двести мест в зале суда были заполнены зрителями, многие из которых — прокуроры и адвокаты — были профессионально заинтересованы в поединке между элитным свидетелем и виртуозным перекрестным допросом.

Сюрреалистическая мелодрама разворачивалась также между Витале и его сестрой, Джози Массино, сидевшей в первом ряду галереи, в двадцати футах от мужа. Всегда заявлявшая репортерам о невиновности Джо, она стоически сидела на оцепенело жестких деревянных скамьях каждый день процесса, но никогда не была так внимательна, как во время пятидневного выступления Сэла в качестве свидетеля. Витале избегал смотреть на нее и ее дочерей, Аделину и Джоанну, сидящих рядом с ней, даже когда его показания касались утверждений о том, что он утешал их любовным вниманием и деньгами, пока Массино находился в тюрьме. Глаза Джози смотрели на Витале, человека, которого она когда-то называла своим «младшим братом», с выразительностью ракеты теплового наведения. «Он моя плоть и кровь, но как вы можете простить то, что он сделал не только со мной, но и с моим мужем и отцом моих детей?» — сказала она Джону Марзулли, репортеру Daily News, во время перерыва.

Язвительные вопросы и ловкие попытки Брейтбарта вырвать у Витале признание в том, что ревность и зависть заставили его скрыть собственные преступления, подставив Массино, не увенчались успехом. Адвокату не удалось выявить ни одной явной нестыковки или откровенной лжи, и лишь однажды ему удалось нарушить бесстрастный апломб Витале, звучащий низким голосом. Когда Витале попросили указать на Массино в зале суда, его презрение было ощутимым. «Да, вон тот джентльмен в очках. Парень, который смотрит на меня. Это он».

Закончив давать показания, облегченно вздохнувший Витале вскочил на ноги, словно выброшенный из катапультируемого кресла летчика-истребителя, и выскочил в боковую дверь, не оглянувшись на сестру и зятя.

Каждый день Джози одевалась в хорошо сшитые костюмы и приносила два больших пакета с домашней и ресторанной едой для обеда своего мужа, обмениваясь с ним шепотом и ласковыми взглядами. Она бесстрастно выслушивала рассказы о чудовищных злодеяниях, приписываемых Массино, и откровения о его романтических похождениях, когда он находился в бегах. Форма Массино представляла собой синий или серый костюм и белую рубашку с открытым воротом. Записывая заметки и передавая их своим адвокатам за столом защиты, он жевал жвачку или беспрестанно перекусывал остатками обеда или конфетами. Диабетик, в перерывах между дачей показаний он использовал медицинское оборудование, чтобы проверить уровень сахара в крови и кровяное давление.

Судебные заседания, которые обычно длились до восьми часов, казалось, тяготили Массино; его лицо становилось все более меловым и изможденным, когда свидетели-отступники и бывшие агенты ФБР воспроизводили разговоры и инциденты, рассказывающие о его деятельности за тридцатилетний период. Это была судебная версия «Это твоя жизнь», где обвинение демонстрировало огромную доску с шестьюдесятью фотороботами и десятками фотографий с камер наблюдения мертвых и живых мафиози, предположительно связанных с его восхождением в преступный мир. Вместо того чтобы услышать имена, присяжным пришлось привыкать к тому, что мафиози предпочитают обозначать друг друга заумными прозвищами: Марти Бопалоне, Луи Ха Ха, Томми Карате, Джо Бинс, Луи Бублик и Питер Рэббит.

Обладая почти одинаковыми биографиями, семь главных перебежчиков обвинения представляли собой сводную хронику мафиозной культуры конца XX века. Все они были детьми из городских семей рабочего класса, не получили формального образования, рано и охотно завербовались и все стали успешными и богатыми мафиози. Их истории демонстрируют, что невежество не было препятствием для продвижения в мафии. В качестве примера можно привести Джеймса Тартальоне, который показал, что с трудом понимал прочитанное, не мог вспомнить соответствующие даты и не знал, что «Коза Ностра» по-итальянски означает «Наше дело». Он думал, что это означает «друзья». Лишь один из семерых проявил проблеск раскаяния в убийствах и других кровавых событиях, охвативших их жизнь. Фрэнк Лино расплакался, вспоминая засаду на трех капо. Однако в том эпизоде он сам был почти жертвой, а не наемным убийцей. Все они были согласны с Тартальоне в том, чтобы устроить бандитскую расправу: «Либо он, либо я. Если я не подчинюсь приказу, убьют именно меня».

Стремление «Брейтбарта» уколоть и опровергнуть рассказы перебежчиков об истории Массино вылилось в ожесточенные дуэли с Андресом. Поначалу председательствующий в окружном суде США судья Николас Гарауфис сдерживал противников, используя свой дар остроумных, ущемляющих эго наставлений. По мере того как перекрестные допросы становились все более острыми, препирательства между Брейтбартом и Андресом усиливались. Прокурор жаловался, что Брейтбарт искажает факты и произносит неподобающие, сценические фразы в адрес присяжных, унижая и ложно характеризуя ответы свидетелей. В ответ Брейтбарт заявил, что Андрес очернил его репутацию, и в какой-то момент потребовал отмены судебного разбирательства, заявив, что ограничения, наложенные судьей на его вопросы и поведение в суде, создали «невозможный климат для моего клиента».

Невозмутимый судья с готовой улыбкой, который иногда сидел на возвышенной скамье судьи без своей официальной черной мантии, Гарауфис упрекнул обоих противников: «Попридержите языки, а то будут штрафы». Его самое резкое порицание было направлено на Брейтбарта. Однажды судья резко остановил перекрестный допрос и выгнал присяжных из зала, потому что Брейтбарт проигнорировал его указания по поводу некорректных вопросов. «Ваш сарказм сочится из ваших уст», — сказал Гарауфис, приказав Брейтбарту сесть и перестать жаловаться на то, что его решения были предвзятыми по отношению к Массино.

В течение девяти недель обвинение представило парад из семидесяти восьми свидетелей и более трехсот вещественных доказательств, фотографий и аудиозаписей. Единственным свидетелем защиты был агент ФБР, вызванный для того, чтобы дискредитировать Витале, продемонстрировав незначительное несоответствие между показаниями Витале и информацией, которую он ранее предоставил на допросе. За пределами суда Брейтбарт, которому во время процесса исполнилось шестьдесят пять лет, уверенно заявил, что его перекрестные допросы выиграли дело, и опровергающие показания не потребовались.

Последним шансом Брейтбарта было выступление перед присяжными, и самым тяжелым препятствием для него было развенчание совокупности показаний семи «отступников». Он обвинил ФБР и прокуроров в том, что они придумывали и приукрашивали обвинительные заключения с помощью неблаговидных информаторов, чтобы оправдать череду дорогостоящих и неудачных расследований в отношении Массино на протяжении трех десятилетий. Несмотря на многочисленные попытки электронного подслушивания, отметил он, ФБР так и не удалось добиться ни одного инкриминирующего слова из уст Массино, ни отпечатков пальцев, ни других вещественных доказательств, уличающих его в преступлении. Чтобы заполучить Массино, утверждает Брейтбарт, правительство исказило правосудие, пообещав свободу или легкие приговоры социопатам, ответственным в общей сложности за восемнадцать убийств. «Эта группа людей — самая эгоистичная, самая высокомерная и самая коррумпированная из всех, кого когда-либо собирали вместе в истории суда, — заявил он присяжным. — Отдайте нам Джо Массино и можете идти домой».

Едва заглядывая в свои записи во время пятичасового выступления, часто ища глазами присяжных, адвокат больше всего яда выплеснул на Витале, назвав его «сумасшедшим безумцем, презираемым своими людьми», который «ненавидел Джо Массино». Молчаливо признав, что Массино был боссом мафии, Брейтбарт попытался использовать это признание, чтобы перевернуть представление обвинения о том, что заказывать убийства мог только крестный отец. Поскольку семь убийств, в которых обвиняется Массино на этом процессе, произошли до того, как он стал боссом в 1992 году, адвокат настаивал, что только этот факт доказывает его невиновность. Ссылаясь на структуру власти Козы Ностра и ее командные правила, Брейтбарт утверждал, что Массино, который был капо до 1992 года, не имел полномочий отдавать приказы об убийствах. Он пытался переложить вину и ответственность за преступления на предыдущего главаря, Фила Растелли, и других авторитетов Бонанно. Парадоксально интерпретируя улики, он охарактеризовал правление Массино как благостное и без кровопролития. «Он демонстрировал любовь к жизни, а не к смерти», — заявил Брейтбарт.

На протяжении всего процесса Андрес и два других государственных обвинителя, Роберт Хеноч и Митра Хормози, добивались от отступников показаний о том, что Массино был фактическим боссом задолго до своего официального назначения. Предвидя претензии защиты, Хеноч во вступительном слове к присяжным заявил, что при Массино «если ты облажался, тебе не ставили плохую отметку в табеле; неудача каралась смертью».

Выступая с частью резюме обвинения, Хормози возложил вину за удары по контракту на Массино. «Кто-то может сказать, что человек, отдающий приказы или решающий, жить кому-то или умереть, несет большую ответственность, чем тот, кто нажимает на курок».

В энергичном опровержении аргументов Брейтбарта Андресу пришлось связать воедино все нити огромного дела обвинения. Защищая использование дезертиров как необходимое зло для устранения мафиозных боссов, он перечислил убийства и уголовные преступления, которые невозможно было раскрыть без их признания. Он признал, что дезертиры были эгоистичны и стремились выбраться из тюрьмы, но пообещал, что все они будут осуждены. «Они преступники, убийцы, часть преступного предприятия — предприятия этого человека, — заключил он, указывая на Массино, — единственного, кто еще не привлечен к ответственности, — самого высокопоставленного человека в этом предприятии».

Одиннадцать репортеров, освещавших процесс, следуя традиции, принятой в прессе, заключили пари на продолжительность обсуждения присяжных и вердикт. Они разошлись во мнениях относительно того, как долго будет совещание десяти женщин и двух мужчин, но были единодушны в исходе: виновен. Пять дней спустя, 30 июля 2004 года, старшине присяжных понадобилось почти пятнадцать минут, чтобы объявить единогласные вердикты по одиннадцати пунктам обвинения и пятидесяти конкретным актам рэкета. «О, Боже, — стонала дочь Массино Аделина, склонив голову на руки, когда старшина шестьдесят один раз произнесла «Виновен» или «Доказано». Присяжные также обязали Массино конфисковать почти 10,4 миллиона долларов — сумму, которую он заработал за десять лет преступной деятельности. Приговор включал конфискацию Casa Blanca, его любимого ресторана.

Когда все было кончено, Массино повернулся к жене, жестом раскрытых ладоней как бы молча спрашивая: «Что ты собираешься делать?».

Несмотря на многочисленные и хитроумные меры предосторожности, чтобы избежать участи, постигшей других крестных отцов, Джо Массино никак не ожидал того стечения обстоятельств, которое обрушилось на него. Более десяти лет он препятствовал обычной тактике ФБР и верил в свою неуязвимость. Как он мог предвидеть, что два бухгалтера-криминалиста, агенты Саллет и Маккэффри, начнут беспрецедентную проверку всей семьи? Они привели его к краху, запутавшись в лабиринте бумажной волокиты, которая возникла из-за одного из его редких законопослушных поступков — подачи декларации о доходах.

Используя капитанов для управления финансовыми механизмами семьи, Массино создал изолированные стены, которые эффективно работали в течение десяти лет, чтобы уберечься от обычного внимания ФБР. Обогащая капитанов и их сыновей, он был уверен, что они слишком много поставили на карту, чтобы уличить его. Он представлял себе систему децентрализации как надежный барьер для обвинительных заключений; она стала ахиллесовой пятой, когда капо ополчились на него как на свой единственный шанс на снисхождение.

Самой большой ошибкой Массино было его плохое обращение с Салом Витале. Несмотря на это, униженный шурин поначалу был готов пережить их совместный штурм РИКО. Все улики указывают на то, что Витале не собирался предавать Массино, пока Саллет и Маккэффри не предупредили его о заговоре на его жизнь. Если бы Витале остался непоколебим, у Массино были бы все шансы отменить первоначальное обвинение и вновь сорвать все усилия ФБР по привлечению его к ответственности. Будучи традиционалистом, Массино нарушил кардинальное правило Козы Ностра, открыто проявив «неуважение» к Витале, своему самому преданному стороннику на протяжении тридцати лет. Это была роковая ошибка. Решение Витале стать «C.W.», сотрудничающим свидетелем, стало решающим фактором в ускорении «синдрома домино» отступников, который привел к осуждению Массино.

Его ошибка в суждениях о Витале имела огромные последствия не только для самого Массино. Вернувшись из тюрьмы в 1992 году, он превратил увядающую боргату в крепкий клан из более чем 150 бойцов в 15 бригадах, процветающих за счет семейного рэкета. Однако большая часть незаконной армии Массино была сведена на нет внезапной порцией важных обвинительных заключений, чему в немалой степени способствовали энциклопедические знания Витале о преступлениях семьи и инкриминирующие высказывания, полученные благодаря тайным записям Большого Луи Тартальоне. Новые улики привели к массовым арестам второго эшелона лидеров семьи, а также тридцати двух капо и солдат. За два года в тюрьме или в ожидании суда оказалась почти половина членов банды — около шестидесяти человек и большинство командиров-ветеранов.

Возглавлял список арестованных Винсент «Винни Великолепный» Басчиано, последний назначенный Массино исполняющий обязанности босса. Отпущенный под залог по обвинению в убийстве по РИКО, Басчиано в ноябре 2004 года оказался рядом с Массино в бруклинском Центре содержания под стражей Метрополитен. Владелец салона красоты, чей рэкет в основном проходил в Бронксе, 45-летний Басчиано получил прозвище не только за свою профессию, но и за предполагаемую хорошую внешность.

Винни Великолепному было что обсудить с Массино по поводу их общих проблем, и босс, он же Джо Ухо, неожиданно оказался внимательным слушателем. Он понял, что Басчиано может стать ключом к его будущему. Преданный гнездом мафиозных «крыс», Массино вскоре после осуждения решил обратиться в другую веру. Удивив сотрудников правоохранительных органов, он добровольно согласился стать информатором. И он использовал ничего не подозревающего Басчиано в качестве своего козыря, чтобы заключить сделку с правительством о снисхождении. Он утверждал, что сможет уличить Басчиано в ряде нераскрытых тяжких преступлений и заставить действующего босса рассказать о планируемом им громком преступлении — убийстве прокурора.

В начале января 2005 года Массино записал две встречи с Басчиано в тюрьме; темы разговора варьировались от продолжающихся операций Бонанно до нераскрытых убийств. Самым взрывоопасным пунктом, предположительно предложенным Басчиано, было убийство Грега Андреса, федерального прокурора, отвечающего за судебное преследование семьи Бонанно.

Во многом основываясь на предполагаемых высказываниях Басчиано, в конце января ему было предъявлено обвинение в сговоре с целью убийства Андреса. Более того, в дополненном обвинительном заключении была раскрыта сенсация: Массино сотрудничал со своими бывшими заклятыми врагами — правительственной командой, которая долгое время преследовала его. Причины, побудившие его присоединиться к «команде Америки», были легко объяснимы. Сотрудники правоохранительных органов и адвокаты защиты знали, что он хотел, чтобы его родственники оставили себе часть награбленных им 10 миллионов долларов, и надеялся избавить жену и 89-летнюю мать от выселения из их домов. (Правительство планировало конфисковать дома как приобретенные на преступные доходы).

Еще одним фактором, побудившим его предать семью мафии, было обязательное пожизненное заключение, которое ожидало его за приговор по РИКО в 2004 году. Кроме того, над ним нависал возможный приговор к казни через инъекцию, если его признают виновным на втором судебном процессе за заказ убийства Герландо Сциаскиа в 1999 году.

Помимо записи Басчиано, Массино, по слухам, сообщил агентам о бандитском кладбище, где они откопали останки Филипа Джакконе и Доминика Тринчеры, капо, убитых по его приказу двумя десятилетиями ранее. Правоохранители также жаждали раскрыть секреты Массино о его сорокалетней карьере крупного мафиози и его осведомленности о недавних преступлениях, совершенных высшими чинами четырех других семей. (По иронии судьбы, Массино нанял бывшего врага, Эдварда Макдональда, чтобы договориться с прокурорами о смягчении приговора. Макдональд возглавлял Ударную группу по борьбе с организованной преступностью Восточного округа, когда в 1986 году Массино впервые был осужден и заключен в тюрьму как рэкетир мафии. Благодаря тому, что Макдональд выступал на стороне Массино, с прокурорами был достигнут по крайней мере один заметный компромисс. Массино признал себя виновным в убийстве Сциаскиа, и правительство отозвало свой запрос на максимальное наказание — смертную казнь). Избежав смертного приговора, Массино в июне 2005 года был приговорен судьей Николасом Гарауфисом к двум пожизненным срокам подряд.

За свое сотрудничество Массино получил финансовую льготу в размере 1 миллиона долларов, что позволило его жене сохранить их дом в стиле фальшивой Джорджии. Джозефина Массино передала правительству около 9 миллионов долларов, в том числе 7,6 миллиона долларов наличными, золотыми слитками и недвижимостью. Отказываясь от нажитого преступным путем «яйца», миссис Массино указала, что между супругами произошел разлад из-за того, что ее муж отказался от омерты. Давно преданная жена сообщила репортерам, что не одобряет отступничества Джо и не решается навестить его в тюрьме.

Массино, самый высокопоставленный канарейка мафии, все еще может питать надежду на свободу. Его двойной пожизненный срок может быть сокращен, если прокуроры сочтут, что его показания и разоблачения оказались эффективными в ряде громких дел Козы Ностра.

Когда-то Массино считался столпом старой морали и омерты мафии, но он стал первым боссом в районе Нью-Йорка, который перебежал на другую сторону (единственным другим главарем Козы Ностра, давшим показания против своей семьи, был Ральф Натале из Филадельфии, который перебежал в 2000 году после того, как был осужден по обвинению в РИКО). В течение долгого времени правоохранительные органы и мафиози считали Массино последним крупным доном двадцатого века, а его самого рассматривали как спасителя мафии. Однако его последняя работа в возрасте шестидесяти двух лет привела к тому, что «Боннано боргата» оказалась в руинах, а его обращение поставило под угрозу другие мафиозные семьи.

«Как и все, кого он раньше осуждал и пытался убить за сотрудничество, он тоже сломался», — сказал адвокат-ветеран, защищавший мудрецов Бонанно и попросивший процитировать его на условиях анонимности. Суммируя мнения других адвокатов, представляющих интересы обвиняемых мафиози, он добавил: «В конце концов, после целой жизни, проведенной в преступлениях, Джо оказался просто еще одним лицемером. Он отчаянно хотел получить «пропуск», шанс снова ходить по улицам».

Послесловие: назад в пещеры

На заре нового века американская мафия предстала в образе сокрушенного колосса. С ошеломляющей частотой прокуроры и сотрудники ФБР оглашали обвинительные заключения, которые, казалось, уничтожали священную цитадель мафии в Нью-Йорке. Послание ликующих властей было ясным: некогда непобедимые пять семей, вместе с боргатами в остальной части страны, близки к исчезновению. Некоторые энтузиасты восклицали, что это были «Сумерки крестных отцов». Объединенная кампания федеральных властей и властей штатов стала, пожалуй, самой успешной антикриминальной экспедицией в истории Америки. За два десятилетия были практически уничтожены или серьезно подорваны позиции двадцати четырех семей мафии, некогда самых организованных и богатых преступных сообществ в стране. (Для сравнения, более дорогостоящая полувековая кампания по борьбе с наркотиками остается сизифовым провалом).

Однако 11 сентября 2001 года радикально изменило этот радужный сценарий.

Террористические атаки на Всемирный торговый центр и Пентагон подарили Коза Ностре незаслуженное наследство: новую надежду на выживание.

События 11 сентября стали решающим фактором в изменении перспектив мафии. Угнанные самолеты, разрушившие башни-близнецы и взорвавшие Пентагон, убив около трех тысяч невинных людей, косвенно дали мафии отсрочку. С тех пор как Аль-Каида совершила налет на камикадзе, ФБР и региональные полицейские силы по праву посвятили себя одной первостепенной задаче: защите от террористических атак.

Но еще до 11 сентября федеральные и местные расследования в отношении мафии замедлились — официальная логика пришла к выводу, что мафия, смертельно больной враг, требует меньше внимания. Большинство обвинительных заключений и приговоров, вынесенных в первые годы нового тысячелетия, были получены в результате расследований, давно начатых в период апогея усилий ФБР и штатов в 1990-х годах. В первые годы нового столетия на борьбу с мошенниками по всей стране было выделено меньше ресурсов, и 11 сентября усилило эту тенденцию. В течение трех месяцев после разрушения Всемирного торгового центра почти все агенты мафиозного отдела в Нью-Йорке были отстранены от активных расследований для участия в контртеррористической работе. Некоторые агенты были переведены на другую работу на целых семь месяцев, а некоторые так и не вернулись к обязанностям Козы Ностра. «Нет никаких сомнений в том, что после 11 сентября основные оперативные планы были отложены на некоторое время», — признает Джеймс Марголин, представитель ФБР.

Контрразведка и мафия были двумя главными заботами ФБР на протяжении более четверти века. В одночасье мафия отошла на второй план. Объявив в мае 2002 года о пересмотре программы работы бюро, директор ФБР Роберт С. Мюллер III значительно исключил мафию из оценки наиболее актуальных задач агентства. Список возглавила «Защита Соединенных Штатов от террористических атак»; предотвращение насильственных и крупных преступлений «белых воротничков» и борьба с коррупцией в обществе вытеснили Коза Ностру, которая оказалась в нижней части таблицы приоритетов.

Другие примеры понижения статуса были очевидны. Даже язык бюро был символически изменен в вашингтонской штаб-квартире ФБР, где Отдел по борьбе с организованной преступностью, курировавший все расследования, связанные с «Коза Нострой», был переименован в Отдел транснациональных преступных предприятий.

На протяжении более двух десятилетий каждый помощник директора ФБР, поставленный во главе нью-йоркского офиса, самого крупного из пятидесяти шести местных отделений, всегда приходил с большим опытом руководства расследованиями мафии. В 2003 году Мюллер изменил эту схему, выбрав на высший пост в Нью-Йорке эксперта по борьбе с терроризмом Паскуале Д'Амуро. Пять семейных эскадронов были сокращены в размерах, оставшись под эгидой криминального отдела бюро, а в качестве самостоятельного подразделения был создан значительно расширенный «Отдел по борьбе с терроризмом».

В целом по стране ФБР перераспределило более пятисот из одиннадцати тысяч своих агентов с традиционных обязанностей по борьбе с преступностью на борьбу с «Аль-Каидой» и ее террористическими ответвлениями. Официальные лица признали, что штатные подразделения по борьбе с организованной преступностью были сокращены или ликвидированы, но точные цифры держатся в секрете.

В Нью-Йорке, который был стержнем в борьбе ФБР с американской мафией, значительная часть из 1100 агентов была переведена на антитеррористические операции. На пике войны ФБР против нью-йоркских боргатов в 1990-х годах 350 агентов и 100 полицейских следователей полностью или по совместительству работали в мафиозных оперативных группах. К 2005 году этот контингент из 450 человек был сокращен примерно на две трети. Вместо ста полицейских, которые когда-то укрепляли мафиозные отряды бюро, на постоянной или временной основе работали около ста агентов, которым помогала горстка сотрудников Департамента полиции Нью-Йорка. Тем временем отдел по борьбе с терроризмом был усилен до более чем трехсот постоянных агентов, плюс четыреста следователей из других федеральных агентств и полиции Нью-Йорка.

Защищая кадровые перестановки, руководство ФБР находило множество оснований для того, чтобы свести мафию к минимуму как угрозу. Многие считали, что правительство достигло своей главной цели — расчленило мафию до того состояния, которое она имела в начале двадцатого века: сплетение разрозненных, ссорящихся уличных банд, лишенных компетентного руководства. «Их будущее туманно и чревато опасностями», — предсказал в интервью 2004 года У. К. Уильямс, сотрудник ФБР в Вашингтоне, руководящий общенациональными усилиями бюро по борьбе с мафией. (Уильямс использует инициалы своих имен без точек).

Уверенные в том, что дни славы мафии закончились, оптимисты были убеждены, что несколько последних гвоздей забьют в ее гроб. В подтверждение этого утверждения нынешние и бывшие сотрудники правоохранительных органов могли бы привести длинную таблицу поражений, нанесенных Козе Ностра.

1. Только семьи в Нью-Йорке и Чикаго, крупнейших традиционных базах, сохранили подобие организационных рамок. В других частях страны двадцать с лишним боргат находились в беспорядке или практически прекратили свое существование, за исключением тех районов, где у нью-йоркских и чикагских семей были филиалы, особенно во Флориде. По словам Уильямса, оставшиеся силы мафии были сосредоточены в основном в Нью-Йорке и Северо-Восточном коридоре.

2. Почти все авторитетные лидеры нью-йоркских и чикагских семей находились в тюрьме.

3. Омерта — защитный кодекс мужественности и молчания — рухнула. Бесконечный исход отступников искал убежища от наказания по РИКО, сотрудничая ради мягких приговоров. Даже крупные шишки «переметнулись» после полувека, в течение которого ни один лидер или капо не перешел на другую сторону.

4. Бывшие итало-американские кварталы, изменившиеся в результате демографических и социологических перемен, больше не служили убежищами и центрами для вербовки целых поколений надежных рекрутов. Дисциплина расшатывалась, а подражатели — такие, как «Парни с Бат-авеню» из семьи Бонанно, — все чаще пристращались к наркотикам, подвергались арестам и доносили, чтобы спасти свою шкуру.

5. Альянсы рэкетиров с основными профсоюзами, в первую очередь с профсоюзами рабочих и строителей, были ослаблены или разорваны благодаря массовым осуждениям коррумпированных лидеров профсоюзов и назначению внутренних наблюдателей.

6. Денежные деревья в Лас-Вегасе для самых влиятельных семей были срублены благодаря государственному надзору за профсоюзом командных игроков, предотвращению выдачи профсоюзом кредитов запятнанным мафией отелям и приобретению крупнейших казино легальными транснациональными корпорациями. Очевидно, закончились времена, когда игорные доходы присваивались, а ужесточение лицензионного надзора со стороны регулирующих органов Невады предотвратило поглощение казино мафиози.

7. Господство над бесценными ресурсами Нью-Йорка — оптовыми продовольственными рынками, Швейным центром, мусороперерабатывающей промышленностью и конференц-центром имени Джевитса — было если не полностью ликвидировано, то в значительной степени ограничено благодаря внесению в «черный список» десятков замаранных компаний, а затем жестким законам о лицензировании, введенным администрацией мэра Рудольфа Джулиани. Эти меры регулирования рассматривались как брандмауэры, не позволяющие мошенникам вернуть себе влияние в этих коммерческих призах. (В 2005 году будет закрыт знаменитый рыбный рынок Фултон, который долгое время осаждали мафиози. Ожидалось, что перевод его предприятий в современное закрытое помещение в Бронксе усилит контроль города за соблюдением правил, направленных на предотвращение будущих мафиозных захватов).

8. Обвинительные приговоры разрушили мафиозную комиссию, и маловероятно, что другой высший орган сможет вернуть себе полномочия по разрешению споров, соблюдению традиций и поддержанию институциональных кодексов мафии.

«Нет никакого сходства с той властью, которую они имели в 80-е и 90-е годы, — говорит Джеймс Каллстром, бывший глава нью-йоркского отделения бюро и один из ключевых игроков в маневрах ФБР против мафии. — У них все еще есть головорезы и воры, но они не имеют никакого влияния и не оказывают существенного воздействия на профсоюзы, такие как тимстеры, и на основные отрасли промышленности».

Как и Каллстром, Рональд Голдсток, бывший прокурор Нью-Йорка, который сыграл важную роль в создании дела Комиссии, представляет оставшихся боргатов как дезорганизованный сброд. «Мафия настолько ослабла, что не может оказывать своим членам те услуги, которые когда-то оказывала. Никто больше не подчиняется правилам. Может, они и продолжают заниматься преступной деятельностью, но действуют как отдельные люди, а не как жизнеспособная организация».

Незадолго до своей смерти в 2003 году бывший нью-йоркский детектив Ральф Салерно, один из первых борцов с Козой Ностра, представлял ее как исчезающий анахронизм. Главной причиной ее поражения, по его мнению, стало «отупление» новобранцев. «Когда-то, не так давно, был приток молодых итало-американцев, которые хотели быть в семьях. Теперь они хотят быть генеральными директорами легальных корпораций. Семьи больше не привлекают молодых людей с мозгами».

Со своей точки зрения, адвокаты защиты предложили дополнительное объяснение череде судебных неудач, постигших крестных отцов и их высокопоставленных приверженцев. Адвокаты утверждают, что суровые тюремные наказания, назначаемые за приговоры по РИКО, спровоцировали потоки дезертиров, которые разрушили долгосрочные планы мафии по выживанию. Выражая мнение адвокатов, представлявших интересы крупных подозреваемых в организованной преступности, Джеральд Шаргель говорит: «Перспектива получить срок от двадцати до сорока лет или пожизненное заключение без права досрочного освобождения — это сильный стимул, чтобы заставить людей сотрудничать». Шаргель, защищавший Джона Дж. Готти, нескольких его родственников и Сэмми Гравано, утверждает, что присяжные стали «более консервативными» и склонны выносить обвинительные вердикты по делам, связанным с мафией. «В 70-х и 80-х годах мы получали много оправдательных приговоров. Сегодня же присяжные, услышав слово «мафия», начинают считать себя виновными. Это означает, что осталось очень мало старомодных типов, готовых рисковать судом и драконовским наказанием».

По общему мнению официальных лиц, Коза Ностра вступила в XXI век потрепанной и израненной, а некрологи готовят вдумчивые аналитики. Тем не менее, по крайней мере в Нью-Йорке, есть предостерегающие признаки, указывающие на то, что пациент еще не готов к выходу на кладбище. Рассмотрим следующие проявления в первые годы тысячелетия:

Азартные игры и ростовщичество — симбиотические «хлеб и масло» мафии — похоже, не остановить. Один из капо Гамбино был разоблачен, контролируя букмекерские конторы в Квинсе, которые приносили 30 миллионов долларов в год. Бонанно извлекали прибыль из аналогичных схем, зарабатывая 20 и 10 миллионов долларов в год на двух спортивных ставках в пригороде Лонг-Айленда. В результате репрессий, предпринятых прокуратурой Квинса, было ликвидировано высокотехнологичное международное предприятие, контролируемое Бонанно, которое, как утверждается, в период с 2002 по 2005 год обработало спортивные ставки на 360 миллионов долларов. Разумные игроки всегда предпочтут заключать пари с мафией, а не с разрешенными государством салонами внебиржевых ставок и лотереями. Ставки на бейсбольные, футбольные и баскетбольные матчи, сделанные у букмекера, имеют 50-процентную вероятность выигрыша, и при этом не облагаются налогом, в то время как обычная государственная лотерея считается несбыточной мечтой, поскольку шансы на выигрыш в ней ничтожно малы.

Кроме того, игорные сети мафии почти всегда связаны с ростовщичеством для компульсивных игроков, которым нужен мгновенный кредит, невзирая на ошеломляющие ставки по вигоришу. Двадцать бойцов и подельников банды Дженовезе в Нью-Джерси были арестованы за управление игорным и ростовщическим филиалом, где взимался астрономический доход в 156 процентов.

Несмотря на бесконечные попытки реформировать строительную индустрию и профсоюзы строителей, мафиозные семейства все еще не расстаются со своими старыми трюками. Один из возмутительных примеров — завышение стоимости реконструкции офисного здания-небоскреба на Манхэттене на 400 миллионов долларов для Metropolitan Transportation Authority, главного агентства общественного транспорта в регионе Нью-Йорка. Федеральное обвинительное заключение гласит, что разработчик проекта — давний соратник Гамбино — вступил в сговор с подрядчиками, связанными с мафией, и коррумпированными профсоюзными чиновниками, чтобы выкачать более 10 миллионов долларов за счет завышенных счетов и нарушения правил найма в профсоюзе. Застройщик признался, что в течение многих лет еженедельно выплачивал 12 500 долларов солдату Гамбино в качестве доли семьи в завышенных счетах.

В ходе другого мошенничества труппа бойцов Дженовезе и Гамбино до вынесения приговора выманила 2 миллиона долларов из «неявок», которые выдавал профсоюз, обслуживавший временные лифты на стройплощадках. Аналогичным образом, двадцать два члена Коломбо и Дженовезе входили в избранную группу, которая получила 3,5 миллиона долларов от фальшивых рабочих мест в профсоюзе, занимавшемся тяжелым оборудованием, и в профсоюзе маляров. Среди объектов, на которых трудилась мафия, были новый Музей современного искусства и бейсбольные стадионы, построенные для команд низших лиг «Янкиз» и «Метс». Среди получателей щедрых денег был сын заключенного в тюрьму босса Коломбо Кармина Змея Персико и сыновья других звезд Коломбо. Дежавю аспектом этих межсемейных афер стало создание «группы», напоминающей «клубы», созданные десятилетиями ранее мафией для распределения награбленного между различными бандами.

Федеральное большое жюри также обвинило двух сыновей покойного Джо Коломбо в том, что они прибегли к знакомой уловке в попытке «вернуться» и заручиться поддержкой семьи Коломбо. Им были предъявлены обвинения в том, что они якобы вымогали и выманивали у компаний сотни тысяч долларов за контракты на перестройку зданий и офисов.

И далеко не закончив со строительными откупами, семья Дженовезе продолжает эксплуатировать нью-йоркскую индустрию гипсокартона и плотницких работ. Спустя десятилетие после того, как федеральные власти и власти штата похвастались, что им удалось разрушить власть «боргаты» над отраслью и плененными ею профсоюзными организациями, капо и двадцать один его подчиненный были обвинены в мошенничестве и трудовом рэкете на много миллионов долларов.

Все эти преступления в строительной отрасли были раскрыты в результате расследований, начатых до 11 сентября, когда Коза Ностра все еще оставалась приоритетной целью для правительства.

Споры о том, что мафия сохраняет власть в важнейшем национальном профсоюзе — Международном братстве тимстеров, — разгорелись в 2004 году. Группа из двадцати следователей и юристов подала в массовый протест, жалуясь на то, что президент «тимстеров» Джеймс П. Хоффа, сын исчезнувшего Джимми Хоффы, препятствует их усилиям по искоренению связей Коза Ностры. Эдвард Стиер, бывший федеральный прокурор, возглавлявший усилия по очистке, утверждал, что Хоффа мешал расследованию «очагов организованной преступности» и коррупции среди руководителей профсоюза. После многочисленных расследований и осуждения высших руководителей профсоюза в 1989 году за ним была установлена федеральная система контроля, призванная искоренить влияние мафии. Стремясь покончить с правительственным надзором, младший Хоффа в 1999 году выбрал Стиера в качестве руководителя эксперимента по самоконтролю, известного как RISE — Respect, Integrity, Strength, and Ethics, — в состав которого вошли бывшие агенты ФБР. Отвергнув документально подтвержденные обвинения Стиера как «безрассудные и ложные», Хоффа пообещал искоренить любое оставшееся влияние мафии. Однако отставка назначенных им самим следователей высветила хроническую проблему: опасность постоянного реформирования профсоюзов с историей проникновения мафии.

Даже настороженно настроенная против мафии администрация мэра Рудольфа Джулиани была поставлена в неловкое положение проектом у парадной двери Джулиани. Незадолго до окончания его полномочий компании, поставлявшие бетон для реставрации парка мэрии стоимостью 22 миллиона долларов, были быстро отстранены от работы после того, как газета The New York Times сообщила, что под прежними названиями эти компании были замешаны в сделках по умиротворению труда с мафиозными семьями.

Благодаря своему постоянному присутствию в строительной отрасли мафиози даже пытались извлечь прямую выгоду из событий 11 сентября. Подчиненный Луккезе Стивен Чудо-мальчик Криа признал себя виновным в вымогательстве откупных у компании, занимавшейся разбором завалов Всемирного торгового центра. А Бонанно безуспешно пытались украсть и продать металлолом из руин башен-близнецов.

После концентрированных репрессий 1980-х и 90-х годов миллиардная строительная отрасль Нью-Йорка кажется почти такой же уязвимой для решительных гангстеров, как и раньше. Препятствия, мешающие фундаментальным реформам в отрасли, были проиллюстрированы единственной неудачей, постигшей Джулиани. Его администрация ввела правила регулирования и лицензирования, призванные отсеять мудрецов и связанные с мафией компании с крупных оптовых продовольственных рынков и из мусороперерабатывающей отрасли. Когда Джулиани попытался принять аналогичный закон для тщательной проверки строительных проектов, ему помешала несговорчивая компания высоковольтных застройщиков, подрядчиков и профсоюзов, заблокировавшая законопроект в городском совете. С тех пор ни один политик не осмеливается поднять вопрос о строгом надзоре за этой склонной к коррупции отраслью и ее профсоюзами, всегда вносящими большой вклад в избирательные кампании.

Зачастую мафия, похоже, стремится сохранить видимость исторических связей. В ходе судебного процесса над Джо Массино в 2004 году выяснилось, что Перри Крискителли, известный солдат Бонанно и ресторатор из Маленькой Италии, был президентом комитета по празднованию Сан-Дженнаро, который, предположительно, был очищен от мафии администрацией мэра Джулиани. Крискителли был вынужден уйти в отставку из комиссии по надзору за знаменитой туристической достопримечательностью, но не раньше, чем его ресторан на Малберри-стрит, Da Nico, попал в список рекомендованных Джулиани мест для делегатов съезда Республиканской партии в том году как его любимое место для ужина в Нью-Йорке.

Другими традициями Козы Ностра, вновь открытыми в новом веке, стали «защитные» выплаты Швейному центру за трудовой мир — практика, восходящая к временам расцвета Лаки Лучано. Вымогатели были выходцами из старой бруклинской банды Гамбино Сэмми Гравано, которая процветала еще долго после его отступления.

Автомастерские, еще одно излюбленное развлечение мафии, по словам полиции, все еще продолжают существовать, а группировка Дженовезе в Бруклине зарабатывает 2,5 миллиона долларов в год, перепродавая краденые автозапчасти и подушки безопасности.

В то время как проверенные временем преступления продолжают приносить доход пяти семьям, они одновременно осваивают новые многомиллионные предприятия. Их фантазийные инновации охватывали широкий спектр предприятий:

Мошенничество с телефонными счетами: Капо Сальваторе Торе Локасио, сын и наследник осужденного главаря Гамбино Фрэнка Локасио, и еще девять бойцов и подельников были обвинены в хищении более 200 миллионов долларов за пять лет у тысяч невольных клиентов. Придуманная мафиози уловка заключалась в том, что они заманивали тысячи жертв на такие развлечения для взрослых, как секс-чаты, службы знакомств и экстрасенсорные чтения. Кражи были основаны на «крамминге» — ловушке, в которой звонящие, обманутые рекламой «бесплатных пробных услуг», получали до 40 долларов в месяц на свои телефонные счета. По словам следователей, подкованные в технологиях мафиози придумали целый лабиринт подставных компаний, которые выставляли счета звонящим косвенно, через местные телефонные службы. Оценивая эту аферу как одну из крупнейших, когда-либо провернутых мафией, Филипп Скала, глава подразделения ФБР по борьбе с Гамбино, заметил: «Только по прибыли от этого мошенничества Гамбино выглядят как компания из списка Fortune 500».

Бутлегированные компакт-диски: Группа Дженовезе на Лонг-Айленде в течение нескольких лет подделывала по 10 000 компакт-дисков в неделю, получая 2,5 миллиона долларов прибыли в год, пока схема не была сорвана.

Кредитные карты: В Квинсе бойцы «Дженовезе» объединялись с кассирами и продавцами магазинов, чтобы копировать номера кредитных карт, которые затем использовались для изготовления подделок. Нечестным работникам платили по 50 долларов за каждый списанный номер, а поддельные кредитные карты продавались по 1000 долларов за штуку клиентам, которые быстро покупали товары на тысячи долларов, прежде чем жертвы были предупреждены. Компьютерные хакеры, работавшие на банду Бонанно, провернули аналогичную операцию, получив номера кредитных карт, выпущенных мексиканскими банками. Организатором мошенничества был капо Уильям «Большой Вилли» Ривиелло, который маскировал свою деятельность, работая на складе по фасовке грибов в Бронксе.

Здравоохранение: Группа Дженовезе из Нью-Джерси захватила компанию, которая организовывала и управляла групповыми медицинскими, стоматологическими и офтальмологическими программами для работодателей и профсоюзов. Администраторы компании были вынуждены утверждать завышенные тарифы на фальшивые медицинские услуги, которые мафия прикарманивала. Офис генерального прокурора Нью-Джерси наткнулся на эту схему, подслушивая букмекерскую деятельность команды, но не смог получить точную оценку суммы мошенничества.

Телефонные карты: Гамбино похитили несколько миллионов долларов, создав компании, предоставляющие предоплаченные телефонные карты. Мафиози распространяли карты через розничные магазины, в основном в районах, населенных иммигрантами, которые использовали их для звонков за границу. Каждая карта, поставляемая Гамбино, обычно продавалась за 20 долларов, но большинство из них оказывались бесполезными уже после 2-3 звонков, поскольку не были запрограммированы на указанную сумму. Никто не был арестован за обман малообеспеченных жертв, многие из которых были нелегалами, боявшимися жаловаться в полицию. И угадайте, кто получал незаконную прибыль?

Продолжение деятельности мафии в Нью-Йорке свидетельствует о том, что держатели могут выжить и по-прежнему процветать за счет азартных игр, ростовщичества и рэкета. Но возрождение мафии во многом зависит от способности нового поколения мафиози переключиться на современные направления преступной деятельности. Возрождение не удивит Г. Роберта Блейки, главного автора закона о РИКО. Он рассматривает недавнее вторжение пяти семей в сферу финансовых преступлений и преступлений в области здравоохранения как последнюю главу дарвиновской адаптации Козы Ностра к выживанию. Характеризуя мафию как «зеркальное отражение капитализма и повторяющуюся капиталистическую болезнь», Блейки отмечает, что она всегда питалась технологическими инновациями и подрывала законы, предназначенные для регулирования промышленности, профсоюзов и употребления наркотиков. «Мы не выиграем войну с мафией, — советует он, — все, что мы можем сделать, — это сдерживать или контролировать ее».

Блейки и другие опытные борцы с мафией опасаются, что обесценивание правительством своего извечного врага обернется бумерангом. «Сдержать боксера легче, чем повалить его во второй раз, — говорит Блейки. — Отказавшись от ресурсов, мы просто вернемся и выполним работу с большими затратами».

Несмотря на заявления о неусыпной бдительности, усилия правоохранительных органов по борьбе с традиционными преступными семьями явно идут по нисходящей. Директор ФБР Мюллер сказал об этом в интервью радиостанции National Public Radio в сентябре 2003 года. В свете событий 11 сентября он попросил общественность «признать, что мы не можем сделать все», и призвал местные власти взять на себя часть работы, оставленной Бюро в связи с акцентом на борьбу с терроризмом и новые приоритеты.

Прокуроры и полицейские штатов, столкнувшись с терроризмом, а также с давлением насильственных преступлений и бюджетными ограничениями, проявляют меньше рвения, чем раньше, в борьбе с мафией. В Нью-Йорке оперативная группа по борьбе с организованной преступностью штата, созданная для координации дел и борьбы с мафией, в 1990-х годах насчитывала 140 следователей, юристов и вспомогательного персонала. Постепенно штат был сокращен примерно до 60 человек. Республиканская администрация лишила агентство независимости, включила его в состав офиса генерального прокурора штата, отказала ему в отдельном бюджете и иногда переводила его на расследования, не связанные с организованной преступностью. Новый генеральный прокурор, демократ Элиот Спитцер, утверждает, что пытается возродить подразделение, но ему мешают бюджетные ограничения. Спитцер стал известен на всю страну, раскрыв масштабные скандалы на Уолл-стрит, в корпорациях и страховой индустрии. Однако за первые семь лет работы на посту президента Коза Ностра он почти не попадал в заголовки газет. Спитцер считает семьи «атрофированными и гораздо более слабыми», чем в 1990-е годы, но признает, что «они трансформируются в другие области». Несмотря на сокращение бюджета, он клянется, что его «более слабая, более мощная» целевая группа все еще может помочь в борьбе с мафией — обещание, которое, возможно, будет трудно выполнить при сокращении персонала и приоритете других областей.

Подобные отделы по борьбе с организованной преступностью и сбору оперативной информации в других штатах, давно страдающих от Козы Ностра, были ликвидированы или сокращены. Чиновники Нью-Джерси, Пенсильвании, Калифорнии и Флориды минимизировали современное значение и опасность мафии. Штаты, испытывающие нехватку денег, неохотно оплачивают специальную подготовку следователей по делам организованной преступности и операции под прикрытием, требующие масштабного наблюдения без гарантированного успеха. Прослушивание телефонных разговоров и «жучки», почти всегда необходимые для вынесения обвинительных приговоров, могут связать шесть агентов ежедневно в течение нескольких месяцев — непомерные расходы для местной полиции и окружных прокуроров, столкнувшихся с постоянной проблемой насильственных преступлений.

Дэниел Кастлман, прокурор, возглавляющий отдел по борьбе с организованной преступностью окружного прокурора Манхэттена, хочет, чтобы на борьбу с мафией выделялось больше, а не меньше людей. «Тот, кто думает, что мафия мертва, выдает желаемое за действительное, — подчеркивает он. — Все еще есть действующие банды, готовые, желающие и способные воспользоваться человеческими слабостями. И все еще есть молодые люди, которые хотят подражать и увековечить гангстерский образ жизни».

Если ФБР не начнет активно действовать, надежды правоохранительных органов быстро покончить с мафией выглядят туманными. Фредерик Мартенс, бывший исполнительный директор Комиссии по борьбе с преступностью штата Пенсильвания и бывший начальник отдела по борьбе с организованной преступностью полиции штата Нью-Джерси, предупреждает, что федеральные и местные власти «заблуждаются», полагая, что поток обвинительных приговоров на рубеже веков означал гибель мафии. «Я не могу не вспомнить генералов во Вьетнаме, которые использовали подсчеты тел, пусть и фиктивные, чтобы заявить о победе», — говорит он.

Хотя инфраструктуре мафии, похоже, нанесен существенный ущерб, Мартенс опасается, что ослабление позиций правоохранительных органов приведет к омоложению семей. «Гибкость и стойкость — отличительные черты ЛКН. Если им представится возможность, они воспользуются ею в полной мере».

Самоуверенная оценка ФБР того, что семьи Бонанно и Коломбо не имеют руля и находятся в состоянии покоя, привела к болезненной неудаче в конце двадцатого века. В течение восьми лет ФБР экономило на людях, используя один отряд для преследования обоих боргатов. Главным результатом этой экономии стало резкое возрождение «Бонанно» под руководством Джо Массино. «Урок, который мы извлекли, заключается в том, что нельзя ослаблять бдительность ни в одной из семей, — комментирует Брюс Моув, который временно возглавлял объединенный отряд. — Все способны вернуться».

Возрожденная энергия заметна даже в семье Коломбо, потрясенной снарядом. Через перебежчика из Бонанно Джеймса Большого Луи Тартальоне ФБР узнало, что в 2000-х годах Коломбо попросили другие семьи оценить список из десяти претендентов, отобранных для вступления в преступную группировку. Способность пополнять свои поредевшие ряды показывает, что мафия Коломбо по-прежнему может рассчитывать на постоянный приток рекрутов.

Еще один человек, предостерегающий от сокращения штатов, — Эндрю Малони, бывший прокурор США, при котором Джон Готти был окончательно осужден. «Если правительство прекратит работу, они вернутся, — прогнозирует Мэлони. — Они [мафия] похожи на вампира; нужно вонзить кол в их сердце, а это еще не сделано».

Во время нападений на свои семьи американские мафиози сохранили ценный ресурс, который способствует их выживанию. Это романтизация мафиози в средствах массовой информации, тонко поощряющая принятие мафии как еще одного аспекта национальной культуры. Оскароносные фильмы «Крестный отец» 1970-х годов заложили основу для общественного мнения о том, что предвзятое общество, управляемое ханжами, вынудило крошечную часть итало-американских иммигрантов объединиться в преступные группировки и прибегнуть к насилию и скрытности как единственному средству признания и продвижения по службе. Множество романов и фильмов, приправленных сочувственными и комедийными штрихами, таких как «Честь Прицци», «Анализируй это», «Банда, которая не умела стрелять метко» и «Багси», изобразили некоторых мафиози как высокородных, любвеобильных негодяев. В этих фильмах они предстают как преданные преступники, но слишком часто их наделяют искупительными качествами, почитаемым кодексом чести, верности и послушания. Их стремление — это просто американский идеал получения богатства и уважения, даже если иногда приходится совершать убийства и предательства.

Будущих присяжных на судебных процессах по делам об организованной преступности часто спрашивают, не повлияют ли на их суждения фильмы или телепередачи о мафии. Во многих вымышленных сценариях Коза Ностра предстает как состоящая как из благородных, так и из злых участников, в профессии, которая странным образом напоминает крупные, законные корпорации, с подтекстом, что мафиози ведут нонконформистский, авантюрный образ жизни. В реальной жизни ни один мафиози не является «хорошим парнем».

Прототипом викарного заигрывания шоу-бизнеса с мафией стал сериал «Сопрано», получивший премию HBO, который для телевидения стал тем же, чем «Крестный отец» был для кино — суперхитом. Основная гуманизирующая тема сериала заключается в том, что Тони Сопрано, если не считать его профессии босса банды из Нью-Джерси, — квинтэссенция жителя пригорода, ищущего смысл жизни, счастье и безопасность. Он живет в небольшом особняке и гребет бабки, но при этом страдает от обычных неурядиц, свойственных буржуазным отцам среднего возраста. Его брак с Кармелой разваливается; она, следящая за правами женщин, стремится освободиться от рутины; его избалованные дети-подростки бунтуют; несмотря на целый гарем подружек, он мучается от того, что его не любят и не ценят. Амбициозный гангстер-исполнитель постоянно сталкивается с неприятностями в своем «офисе» — рабочем месте, населенном угрожающими типами, где незначительные ошибки приводят к смерти или тюремному заключению.

Настоящие капо и мудрецы никогда не стали бы подражать поведению Тони. Он выслеживает и убивает жертв — работа, которой обычно избегают капо или боссы; убийство — удел солдат и подражателей. Ни один мафиози самого высокого уровня не продержался бы долго, если бы вел себя так, как Тони Сопрано, который бросает вызов элементарной мафиозной осторожности, выставляя себя на всеобщее обозрение, чтобы соперники могли легко расправиться с ним. Он водит машину без телохранителя, потягивает эспрессо при свете дня в кафе на тротуаре и начинает свой день в халате, вяло прогуливаясь по своей подъездной дорожке, чтобы забрать газету у открытой дороги.

Секс и психиатрия занимают важное место в сюжетной линии «Сопрано». Однако довериться психиатру было бы радиоактивной ошибкой для босса или капо, которому ни в коем случае нельзя демонстрировать симптомы слабости или психической нестабильности. Обращение к психиатру гарантированно вызовет разногласия и сомнения в надежности иерархии, возглавляющей боргату. Тони Сопрано игнорирует это предостережение, обращаясь к женщине-психиатру, которая, естественно, привлекательна, поскольку консультирует его по поводу наболевших проблем и интерпретирует фрейдистские символы, страхи и сексуальную неудовлетворенность, проявляющиеся в его снах. Ни один уважающий себя мафиози не станет делиться интимными секретами с незнакомкой, тем более с женщиной-психиатром. Повышение роли женщин в деловом мире может быть политически корректным, но мафия сопротивляется этой тенденции.

В «Сопрано» есть аспекты, которые точно отражают грубый образ жизни мафии. Диалоги, пересыпанные ненормативной лексикой, очень похожи на подслушанные язвительные разговоры, которые звучали на реальных судебных процессах. Тони и его дружки ярко демонстрируют непринужденную дикость, которая является визитной карточкой мафии. А навязчивая шлюха Тони могла бы быть смоделирована на основе эскапад бесчисленных мудрецов.

Несмотря на жестокость, разврат и секс, в сериале чувствуется симпатия к Тони — мафиози, ностальгирующему по прежней эпохе, когда люди чести были спартанцами и заслуживали доверия. Как антигерой сериала, он страдает от тех же проблем, что и любой законопослушный, средний американец, стремящийся к материальному успеху. Он щедр, переживает за своих детей, скорбит о смерти брошенной возлюбленной, сострадает больному раком другу и приятелю детства, пытающемуся покончить с собой. По сути, мыльная опера о неблагополучной семье в пригороде, «Сопрано» создает еще один обманчивый образ настоящей мафиозной семьи.

«Их показывают с извращенным чувством чести, «не принимающими никакого дерьма», с легким доступом к женщинам и деньгам, — говорит Говард Абадински, историк организованной преступности, о бандитах из «Сопрано». — Подобные демонстрации романтизируют организованную преступность и, как непреднамеренное следствие, способствуют увековечиванию этого явления и созданию заманчивых мифов о мафии».

В поисках более значимых указателей на возрождающуюся силу настоящих боргатов американские правоохранители вполне могут обратиться к родине мафии — Сицилии. После Второй мировой войны слабое центральное правительство Италии терпело ренессанс мафии, позволяя кланам принуждать законный бизнес и загрязнять политическую систему, в основном через союзы с лидерами дискредитировавшей себя Христианско-демократической партии.

Мужественный прокурор Джованни Фальконе в 1980-х годах начал первое послевоенное наступление на Коза Ностру на острове, посадив в тюрьму боссов и около трехсот бойцов. Фальконе и другой прокурор, Паоло Борселлино, добились массовых приговоров, отчасти используя американскую тактику — нарушая омерту путем заключения сделок о признании вины с пентити, раскаявшимися или сдавшимися, и следуя инкриминируемым бумажным следам, связывающим гангстеров с вымогательскими выплатами. Несмотря на то что оба прокурора находились под усиленной охраной и работали в помещениях, похожих на бункеры, в 1992 году они были убиты взрывами бомб, что стало эффектным посланием мафии о бескомпромиссном неповиновении. Их убийства на несколько лет подтолкнули Италию к прорыву в борьбе с сицилийскими главарями путем расширения полномочий прокуроров и обеспечения безопасности пентити и их родственников в рамках первой эффективной итальянской программы защиты свидетелей.

После десятилетия строгих мер по обеспечению соблюдения закона эта программа была сведена на нет, когда правительство премьер-министра Сильвио Берлускони в 2002 и 2004 годах приняло законы, которые сделали климат менее благоприятным для вынесения приговоров мафии. Новые законы ограничивают использование показаний перебежчиков, ограничивают использование бухгалтерских доказательств для уличения мафиози в мошенничестве и подтасовках, а также препятствуют вербовке пентити.

Используя тонкости работы с общественностью, современные крестные отцы Сицилии приняли малозаметную политику, известную как Pax Mafiosi — «Мир мафии». Опасаясь вызвать возмущение общественности против своей организации, новые боссы избегают насильственных столкновений с правоохранительными органами и предпочитают оставаться незамеченными. Они ужесточили дисциплину среди солдат, умерили междоусобную вражду и перестали убивать так называемых «отличных трупов» — прокуроров, судей, полицейских и откровенных оппонентов. «Сегодня мафия сильнее, чем раньше, потому что ее лидеры изменили свою стратегию, — признает Серджио Барбьера, заместитель директора прокуратуры по борьбе с мафией в Палермо. — Никто не может совершить серьезное преступление, способное привлечь внимание средств массовой информации».

Главный прокурор Палермо Пьетро Грассо добавляет: «Молчание мафии — это стратегия, а не ее отсутствие».

Правоохранительные органы признают, что воссозданные сицилийские банды возобновили свои классические схемы «защиты» во всех видах бизнеса и общественных проектах. В 2003 году обновленные кланы поразили прокуроров, запустив «кротов» в их офис в Палермо, центр антимафиозной деятельности. Два сотрудника, работавшие над делами о связях Козы Ностра с коррумпированными политиками, были арестованы по обвинению в двойном агентировании и саботаже расследований.

Александр Стилле, американский журналист, много писавший о сицилийской мафии, говорит, что она вновь обрела зловещую политическую жизнеспособность и стремится к тому господству, которым она пользовалась в прошлом. «Даже если Коза Ностра сможет обеспечить лишь 5% голосов — что, по самым скромным оценкам, может стать решающим фактором на многих выборах».

И, как это часто бывало в прошлом, вспышки сицилийской мафии отражаются в Америке. Проницательные наблюдатели за мафией знают, что у сицилийцев есть средства, чтобы укрепить американские семьи за счет вливания новых зипов. Перебежчик из семьи ДеКавальканте в Нью-Джерси, Фрэнк «Фрэнки-зверь» Скарабино, рассказал, что его лидеры планировали нанять «солдат-призраков», чтобы вытравить информаторов и совершить убийства судей и агентов ФБР. «Они собирались начать импортировать сицилийских стрелков, — свидетельствовал он на суде над мафией. По словам Скарабино, лидеры ДеКавальканте называли сицилийцев солдатами-призраками, потому что они были неизвестны американской полиции и могли «сделать часть работы [убийство] и без проблем уехать из страны». Федеральный прокурор на Манхэттене Мириам Роках назвала этот план «не праздной болтовней». Поскольку крошечная команда ДеКавальканте часто функционировала как вспомогательное звено семьи Гамбино и была близка к Джо Массино, разговоры Скарабино о солдатах-призраках указывают на то, что эта идея может рассматриваться более крупными нью-йоркскими боргатами.

Сицилия также манит в качестве места призыва для истощенных батальонов американской мафии. Бонанно и Гамбино уже давно спонсируют сицилийские филиалы в Нью-Йорке, а разговоры ДеКавальканте говорят о том, что сицилийские мафиози еще только начинают заключать союзы. В результате многочисленных перебежек, которые потрясли американскую мафию, сицилийцы, не вошедшие официально в итальянскую банду, могут стать подкреплением для американских боргатов. Зипы пользуются у американцев уважением за жесткую дисциплину и, что еще важнее, за верность кодексу омерты.

Десятилетие поражений может подтолкнуть следующую волну американских донов применить тактику выживания, давно практикуемую сицилийской мафией: убивать родственников информаторов, чтобы ужесточить кодекс омерты. Одно из редко нарушаемых правил Комиссии — запрет на нанесение телесных повреждений «гражданским лицам», невинным родственникам. Однако в сентябре 2003 года ФБР тайно записало, как Энтони Тони Грин Урсо, в то время исполнявший обязанности босса и консильери Бонанно, говорил об убийстве детей и родственников свидетелей, готовых к сотрудничеству. Он предлагал это как самый надежный способ остановить поток предателей. «... Вы должны выбросить кого-нибудь на улицу — это должно прекратиться», — убеждал Урсо других главарей Бонанно во время обсуждения вопроса об устранении информаторов после ареста Джо Массино. «Ты сдал, мы уничтожим твою семью... Почему дети крыс должны быть счастливы, а мои или ваши дети должны страдать из-за того, что я уехал на всю жизнь.... Видишь ли, Луи, Луи, если ты заберешь одного ребенка, мне неприятно это говорить, но ты сделаешь то, что должен сделать, они, черт возьми, подумают дважды». (Не зная Урсо, его слова были записаны на пленку Большим Луи Тартальоне, проворовавшимся отступником).

Взяв за образец прошлое, пять семей теперь рассматривают правильные кровные линии как незаменимые ориентиры характера. Стремясь обеспечить лояльность и большую безопасность, иерархи восстановили обязательное требование, согласно которому оба родителя, а не только отец, должны быть итальянского происхождения, как основное условие для того, чтобы стать человеком. На суде над Джо Массино в 2004 году Сэл Витале рассказал, что Массино и другие лидеры вновь ввели это жесткое правило на заседании комиссии. Витале также сообщил о другом шаге по отсеиванию слабаков. В 2000 году «крестные отцы» постановили, что любой подражатель, арестованный по обвинению в хранении наркотиков, должен будет ждать не менее пяти лет после освобождения из тюрьмы, прежде чем его исправят. Это правило должно было окончательно вывести из состава уязвимых наркоторговцев, которые часто становятся информаторами, чтобы избежать сурового тюремного заключения.

Крайние меры, за которые выступают инсайдеры мафии, должны стать маяком, предостерегающим от легкой капитуляции. «Загнанные в угол, они могут впасть в отчаяние и начать действовать так, как не делали этого раньше», — считает Мэтью Херон, бывший руководитель отделения ФБР по борьбе с организованной преступностью в Нью-Йорке. Указывая на склонность мафии к насилию. Херен говорит, что, согласно проведенному ФБР анализу, с 1970 по 2003 год мафия совершила по меньшей мере 912 убийств в районе Нью-Йорка, то есть в среднем почти по тридцать в год.

Херен и два агента, работающие на передовой, — Филипп Скала из отдела Гамбино и Микеле Кампанелла, начальник отдела Дженовезе, — подтверждают, что нужны дополнительные агенты. «Несмотря на огромные успехи, которых мы добились, нам нужно больше ресурсов и финансирования, чтобы получить реальный шанс уничтожить их в течение трех-пяти лет», — говорит Скала.

После злоключений Джо Массино и его соотечественников Бонанно сотрудники ФБР считают, что банды Гамбино и Дженовезе вернулись на вершину пирамиды пяти семей. В 2004 году Скала и Кампанелла подсчитали, что каждому из них удалось увеличить свои ряды по меньшей мере до двухсот активных бойцов и нескольких тысяч податливых подельников. Гамбино, под руководством уличных боссов и капо, стали гораздо более скрытными после яркого правления Джона Готти. «Они пытаются скрыть свои крупные доходы от наших радаров, — говорит Скала. — Чтобы скрыть личности денежных людей и оградить их от расследований, уличные боссы велели им держаться подальше от тусовок и светских мероприятий, где их могут заметить агенты».

Кампанелла считает, что Дженовезе, другая крупная боргата, пытаются восстановить широко распространенную структуру бизнеса, которую они создали под руководством Винсента Чина Джиганте. В тюрьме стареющий Джиганте сохранил за собой титул крестного отца, а старшие капо управляли семьей в его отсутствие. «Босс находится в заключении, но есть кто-то, готовый встать на его место и позаботиться о возможностях получения денег», — объясняет Кампанелла.

Острый вопрос заключается в том, сможет ли ослабление давления со стороны правоохранительных органов ослабить оставшиеся силы Козы Ностра. Институциональные воспоминания о силе мафии могут померкнуть; пыл следователей и активная политика могут еще больше ослабнуть, поскольку на борьбу с мафией направляется все меньше закаленных в боях агентов и прокуроров. Большинство федеральных прокуроров приходят на работу новичками сразу после окончания юридической школы, не обученные преследованию мафиози и не знающие о хитросплетениях мафии. Многие из них уходят через десять лет в прибыльную частную практику, так же как и оттачивают навыки ведения сложных дел по РИКО. В течение двух десятилетий четырнадцать ударных групп Министерства юстиции по борьбе с организованной преступностью опирались на корпус прокуроров, которые оставались на работе дольше и занимались исключительно мафией. Хотя многие исследователи правоохранительных органов считают, что независимые ударные группы доказали свою эффективность, они были ликвидированы в 1989 году в результате политического решения, призванного успокоить региональных прокуроров США, которые рассматривали их скорее как конкурентов, чем как коллег.

Если федеральное правительство продолжит свои сокращения, местные чиновники задаются вопросом, будет ли ФБР передавать сведения, полученные от информаторов, особенно те, что касаются игорного бизнеса и ростовщичества. Известно, что бюро по-прежнему неохотно делится уликами и разведывательными данными с прокурорами и полицейскими департаментами штатов, что часто вызывает недовольство и путаницу в других ведомствах.

Появление в Нью-Йорке и других городских районах злобных русских, азиатских и латиноамериканских банд может еще больше отвлечь внимание местных и федеральных правоохранительных органов от мафии. Эти мародеры, большинство из которых — недавно прибывшие иммигранты, редко занимаются изощренными преступлениями, прибегая в основном к торговле наркотиками и переломам ног для устрашения окрестных торговцев в качестве «уличного налога». Поскольку пять семей охотно использовали русскую мафию в огромных аферах с налогами на бензин и использовали ирландцев Вести в качестве наемных убийц, можно предположить, что они могут получить выгоду от союза с новыми этническими хулиганами. Некоторые азиатские и русские преступники искусны в высокотехнологичных мошенничествах и отмывании денег, а азиаты являются основным источником наркотиков для мафиози, которые игнорируют часто нарушаемый запрет Козы Ностра на операции с наркотиками.

Признаком еще одного неприятного международного сотрудничества является заигрывание мафии с албанскими организованными преступными группировками. По словам сотрудника ФБР У. К. Уильямса, связи мафии с албанскими гангстерами расширяются, и албанцы, которых раньше использовали в основном как мускулистых людей, стали занимать равное положение в совместных предприятиях по торговле наркотиками, азартными играми и проституцией.

Жизненно важным для будущего мафии является прочность нью-йоркской Комиссии по деловой честности и аналогичных регулирующих подразделений, созданных в 1990-х годах, чтобы не дать мафии вновь закрепиться на оптовых продовольственных рынках и в частном бизнесе по вывозу мусора. По крайней мере один запрещенный мусоровоз, связанный с Дженовезе, был обнаружен в Нью-Йорке. Рассчитывая на принуждение, мафиози использовал две «подставные» компании, чтобы обманом выманить у клиентов более 2 миллионов долларов. Его разоблачили, когда честные перевозчики подняли крик властям о том, что ловкачи снова используют мускулы для кражи клиентов.

Дополнительным подтверждением того, что мафия продолжает проникать в бизнес, стали показания перебежчиков о том, что семья Бонанно/Массино помогла связанной с мафией компании получить контракт на вывоз макулатуры в газете New York Post. До ареста Джо Массино в 2003 году подрядчик вознаграждал семью 2500 долларов в месяц, большая часть которых доставалась Массино.

Бывший прокурор Рональд Голдсток, анализировавший деятельность регулирующих органов, сомневается в их способности бороться с мафиози в долгосрочной перспективе. По его словам, на начальном этапе эти лицензирующие органы обычно эффективно отсеивают «плохих актеров». Но исторически они превратились в свалки для халтурщиков и коррумпированных, самодостаточных бюрократий. Голдсток считает, что бдительные правоохранительные органы и базовые операционные изменения в отраслях, подверженных проникновению, более важны для постоянных реформ, чем политический контроль. Он и другие критики задаются вопросом, хватит ли у чиновников политической стойкости после введения минимальных косметических изменений изменить уязвимые отрасли и гигантские оптовые рынки в условиях противостояния с богатыми лобби, выступающими против государственного надзора.

Карьера Джо Массино — образец для оценки перспектив Козы Ностра. Джо Ухо в конце концов был посажен, но его способность реанимировать боргату Бонанно в процветающий конгломерат на протяжении более десяти лет стала жестоким уроком для правоохранительных органов. Более чем вероятно, что клоны Массино в пяти семьях выжидают время, рассчитывая на то, что следственная вялость поможет им вернуться. Они хотят, чтобы все поверили: «С нами покончено, оставьте нас в покое», — предостерегает Филипп Скала из ФБР. Эти гангстеры, несомненно, попытаются применить новые стратегии, чтобы избежать участи своих предшественников. Одним из стратегических изменений может стать освоение новых территорий. Хотя крупные города по-прежнему привлекают внимание, есть признаки того, что мафия, следуя демографическим тенденциям, все активнее действует в пригородах. Там семьи могут столкнуться с полицией, менее подготовленной к противодействию им, чем федеральные и городские следователи.

«Организованная преступность идет туда, где есть деньги, а в пригородах есть и деньги, и растущие возможности, — замечает историк Говард Абадински. Семьи из Нью-Йорка, Чикаго и Детройта уже создали мощные пригородные вотчины, и Абадински ожидает их дальнейшего расширения. — Пока у мафии есть критическое ядро людей, они будут видеть алчные возможности и всегда смогут привлечь новых людей».

Яркое свидетельство проникновения мафии в пригороды появилось в марте 2005 года. После беспрепятственного десятилетнего существования банда Гамбино со штаб-квартирой в элитном округе Вестчестер была выведена из игры благодаря арестам семи известных мафиози и двадцати пяти их подельников. Согласно федеральному обвинительному заключению, незаконные доходы банды составили 30 миллионов долларов и были получены в основном от нелегальных азартных игр, в первую очередь от ставок на Суперкубок. Значительную часть общей суммы банда получила от «протекции» пригородных строительных и автотранспортных компаний, а также ресторана в Гринвиче, штат Коннектикут. Подражая коллегам из крупных городов, мафиози также обвинялись в хищении средств пенсионного и социального фонда профсоюза.

Толчком к расследованию послужила реинкарнация «Донни Браско». Агент ФБР проникал в банду почти три года, и в результате его работы под прикрытием новые лидеры «Гамбино» после Готти оказались втянуты в обвинения в рэкете. В обвинительном заключении Арнольд Сквитьери назван исполняющим обязанности босса, а Энтони Мегале — исполняющим обязанности младшего босса. Возможно, это свидетельствует о географических изменениях в мафии: эти два человека живут в Нью-Джерси и Коннектикуте, а не на Манхэттене или в других районах, которые раньше предпочитали гранды Гамбино.

Еще одним радикальным изменением в будущем мафии могут стать слияния между осажденными семьями. Роберт Буччино, сотрудник правоохранительных органов Нью-Джерси и авторитет в области мафии, говорит, что идея объединения была выдвинута бандами в его штате в 1990-х годах. В тот же период аналогичная идея пришла в голову Энтони Гаспайпу Кассо, главарю Луккезе, когда он задумался об объединении с раздираемой междоусобицами семьей Коломбо. Прецеденты существуют. Дальновидный Лаки Лучано в 1931 году из хаоса радикально реорганизовал разрозненные группировки в пять стабилизированных семей. Возможно, придет время, когда его потомки в XXI веке преодолеют внутренние разногласия и объединятся в меньшие, но более сильные банды, чтобы повысить свои шансы на выживание.

Перед тем как снова попасть в тюрьму по обвинению в торговле наркотиками, перебежчик Сэмми «Бык» Гравано отверг прогнозы о том, что мафии пришел конец. «Не обманывайте себя. Коза Ностра может вернуться, — писал он. — Я слышал, что китайцы и русские собираются приехать. Поверьте мне, они не смогут собрать воедино то, на что у нас ушло пятьдесят, шестьдесят, сколько угодно лет».

Давний противник мафии, бывший лейтенант нью-йоркской полиции Ремо Франческини, придерживается того же мнения. Он сомневается, что мафия, специализирующаяся на азартных играх, ростовщичестве и других преступлениях, умрет быстро или тихо. В старые времена, на Сицилии, они говорили: «Мы возвращаемся в пещеры». Они возвращались в пещеры, чтобы защитить себя и перегруппироваться. Именно так, я полагаю, поступит мафия».

Эти два мудрых суждения, высказанные противоположными сторонами конфликта, должны послужить отрезвляющим напоминанием для правоохранительных органов и всей страны: мафия тяжело ранена, но не смертельно.

Семейные древа

СЕМЬЯ ДЖЕНОВЕЗЕ

1931-1937: Чарльз «Лаки» Лучано, основатель семьи и руководящего органа мафии — Комиссии; осужден в 1937 году за владение проституцией, приговорен к тридцати годам: депортирован в Италию, 1946 год.

1937-1957: Фрэнк «Премьер-министр» Костелло поспешно уходит в отставку в 1957 году после того, как пуля ранит его в голову во время покушения, заказанного соперником, Вито Дженовезе.

1957-1969: Вито Дженовезе сменяет Костелло, но в 1959 году его осуждают за торговлю наркотиками; он остается на посту, пока не умирает в тюрьме в 1969 году. Его имя остается в качестве титула семьи.

1970-1980: Филипп «Бенни Сквинт» Ломбардо; уходит с поста лидера из-за ухудшения здоровья в начале 1980-х. Использует Энтони «Жирного Тони» Салерно, чтобы выдать себя за босса, чтобы отвлечь внимание и обмануть правоохранительные органы.

С 1982 года по настоящее время: Винсент «Чин» Джиганте также использует Салерно в качестве «подставного» босса, пока «Жирный Тони» не будет осужден за рэкет и приговорен к пожизненному заключению в 1986 году. Джиганте десятилетиями симулирует психическое заболевание, пока не будет осужден за рэкет в 1997 и 2003 годах. Освобождение из тюрьмы запланировано на 2012 год, когда ему будет восемьдесят четыре года.

СЕМЬЯ БОНАННО/МАССИНО

1931-1964: Джозеф Бонанно, основатель и первоначальный член Комиссии; вынужден уйти в отставку в 1964 году после провала заговора с целью убить крестных отцов-конкурентов и стать боссом боссов мафии.

1964-1975: Междуцарствие и внутренние битвы за контроль над семьей.

1975-1979: Кармине «Лило» Галанте планирует стать крестным отцом, расширяет сделки с наркотиками и импортирует сицилийских мафиози для усиления своей группировки; убит по приказу Комиссии в 1979 году, чтобы не дать ему стать слишком могущественным.

1980-1991: Филипп «Расти» Растелли; большую часть своего правления проводит в тюрьме по обвинению в рэкете; умирает от рака в 1991 году.

1991-2003: Джозеф «Ухо» Массино, перестраивает организацию в ведущую мафиозную семью страны и меняет название банды в честь себя. Осужденный по обвинению в РИКО в 2004 году, Массино становится первым нью-йоркским боссом, сотрудничающим с правительством. Дальнейшая судьба семьи неясна.

СЕМЬЯ ЛУККЕЗЕ

1931-1951: Гаэтано Гальяно, один из крестных отцов, стоявших у истоков современной мафии, в течение двух десятилетий не привлекался к ответственности и не арестовывался. Смертельно заболев, Гальяно уходит в отставку в 1951 году.

1951-1967: Гаэтано «Томми Трехпалый Браун» Луккезе, бывший подчиненный босса, правит без оппозиции, и семья названа в его честь. Умирает от рака в 1967 году.

1970-1986: Антонио «Дакс» Коралло; становится боссом после трех лет временного исполнения обязанностей лидера, пока тот находился в тюрьме. Властный и эффективный крестный отец до тех пор, пока не будет осужден на процессе по делу Комиссии в 1986 году.

1986 — настоящее время: Витторио «Маленький Вик» Амузо назначен боссом, а его подчиненный Энтони «Гаспайп» Кассо — равным, если не более сильным, командиром. Их кровавая чистка подозреваемых внутренних врагов приводит к многочисленным дезертирствам и осуждениям. В 1992 году Амузо приговаривают к пожизненному заключению, а Кассо — к пожизненному в 1998 году. Амузо остается номинальным боссом.

СЕМЬЯ ГАМБИНО

1931-1951: Винсент Мангано, скрытный, практически неизвестный федеральной и местной полиции, возглавляет одну из пяти первоначальных семей до своего исчезновения в 1951 году.

1951-1957: Альберт «Лорд Верховный палач» Анастазиа, ключевая фигура в «Murder Inc.», по общему мнению, убил Мангано в ходе переворота, чтобы захватить власть в семье.

1957-1976: Карло Гамбино становится боссом после того, как организовал убийство Анастазиа в парикмахерской. Гамбино умирает от сердечного приступа в 1976 году, находясь на пике своего могущества в качестве верховного крестного отца мафии. Семья берет его фамилию.

1976-1985: Пол «Большой Пол» Кастеллано, шурин Гамбино, восходит на семейный трон. Кастеллано застрелен возле стейк-хауса «Спаркс» в результате упреждающего удара, организованного младшим соперником Джоном Готти.

1986-2002: Джон «Джонни Бой» Готти становится самым известным боссом со времен Аль Капоне. После трех оправдательных приговоров в суде, в 1992 году он был осужден по обвинению в рэкете и убийствах, включая убийство Кастеллано. Приговоренный к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение, он умирает от рака в тюрьме в 2002 году.

2002-2003: Питер Готти, старший брат Джона, управляет семьей, пока в 2003 году его не признают виновным в рэкете и не приговаривают к минимальному сроку в девять лет. В 2004 году его признают виновным в сговоре с целью убийства Сэмми Быка Гравано, и ему грозит пожизненное заключение.

2005: Исполняющий обязанности босса Арнольд Сквитьери обвиняется в РИКО.

СЕМЬЯ КОЛОМБО

1931-1962: Джозеф «Король оливкового масла» Профачи создает одну из первоначальных семей. Он становится мультимиллионером, но последние годы его жизни проходят под гнетом бунта младших членов, возглавляемых «Сумасшедшим Джоуи» Галло, и в 1962 году он умирает от рака.

1963-1971: Джозеф Коломбо назначается боссом, в основном благодаря поддержке Карло Гамбино. Его пребывание на этом посту обрывается, когда в 1971 году его застрелили и парализовали на митинге, протестуя против предполагаемого предвзятого отношения правоохранительных органов к итало-американцам. Коломбо становится фирменной фамилией семьи.

1972-1986: Кармине «Змей» Персико находится под твердым контролем до тех пор, пока его не осуждают по делу Комиссии и на другом процессе о рэкете в 1986 году.

1987 — настоящее время: Несмотря на то, что Персико приговорен к пожизненному заключению без права досрочного освобождения, он пытается сохранить контроль над семьей из тюрьмы до тех пор, пока его сын Альфонс «Маленький мальчик Али» не будет готов стать его преемником. Попытка Персико создать династию мафии провоцирует внутреннюю войну. В 2001 году Альфонса осуждают за рэкет, что приводит к вакууму власти и расколу семьи. В 2004 году ему предъявляют новые обвинения в убийстве.

Преемственность боссов мафии

СЕМЬЯ ЛУККЕЗЕ

1931 — Гаэтано Гальяно, гангстер из Бронкса, становится боссом одной из пяти новых семей.

1951 — Гальяно, смертельно больной, передает руководство Гаэтано «Томми Трехпалому Брауну» Луккезе, и семья принимает его имя.

1967 — Луккезе умирает от рака, создавая кратковременный вакуум в руководстве.

1970 — Антонио «Дакс» Коралло назначен боссом.

1986 — Коралло осужден по делу о комиссии и приговорен к пожизненному заключению.

1987 — Витторио «Маленький Вик» Амузо получает контроль над семьей с помощью Энтони «Гаспайпа» Кассо. Амузо носит титул босса, но реальной властью, очевидно, обладает подчиненный Кассо.

1992 — Амузо осужден за рэкет и получил пожизненный срок.

1998 — Кассо приговорен к пожизненному заключению после того, как признал себя виновным в рэкете и многочисленных убийствах.

2004 — Действующий босс Луи «Луи Бубликов» Дайдоне признан виновным в убийстве. Возможный преемник: Стивен «Стиви Уандер» Креа.

СЕМЬЯ БОНАННО/МАССИНО

1931 г. — Джозеф Бонанно уполномочен Лаки Лучано возглавить новую семью.

1964-1966 — Бонанно исчезает после неудачной попытки стать верховным боссом в Комиссии. Появляется через два года, позже утверждает, что был похищен конкурентом.

1966-1980 — борьба за власть в семье, поскольку группировки формируются без сильного босса.

1981 — Филипп «Расти» Растелли назначен боссом.

1981-1991 — Растелли становится титульным боссом, но реальная власть находится в руках подчиненного Джозефа Массино.

1991 — Растелли умирает от рака, и боссом становится Массино.

1992-2002 — Массино возрождает семью, превращая ее в самую влиятельную в округе, и меняет название на «Семья Массино».

2003-2004 — Массино арестован и осужден за рэкет и убийства по показаниям многочисленных перебежчиков.

2004-2005 — Массино становится осведомителем, а его лидерство меняется.

СЕМЬЯ ГАМБИНО

1931 — Винсент Мангано становится первым боссом новой семьи.

1951 — Мангано исчезает, предположительно убит Альбертом «Лордом Верховным палачом» Анастазиа.

1951 — Анастазиа принимает титул.

1957 — Анастазиа убит вооруженными людьми в парикмахерской отеля.

1957 — Карло Гамбино, подчиненный босса, который замышлял убийство Анастазиа, становится крестным отцом, и семья названа в его честь.

1976 — Гамбино, самый могущественный главарь мафии в Америке, умирает от естественных причин.

1976 — Боссом становится Пол «Большой Пол» Кастеллано, шурин Гамбино.

1985 — Кастеллано застрелен возле ресторана на Манхэттене в результате убийства, спланированного Джоном Готти.

1986 — Готти берет власть в свои руки без сопротивления.

1992 — После трех оправдательных приговоров Готти признан виновным в рэкете и приговорен к пожизненному заключению.

2002 — Готти, оставаясь боссом, умирает от рака в тюрьме.

2002 — Брат Готти Питер становится его преемником.

2003 — 2004 — Питер Готти осужден по обвинению в рэкете.

2005 — Действующему боссу Арнольду Сквитьери предъявлено обвинение. Возможный преемник: Николас «Ники» Короццо или Джозеф «Джо Джо» Короццо.

СЕМЬЯ ЛУЧАНО/ ДЖЕНОВЕЗЕ

1931 — Сальваторе «Чарли Лаки» Лучано организует семью под своим именем в качестве первого босса.

1937 — Лучано осужден за руководство группировкой, занимавшейся принудительной проституцией.

1937 — Фрэнк «Премьер-министр» Костелло сменяет Лучано.

1957 — Костелло уходит в отставку после покушения.

1957 — Вито Дженовезе берет власть в свои руки.

1959 — Дженовезе осужден по обвинению в торговле наркотиками.

1969 — Дженовезе умирает в тюрьме в звании босса.

1970-е — Филипп «Бенни Сквинт» Ломбардо назначен боссом после перерыва.

1980-е — Ломбардо уходит на пенсию, а Винсент «Чин» Джиганте становится крестным отцом.

1997-2004 — Джиганте осужден за рэкет и остается титульным боссом в тюрьме.

Дата выхода на свободу: 2012 год.

Возможный преемник: Либорио «Барни» Белломо.

СЕМЬЯ ПРОФАЧИ/КОЛОМБО

1931 — Джозеф «Король оливкового масла» Профачи, названный боссом и членом комиссии.

1962 — Профачи умирает от рака во время гражданской войны с Джозефом «Сумасшедшим Джоем» Галло.

1964 — Джозеф Коломбо, при поддержке Карло Гамбино, назначается боссом, а фамилия семьи меняется на Коломбо.

1971 — Коломбо застрелен и парализован на организованном им митинге за гражданские права итало-американцев.

1972-79 — силы Кармина «Змея» Персико берут под контроль семью, и он становится полноправным крестным отцом после освобождения из тюрьмы в 1979 году.

1986 год — Персико осужден по двум отдельным делам о рэкете и приговорен к пожизненному заключению.

1986-2004 — Персико пытается управлять семьей из тюрьмы, пока его сын, Альфонс «Маленький Али Бой» Персико, не сможет принять титул босса. Война за лидерство в банде в начале 1990-х годов разрушает семью и приводит к массовым приговорам, в том числе и сыну Персико.

2004 год — Джоэл «Джо Уэверли» Какаче, исполняющий обязанности босса, осужден за убийство и рэкет.

Лидерство семьи нарушено.

Content

Рааб Селвин Пять семей. Взлет, падение и возрождение самых могущественных мафиозных империй Америки

Введение

1. Пламенный святой

2. Рассказ Тумака

3. Корни

4. Кастелламмарская война

5. Грязные тридцатые

6. Беглые присяжные

7. Невезучий счастливчик

8. Премьер-министр

9. Murder Inc.

10. Война барышей

11. Безмятежные времена

12. «Проснись, Америка!»

13. Героин и Апалачин

14. Смерть президента

15. «Кольцо правды»

16. Великолепная группа: мафия

17. Рождение РИКО

18. День единства

19. Убацце и Лило

20. ФБР приходит в себя

21. Большие мальчики

22. Операция «Ягуар»

23. Сезон посадок

24. «Вот оно!»

25. Занавес поднимается

26. Бетонный клуб

27. «Далеко не все»

28. Переломный момент

29. Заклинатель змей

30. Война Кармине

31. Династия

32. Адское наследие

33. Кря-кря

34. «Позор им»

35. «Он как Робин Гуд»

36. Праздник миссис Чирелли

37. «Я хочу сменить правительство»

38. Горькое послесловие

39. Поклонение себе

40. Гаспайп

41. Кровавая чистка

42. Профессор и толстяк Пит

43. Измена Тумака

44. 455 лет в тюрьме

45. «Команда Америка»

46. Пижамная игра

47. Психологическая война

48. Настоящий босс

49. Миллионы Чина

50. «Я знаю, где хоронят тела»

51. Прибытие в бухту

52. Последнее «ура» Чина

53. Никакого волшебства: судебная бухгалтерия

54. «Ты хорошо поработал, Луи».

55. «Хорошая работа, Сэл».

56. Горацио Элджер из мафии

57. Гениальный крестный отец по кличке «Ухо»

58. Группировки мафии

59. Разделяй и властвуй

60. Эффект домино

Послесловие: назад в пещеры

Семейные древа

СЕМЬЯ ДЖЕНОВЕЗЕ

СЕМЬЯ БОНАННО/МАССИНО

СЕМЬЯ ЛУККЕЗЕ

СЕМЬЯ ГАМБИНО

СЕМЬЯ КОЛОМБО

Преемственность боссов мафии

СЕМЬЯ ЛУККЕЗЕ

СЕМЬЯ БОНАННО/МАССИНО

СЕМЬЯ ГАМБИНО

СЕМЬЯ ЛУЧАНО/ ДЖЕНОВЕЗЕ

СЕМЬЯ ПРОФАЧИ/КОЛОМБО