Рассказы

Служба контроля качества

Служба контроля качества

Олег Новгородов

Надя Стешко и Эрик Згоурин задержались в офисе допоздна. Завтра им предстояла первая в карьере практическая работа — прежде оба сидели на разборе жалоб, а нет ничего более нудного, чем разбирать жалобы. Хотя попадались и смешные, типа: курьер надел пиццу на голову клиенту. Но это уж совсем редкая редкость, а переписываться с недовольными — трэш и сатанизм.

В десять часов вечера они, наконец, закончили изучать кейсы, тикеты и скрипты, замдиректора Нинель Васиян устроила им устный экзамен, поставила по "пять с плюсом" и даже хлопнула в ладошки.

— Ну всё, вы готовы, — одобрительно сказала она. — И каждую секунду помните, что актуальными трендами работодателей является повышенный контроль качества предоставляемых услуг и обоснованное сокращение штата. От нас с вами ждут невероятных результатов, и, ребята, это вызов.

Эрик и Надя скроили серьезные выражения лиц. В их плане значились проверки: двух ресторанов с доставкой, бригады "скорой помощи", фирмы грузоперевозок, и, уже по дороге домой, они обратят повышенное внимание на таксиста. Не так-то все и просто, как кажется. Коллеги рассказывали, что иной раз и придраться не к чему, а это косяк. Вот и приходится выдумывать что-нибудь наподобие: сотрудник не улыбался, вел себя корректно, но равнодушно, не проявил эмпатию в должной степени. А за это, увы, никого не увольняют.

***

В Москве не собрались еще утренние пробки, когда Нинель на своей машине отвезла специалистов на "точку" — ею оказалась трехкомнатная квартира в доме на Ленинградском шоссе. Монументальный кирпичный домище, массивные балконы с балюстрадами. В подъезде просторно, как на стадионе. Седой консьерж с нехорошим взглядом чекиста переписал их паспорта и сделал резкий жест: так и быть, проходите.

— Собственность партнера нашей компании, — сообщила Нинель, передавая Наде ключи. — Он пока в Штатах, на конференции. Вот здесь можете располагаться, — Нинель показала крайнюю по коридору комнату, обставленную не то чтобы совсем рухлядью, но точно не в стиле "модерн". — На кухне есть чайник и посуда. Кофе с собой взяли? Ок. Вот сюда, — она ткнула пальцем в закрытую дверь средней комнаты — не суйтесь, тут семейные реликвии, жутко дорогущие. А вот отсюда, — палец замдиректора уперся в ближнюю дверь, — должны вытащить старый шкаф и диван. Это будут те грузчики, которые у вас на три часа записаны, ИП "Перевозочка". Ну всё, дорогие, удачи вам. На связи. Всех люблю!

И Нинель уехала.

Эрик и Надя оглядели прихожую. Высоченные потолки, древний паркет, полки с собраниями сочинений х.з. кого, на стене — черно-белый фотопортрет мужчины в кожаном летном шлеме. Решительное и одновременно бесстрастное, словно высеченное из гранита, лицо. Лицо из другой эпохи, из прошлого. На заднем плане виднелся устремленный к небу нос самолета и хищные лопасти пропеллера.

В квартире стояла страшная духота, и Надя открыла окно на кухне. С улицы донесся шум автомобилей, несущихся по Ленинградке.

— Черт, дышать нечем, — пропыхтела Надя. — У меня аж в висках колотится.

— Ну хорошо же, — сказал Эрик. — Чем тебе будет хуже, тем лучше. В идеале надо, чтобы ты грохнулась в обморок. Нужно предъявить тебя "скорой" в максимально хреновом состоянии.

— Совсем дурак? — обиделась Стешко. — Между прочим, ты вчера на рези в желудке жаловался, может, лучше тебе врача вызовем?

— У меня был банальный понос, — сухо объяснил Эрик. — Просто я объелся накануне. Сегодня все норм.

— Ладно, заказывай суши, а я пойду кофе себе сделаю.

Квартира угнетала Надю, и мысль о том, что придется провести здесь целый день до ночи, испортила ей настроение. Словно прежним владельцам — пусть и покойным — не нравилось, что в их жилище торчат посторонние, и каким-то образом они доводили это до ее сведения.

____

…Доставщик суши приехал на пять минут позже, чем было пропечатано в кассовом чеке, и Надя немного повеселела. Побольше бы таких четких пацанов. Ведет себя грубо, ни "здрасьте", ни "до свидания", зажал два рубля сдачи, сам мятый, неряшливый. Маска и перчатки в таком состоянии, будто их начали использовать в Ухане в первые дни эпидемии.

Пока Надя, юркнув в комнату, заполняла с планшета онлайн-форму, Эрик предъявил курьеру насчет сдачи, и тот, довольно громко произнеся "Крыса", швырнул две монеты на тумбочку, после чего хлопнул дверью.

— Бинго! — провозгласил Эрик, распаковывая контейнеры с суши. — Он мне чуть не втащил, серьезно.

— Жалко, что чуть, — съязвила Надя. — Зато "скоряк" по делу бы вызвали. — Она проставила галочки в опроснике: "Приехал вовремя — НЕТ", "Приветствие от имени компании — НЕТ", "Опрятный вид, одет по стандартам компании — НЕТ", "Поблагодарил за заказ, пожелал приятного аппетита — НЕТ". В графу "Другие комментарии" она набрала текст: "Водитель-экспедитор Серков Анатолий проявил немотивированную агрессию, отказался выдать сдачу в размере 2 (два) рубля, также явственно ощущался запах перегара".

Эрик тем временем запихнул в рот несколько суши одновременно и, надув щеки, пытался их прожевать.

— Качество комплектации… — прочавкал он, — пиши — удовлетворительно. Качество продукта — хорошо. Соответствие картинке на сайте — не соответствует.

— Эрик, их же взвесить надо было!

— Вес — пиши, соответствует. Или, хочешь, могу всё выплюнуть.

— Не хочу, — взвизгнула Стешко. Скорее бы вернуться домой и забить косячок. Она не предъявляла высоких требований к воспитанию мужчин, но Эрик вдали от начальства совсем распоясался. — Эй, ты нафига окно закрываешь, я же сдохну!

— Отлично, начинай подыхать. Я звоню в "скорую".

***

Нинель предупредила их, что вызов врача не должен быть откровенно ложным, иначе контора тупо попадет на штраф. Весь тонкий расчет строился на Надькиной гипертонии. Прихваченный с собой тонометр показал 140 на 90, а Эрик по телефону сообщил зазубренные симптомы: головокружение, мушки перед глазами, тахикардия, в общем нам срочнее всех.

Бригада "скорой" прибыла в составе одного парнишки-фельдшера, который "засыпался" прямо с порога — не надел бахилы. Эрик проводил его к Наде: возлежа на тахте, она изображала что-то вроде клинической смерти. Фельдшер измерил давление своим аппаратом.

— 130 на 80, почти нормально, — сказал он. — Для вашего возраста…

— Да только что повышенное было! — принялась голосить Надя. — И перед глазами темнело! Да я сейчас умру!

— Давайте выждем десять минут, если будет высокое, уколю тройчатку, — предложил фельдшер.

— Себе тройчатку уколите! Я уколов боюсь!

— Она боится уколов, — подтвердил Эрик. Он снимал происходящее на айфон. — А таблетку можно?

— Циклометиазид или кореол. Но надо с врачом проконсультироваться…

— А вы тогда кто? — Стешко перестала умирать и свирепо уставилась на "жертву".

— Фельдшер скорой помощи, — устало ответил парнишка. Даже под маской было видно, что он не брился несколько дней подряд.

— А почему вы не можете оказать мне нормальную медицинскую помощь?! Почему вы без бахил вошли? Вы знаете, сколько на ваших кроссовках микробов? Хотите меня вообще прикончить?!

Парнишка-фельдшер молча развел руками. Он не был обязан надевать бахилы, но пациенты выносили ему мозги через одного: микробы, микробы.

Не прекращая видеосъемку, Эрик жестом велел медику уходить.

— Вы ее только нервируете, а ей волноваться нельзя, она на четвертом месяце. Мы лучше другого врача вызовем. Вам же наплевать на человеческую жизнь. И как вы попали в эту профессию?!

Выпроводив фельдшера, Эрик вернулся.

— Ну что, ты уже выздоровела? — ехидненько спросил он. Надя уселась на тахте и заколола волосы шпилькой. — Переходим к операции "пицца". Жрать охота.

— Сам ты на четвертом месяце! — огрызнулась Надя.

***

В системе появился новый заказ, и менеджер пиццерии, посмотрев на номер телефона, чертыхнулся.

— Халил! — подозвал он курьера. — Иди сюда!

— Чего орешь, насяльника? — с ухмылкой осведомился курьер.

— Короче, смотри. Видишь адрес? Это тайные покупатели.

Курьер согнал улыбку.

— Да лан?

— Номерок приметный, давно его знаем. Ааще ребята не палятся. Консалтинговая группа по оптимизации персонала. Давай там повежливее, и кепку бля надень. Размен есть у тебя?

Халил порылся в кармане, звеня мелочью.

— Есть.

— Не вздумай чаевые клянчить! — напутствовал его менеджер и пошел лично проверить, как будут готовить пиццу для "дорогих гостей".

Халил флегматично набрал в яндекс-картах адрес и выбрал функцию "построить маршрут".

***

— Оператор принимал заказ пять минут, — диктовал Эрик Наде, бегавшей пальцем по строчкам отчета на дисплее. — У них стандарт — две. С насморком, слушать противно. Сослался, что "программа виснет", вообще жесть. Просил позвать старшего — говорит, старший занят. Говно, а не колл-центр.

— Кто это у нас? — деловито спросила Надя.

— "Пицца Адмирала".

Строго в назначенное время — минута в минуту — позвонили в дверь.

Курьер из "Пицца Адмирала" оказался из тех самых "трудных пациентов", на которых где сядешь, там и слезешь. Глазу зацепиться не за что. Форменное поло, бейсболка с логотипом, маска закрывает рот и нос, перчатки свежие.

— Добрый день, — поздоровался он. — Ваша пицца, — он ловко извлек из термосумки и протянул Наде две теплые коробки. — Ваш напиток, — Стешко поставила коробки с пиццей на тумбочку и взяла двухлитровую "пепси". — Ваша сдача, восемьдесят четыре рубля. Спасибо за заказ, приятного аппетита. До свидания.

Ей показалось, что он улыбнулся под маской.

Она, впрочем, тут же догадалась, в чем тут секрет. Месяц назад она помогала Нинель вести мастер-класс "Лояльный сотрудник", и, кажется, это было в "Пицца Адмирала". Чувак знает, кто она и откуда. Верхнюю часть его лица она точно уже видела.

— Эрик, полный ноль, — сообщила Надя, внося в комнату коробки. — Прям работник года. Даже ботинки начищены. Как меня бесят такие люди.

Раскрыв коробку, Эрик выхватил кусок пиццы и алчно запустил в него зубы.

— Опять не взвесили… — застонала Стешко.

— Вес нормальный. Вкус отличный. Слышь, Надька, а чем таким из коридора несет?

Стешко принюхалась.

— Одеколоном его… Опа! Одеколон! Ну-ка, где их учебник? — Она вытащила из рюкзака распечатку "Пицца Адмирала", стремительно пролистала ее и торжествующе воскликнула: "Не допускается использование в рабочее время парфюма с резким запахом: духов, одеколонов и т. д."

— Попадос, — согласился Эрик, успевший сточить уже половину пиццы. — Давай пиши, а то у меня руки в соусе. Кстати, через час должны грузчики подтянуться. А ты че, есть не будешь?

Надя, может, и поела бы, но после того, как напарник перелапал всю пиццу, ей расхотелось. Скорее бы уже конец дня.

***

ЧП случилось незадолго до приезда грузчиков, и это было именно то, чего Надя больше всего боялась. Полтора сета суши, две пепперони по тридцать сантиметров, восемь кружек кофе сделали свое дело, вулкан проснулся и лава исторглась из жерла, грозя поглотить ни в чем не повинный окружающий мир.

Эрика прохватил жидкий стул, да такой, что при первых звуках из туалета Стешко судорожно схватилась за наушники. Какой кошмар, а там даже освежителя нет!!! Она на полную врубила концерт Бузовой, но концерт Эрика был гораздо мощнее. Как назло, именно в этот момент позвонил старший грузчиков и долго дотошно уточнял, как подъехать к дому.

Надя психанула и заголосила на всю ивановскую; при этом она сделала глубокий вдох и едва не склеила ласты. В туалете слилась вода и тут же возобновился трек с диареей. Эрик, сука, наверное, специально над ней издевается.

…Он все еще заседал в санузле, когда явились грузчики — трое крепких парней с татуировками повсюду и с несколько блатными манерами. Стешко нравились татуированные парни с блатными манерами, только сейчас было не до флирта. Она распахнула все окна, но то, что просачивалось из уборной, заглушило бензиновую гарь, остатки курьерского одеколона, и, наверное, убило все бактерии ковида минимум до Химок. "Черт, сегодня нам не выдали противогазы", прикололся старший. ("Недопустимые циничные высказывания сотрудника компании", автоматически сформулировала Надя и поклялась этого не забыть).

Эрик как-то странно затих в туалете и не подавал признаков жизни. Шкаф и диван выволокли на лестничную площадку, после чего Наде пришлось спуститься с грузчиками на первый этаж и подтвердить чекистскому консьержу, что это не ограбление, а утилизация старой мебели. Вернувшись, она обнаружила, что Эрик покинул туалет и с недовольным видом допивает ее кофе. Причем он ее обругал за то, что она пооткрывала окна, не закрыла дверь, и на сквозняке он наверняка застудил себе яйца.

Надя укутала лицо косынкой, предварительно брызнув на нее духами, и без вдохновения заполнила онлайн-форму. Сотрудники не опрятны, позволяют себе не относящиеся к делу, хамские комментарии, натоптали в комнате, ударили шкафом о косяк, и там теперь глубокая вмятина. Она ненавидела сейчас вообще всех; ах, да, на Эрика она тоже пожалуется, но это уже самой госпоже Васиян на ушко.

____

В девять вечера они наконец-то вызвали такси и стали собираться. Диспетчер забыла поздороваться, долго не могла разобрать адрес, на заднем фоне стоял адский шум и кто-то орал матом. Онлайн-форму заполнил Эрик, а Надя взяла коробки из-под пиццы, контейнеры от суши и понесла их выкидывать в мусоропровод.

На лестнице ей что-то не понравилось… она не поняла, что именно, и, раздумывая над этим вопросом, медленно поднялась по лестничному маршу к двери квартиры. Интересно, кто здесь жил раньше, до партнера Нинель Васиян? Чей портрет висит на стене в коридоре? А, может быть, это первый хозяин дома? А в одной из комнат был его кабинет?

Нет, точно что-то не так.

Ей позвонила Васиян.

— Ну вы всё, по домам? — Нинель говорила как-то озабоченно, словно собиралась подкинуть им еще пару проверок.

— Ага, — жалобно отозвалась Надя.

— Слушай, а кто вам пиццу из "Адмирала" привозил?

Прижав телефон плечом, Стешко открыла файл и вытряхнула бокс-топер с подколотым чеком.

— Какой-то Батыров Халил, а что?

— Странно… — пробормотала Нинель. — Он ехал к вам, подсадил кого-то на перекрестке, и, когда повернул во двор, ему врезали по башке. Сейчас он в реанимации. Забрали только пиццу, дневную выручку, девятнадцать тысяч, оставили. А у тебя написано: доставка без претензий, но сильный запах одеколона…

Одеколон!!! — сообразила Надя и пинком захлопнула входную дверь. Выронив смартфон, она трясущимися руками задвинула массивную щеколду. — Эрик! — завопила она. Из комнаты послышалось скрипение тахты, и Згоурин вышел в прихожую. По его лицу было видно, что от нового приступа диареи его отделяют считанные секунды.

— Чего ты вопишь-то? — спросил он.

— Эрик, этот курьер из "Пиццы", он не настоящий! И он сейчас торчит в подъезде, там от его одеколонища не продохнуть!

— В смысле? — переспросил бледно-салатовый Эрик. — А настоящий где?

— При смерти, вот где! Ему проломили голову и украли пиццу! Пиццу, Эрик! Не деньги! И доставили нам!

Стешко быстро выглянула в дверной глазок.

— Украли пиццу, но не украли деньги… — соображалось Эрику туго, но он честно старался. — А пиццу привезли. Да еще с кассовым чеком и сдачей. Он псих, что ли?

— Да! — прошипела Стешко. — Не просто псих, а нахрен сумасшедший!

— Ты имеешь в виду, он в подъезде нас поджидает?!

— Ну а я о чем! Давай позвоним в полицию!

— Давай, — испуганный не меньше Нади Эрик схватил свой телефон. — А как им звонить?

— Сто двенадцать, — ответила Стешко, и в этот момент открылась дверь средней комнаты. Оттуда вышел мужчина в форменном поло пиццерии, только маски и бейсболки на нем уже не было. "Блин, он там пробыл все время после того, как я проводила грузчиков, — отрешенно подумала Надя, — но Эрик своим поносом перебил одеколон. Он ждал, пока закончатся проверки, чтобы никто не помешал ему. Не помешал… в чем?!"

Эрик почувствовал, что его зачем-то крутанули на месте, и еще боль в шее, но не сильную, при его остеохондрозе бывало и похуже. Несколько следующих секунд он пытался понять, почему он смотрит на Надьку, хотя стоит к ней спиной. Надька вытаращила глаза и икала. Но он так ничего и не понял, хотя, опустив глаза, он увидел еще капюшон своей толстовки. Затем он в последний раз испражнился и рухнул на темный паркет.

Надя Стешко подергала ручку двери, но кричать она не могла: от ужаса перехватило горло, даже икота прошла. Ее взгляд перебегал с фотографии на стене на лицо курьера и обратно. "Он один в один чертов летчик, — поняла Надя. — Это его квартира. Выселили за долги. Видала я этих "партнеров компании", по ним же тюрьма плачет".

— Зря вы двое на меня тогда телегу накатали, — сказал ей курьер. — Пиццу на голову клиенту я, конечно, не надевал. Просто он нервный попался, или ломка у него была, что ли. Слово за слово, он на меня с ножом полез, ну, я его и успокоил. А на следующую смену мне менеджер заявление распечатал: уходи, мол, сам, иначе полиция с тобой разбираться будет. Ну сам так сам. Я-то новую работу быстро нашел.

Надя не знала, что на это ответить. В скриптах подобные ситуации не были предусмотрены, а у нее мгновенно закончились все мысли. Через пару секунд она улеглась поперек бездыханного тела напарника — лицом и задницей кверху. Она успела заметить, что лопасти пропеллера на фотографии качнулись…

Черно-белое бесстрастное лицо наблюдало за этой сценой, не проявляя ни малейшей эмпатии.

— Без обид, ребята, — произнес убийца. — Зато проверите, как обслуживают в морге. Там, кстати, тоже служба контроля качества есть, если что — сразу жалуйтесь, да погромче. Ну, к примеру, вскроют без улыбки, или зашьют неровно. Ах, да, забыл! Мы очень рады новым клиентам!

И он вышел из квартиры. Тихо защелкнулся замок. На разбитый Надин смартфон пришло смс: "Такси подъехало и ожидает Вас у подъезда", но им с напарником предстояла поездка другим транспортом. И не домой.

Ничей сон не крепок

Ничей сон не крепок

Олег Новгородов

— ЗА ДВЕ НЕДЕЛИ ДО —

Павел вернулся домой ровно в 18–50.

Он ненавидел уходить со службы раньше положенного, но надо — значит надо. А Павел с детства всё делал как надо, и, став взрослым, стремился прививать эти качества всем, кто оказывался в шаговой доступности.

Катька встретила его в прихожей дежурным поцелуем.

— Где сын? — спросил ее Павел.

— Нет его, — лениво ответила Катька.

— Повторяю вопрос — сын где? — в голосе Павла залязгал металл.

— Гуляет, — бросила Катька, и, вильнув бедрами, удалилась на кухню. — Ужинать будешь?

Павел сжал и разжал кулаки. Вот сука, врезать бы ей, чтобы разговаривать научилась. Вот только тесть ему тогда ноги поломает.

В прошлом году Алексей Афанасьевич уже выразил озабоченность жесткой внутренней политикой, которую Павел проводил в семье, и ввел против него персональные санкции. Причем не смутился, что у Павла первый разряд по боевому самбо и черный пояс по каратэ, а поработал секунд десять кулаками и сделал ему из лица фарш. Глаза заплыли, губы всмятку, еще и нос на бок улегся. А Павла вообще никогда не били, он всегда самый сильный был.

Никита позвонил в дверь в 18–53.

— На три минуты опоздал! — напустился на него Павел. — Совсем охренел, что ли?! Тупой, безответственный придурок!

— Ну паааап! Мы с пацанами…

— Живо переодевайся и на тренировку!

— Прикинь, пап, — сказал Никита, когда они с отцом шли в спортивную школу. — Бабку с седьмого этажа в больницу забрали. Прикинь, па!

— И дальше что?

— Так ей и надо, па! Мы с пацанами ей казнь придумали, пусть только ее обратно привезут…

— Ты че несешь?! — вызверился на него заботливый отец. — Какую еще казнь? Ты совсем дебил, как мамашка твоя! Не вздумай никому про это говорить, понял, казнильщик хренов! Уроки лучше делай!

"Никому" — это, конечно же, деду. Тот презирал дочку: сама с мудаком связалась, сама и мучайся, говорил он. А вот насчет внука переживал.

— Эх, не выросло бы из него говно, — сказал он как-то Павлу, в упор глядя на него бешеными атаманскими глазами. — Такое же как ты, не пьющее, не курящее, задолбавшее всех говно. — И махом выпил стакан водки. Тесть мог выпить и десять стаканов, причем он почти не пьянел.

"И чем ему эта бабка не угодила? — угрюмо раздумывал Павел. — Бабка как бабка, из конуры своей почти не вылезала. Училка бывшая. Небось, дружки подбивают. Кретины малолетние, типа Мишки Пеглова. Родаки наркоманы, и этого под дозой сделали. Надо участкового напрячь, у них же притон на хате, шприцы под окном валяются, закладки средь бела дня, а он и не чешется".

— Давай быстрее! — рыкнул он на сына, который, казалось, еле-еле переставляет ноги. — Мне с тренером поговорить надо. Специально у комвзвода отпросился.

____

— 1-

…Лежа на больничной койке, пациентка издавала пронзительные звуки, которые, в ее представлении, должны предшествовать скоропостижной кончине.

— Аааа, щас сдохну!!! — надрывалась она на радость медперсоналу. — Ааааа, больноооо!!! Мамочка, боженька, примите мою душу, аааа!!! Священника мне, батюшку позовите!… Врача!!! Извергииии!!!

Несколько минут Ольга слушала концерт, затем присела на корточки у смертного одра, запустила руку под одеяло и положила мученице ладонь на живот, прошептав: "Не ори, Аделина".

— Аааа, не тро… — та икнула и замолчала. По всему телу забегали блаженные тёплые мурашки.

— Девушка, осторожнее! — предупредила Ольгу медсестра, вошедшая в палату с уколом обезболивающего. — Швы, между прочим, утром наложили! Вы что вообще…

Ольга полуобернулась.

— Не волнуйтесь, я ничего не испорчу, — вежливо сказала она. Медсестра, секунду назад готовая применить силу, примолкла и стала терпеливо наблюдать за происходящим… За происходящим ч е м? В жизни такого не видела.

Некоторое время спустя Аделина выдохнула, открыла глаза и сказала:

— Уффф, отпустило вроде!… Ох, грехи мои… Оля, да что ты меня лапаешь, как пастух доярку? — Ольга плавно вытащила руку из-под одеяла и отошла в сторону.

— Полегче тебе, Аделин? — спросила она.

— Конечно полегче! — ответила Аделина. — Укол подействовал, вот нельзя было раньше сделать, надо до последнего дотянуть, пока я окочуриваться начну, да что же за враги… Да я же деньги вам плачу, деньги, да ваша драная страховка…

— Аделина Рафиковна, — перебила ее медсестра, решительно выходя на сцену. — Мы вам сейчас второй укол сделаем. А то вы окочуритесь, а нас минздрав проверками замучает.

Аделина в ужасе вытаращила глаза, но в следующий миг резиновый жгут обвился вокруг ее руки выше локтя.

— Кулаком поработайте, — распорядилась медсестра.

***

В лифтовом холле Ольга неуклюже увернулась от тележки с медикаментами, одновременно нашаривая в кармане вибрирующий телефон.

— Да, мамуль! Да, скоро приеду. Адель нормально, ей аппендицит вырезали. Нет, из врачей никто не пострадал, они ее усыпили. Еды отнесла, но у меня все отобрали, потому что ей пока нельзя. Да пусть кушают, не обратно же тащить. Ну пока, мамуль. Целую.

Дорогу ей загородила медсестра.

— Я дико извиняюсь, — сказала она. — У меня вопрос. А вы не могли бы объяснить, что вы сейчас сделали?

— Без понятия, — как могла, объяснила Ольга, вертя айфон в пальцах. — Ну просто. Захотела и сделала.

— Ясненько, — кивнула медсестра. — Вы давно Аделину Рафиковну знаете?

— Мы в школе вместе учились. А почему вы спрашиваете?

— Мне тоже нужна ваша помощь. Думаю, что именно ваша. Вы можете мне помочь, хотя мы не учились в школе?

Ольга откинула со лба крупную светлую прядь и посмотрела на медсестру добрыми коровьими глазами.

— Да, наверное, конечно. А как помочь?

— В соседнем отделении лежит бабушка. Девяносто два года. Инфаркт. Жить ей осталось всего ничего. Она все время зовет внучку. Кричит: Алёна, Алёнушка! Плачет, не спит, снотворные не берут. Понимаете, о чем я?

— Не… — растерялась Ольга. — Сорри, я тупая, как пробка, так и Аделина говорит. Чего мне делать-то надо?

— Пойти к бабушке и сказать, что вы — ее внучка Алёна. Она должна быть примерно вашего возраста. В конце концов, бабушка скоро уйдет, но можно отпустить ее счастливой.

— Пошли, — кивнула Ольга.

Медсестра — невысокая изящная женщина с волосами цвета воронова крыла — взглянула на кудрявую блондинку, но этот взгляд не был ее обычным рентгеновским просветом, которым она усмиряла сложных пациентов. Сейчас в нем скользило что-то, похожее на искреннее удивление.

— Подождите, — сказала она. — Вы как-то легко согласились. Слушайте, бабушка после инфаркта ослепла, скоряки ее незрячей сдали. Но она чувствует… Я сама хотела прикинуться Алёной, так она ни в какую. А я могу убедить кого угодно и в чем угодно. Завотделением дочку свою приводила, третий курс театрального. Не та, говорит, Алёна, чужая. Целый кастинг устроили, как на роль Матильды, все мимо.

— Я попробую, — пообещала Ольга. — Кстати, меня Оля зовут, если что.

— А меня — Агнешка. Ну, Аня, мать такое имя придумала. Идем, нам на второй этаж.

***

Затерянная в лабиринте коридоров палата была совсем не такой шикарной, как та, в которой лежала Аделина. Мебель старая, оборудование старое, штукатурка в рыжих потеках, потолок — в синюшно-черных пятнах. Составленные к стене ширмы пропитались запахом страданий и боли, которые им доводилось скрывать от взглядов.

Старое тело на кровати возле окна еще удерживало в себе жизнь, но на пределе пределов. Морщинистые руки, выпростанные из-под одеяла, тревожно шарили в воздухе, искали что-то.

"Так вот как это — умирать от старости", подумала Ольга. Ее мозг не был приспособлен рожать связные мысли, и если уж такое случалось, то лишь от очень нехороших впечатлений.

Она постояла неподвижно, слушая что-то на своей волне, и шагнула к кровати.

— Бабушка, — сказала она.

Руки замерли в воздухе, лицо повернулось на голос. Сморщенная кожа лица выцветала быстрее, чем проносились секунды.

— Лилия Ивановна, — шепотом подсказала Агнешка и попятилась к двери.

— Бабушка Лилечка, — позвала Ольга. — Бабулечка. Ты помнишь меня? Это я, Алёна. Что ж ты разболелась, бабуль? Я здесь, я с тобой. Всё хорошо.

Из слепых глаз потекли слезы.

— Алёнушка, деточка… — тихо отозвалась старушка. — Пришла, родная. Как я тебя ждала, как ждала…

— Мне сказали, что ты ждешь, — ответила Ольга. — Я очень торопилась. Ты меня не видишь, да? Ничего страшного, я рядышком. Не плачь, бабуль.

Она наклонилась и стала гладить старушку по голове.

В дверях палаты, затаив дыхание, стояли Агнешка, заведующая отделением и постовая медсестра. "Фигассе", — еле слышно пробормотала зав.

____

— …она заснула, — сообщила Агнешка Ольге, которая, приютившись на банкетке, копошилась в айфоне. — Показатели в пределах нормы. Поживет еще. Ну вы даете! — добавила она.

— Оля, — напомнила блондинка.

— Это было очень круто, Оль, — призналась Агнешка. — Слушай… Я, конечно, понимаю, что уже наглость… Ты не посидишь с ней еще разок? Я боюсь, она проснется, и опять всё заново.

— Нет проблем, — кивнула Ольга, вставая. Она убрала в карман айфон и добавила: — Пока я нужна, буду приходить.

Когда она выходила из клиники, охранник окинул ее подозрительным взглядом и что-то быстро заговорил в рацию.

"Бахилы, — спохватилась она. — Надо же бахилы снять, а то что я, как дура".

***

— Во молодец тётенька, — изумлённо повторяла завотделением. — Нет, ну какая же молодец! Пять минут — и бабка на боковую. Анька, ты где это чудо нашла?

— Подругу навещала, — уклончиво ответила Агнешка. — Она… эээ… мне показалось, что голос приятный очень. Думаю — Лилии Ивановне понравится.

— Ей хрен угодишь, — завотделением сдвинула на лоб очки. — Лилии нашей Ивановне. Лет под сотку, да после реанимации, а упертая дай боже. Спасибо хоть доча моя передумала в театре играть, буду из нее медика делать. Я вот вторую неделю думаю, что за имя у нее такое? Цыганок Лилиями называют…

— Да какая вам разница, Сабина Габриэловна? — хмыкнула Агнешка. — Главное, теперь она в надежных руках. Тётенька обещала с ней завтра еще побыть.

— Волшебница, — умилилась зав. — Она на ангелочка похожа, да? — Остановилась около поста и согнала с себя умиление. — Светланмихална! У вас тут посторонних никого не было?

— Какие, к черту, посторонние? — вопросила постовая сестра, заполнявшая толстый журнал. — Родственники всякие приходили, ну и эта еще, внучка Алёна.

— Короче, — понизив голос, продолжала заведующая. — По зданию шляется какая-то неизвестная мадам. Одета как с помойки, воняет бомжом, на лице полумаска или респиратор.

— А охранники что ж? — язвительно осведомилась постовая. — За двойную пайку могли бы и жопу иногда со стула поднимать, тем более, раз бомжиха в респираторе завалилась. "Мадам", ну ты, Сабин, скажешь тоже.

— Прохлопали, ищут теперь. Но пока не нашли. Зачем явилась — фиг знает. Ань, слышь? Тебя тоже касается. Вид у нее, как у полоумной. Увидите — сразу узнаете. А как узнаете — жмите тревожную кнопку. Ожидать можно чего угодно.

Агнешка сделала рукой зловещий жест, символизирующий перерезание горла, и удалилась к себе на рабочее место.

____

— 2-

Три следующих дня Ольга добросовестно приволакивала в клинику пакеты с фруктами, соками и минералкой — один для Аделины, второй для Лилии Ивановны. Агнешка тайком передавала Аделине Рафиковне вкусную, но вредную "запрещенку", а Ольга шла к старушке, разговаривала с ней и кормила с ложечки. Агнешка и заведующая отделением опасались, что старушка начнет задавать неудобные вопросы и блондинка провалит миссию, но всякий раз, убаюканная массажем головы, бабушка мирно засыпала.

После визитов "внучка" выглядела уставшей, на висках поблескивали капли пота, а у глаз собирались отчетливые морщинки, выдававшие возраст. Агнешка, без затруднений читавшая чужие мысли, не могла прочесть, что ее новая знакомая думает обо всем этом, а на вопросы та ограничивалась лаконичным "Всё норм".

— Деточка ты моя, Алёнушка. Какая ты красивая выросла, взрослая совсем. Дай мне ручки свои, милая. Прости меня, старую, что потеряла тебя…

Шел четвертый день. Аделина уверенно поправлялась, хотя и точила шавуху, будто всю жизнь голодала. За нее Ольга уже почти не беспокоилась.

Старушка осторожно взяла ее за руки, стала гладить, бережно перебирая пальцы.

— Колечки носишь, деточка моя, хорошая, — сказала старушка. — Колечки, перстенечки золотые. Красивая девочка. — И вдруг спросила:

— Как тебя на самом деле зовут, милая?

Ольга вздохнула.

— Зовите Алёной, какая разница, — ответила она.

— Нет, нет. Ты не моя внучка… но ты… ты такая добрая. Кто ты?

— Я Оля, — призналась Ольга.

Старушка тихо всхлипнула.

— Оля, Олечка. Послушай, что скажу тебе. Послушай меня, пожалуйста. Найди Алёнушку мою. Я скажу, как найти.

Голос старушки слабел, становился все тише, слова звучали неразборчиво. Ольга подалась вперед, вслушиваясь.

Несколько минут спустя она вдруг почувствовала, что в палате есть еще кто-то, кроме нее и слепой старушки. К шее сзади словно приложили свежую ледыху прямо из морозильника. И злой шепот, как сквозняк: "Лилия?". Ольга огляделась, пытаясь понять, померещилось ей, или вправду кто-то шепчет.

Затем она вновь посмотрела на старушку, но та уже замолчала навсегда.

***

Небо над севером Москвы было по-зимнему стерильным, темно-синим, а звезды искрили холодно и недобро, когда Ольга и Агнешка поднялись в салон рейсового автобуса и уселись на задний диван. У Ольги была с собой дорожная сумка, у Агнешки — рюкзак.

Блондинка стащила с себя пуховик и расстегнула молнии сапожек. Более ловкая медсестра выскользнула из пальто и сложила его рядом, соорудив сидячую постель. Ольге подумалось, что Агнешка, наверное, лишь недавно отцепила от воротника значок "Анархия" и купила новый рюкзак вместо того, с портретом Летова. Она уже знала, что Агнешка, хотя ей и тридцать девять, до сих пор в душе анархистка и неформалка.

Пассажиры расползались по салону, готовились к долгой поездке. Зажегся свет, прошел контролер, проверяя билеты. "Отправление через десять минут", — крикнул он напоследок. Кто-то разворачивал пакеты с едой, кто-то уже спал.

— Нам тоже надо выспаться, Оль, — сказала Агнешка, забирая у нее пуховик и складывая его в подушку. — Денек завтра тот еще предстоит. Черт, не могу поверить, что я в это вписалась.

— А зачем ты вписалась? — спросила Ольга. — Меня попросили, мне и ехать…

Агнешка подумала над вопросом.

— Ты, конечно, ангельское создание, — ответила она. — Только у меня сердце сжимается при мысли, что ты одна поедешь за МКАД. А я в медицине двадцать лет, и сердце никогда не сжималось. И учти, там даже не Подмосковье, а хренов поселок, где раньше селили туберкулезных уголовников.

— Боже, да кто меня обидит! — засмеялась Ольга.

Агнешка неодобрительно прицокнула. По ее мнению, инфантильная дочка столичного чиновника видела жизнь русской глубинки только в сериалах и просто не врубалась, что реальный мир совсем не такой, как по телеку.

— Ну и потом, — заговорила она после паузы. — Это не деревня в три избушки, если ты так представляешь. Я нагуглила, там вполне себе населенный пункт с кучей домов и стадами синеботов. И далеко не факт, что все друг друга знают. Как, по-твоему, мы будем ее искать?

— Ее зовут Алёна, — сказала блондинка. — Не такое уж частое имя. И она примерно мне ровесница. Вряд ли там много Алён в возрасте сорок пять, сорок семь. И мы знаем бабушкину фамилию.

— Внучку могут звать Еленой, — тоном вредины возразила медсестра. — Вообще Алиной. Бабушки часто коверкают имена. И ей может быть не сорок пять — сорок семь, а тридцать — сорок. Она может жить в другом городе и даже в другой стране. Ее может вовсе не быть. Так что фигня эти твои особые приметы.

Ольга достала айфон.

— Да, мамуль. Да, еду. Мамуль, да не хочу я на такси! Я в такси уже наездилась, а на автобусе только в школе каталась. Мне интересно. Нет, здесь никто не пьяный. Нет, здесь нету наркоманов. Нет, и террористов нету. Я завтра позвоню, все в порядке. Папуле привет.

Агнешка позвонила маме и напомнила, что курение убивает.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказала Ольга. — По-моему, ничего сложного.

— А по-моему, — не согласилась Агнешка, — мы едем хрен знает куда, зачем и почему. Я бы списала на то, что у бабушки под занавес начался бред. Она одинокая была, ни родных, ни близких, только какая-то якобы внучка. Соседские мальчишки над ней издевались, — мрачно добавила она. — Родителям всё пофиг. Вот только как она догадалась, что ты — не Алёна?

— Алёна есть, — сладко зевнула блондинка. — Она есть, и мы ее найдем. Наверняка квартира в Москве ей лишней не будет.

— Особенно, если свою она, допустим, пропила, — злорадно сказала Агнешка.

Но Ольга уже заснула, склонив белокурую голову ей на плечо и ровно посапывая носом.

***

Павел уехал в командировку на усиление, и для Кати это было вроде каникул. Можно курить, не делать по утрам зарядку, готовить и есть то, что нравится, а не то, что муж заказал, и смотреть телевизор, лежа на диване и забросив ноги на спинку. Правда, в последнее время она подозревала, что сын ее закладывает… да и наплевать. Пашка боится ее отца, потому что знает: тот только и ждет повода. Если дождется, сломанный нос Пашке щекоткой покажется.

После полуночи она взяла сигареты, зажигалку, накинула дубленку и вышла на улицу. С наслаждением закурила, сложив губы уточкой, выдохнула дым в небо. Во дворе темнотища, фонари не горят. И ни единой живой души. Очень кстати. Ей не хотелось ни с кем разговаривать.

Она выкурила сигарету, достала вторую. Крупными не натуральными хлопьями валил снег, завтра дворникам будет, чем заняться. Катя, разминаясь, прошлась туда-сюда. Постояла неподвижно, слушая ночную тишину. Выбросила окурок и хотела идти домой, как увидела: в окне лестницы, между вторым и третьим этажом, темнел человеческий силуэт.

Внезапно ее обдало ледяной жутью. Вроде бы и с чего: ну вышел кто-то покурить у мусоропровода. Но инстинкт самосохранения подсказывал, что этот "кто-то" — посторонний, и ему не полагается здесь быть. Когда она выходила, "он" затаился на лестнице в подвал. Катя надела очки, задрала голову и вгляделась в силуэт. Волосы у нее зашевелились: ночной гость прижал лицо к стеклу и тоже смотрел на нее.

Подскочило и заколотилось в горле сердце. Сбывался самый большой страх, сохранившийся с детства в потаенном уголке памяти — повстречать в подъезде Чудовище. Иногда, придя домой с продленки, она подолгу околачивалась возле входа, дожидаясь кого-нибудь из взрослых. У нее тогда появилась привычка класть в рот большой палец, жалобно хныкать и ждать помощи.

— Мамочки… — прошептала Катя.

Хоть бы сейчас подъехала патрульная машина. Хоть бы кто из соседей вернулся. Господи, она сейчас была бы рада даже Пашке! Но двор пуст, в окнах ни огонька. Только у нее на кухне свет не выключен.

Но до кухни надо пройти четыре этажа, а по дороге придется миновать того, кто находится на лестничной площадке. Лифт не работает.

Силуэт за стеклом исчез. Господи, подумала Катя, он сейчас выйдет СЮДА. Она попятилась, готовясь к бегству от осязаемой кончиками нервов опасности. Но фигура мелькнула между третьим и четвертым этажом. Затем — между четвертым и пятым. Значит, есть шанс проскочить в квартиру. Катя рванула на себя дверь подъезда, до крови ободрав ладонь. Ее встретил тяжелый запах хвои, земли, стоячей воды. Чужие запахи, откуда-то из ч у ж о г о места. Сломя голову, Катя взмыла на четвертый этаж. Запершись изнутри, она стояла в прихожей, часто и тяжело дыша. Ее трясло от ужаса.

Из комнаты вышел Никита.

— Мам, а где ты была? — спросил он. Он спрашивал не так, как сын спрашивает у матери. Интонации отцовские, глаза заспанные, но уже прищуренные, ищут, к чему придраться. Он даже подпружинивает на ногах.

— Мам? — строго повторил Никита.

Катя резко выдохнула и размахнулась. В последний момент она удержала руку, она не могла никого ударить, но Никита с перепугу мотнулся в сторону, со стуком врезался головой в стенной шкаф и уселся на задницу.

Он заскулил, ощупывая ушибленное место.

— Я все скажу отцу! — пообещал он. — И что ты курить ходила, скажу. И скажу, что тебя сосед трахает.

— Иди умойся и спать, — хрипло приказала Катя. — А то получишь по-настоящему.

В ванной полилась вода, сын всхлипывал, бубня что-то себе под нос. Но Катя уже забыла про него. Она вслушивалась в другие звуки — те, что доносились с лестничной клетки. "Кто бы это ни был, он где-то в доме", поняла она.

***

Перед школой Никита зашел за приятелем.

— Достал, что я велел? — спросил он.

— Нет пока, — шепотом ответил Мишка. — Попозже достану. Зато я купил петарды.

— Иди в жопу со своими петардами. Планы меняются. Мне нужно кое-что еще.

Пеглов воззрился на синяк, украшавший правую сторону Никитосовой физиономии.

— Ого! — воскликнул он. — Где ты так выхватил?

— На тренировке против двоих работал, без защиты, — сухо объяснил Никита. — Здоровые лоси, восьмиклассники. Пропустил один раз.

— Ты крут, чувак. Уважуха. Так что там тебе еще понадобилось?

— Слушай внимательно. — Никита положил руку приятелю на плечо. — Только в обморок не упади.

____

— 3-

В восемь утра автобус остановился на конечной станции поселка Карантинный и высадил пассажиров. Ольга и Агнешка словно угодили в альтернативный, но тоже не особо удачный мир — вокруг, сколько мог охватить взгляд, громоздились желто-серые барачные дома, а население, толпившееся на посадку, напоминало монгольский конкурс близнецов.

Агнешка подышала носом, отбрасывая лишнее и концентрируясь на задаче. Ольга, зевая, завязывала шарфик и была похожа на домашнюю кошку, которую веселые хозяева для прикола вынесли во двор погулять по снежку. Раз, два, три, начали, скомандовала себе Агнешка.

— Оля, — сказала она. — Вон, давай фельдшера спросим.

На другой стороне улицы стояла газель "скорой помощи". Из магазина "Продмаг" вышагнула врач в форме, с батоном нарезного в руке. Это была хмурая дама с крокодильим лицом, явно не расположенная давать праздные интервью приезжим москвичкам.

— Здрасьте, — окликнула ее Агнешка. — Не могли бы помочь? Мы ищем одну женщину, внучку Лилии Ивановны Сумароковой. Зовут Алёна, ей лет тридцать пять — сорок семь. Не знаете такую? Очень надо.

Фельдшер свирепо уставилась на нее.

— С дуба рухнула, родная? — рявкнула она. — Я тебе что, справочная? Я всех Алён по области знать не обязана!

— Нечего так разговаривать, — возмутилась Агнешка. — Я, между прочим, тоже два года на "скоряке" работала.

— Ах ты ж труженица! А я вот с училища по вызовАм мотаюсь, ни продыху, ни просвету. Давай еще на мобильный меня сними да в интернет выложи!

— Извините нас, пожааалуйста, — подала голос Ольга. — Но это действительно очень важно. Буквально полминутки… У Алёны, которая нам нужна, нет двух пальцев на левой руке. Скорее всего, мизинца и безымянного. Таких не припоминаете?

— Чудные вы, девки, — фельдшер сбавила обороты. — Не, такую не видела. А у меня зрительная память ого-го. Вы это… в поликлинике поспрошайте.

Агнешка проводила ее взглядом и взяла Ольгу за шарф.

— Ты ничего не говорила про пальцы, — сказала она. — О чем ты еще помалкиваешь?

— Пойдем попьем кофе, — предложила Ольга.

Кафе рядом с магазином называлось "Ручеек". Ольга оставила Агнешку "греть местечко" возле окна, а сама, помахивая кредитной картой, потопала к раздаче. Азиатка за кассой приветливо улыбнулась, поздоровалась и приняла заказ. "У нас лучший капучино в городе", похвасталась она.

— Итак, Оля, — напомнила Агнешка, когда Ольга принесла кофе и пирожные.

— Ах, да, — блондинка зевнула. — В общем, я сразу поняла, что бабушка не верит, что я — Алёна…

— Че? — изумилась Агнешка. — То есть, ты ломала комедию с бабкой, зная, что она тебе не верит?

— Она сомневалась. Она внучку давно не видела, не знала ее взрослый голос, и… я ждала, как она определит, что я — это не я. В тот, в последний день, она взяла меня за руки. Я подумала, ей просто нужно человеческое тепло, но она стала ощупывать мои пальцы, пересчитывать.

— Гениально, — произнесла Агнешка. — Покойная видела свою внучку Алёну очень давно. Та была еще совсем мелкой. Но уже тогда у нее не было двух пальцев.

— Ага.

— Это многое упрощает.

— Наверное, — легкомысленно кивнула Ольга. И тут же добавила: — Найти внучку — не проблема. Проблема кое в чем еще.

— И в чем же?

Ольга дважды откусила пирожное и прикончила его целиком.

— Здесь что-то странное. Ты говоришь, что бабушка жила одна. Тогда кто вызвал скорую, когда ее прихватило? Кто открыл дверь бригаде? Она ведь не просто лежала, у нее пропало зрение. Она была полностью недееспособна.

— Да, действительно, — Агнешка склонила голову набок. — Видимо, кто-то из соседей.

— Ты говоришь, соседи там не особо.

— Соцработница, вероятно…

— Она не состояла на соцучете. Я спрашивала заведующую отделением, как ее, Сабину.

— Блин, Оля! Я ведь не справочное бюро, как та фельдшерка сказала. Ну и хамка, кстати.

— Просто она была голодная, — засмеялась Ольга. — Она такая со свежим батоном, в магаз хлеб только завезли, а ты такая: здрасьте, забор покрасьте. Ну, пойдем в поликлинику.

***

Проложив курс по навигатору, они немного попетляли задворками и вышли к нужному зданию. Поликлиника поселка Карантинный походила на сарай, поверх которого водрузили еще один сарай и обили сооружение листовым железом, чтобы не развалилось. Зато там присутствовал охранник, хромой, но несгибаемый и толстокожий тип. Он завернул их с порога.

— С кем вы тут разговаривать собрались?

— С процедурной сестрой, — процедила Агнешка. — С терапевтом и с главным врачом неплохо бы. Мы ищем женщину по имени Алёна. У нее была бабушка Лилия Ивановна Сумарокова.

— С прессой не общаемся, комментариев не даем, — мужик в камуфляже положил руку на чехол с газовым баллончиком. Другой рукой он опирался на палку. — Кто такие?

— Мы из Москвы, — сообщила Ольга. — Я Оля.

— Я и так вижу, что не здешние! А Оля там или не Оля, мне пофиг. Записывайтесь на прием или чешите отсюда, пока полицию не вызвал.

Агнешка взглядом поставила "вратаря" на место, но проход от этого свободнее не стал.

— Мадам, ну не доводите ситуацию до ситуации, — попросил охранник.

— Сами вы ситуация, — огрызнулась Агнешка. Она чуть не заявила: "Я, между прочим, тоже медработник", но вовремя вспомнила фельдшера с батоном и прикусила язык. Привстав на цыпочки, она через плечо охранника читала фамилии врачей над окном регистратуры. — Главврач — Романов Евгений Львович, он у нас на пятом курсе преподавал! Он меня точно пустит!

— Мне Романов до звезды, у меня свои инструкции, — равнодушно ответил охранник.

— В жопу себе их засуньте, — психанула Агнешка. — Я жалобу на вас напишу! И, — ("Гулять так гулять"), — опубликую в интернете во всех соцсетях!

— Да хоть две жалобы, ааще похрен. Эту богадельню не сегодня — завтра прикроют, а у меня пенсия, и клал я на всех.

— Подождите! — пискнула Ольга. — Минуточку, полминуточки. Вы ведь всех местных знаете?

— Естественно, — подтвердил охранник. — Я так-то и сам местный.

— А вы не знаете Алёну, у которой на левой руке нет двух пальцев?

Мужчина убрал руку с газового баллончика и потер затылок.

— Не, не знаю. Нету здесь таких. Удачи в поисках. Да, кстати. У нас тут стая собак завелась, может и бешеные. Так вы аккуратнее, а то оттяпают и пальцы, и все, что есть.

Он еле сдерживался, чтобы не заорать. Новый протез натирал так, что хоть на стену лезь. А тут заявились, Алёну им подавай. Слава богу, уходят.

И, усевшись за свой стол, он уткнулся в сканворд, пробурчав что-то про наглую бабу и малахольную тетку.

— Дерьмо, — резюмировала Агнешка. — Газовым баллоном он меня пугать вздумал, синдром вахтера ходячий. Собаки у них тут, видите ли.

Она скинула с плеча рюкзак, достала из него "Жгучий перец" и переложила в карман пальто.

***

До вечера они обошли половину поселка, выспрашивая всех более-менее адекватных встречных про Алёну. Результатов получилось ноль. Уже начало смеркаться, когда Ольга и Агнешка вышли обратно к "Продмагу" и "Ручейку". С неба им улыбнулась молодая луна, словно говоря: ну вы, девки, и попали.

— Оль, чего дальше-то? — осипшим голосом спросила Агнешка. Она изучила расписание рейсов и выяснила, что следующий автобус в Москву будет утром. — В зале ожидания дрыхнуть?

Блондинка закурила длинную тонкую сигаретку.

— А, не парься. Переночуем в гостинице, деньги у меня есть. Завтра езжай домой, а я буду искать Алёну.

— Я взяла неделю отпуска и не собираюсь торчать дома, — ответила Агнешка. — Будешь одна шарахаться, тебя изнасилуют, убьют, ограбят и еще раз изнасилуют.

— Ух ты, — сказала Ольга.

— Короче, я тебя не брошу. Но здесь нет гостиницы. Поэтому я и спрашиваю, что делать дальше.

— Как нет гостиницы? — удивилась Ольга. — Гостиницы есть везде.

— Забудь про Ибицу и Мальдивы, это Карантинный, детка. Я проверила в инете. Только комнаты сдают. Снимем комнату у какой-нибудь бабки, а бабка двинет кони и попросит тебя поискать ее внучку где-нибудь в Магадане. Ты же не можешь постоянно искать чьих-то внучек. Или можешь? Оль, я замерзла, устала и спать хочу, а у тебя сопли!

Ольга громко хлюпнула носом, и проезжавшее мимо такси остановилось.

— Отвезите нас в гостиницу, — попросила она водителя, и, не дожидаясь ответа, уселась сзади.

— Двести рублей будет стоить, — сообщил таксист. — За триста прям сейчас вам номер забронирую, у меня сеструха администратор в "Петрушке".

— А ты говоришь, Ань, гостиницы нет, а она есть. Садись.

____

— 4-

В теплом двухместном номере Агнешка быстро восстановила силы, хватило пять минут посидеть на кровати.

— Оль, — сказала она. — Пивка не хочешь на сон грядущий?

— Я бы лучше красненького бокальчик… ну два.

— Ну окей, я в магазин сбегаю. Отдыхай пока.

— Спасибо. Тебе денег дать?

— Не надо, мамочка, — проворчала Агнешка, застегивая пальто.

Сетевой супермаркет сиял рекламными щитами через квартал от гостиницы. Взяв пару бутылок не фильтрованного, красное полусладкое и кое-что из еды, Агнешка расплатилась и вышла на улицу. "Эй, коллега!", услышала она знакомый голос. Ага, тетя-фельдшер, давно не виделись. Та, очевидно, успела поспать пару часов, и от этого подобрела. Во всяком случае, она стала несколько меньше похожа на крокодила.

— Здрасьте снова, — буркнула Агнешка.

— Да ладно, без обид, — сказала фельдшер. — Ты, раз медик, должна знать, иной раз так упашешься за смену, убивать охота.

— Бывает, проехали.

— Верой меня звать.

— Аг… — нет, не в поселке Карантинный, — Анна.

— Хорошо, что тебя встретила. Я вспомнила кое про что. Отойдем в сторонку.

— Про Алёну?!

Они встали под козырьком черного входа, возле плаката "Разгрузка продукции — машины не парковать".

— Не. Про Алёну не ко мне, чесслово. А вот Лилию Сумарокову я знала. В семьдесят шестом было, я только в школу пошла. Жили с родителями в деревне, отсюда километров полста по прямой. Лилия Ивановна там обитала, в хибаре довоенной, у самого леса. Лес, а за лесом кладбище. Она геолог бывший, в глухомань такую ходила, какой и на карте-то нет. Натворила чего-то в походе, чуть в тюрьму не попала.

Говорили, что она колдовать умела, порчу наводить. Уж не знаю, с чего взяли, говорить-то что угодно можно… Кровь в ней цыганская была, эт видно, ну а в ком ее нет…

— Во мне нет, — холодно ответила Агнешка и подумала: "А Сабина-то не наврала".

— Но вот детей Лилия не любила, могла обругать ни за что, а могла и палкой ударить. С ней не связывались, потому что хрен что сделаешь, а горя не оберешься. Я аж в шоке — у нее, оказывается, внучка есть, а значит — была и дочка, так?

— Ну ясно-понятно, — поддакнула Агнешка. — Только умерла она уже. Без всякого колдовства. Внучке квартиру оставила.

— Ты ее видела мертвой? — спросила фельдшер Вера.

— Странный вопрос, но — да, видела.

Вера оглянулась по сторонам, вынула из кармана чекушку водки, выпила ее в один глоток, сморщилась.

— Земля ей землёй. Халида на том свете уж заждалась ее, поди.

— Кто заждалась?

— Халида. Фазекова. Она из райцентра была, не деревенская. Дочка партийца. Красотка, как с обложки, — Вера с отвращением подавила отрыжку. — Красивая молодая сука. Насквозь гнилая. — Агнешка отстранилась от перегара, но фельдшер не заметила ее движения. — Взрослые себе голову ломали, зачем она в деревню-то приперлась? Упакованная по высшему классу: тачка "Жигули", лучший дом, денег сколько хочешь. Во все дыры лезла, подглядывала, подслушивала и доносила куда следует: кто самогоночку варит, кто мясом торгует, у кого иные доходы левые. Бабам про мужиков, мужикам про баб, всех перессорила. И ей это нравилось.

Что-то они с Сумароковой не поделили. Не помню, что, но дошло до драки. Всерьез сцепились, еле-еле их растащили. Халида грозила, что Лилия жалеть будет, кровью умоется, на коленях прощения просить приползет, а та только посмеялась и ответила: посмотрим, кто приползет. Следующей ночью Халида села за руль в лоскуты пьяная, доехала до шоссе и там рванула. И сбила женщину с ребенком.

Думаешь, только сейчас такое богатеям с рук сходит? А нет, всегда так было. Мы уж потом узнали, что Халида еще раньше убила пешехода, и отец ее в деревню сослал, чтобы не отсвечивала, пока всё не уляжется. Но в этот раз не улеглось и с рук не сошло. Муж погибшей подкараулил ее возле магазина и выплеснул ей в рожу банку кислоты.

— Во трэш.

— Ну да. — В руке Веры чудесным образом материализовалась вторая чекушка. — Как она по земле каталась, как ногами сучила, как выла, божечки мои! Ну, увезли ее в больницу… А к Сумароковой в тот же день милиция нагрянула, следователь, допрашивали. Дескать, Халида показания дала, что это Лилия сожгла ей морду. Мухлевали, конечно, Халида еще под наркозом была. Да не прокатило, свидетелей человек десять нашлось, а мужик чистосердечное написал. В общем, от Лилии отстали. А через два месяца, в ноябре, Халиду папаша обратно в деревню привез и оставил. Но, прежде чем уехать, зашел к Лилии Ивановне и сказал: дочь мою попомнишь, сволочь. Вот так, веришь, нет? Ладно, не знаю, чем вам эта история поможет. Все давно быльем поросло. Или не поросло.

— Будем иметь в виду, — сказала Агнешка. — Спасибо.

И она рысцой направилась к гостинице. Третью чекушку она отберет и выкинет в мусорку, а ссориться неохота.

***

— Ну правильно, — сказала Ольга, выслушав в вольном изложении Агнешки фельдшерское повествование.

— Что — правильно? — уточнила Агнешка, ввинчивая в пробку одолженный у девушки-администратора штопор.

— Не знаю, — ответила блондинка. — Но, по-моему, все так и должно было быть. Лилия Ивановна — совсем не простая бабушка. И… Впрочем, неважно.

— Ольга, ты темнишь. Что там у тебя в голове?

— Абсолютно ничего. Я думаю, Алёну мы очень быстро найдем.

Агнешка разлила по стаканам напитки, сделала глоточек пива.

— Очень быстро — это в течение скольких дней? В Москву-то возвращаться надо по-любому.

— Быстро. Не волнуйся. Она живет в поселке. Тот сторож в поликлинике, он знает, о ком мы спрашивали. Просто не захотел говорить.

Агнешка покосилась на блондинку.

— Хромая скотина. Оль, а Оль. Нам бы бродячих собак раньше не найти. Мне сорок уколов даром не надо.

— Да уж, — согласилась Ольга. В ее тоне впервые скользнула нотка неуверенности.

Она залпом проглотила стакан каберне.

Закусила конфетой, взбила челку и сказала:

— Халида была там, в больнице, когда умерла Лилия Ивановна.

— Что? — очумело уставилась на нее Агнешка.

— Да. Я поэтому и говорю, что все правильно. На ней была маска.

***

Обычно, выпив пару бокалов вина, Ольга принималась петь хиты из дискотеки девяностых, но сегодня ей было не до песен. Она не очень хорошо спала в автобусе, а после блужданий по городу все тело ныло и молило о покое. Она поворочалась с полчаса и заснула. Во сне Ольга очутилась в каком-то лесу.

Осторожно ступая по влажно хлюпающей траве, она шла, ориентируясь на голоса, звучавшие глухо и невнятно. Лес между деревьями был простелен густыми клубами тумана. Но вот сон набрал обороты, туман стал редеть, а под ногами появилась тропинка. Тропинка привела ее на берег пруда, обильно заросшего тиной и кувшинками. Здесь она увидела двоих мужчин, одетых так, как одевались раньше дачники. Рядом, на земле, лежали корзины для грибов. Поодаль стояла женщина в черном плаще и пестрой косынке.

— Равиль мне голову оторвет, — причитала она. — Да как же так, как же так?! Да я спала еще, а она ключ от двери у меня стащила и сюда сбежала.

— Всё, отбегалась, — сказал один из дачников, глядя куда-то вверх. Ольга проследила за его взглядом и поежилась. С высокого дерева свисало на веревке тело. Восходящее солнце осветило лицо самоубийцы — изувеченное, обглоданное и вылизанное кислотой. Ветер брезгливо встрепывал угольно-черные волосы.

— Как она туда забралась-то? — спросил второй дачник, прикидывая на глаз высоту от земли до толстой ветки, на которую в несколько витков была намотана веревка.

— Под наркотой она была, — всхлипнула женщина. — Я ей колола каждый день…

— Ментов вызывать надо, — сказал первый. — Давай рацию.

В воздухе расплывались запахи: терпкий аромат смолы, затхлое дыхание пруда, испарения от земли и дым далекого костра. Последнее, что запомнила самоубийца, прежде чем оттолкнуться от ствола дерева и упасть вниз с петлей на шее. Последнее, что она взяла из этого мира.

***

Завтракать они отправились в "Ручеек". Та же кассирша-азиатка разогрела им бутерброды и приготовила кофе. Они пришли вовремя: сразу за ними выстроилась очередь из десятка работяг. Ольга наслаждалась едой, Агнешка сверялась с картой поселка, купленной накануне в киоске.

— Оля, — сказала она, насмотревшись на карту. — Вчера я услышала от тебя одну дикую вещь. Сегодня я хочу услышать, что ты это придумала. — Ольга взглянула на нее вопросительно. — С чего ты взяла, что Халида была в больнице?

Ольга отставила в сторону чашку. По ее лицу пробежала тень.

— Она стояла за ширмой, там, в палате. Я еще подумала: а что, если за ширмой кто-то есть, а потом подумала: да не, глупости какие-то. Она не шевелилась, ничем себя не выдавала, но вдруг я услышала, как она шепчет… В этот момент, собственно, бабушка и умерла, и не успела мне про пальцы сказать, только как поселок называется. Я ничего не придумываю, я видела собственными глазами женщину в маске и в ужасных обносках, она отодвинула ширму, постояла у бабушкиной кровати и вышла. Постовая с доктором уже после прибежали.

— Вот чертовщина, — выругалась Агнешка. — Почему ты ничего не сказала?

— Я думала, они знают, кто у них в палате находится…

— Это аварийная палата, ее перед ремонтом расселили. Там отделение бюджетное, а не коммерческое, в каком подружка твоя шаурму хомячила. Сабина бабушку туда положила, чтобы не оставлять в коридоре. А охранники несколько дней стояли на ушах, потому что кто-то проник в главный корпус, и его не могли найти. Обшарили все закутки, и ничего, хотя на камерах то и дело баба в маске мелькала. Но почему обязательно Халида? Может, просто какая-то больная на голову.

— Но она и должна быть больная на голову, — промолвила Ольга. — У нее было жутко изуродовано лицо. Пластическая хирургия помочь не могла, там все оказалось очень плохо. И она постоянно мучилась от боли. Сиделка делала ей инъекции. Совершенно логично, что она съехала с катушек.

— В таком случае, — перебила ее Агнешка, — еще более логично ей было бы покончить с собой задолго до наших дней. А не навещать старую бабку Лилию в ее смертный час.

— Вот именно, — ответила Ольга. — Халида покончила с собой. И тут уж я ничего не могу тебе объяснить.

____

— 5-

Еще семь часов беспросветного поиска, и никакой награды участницам конкурса… Они шерстили поселок, улица за улицей, двор за двором. Дважды они заблудились, и Агнешка по карте (навигатор в телефоне то работал, то не работал) выбиралась к торговым рядам, "Продмагу" и "Ручейку". Восемь раз у них попросили на опохмел. Одиннадцать раз обложили херами. Один раз полицейские проверили документы, причем почему-то только у Агнешки, хотя блондинка совала свой паспорт, повторяя: вот, вот.

Они заглянули на ярмарку "Рыба Мёд Икра", купили несколько баночек мёда в разных местах и расспросили продавцов. Но никто не знал Алёну, внучку Лилии Ивановны, а если кто-то и знал, то не пожелал в этом признаваться.

Даже Ольга, свято верившая в существование внучки, впала в глубокую задумчивость.

Они остановились в тесном проулке, и Ольга достала сигарету.

— Дай и мне, — попросила Агнешка.

— Ты же не куришь, — удивилась блондинка, протягивая ей пачку.

— С тобой закуришь и запьешь, — честно сообщила Агнешка. — Оль, вернись в реальность. Если Алёна и существует, нам ее не найти. Мы не фээсбешники. Мы просто теряем здесь время. Ну? О чем ты думаешь?

Ольга сделала длинную затяжку.

— Я думаю, почему Халида села за руль пьяной, — произнесла она.

— Угу, — кивнула Агнешка. Она уже убедилась, что блондинка — большая искусница задавать неожиданные вопросы, особо на них не отвечая. — Это самое для нас важное здесь и сейчас.

— Да, — серьезно отозвалась Ольга. — Почему-то это очень важно. Видишь ли… Я могу чувствовать людей. Даже если никогда их не видела, а только слышала что-то. Халида не собиралась снова влипать в неприятности. Во-первых, она в этом поклялась, во-вторых, у нее были огромные планы, учеба, карьера, она за границу уехать хотела. И вела она себя тихо — ну, в ее понимании, конечно, характер-то никуда не денешь. Она обожала пакостить.

— По-твоему, кто-то умышленно ее напоил?

— По-моему, да. Халида много грозилась, но она была просто злой, агрессивной и не очень умной. До нее так и не дошло, что она наговорила много лишнего и нажила себе врага.

— Лилию Сумарокову? Она пришла по типу мириться, изобразила простецкую бабу, принесла с собой выпивку, а потом подбила Халиду поехать кататься?

Ольга промолчала.

— Ладно, Оля. Допустим, ты чувствуешь людей и их побуждения. Тогда скажи мне, каким чертом она, через сорок лет после самоубийства, приперлась к Лилии в больницу? Или ее тогда откачали, не?

— Нет. Ее нашли уже мертвой. Там что-то другое, о чем я даже и думать не хочу.

Женщины посмотрели друг на друга и отвели глаза.

***

Кафе "Ручеек" было всё же не самым посещаемым заведением в поселке. Сюда приходили, в основном, взять что-нибудь на вынос. Агнешка и Ольга уселись за "свой" столик возле окна, и Агнешка, собравшись с мыслями, сказала:

— Мне случалось сталкиваться с… скажем, с явлениями, в которых не всё объясняется законами физики. Как бы матрица лагает. Не ешь грязными руками, алё, на, салфеткой протрись! По нашей работе с чем только не столкнешься. Но там было проще. Можно проигнорить некоторые детали, а из остального построить ровненькую схемку. А мы ввязались в какое-то действо, и оно не закончилось со смертью Лилии, оно продолжается до сих пор. Завтра я возвращаюсь в Москву, и ты едешь со мной, это решено. Начнешь упрямиться — поставлю тебе ночью волшебный укол, и у тебя до самого дома будет приход.

— Ты всегда возишь с собой спецпрепараты? — осведомилась Ольга, глядя в зеркальце и подкрашивая губы. Надкушенный эклер она положила прямо на стол.

— Послушай, до сих пор я считала, что наша затея — невинная блажь из желания сделать добро незнакомой Алёне. Ладно, я не против добра. Но сейчас я так не считаю. Мы играем стрёмные роли, нам не дали прочесть сценарий, и что нам светит по сюжету — отдельный вопрос. Я уже молчу, что точно к нашему приезду в поселке появилась стая бешеных собак. Хорошо, что мы на них не наткнулись, а то бы мой баллончик не помог. Или ты умеешь собакам зубы заговаривать?

— Не умею. Мне тоже не хотелось наткнуться на стаю. Они следили за нами. Я видела. Десять, пятнадцать собак. На волков похожие. У одной слюна из пасти лилась.

Агнешка, редко ругавшаяся матом, отпустила несколько крепких словечек.

— …дь! И ты молчала?!

— Не хотелось, чтобы ты нервничала.

— …ц. Оля, это просто …ц. У меня, …дь, других слов нет и не будет.

— Не ругайся. — Ольга закрыла пудреницу и убрала ее в сумку вместе с помадой. — Я ужасно расстроилась. Мы должны были ее найти сегодня.

— Должны мы, как же. Никому мы ничего не должны. — Агнешка осеклась и пробормотала: — Черт! Мы облазили весь этот злогребучий поселок от края до края. Везде, везде мы спрашивали про Алёну. Везде, блин. Кроме самого очевидного места.

Она вылезла из-за стола, подтянула джинсы и подошла к раздаче.

— Здрасьте, Алёна, — сказала она азиатской кассирше. — Ну мы вас обыскались.

***

Ольга тоже подошла, на ходу жуя эклер.

— Но, — робко заметила она через Агнешкино плечо. — Но ведь у нее…

— Главврач поликлиники, — без выражения произнесла Агнешка. — Романов Евгений Львович. Я ему экзамен сдавала. Сейчас ему уже за семьдесят. Один из лучших трансплантологов был.

Кассирша положила на прилавок левую руку. Шрамы на безымянном пальце и мизинце были почти не видны, но они были.

— Да, — сказала она. — Мне пришили пальцы, успели. Очень повезло. Я лишь недавно выяснила, кто меня оперировал… Если бы сержант, сам с раздробленным коленом, не схватил меня в охапку и не доставил в больницу за пять минут, я бы осталась инвалидом.

— А нынче он в отставке и караулит поликлинику, — констатировала Агнешка. — Ну так как правильно вас звать-то? — сварливо уточнила она. — Алия? Алтынай?

— Нет, правильно — Алёна. Я метис. Верка со "скорой" сказала, что вы меня ищете. Зачем я вам?

— Ваша бабушка Лилия Ивановна скончалась на девяносто третьем году жизни, — ответила Агнешка. — Вы получаете в наследство двухкомнатную квартиру в Москве, в хорошем кирпичном доме, метро Выхино. Последним желанием Лилии Ивановны было, чтобы вас нашли и оповестили. Теперь вы оповещены, а дальше сами разбирайтесь. Ольга, мы уезжаем.

Она двинулась обратно к столику, но Ольга медлила, наблюдая за кассиршей. А та с испугом пробормотала:

— Это… нее, мне ничего не надо.

— Что вам не надо? — резко обернулась Агнешка.

— Вот именно, — подхватила Ольга. — На вашем месте я бы близко к этой квартире не подходила. Мне очень нужно было вам об этом сказать. И убедиться, что вы поняли.

— Я понимаю гораздо больше, чем вы, — отрезала Алёна. Она повесила на дверь табличку "Технический перерыв" и задвинула щеколду. — Давайте посидим, я вам все расскажу. Пирожные за счет заведения.

— А вас не уволят? — забеспокоилась Ольга.

— Это моё кафе, — объяснила Алёна. — У меня еще девочка работает, она сейчас на больничном. Ничего страшного. Вы же приехали в такую даль, с ног сбивались. Спросили бы меня сразу, вот же лицензия над прилавком: Алиева Алёна Жунсоевна…

— А мы лёгких путей не ищем, — раздраженно буркнула Агнешка. Вот это она лоханулась, теперь всю жизнь будет лицензии читать.

Алёна набрала из буфета сладостей, сложила в вазочку и поставила ее перед гостьями.

— Вот что тут самое главное, — начала она. — Моя бабушка Лилия Ивановна ненавидела меня и мою маму.

Ольга потянулась к вазочке.

— Ненавидела? — насторожилась она. — А за что?

— В душе не ведаю, за что, но ненавидела. Мы чем-то мешали ей, очень мешали, но она никогда прямо не говорила этого. Она вообще была очень скрытной. Мы и не общались почти: она работала в деревне, откуда Верка-фельдшер родом.

После войны Лилия выступала с концертами перед фронтовиками, и на одном из них познакомилась с сотрудником военного архива. Они поженились, прожили вместе почти десять лет. Дедушка перенес несколько тяжелых контузий и нуждался в серьезном лечении, но не мог оставить работу даже на день. В пятьдесят шестом году он скоропостижно скончался, но перед этим нашел что-то в спецхране. Что-то такое, чего нельзя было находить ни ему, ни кому-либо еще. Но он не просто нашел это. Он оставил в дневнике подробные записи и анализ обнаруженных документов. Лилия прочла дневник, и у нее зародился идефикс, соответственно которому она и стала действовать.

С помощью сослуживцев мужа она устроилась в канцелярию геологоразведочного университета, а через год поступила на первый курс. Сама учеба мало ее интересовала, хотя она и получила диплом с отличием. Она убедила руководителя практики зачислить ее в состав экспедиции по сложному маршруту, куда-то за Енисей… и там она отстала от своего отряда, случайно или нарочно, но, наверное, нарочно. Ее искали в тайге несколько суток и в итоге сочли погибшей. Но два года спустя она вернулась, написала начальству совершенно бредовый рапорт… Естественно, ее заподозрили в шпионаже, долго проверяли, устроили медкомиссию с пристрастием, и, в конце концов, отстранили от экспедиций, якобы по здоровью. И отправили в командировку в ту деревню, в наказание.

То, что я скажу вам дальше — мои домыслы… я собрала сведения, сколько могла, советовалась со знающими людьми, но это просто домыслы. Я не вникала в прошлое слишком глубоко. Лилия Ивановна специально напросилась в ту экспедицию, она хотела попасть в один конкретный район, куда не доберешься просто так, без опыта, оборудования и профессиональной экипировки. Через хребты надо в связке идти, я сама походница, знаю. Там живут шаманы-отшельники, изгои, практикующие запретный обряд… я имею в виду, он запрещен даже у самых черных колдунов. Этот обряд — обращение к слепому демону ветров, Вымраку, древняя ментальная техника. Формально обряд дает адептам убежденность в том, что они обретают защиту демона и могут прибегнуть к ней в случае нужды. Фактически же, это не самовнушение, а прямой диалог, и всё гораздо опаснее.

Я читала разные версии легенды о Вымраке, его еще называют "Стерегущим Во Тьме". Он появился, когда на земле не было жизни, и противостоял богам, возжелавшим ее создать. Вымрак покровительствует сумасшедшим и психопатам, одержимым жаждой убийства, наделяя их способностью запутывать причинно-следственную связь.

Заметьте, Лилия Ивановна не стала первым человеком, который присоединился к шаманам-изгоям и читал вместе с ними заклинания. Но ей первой удалось в этом преуспеть. У нее родня таборная, она от них нахваталась всяких штук, типа гипноза и так далее. Но ее посвятили в обряд, и она научилась куда большему. Понемногу, незаметно, она кое-что пробовала, чисто испытать возможности. Мама боялась ее до одури, и этот страх передался мне. Однажды бабушка приехала к нам, без предупреждения. Мол, соскучилась по дочке да по внучке. Как же, щас. Мама не решилась ее выгнать.

Верка вам рассказала, что у бабушки получилось с дочкой директора мяскомбината? Верка прибухивает между сменами, иногда болтает, о чем не просят… Но так даже лучше, а я расскажу, что было дальше. Халида Фазекова месяц как лежала в могиле, и на комбинате шептались, что директор хочет сжечь виновника заживо. Казалось бы, тот мужик, что ее кислотой облил, и есть виновник. Он в СИЗО вырубил конвойного, отобрал у него пистолет и застрелился. Кто тогда? Но слухи-то ходили. Мама работала в заготовочном цеху и все про это знала. А еще хуже, что могилу Халиды кто-то раскопал, но про это говорили уже совсем-совсем шепотом. Директор, Равиль, был в ярости, громил мебель в кабинете. И он вызвал в поселок своих людей — уголовников, чем-то ему обязанных и готовых выполнить любое поручение.

Уже потом я догадалась, что они искали бабушку, но она-то отсиживалась у нас!

Днем она пекла пироги, блины, варила кашу, и мама переживала, что бабушка подсыпает в еду ведьмино зелье. Но нет, это была обычная еда… А по ночам бабушка выходила во двор и с кем-то разговаривала, но… никого рядом не было. При этом начинал дуть сильный ветер, деревья прям до земли сгибались. Где-то через неделю Равиль попал в аварию на своей "Волге". Машина буквально улетела с трассы на полной скорости. Двое, которые с ним ехали, всмятку, а сам Равиль выжил, но мозги ему отшибло начисто, в овощ превратился. Он и сейчас еще в интернате под Костромой доживает.

В тот вечер бабушка нервничала, всё выглядывала в окна, а часов около девяти вдруг села за телефон и вызвала милицию. "Зачем?", спросила ее мама. И тут в дом вломились какие-то мужики. То, что было дальше, не сохранилось у меня… ругань, мамины крики и… и бабушка, прятавшая меня за своей спиной. Она единственная молчала, и в руке у нее был нож. Потом подъехал наряд, началась перестрелка, те, что были у нас в доме, стреляли из окон… дальше ничего не помню, только как я вопила от боли, и как сержант меня тащил и тоже плакал навзрыд, и оба мы были в крови.

Мама, вся седая, забрала меня из больницы. Долго она не протянула: умерла прямо в цеху. Меня определили в детский дом. Лилию Ивановну я с тех пор больше не видела, она закончила командировку, и ей дали должность преподавателя в Москве. Квартира у нее от университета, ей много льгот полагалось: за стаж, за ученую степень. Можете сказать, что я ненормальная, но пусть эту квартиру забирает кто угодно. Мне наплевать. На пушечный выстрел туда не сунусь.

И еще кое-что. Когда я училась в пищевом техникуме, в нашей группе был парень, отец которого работал в ГАИ. Он первым приехал на место, где Фазеков разбился. И он говорил, что видел, как неподалеку, на обочине, стояла женщина. Он думал, что это была Халида — в погребальном платье, с лицом, замотанным в платок. Ее так и хоронили в платке… Он окликнул ее, и она сразу же исчезла.

Алёна обхватила себя руками, обернулась на дверь и сказала:

— А теперь вам пора, если хотите успеть на автобус. Спасибо вам за заботу.

— Оставьте мне на всякий случай ваш телефон, — попросила Ольга. — Ну, вдруг чего.

— Вдруг — чего? — переспросила Алёна.

Но Ольга лишь виновато пожала плечами.

***

— Мам, — сказал Никита, доев суп. — Спасибо, очень вкусно.

— Жрите, не обляпайтесь, — бросила Катя.

Никита встал рядом с ней, заискивающе коснулся ее плеча.

— Мам, прости. Такая тема, я реально становлюсь, как отец. Ну, ты пойми, так получается. Я стараюсь быть… ну хотя бы как дедушка. Но, блин, мам…

— За языком следи, — одернула его Катя.

— Сорян, — вздохнул Никита. — Правильно ты мне врезать хотела. Это я от злости, мам, сказал, что отцу пожалуюсь. Ничего я не пожалуюсь.

Он протянул ей шоколадку и пачку ее любимых сигарет.

— Мир, мамуль?

— В магазин сходи, я плохо себя чувствую.

— Не вопрос, мам.

Никита встал на цыпочки, поцеловал ее в щеку и пошел одеваться.

Катя машинально положила сигареты в карман, развернула шоколадку и отломила кусочек. Очень уж складно поёт Никитка. Прям агнец божий, а не ребенок. И на всякий случай она решила, что верить ему нельзя.

____

— 6-

Обратно они ехали на том же самом автобусе.

Ольга листала адресную книжку в своем смартфоне и не могла решить: позвонить Алёне или не надо. Что она ей скажет? Что ей грозит опасность? Чтобы была осторожна? Какая опасность, насколько осторожна?

Агнешка спала, закутавшись в пальто. Она поставила точку на этой поездке. Алёна просто кретинка. Если бы ей кто-то квартиру завещал, она бы не отказалась. Пусть там даже сто тысяч призраков по комнатам шастают.

Покусывая ноготь, Ольга вспоминала свой первый приход в палату, где лежала Лилия Ивановна. Она сразу уловила нечто изощренное и безжалостное, услышала тонкое пение эфемерных, но прочных нитей, натянутых кем-то наощупь и управляющих событиями. Прикоснувшись к голове старой женщины, она ощутила… сопротивление. Тогда она не сообразила, что это. А это боролась железная воля. Воля, которая управляла дряхлым телом, запретив ему умирать, пока всё не закончено, к а к н а д о. Эта воля несла кому-то беду, и Ольга, как могла, попыталась умиротворить зло, надевшее личину безобидной старушки. Но она не справилась.

Воля, с которой Сумарокова встретила врага, скрывающего лицо, и даже заставила его послужить себе напоследок. Но смерть была неумолима. По какой-то причине слепой демон (Вымрак, как его там?) не даровал своей приспешнице бесконечной жизни и не остановил телесного тлена (а ведь именно за этим она ушла из лагеря геологов в тайгу). Что за причина такая? размышляла Ольга.

Может быть, она и не сама размышляла. Иногда она просто пропускала через себя чьи-то мысли, когда не хватало своих.

А вот, чем, например, не причина? Последователям Вымрака не полагается иметь потомства, ведь это противоречит самой его сути. (Разве не так?) Лилия Сумарокова извела собственную дочь и посчитала, что этого хватит, чтобы уложиться в "контракт". Но оставалась еще внучка. Сумарокова не была монстром или серийной убийцей. Она пощадила Алёну. Но, вероятно, она предвидела, что однажды ей придется отправить на поиски внучки чужих людей.

Алёна никогда никому об этом не говорила — может, и вправду не помнила, а, может, ей казалось это чересчур нелепым и нереальным — но не бандиты, а бабушка отхватила ей два пальца ножом. Чтобы те, кого она пошлет к ней, могли ее опознать. Под шумок Лилия удрала, но милицейский сержант оказался крепким парнем. С пулей в колене, истекая кровью, в полуобмороке, он засунул в карман отсеченные маленькие пальчики, подхватил кричащего ребенка, бросился в машину и понесся через поселок, на ходу передавая по рации, чтобы связались с больницей, чтобы приготовили операционную…

Но эта оплошность Сумароковой получилась из-за спешки и суматохи, а вообще она учитывала абсолютно всё. Слишком добрая Ольга не годилась, чтобы стать орудием мести, последнего воздаяния нелюбимой внучке за крах всех замыслов. (Четыре десятка лет Лилия Сумарокова искала подходы, чтобы вернуть утраченное благоволение Вымрака, но тот не соблаговолил откликнуться на зов). От Ольги требовалось найти внучку. Кто-то другой выполнит остальное.

Передалось ли Алёне что-нибудь из бабушкиных способностей? Могла ли Алёна чувствовать ее планы?…

В Костроме автобус остановили для паспортного контроля. Четверо росгвардейцев двигались по салону, сличая документы, и еще человек пятнадцать караулили снаружи. Устрашающе мигали красно-синие спецсигналы. Ольга не стала будить Агнешку — с нее станется высказаться так, что в Костроме они застрянут надолго — и, тихонько вытащив из ее рюкзака паспорт, предъявила его насупленному парню со свернутым набок носом.

Нос ему сломали не очень давно, сросся он плохо, уродливо. "У вас что-то дома не так", хотела сказать ему Ольга, но не сказала. У всех дома не так. И что он сделает — сорвется с дежурства и побежит домой?

Проверка закончилась, автобус тронулся. Ольга уселась поудобнее и стала думать дальше. Ну, или кто-то достаточно умный думал за нее.

Ну а если Алёна вовсе не виновата в том, что жила на свете, не вписываясь в правила, продиктованные древним обрядом? Если вина лежит на самой Лилии?

Сумарокова злоупотребила дарованной ей нечестивой властью. Она усадила за руль пьяную Халиду. Она пересекла линию судьбы несчастной женщины с ребенком и путь машины, которую вела Халида. Наверняка она поспособствовала тому, чтобы Халида понесла жуткое и жестокое наказание. И, когда Фазекова искупила грехи и с петлей на шее ушла из мира, не оставила ее в покое, а использовала для своих целей. Ничей, даже вечный сон, не крепок достаточно. Ветер над могилой заговорил, и от произнесенных им слов содрогнулось Небытие. Повинуясь приказу, покойница с замотанным в платок лицом ступила обратно за порог смерти, поднялась из могилы и отправилась через кладбище к шоссе. Разглядев в свете фар собственную, недавно похороненную дочь, Фазеков-старший крутанул руль, машина потеряла управление и воткнулась в кювет.

Дальнейшая участь Халиды кошмарна. Мироздание пишет законы, и нарушать их нельзя даже слепому демону Вымраку, а если всё же они нарушаются, демон принимает меры, чтобы никто ничего не узнал. Сорок лет Халида скиталась, не попавшись никому на глаза, и только запахи порой выдавали ее присутствие. Вымрак по-своему наказал Сумарокову, которая подвела его, лишив ее всех прав и привилегий и назначив в конце свидание с обидчицей.

Когда посреди ночи Халида постучала в дверь и попросила впустить ее, Сумарокова пришла в бешенство. Намек был прям и ясен: это твой плод, получай обратно, хочешь — в землю зарой, хочешь — выкинь на помойку. Демон отступился от нее, но она и сама по себе кое-что еще могла. И у нее был список тех, кому надо раздать на прощание "холодные блюда".

В припадке ярости она вписала туда самого слепого демона!

Но вот здесь у нее отказало сердце.

Где сейчас Халида? Вряд ли она до сих пор в больнице. Она убедилась, что Лилия мертва, и больше она никому и ни зачем не нужна. Ей остается лишь второй раз умереть, ведь никто теперь не потребует ее возвращения. Как же она сделает это? И где она это сделает? И, самое главное — ч т о она сделает, ведь хоронить-то ее некому?… а тело необходимо надежно спрятать, навсегда спрятать, чтобы никто не увидел…

И кому велено прийти за внучкой?

____

Междугородний автобус въезжал в Москву, когда возле дома хозяйки кафе "Ручеек" собрались полицейские. Растерзанное тело пришлось по кускам складывать в пластиковый мешок, чтобы отправить в морг судебной экспертизы.

Погибшая принимала активное участие в жизни поселка и регулярно выступала организатором благотворительных акций. Но в тот вечер она не отвечала на звонки и не выходила в соцсети. О последних минутах ее жизни поведали соседи. Алёна Алиева вернулась с работы, когда уже стемнело, припарковала свой кроссовер возле калитки и достала из салона охотничий карабин. Она не очень быстро, но вполне уверенно пристегнула магазин, передернула затвор, и, не ставя на предохранитель, направилась к дому. Карабин она держала так, словно собиралась стрелять в кого-то. Она явно умела им пользоваться.

Откуда у нее взялось оружие, установить не удалось. Правда, Алиева начинала заниматься бизнесом еще в девяностые годы, но и тогда ее "крышевала" милиция, и братки — ни местные, ни залетные — не совались на ее территорию. Карабином она обзавелась, очевидно, гораздо позже. В поселке, как и за его пределами, у Алёны Жунсоевны не было врагов, и никто не слышал, чтобы она опасалась за свою жизнь. Хотя некоторое время назад она предупредила знакомых, что, возможно, кто-то будет разыскивать ее, и в таком случае не следует отвечать на вопросы. Однако, давая эти указания, она не выглядела обеспокоенной — скорее, она стремилась избежать неприятного разговора на глубоко личную тему.

Но всё же она приобрела подержанную "Сайгу-308". По всей видимости, хранился карабин в чулане, где нашли недавно использованную ветошь, смазочное масло и две коробки патронов. Она вооружилась и планировала защищаться. Сотрудница кафе сообщила, что видела в машине хозяйки "что-то, похожее на ружье" — на полу, между сиденьями. Свои тайны Алёна Алиева унесла в иной мир, и ей одной известно, что именно вышло из-под контроля после шести вечера в субботу. Раньше она никогда не шла домой с карабином наперевес.

Полицейские придерживались мнения, что купить нелегально оружие Алиевой помог один из друзей по походной молодости, однако концов сделки видно не было. Алёна Жунсоевна одинаково ловко нарушала и налоговое законодательство, и уголовный кодекс. Впрочем, никто не сказал о ней ни единого плохого слова — слишком многое она сделала для поселка. Да и купленная из-под полы "Сайга" ничем ей не помогла.

Стая собак появилась словно из ниоткуда, ни одна из них не залаяла и не зарычала. Они окружили Алиеву бесшумно, и она лишь в последний момент заметила угрозу. Она успела один раз нажать на спусковой крючок, бахнул выстрел, и пуля унеслась в небо. Еще она успела закричать.

Наряды полиции и волонтеры несколько дней обыскивали поселок в поисках собачьей стаи, но собаки, наверное, ушли с населенной территории.

Состава преступления в гибели предпринимательницы не нашли и квалифицировали ее гибель как несчастный случай.

***

— Мам, мам, ты дома? — завопил Никита, влетая в квартиру. — Мам?

— Да здесь я, здесь, — ответила Катя. — Что случилось, чего ты орешь?

— Там бабку с седьмого этажа привезли. Просят помочь чего-то… Мам, сходи, а? А то мне на тренировку срочно, отец опять ругаться будет…

Шаркая тапочками, Катя поднималась по лестнице. Когда же всё-таки починят лифт, сколько можно над людьми издеваться? Ладно еще, она молодая, может и пешком, а пожилым каково? Лилия Ивановна, хоть и легкая, а семь этажей ее тащить, небось, веселого мало… Стоп, спохватилась Катя.

Зачем ее привезли обратно? Она же умерла!

Катя не помнила, откуда она об этом знает. Но она знала это точно.

Ее чуть не сбил с ног плотный нисходящий поток запахов. Лес, вода, земля, дым, смола.

Она ошарашено подняла глаза и уперлась взглядом в дверь квартиры старой Лилии Ивановны. Дверь приоткрыта, внутри явно кто-то есть. Но этому "кому-то" не требуется помощь. Там ловушка, спохватилась Катя. Тот самый силуэт из ночи. Подстерегает ее.

Катя гораздо меньше испугалась бы, знай она, что за последние полчаса ее сын Никита успел сделать больше, чем за всю свою не длинную жизнь. Он отмычкой открыл допотопный замок и проник внутрь. Он впервые пробовал себя в таком амплуа, и ему было не по себе, так что он не стал заходить далеко, а просто сунул крохотный пакетик под распадающийся на части половик у входа. Затем он стянул резиновые перчатки, позвонил в полицию и сказал: "Моя мать спрятала наркотики. Приезжайте по адресу…" — и продиктовал адрес. Нужно было уладить только один нюанс — мать должна находиться как минимум рядом с "объектом", а если в самой квартире, то вообще идеально. Но Катя испугалась бы этого гораздо меньше.

Она вновь испытала приступ страха, как позапрошлой ночью, начала задыхаться, мозги отключились. Не понимая, что делает, Катя добежала до восьмого этажа и забилась в угол, сунув в рот большой палец. Она превратилась в девочку-подростка, которую только что отчитали за двойки, запретили косметику и отобрали любимые джинсы. Сунешь в рот палец, и стресс легче проходит. Мимоходом она спросила себя: на какую тренировку собрался Никита, секция по вторникам и пятницам, а сегодня воскресенье…

До нее донеслись шаги нескольких пар ног, обутых в берцы, шипение рации, отрывистые переговоры, клацанье затворов.

Полицейские вошли в квартиру. Никита последовал за ними, хотя его и не звали. Но ему не нравилось, что им пренебрегают.

— Здесь где-то труп, — сказал сержант, втягивая ноздрями воздух.

— И газ вроде утекает, — добавил второй полицейский, заглядывая в комнаты. — Конкретно так течет. Тут никого, тут тоже.

— Кухня! — взвизгнул сержант, срываясь с места. Он успел увидеть на кухне фигуру — предположительно, женскую — но было слишком темно, и он шарил по стене в поисках выключателя. "Лилия?", — услыхал он шепот. Затем чиркнула спичка, и всё вокруг заполнил яркий свет…

Когда стих грохот взрыва и отзвенели битые стекла, Катя на восьмом этаже вынула изо рта большой палец, всхлипнула и снова положила палец в рот. Вот только она ничего не слышит. Ну и хорошо, в тишине спокойнее. Иногда она мечтала оглохнуть, чтобы не слушать мужа, вот и сбылось.

Чужие в квартире

Чужие в квартире

Олег Новгородов

Свернув с дороги, Яна втиснула машину в узкую брешь между «Соболем» и брутальным джипом лохматых годов, обклеенным стикерами рок-групп. Почти единственный, но бесспорный плюс маленького городского авто: чуть-чуть свободного места — и вот тебе стоянка. Яна выключила зажигание и осторожно открыла дверь. С другой стороны выбралась Нинка Липская — приблатненная бизнес-леди. Она была тридцатым по счету риэлтером из тех, кого обзвонил Димка; согласилась без энтузиазма и при условии, что клиенты обеспечат транспорт. Причем поданная дисциплинированной Яной минута в минуту малолитражка вызвала нарекания: «Это у вас тачка или мотороллер? А оно доедет? А другой нету, что ли?»

Напористая и хищная риэлтерша наверняка зарабатывала побольше, чем они с Димкой на двоих, и профессионально отличала дорогое и престижное от эконом-класса.

— Тьфу ты, ну и душегубка! — воскликнула Нинка. — Утро, а жарит, как в Африке.

Яна покрутила на запястье браслет часов: циферблат сиял отражением солнечного диска.

— Да, половина десятого только… Не все пробки собрали, и то спасибо.

Они путешествовали с кондиционером на полную, а за бортом воздух прогревался до предела пределов.

— Ладно, пошли, — распорядилась Нина. — По карте нам туда, за площадь и через сквер. Вон указатель: улица генерала Алтаева.

Созерцая наводящий тоску ландшафт, Яна вздохнула: убогое захолустье. Ратуша с гербом еще комси-комса, а прочее, обильно декорированное баннерами «Аренда», доживает свой век. Вдоль улицы притулились бревенчатые избы, щеголяющие антеннами спутникового ТВ, сараюхи, подсобки… На автобусной станции высаживал пассажиров экскурсионный «Икарус», обогнавший их на трассе по встречной. В глубине площади — неизменный краевой музей, стиснутый по бокам могучими зарослями. Под правым, закругленным торцом здания музея сползала в густую тень оврага извилистая тропинка.

Мама рассказывала, что в дни ее молодости Вражий овраг обходили за километр: там скрывался убежавший из лечебницы психопат. Психопата, конечно, придумали взрослые, чтобы с наступлением темноты локализовать отпрысков в зонах фонарного освещения. Хотя, скорее, страшилка возымела обратный эффект: подростки бегали сюда за адреналином…

Они пересекли площадь, миновали сквер и за торговыми рядами увидели бело-серую трехэтажку. Капремонт (если он вообще производился) был давно и неправда: штукатурка клочьями облезала со стен. Из тамбура тянуло запахами еды, плесени и мусора. На провисших веревках сохло постельное белье.

«Боже мой, — почему-то испугалась Яна. — Этого просто быть не может. ЗДЕСЬ я родилась».

____

Квартира принадлежала Яниной семье несколько поколений подряд. Прапрадед обосновался в Дороховске еще до революции; после семнадцатого года он примкнул к белогвардейцам и повоевал против красных, но, почуяв, куда дует ветер, переметнулся в ряды РККА. Дед в Великую Отечественную служил контрразведчиком и отвечал за эвакуацию комсостава на случай, если город захватят фашисты. В сорок седьмом он вышел в отставку и возился с внуками. В девяностые квартира опустела, и право собственности переходило из рук в руки, пока официально не досталось Яне, став для нее источником неясной, но навязчивой тревоги. Казалось, что-то опасное связано и с квартирой, и с самим домом на улице генерала Алтаева. История «двушки» не вместила первые три года Яниной жизни — их вытеснили мрачные образы тети Тани и ее заживо сгоревшего сына Ильи.

Яна охотно уступила бы «родовое гнездо» любому завалящему конкуренту, но — вот мистика! — ни одного желающего. Ее муж Димка, которому новость о жилплощади в дальнем Подмосковье свалилась как снег на голову (и то по неудачному стечению обстоятельств), так и не постиг, отчего у нее душа не лежит к этой квартире. Он предложил распорядиться дармовыми квадратными метрами практично — продать, и раз навсегда избавиться от притязаний ФНС и управляющей компании, заодно слегка обогатившись.

— Лишних денег не бывает, — урезонил он сыплющую невнятными доводами жену. — Или тебе хочется государству налоги отстегивать?

Начались отчаянные поиски агента по недвижимости. Димка и Яна хорошие в своих областях специалисты: соответственно оператор ЧПУ и врач-косметолог, но они представления не имели, как подступиться к продаже жилья. В Дороховске был филиал столичной фирмы, но вместо телефона там срабатывал факс, и так месяц подряд.

«На фига рекламу в интернет давать?», подумала Яна, прошмыгивая за Нинкой в источающий запахи подъезд.

(Липская отшила их, как и многие до нее. Категорически. Дел по горло, недосуг в область мотыляться. А через день позвонила сама, выспросила про метраж, состояние, документы и долги по платежам).

В подъезде Яна оробела; бойкая Нинка и та как-то смешалась. Предстояло еще подняться на третий этаж — мелочь, но здесь и сейчас неприятная. Под лестницей темнела коричневая фанерная дверь со спиленной ручкой. Приди Яна сюда без сопровождающей, она бы остерегалась оставлять эту дверь у себя за спиной. За такими дверями может обитать некто, не видимый коммунальщикам, но с острым нюхом на чужаков. Нина никак не прокомментировала заминку, но отступила, спрятавшись за Яну и предоставив ей возглавлять экспедицию.

Сверху спускалась женщина с маленькой девочкой и грудным ребенком, незамысловато притороченным к шее застиранной тряпицей. Женщина выступила из полумрака, и Яна поразилась ее лицу: бледному, с ввалившимися щеками и глазами, заплывшими в синеву. Сальные волосы небрежно собраны в пучок.

— Янка, — произнесла женщина.

Это был не вопрос, а узнавание.

Яна сосредоточилась, пытаясь воскресить в памяти ее имя, но ничего не воскресло. Ей бы железо проколоть и витаминов курс, мелькнуло у Яны в голове.

— Янка, — настойчиво повторила женщина. — Я — Катя. Мы с тобой играли. Тебе три годика исполнилось, а мне пять. Вы с родителями в Москву уехали. А тетя Таня осталась.

Яна вежливо кивнула. Тетю Таню она помнила плохо. Лучше, чем Катю, но тоже не особо.

— Я тебя в контакте нашла, — сказала женщина. — По фамилии.

— Очень рада встрече, Катюш, — солгала Яна. — Как дела?

Катя прищурилась.

— А у тебя? — шмыгнула она носом после паузы. — Дети есть?

— Не… Нет.

— Что, родить не можешь?

— Могу, наверное. Просто не хочу… — Яна не готовилась давать интервью в этом жутком подъезде.

Пальцы женщины стиснули руку дочери, девочка пискнула.

— Как можно не хотеть рожать? Дети — это же дети. Это наше всё. Но тебе не понять, раз не хочешь.

Она рванулась мимо приезжих, таща за собой неловко семенящую дочь, и выскочила на улицу. Яна застыла, пришибленная этим взрывом неприязни, и Нинка, процедив что-то, уперлась ладонью ей между лопаток.

— Янк, не тупи.

____

На стук никто не открыл, ни звука изнутри. Яна занервничала: накладка за накладкой, да что ж такое. И со старушкой все ли в порядке? Если нет, квартиру придется взламывать. Липская скептически разглядывала «объект».

— Почем же мне эти руины выставить? — риторически спросила она. — Миллион, как ты хочешь, не получится. Уж дыра дырой. Небось, центнер трухлявой фурнитуры в нагрузку и драный линолеум…

— Задорого не возьмут, — поддакнула Яна, на заре карьеры ублажавшая капризных дамочек в спа-салоне.

— Дешево, совсем дешево. Говоришь, раньше здесь не бывала?

— Не-а… А совсем дешево — это сколько?

— Триста тысяч. Ну четыреста в апогее. Дом под снос, соседи — маргиналы, метро — в Москве, Москва за сотню верст… Где твоя ключница, ласты склеила?

Яна скривилась — под каблуком хрустнул осколок потолочной лампы.

— Надеюсь, что нет. Отошла куда-нибудь, мало ли. В поликлинику…

— Или барахло с твоей хаты толкает по-быстрому.

— Нин, ну зачем ты утрируешь? Старушка интеллигентная такая.

— Ой, не буровь мне про божьих одуванчиков! Я от них натерпелась, ветераны, бляха-муха, сама бы всех закапывала. Хер ли эта интеллигентка свинтила? Или ты не предупреждала, что приедешь?

— Да предупреждала я! Ей эти ключи в тягость, скорее бы с рук сбыть.

— А?

— Нет, ничего, — осеклась Яна. Если бы не старушка, квартире еще долго прозябать бесхозной. Но, застигнутая врасплох, Яна так дотошно выясняла, кто такая Зоя Ивановна, где она взяла ее телефон и почему именно ей тетя Таня оставила ключи, а Димка сидел тут же на диване и слышал разговор от корки до корки… короче, тайное стало явным.

— Ничего так ничего, — буркнула Нинка.

— Может, участкового вызвать? — неуверенно предложила Яна.

— На основании? — Нинка окинула ее тяжелым взглядом и забычковала окурок в распредщиток. — Янк, не упало мне тут торчать, прошвырнусь до кафетерия, заодно батарейки для фотика гляну. А ты на атасе. Жопой чую, застрянем до ишачьей пасхи.

Караулить в одиночестве посреди обшарпанного коридора Яне не понравилось. Она рыпнулась позвонить Димке, но схлопнула «раскладушку»: на ее голос откроется фанерная дверь на первом этаже, и по лестнице взойдет… кто-то… Переставляющая по щербатым ступенькам закоченелые, морозно скрипящие ноги нежить вообразилась ей так отчетливо, что Яна подобрала юбку и кинулась вон из подъезда.

Отдышавшись под козырьком, она вспомнила, что у Димки на производстве аврал, и звонить ему нельзя. Вот засада! Яна прикурила ментоловую сигаретку.

В палисаднике Катя выгуливала своё потомство, вернее, оккупировав скамейку, кормила из бутылочки грудника, а дочка неприкаянно бродила вокруг песочницы. Заметив Яну, она потопала к ней по газону.

— Привет, — сказала Яна, присев на корточки. — Тебя как зовут?

— Маша, — пролепетала девочка. Ей было и страшно, и любопытно в одном флаконе. — У тебя есть шоколадка?

— Шоколадки у меня нет, но есть карамелька. — Яна расстегнула сумочку.

Катя перемахнула газон тигриными прыжками и отвесила дочери подзатыльник. Маша расплакалась навзрыд.

— Кать, ты чего? — оторопела Яна.

— Не, ну а че, — зло огрызнулась Катя. — Не смей моего ребенка всякой дрянью кормить. Своих заведи и трави, сколько влезет. Приперлась тут, добровольно стерилизованная… Чтоб близко к моим детям не подходила!

Яна тут же нарушила декрет о неприкосновенности: брошенный на произвол судьбы младенец едва не соскользнул со скамейки: там было, обо что расквасить голову. В последний момент Яна удержала истошно вопящего человечка на краю бездны.

— Какая ты сказочная! — прогнусавила Катя, выхватывая грудника. — Спасибо тебе, дорогая! А где ты была, когда тётка твоя по дуркам да по ментовкам зависала?

— В первом классе училась, — на всякий случай Яна отошла подальше: мало ли что.

— Видно по тебе, что училась! Детей не делать ты училась!

— Кать, ты бы Машеньке панамку надела, напечет же ей…

— Нет у меня на панамки денег, так погуляет!

Еще с колледжа Яна шла по жизни с принципом, что дружелюбие — залог мира и согласия. Главное — ни на кого ни за что не обижаться.

— Давай я вам на рынке панамку куплю? — мурлыкнула она разбушевавшейся Кате.

— Да сдохни со своими подарками! — черта с два, за МКАДом принципы не работали. — Что ж родаки твои тётку чумную без присмотра кинули? И еще что скажу, Барби: когда померла тётка, никто ее хоронить не хотел, так бы и сгнила, сучка… Чего ты вообще нарисовалась? Досвидос!

Яна сделала соответствующие выводы и ретировалась, заняв позицию на уважительном расстоянии от подъезда, чтобы не пересечься с Катей, когда та пойдет домой. Терзаясь от предчувствий, неопределенности и нарастающей жары, она распутывала шнур наушников — хоть музыкой отвлечься. Да уж. Ну, здравствуй, Дороховск…

____

Обычно полоумные мамашки на раз вычисляли в Яне презренную чайлдфри, а, вычислив, принимались давить на психику. Липская всю дорогу трещала о своем «восхитительном» в грандиозных кавычках сыне, с которым в школе не уживается даже отпетая шпана. «…Никитка бабки тырит?! Да это же МОЙ сын!!! Я его в языковую английскую пристроила, а там географ нажаловался: ваш Никита, бла-бла-бла, по карманам мелочь ворует. А я ему: мой сын не вор, ты, мудила, кровью умоешься, что дерьмом его полил. Отстегнула сотню евро мукле из восьмого класса, она его на потрахаться развела, а пацаны мобилой снимали. Хрен отмазался, козел: по этапу и в парашу рылом».

— Прелесть какая, — не удержалась Яна.

— А чего прелесть-то? — рыкнула на нее риэлтерша. — Что ребенка вором обозвали — прелесть? Я за Никитку всех порву. Одна его воспитываю, папулька-то спился…

«Я б тоже спилась».

Но бурную реакцию Катерины спровоцировала не детская тематика. И не фотки из Турции, которых у Яны в контакте великое множество: с пляжа, из отеля, с палубы яхты. Вопреки очевидному, Катя не оголтелая истеричка. Там, на лестнице, ее ЧТО-ТО зацепило, но она предпочла оставить это невысказанным и для правдоподобия разрядила в Яну свой негатив под конкретным предлогом. Но у нее слабовато с актерским мастерством, она переигрывала и дважды проговорилась.

Даже сейчас, спустя двадцать с лишним лет, семью Мартера здесь не любили.

Из-за тети Тани.

Что же с ней не так?

Родители не обсуждали тетю и не распространялись о ее злоключениях, а Яна была слишком мала, чтобы анализировать детали. Ее увезли из Дороховска в трехлетнем возрасте, и память запечатлела тетю Таню безмолвным и мутным пятном, а ее сына — фотографическим черно-белым.

Сын Татьяны, двоюродный Янин брат, погиб при пожаре, спасая людей из горящего здания. Его посмертно наградили медалью, но тете Тане от этого, разумеется, легче не стало. Она изменилась навсегда, бесповоротно и в плохую сторону. Саша Мартера прилично заработал на севере, и тетя, добавив недостающую сумму, буквально вытурила сестру с мужем в Москву. Откуда она взяла деньги — отдельный секрет. Дальнейшее их общение свелось к нечастым телефонным разговорам; лишь однажды мама ее навестила и вернулась сама не своя. После этого Татьяна запретила им появляться в Дороховске. Она умерла в девяносто втором году, и почему-то родителям сообщили об этом через месяц после похорон. Родители отправились в Дороховск на кладбище… на просроченных поминках они шепотом (но Яна, прикинувшись спящей, кое-что разобрала) рассказывали, что застали могилу разрытой до крышки гроба, а поверху кто-то навалил арматуры, железного лома и булыжников.

Чем тетя Таня заслужила такую ненависть, граничащую с мракобесием?

Похоже, ей и при жизни прохода не давали. И мама стала невольной свидетельницей травли — после той поездки у нее был затяжной шок. Потому Татьяна и перестала принимать в гостях Наталью и Александра: чтобы не попали под раздачу.

«Но где хоть какая-нибудь логика?» — думала Яна, немилосердно потея на раскаленном асфальте под лучами солнца. Своей благородной фамилией она была обязана отцовским предкам, несгибаемым бойцам третьего Коминтерна, но умение переносить жару ей генетически не передалось.

Илья пожертвовал собой ради того, чтобы другие могли жить. За это аборигенам надлежало молиться на Татьяну, как на святую, и скинуться ей на мраморного архангела, но они превратили короткий остаток ее жизни в кошмар, а напоследок осквернили могилу.

— …девушка, кого пасёте? — в затылок Яне дохнули перегаром. Она вынула из ушей «точки», морально готовя жестокий отпор.

Интерес к ней проявил анемичный взъерошенный парень лет тридцати, в клетчатой рубахе навыпуск с закатанными рукавами. Полдень еще не настал, а этот организм уже готовый. Взгляд плывущий, зрачки во всю роговицу. На конкурсе бледных легко обставит Катерину по призовым баллам.

— Я Зою Ивановну жду, — сказала Яна. — Не в курсе, где она?

— А, баб Зоя. — Парень икнул. — А она в монастыре.

— Насовсем? — вырвалось у Яны.

— Не, на кой ей совсем-то… За святой водой. Ща, нацедят ей бидон, и пришкандыбает. Поливать тут будет, от нечисти… ну от меня то есть. Чтобы я кирять бросил. А я тебя че-то это… видел где, да?

Яна покосилась на Катерину и решила, что инкогнито накрылось.

— Я здесь раньше жила. Меня Яна Мартера зовут.

— Аааа… — протянул анемичный. — А я Колян, тоже тут жил… ик! …живу. Я батю твоего помню, и мамку тоже. Это я баб Зое твой сотовый нагуглил. — Он развязно подмигнул, но следующую реплику Яна угадала неправильно: — На бутылку есть?

— Нету у меня на бутылку, — Яне совершенно не хотелось у него на глазах копошиться в кошельке. — Уж извини. Не захватила.

— Не боись, грабить тут не принято, — сосканировал ее мысли Колян. — А на сиську пива наберешь? А, ладно, тебе не в кассу. На мои будешь?

— Я за рулем, — грустно ответила Яна.

— На тебя че, Катька-размноженка залупилась? Она у нас того… с пионерским приветом. Х…ня-война, с ней вот как надо, — Колян, резко выбросив перед собой руку, продемонстрировал Кате «Fuck off». Та презрительно цыкнула.

Коля Маркин, сообразила Яна. Который в первом классе разбирал и собирал дома телевизор и еще сопляком допился до алкогольной комы. Между прочим, именно Татьяна про него говорила, и еще какие-то родительские одноклассники. Юный гений, призер всех олимпиад по химии и математике. Чинил любую сломанную технику, которую не брались чинить в ателье. Но это лишь одна сторона многогранной натуры самородка. Как все гении, Коля не дружил с головой и отличался от сверстников патологической жестокостью. Его ловили за живодерством — ставил «опыты» на собаках. За что и поплатился: хозяин замученной им немецкой овчарки проломил Коле череп штакетиной, на год отправив его в больницу.

(Неужели у Маркина после реанимации зрение рентгеновское?)

— Да сплошная вендетта! — пожаловалась Яна. — На почве тети Тани.

— Нуу… — промямлил Колян. — Тетка… накосячила че-то, когда сын погорел. И хоронили ее стрёмно…

— Блин, как это — стрёмно?

— Вечером хоронили. В самый вечер свезли «пазиком» на Свято-Алексинское. Почему так? — Колян вытянул из нагрудного кармана смятую папиросу и закурил. — Баб Зоя с баб Клавой попа ждали, чтобы отпел по месту жительства. Но он не приехал. Еще на кладбище работяги заднюю включили, по типу, западло им гроб тащить. Бабки подсуетились, премировали их с пенсии, и поляну во дворе тут накрыли. А дней через сколько-то — вот это я как щас помню — дождина струячил проливной, и в подъезде было грязи натоптано, жирной грязи, с червями. И воняло могилищей. Тут такой кипеш был! А Катькина маман в палисаднике «покойся с миром» нашла.

— Чего-чего нашла?!

— Пришлепку такую на голову, мертвякам лепят, чтоб мозги не выпали.

Яна попятилась.

— Базарили, что Татьяну сын с участка выгнал, вот она и вернулась… Не, ну ты не боись. Это всё лажа и наукой от… ик! …отрицается. С кладбища домой не возвращаются. Знаешь, где пожар-то был? Во-он, за домом. Там спортплощадка и школа, халупа дореволюционная. Купчихины ап… ик! …партаменты. Илюха баскетбольную секцию вел. Когда загорелось, его баскетболисты в раздевалке тусили. Замок у двери переклинило, Илюха его топором раскурочил. Кто-то сам выбежал, а кого-то он вытаскивал. И последнего не вытащил — задохся. От обоих головешки остались, друг в друга запрессованные.

— Ну и? — уныло спросила Яна.

— Ну и отгрохали новую школу, на окраине. А из сгоревшей кой-чего к нам в подвал отволокли, мелочевку всякую, инвентарь. Топорик Илюхин где-то там прислоненный.

Колян замолчал, борясь со спазмами в желудке. Под его хаотично торчащими волосами проступал на темени кольцевой шрам.

Соловьиной трелью залился мобильный.

— Да, Нин. Что? Прерываешься. Повтори.

— Ключница пришла?

— Нет, динамит по-черному.

— Ну и зашибец. У меня тут сделочка наклюнулась, так что обождешь.

Колян обронил что-то наподобие «Ну не болей» и, выписав синусоиду, избавил ее от своего общества. Яна убрала мобильник в сумку.

***

— Нормально, — сказала Яна. — У нее наклюнулась сделочка. А я — обождешь. Деловая колбаса.

Бормоча нелестные эпитеты в адрес ушлой риэлтерши, Яна покинула улицу генерала Алтаева и побрела к площади, по которой сумбурно перемещались экскурсанты из автобуса. План перехватить Зою Ивановну у подъезда потерпел неудачу: париться там безвылазно — это напороться либо на тепловой удар, либо еще на кого-нибудь из местных, в сравнении с которыми Катька-размноженка и Коля-живодер покажутся кудрявыми овечками.

Она проверила машину, погоняла немного кондей. Хозяин брутального джипа, развалившись на сидении, слушал «Сектор Газа» и курил трубку. Ароматные клубы табака приятно щекотали ноздри. Яна погрызла ноготь, генерируя теоретические выкладки.

Не за полчаса же Липская себе сделку наколдовала. Она изначально не собиралась оказывать им услуги: от Москвы пилить не перепилить, агентское вознаграждение смешное. Но звезды выстроились так, что в том же пункте ей обломилась работка посолидней, и лахудра подпрягла клиентку волонтершей. Сука, прости Господи, даже если Господи не простит, всё равно сука. А Зоя Ивановна отбыли за святой водицей, ну и она на законных основаниях слиняла улаживать свои делишки.

Экскурсия веселой толпой зашагала к ресторану, напоминая пионерский отряд. Шествие возглавляла пожилая, но бодрая и жизнерадостная женщина-гид. Она размахивала руками и хорошо поставленным голосом вещала что-то интригующее.

Минералки, что ли, купить?…

Через дорогу ей бросилась в глаза вывеска «Продукты» и там же, во флигеле — «Агентство недвижимости». На тротуаре громоздился штендер с контактами агентства. Надо заглянуть, пользуясь случаем, как умные женщины делают. Если подфартит, она и без Липской обойдется. Ну а че, ну а вдруг?…

Выскочивший из-за «слепого» поворота таксист засигналил нерасторопной пешеходке, но при температуре тридцать градусов метаться вдоль лежачего полицейского Яна не собиралась. Едва она ступила на поребрик, ядовито-оранжевая «классика» стартанула с визгом шин, изрыгнув из выхлопной трубы шлейф черного дыма. Мистер Злой Дебил как он есть.

Сглатывая слюну при виде гуляющих парочек с откупоренными бутылками пива, Яна подергала на себя дверь агентства и помурыжила домофон. Ни ответа, ни привета. Как будто все вымерли. Она нырнула в магазин и взяла бутылку газировки.

— Извините, а недвижимость работает? — спросила она продавщицу. Та озадаченно поморгала.

— Айгуль! Айгуля-а-а! — окликнула она напарницу из кондитерского отдела. Напарница что-то прокурлыкала в ответ. — Не, не работают. Их прокуратура закрыла.

Ну и правильно, что закрыла, злорадно подумала Яна. Небось там такие же Липские сидели. Она поплелась по тротуару к музею. Туда ей было абсолютно не надо, зато под горку. (Или надо?) В кеды набилась сухая пыль. Яна залпом выпила газировку и платком промокнула лицо. Да что же такое с этой Катей? Узнала, обрадовалась, назвала по имени, прям идиллия. И тут же невзлюбила. Почему?

Не то чтобы Яну все и всегда любили. Ее шпыняли и за красоту (ну за ухоженность, если совсем честно), и за относительную успешность, и за нежелание иметь детей. Но нелюбовь вызревает в некоторый инкубационный период, а Катя уложилась за секунды, сымпровизировала оскорбительный тон и удрала.

Вяло обмахиваясь платком, Яна размышляла, с чего у Катерины так скоропостижно протек чердак.

Разве что…

Яна скомкала платок, затолкала его в сумочку и помотала головой: внезапно ей стало не по себе.

…Катя распознала второго человека из прошлого? Но не сразу, поскольку ВТОРОЙ стоял позади. Липская. Почему-то Катя связала ее с тетей Таней, в эту же компанию зачислила Яну и назначила их своими врагами.

То есть, Нина Липская сама отсюда же родом. И репутация у нее (или у ее родителей, дядей, тетей) не лучше, чем у одиозной Татьяны.

____

Краевой музей в приземистом облупленном особняке по-братски делил помещение с библиотекой. Режимы работы выведены по трафарету цветной гуашью на ватмане: музей — 9:00 — 18:00, библиотека — 10:00 — 19:30, с понедельника по пятницу. Топчась на крыльце, Яна взвесила «за» и «против». Ее затея — авантюра не самой чистой воды, но торопиться-то некуда. Пусть Зоя Ивановна отдохнет. Липская сама о себе позаботится — в Москве не пропала, на исторической родине (если здесь и впрямь ее родина) не пропадет и подавно. Яна вовсе не была уверена, что отыщет нужное: цензура «совка» сенсаций не поощряла. Но во второй половине восьмидесятых набирали обороты перестройка и разнузданная гласность. Так что не всё безнадежно.

Изнывающая библиотекарша — толстая и непривлекательная девица в бифокальных очках — флегматично листала «дамский» детектив. Яна деликатно покхекала в кулак.

— Ага, — сказала библиотекарша.

— Здравствуйте, девушка. Я бы хотела… У меня нет абонемента, я здесь вообще проездом, но я бы хотела посмотреть подшивки местной газеты. Если можно.

— «Дороховский путеец». Ежемесячник.

— Ну да.

— А как я вам выдам без абонемента? — у нее был взгляд как у сома на рыбном прилавке.

В порыве вдохновения Яна козырнула сторублевой купюрой и положила ее на конторку.

— Это не взятка, это на мороженое. Я вот тут сяду за столиком, буду очень аккуратной и ничего не украду. Но вы, конечно, можете мне отказать.

— Да ладно, хоть пять минут убью, — пропыхтела библиотекарша, отрывая от затрапезного стула внушительную задницу. — Годы какие?

— С восемьдесят пятого по девяносто второй.

— Сейчас притащу из архива.

Через пять минут ровно она плюхнула на стол пачку газет, отдернула занавеску, и, держась за поясницу, уселась обратно на стул.

— Развлекайтесь, — напутствовала она посетительницу, засовывая сто рублей в ящик с формулярами.

Подобием усилия воли Яна абстрагировалась от духоты и приступила к чтению.

Зимние и весенние месяцы 85-го в Дороховске были небогаты событиями. Редакция фальшиво восторгалась горбачевскими реформами, пинала в рамках дозволенного бюрократов, приводила скучную статистику производства, шаблонно поздравляла с юбилеями ветеранов войны и труда. То же — в июле.

Но июльских номеров оказалось два — вместе с экстренным. На первой полосе — фото молодого человека. «ПОЖАР В ШКОЛЕ. ПОГИБЛИ УЧАЩИЙСЯ И ПРЕПОДАВАТЕЛЬ.

В среду, 17 июля по неустановленным причинам загорелась школа (ул. генерала Алтаева, 5Б). Спасая из огня детей, погиб учитель физкультуры — студент Московского областного педагогического института Илья Пономарь. Ему удалось эвакуировать четверых учеников шестого класса. К сожалению, судьба пятого мальчика ужасна: преподаватель задохнулся в дыму, а затем обрушились перекрытия. Здание восстановлению не подлежит. Рассматривается проект строительства новой школы до конца каникул.

Помимо И.Пономаря, в школе находились двое учителей, не предпринявших для спасения детей никаких усилий. Они утверждают, что «расшалившиеся» воспитанники баскетбольной секции, тренером которой был Илья, заперли дверь канцелярии — объяснение шито белыми нитками и не оправдывает преступного равнодушия людей, призванных обеспечивать детскую безопасность. Горе-учителя понесут заслуженное и суровое наказание.

Председатель исполкома и первый секретарь горкома партии г. Дороховска выражают соболезнования родным и близким погибших Егора Котова и Ильи Пономаря. Похороны Егора состоятся в субботу, гражданская панихида и похороны Ильи Пономаря — в воскресенье».

Упорство главреда «Путейца» в освоении нивы бульварной журналистики достойно восхищения, да и промывка мозгов на уровне. Фактов по нулям, одна патетика. Как и всегда, когда по справедливости надо вешать на столбах больших боссов, аудиторию настраивают против «стрелочников».

Почему школа-то загорелась?

В номере за август «Путеец» поместил лаконичную заметку о том, что против учителей, не оказавших помощи детям, возбуждено уголовное дело. Работать в сфере образования им не придется, и, скорее всего, обоих ждет тюремное заключение. По инициативе горкома партии собраны подписи под коллективным заявлением в прокуратуру с требованием назначить педагогам-вредителям максимальные сроки лишения свободы.

О как. Было «горе-учителя», стало «педагоги-вредители».

Яна вытряхнула из сумки упаковку салфеток и вытерла влажные ладони. Общественное мнение — плотоядный зверь, и «Путеец» его подкормил, применив такое количество клише, что новостные онлайн-ленты курят бамбук. И едва ли по личной инициативе главного редактора.

В сентябре газета доложила о результатах расследования пожара. Возгорание возникло из-за замыкания в проводке. Привлечен к следствию завхоз. Так же, найдены осколки бутылки из-под спиртного — очевидно, в учительской распивали алкоголь.

Новая школа откроется для учеников через неделю, уже сейчас дети получают учебники и готовятся к полноценному учебному году.

Не то, с досадой подумала Яна. «Путеец» неукоснительно держался политики неразглашения, и степень участия Татьяны в городской драме никак не определишь — нет исходных данных. Она была матерью Ильи Пономаря, героя. Но это священный ореол, а не статус отверженной.

Октябрь выдался благостным.

В ноябре город вновь обрел преддверие ада.

«ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ. ПОГИБЛИ ДЕТИ.

В ночь со среды на четверг в печально известном Вражьем овраге разыгралась трагедия. ЗВЕРСКИ УБИТЫ семиклассники Алексей Блохин, Руслан Слипченко, Ильдар Хайдяров; еще один подросток (Артем Климов), истекая кровью, добежал до отделения милиции и сообщил о преступлении. Мальчик скончался в машине «скорой помощи» от остановки сердца.

Выродка, искромсавшего ножом детей, по горячим следам задержали сотрудники милиции. Им оказался пациент районной психиатрической клиники, ранее судимый Виталий Будейко. Он совершил побег из клиники, воспользовавшись попустительством медицинского персонала. В частности, санитар не сделал пациенту положенную инъекцию успокоительного препарата и не закрепил узлы смирительной рубашки.

По горькой иронии судьбы, четверо ребят выжили при пожаре школьного здания. Председатель исполкома г. Дороховска, первый секретарь городского комитета партии и редакция нашей газеты выражают искренние соболезнования родителям Алексея, Руслана, Ильдара и Артема. К нам присоединяются все жители города. Подонок, поднявший руку на самое святое — на детей — не уйдет от ответа.

Семьям будет оказана материальная поддержка».

Илья спас мальчишек от страшной смерти в пылающем здании, но год еще не кончился, а школьники погибли, и смерть их, возможно, была страшнее, чем могла быть там, в школе. Безрассудно доказывая друг другу свою храбрость, они спустились на дно оврага, где никто не мог их видеть, а ледяной ноябрьский ветер заглушил предсмертные хрипы. Они сказали родителям, что переночуют у друзей, собрались у ведущей в овраг тропинки и бодро, перекидываясь шутками, зашагали вниз. Но вот темнота вокруг сгустилась, возомнивший себя носферату маньяк занес в кромешной мгле нож, и кто-то первым скорчился на земле…

Декабрь. Ни слова об убийстве школьников во Вражьем овраге, ни слова о пожаре. Городская рутина вернулась в накатанную колею, статьи пестрели лозунгами и памфлетами. Январь восемьдесят шестого. Февраль. Март. Яна пробегала взглядом заголовки и перекладывала газеты на край стола. В марте на область обрушились снегопады, затруднено движение на шоссе. По прогнозу сильные заморозки…

«ЗАДЕРЖАНА ЗА ПОПЫТКУ ВЗЛОМА.

Отрядом народной дружины задержана Татьяна Пономарь, осуществившая попытку проникновения в частный жилой дом на улице Советская. При этом она угрожала хозяевам расправой. Дружинники установили личность злоумышленницы и доставили ее в отделение. Поскольку владельцы дома воздержались от подачи заявления, на следующий день Татьяну Пономарь отпустили под подписку о невыезде. Ей предстоит психиатрическая экспертиза.

Напоминаем, что сын Татьяны Пономарь Илья ценой жизни спас четверых детей при пожаре школьного здания, и последствия перенесенной женщиной душевной травмы сказываются, увы, до сих пор. Как все мы знаем, это уже не первое покушение Татьяны Пономарь на противоправные действия».

«Что они такого знали, чего я не знаю?»

Яна заново прошерстила отложенные номера, но в них не было ни единого намека на асоциальное поведение тети. Что-то не попало в газету, но стало широко известно в пределах города.

Май восемьдесят шестого.

Сотрудниками ОБХСС арестован председатель исполкома В.С.Воронников. При обыске изъята крупная сумма денег, в т. ч. в иностранной валюте. Полная картина преступления пока не ясна, но, по некоторым сведениям, Воронникову инкриминируется хищение социалистической собственности и злоупотребление служебным положением.

С июля восемьдесят шестого года и до года девяносто второго «Путеец» не содержал ничего примечательного, а в августе, сентябре и октябре девяносто второго он не издавался вовсе. Арестованный Воронников сгинул в никуда. Разочарованная, Яна примостила декабрь 92-го в общую кипу и обнаружила под ним еще один выпуск.

1985, июль, экстренный номер два.

«МАТЬ ПОГИБШЕГО ТРЕНЕРА госпитализирована с диагнозом «временный паралич функционального типа».

И:

«ХУЛИГАНСКАЯ ВЫХОДКА НА ГРАЖДАНСКОЙ ПАНИХИДЕ».

Ниже зияла прямоугольная дыра. Кто-то вырезал статью и унес ее с собой.

____

Она вышла из библиотеки в половине третьего. Сверилась с часами: Зое Ивановне, со святой водой или без нее, неплохо бы уже быть дома. Но теперь пусть ждет Зоя Ивановна: Яна наметила другой маршрут. Тщательно изучила схему у фонтана в центре площади: километра полтора езды, а то и километра не наберется. Мероприятие займет от силы час.

На площади было немноголюдно, да и весь город как-то затих. Лишь воздух вибрировал, как от высокого напряжения, и блеклые домишки перешептывались сквозь щели заборов: «Это затишье перед грозой». Гроза разразится, когда обложенный со всех сторон психопат ринется из своей берлоги, расчищая путь ударами топора…

Почему топора? У того, во Вражьем овраге, был нож…

Яна беспокойно оглянулась на овраг, словно ожидая увидеть крадущийся призрак беглого психопата, и заторопилась к стоянке. Она села в машину, подстраховалась навигатором и поехала к Свято-Алексинскому кладбищу.

Она не могла отделаться от иррационального ощущения, будто едет на свидание в больницу. В хоспис. Или в тюрьму.

____

Около кладбищенских ворот опрятные бабульки торговали чахлыми цветами. Бородатый мужик в камуфляжных штанах и берцах поливал из шланга клумбы. По площадке с ленивой наглецой прогуливались куры, поклевывая рассыпанное кем-то пшено. Яна купила две желтые и две красные розы, чтобы хоть как-то оправдать свой приход.

В бытовке дирекции пахло старыми картонными папками, и было так накурено, что на Яну напал кашель, и она долго не могла справиться с приступом. Наконец спазм отпустил, она представилась и спросила, как пройти к могиле Татьяны Пономарь. Хмурый прораб за письменным столом брезгливо сморщился, но всё же кликнул через окно бородача. Тот выключил воду, свернул шланг, подобрал с газона куртку и набросил на плечи.

— Сторож наш, — сквозь зубы пояснил прораб. — К Пономарям проводи, Николаич.

Сторож быстро шел между могилами, ни разу не обернувшись удостовериться, что ведомая не потерялась. «Ему туда не хочется», поняла Яна. Ей и самой не слишком хотелось, но в этом было что-то важное, и даром, что ли, она жгла бензин, петляя по проселкам и рискуя растерять подвеску. Увенчанная крестом медная луковица церковного купола скрылась за кронами деревьев: они всё дальше уходили к западной окраине. «Каково ей было идти назад?» — подумала Яна.

Кому — ей? Тете Тане? Тетя вернулась с кладбища домой? Как из больницы? Бред.

Бородач остановился подле кучи сухих листьев и проворчал:

— Вот ихний участок. — Жевнул губами. Яне показалось, что он сейчас плюнет. — Обратно дорогу найдете?

Яна расшифровала выражение его лица: «нет» не принимается. Кадык сторожа судорожно дергался. Мужчина едва справлялся с панической атакой.

— Ага, — сказала Яна. — Найду.

Провожатый устремился прочь. Пятнистую ткань камуфляжа впитала изумрудная зелень крохотной рощицы.

Оставшись одна, Яна сделала неприятное открытие. Ее угораздило встать на могилу двоюродного брата. В паре метров от мысков ее кед были утрамбованы в землю куски плиты-надгробья. «Илья Пономарь, 19.X.1966-17.VII.1985». Кто-то выкорчевал плиту, раздробил на части, должно быть, ломом и втоптал обломки в могильный холмик. Шипы роз впились Яне в ладонь, и она выронила цветы.

«Господи, вот принесла меня нелегкая».

Она почувствовала себя незваной и нежеланной гостьей. И еще кое-что, отчего заорала во всё горло и крутанулась, подвернув ногу. Илья стоял позади нее.

— Мамочка, — всхлипнула Яна, барахтаясь в груде листвы, смягчившей падение.

Конечно, никого рядом не было. Это порыв ветра. Кто-то предупредил ее без слов, одним выдохом: «Убирайся подобру-поздорову, не то будет худо».

— Да уберусь я, уберусь…

Где-то здесь похоронена и Татьяна. Нет, не похоронена — ее закопали и сверху навалили баррикаду из камней. Боженька, да вот оно. От чьих-то «щедрот» Татьяне выделили клок земли за поваленной оградой, не на кладбище, а вне его, на откосе. Грунт там неровно просел, словно от непомерной тяжести, и был изборожден рытвинами.

Ветер задул сильнее, зашелестел яростно ветками, растрепал ей волосы, испортив укладку за три тысячи рублей.

Вздыбилась трава.

Яна споткнулась о подвернувшуюся корягу и чуть снова не прилегла ничком.

Внушаемые люди уязвимы. Обыкновенно они избегают ситуаций, когда фантазия выходит из-под контроля. Но Яна влипла в ситуацию, как муха в патоку, и ее воображение достигло максимального КПД.

Усопшая Татьяна обращалась к ней.

Не по-доброму обращалась. Бешеная она, Татьяна. С каждым словом стервенеет. Вали отсюда, племяшка. Неровен час, приберу к себе. Бездетница сраная! Ты у мамки в пузе кантовалась, когда мой Илья заживо горел как герой. Я из окна видела, как он факелом вспыхнул, и как на него стропила повалились. Если б руки-ноги не отнялись, я бы зубами его оттуда тащила. А мне и пальцем не шевельнуть было!

Ситуация развивалась стихийно. Актуальная реальность подверглась опротестованию, не выдержала критики, и ее вот-вот заместит реальность иной формации, в которой воскрешение мертвых не запрещается, а подразумевается.

Яна побежала. Она неслась, словно Татьяна по всем канонам хоррора восстала из гроба и настигала племянницу, протягивая к ней руки с растопыренными пальцами. С точки зрения формальной логики это было бы даже приемлемо — откуда еще восставать мертвым, как не из гробов? Но случилось другое.

Тётка вышла на связь.

И самое скверное, что говорила она откуда-то издалека. А слова прерывались помехами, как бывает, если что-то экранирует сигнал.

____

Значительно позже, в Москве, в уютной постели, под баюкающее стрекотание вентилятора, Яна кляла себя за непроходимую тупость. Димкина сестра уколола ей диазепам, напоила соком и велела спать. Но мозг противился погружению в сон. Пока бодрствуешь, можно позвать с кухни Димку, а заснешь — хоть обзовись, никто к тебе не придет.

Зря она обольщалась насчет своей буйной фантазии.

Поставив машину в тот же самый, никем не занятый зазор, она выклянчила в аптеке рюмку валокордина, выкурила сигаретку и успокоила себя тем, что от жары ей ПОМЕРЕЩИЛОСЬ. Нефиг было лезть на кладбище — на кладбище всегда что-нибудь мерещится. День и без того гадостный, если сейчас подорваться домой, то в сумме вся поездка насмарку.

Пожалуй, она бы посовещалась с инстинктом самосохранения и развернула бампер к столице. Но ей позвонила Нинка.

— Янк, старушка подтянулась?

— Пока нет. Я что-то волнуюсь уже.

— Ну так дыши ровнее, стометровку бегала, что ли? Я еще занята, так что время терпит. Если надоело тебе, езжай без меня. Всё нормально, я электричкой поеду. Меня подкинут до вокзала. И давай без обид, я ж вовсе ни при чем, что старушенция в бега подалась.

Яна запнулась. По какому это поводу Нина вдруг такая покладистая и позитивная? Совершенно не ее амплуа…

— А ты точно подойдешь?

— Да точно, точно, куда ж я денусь.

— Хорошо, я подожду часок.

Яна ткнула пальцем в прикуриватель, недоумевая, что за муха укусила Липскую. Гонорар она, что ли, срубила? Ну да, не иначе.

И тогда было еще не поздно плюнуть на всё, дать по газам и смыться к мужу под мягкий бок.

Собственно, Яна всё это уже предвкушала. Однако сделала наоборот.

***

Как и предрекал Коля Маркин, Яна застала Зою Ивановну окропляющей святой водой холл третьего этажа. В одной руке она держала чашку, в другой — маленькую икону.

— Вы уж меня простите, запамятовала про ключи-то, — извинялась старушка. — Склероз, будь неладен.

— Да вы не расстраивайтесь, Зоя Ивановна. Я хоть город посмотрела.

— Ты проходи, Яночка, чайку с тобой попьем. — Питье чая с Зоей Ивановной в график не вписывалось, но щиколотка разнылась и взывала о милосердии. — Чайник вскипел только что, водичка свежая, родниковая. А ключи вот они, держи.

— Спасибо вам. Я с собой агента по… привезла агента по квартирам.

— Продавать будешь? Да и верно. Нельзя туда Татьяниной родне селиться. Лучше, чтоб чужие…

— Почему, Зоя Ивановна? — Яна из вежливости сделала глоточек подслащенного чаю, но напиток действительно оказался вкусным.

— Давно собиралась ключи отдать, да всё номера твоего найти не могла. Слава Богу, теперь перед Татьяной я чиста. А что селиться не надо… Траурная это квартира, Яна. Есть такие мысли, которые живут, когда мы уже не живем. Хозяев не стало, а мысли их, как тараканы, по углам ползают. А чего Татьяна там передумала, сама с собой… Раньше-то всегда добрая была, весёлая, в филармонии на аккордеоне играла. Да вот сгорел Илья — и подменили Татьяну.

— От горя…

— Нет, не от горя, — тихо сказала старушка. Она сидела выпрямившись, рука ее не дрожала, когда она подносила ко рту чашку. Старая, но не жалкая. — Ее в больницу забрали, выписали хворую на день, на похороны. И, по-моему — грех такое всуе мыслить, но всё же — выписали уже не Татьяну.

Чайная церемония не доставляла Яне удовольствия. Липкая аура древности, пропитавшая старушкину квартиру, подавляла столичную гостью. Древние шкафы, древний-предревний комод, массивная кровать в стиле мещанского быта девятнадцатого века, с кипой высоко взбитых подушек в изголовье. Что-то из этих вещей могло принадлежать раньше Татьяне Пономарь…

Ярко и не по фен-шую с интерьером контрастировали белые тюлевые занавески. На подоконнике — допотопный тонометр, пузырьки с лекарствами.

Сухо тикали напольные часы. Не самый приятный звук.

— Зоя Ивановна, — настороженно спросила Яна. — А что за… что за «хулиганская выходка на панихиде»? Это про тетю Таню?

— Была в библиотеке? — спросила старушка. — Я вырезала, да. Не хочу, чтобы Татьяну помнили такой, не она это, ох, не она.

С Ильей в ДК прощались. Народу много набралось, и родители с детьми, которых он из огня вытащил, и Котовы с сыночком младшим — Егора они накануне схоронили; партийные все приехали. Речи произносили: мол, выполнил долг до конца, настоящий учитель, ну и всё в таком духе. А Татьяна молча сидела, как онемевшая. Потом встала, положила Илье гвоздику на гроб… и заговорила. «Мой Илья не хотел быть героем, — сказала. — Не хотел за ваших детей умирать. Но ему пришлось. Иначе клеймо на всю жизнь. Но он не хотел. Напрасно радуетесь, что мой сын сгорел живым, а ваши при вас остались». Воронников, исполкомовский, крикнул ей: прекрати! А она ему: придет время, ты, председатель, криком своим до смерти подавишься.

На тех ребят четверых показала и говорит: Илье моему не надо было, чтоб вы жили, и мне не надо. А Егора Котова родителям: второго отдадите, куда я Илью своего отдала. И председателю горкома, Манихееву: хорошо, Андрей Власьич, безвинных из учительской топишь. Значит, есть где-то и виноватые, да? И улыбнулась жутко.

Председатели на дыбы взвились, приказали Илью не на аллее хоронить, а на краю кладбища. И пособие Татьяне выплачивать запретили, да из комсомола ее долой.

— Где же она раздобыла денег нам на переезд?

— Когда в овраге зарезали ребят, пошли слухи, что Татьяна — ведьма. Воронников и Манихеев ересь пресекали на корню, а сами втихомолку в церковь повадились грехи отмаливать. Воронников жену с падчерицей вывез куда-то из Дороховска… Шалая девка была падчерица, вечно у нас в саду околачивалась, с парнями, ворон рогаткой шугала. Она же Кольку нашего, малОго, к водке пристрастила. Видала Кольку-то? Уж полпеченки ему вырезали, почку удалили, а всё не уймется.

В восемьдесят шестом на Сретение погиб Миша Котов. С отцом рыбу ловили в полынье, и Мишаня под лед провалился. Отец его за полушубок тянуть стал, да не видел, что мальчишка на железный штырь напоролся. Пока вытянул, от брюшины всего и распустил… Толковали, что неспроста Татьяна в дом к ним ломилась и благим матом орала — дескать, это она Мишку изводила.

— С ней… плохо обращались?

— Не то чтобы плохо. Ведьма там или не ведьма, а милицию-то никто не отменял. Но ее избегали, шарахались от нее. Взрослые детей перебаламутили, мальчишки ей половик сожгли, дверь покорежили… Татьяна тогда в подвале ночевать приноровилась, она от ЖЭКа за бойлером досматривала. Туда к ней и пришел Воронников, сторговаться чтобы. Унижался, упрашивал, а Татьяна в лицо ему хохотала… Я не знаю, могла она управлять своим проклятьем или нет, но Воронников верил, что она на него порчу наложила.

Яна поежилась. Похоже, Зоя Ивановна вовсе не сомневается, что тетка раздавала проклятия направо-налево. Просто не уверена, управляемые или нет. Хотя, в ее-то возрасте и не в такое верить будешь…

— Он собрал отступные, но его взяли с поличным за хищение? — уточнила Яна, садясь поудобнее. Черт, а щиколотка опухла не на шутку.

— На Воронникова жалобы в ЦК поступали — уж очень круто он правил, как царёк. Но он хитрый был, доходы свои в золото вкладывал, дома не держал. А тут пришлось кубышку растрясти, да ОБХСС к нему с ордером нагрянул. Он со стенки ружье охотничье схватил, под горло себе приставил. «Не подходи!» — кричит. А ружье-то дробью заряженное, он курок задел — аж стекла повышибло. Про то в «Путейце» писать не велели — дескать, с поличным взяли. Чтобы народ не шибко радовался. Дом, где он жил, до сих пор заколоченный стоит.

«А кровь? — хотела спросить, но не спросила Яна. — Кровь там замыли?». Сама бы она ни за что такого вопроса не придумала — его будто продиктовал кто-то сторонний. Сквозь помехи. Доездилась на Свято-Алексинское.

— Манихеев к Татьяне позже пришел, в восемьдесят восьмом. А до того водился со знахарками, все деревни глухие прочесал. Но помочь ему никто не брался, даже ведуньи цыганские. В общем, кинулся Татьяне в ноги, денег принес — половина, поди, воронниковские, Манихеев же следствие курировал. Татьяна его вроде отпустила… Только боком ему это вышло, донесли куда положено доброхоты, что секретарь горкома в оккультизме погряз. Его чекисты прижали, а он Татьяной отгородился: вымогала якобы. У вас тоже обыск был, искали денежки, но Татьяна хорошо их припрятала. В доме нашем штаб округа заседал, ниже подвала тоннели глубокие, бункеры. Татьяну дедушка туда водил, она там ориентировалась, а чекисты — нет. Так и ушли ни с чем. Манихееву заслуги прежние зачли, всего пятнадцать лет лагерей дали, а застрелили при побеге. Не знаю, как у Воронниковых сложилось, а вот Андрея Власьевича сын в бандиты затесался, свои же его и убили.

А Татьяна совсем не от мира сего стала. Отощала — кожа да кости, я ей покушать несу — ни в какую. Выходных не брала. Умерла она в подвале, где работала. А за день до этого, рано утром, затемно еще, ко мне постучалась. Возьми, говорит, баб Зой, ключи, отдашь моим, кто жить приедет. И начальнику ЖЭКа написала заявление: я, Татьяна Пономарь, прошу уволить меня с занимаемой должности с такого-то числа такого-то месяца в связи с моей смертью. Начальник сразу за ней дворника послал — а она в подвале мертвая, сама руки на груди сложила, да на полу свечка чадит…

Хоронить ее не в чем было — наряды свои на помойку снесла, а на самой только роба да исподнее. Мы с Клавдией Игнатьевной, золовкой моей, взяли обноски в гардеробе, наметали ей скоренько погребальное платьишко. Чтоб пристойно всё. Не в робе же… Крестик нательный так и не сыскали мы, хотя все углы обшарили. Вот батюшка и не стал отпевать.

***

Яна почти допила чай и даже сжевала любезно предложенную Зоей Ивановной просвирку, когда Липская прислала смс: «На подходе». Старушка закруглила эпилог назиданием: «С людьми ведь живем, деточка, так и надо по-человечески, а как ты, так и с тобой». Надев очки и положив иконку на край стола, она вязала шарф. Яна украдкой подсмотрела: иконка была образом Николая Чудотворца. Она еще раз поблагодарила Зою Ивановну и кое-как выбралась во двор, держась руками за перила. Про тетю Таню она наслушалась впрок, лет на десять вперед, хватит. И так ведь ясно, какие «мультики» будут ей сниться всю следующую неделю.

Ерзая на скамейке, Яна ощупала свою многострадальную щиколотку. Не перелом, конечно, иначе она не пробежала бы без малого километр по Свято-Алексинскому кладбищу, но сто процентов растяжение. Дай Бог до машины доползти, нигде не свалившись. Придется, что ж, делегировать Липской полномочия для ознакомительного осмотра.

Нинка выросла возле скамейки внезапно, словно спецом стараясь напугать. Но Яна слишком устала, чтобы даже вздрогнуть ради приличия, хотя первая ассоциация была с тетей Таней, принесшей туго завязанный платок с останками сына.

— Как на духу — уладила пару личных дел, — безапелляционно заявила Нинка. — Но обязуюсь исправиться. Зато узнала, где у них БТИ. Ключи?…

Она так и лучилась довольством сытой каннибалки.

Яна положила два массивных ключа в протянутую ладонь.

— Ты чего-то не в форме, — посочувствовала ей Липская.

— Ногу ушибла. Лестницу не одолею.

— Э, мать, да тебе перевязку нужно, а то допрыгаешься. Сиди здесь, я долго не провожусь. Мне фоток нащелкать штук десять, да померить кое-что, чтобы в кадастре не переврали. А то кинут как нефиг делать. Не заело бы только замок…

____

Седьмое или восьмое чувство заставило Яну подняться, и, закусив губу, чтобы не охать, доковылять до подъезда и притаиться там, надеясь, что ее маневр не сочтут актом вуаеризма. В Москве она присвоила своим действиям категорию «интуитивные».

Из парадного гулко доносились голоса. Два голоса: один — Коли Маркина, ни с кем не спутаешь, а второй — Нинки.

— …отлезь и сдохни от инсульта, Коля-алкоголя. Всё зверушек тискаешь?

— Че так грубо-то?

— А то и грубо! Отчим умный мужик был, правильно про тебя сказал: второй Будейко, вы б с ним снюхались.

— А почем знаешь, что не снюхались?

(Тишина).

— Да срать мне и на тебя и на Будейко. Бля, ты трепанированный, что ли? Не прикасайся ко мне. Это самое, Маркин. Хочешь на литр синей заработать? Зарабатывай. Мне квартиру пономаревскую позырить надо в темпе, составь компанию — рулетку подержишь, ну и разгребешься там слегонца. Детство золотое вспомним.

Коля дебиловато хихикнул.

— Бутылочку с зажигательной смесью пульнем?

— Ну ты, Маркин, и скот, — прошипела Нинка. — Да знай я, что ты в реале школу спалишь, ноги бы моей на балконе твоем не было! Пиротехник долбанный. И не борзей, а то параши нанюхаешься.

— Дура.

— Двигай булками, крысёныш.

Голоса стихали по мере того, как подельники поднимались наверх. Яна распласталась по стенке, обтирая известь дизайнерской кофточкой. Произошло непоправимое: Нина подставилась и подставила Маркина. Где-то рядом — соглядатай, собирающий информацию…

Яна кинулась от подъезда, позабыв о травмированной лодыжке. Чем больше дистанция, тем ниже вероятность, что она соприкоснется с недопустимым, запретным, подцензурным.

Застонали ржавые петли, коричневая дверь со спиленной ручкой приоткрылась. Треснула по шву одежда — сшитая для того, чтобы лежать, и не предназначенная для ходьбы.

Кто-то ИЗ ПОДВАЛА взошел на лестничный марш.

____

***

Яну выручила Катя, тайком от мужа дымившая в окно сигаретой, и еще один жилец, удобрявший рассаду на своем подоконнике. Они подтвердили, что на момент, когда неизвестный блокировал Нину Липскую и Николая Маркина в принадлежащей ей квартире, Яна сидела на скамейке в примыкающем к подъезду дворе. Иначе она могла угодить в изолятор и огрести обвинение в двойном убийстве. Опер, крепко поддатый и не склонный корчить Шерлока Холмса, придрался к тому, что она сама отдала Липской ключи — фактически, навязала ей вход в ловушку.

Перемазанный кровью пожарный топор валялся на лестничной площадке, а трупы лежали в прихожей тридцать восьмой квартиры. На Маркина и Липскую напали сзади, и сопротивления они не оказали: первые два удара были нанесены с интервалом в доли секунды, после чего их попросту уродовали топором — умерли они мгновенно. Из прихожей тянулась цепочка кровавых отпечатков подошв. Двое милиционеров с автоматами наготове прошли по ней до первого этажа, через подвал, в бомбоубежище из монолитного железобетона: там отказали рации и телефоны потеряли сеть. Под бомбоубежищем разветвлялась сложная система галерей. Очевидно, убийца ускользнул в одну из них и поднялся на поверхность в пригородной лесополосе. Планом коммуникаций Дороховский ОВД не располагал: объект стратегического назначения, и данные на него хранятся в Министерстве обороны.

За час до убийства Нина Липская заключила предварительную договоренность о продаже собственного дома, полученного ей по завещанию. Покупателем выступил владелец сети закусочных, искавший в Дороховске здание для пекарни. Сделке предшествовала краткая беседа по телефону; личная встреча и подписание договора состоялись в местной нотариальной конторе. Опытный риэлтер, Липская максимально упростила процедуру, уступив в цене и взяв на себя все сопутствующие оформлению хлопоты. Покупатель заплатил аванс, но не наличными, а переводом на расчетный счет в банке, поэтому грабеж как мотив преступления отпадал. Безработный и состоявший на учете в наркологическом диспансере Николай Маркин денег не имел вовсе. Молодой следователь выдвинул версию о тренировочной акции спецназа, при которых жертвы выбираются спонтанно, но дежурный сержант посоветовал ему заткнуться.

Муж приехал за Яной на такси: вести машину она не могла — плохо видела в темноте, а в милиции ее задержали до часу ночи. Со стенда на нее угрюмо взирали объявленные в розыск преступники. Недостающие черты облика составители фотороботов заполняли сатанинской чернотой.

Когда выезжали из Дороховска, в ночном небе ослепительно полыхнула молния, заревел гром, и на землю обрушился дождь. Природа отыгрывалась за побитый днем температурный рекорд. Низина, в которой лежала дорога, сразу набрала воды, и на какой-то момент машина поплыла. Чертыхаясь, Димка отрулил к обочине. Слева непроходимой стеной тянулся лес. Вдруг молния ударила в чащу, и Яне послышался далекий крик. Стихия, в сговоре с безымянной, но всесильной сущностью, уничтожала улики, ликвидировала НЕЧТО, не дОлжное быть явленным на глаза людей. Вот что пришло Яне на ум, пока муж, ругаясь вполголоса, пытался запустить двигатель.

Дома, напичканная успокоительным, но по-прежнему напуганная и не готовая довериться сну, Яна думала о тете Тане.

Знала ли Татьяна истинных виновников пожара в школе или лишь подозревала их существование?

«…хорошо безвинных топишь, значит, есть и виноватые».

Она уже тогда вынашивала подозрения, но ей было позволено ПРИГОВОРИТЬ только доступных, косвенных виновников гибели Ильи. А затем вступило в силу нечто незыблемое, знаменующее неисчерпаемость законов бытия, не умирающее вместе с человеком и творящее из него мстителя.

Мертвая, Татьяна вела независимое расследование, пока не почуяла запах крови своего недруга — Липская наведалась в «усадьбу» отчима, где, наверное, по сей день блуждает эхо выстрела. Сквозь обшивку подвальной двери Татьяна подслушала диалог Коли Маркина и Нины Липской, приемной дочки председателя исполкома. Им надо было удирать, спасться, но внутри у них ничего не шевельнулось. Они просто открыли квартиру Татьяны Пономарь ее же ключом и переступили через порог, нагло и бесцеремонно вторгшись туда, куда нельзя было вторгаться. И тем усугубили свою участь: в нелюдском гневе палач убивал их, уже казненных.

Предусмотрительные соседи завалили могилу Татьяны булыжниками. (По наущению Зои Ивановны? — осенило Яну. — Вот кто заранее знал, как всё будет!). Но санкции не подействовали: Татьяна отбыла под землей какой-то обязательный срок и возвратилась покарать тех, кто лишил ее сына, провозгласив смерть Ильи Пономаря «отданным долгом». Никем не замеченная, она скрылась в подвале и стала ждать своего часа. Но в ту ночь, как и в сегодняшнюю, лил дождь, и в подъезде остались следы… С тех пор «баб Зоя» подразумевала, что Татьяна рядом, и может с нее спросить — за наспех пошитое из ветхих лоскутьев платье. Поэтому она, в меру своего понимания происходящего, отгораживалась от Татьяны святой водой и Николаем Чудотворцем. Но вряд ли до конца на них полагалась и постоянно ждала, что Татьяна вновь постучится к ней затемно, и в холле заскрежещет злой голос: старая сука, робу мою отдай!

Как там сказал Маркин? Наукой отрицается?

Так и есть. Наука абсолютно права в своем отрицании: по сути, Татьяна домой не возвращалась.

____

Она вернулась на рабочее место.

Идущий своею дорогой

Идущий своею дорогой

Олег Новгородов

За неделю до отпуска Бобров развернул бурную деятельность.

Пока всё складывалось в его пользу. Жена улетала греться на пляжах Таиланда в полном неведении насчет его затеи, и Бобров радовался, что хватило выдержки ей не проболтаться. Уж Людмила не преминула бы учинить ему головомойку. «Виктор Андреевич, вы впали в детство? — спросила бы она. — Что за блажь такая — мотыляться по Подмосковью? Да еще на той колымаге, которую вам подсунули! На нее же без страха не взглянешь!»

Последние месяцы бизнес непредсказуемо пошел в гору, и на выручку с большого заказа они с компаньоном купили подержанный УАЗ («буханка»), чтобы впредь не зависеть от курьерской службы, неоднократно их подставлявшей. Бобров сдал машину в сервис: отрегулировать двигатель, заменить масло и фильтры. Тем же днем он сделал несколько ходок в магазин, накупив консервов и печенья, в книжном приобрел карту, а на авторынке — огнетушитель, аптечку, компрессор и запаску пятнадцать дюймов. Всё это добро загромоздило прихожую, запаску пришлось выставить на лестничную клетку.

Боброву, закоренелому домоседу, с недавних пор стало не усидеть на диване с пультом от телевизора. Он бросил курить, ему хотелось дышать полной грудью, организм очищался от скверны, и никотиновые пустоты заполнялись неуемным интересом к жизни. Из предыдущих, неудачных, попыток «завязать» он вынес опыт: нельзя засиживаться. Ну а отпуск в четырех стенах — это телевизор, компьютер, рефлексия… и курево. Проверено опытом.

Он назначил отъезд на вторник: заберет из сервиса «буханку», уложит свой багаж и с первыми лучами сентябрьского солнца — вперед, любоваться пейзажами.

____

— Клиент наш приказал долго жить, — мрачно сообщил Ромка, барабаня пальцами по ветхому переплету брошюры с пожелтевшими страницами.

— Что за клиент? — уточнил Бобров, еле ворочая прилипшим к нёбу языком. «Тест-драйв» дался ему нелегко. До сего дня он водил только легковушку — УАЗ отогнал в ремонт покладистый на радостях продавец. А тут такие новости.

Клиента — крепкого старичка с гусарскими усами — зарезали в кафе на Воздвиженке. Старик сам завязал ссору с плохо бритыми гостями столицы и — невероятно — одного даже убил. Приятель Ромки — бармен того кафе — клялся мамой, что в кино таких приемов не видел. Мол, парень через весь зал пролетел и впахался в стену. А погибшего «гусара» опознал в морге судебной экспертизы племянник, и он же уведомил Ромку о приостановке договора в связи со смертью заказчика.

— Я охреневаю со старперов, — сказал Бобров. — Восьмой десяток разменял, а туда же — в драку.

— Дед из ГРУ Генштаба, там кадры ковали на века. Мало ли, где он служил и с кем воевал, вот чердачина и протёк одним моментом. В принципе, что ни делается, всё к лучшему, это ж не клиент, а Робокоп какой-то.

— Надо бы племяннику манускрипт вернуть.

— Надо, только племянник пока в шоке. Или накеросинился с горя.

— Может, он заказ возобновит?

— Я-то откуда знаю, Витёк? — трезвый с утра и от того дерганный Ромка вскочил и натянул куртку. — Ладно, метнусь к обнальщикам, а ты карауль.

От нечем заняться Бобров стал читать брошюру, озаглавленную «Власти Иные». Автор (в предисловии честно признавшийся, что выступает под псевдонимом) не иначе был воинствующим конспирологом. Фраза за фразой он из ничего слагал мифологему о глубоко засекреченном сообществе, руководящем правительствами всех государств и подотчетном, в свою очередь, каким-то совсем уж эфемерным аудиторам. У «Властей Иных» нет своей ниши в системе тайных доктрин, они не ровня масонским ложам и средневековым орденам; сообщество много влиятельней, и тотально регламентирует цивилизацию, приводя ее в соответствие принципам, в которые посвящены лишь избранные.

«Избранный» — так и называлась вторая глава. В июле 1917 года ротмистр Охранного отделения Андрей Заренский расстрелял своих подчиненных (отряд жандармов, высланный для ареста предводителя большевиков) и обеспечил Ульянову уход в Финляндию. В октябре злокозненный ротмистр его руками осуществил переворот, сам ни разу не засветившись. Впечатленные такой небывалой предприимчивостью и ярко выраженной склонностью кроить историю по своим критериям, консулы «власти иной» пригласили Заренского «к диалогу». Но искушенные интервьюеры оплошали с кандидатом: свои ряды они пополнили узурпатором.

С появлением демонического ротмистра повествование набрало силу, будто рывком втащив Виктора в барак у оборотного тупика, в самую сцену убийства. Там были не обычные жандармы, а отборная группа спецов, и они держались начеку: слишком многое ставилось на кон. Не спускали глаз даже друг с друга. Заренский скомандовал перекур… и устроил бойню. Гремели выстрелы, крутились барабаны револьверов, падали на дощатый настил убитые. «Один из этих несчастных не умер от пули. Выждав, когда ротмистр-иуда скроется, он в предрассветную мглу и безвестность унес свинец в груди и горечь предательства. Ему выпала участь идти по острию бритвы: истекая кровью, не имея возможности просить о помощи — участникам перехвата предписывалось строжайшее инкогнито». Бобров как наяву вообразил кривящееся лицо человека, пока еще не принятого смертью, но уже отторгнутого жизнью…

Запищал брелок, и Виктор ринулся на улицу выручать «буханку». Двадцать третья страница, отметил он про себя на бегу; впрочем, читать «Власти Иные» ему больше не пришлось.

УАЗ обиженно мигал габаритами — кто-то к нему притерся, и Бобров от греха переставил машину во двор. Здесь ему позвонил Ромка и сказал, что у обнальщиков было «маски-шоу», и всех замела росгвардия. У этой Ромкиной шутки давно выросла борода с Ленинградское шоссе длиной, но Бобров на всякий случай напрягся. Мало ли что…

— Дебильные у тебя приколы, — попенял он Ромке, когда тот вернулся с добычей.

— А что мне, одному страдать? У меня менты паспорт проверили, чуть в обезьянник не упекли — придрались, что прописки нету. В следующий раз сам пойдешь. Хорошо, что я в пакет поверх бабок пива наложил. Будешь? — Ромка откупорил бутылку «туборга».

— Я же за рулем.

— А, ну да. Тачку-то нам грамотно отрихтовали? — В тачках Ромка не разбирался. Это было единственное, в чем он не разбирался, и ему приходилось полагаться на Боброва.

— Дорога покажет, — буркнул Бобров и уселся делить деньги.

***

В понедельник Бобров сопроводил Людку в аэропорт, пожелал ей приятного отдыха, а она ему велела беречь себя и поскорее перепродать кому-нибудь «страхолюдную колымагу». «Это же четыре на четыре», возразил Бобров, но Людка ответила: всё равно колымага. Домой он вернулся на метро, потолковал с соседом о ценах на бензин, созвонился с Ромкой и получил от него прощальные напутствия: «За рулем не бухай, в притонах не ночуй, на всякий пожарный прихвати пузырь или два водки: самая ходовая валюта». Помимо литра «огненной воды», Бобров докупил еще три баллона воды обыкновенной и наменял мелких купюр, чтобы не светиться крупными. Кредитками он не пользовался принципиально, ибо страдал легкой формой паранойи и был уверен, что первая же транзакция — и он на крючке у налоговой.

И вот настал долгожданный вторник. С некоторым внутренним содроганием Бобров вскарабкался в непривычно высокую для него кабину, проверил, как работают фары, клаксон и дворники, пристегнулся ремнем и, пробормотав «Поехали», осторожно вывел «буханку» через арку дома на дублер в сторону МКАД.

____

Он довольно быстро освоился с рулем и зеркалами и уверился, что намотает приличный километраж. УАЗ не капризничал, что опять же вселяло оптимизм. Досаждало другое: какая-то заноза в мыслях. Что-то он сделал давеча неправильное. Но вот что?

В ночь перед отъездом ему снился ротмистр Заренский, стреляющий с двух рук по своим товарищам: в спины, в затылки, в ошеломленные лица. Заренский усмехался оранжевым сполохам огня в зрачках жандармов. Во сне он принял облик покойного господина Шкруевича, положившего на Ромкин стол брошюру в конверте. «Надо переиздать. Малым тиражом, только для своих. Текст не править, слово в слово, набирать вместе с «ятями». Верстку сохранить постранично». Такой же коренастый, скупой в движениях седовласый мужчина — респектабельный, но со взглядом доисторической рептилии. Не человек — безупречное орудие для любых задач, одинаково способный убивать голыми руками, разрабатывать с нуля атомную бомбу и выживать в эпицентре ее взрыва. Тот, кто достоин занять кресло «президента планеты» — если такое кресло существует за пределами фантазии автора истрепанной брошюры…

«Существует за пределами», повторил он про себя, дегустируя эту формулу. ЧТО существует?

Он ехал навстречу осени, наслаждаясь обаянием бархатного сезона и почти свободной дорогой. Думать о покойном Шкруевиче и заниматься самокопанием он себе запретил. Так всё настроение испортишь.

В Наро-Фоминске он дозаправил бак и освежился кока-колой. После череды подсобных хозяйств дорога запетляла через лесополосы: приходилось осторожничать, чтобы не «словить» одного из обгоняющих по встречке. Бобров матерился, когда его вынуждали жаться вправо. В лесу шустрили дачники, снимая невиданный урожай грибов. УАЗ проехал большое кольцо, оставив справа пеструю мозаику садовых товариществ. У Боброва засосало в желудке — курить ты, может быть, и бросил, но черта с два ты бросишь есть.

За роскошным щитом «Измайловск» чахлый автопоток занес его на вокзальную площадь.

Бобров заказал три порции шаурмы в ларьке. Тётка лет под пятьдесят с грубым лицом сноровисто обстругивала мясо, ругая на чем свет стоит молоденькую напарницу.

— Анька, ты задолбала отлынивать. Ты что, ночью со своим машинистом не намилуешься? На кой он тебе сейчас сдался?

— Свет, ну ты че, — прыщавая тинейджерка лихорадочно подводила губы помадой. — Я ж не просто так, по делу…

— Какое у тебя, шалавы, дело может быть?

— Почему сразу «шалава»? — взбрыкнула Анька. — Женя шарики для мамы привез, гомеопатию, мне только забрать…

— А чего штукатуришься, если только забрать?! Хрен с тобой, ноги в руки и обратно бегом.

Бобров ссыпал в карман сдачу, когда с дебаркадера донеслись громкие возгласы и шипение пневматики. Там что-то произошло, но что именно, он знать не хотел. Если какого-то ротозея порубило на куски, шаурма от этого вкуснее не станет… Он подавил в воображении процедуру утилизации искореженного тела через ларек с хот-догами, накрыл себе стол в салоне «буханки» и приступил к ланчу, шпионя сквозь щель в занавесках за снующими по тротуару обитателями городка. Собравшиеся в кружок таксисты обсуждали что-то, жестикулируя тлеющими бычками. Несколько человек спускались с платформы, волоча баулы и ожесточенно споря между собой. Подъехала «скорая», врач и санитары с носилками устремились на перрон. Бобров вздохнул: первая стоянка — и тут же ЧП с летальным исходом. Как нарочно, блин.

Кто-то погиб, а если и не погиб, то смертельно травмирован и доживает последние минуты. Шаурма показалась перегоревшей и мерзкой. Однажды, еще студентом, Бобров видел, как под поезд в метро бросилась женщина, и трясущийся, с вытаращенными глазами машинист эвакуировал пассажиров через торцевые двери, роняя трехгранку, а по обрякшему лицу самоубийцы вился черный дымок: ее изжаривало…

Бобров завернул шаурму в фольгу и пошел за чипсами. Но в ларьке всем было не до него. Анька рыдала дурниной, а старшая ее утешала.

— Ань, ну ты чего? Ну Анька же! Да хватит уже!

— Ни фига не хватит! Женьку мусора допрашивают!!! Светка, они его закроют, за что, за что?!

— Утрись салфеткой, на вот, косметон размажешь. А то на железянке шизиков мало! Сам сиганул?

— Светка, я не знаю ни фига! Я не видела, как сиганул! Я только видела, как маневровый оттормозился. Может, он вообще по путям чесал!

— Ань, затихни ты уже, надоела. Ну, прессанут Жеку для острастки, кровь на промилле заберут, и дальше на службу. Я с машинистами жила, когда ты еще в яслях шкодила, кухню эту знаю. Мужчина, вы что хотели?

— «Московскую картошку» и литровый спрайт, — процедил Бобров.

Медики стояли у своей машины с видом крайнего недоумения. Чего ради их вызывали? Навалить на носилки кромсанное мясо и свезти в покойницкую?

Так на то труповозки есть.

***

От Измайловска он за четверть часа доехал до городского поселения Дороховск, где властвовал культ достопримечательностей. Бобров посетил бывший штаб вспомогательного узла ПВО и выставку «Русский военный мундир XIX века». Давно истлели в земле бравые вояки, таскавшие это непрактичное тряпье: нет мишени лучше, чем рота усатых молодцов-гренадер в сочной зелени леса… Зевая от скуки, Бобров глазел на кивера и доломаны — их никто не удосужился хотя бы пропылесосить. «Всё через жопу», подумал он, прощаясь с билетершей. Он взял в «Макдональдсе» чизбургеров и часок посидел на лавочке в сквере. Народ осаждал автобусные кассы: электрички шли с увеличенным интервалом. По такому столпотворению садиться за руль неуклюжей «буханки» — отчаянный риск, лучше набраться терпения, пока не спадет ажиотаж. Толпа перехлестывала через улицу генерала Алтаева до самого сквера, вереница рейсовых автобусов увязала в людском потоке.

Уехал он, когда день шел на убыль. Вынужденная заминка аукнулась сонливостью, но покровитель всех автомобилистов не дал ему проскочить площадку «Кемпинг». Бобров вскипятил на спиртовой горелке воду для чая и стоял с кружкой, вдыхая хвойный воздух. На него недобро ухнула с ветки огромная серая сова. Бобров хотел задобрить «хозяйку» нарезкой, но спохватился: колбаса совам противопоказана. Сова зыркнула глазищами, будто оценивая — годится ли в пищу сам Бобров, что-то разочарованно буркнула, снялась с «присада» и бесшумно улетела в чащу.

За лесом громыхнул локомотив, и Боброву померещилось, что в листве вспыхнули буферные фонари. Ночь он проведет близ железной дороги, а она еще до полудня подала ему зловещий знак… На площадку, рыча двигателем, вкатилась фура с прицепом; из кабины выпрыгнули два помятых дальнобойщика. Приехал на увешанном седельными сумками мотоцикле байкер; он закурил, пуская дым кольцами, и Бобров чуть не пошел стрельнуть сигарету — затяжка-другая была бы сейчас кстати. Но, сделав над собой усилие, отмел этот порыв. Силу воли Бобров развил в весьма зрелом возрасте, отпахав под давлением обстоятельств экспедитором без малого год, а бесконечное стояние в пробках выработало в нем сатанинское терпение. Где пара затяжек, там и целая пачка, и всё на круги своя. Не дождетесь. Байкер раздавил окурок каблуком чопера, и Виктор механически повторил ритуальное движение. Всё, «покурил» и хватит. Подтянулась на кроссовере пара пожилых, но бодрых дачников. До некоторой степени отгороженный обществом живых людей от дневных странностей, Бобров без аппетита доел холодную шаурму, натянул зимнюю шапку, закутался в старую дубленку жены и прикорнул на сидении под бормотание аудиокниги.

За ночь он продрог до костей, а тело затекло от неудобной позы. Ломило шею. «Романтика, как она есть», подумал он, зажигая спиртовку. Пришла эсэмэска от Людмилы: «Привет, дорогой! Здесь жарко и классно, но я хочу к тебе!». Бобров отправил ответ. Ему тоже хотелось к Людке, но не прямо сейчас. В одиночестве он подзаряжался, пополняя растраченные для родных и близких «батарейки». Выглянул в окно: на площадке никого не было. Он почистил зубы, побрился, приготовил на завтрак бутерброд и кофе. Расстелил на коленях карту. «Фабричный» — нет, сюда ему не надо, от названия так и веет промзоной. «Затока». Про Затоку он читал в интернете: мемориал героям 1812 года, заводик скобяных изделий и мужской монастырь с трапезной. Где-то километров через пять начинается Изнанковский большак — перемычка между основными трассами. Он позволит сэкономить бензин.

Бобров запустил мотор и стал раскочегаривать печку.

***

С Изнанковским большаком Бобров, говоря деликатно, облажался.

Он ушел на него по допотопному, советской эпохи, указателю, но большак вероломно превратился в узкую полосу грунта, с боков обглоданную канавами. Бобров проехал достаточно далеко, прежде чем понял свою ошибку. На легковой и то не развернешься, а «буханка» сядет на мель с гарантией, возвращаться задним ходом тем более без вариантов. Ситуация усугублялась рифлеными выбоинами тракторных гусениц. Большак волокся по заросшему сорняками полю и где-то на горизонте в сорняках же и терялся. Бобров злобно хмыкнул. Если у него врет топливомер (сюрпрайз-сюрпрайз, тачка-то б/у), и бензина не двадцать литров, а на двадцатку поменьше, Изнанковский большак надолго ему запомнится. Уж сэкономил так сэкономил. Стиснув зубы, он повел УАЗ дальше со скоростью пешехода, надеясь не свалиться в канаву.

Через полчаса этой экзекуции слева на склоне затемнели крыши.

Деревня. Есть шанс узнать дорогу (до Затоки или до Москвы — сейчас неважно) или хотя бы найти клочок земли для разворота.

Застегнув молнию куртки до горла, Бобров форсировал залежи трухлявых штакетин, перемешанных с бурьяном. Он насторожился, когда слух уловил ржавый скрип петель, на которых свободно гуляли от ветра ставни. И больше ничего: ни голосов, ни кудахтанья кур, ни дыма из труб. Вот незадача: деревня-то пустая.

Не у кого дорогу спрашивать.

— Куда это меня занесло? — осведомился Виктор сам у себя, прикидывая, как теперь быть. Он держался молодцом, но в душе у него нарастала паника, побуждающая к отступлению. Но это позорно. Он не в том возрасте, чтобы улепетывать, поджав хвост. И раз в неделю жестко тренируется с боксерской грушей.

(В брошенных людьми деревнях собираются стаи диких собак).

Бобров нашарил в кармане перцовый спрей и пошел вдоль гниющих оград туда, где за крохотной рощицей, словно стыдясь своего уродства, притулилась башня без купола — всё, что осталось от часовни. Инстинктивно он соблюдал боковую дистанцию до мертвых изб, хоронивших собственные трупы, сантиметр за сантиметром погружаясь в землю. Он затянул бы песню, но что-то его удерживало от чрезмерной развязности.

Обогнув сложившийся в груду сарай, он раздвинул низко нависающие ветви и вышел к часовенной паперти. Укромный уголок. Если где и повидаешься с привидением, то здесь.

Привидение — это жутко, но безвредно. Подкрашенный воздух. А есть еще не внесенные в учебники девиации биологии, лишенные разума, но сохранившие гипертрофированные охотничьи рефлексы. В московской квартире сказки о неприкаянных покойниках воспринимаются со скепсисом и толикой юмора, но у подножья обезглавленной часовни, в глуши, куда сам Бог остерегается наносить визиты, на вещи поневоле смотришь шире. И тени, отбрасываемые стволами деревьев, обретают форму человеческих тел.

Пробуя на прочность ступени, он поднялся и заглянул под арку входа. Двери сбиты и раздроблены в куски — не то по ним маршировал пехотный полк, не то в них угодил залп артиллерии. Гигантские груды мусора, обломки деревянных балок и кирпичей — купол обрушился прямо внутрь. Опрокинутая мебель, расшвыренная мелкая утварь. Уж не ураган ли свирепствовал в часовне? Кто-то втащил в притвор и составил на полу гранитное надгробье. «Отцу Николаю Сапову, не отринувшему Веры и последнюю молитву вознесшего, когда сатана вошед уж во храм».

Бобров попятился от эпитафии.

— Господи боже!!! — заорал он: внизу шаркнули подошвы.

Но у лестницы стоял не сатана и даже не мятущийся дух священника, а всего-навсего старушка. Щуплая, в шали, длинной куртке, резиновых сапогах и с корзинкой.

— Что ж ты так кричишь, сынок?

— Блин! — выпалил Бобров. — Вы меня напугали. Вы что — живете здесь?!

— Нет, я в Новом Изнанково живу, там, подальше. А это — Прежнее, оно, почитай, полвека как обезлюдило. Кто в Новое подался, а кто в город. Я тут боярышник собираю, хороший он за часовенкой растет, целебный.

— Я заблудился, — сказал Бобров. В кровь словно впрыснули ударную дозу адреналина. — Я нааа… на машине. Ехал по большаку… Дорогу не подскажете?

— Так ты, сынок, большаком и езжай. Шоссе за Новым будет.

— Вас подбросить до деревни?

— Вот спасибо тебе! А то уж ноги-то устают далеко ходить… А я тебя молочком парным угощу, невестка моя козочек держит.

— Как вы сюда-то ходить не боитесь? — проворчал Бобров.

Бабку бы не до деревни подбрасывать, а удавить к черту: его чуть инфаркт не хватил.

____

За стаканом отвратительного козьего молока он собирался с духом, чтобы порасспросить старушку о часовне. «Светская беседа» начинала его напрягать, особенно когда старушка сбивалась на церковнославянский, усвоенный ею, видимо, на уроках Закона Божьего.

— Конечно, батюшку не там похоронили, — она ответила на не заданный вопрос. — Его ведь чуть не в святые возвели, он в Затокинском монастыре покоится. Братия останки туда свезла. А надгробье каменщик здешний тесал, только монастырские Николаю архангела мраморного поставили.

— А как это — сатана вошед… вошел в храм?

Старушка задержала на нем долгий взгляд, и Виктор понял: «У нее провалы в памяти».

— Прасковья Власьевна, вы про отца Николая говорите! — громко подсказала половшая грядки невестка — гиперактивная дама, наверное, за день переделывающая кучу дел.

— Да, верно. Про Николая. Отче врага себе нажил… Войтеха. Этот Войтех из Петрограда приехал в двадцатые, поселился у Потаповых раскулаченных в избе. Всех дурил, что ученый он, натуру человечью исследует… Батюшка Николай его не привечал, уж и так и этак упрашивал: изыди, мил человек, подобру-поздорову, а Войтех только смеялся и Николая «мракобесом» честил.

Ох, и хлебнули с ним горя. Глаз бесовский, бывалыча, кто ему не по нраву, того подловит накоротке и давай наговаривать: бубнит чего-то, как ни о чем, а уж смекнешь — нечистого сватает. Гальку, старосты дочку, извел: в полюбовницы к нему не пошла. Нашептал ей что-то, а девка и повесилась в лесу. Сама ли, нет ли, а так дрыгалась, что голова у нее оторвалась, и уж не сыскали: должно, зверь унес. Так и отпевали безголовую… А потом забрали Войтеха чекисты. Измордовали люто, до черноты, и волоком по деревне, а наши знай подначивают. Распихал Войтех солдат, зубы в пригоршню выплюнул и прошамкал: ждите, холопы, гостя, нагрянет нынче. А ты, святой отец, готовься — тебе его первым принимать, ему и покляузничаешь. Николай потупился и стоит ни жив ни мертв.

Судачили, будто батюшка сам из чекистов, а Войтех — приспешник царский, вот Николай его своим и отдал на растерзание. Дело-то нехитрое, и то сказать: в Изнанково верующих не теснили, как в Затоке той же… Но вечером Николай наказал всем уходить сюда, в Новое — тут всего два амбара было — а сам в часовне молился, лампадки у него горели. Горели, да погасли вдруг, как задуло…

Виктор поднял глаза: в окно виднелся обрубок часовни, плывущий над макушками обступивших ее тополей. Картина будила мрачную ассоциацию с телом казненного, привстающим на обагренном кровью помосте эшафота.

— Нет, отсюда не увидишь. Со взгорка, где сейчас будка трансформаторная. Батюшка велел из амбаров ни ногой, но Игнат Дементьич — это он Николаю надгробье после делал — надоумил: что ж мы, нелюди, он ведь один там Господа за нас просит, а мы в подпол прятаться станем?

Ночь ненастная была, ветер упырем воет. Страшно. Темень проклятущая, уж и не чаешь, кто рядом: не то сосед, не то волк на задних лапах. Провода гудят, надрываются, а в поле рожь стонет, кто-то там идет и причитает сам с собою: заплутал, дескать, ни зги не вижу. Тучи к лесу осели, и за часовней луна с щербиной взошла.

Смотрим — на часовню лезет кто-то, себе крыльями пособляет. И как вскарабкался — тут купол и провалился, аж нас из Прежнего пылью обдало.

Под утро только и откопали батюшку…

— Прасковья Власьевна, таблетки! — гаркнула с огорода невестка. — Опять давлением маяться будете!

***

В сельском продмаге Бобров разжился кульком слоек, которые запил ледяной родниковой водой. Надо было перебить вкус козьего молока во рту. Родник в овражке у продмага порекомендовала невестка Прасковьи Власьевны. Вода оказалась такой сладкой, что Бобров принес и наполнил фляжку. Последнюю, не лезущую уже в рот слойку он раскрошил курам, попрошайничающим возле магазина.

Ему пока не приходило в голову, что между ротмистром из Охранки, убитым господином Шкруевичем и деревенским триллером выдержкой в семь десятков лет есть связующие звенья. Для этой мысли было слишком рано.

В старушкиных мемуарах поровну склероза, фольклора и весьма относительной правды. Новое Изнанково унаследовало от Прежнего легенду об отце Николае, задавленном куполом часовни. Сельчане изрядно потрудились, разгребая гору строительного лома… Останки захоронили в Затокинском мужском монастыре, но есть сомнения — целиком или нет. Есть сомнения и похуже — захоронили Сапова или кого-то другого; он мог быть в часовне не один… его могло не быть там вообще (лампадки задуло разом — священник открыл дверь, чтобы выйти?). Мораль легенды такова: отче нет-нет наведывается в часовню.

Этот плод устного народного творчества возрос на благодатной почве деревенских суеверий в детские годы доброй Прасковьи Власьевны, а сейчас для нее одной актуален. Но его есть чем дополнить…

Что, если призрак — не пекущийся о благе осиротевшей паствы батюшка, а КТО-ТО, отнюдь не столь безобидный? Бог весть, кто составлял компанию Николаю штормовой ночью… Убийца?

Если принять на веру эпилог легенды, злоумышленник — цирковой акробат, исполнивший сумасшедший трюк с восхождением по отвесной стене часовни. Но купол рухнул — скудный бюджет не позволил своевременно отремонтировать здание, и ряженный низвергся в ад. Бутафорские крылья не понесли его по воздуху.

Но ведь нужны веские мотивы, чтобы устраивать готический маскарад для убогой публики. И что это за мотивы? Акт отмщения? Кто же отомстил за «сданного» чекистам Войтеха? Шайка подельников? А у него были подельники? Почему легенда о них умалчивает?

Путаница — мозги вкрутую сваришь.

____

Он и в проселках запутался.

Выходить из машины и консультироваться с туземцами ему категорически не хотелось, да и редкие прохожие доверия не внушали. Зря он не позаимствовал Людмилин навигатор: на карте этот лабиринт обозначался словом «Задольное», но без деталей. По мере того, как он впадал в отчаяние, солнечная позолота таяла в кронах деревьев, а стрелка топлива снижалась к нулевой отметке. Боброву чудилось, что вот-вот из прилеска выкатится на дорогу голова Гальки, старостиной дочки, и зайдется пронзительным визгом, от которого треснет лобовое стекло…

Заколдованный круг разорвал автоинспектор, мерявший радаром скорость из патрульной «девятки». В сочетании с воцарившейся вокруг гнетущей жутью ему подобали вампирские клыки и невнятная речь выходца из могилы, но он был прозаичен, толст и хамоват. Выписав штрафной квиток, он толкнул профилактическую лекцию и отдал права.

— Не нарушайте больше, Виктор Андреевич.

Бобров поспорил бы на свою зарплату, что не превысил скоростной режим ни на метр в час. Он уже закипал.

— Как до Затоки ехать, не подскажете? — спросил он.

— После элеватора налево и по бетонке.

Либо из тупости, либо по колхозному сволочизму инспектор сориентировал Боброва четко на город Фабричный.

«Чтоб ты колесо проколол, товарищ старлей», — взбеленился Бобров. Было восемь вечера. Он зарулил на бензоколонку, где работа была организована в традициях постсоветского абсурда. Под наклейкой «No smoking» стояла пепельница; кассирша флиртовала с заправщиком-киргизом, и оба пролетария плевать хотели на свои обязанности. Свирепый вид шофера «буханки» немного их отрезвил, и они засуетились. «Скорее бы вон из этой дыры», — думал Бобров. Но Фабричный отпустил его не сразу. Из двух дорог Боброва угораздило поехать по той, которая упиралась в тупик: стальные ворота с блокпостом — железнодорожный гейт. Хлынул дождь, настоящий потоп, «дворники» захлебывались, сгоняя воду. Путешественник возблагодарил судьбу, когда за изгибом шоссе увидел мотель с пустующим паркингом.

— У нас есть кафетерий, но если хотите покушать, то лучше сейчас, — предупредила его девушка-администратор, выдавая ключ от номера на втором этаже.

— А когда он закрывается?

— Он не закрывается. Просто у хозяина вечеринка с коре… с партнерами деловыми. — Девушка философски пожала плечами. — Ну, вы понимаете.

— Более чем, — согласился Бобров. — Ладно, схожу сейчас.

— В дверь они ломиться не станут, не волнуйтесь. Люди солидные, чиновники и все в доле… — она хмыкнула, — и все чиновники, в общем.

— Ага. — Бобров помнил пару приемов дзюдо, но пьяную вип-кодлу этим репертуаром дразнить не мудро.

Он отнес в номер сумку (комната не большая, но чистая, с телевизором и санузлом), смотался в столовую за бутербродами и парой бутылок пива. «Завтра отосплюсь до упора, — подумал он. — В машине еще наночуюсь». Откупорив пиво, переоделся и включил новости.

— Трудный день выдался вчера работникам железной дороги белорусского направления, — вещала телеведущая, щурясь на бегущую строку. «А мне-то какой», — поддакнул Бобров. — Несколько сбоев в движении пригородных поездов нанесли убытки перевозчикам, сотни людей опоздали на работу, добираясь на перекладных. В давке на автовокзале пострадали двое детей, их состояние… да, извините, их состояние сейчас уточняется. По предварительным сведениям, машинисты совершали резкое торможение при подходе к станции, после чего докладывали о сбитом человеке. ГУВД по Московской области инцидентов не подтверждает, личности погибших, если таковые были, пока не установлены. Однако в больнице города Дороховска дважды зарегистрированы вызовы бригад «скорой помощи» к платформам. Нам удалось дозвониться до одного из машинистов, Евгения Борцова, но он сослался на подписку о неразглашении. Официальный визит премьер-министра России в столицу Австрии…

«Эк тебе не фортануло, Женёк, — пожалел Бобров машиниста, прикладываясь к бутылке. — Твоё здоровье».

Он отмок в душе, съел бутерброды и вновь улегся на кровати с пивом. Внизу тусовались по-взрослому, но он заснул еще до того, как закончилось пиво во второй бутылке. Проснулся посреди ночи: в форточку врывался сквозняк, в номере захолодало. Бобров подошел к окну.

Гоп-компания угомонилась, пока он спал, и в неподвижной тишине отчетливо слышался грохот несущегося поезда.

Нахмурившись, он зажег свет, вынул из сумки ручку и карту и очеркнул пройденные путевые точки. Хотя в основном он выбирал их спонтанно, но перемещался, с небольшими погрешностями, параллельно белорусскому железнодорожному направлению. И сейчас находился у ветки железной дороги.

Впервые он почувствовал, что кто-то его преследует.

***

Расплачиваясь по счету, он заодно получил инструкции, как с минимальными потерями достичь Затоки.

— От нас прямо, с развилки налево, проедете Кашемировку и от нее напрямки, — администраторша зевнула в кулачок и убавила громкость у телевизора. — Слыхали, что с поездами творится? Опять псих какой-то по тормозам дал. В новостях кору слепили, что по железке «синий кит» шарится. Совсем ополоумели со своим китом.

Ведя машину одной рукой, а другой подстраивая тумблер обогрева, Бобров размышлял о человеке по имени Войтех, выдававшем себя за ученого. В размышлениях присутствовал и ротмистр Заренский, но где-то у задней кулисы.

Войтех.

«Если я сосредоточусь, то соображу, какая у него фамилия».

Допустим — всего-навсего допустим — что история Прасковьи Власьевны правдива более чем на пятьдесят процентов. Накинем еще десятку за уважение к старости (у бабушки склероз, но не маразм) и назначим Войтеха, арестованного чекистами, прямым или косвенным виновником гибели сельского священника. Но как он это намутил? Бобров признавал существование сглазов и проклятий, однако колдуны или ведьмы — те же гипнотизеры. Они бьют в подсознание, кодируют на депрессию, на виктимность, на ожидание беды, и сломленная жертва подчас сама подводит фатальный итог. Но ни ведьмы, ни колдуны не оперируют предметами и еще не состоявшимися событиями. Войтех мог сглазить Николая Сапова, но не мог наслать на него дьявола, как не мог силой воли обрушить купол часовни.

А если мог?

Если мог, то вопрос КАК не слишком интересен. Но КТО расправился со священником и вдребезги разнес всё в часовне?

Он не материализовался из воздуха (распаковался. Разархивировался) около часовни или внутри нее. Он пришел с поля. Здесь какой-то подвох. Почему с поля? Не там ли просверлена скважина из нашего мира в мир дееспособного зла?

— Я рехнусь, — угрюмо сказал Бобров. Напрасно он не позавтракал. Удрал из мотеля, будто за ним и впрямь кто-то гонится. — Да кому ты нужен.

«Тому, кто знает, что ты можешь назвать фамилию».

Его вновь охватила ночная тревога, с тем различием, что сейчас был день. Ну и что — дорога длинная, вокруг ни души.

Еще час, и он будет в Затоке. Уж там-то люди наверняка есть. Он пообедает в монастырской трапезной, и, весьма вероятно — хотя раньше ничего подобного не пробовал — помолится и поставит свечку кому-нибудь из святых.

Но в Затоку он попал значительно позже и не совсем в качестве туриста.

Три улочки чистой и ухоженной Кашемировки сходились в перекресток напротив двухэтажного дома с аптекой, универсамом и парикмахерской. Тут-то «буханка» и заглохла. Бобров переложил руль к обочине. Он минут десять крутил ключ зажигания, пока не убедился, что влип. В «буханке» что-то сломалось, а его максимум — перебортировать колеса. «Выстрелил» один из факторов риска, не прозвучавший из сахарных уст благоверной лишь по причине Бобровской скрытности — хуже профана по части машин днем с огнем не сыщешь. Ремонтной мастерской здесь, конечно же, нет… Бобров поскреб щетину на подбородке, спрыгнул на мостовую, подбоченился и взглядом конкистадора обвел местность.

Во дворе типового коттеджа парень в тельнике, камуфляжных штанах и берцах лихо рубил поленья. «Здравствуйте!» — окликнул его Бобров, парень вогнал топор в колоду и отозвался: «Вам тоже не хворать». Его-то помощью и заручился коммуникабельный, когда припрёт, Бобров. «Нормальная телега, почем брали?» Но диагноз был неутешителен.

— Бегунок сдох.

— И что теперь?

— Покупать надо.

— Где? — упадническим тоном спросил Бобров.

— В Затоке, в сервисе. Он дешевый. Привезете, я поменяю.

— А у них есть?

— Сейчас запрос сделаем. — Парень достал из кармана слайдер. — Алло, Вадик! Здоров! У тебя бегун уазовский нигде не заначен? Да? Ты проверь, чтоб я человека зазря не гонял. Точно? Он скажет, что от меня, зовут… как зовут? Виктором. Бывай, земеля! Ну вот, — сказал он Боброву. — Сейчас выдвигаетесь по Сосновой улице, в самый конец и на платформу. До Затоки электрички часто ходят, а оттуда до сервиса пешком — полторы сигареты. Адрес сейчас запишу вам и Вадима телефон. Однополчанин мой.

— Воевали вместе? — полюбопытничал Бобров.

— Ага, — задумчиво кивнул парень. — Только не скажу, с кем, а то не толерантно, так-то.

Бобров захватил рюкзак и уныло поплелся к платформе. Он бы дорого дал, чтобы обойтись без электричек, но бомбилы в Кашемировке не водились. Белорусская линия МЖД затаила угрозу, декларируя свои враждебные намерения чередой гротесков. Как будто на арене кривляется клоун в смеющейся маске, но с мясницким ножом за спиной. Но что конкретно готовится для него, Виктора Боброва, праздно колесящего по периферии на купленном за четверть цены микроавтобусе? Смерть от несчастного случая? Почему с такими преамбулами?

Он взял билеты туда и обратно, набросил капюшон — на платформе было ветрено — и развернул завалявшийся в рюкзаке сухпаек: шоколадку. Позвонил Ромка, и Бобров с набитым ртом ответил: «Ну?»

— Х-и гну! — без претензий на оригинальность срифмовал компаньон. — Ты где?

— В Кашемировке.

— А Кашемировка где?

— Там, где у меня машина сломалась!

— Чинишь?

— За деталью еду.

— Так и знал, что барахло купили. Короче, мне племяннику Шкруевича стрелу забивать? А то ты брошюру куда-то сныкал. Конверт под столом валяется, а брошюры нету.

— В сейфе.

— И в сейфе нет.

«Твою мать, — подумал Бобров. — Я ее читал, когда сигналка заглючила. Ломанулся к машине, контору не запер. Но у нас же никогда не воровали, а посторонних в здание не пускают».

Версией о краже Ромка остался недоволен.

— Кто на нее позарился-то? Еще бы раритет, а то поди у букиниста червонец стоила, и то он торговался… Кстати, младший Шкруевич — экстрасенс. Целительством занимается, причем элитно, у него на Варварке салон. Попробую насчет бланко-издательской договориться…

Но Бобров его не слушал. Ему не удалось воссоздать последовательность своих действий после срабатывания сигнализации. Но он вспомнил другое.

Шкруевич: «Надо переиздать. Малым тиражом, только для своих». Ромка: «Пятьсот экземпляров вас устроит?» «Меньше. Сто, сто пятьдесят». «Сделаем, Бронислав Войтехович».

Войтехович. Сын Войтеха. (В России мальчиков редко называют Войтехами, и вряд ли до революции было иначе). И по возрасту вполне годится в сыновья.

***

В затокинском автосервисе другой одетый в камуфляж парень, со шрамом во всю щеку и синей наколкой «ВДВ» на фалангах вручил ему запчасть.

— Юрец смс кинул, его до шести не будет, — сообщил он, пробивая в кассе чек. — Дочку на диспансеризацию повез.

— Спасибо, — ответил Бобров. Блин, сговорились они все, что ли?! — А монастырь далеко?

— Монастырь… Момент. Михалыч! — крикнул он пожилому толстяку, грузившему в багажник «Оки» шипованную резину. — Пассажира до богадельни возьмешь?

Толстяк закрыл капот и подошел к Боброву, протягивая руку.

— Копытин, Антон Михайлович.

— Виктор.

— Сейчас тронемся, я там рядышком живу. Вадим, у тебя совесть есть? Ты мне техосмотр обещал еще в прошлом месяце!

— Михалыч, да меня инспекции задрали, то пожарникам неймется, то ифэнээс, то еще шобла какая на огонек завалит! Сделаю я тебе тэ-о, не дави пока!

— Тю, какие мы нежные. Виктор, милости прошу в лимузин.

Копытин крутил трехспицевую баранку, и она полировала выцветший спортивный джемпер с динамовской эмблемой, обтягивающий брюшко. Он без устали трепал языком, воспевая свои заслуги перед Затокой, обществом и отечественной педагогикой. У него учительский стаж тридцать лет, преподавал историю и географию, автор сотни методических пособий, своих детей четверо, дети — они же будущее. Такой галиматьи Бобров наслушался по первому каналу, но Копытин ему и слова вставить не давал, а от его разухабистой манеры рулить Виктора донимала морская болезнь.

— Ну, а вы какими судьбами к нам? — снизошел до зеленеющего Боброва Копытин.

Бобров нехотя отчитался о своей экспедиции.

Услыхав про его мытарства на большаке, Антон Михайлович прицокнул.

— Поди-ка, а ведь Томка-то, невестка бабы Паши — сестра коллеги моего, он их навещает раз в месяц. Муж Томкин два трактора по пьяни утопил, а с третьим и сам утоп, не вылез. Теперь на ней и дом, и баба Паша… Нагородила вам старушка ужасов, как батюшка грехи отмаливал за всю деревню, а по часовне черт скакал?

— Да.

— Что думаете?

Бобров думал, что тут удивительное совпадение. Тему, которую он обсуждал сам с собой, исчерпав уже все аргументы и контрдоводы, теперь можно обсудить с заинтересованным человеком, пусть даже это болтливый, напыщенный Копытин.

— Много отсебятины.

— Верно. Но баба Паша эту историю не придумала. Она лишь передает ее так, как слышала от других.

— Слышала или видела?

— Ей уже мнится, что видела, но, скорее, слышала. Ее, пятилетнюю, родители вряд ли взяли на ночное бдение. Помимо того, что батюшка панику поднял, в ночь ждали урагана. В Изнанково не только купол обвалился у часовни — посрывало кровли, столбы телеграфные уронило. Среди сельчан были погибшие. Конечно, по батюшкиному наущению люди остались без укрытия. Но основную мощь урагана приняла на себя деревня. Полтора километра от Прежнего Изнанкова до амбаров в Новом многих спасли.

«Ока» влезла на горбатый мост: с него, с середины, открывался эпический вид на Затокинский монастырь, стоящий у самой реки. В приоткрытое окно пахнуло сыростью и тиной. Бобров вычитал в блоге завзятого богомольца, что монастырь сооружен в восемнадцатом веке, и с тех пор не реконструировался. А вот моста здесь тогда не было — на южный берег сплавлялись по воде.

Навстречу Боброву и его добровольному гиду из монастырских ворот выпорхнула стайка бледненьких мальчишек. Они нестройным хором поздоровались.

— Я в воскресной школе занятия веду, — похвастался Антон Михайлович. — А извольте-ка, Виктор, откушать, угощаю.

В трапезной он был завсегдатаем и меню знал наизусть.

— Уха здесь — пальчики оближите. И непременно отведайте кулебяку с рыбой, такую вам нигде не подадут. Старинный рецепт, сам епископ благословил пользовать. А вот квас и медовуху не берите, они с градусом, а вам за руль садиться. Попейте водички клюквенной.

Самый привередливый гурман не побрезговал бы затокинской монастырской ухой, но Боброву кусок в горло не лез. Кто свистнул брошюру из офиса? Какова ее реальная стоимость? Антон Михайлович, смачно хлюпая ухой, с воодушевлением развивал свои теории.

— …провода гудели очень громко. Несколько человек даже оглохли. Гудели — значит, энергия оттекала. Куда-то задействовалась, понимаете? Потом еще нюанс: купол рухнул от урагана или ДО него? Это существенно. Матушка бабы Паши, когда жива была, говаривала, что селяне помчались вызволять Николая, и тут уж вдарил ураган. Отсюда и погибшие…

Заслонив льющиеся в окно лучи солнца, над столом встал косматобородый пресвитер.

— Опять ты, раб божий, не по уму речи заводишь, — витиевато попрекнул он Копытина. («А, отец Григорий, доброго дня!»). — И как тебе, Антон Михалыч, не надоест усопших всуе поминать? Всё хочешь божий промысел в уравнения перевести? И чем ты лучше тех, кто под болезных да новопреставленных весы подсовывает? А вы, — священник грозно уставился на Боброва, — не телевизионщик ли?

— Не-а, — съехал Виктор.

— А то был у нас тут один. Я, говорит, ищу доказательства того, что Николай Сапов в 1925 году украл научный труд профессора Шкруевича. — Бобров почему-то не удивился, услыхав эту одиозную фамилию, хотя внутри что-то оборвалось. — А, дабы себе его присвоить, настрочил в ОГПУ анонимку, что Шкруевич за монархию агитирует. Как только бедного Сапова не шельмовали: и чекист, и анархист, и самозванец, а этот вором заклеймил… Только сам же Шкруевич Сапову и отдал свой трактат, на вычитку или еще зачем. И навряд ли там что выдающееся было, ну какой из Шкруевича профессор? Войтех Шкруевич морской корпус закончил, по дядиной протекции его флаг-офицером взяли. Шулер, распутник и безбожник, с большевиками не поладил, вот и залег в глубинке. Это сейчас до столицы два часа езды, а тогда — глухомань…

— Для чего же эта примитивная личность чекистам понадобилась? — Антон Михайлович взял с блюда кулебяку. — За ним роту штыков командировали, не много ли чести?

С отцом Григорием он держался на дружеской ноге.

— Чекистам он понадобился, чтобы золото стрясти. Рота не для чести, а чтобы не сбежал. Шкруевичи богачами слыли.

— Всё равно, отец Григорий. При аресте он всей деревне дьявола сулил, а Николаю и вовсе персонально. Что Сапов такого знал о Войтехе, что разогнал всех и молебен отправлял?

— Пустозвонишь много, Антон Михалыч, — после короткого раздумья сумрачно ответствовал Григорий и удалился. Копытин проводил его исполненным почтения взором.

— Натерпелся Григорий от Шкруевичей, — прочавкал он в кулебяку. — Журналист тот — изверг, его б воля, он бы монастырь по камешку разобрал. Оказался родичем Войтеха. А Григорию из Епархиального приказали: в архив допустить, рукопись, если таковая найдется, отдать. По былым, де, заслугам: предки его церковь деньгами облагодетельствовали. Он весь архив перелопатил, но ничего не нашел. Тогда отца Григория чуть не за грудки взял: где, мол, прячешь? Чуть до греха не довел, да позвонил ему кто-то на сотовый — якобы, в другом месте искать надо. Показал, между прочим, копию письма Войтеха Адамовича, где черным по белому: «…служка Сапов, меня ограбивший и оболгавший, поплатился, и жалею лишь, что при том не был. Мои дневники и подшивка записей в Затокинском монастыре: Сапов накануне одолжил у старосты подводу, а куда ему ехать, кроме Затоки?». Отец Григорий насчет Войтеха непреклонен, но повод ополчиться против Сапова у того, выходит, был, и каких-то бумаг он впрямь лишился.

— Может, карты сокровищ?

— Ну, может быть, и карты. Я, школьником еще, да и студентом, мечтал найти клад. Все окрестности облазил, байки старожилов конспектировал… С кладом не повезло, а коллекцию минералов уникальную собрал, учился-то я на геолога. Но вот какая штука: о драгоценностях семьи Шкруевичей никто и не обмолвился, а ведь кладоискатели в Затоке и до меня были. Не факт, разумеется, что Войтех своё золотишко в наших краях прикопал, ему в Петрограде сподручнее. Однако что такое карта сокровищ? Лист, ну два, но не рулон, тем более не пачка, их специально маленькими рисуют, чтоб удобно при себе носить. А Шкруевич в архив с мешком подался. Зря наместник Войтеха упрощает. Кавалергард, карточный фокусник, атеист — не главное всё это. С червоточиной он был.

— А что, если… — Бобров запнулся.

— Что, если что? — поощрил его Копытин.

— Всё сходится к тому, что Сапов с его трактатом ознакомился. Если он был, с церковной точки зрения, богомерзким? Мог Николай пренебречь христианской моралью, обычной порядочностью и донести на Войтеха?

— Чужая душа — потемки, а через семьдесят с лишком лет и подавно. Но я думаю — отче Николай деревенских выгнал не вдруг. Понимал, что Войтех не впустую грозится. Если хотите, прогуляемся после обеда по монастырю, да покажу вам заодно и Николаеву могилку.

Бобров покосился на часы: половина третьего. Торопиться пока некуда.

— Давайте.

***

В 16:45 он опять стоял на платформе. Копытин, при всем его самомнении и ретроградстве, был весьма любезен, и, хотя ему названивала рассерженная жена, отвез подопечного к станции. Пытаясь стряхнуть сонливость (в трапезной кормили на убой), Виктор переминался с ноги на ногу, отхлебывая из пластикового стаканчика жидкий общепитовский кофе. Ему требовался отдых в горизонтальном положении: до кладбища и обратно к монастырю не ближний свет, да и похоронили отца Николая в самом отдаленном закутке.

Мраморного архангела на могиле не было: Прасковья Власьевна приукрасила легенду. На камне имя и цифры: 12.IV.1882-1.IX.1925, и коричнево-белый портрет семинариста в косоворотке, с гладко прилизанными волосами, невзрачного, обделенного даром провидения и не ведающего, что в царствие божье придется протискиваться сквозь кирпично-балочный завал.

А ведь складывается впечатление, что Сапов предусмотрел последствия своего конфликта с Войтехом Шкруевичем и подразумевал под ними вторжение дьявола. Не канонического ветхозаветного, с рогами, а надевшего личину бушующей стихии. Сельский пастор — не метеоролог, но по каким-то собственным оценкам он считал расстояние в полтора километра достаточным, чтобы уберечь людей.

Объявили электричку до Измайловска, и Бобров протопал к краю платформы.

На переезде прозвенел сигнальный звонок, шлагбаумы опустились, по обеим сторонам замерли автомобили.

Бобров тоже замер; тело обратилось в гранитный монолит, но нервы натянулись и бешено резонировали. Прожектора прибывающего поезда зажглись в полную мощь, и это было предостережение, хотя Бобров, который видел то же самое, что должен был видеть машинист, еще не верил своим глазам. Сквозь густеющие сумерки по рельсам шагал человек.

«Это ОН», — подумал Бобров. Он, разрезанный колесами в Измайловске, в Дороховске, в районе Фабричного, а теперь он за тем же самым явился сюда. Другие пассажиры тоже заметили «пешехода»; несколько десятков указательных пальцев согласно метнулись вниз, и кто-то заорал во всё горло: «Эй, посторонись!!!». «Куда прешь, дебил?!». Вопреки вынесенной из пещер страсти созерцать кровопролитие, никто не хотел быть пассивным наблюдателем, и, наверное, не один только Виктор Бобров думал: «Это обдолбанный наркоман в наушниках».

Он шел, глядя прямо перед собой, невозмутимый, как Сфинкс, и его намерения не оставляли сомнений: идти дальше. Так ходят привычной, не единожды проверенной дорогой, по определению безопасной и даже скучной. Его прогулка началась в совершенно другом мире, в котором не было ни станции, ни пригородных электричек, ни кричащих людей на перроне, а вместо шпал и рельсов — тропинка, координатно совпадающая с железнодорожной колеей, но сам пешеход пребывал в том мире, где всё это было. Или наоборот, физически он оставался там, у себя, но в нарушение оптической логики был виден с платформы, однако неуязвим.

Истошно завопила женщина с ребенком на руках.

Головной вагон состава проскочил семафор, токоприемники искрили, машинист подал еще один оглушительный длинный гудок. Воздух наполнился скрежетом экстренного торможения. Рельсы засияли от прожекторов, и сияние обогнало Идущего. В этот момент он чуть замедлил шаг и повернул голову, словно дивясь чему-то необычному, чего раньше с ним никогда не случалось. Полы его пальто взметнулись, подброшенные воздушным потоком, мгновенно опровергнув слепленную наспех гипотезу. Идущий не отражался в этом мире, а принадлежал ему со всеми потрохами и потому был обречен. Возможно, он успел испугаться, но испуг его умер во младенчестве.

Секунду спустя Идущего подмяли триста тонн железа.

***

Путейцы обследовали насыпь и пространство под колесами вагонов.

Даже если поезд втянул человека под себя, должны были остаться пятна крови. Фрагменты плоти. Клочья одежды. Вещи из карманов. Что-нибудь, что формально оправдывало действия машинистов.

Пассажиры звонили по телефонам, сообщая о задержке; самые сообразительные улизнули на автобусную остановку до того, как приехала полиция. «Виновники торжества» прикуривали сигарету от сигареты; один из них не мог выговорить собственного имени. Врач сделал ему укол. В кабину электровоза поднялась сменная бригада, но разрешения уехать пока не давали.

Медики, позаботившись о помощнике машиниста, грелись в диспетчерской, а на платформе работали транспортные полицейские, записывая показания очевидцев. Процедура отняла два часа.

Показания ничем не отличались, все слово в слово повторяли одно и то же. Только поддатый дачник в истрепанном армейском бушлате и с авоськой сыроежек понес ахинею про бандитские разборки и передел сфер влияния. Поммаш, у которого от нейролептика переплелись извилины, то и дело извергал потоки остервенелой матершины.

Боброва тоже допросили.

— Значит, вы утверждаете, что неустановленное лицо двигалось в колее?

— Да.

— Мужчина или женщина?

— Мужчина.

— Уверены? Не женщина?

— На нем пальто было длинное, фасон странноватый. Кто-то мог и за женщину принять. По-моему, мужик. Их, молодняк, не разберешь, мужик или нет, — сварливо добавил Бобров.

— Вы ему кричали, но он не отвечал?

— Он не то чтобы не отвечал — он как будто нас и не слышал.

— Шатался?

— Нуу… Не сильно. Нет. Вообще нет.

— В наушниках был?

— Не знаю.

— А вы видели сам наезд?

Виктор вздохнул.

— Если честно, то нет. Я зажмурился.

— Но человек, по-вашему, погиб?

— Естественно. Я зажмурился за полсекунды до того, как его сбило. Отпрыгнуть он не мог, это же не кино.

— Ну и где труп?

— Без понятия.

На платформу поднялись участники поисков. Они ничего не нашли.

Кто-то вполголоса предположил, что пострадавший выжил и смылся. «В крупу его смололо, что ли?!». «Хотите — ищите сами».

Машинистов отправили на медэкспертизу. Начальник станции, прибежавший сразу после остановки поезда, грубо сказал им на прощание: «Мужики, вы ваньку-то не валяйте! Сбивали кого, нет?! Или дури напыхались оба? Ну народ, бля, ну и народ». Те проигнорировали напутствие, да и вообще напоминали парочку зомби. В толпе прозвучало слово «диверсия».

Наконец изнывающих пассажиров пригласили в вагоны. Не было ни обсуждений, ни обмена репликами. Подавленные люди еще не свыклись с тем, что стали свидетелями сверхъестественного, и оно их коснулось, и всех в большей или меньшей степени сделало причастными к себе. Затокинским копам придется изворачиваться и править свои отчеты, чтобы придать им правдоподобность и не огрести по шапке от начальства. Чины из МВД не любят висяков под маркой «феноменов». Показатели страдают, а феномену статью не пришьешь.

Бобров предпочел остаться в тамбуре. Он апатично привалился к переборке. Ему хотелось домой.

Кто это был?

«В своей вселенной он параноик, которому мерещатся за спиной гудки поездов».

***

— Вы угарным газом надышались, что ли? — спросил его Юрий, роясь в кофре с инструментами. — Видок у вас… Турист дорогу перебежал?

— Как вы сказали? Турист?

— Ну да. Потому что шастает где не надо. Телевизионщики его так обозвали. А еще говорят — «серийный самоубийца». То-то тесть припозднился, опять интервалы увеличили?

— Да, ждать долго пришлось.

Ветеран устранил поломку, мотор «буханки» заурчал, и у Боброва отлегло от сердца. Ничто не мешает ему поднять якорь — по инерции Бобров еще воображал себя мореходом, пустившимся в плавание по неизведанным океанам, хотя романтикой насытился до отвала, век бы ее не видеть. Юрий не взял с него денег, не польстился и на бутылку «жидкой валюты», горячо рекомендованной мудрым Ромкой. «Мне поллитрить некогда, я семью кормлю. А своему помочь — это святое». Слово «своему» он подчеркнул интонацией, усмехнулся и хлопнул Боброва по плечу.

Бобров рассчитывал одолеть еще километров двадцать-тридцать, но погорячился.

Дневная усталость давала о себе знать тяжелеющими веками и плохой координацией. Оставив Кашемировку «за кормой», он примостился на автобусной конечной — не самое подходящее место для ночлега, но альтернативы не было. Включил аварийку. Обильная еда, поглощенная в трапезной, давно переварилась, но стряпать ужин не хотелось. Он открыл банку консервированных ананасов, сковырнул вилкой один кусок, и, полусидя, впал в сонное забытье.

Едва он закрыл глаза, как в голове отдалось эхом: «Эй, посторонись!!!». Но машинисты застопорили поезд вдалеке от станции и оттуда мигали прожекторами. Человек шел по рельсам, игнорируя оклики. «Он не живой, — думал Бобров, с опаской за ним наблюдая. — Живые люди ТАК не ходят. Его кто-то ведёт… и наводит на кого-то». Идущий поравнялся с Бобровым, его пальто распахнулось на плечах крыльями, и он легко, с прямых ног, взлетел на перрон…

Бобров завопил и проснулся. Глотнул холодного спрайта, задернул занавески. В следующей «серии» он и Копытин (еще молодой), каждый при рюкзаке и с геологическим молотком, бродили вокруг Затоки, собирая образцы минералов, а на привалах варили в котелке перловую кашу, гадкую на вкус. Перловка была расфасована в пакетики с рекламой: «Собери тысячу вкладышей от каши «Перл» и получи билет на чемпионат мира по футболу». Этот эпизод сгенерировала ложная ностальгия по тем временам, когда в Москве было больше москвичей, чем приезжих, воров и спекулянтов в законе не величали «господами», а баночное пиво продавалось только в «Березке». Но и во сне двадцать первый век не позволил забыть о себе, вспоров идиллию пошлым слоганом. Бобров отлично знал, что государственные границы безмятежного водевильного «совка» никогда не простирались вне промасленных идеологией книг и кинофильмов, но иногда искренне тосковал по этой вымышленной стране. «Я же ничего не смыслю в твоих минералах!», — сказал он молодому Копытину. «А это не страшно, — отвечал тот. — Главное нам с тобой не напасть на клад. Вот это будет плохо». «Почему плохо?». «Потому что нам не поздоровится. Его караулят, знаешь ли». Копытин уставился на него быстро пустеющим взглядом: этой ночью он умер. Не лакомиться ему больше яствами в трапезной, не водить по монастырю туристов…

— Да что за дерьмо? — подскочил Бобров. Когда он вновь заснул, апофеозом кошмара стало возвращение на платформу Затоки. От бортов поезда веяло горячим железом, рабочие искали под колесами погибшего или хотя бы какие-то признаки того, что он был, но Боброва внезапно осенило: они его там не найдут, потому что он здесь, среди пассажиров! Он обернулся и узрел Идущего позади себя, и это была Галька, дочь старосты. Оторванную голову она крепила на шее шарфом, замотанным крест-накрест. «Что, плохА тебе такая, а? — вопрошала она простуженным, не женским голосом. — Никому я нонича не мила, батя с мамкой и те собаками травили, на крыльцо не допустили. Не дочь ты нам, говорят, и изо рта у тебя мертвечиной несет. Что не нравится да?! Что не нравится да?!». Она визжала и рывками разматывала шарф…

Надсадив криком связки, Бобров сидел, слушая, как отщелкивает реле. «Блин, надо ехать в Москву, найти долбанную брошюру про иные власти и нажраться с Ромкой водки».

С этим резюме он уснул уже почти спокойно, и разбудил его сноп света, ударивший из темноты в лобовое стекло — утренний рейс номер один. Сон как рукой сняло. «Надо отсюда сваливать, пока об меня не начали спотыкаться». Бобров пересел за руль и освободил конечную, вывернув по дороге налево. Затем он тормознул подле просеки, где кое-как умылся, выпил кофе и подкрепился ананасами. Это его взбодрило, и он предал себя анафеме за малодушие. Во-первых, надо быть клиническим идиотом, чтобы ночевать чуть не поперек шоссе, даже при работающей аварийке. Во-вторых: что это за чушь — возвращаться в Москву? Искать брошюру? Если ее украли, хоть обыщись.

Ну и самое главное: об этой поездке он мечтал три года. И что? Сдулся на четвертые сутки, неудобно поспав на сидушках? Слабак.

Премировав себя еще несколькими обидными эпитетами, Бобров поехал дальше.

Справа виднелись мачты контактной сети: «железянка» пасла его в открытую, поигрывая разделочными тесаками колесных пар. Куда бы он ни свернул, Белорусское направление подстерегало его повсюду.

Но ведь это же бред сумасшедшего.

Сама по себе железная дорога на каверзы не способна. Она — интерпретатор, визуализирующий информацию о некой персоне. Персона никогда ни откуда не выходила и идет она (он? Оно?) в никуда. Нет ни старта, ни финиша, но в определенные моменты прогулка возобновляется на минуту, на две, пока…

«Как юнит в компьютерной игре. Уничтоженный геймплеем, он возрождается из рендомайзера, чтобы опять возникнуть на мониторе. Текстуры игровой карты на ТОМ компьютере соприкасаются с территорией НАШЕГО мира, реагируют на нее. Они друг на друга наслаиваются. И когда игрок нажимает на клавишу «удалить», в нашем мире проходит поезд».

…Дорога привела его в Затоку, поднадоевшую за вчерашний день. Но сегодня он смотрел на нее новым, не обремененным проблемами взглядом, и она была симпатичнее суматошного Измайловска — придатка схемы путевого развития, или закоснелого Дороховска. Интеллигентный городок, держащий своих маргиналов на привязи. Сюда не добралась волосатая рука «эффективного» госуправления и ничего не испортила. Бобров поставил «буханку» на прикол, оплатил в сбере штраф и совершил рейд по ярмарке, купив жене фарфоровую шкатулку, а Ромке — «настоящую кирасирскую флягу для сивухи». Вдалеке мелькнул знакомый динамовский джемпер, и у Боброва полегчало на душе: слава Богу, Копытин жив и здоров. Виктор убрал сувениры в машину и отправился в лекторий, предоставлявший услуги доступа к интернету.

«Войтех Шкруевич». Enter. Поисковая система выдала полстраницы линков, все на ресурс nepadaiteduhom.net — сайт собрания эмигрантов. Бобров прочел целую биографическую статью: «…древний шляхетский род, обосновались в России при Великом Князе Иване III Васильевиче. Многие поколения Шкруевичей верой и правдой служили в русской армии. С девятнадцатого века — конезаводчики; поставляли скакунов к царскому двору.

Войтех Адамович Шкруевич (1875–1930 гг.) С отличием окончил университет, обучался в Морском императорском корпусе, с 1914 — порученец императора Николая II. Кавалер ордена Святого Апостола Андрея Первозванного. Курировал Балтийскую эскадру. В 1916 году сочетался браком с вдовствующей баронессой Александрой Павловной Снигиревой.

В числе других приближенных Императора предпринимал попытки малой кровью предотвратить мятеж и октябрьский переворот. Гражданская война 1918-20 гг. отняла у Шкруевича жену: Александра Павловна пропала без вести. В дневнике Войтех Адамович писал: «…что ни день оплакиваю потерянную супругу. Но будущего своего без Родины не вижу… Нет худа без добра: с агентурной работой покончено, и я всего себя отдам науке».

С 1923 года Шкруевич в одной из деревень Московской губернии работает над созданием философской концепции, отрицающей догматы о вечной жизни и определяющей посмертное существование как результат личных усилий и благоприятного стечения подмножества факторов. Рукопись утрачена при драматических обстоятельствах, а сам Шкруевич оказался в застенках ОГПУ. Перенеся жестокие пытки, был приговорен к смертной казни с отсрочкой на месяц и бежал при этапировании.

Невзгоды и скитания не воздались ему сторицей. В 1927-30 годах В.А.Шкруевич проживал в Париже, где за резкие высказывания в адрес духовенства и публикацию цикла полемических статей «Религии лгут» подвергся остракизму в среде эмигрантов. В типографии Сюбре Войтех Адамович издал книгу «Власти Иные» (тираж сгорел при пожаре в складском помещении, сохранился только авторский экземпляр).

Тяжело больной, Шкруевич скончался в 1930 году: от старого огнестрельного ранения у него развился отек легких. За сутки до смерти он написал письмо, в котором назвал причины своего ареста и обвинил в краже рукописи однокашника Николая Сапова.

ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ САЙТА: это письмо с пометкой на конверте «Моим потомкам, если таковые предъявят законные права» и экземпляр брошюры «Власти Иные» затребованы у Союза Русских Эмигрантов сыном Войтеха Шкруевича, доказавшим прямое родство с завещателем. Бронислав Войтехович рассказал, что Александра Павловна не «пропала без вести», а, беременная, была брошена мужем на произвол судьбы. Эти россказни, впрочем, больше похожи на потуги очернить имя человека хотя и противоречивого, но благородного по происхождению. Тогда как сын Шкруевича Бронислав вскормлен кровавым советским режимом».

***

— Ну и геморрой с этими Шкруевичами! — огорошил его Ромка. Бобров думал даже не отвечать на вызов, но вопрос потерянной брошюры оставался не снятым. И теперь, когда выяснилось, откуда она родом, ему что-то очень хотелось его снять.

— Что опять стряслось?

— Вчера Глеб Шкруевич мне сам прозвонился и попросил книжку.

— Ты ее нашел?!

— Нет. Я ему уклончиво ответил, типа, утром свяжемся и договоримся. Но он, собственно, хотел не саму книжку, а чтобы мы ее всё-таки напечатали. Но с Глебом я не встретился, угадай, почему?

— Мне не до гаданий.

— Убили его. Как дядюшку, в кафе. Во аристократы, только в забегаловках питались. Глеб коктейль молочный из трубочки сосал… этот… смузи называется, какой-то мужик к нему наклонился, нажал на затылок и пропихнул трубку в голову. — Бобров промолчал. — До меня следак домогался: что за дела у нас с Глебом. Знаешь, оказывается, при Глебе обнаружили целую портянку почтовой рассылки. А рассылать он собирался напечатанную нами брошюру. Куда ты ее подевал?

— Никуда я ее не девал. Она или в конторе, или кто-то ее прикарманил.

— Ладно, не расстраивайся, всё равно Шкруевичи закончились. Глеб дядюшку кремировал в одиночку, не считая персонала крематория. Следак — свой в доску мужик, мы с ним пропустили по рюмке. Он сказал, что на портянке адреса парапсихологов и оккультистов. Перед тем, как Глеба убили, он писал сопроводиловку.

— А что в ней?

— Да он «рыбу» набрасывал. «Уважаемый такой-то, высылаю Вам… …полагаюсь на Ваше компетентное мнение». Ну и всё.

— Его из-за брошюры кокнули?

— Не, вряд ли. Он же блоггер, да еще в газеты писал, про олигархов: как они душу дьяволу продают, и какие они все извращенцы. Обиделись, небось, вот и отомстили.

Бобров засеменил к «буханке», стараясь не наступать в лужи. Сбывался интернетовский прогноз погоды: пасмурное небо прохудилось. Он спрятался в машине, и тут же дождь ливанул по-настоящему. Да, накрылся вояж.

***

Двумя часами позже фраза «Вояж накрылся» из простой констатации сублимировалась в нешуточный повод для беспокойства.

Бобров выстроил оптимальный маршрут до Москвы. Необязательно нестись сломя голову, отказывая себе в обзорных экскурсиях, но и углубляться еще больше на юг ни к чему. Но девиз «Не рассиживаться» едва не обернулся катастрофой.

Он опасно разошелся с вильнувшим через двойную полосу «шумахером» и тут же влетел на скользкий участок трассы. УАЗ потерял управление, и Виктор ожидал, что машина опрокинется на бок и закувыркается, сминаясь уродливым комом. Ни педали, ни руль не отвечали, и в голове Боброва замельтешили последние мысли: его труп отвезут в затокинский морг, вызовут на опознание Людмилу, она упадет в обморок… «Буханка» клюнула носом и остановилась самостоятельно. Виктор откинулся на спинку сидения, перевел дыхание, оттянул лямку ремня. Замок глухо звякнул о крепление, и он понял, что ехал не пристегнутым.

Это его доконало. Вцепившись в стойку, он кое-как сполз на асфальт, тут же промочив ноги, и увидел, что не доехал двух метров до ямы, оставшейся от дорожных работ. Нет, это безоговорочная капитуляция. Пока трасса не высохнет, он перекантуется на площадке для отдыха: вот она, только бы объехать яму.

____

…Смирившись с тем, что непогода взяла его в заложники, он обосновался со всеми удобствами. Переоделся в свежую футболку и натянул толстый свитер. Устроил себе церемонию чаепития. Снаружи бурлила и пенилась вода, а по крыше барабанили крупные дождевые капли.

Бобров ерзал на диване, и одна мысль не давала ему покоя:

«Где-то здесь наверняка проходит «железянка». Я просто не мог застрять где-нибудь еще. Она тут».

Но раскладывать пасьянсы на тему железной дороги — пустая трата времени. Если тамошние аномалии и знак, то не ему, а кому-то другому. Макая в чай печенье, он думал о Войтехе Шкруевиче.

О нем известно с миру по нитке, и ничего из первоисточников. Смутные воспоминания старушки, предвзятая характеристика отца Григория, выкладки Копытина и статья на сайте.

«Бесовский глаз», умение «наговаривать», эрудиция в области религии и философии… Хотя, нет, его познания куда обширнее. Он был избыточно сведущ в сокровенных сторонах Бытия. В какие зазоры мироздания ему довелось заглядывать?

Жена Шкруевича — Александра. На самом ли деле он обошелся с ней так мерзко, как это преподнес Бронислав Войтехович? Сам Бронислав тогда не родился, и знать наверняка ничего не может. Но. Даже если цитаты на эмигрантском ресурсе взяты из подлинного дневника Войтеха, их можно толковать по-всякому, например: «…оплакиваю потерянную супругу». Одержимый собственными замыслами, Войтех бросил беременную жену, но сознавал, что прощения за это ему не будет. Вот и оплакивал ее как «потерянную».

Шкруевич сам себя откровенно именует агентом. При Николае Втором он был «порученцем» — особистом, секретчиком, еще и курировал Балтийскую эскадру. Что мог курировать на флоте мичман без выслуги лет? Разве что нелегалов, вживленных в матросские кубрики для выявления смутьянов? Потом, в Париже, его здоровье подкосил старый огнестрел. Старый — полученный до семнадцатого года, при исполнении обязанностей секретного агента? Шкруевич — не мелкий шпионишка. Если он и не состоял в штате Охранного отделения, людей такого сорта извинительно причислять к Охранке. Жалованье им платили из тех же фондов.

Итак. Агент Охранного отделения, под прикрытием, с оперативным псевдонимом. В чине… скажем, ротмистра, с фальшивым паспортом на имя… скажем, Андрея Заренского. В перестрелке со своими подручными напоролся на пулю. У него, очевидно, имелись свои соображения насчет грядущих перемен. «В числе приближенных Императора» он не срывал переворот, а непосредственно ему способствовал.

Но замыслы его пошли вразнос. Пролетарская диктатура от него отреклась. Всё. Финита. Крушение всех надежд. На Ромкином жаргоне у него «чердачина протёк». Свои несбывшиеся амбиции он воплотил во «Властях Иных», сделав самого себя главным героем — «Избранным».

Озлобленный, оскорбленный в лучших чувствах, еще и профессионально владеющий гипнозом, он стал адовым исчадием для Изнанкова Прежнего. Может, он и не «программировал» дочку старосты на самоубийство, но он убил ее за отказ… И ничего странного, что Николай Сапов принял меры, чтобы отделаться от «бывшего однокашника» — видать, за Войтехом и в студенчестве водились заскоки, а его философско-мистическое эссе для Сапова окончательно всё расставило по местам.

«Я никогда не узнаю, как всё было, — подумал Виктор. — Да и вообще: у прошлого столько вариаций, сколько людей о нем помнит. Для каждого это происходило по-своему…». Одна несомненная польза от длинных рассуждений: он себя ими убаюкал. Но сперва придется выйти, чтобы ночью не приспичило.

Стоя возле УАЗа, он видел, как за шоссе напротив площадки вспыхивают и гаснут белые огни. Да, «железянка» здесь. До нее метров двести. Вот черт.

***

Он проснулся от гула.

Что это такое? Самолет?

Бобров потрогал дребезжащее ветровое стекло и отдернул руку. Гул не стихал, он был равномерно громким. Самолету не полагается кружить на одном месте… Удивленный и напуганный, Бобров подался к окну. Что может издавать такой звук? Уж не поезд ли,

(сошедший с путей и направляющийся к площадке)?

Прореха леса, в которой лежал железнодорожный переезд, была туго забита туманом, но сквозь него пульсировали бело-лунные огни светофора. Затем пульсация угасла, и туман на несколько секунд рассеялся: Бобров успел рассмотреть стоящий на рельсах состав. От состава отпочковался плоский, размытый по кромке силуэт.

Тембр гула изменился, стал напряженным, раскатистым. Треснуло одно из стекол, но Виктору было не до ерунды. Потому что фигура — человеческая фигура, неполноценная, но явно человеческая! — вступила на шоссе и пересекла его походкой сомнабулы.

«Это ОН! Идущий. Он свернул со своей проторенной тропы и сейчас он будет здесь. Он жрёт электричество с проводов, от этого они гудят. А пока он шел по рельсам, питался от контактной сети…»

Бобров знал, что времени у него самое большее — полминуты. Или даже их нету. Идущий нерасторопен, но, может быть, он так усыпляет бдительность? Войдя в тень, он мог ускориться… Некогда запускать двигатель и таранить бампером Идущего, молясь о том, чтобы он не оказался припозднившимся местным жителем. Борта машины почти зримо истончались: «буханка» могла служить ему домом — спальней, кухней, столовой, но не могла защитить от пришельца.

Последующие действия Боброву диктовал безотчетный ужас, девятым валом вынесший его из машины в лес. Бежать, и чем дальше от площадки, тем лучше. Он расшиб колено о торчащую из земли корягу, но это его не остановило. Ночной лес не кишел монстрами, но спасающийся от безымянного фантома Бобров был в нем не одинок. На остатках сил, задыхаясь и еле держась на ногах, он блуждал среди деревьев, и где-то неподалеку от него так же блуждала Галька, дочка старосты. Иногда он слышал ее голос и затыкал уши. Галька горестно выла, и ее вой, похожий на волчий, возносился к звездам. Свою голову она держала высоко на вытянутых руках.

На рассвете он возвратился к машине, поскольку в темноте описывал круги по касательной к площадке. УАЗ стоял на прежнем месте. В прострации, почти невменяемый, Бобров прихлопнул дверь салона — ему показалось, что в машине ночевал бомж — и сел за руль…

____

В десяти километрах от Затоки, пройденной обратным курсом, он встал на красную стрелку. Правая дверь открылась, и на пассажирское место уселся пожилой мужчина. Бобров поперхнулся.

— Что… н… надо? — просипел он.

— Я с добрыми вестями. — Мужчина не улыбался, он строго смотрел на него в упор. — Хочу сказать, у полиции не будет к вам претензий.

— У полиции? Ко мне? О чем вы?

— О том, что вы везете в салоне. Вы даже не заглянули туда?

Бобров повернул голову назад, уткнулся взглядом в пол, выстеленный ковриком — и все те страхи, которые прокрались за ним из ночного леса, уменьшились до размера молекул рядом с новым СТРАХОМ. «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, — подумал он. — Не со мной. Не в этой жизни. Но, господи боже, его жарили, и оно еще дымится!!! Если бы не вытяжка из расколовшейся форточки… я бы учуял, что еду не один».

— Не волнуйтесь, — произнес мужчина. — Выкиньте мясо на помойку вместе с ковром, продезинфицируйте обшивку и продайте машину. Ездить на ней вы больше не захотите. Но здесь не весь труп. Для полного комплекта не достает килограммов тридцати… даже вместе с шинелью… но оно и не было в комплекте.

— Оно? Как это — ОНО? Это человек или нет?

Седой мужчина нажал на кнопку аварийной сигнализации, ссутулился, скрестил руки на груди.

— Это — продукт нехарактерного в природе синтеза, причинно и качественно отличного от естественных процессов репликации живых существ. Пятнадцать-двадцать процентов человека, демо-версия, если вам так ближе. Я не знаю, как ему удалось дойти от железнодорожных путей до вашего УАЗа, но надеюсь узнать.

— Но разве для этого вам не нужны его… то, что от него осталось? Почему я должен это выкидывать?

— Пробы для анализа взяты, остальное без надобности. Мне нужна книжка. В молодости я ее бегло пролистал, а теперь буду читать вдумчиво. Отдайте брошюру.

— Но! Но у меня нет ее!!! Ее украли!

— Ее не украли. Когда у вас сработал брелок, вы помчались на улицу с брошюрой. Она вам мешалась, и вы впопыхах сунули ее в бардачок. — Мужчина аккуратно извлек из бардачка карту, файл с документами, инструкцию по эксплуатации и… брошюру «Власти Иные».

— Чего ж вы сразу ее у меня не взяли?

— А зачем? За вами установили круглосуточное наблюдение.

— Ну охренеть теперь! — разозлился Бобров.

— А вам не на что пожаловаться. Специально обученные люди вас прикрывали по мере надобности, в том числе — чинили вашу машину и зачищали гостиницу от буйных мелкоолигархов. Происходило примерно то, что и ожидалось. Феномен себя проявил. Это очень… хм… сильно написано, — сказал мужчина, укладывая брошюру во внутренний карман короткого пальто. — Впечатляет, хотя и не сразу это понимаешь. Правда, не везде корректно исторически. Да, Андрей Заренский расстрелял своих жандармов. И — да, один из них остался жив, но долго добирался до врача, шел в полуобмороке, терял кровь. Пулю он так и носил в себе до самой смерти — хирург не смог ее вынуть. Парадокс: Заренский играл на руку большевикам из чистого авантюризма, а Шкруевич искренне считал его эмиссаром «иных властей». Нет, Шкруевич и Заренский — разные люди; вы ведь много об этом думали? Шкруевич потому и выжил, что ожидал нападения и под шинель надел броню. Своим мощным умом он вычислил «иные власти» по каким-то их действиям, но подготовку революции в России приписал им ошибочно. Влияние сообщества было тогда не столь велико и распространялось больше в Европе. Так или иначе, Шкруевич вмешался, но ликвидировать Заренского не сумел. Тот увидел кольчугу и выстрелил Войтеху за шиворот, пуля прошла наискось и засела в грудине.

Собственно, Шкруевич не был ни фанатичным монархистом, ни даже патриотом. Он постоянно находился в конфронтации с церковью, и его карьера грозила пойти насмарку. Но он точно знал, что смена правительства повлечет развал аппарата разведки, нелегалы окажутся не у дел. Я подозреваю, что Шкруевич имел доступ к агентурным донесениям высшей степени секретности и кое-что придерживал, так сказать, для себя. Фильтруя массивы данных, он распознал что-то значимое, фундаментальное, могущее привести к научному прорыву. Пусть даже он хитростью примкнет к большевикам и станет новым распорядителем государственных тайн, целевые поставщики информации канут в Лету. Поэтому он был заинтересован в том, чтобы сохранить царский престол и свои привилегии хотя бы временно: фактически он стоял на пороге величайшего открытия за всю историю человечества.

Каким-то способом Шкруевич нашел лазейку за барьер белкового существования. Он сумел превратить буквы и символы в своего рода машинный код, содержащий информацию не просто о его личности, но и о телесной оболочке. Но для того, чтобы сойти со страниц брошюры, ему требовался донор — восприимчивый, в идеале — гиперсенситивный читатель.

(Так вот, вспомнил Бобров, почему Шкруевич настаивал, чтобы текст верстали без малейших изменений! И вот почему он, а после — его племянник намеревались разослать копии брошюры экстрасенсам: ведь кто может быть восприимчивей?)

— Вы правы, — угадал его мысли пожилой мужчина. — Кандидатуры подобрали одну другой лучше. Но это было потом, когда заполучили брошюру. Искали долго. Бронислав задействовал прежние связи во внешней разведке, и ему раздобыли ту, что осталась в архиве Войтеха. Они надеялись ЕГО вернуть. В порядке эксперимента, отнюдь не из милосердия. Думаю даже, что Бронислав вынашивал идею лично посчитаться за свое тяжелое детство: с него бы сталось, он участвовал в спецоперациях и после них крайне специфически воспринимал реальность. Вдобавок, на войне он стал крупным спецом по части полевых допросов; у себя на даче он зачем-то сделал звукоизоляцию в подвале. Нельзя исключать, что по возвращении Войтеха ждали изощренные пытки. Бронислав и племянника натаскивал соответственно…

— Оба они погибли… — Бобров сорвался на фальцет. — Вы-ы… знаете, что погибли?

— Да, мне докладывали, — равнодушно ответил пожилой мужчина. — Счастливчики. Задуманное могло у них получиться, и вот тогда… Ну, вы на себе прочувствовали, каково это. Бронислав с Глебом мнили себя потомственными колдунами, но в сравнении с Войтехом стоили ноль плюс ноль. Он был незаурядным, очень эффективным гипнотизером и практиковал манипуляции с подсознанием; но это умеют и начинающие психиатры, а Шкруевич замахнулся на невообразимое — посягнул на саму смерть. Неспроста он посещал казни и проводил в камерах приговоренных много больше времени, чем предписывали его должностные обязанности; там он нарабатывал и оттачивал свою методику. А испытал ее на Сапове, подсунув ему какое-то чтение. Сапов, разумеется, сути не усвоил, но угрозу ощутил. То чудовище, которое обрушило на него купол часовни — второе, третье или десятое «я» Шкруевича; «я», в котором он был монстром, одержимым жаждой убивать. Вам же, любезнейший, несказанно повезло: ваше подсознание впитало лишь выстраданное первое «я» — подстреленное, волочащее ноги — и периодически давало ему жизнь.

Бобров, завороженный, уставился на «попутчика».

— А вот ему, Шкруевичу, повезло гораздо меньше. Полагаю, вы никудышный донор, или мало прочли. Есть и другое мнение: типография Сюбре приняла в печать черновой вариант рукописи, нуждавшийся в скрупулезной редактуре, на которую у Шкруевича уже не хватало времени. Вы впустили в мир живых черновик. Вся формация — немного тела для приличия и шинель с продырявленным пулей воротом — получилась настолько нестабильной, что улетучивалась при сближении с материальными объектами некой критической массы. То есть — с поездами. При последнем появлении он смог дойти до вашей машины; впрочем, шел он не к вам — он, будто бы на маяк, двигался к своей брошюре… Но пока это домыслы, дело за экспертами. Я вам настоятельно советую не раздувать истерию в интернете. Не выставляйте себя на посмешище.

Он взялся за ручку двери.

— Ну а сами-то вы кто? — набравшись наглости, спросил Бобров.

— Я? — седой мужчина похлопал ладонью по своему пальто, оттопырившемуся там, где в кармане лежала брошюра «Власти Иные». — Я — человек из эпилога.

Я спускался в преисподнюю

Я спускался в преисподнюю

Олег Новгородов

И они ударили по рукам, и на том заключили сделку.

(Вашингтон Ирвинг, «Дьявол и Том Уокер»)

____

— 1-

Утром Алька разнервничалась. У нее безотказная чуйка: мигом замечает, если со мной что-то не так. А со мной было не так абсолютно всё.

Я собирался уезжать.

— Ну конечно, взяли тебя на работу, еще и в пригород, — проворчала Алька, отставляя свою чашку. — А то там своих мало…

— Алкаши или зэки бывшие. Воруют, сливают бензин, недавно машину разбили новую. Ну вот и подбирают, кто поприличней… Да ладно, поезжу пока на транспортере, дальше видно будет.

— Артем, ты хоть сам слышишь, что говоришь? — Алька всплеснула руками. — Кто тебя пустит на транспортер? У тебя категория какая?

— На собеседовании сказали — достаточно моей «Б»…

— Еще неплохо бы дороги знать, а ты иначе как в центр никуда и не ездил.

— Я куплю карту.

— Карту, карту… Темнишь ты что-то, — без обиняков заявила она и встала. Я залюбовался. Альке сорок два, она старше меня на три года, но у нее стройная фигурка девочки-подростка, гладкая кожа и огромные глаза цвета ясного неба. А у меня морщины на лице, седые виски, и мне уступают сидячие места в метро. Все невзгоды жизни словно бы обходили Альку стороной, а ей приходилось несладко. Когда я остался без зарплаты, она ни словом меня не попрекнула, хотя на нее легла забота о нашем семейном бюджете. Устроилась в школу вести младшие классы. Первая-вторая смена плюс продленка. Если ваше отношение со школой заключается в том, что там учится ваш ребенок, вы многого не можете себе представить. Например, длящегося час за часом ада в окружении истерично орущих и бесящихся малолетних… Чуть не сказал — дебилов. Прошу прощения. Я немного не в себе, с тех пор, как.

— Делать мне нечего, темнить, от тебя разве что скроешь, — с вымученным смешком отозвался я. Запихнул в барсетку паспорт, водительские права, трудовую книжку, военный билет — всё, что предъявляют в отделе кадров.

Алька так до конца мне и не поверила, с ней притворяться — себе дороже. Уже перед самым выходом я сказал:

— Аль, пока меня не будет… сегодня ведь стажировка… так вот, может позвонить или даже подъехать Борис Войтехович. Запомни или запиши: Вой-те-хо-вич. Это — друг…

— Чей друг, Тёма? — с прохладцей переспросила Алька. — Твой?

— Мой. Ну, не друг… знакомый. Довольно давно я кое в чем ему помог, и он назвался должником. На днях объявился в Москве, и, якобы, хочет должок вернуть. Вообще-то, — зачастил я, — он чуть не угодил за решетку. В драке убил парня… ну, я дал показания, и суд квалифицировал как самооборону. — Алька захлопала глазами. — Слушай, убитый был бандитом. Борису выбирать не приходилось, либо он, либо — его. После суда он надолго исчез, но обещался, что услуги не забудет. Так что жди и не волнуйся.

Я поцеловал ее и выскользнул за дверь.

***

«Шестерка» завелась с полуоборота. Вчера я четыре часа пил кофе и курил сигареты в буфете автосервиса, пока механики «лечили» ее по всем симптомам. «Будет бегать еще полгода минимум», — заверил меня старший смены. Но таких свершений от «шестерки» не требовалось. Я оставлю ее в маленьком поселке городского типа в северном Подмосковье.

Пробок не было.

По МКАДу до Ярославского шоссе и несколько километров к обозначенному на распечатке щиту-указателю… Документы я сложил в бардачок, только права сунул в нагрудный карман джинсовки. Проехав указатель, принял вправо и стал искать разворот на Старую Ярославку.

Позвонила Алька.

— Артем… — она почти визжала, я раньше от нее такого не слышал. — Артем, что происходит?!

— А что случилось?

— Что случилось?! Приезжал человек от твоего этого… Бориса! Он денег привез… кейс с деньгами. Говорит — это от Бориса, как его там, с дружбой и наилучшими пожеланиями. Артем, мне страшно!

— Подумаешь, наличка, чего ее бояться? Не покусает же…

— Смотря сколько налички, там четверть миллиона валютой! Парень так и сказал — четверть, я не считала, но навскидку никак не меньше… купюры все крупные… Артем, за что эти деньги?!!! Что мы будем с ними делать?!

— Тратить. Мы будем их тратить.

— Тёма, а ты знал, с к о л ь к о тебе перепадёт за ту услугу? — вдруг вкрадчиво осведомилась Алька. — Ну, что ты на суде наврал…

— Так, примерно. Плюс-минус…

— И какого черта ты водителем нанимался?! — заорала она.

Поймала, нечего сказать.

— Аль, ну Аля… — я перестроился в средний ряд. — А не приехал бы от Бориса парень, и что тогда? На твоей шее сидеть? У нас в квартире четверть миллиона зелени. Вот теперь никому не открывай. Поговорим вечером или завтра. Я за рулём. Пока-пока.

Сбросил вызов и выключил мобильный.

Сделка состоялась. Передача денег моей худенькой, вечно не досыпающей, смертельно уставшей от младшеклассников жене означала, что моя жизнь по-честному оплачена. И мне остается по-честному с ней расстаться.

Я посмотрел на часы. Половина восьмого. Сбор назначен в восемь-пятнадцать.

***

Валера приехал раньше — по командирской привычке, надо думать. Долго ли ему нами командовать — это как карта ляжет. Рассевшись на ступеньках ДК, он щелкал фисташки, ссыпая скорлупу в карман ветровки с капюшоном.

Поселок городского типа оказался совсем не таким живописным, как некоторые подмосковные городки с мощеными дорогами и отреставрированными на пожертвованиями церквухами. Здесь всё строилось в прагматичные восьмидесятые: типовые девятиэтажки, строго распланированные улицы. Зато зона экологической чистоты.

Пока я шел к ДК через площадь, по ее обочинам припарковались еще три машины: праворульная «хонда» Павлика, Серёгин «гольф» двадцати шести лет от роду и пафосная «семёра» Игната. В упор не понимаю, как Игнат затесался в нашу компанию. Широкоплечая скотина с отменной мускулатурой, бронебойным самомнением и несгораемой усмешкой на лице, еще и подлый, как скунс.

Ни с кем не здороваясь, Игнат подчеркнуто устроился особняком.

— Моя звонила, — вполголоса сообщил Серёга. — Ей деньги привезли. Хоть что-то. У меня камень с души свалился.

Серёга попал в команду господина Шкруевича по той же причине, что и я: чересчур затрудненное финансовое положение. Его дочке три года, у нее лимфолейкоз. Серёгиной зарплаты не хватит и на консультацию хорошего специалиста, а требуется еще курс лечения, дорогостоящие лекарства. Странно: Серёга здоров как лось, служил в морской пехоте, жена — кровь с молоком, а вот ребенка сделали больного…

Павлик толкнул Валеру в бок. Они оба из спецназа, вместе воевали в горах. Павлик младше по званию. Ему тридцать девять, но он до сих пор похож на пацанчика, метр с кепкой.

— Привет, старлей, — буркнул Валера. Павлика привлек в проект именно он. Сам же Валера единственный из нас волонтер. Он напросился, потому что ему — с его же слов — осточертело рулить службой безопасности. Захотелось приключений. Ну что ж, туда и дорога. Родных-близких у него нет. Наследство Павлика завещано его сестре, а гонораром Игната распорядятся родители.

Валера хлопнул в ладоши.

— Господа, спасибо, что вы здесь. — Игнат перекантовал свою задницу на сантиметр-другой, как бы говоря: правилам-то я подчиняюсь, но больше у меня ничего общего с вами нет и быть не может. — Теоретически, пока еще мы с вами не в схеме, до подтверждения полномочий, после чего операция считается начатой, и дай бог нам выбраться из этого кишлака полным составом.

Он достал трубку и вызвал оператора.

— Борис Войтехович, мы на исходной. Разрешите начинать? Принял, начинаем.

У меня пискнул брелок сигнализации, и я потянулся за ключами.

— Всё нормально, Артем, так надо, — успокоил меня Валера. — Господа, полномочия подтверждены. Оружие и телефоны для контактов с оператором у вас в машинах. Прошу без суеты всё забрать и направляться к автобусному кругу. Я, Артем и Павел садимся в маршрутку, Игнат и Сергей — в автобус. Всем удачи.

____

— 2-

Четыре месяца назад, в слякотную весну, мы собрались все вместе, обменялись рукопожатиями и анкетными выжимками. Вкратце: кто такой Серёга, кто — Артем, кто — Игнат. Кто такие Валера и Павлик.

Валера нет-нет прикладывался к графину с водой, запивая таблетки. На войне в нем наделали столько дырок, что без болеутоляющих уже никак. Лично рекомендованный Валерой Павлик — такой же боевой офицер.

Меня, Серёгу и Игната Борис Шкруевич нашел сам.

А потом я впервые увидел на компьютерном мониторе эту женщину.

— Кабрихина Вероника Романовна, генеральный директор холдинга «Кабреал». Импорт-экспорт, лизинг, аренда, розничная торговля, дочерний банк «Кабреал-Кредит». Но это так, прикрытие. Под ним формируется крупнейшая в регионе сеть наркодиллеров, которых опекает и милиция, и собственные «бойцы» Кабрихиной. Конкурентов устраняют жестоко и показательно, хотя причастность ее людей к расправам не инкриминируема. Есть мнение, что Кабрихина своих на такие дела не подписывает, нанимает левых. По другим сведениям, госпожа гендиректор вовсе не санкционирует насилие. Как бы всё само по себе.

Вероника Кабрихина выглядела не красавицей. Слишком резкие черты лица, слишком глубоко посаженные глаза, слишком прямые и тонкие губы. Барби ее родители не осилили и даже не пытались.

— На нее было организовано одиннадцать покушений. Она пережила их все — и ни единой царапинки.

— Ее, небось, караулят по вип-классу, — заметил сидевший рядом со мной серьезный Серёга. Он постоянно очень серьезный. Не знаю, был ли он таким всегда, или серьезность накатила после того, как добрые доктора приговорили его дочурку к скорой смерти.

— С ее масштабами — класс отнюдь не вип. Кабрихину сопровождают двое, она отпускает их в конце рабочего дня — курам на смех. В доме дежурит сотрудник ЧОПа. Это всё.

Игнат хапнул из вазы с фруктами яблоко и впился в него зубами.

— Более того, Кабрихина несколько раз поздно вечером отправлялась в ресторан. Одна. Такая опрометчивость с ней не вяжется: в бизнесе у нее всё безукоризненно, комар носа не подточит, прибыли от наркотрафика отмываются до белизны…

— Тогда откуда известно, чем она промышляет? — спросил я.

— Оттуда, с самых верхних этажей. Сливки общества наперебой жаждут делового партнерства с Кабрихиной, пока без взаимности, и слагают о ней легенды. А о ее беспечности ходят слухи среди вольнонаемных киллеров…

— Уж не подставная ли эта тётка? — Игнат пожонглировал огрызком. Гнида.

— Ни в коей мере. Ну, пусть и так — загадка-то осталась бы загадкой, но… Кабрихина думает сама, решает сама и командует сама. И отчего-то свято верит в свою неуязвимость.

***

…Валера возле «Газели» косил под похмельного работягу. Имидж портили «полароиды», которые он носил в любую погоду; даже на тренингах гонял нас, не снимая темных очков. Очки и прядь волос, спадавшая на правую линзу, придавали Валере не пролетарскую демоничность.

Павлик разместился рядом с водителем и развязно покуривал в открытую дверь.

— Шеф, скоро двинем? — окликнул Валера водителя.

— Минут через десять, не раньше.

В магазине у остановки я купил банку холодной колы и выхлебал ее залпом: жара вступала в свои права. Закурил сигарету. Город проснулся раньше, чем мы собрались на лестнице ДК: машины одна за другой проезжали через круг в сторону центра. Не дешевые машины. Я подумал, что Алька теперь сможет позволить себе жить в таком экологически чистом городке со свежим воздухом. Еще подумалось: лишь бы не подцепила после меня какого-нибудь кидалу. Да нет же. У Альки на людей чутье сильнейшее, да и не такая она, чтобы вешаться на шею первому встречному. У нее будет лучший в мире муж.

Игнат и Серёга поднялись в рейсовый автобус, купив в киоске карточки на одну поездку. Рожа Игната выражала отвращение.

Маршрутка забурчала стартером, и я залез в салон. Передал тридцать рублей и протиснулся к свободному месту сзади. Валера был уже там.

На перекрестке загорелся зеленый.

«Газель» покатилась, набирая скорость, чтобы проскочить светофор. На спидометре было под восемьдесят, когда в салоне вдруг стемнело, словно слева за окнами выросла глухая стена.

Рейсовый, каким-то образом нас догнавший, притирался к «Газели» — мужик за рулем автобуса спал или обдолбался наркотиков. Между бортами было уже не втиснуть спичечный коробок.

Столкновение казалось неизбежным.

В последнюю секунду наш водитель вильнул к обочине и дал по тормозам.

— Бля, шеф, ты че — пьяный, что ли? — рыкнул на трясущегося водилу Валера. Остальные пассажиры лишились дара речи, да и мне тоже сказать было нечего.

— Хер знает, куда он прёт, — пролепетал шофер. — Козёл дебильный. Деревня грёбаная…

— Наваляй ему после смены, — посоветовал Валера.

«Газель» поехала дальше, а я сидел, сцепив пальцы на животе.

Первый нам звоночек.

***

— …Даже если не вдаваться в детали, Кабрихина — настоящий феномен. С ней произошло слишком много чудес. Люди, подобные ей, живут… не по всем законам природы, и это сложно объяснить с научных позиций.

— Про какие еще чудеса вы нам тут втираете? — почему-то обиделся Игнат.

— В девяносто пятом году вчерашняя студентка Вероника Кабрихина устроилась в страховую компанию. По образованию она юрист. Компания практиковала выдачу распаренных полисов: два полиса за одинаковыми реквизитами, ликвидный и фиктивный. Кабрихина активно участвовала в махинациях, быстро доросла до начальника департамента и была доверенным лицом директора компании. Моральных принципов она лишена начисто.

С одним из фиктивных полисов попали на крупную сумму весьма авторитетные люди. Ничего не драматизируя, они по своим каналам учинили страховщикам «маски-шоу» с передачей дела в производство. Собственно, задача ставилась конкретная: наказать руководство компании лет на пятнадцать, но, когда в офисе уже шел обыск, Кабрихина улизнула из здания, прихватив сумку с кучей документов. Без этой макулатуры суд отказался признать махинаторов виновными — присяжные не усмотрели состава преступления. Пострадавшие сильно обиделись на Кабрихину; она сама вряд ли такого ожидала. Ее вычислили и заминировали ей машину. Сапёр находился не в расцвете своего мастерства и неправильно рассчитал мощность заряда: по-настоящему рванул только бензобак, однако при взрыве Кабрихина получила ожоги, переломы и смещения внутренних органов.

Ее доставили в больницу и срочно прооперировали. Кабрихина выжила при шансах в одну сотую из ста. Я доступными средствами восстановил события в операционной, и, похоже, мне удалось локализовать нечто, чему я затрудняюсь дать название. Но это нечто имело место именно там, во время операции.

— С дьяволом она сговорилась, что ли? — спросил Игнат. Вопрос прозвучал как-то машинально, словно Игнат успел понять, что спрашивает глупость, но не успел прикусить язык.

Шкруевич улыбнулся вопросу.

— Нами правят стереотипы. Так повелось с древности, когда зачатки веры в сверхъестественное разделили силы природы на добрые и злые. На богов и на демонов. Да, в предубеждении не скажешь иначе как «сговорилась с дьяволом». Но с недавних пор наука не отрицает, а отдельные исследования подтверждают наличие во Вселенной энергий, определяющих и видоизменяющих ее основные законы. Энергии эти способны контактировать с людьми, в ходе чего они адаптируются к контактеру. На языке предрассудка — дьявол является в человеческом обличье.

— И в обличье какого именно человека дьявол явился к Кабрихиной? — подкинул и я вопрос.

— Думаю, в обличье хирурга, — ответил Шкруевич. — Ассистировавшей медсестре мнилось чужое лицо под маской. Но было недосуг разбираться, кто есть кто, работал он мастерски, а в операционной самым закаленным чего только не померещится… Несколько раз он заговаривал с пациенткой, а у той, хотя она и пребывала в глубокой коме, шевелились губы, словно она пыталась отвечать.

— Я не вижу здесь ничего сверхъестественного, — скучно протянул Павлик. — Ну, допустим, кто-то посторонний занял место хирурга, но почему именно сатана, или какая-то там… основная энергия?

— Хирург-то и впрямь был не тот. Штатного хирурга нашли в подсобке за больничным моргом. Он повесился. К воротнику халата приколол иглой шприца записку: «Я не могу этого выдержать». Он уже висел там, когда Кабрихину доставили в операционную. Неоперабельную Кабрихину. Фактически умершую.

***

Серега с Игнатом порознь ожидали нас около метро.

Автобус приехал первым. Его водитель, окрыленный собственной крутизной, ругался с хозяином лэндкрузера, загромоздившего половину остановки. Он гнал всю дорогу, рискуя вновь попасть в аварийную ситуацию. Наш шофер вел машину с опаской, по делу и не по делу топя среднюю педаль. Валера обругал его «извозчиком», но тот даже не огрызнулся.

По согласованному со Шкруевичем маршруту нам предстояло проехать три станции метро, продолжая движение на юг города. Наша команда всё еще состояла из пяти человек.

Выйдя из «Газели», Валера потянулся, поправил на носу солнцезащитные очки и коротко взмахнул рукой. Игнат и Серега пропустили нашу троицу вперед.

Мы спускались в метро. В мир смертоносного железа и коварных агрегатов, наделенных гротескной самоидентификацией. В созданный руками человека мир, изображающий покорность воле своих создателей. Мир лязгающих стальными челюстями монстров, не упускающих возможности напиться живой горячей крови.

Кто-то из нас не поднимется наверх. Может быть, не один.

Может, все здесь останемся.

____

— 3-

В метро никто из нас не погиб.

Вернее, не так. Не погиб никто из тех, кто ехал в метро.

Я сошел по ступенькам на станцию и отвлекся, выискивая в толпе спину Валеры, который исполнял обязанности ведущего — пока кому-то не придется его сменить. Сверху донесся крик.

Оглянувшись, я увидел, что за турникетами двое патрульных сцепились с какими-то пацанами. Драка была нешуточная. К хору матершины, женских визгов и топота ног присоединились поющие полонез турникеты. Почему-то они все запели разом. Словно радовались вспышке вражды между людьми, хотя, скорее всего, граждане под шумок попёрли зайцами.

Я прибавил шагу, нагоняя Валеру, но вместо того, чтобы свернуть к поездам южного направления, ведущий остановился в центре зала. Это был условный знак, означающий заминку. Когда я подходил, Валера разговаривал по сотовому.

Мы встали рядом с ним… втроем. Меня пробрало холодом, в желудке всколыхнулась замогильная жуть.

— Игнат готов, — сказал Валера.

— Как — готов? — сорвавшимся голосом переспросил Серёга.

— Штырь в сердце. Наверху. Только что. Наблюдатель передал оператору. Шел мимо скинов, пьяных или обкуренных, одного толкнул. Ударили заточкой. Скинов скрутили. Игнат лежит; вызвали «скорую», но, по ходу, без надобности.

— Убили? — недоверчиво пробормотал Павлик.

— До реанимации не довезут, зуб даю. Ладно. Мы со старлеем в третий вагон, Серый и Артем — в центральный. Погнали!

…Поезд с грохотом влетел в тоннель, но даже будь этот грохот на миллион децибел громче, он не перебил бы влажного потрескивания в моих ушах. Я не слыхал этого звука в оригинале, мой мозг синтезировал его сам, использовав какой-то забытый мною жизненный опыт.

Звук, с которым заточка вспарывает мышечную ткань бьющегося человеческого сердца.

***

— Тем же днем, вскоре после того, как Кабрихину перевели в интенсивную терапию, у палаты появились двое охранников. Караулили именно ее. Те, кто с ними сталкивался, вспоминают их похожесть: не иначе, близнецы. Они приглядывали за посетителями, контролировали действия медиков и даже обыскивали их, а кто возмущался, рисковал получить как минимум оплеуху.

Шкруевич говорил ровно, будто лекцию в институте читал. Он и есть профессор МГУ; по крайней мере, так он нам сказал, когда мы знакомились. Хотя и похож на блатного, но он вроде еще и сидел. Причем сидел как раз за драку с летальным исходом, так что Альку я не очень обманул.

— Отмечу: у Вероники не было знакомых или друзей, готовых предоставить ей охрану, бывшие шефы ее использовали и предоставили расхлебывать заваруху самой, а на личников она себе не заработала. В настоящее время этих парней среди приближенных Кабрихиной нет — сделали своё дело и ушли… «Заказчики» на том унялись, сочтя, что преподали юристке хороший урок.

— А что, врачи не заметили, что у них на глазах случилось чудо? — Валера снял «полароиды» и протирал их замшевой тряпочкой. — В реанимации всякое бывает, но ожоги так, в легкую, не сходят, я молчу про смещенные органы…

— С ее документами вышла путаница. Бригада «скорой» и те, кто принимал ее в реанимации, конечно, видели, как она выглядит, но не могут же они упомнить всех подряд… Персонал менялся чуть не ежедневно, людям не нравилось сидеть без зарплаты, а времена были кризисные.

Короче, чудо они прохлопали, и, не займись я биографией Вероники Романовны, оно так и осталось бы нераспознанным. Трудно сказать, о чем именно договаривалась Кабрихина с… с дьяволом, — хмыкнул Шкруевич, — лёжа на операционном столе, да и был ли вообще какой-то договор. Но, выписавшись из больницы, она с цепи сорвалась. Завела кучу полезных знакомых, через месяц свободно заходила в такие кабинеты, куда и премьер-министр запросто не ходит…

Откуда-то на ее банковский счет пошли взносы. Кабрихина вновь занялась страховым бизнесом, но это был грубый отъём денег у населения. Она не гнушалась никакими методами, хотя довольно ловко избегала подводных камней, как в законодательстве, так и среди клиентуры. С этого она начинала. Года полтора спустя перешла на оптовую торговлю, для чего создала специальную контору, в которой ее страховая компания стала департаментом. Потом там еще много чего наслоилось: частная охрана, риэлтерская фирма, турагентство. В двухтысячном году ей предложили взять на реализацию крупную партию героина… У нее уже всё было готово: партия разошлась в считанные дни.

Тогда на Кабрихину вышел первый киллер.

***

Паника, слабость и желание сбежать — вот что я испытывал, забившись на сидение в торце вагона. Серёга, стоявший в углу у двери, сжимал и разжимал кулаки, и было без слов понятно, что в душе у него творится то же самое. С разницей, что он изначально не оставил себе обратного пути. Просто не мог такого себе позволить.

Рядом со мной толкалось и орало с полдесятка детей. Пятый-шестой класс. Такие же, как те, из-за кого Алька вечерами глотает волокардин от сердца или анальгин от головной боли. Я смотрел на них, и всё, что лихорадило меня изнутри, требуя бежать из метро на следующей же станции, выбросить в мусорку «ТТ» и вернуться домой, отступило на задний план. Сублимировалось.

Я мог бы передушить всех этих маленьких чудовищ, а за ними и больших, лишь бы моя жена перестала мучиться. (Алька, правда, уверяет, что не мучается, просто работа такая. Но мне-то виднее). Так чего я струсил? Алькино будущее обеспечено. Она купит себе квартиру в районе со свежим воздухом и сможет поездить по миру, как всегда мечтала. От меня не так много требуется — всего-навсего погибнуть в пути.

Больше я не колебался. Где бы ни достала меня смерть, напрасной она не будет.

Я ухмыльнулся, глядя в глаза слишком близко вставшего ко мне школьника. Ребёнок вздрогнул и спрятался за спинами приятелей…

***

О том, что Игнат умер в машине «скорой помощи», мы узнали, всплыв на перископную глубину. Остался внизу воющий по тоннелям воздух, рвущая в клочья мощь контактного рельса, красные габаритные огни несущихся махин… Валера вслух прочитал смс, присланное оператором.

— Первый пошел, — понурился он. — Эх, угораздило же!…

— Бывает, Валер, — сказал Павлик, промакивая линялой бейсболкой испарину. — На войне как на войне.

— То на войне, мы там долг свой выполняли, а здесь не война, не пойми что! Черт! Придурок конченый, а вот… будто сам его подставил!

— Почему это? — спросил Серёга.

— Да потому, — Валера сплюнул, достал сигарету, по очереди протянул каждому полупустую пачку. Павлик отказался. — Я ведь проходил там, видел, что за борзота стоит, на рылах написано: «Пыряем заточками» — думал, обойдется. Ни хрена не обошлось.

— Может, случайно это? — сказал Павлик. Он явно подыскивал разумные обоснования удару заточкой. — Мы же в Москве, здесь нарваться на гопов — пара пустяков безотносительно какой-то там Кабрихиной… Ну? Я правильно мыслю, кто за?

— На улицу выходить — в любом городе риск, не только в Москве, — обобщил я. — Даже в деревне «Три Дворика»: десять метров от избушки, а там бык пасется… В квартире сидеть тоже: ну как у соседей газ рванёт? Да хоть ты в атомном бункере запрись — сдохнешь от инфаркта…

— Артем, завязывай, — попросил Валера. — А ты, Паш, тоже это… хватит мыслить. Правильно. Неправильно. Случайным это не было. Почему он, Игнат? Почему один из нас?

Мы переглянулись, и Павлик резюмировал:

— Потому что он был достаточно отмороженным, чтобы совершить убийство. За этим и шел.

Валера наклонил голову.

— Перекур закончен. Марш-бросок четыре километра. Смотрите в оба, по сторонам смотрите, и под ноги, и над собой.

***

— Как ты думаешь, вылечат мою Аннушку? — неожиданно спросил меня Серёга.

Я поперхнулся. Строго говоря, я был последним, кому следовало задавать такие вопросы. В Алькиной школе учится много чьих-то дочек, ну вы поняли. Но Сереге явно очень нужно было кого-то об этом спросить и получить положительный ответ.

Валера с Павликом прокладывали курс, мы отстали метров на двадцать. Разбитый самосвалами асфальт зиял трещинами и бугрился грязью. Справа ремонтировали автомагистраль.

— Ну, должны… Главное, что деньги будут. Сейчас за деньги всё лечат. Все передовые медтехнологии к твоим услугам.

— У Павлухи сестра в онкодиспансере на учете… Артем, скажи мне кое-что. Вот Павлуха за сестру вписался. Я — за дочку, Игнат… да хрен с ним, с Игнатом… Валерке просто в пекло лезть привычно. А ты-то с чего?

— Я вписался за жену. У меня кроме нее никого нет.

— У вас и детей нет?

— Бог миловал… К чему ты это?

— Блин, в школе же сейчас платят до фига! Вам на двоих не хватает?

— Она не должна меня содержать. И вообще, ты работал в школе? Нет? А зря… Тот еще дурдом.

Я, было, обрадовался, что поставил точку на разговоре, но потом Серёга сказал со злостью:

— А моя Аннушка в школу не пойдет, если не поправится! «Дурдом»… — передразнил он меня. — Тебе дурдом, а мы с Машулькой спим и видим, как в первый класс ее поведем. С цветами, с сумкой красивой. Дурдом, блдь…

Его отношение ко мне моментально изменилось. Я перестал быть товарищем по несчастью и превратился в злейшего врага. Безошибочно я узнал гримасу внезапной ненависти, однажды я уже видел такую. На прежней работе мы раз в год проходили освидетельствование у психиатра, и в очередной визит я сболтнул лишнего.

(… - Вы говорили о каком-то эпизоде, который позволил вам лучше себя понять. Расскажите мне об этом, чтобы и я мог понять вас.

— Это не очень приятный эпизод. Не хочется его вспоминать.

— Всё, что вы скажете, останется между нами. Я врач, я много чего слышал.

— Разве вы не обязаны передавать всю информацию моему начальству?

— Я составляю только ваш общий профиль. Без подробностей. Говорите смело.

— Однажды ночью я проснулся от громкого плача. Я вышел на балкон. Кто-то плакал во дворе, в палисаднике. Мне показалось, что это кошка или котенок, и я решил пойти поискать. В нашем дворе бездомным животным опасно…

— Хорошо, и что вы сделали дальше?

— Я оделся и вышел из дома. Я был один, моя жена уехала на дачу к друзьям… Но уже во дворе я понял, что это не кошка, а ребенок. Он плакал и кричал: помогите, помогите мне, мама, кто-нибудь! Ну и в таком роде…

— И тогда вы?…

Круговое движение кистью руки — мол, ну давай, расскажи, как ты героически спасал ребенка.

— И тогда я повернулся и ушел обратно.

— В смысле — вы ушли обратно? — его рука застыла с растопыренными пальцами.

— В прямом. Мне стало все равно, и я ушел. Я надеялся, что никто меня не заметил. Есть такая статья — оставление в опасности…

В кабинете стало невероятно тихо.

А потом он спросил:

— Вам известно, что стало с этим ребенком?)

…Не прошло и недели, как меня вызвал к себе директор компании — гордый отец большого семейства, благотворитель и организатор детских праздников. Сквозь зубы он предложил мне написать заявление по собственному желанию, или на меня повесят недостачу в двенадцать миллионов. Ту самую, о которой шептались в курилках. И я написал заявление.

***

За бесконечным (в одну сторону) забором ландшафт уродовала законсервированная стройка. Плакат на заборе гласил: «Приносим извинения за временные неудобства. СМУ номер такой-то». Дверь бытовки вахтера заколочена досками; на ворота навесили пару тяжелых замков, а на калитку один, кодовый. Никому не нужный дождевой козырек над калиткой; под ней собирались сделать порог, но подрядчик обанкротился, и стало не до порогов.

В другую сторону забор тянулся до шоссе, прихватив его часть и оставив для проезда две вместо трех полос. Водители шустрили, обгоняя нерасторопных «чайников».

— Через стройку или не через стройку? — озадачил нас Валера, объявив пять минут отдыха.

— А если в обход? — предложил Павлик. — Туда, до конца и дальше…

— Потопнем, — отверг Валера обходной вариант. — Жидкое болото, тут где-то водопровод пробило. Может почва осесть под ногами.

— Давайте по трассе, — сказал Серега. Он дистанцировался от меня, встав под козырек. Иначе ему оставалось топтаться в грязевой луже.

— Ты че, боец, мозгами-то думаешь? — уставился на него Валера. — Первый же стритрейсер — твой, и крышка, костей не соберешь.

— Да и по фигу!!! — взорвался Серега. — Подыхать так подыхать, чего бегать-то далеко?!

— Отставить истерику, — приказал Валера. — По контракту мы не имеем права нарываться. Наоборот, должны беречься изо всех сил. Главное условие, забыли? Идём через стройку насквозь. Какие могут быть сюрпризы? Старлей?

Павлик взялся перечислять подвохи, которые могла затаить стройка с вырытым под «плазу» фундаментом.

— Падение крана, — загнул большой палец и по порядку — указательный, средний, безымянный, мизинец. На безымянном темнел кольцевой шрам, словно когда-то палец был отрублен и пришит. Сгибался он хуже других. — Обвал. Ржавые железки. Провод под напряжением. Бомжи. Голодные собаки. Всё, — деловито и сухо; Павлик абстрагировал гибель Игната в область будничных эпизодов мегаполиса и был упорно рационалистичен.

— И слава богу, если всё, — выпалил Серёга. — Ну так пошли уже? — И он выступил из-под козырька, приведя в действие капкан, в котором стоял, пока мы разговаривали.

Капкан этот был, скорее, психологический, однако сработал безотказно.

Левой ногой Серега зацепился за торчащую из земли верхушку арматурного прута. Он всего-навсего прикоснулся к ней рантом ботинка, но готовность к атаке извне сыграла с ним по правилам пинг-понга судьбы.

Равновесия он не терял, это единственное, что наверняка. Но на долю секунды уверился в том, что падает, что его сбили с ног, и рванулся. Этим рывком на мускульном рефлексе Серега хотел остановить падение, но он никуда не падал, и вся инерция рывка швырнула его в другую сторону.

Треснула разбитая кость.

Виском Серега напоролся на кронштейн дождевого козырька, погрузив его в свой мозг сантиметров на пять, и этого было вполне достаточно, чтобы умереть. Но Серега боролся и после смерти. Всем телом — точнее, всем трупом — он отпрянул, выдергивая засевший на кронштейне череп, и ноги его вдруг взмыли в воздух. Последним, уже несознательным движением, он раскинул в полёте руки, группируясь, но врезался в гравий шейными позвонками.

____

— 4-

— Я сказал — первый из одиннадцати, — поправился Шкруевич. — Первый из тех одиннадцати, кому было оплачено устранение госпожи Кабрихиной. Но цифра, может, и занижена. У меня есть выборка по фактам обнаружения трупов — это только те, чья личность установлена. Наемные убийцы, прошедшие школу в спецвойсках, мужчины до сорока пяти лет, каждый на момент смерти имел при себе оружие и располагался в укромном месте, подходящем для засады. Но именно там, в надежном уединении, они и умирали. В девяти случаях из одиннадцати. Одного застрелили в загородном доме, где он отсиживался между «делами» — он успел принять заказ на убийство Кабрихиной, но до этого облажался с предыдущим объектом, да еще и нагрел клиента на деньги. К нему прислали другого профи.

Третьим или четвертым по счету Кабрихиной занимался подрывник, опытный офицер из антитеррора. Не изобретая велосипеда, он решил заминировать джип жертвы на автостоянке. С поддельными документами он устроился в ЧОП и за несколько дежурств сориентировался по обстановке. На смену с ним заступали двое напарников, оба запойные, ко второй половине дня наливали глаза до отключки. Он им внушил, что нести вахту за троих ему совсем не трудно, те расслабились и спокойно пили в караулке, благо, никто их не проверял. Чтобы наверняка, сам же купил им литр водки. Но эффект алкоголя наперед не подгадаешь, они с дозой переборщили или еще что; один из них уселся в свою машину и стал гонять по стоянке, показывая «полицейский разворот». Киллер уже приступил к закладке мины, и деваться было некуда. Чоповец не справился с управлением и врезался в «Лексус» Кабрихиной. Стоянку только что под корень не снесло…

— Откуда уверенность, что все одиннадцать трупов подстерегали конкретно Веронику? — спросил я.

— Проводилось расследование, не милицейское. «Заказчиков» выявили и конфиденциально… хмм… опросили. Впрочем, всё и так прозрачно: каждый из них нёс убытки из-за госпожи Кабрихиной, переделившей рынок. Цыганский барон, которому Вероника насолила больше других, заказывал ее аж три раза, и после третьего подсел на свой же героин. Родня упекла его в клинику — избавляться от зависимости. Там его и крутанули на «чистуху».

— Борьк, а тебя кто спонсирует? — походя отклонился от темы Валера.

Шкруевич и не моргнул.

— Главное — не кто, главное — сколько. Финансовая поддержка у меня солидная, инвесторы тоже, техническая база не хуже чем в НАСА.

Павлик вежливо кашлянул.

— Как они вообще умирали? Я имею в виду тех, кто не подорвался на собственном тротиле, и кого не положили коллеги по цеху.

— Правильно, — одобрил Шкруевич. — Я сам именно так и сформулировал проблему. Отчего они умерли? От остановки сердца без видимых причин. Последний из киллеров, снайпер, залёг на крыше напротив дома, где Кабрихина снимала элитную квартиру. Его так и нашли лежащим щекой на прикладе заряженной винтовки.

Всё это наталкивает на странные выводы. Одиннадцать смертей, рассмотренные вне контекста, сами по себе вполне естественны. Подрывника разносит в клочья изготовленное им же взрывное устройство… снайпер, износивший свой организм на двух войнах и окончательно его угробивший в криминале, не выдерживает ожидания… киллер нарушил договоренность и был наказан. Но если все одиннадцать — одиннадцать! — взять и рассмотреть вместе, то проступает нечто наподобие схемы. Эта схема реализуется вокруг госпожи Кабрихиной, которой в ней отведена роль ключевого звена, а всё прочее выполняет защитные функции.

Кабрихина защищена, и знает об этом. Покушения на нее заведомо провальны, что отнюдь не заслуга ее «безопасников». Про восьмерых, опочивших вечным сном в засадах, они ведать не ведают: только про подрывника со стоянки. Но после того снайпера на крыше Кабрихина переехала на новое место жительства. Купила квартиру в этом вот доме.

Мы уже налюбовались с нескольких ракурсов на Веронику Кабрихину; затем появились кадры со взорванной стоянки — груды исковерканного, зачерневшего от пламени железа, выгнутая наружу решетка ограждения; теперь на мониторе возникла громадная башня посреди пустыря, за дальним краем которого извивалось шоссе.

Шкруевич увеличил картинку. У дома на пустыре было кое-что общее с Вероникой Кабрихиной: отображенный в электронном формате, он так же сохранил свою проникающую энергетику. Дом словно не опирался на фундамент, а вырос прямо из земли. Многоэтажка-оборотень.

— Остается гадать, как ей вообще разрешили сюда вселиться, — сказал Шкруевич. — В годы СССР дом являлся лабораторией: ставили опыты на жильцах. Сейчас эта часть города — район Опольцево, а в те времена тут был полигон, владело им теневое правительство. Развал Союза подточил группировку теневиков, но свои объекты они эксплуатируют до сих пор.

Новое жилье Кабрихиной очень удачно распложено. Последний этаж, окна на квадратный километр пустыря, дальше — лесополоса. Снайперу залечь негде — ни одного строения нужной высоты в радиусе пяти километров. В подъезде оборудован пост охраны и шлюзовой металлодетектор… Что, Валерий Александрович?

Валера пожал плечами.

— Если так уж необходимо прикончить эту Веронику — пошлите истребитель. Он накроет ракетами верхние этажи. Или ВИЧ-инфицированного пилота на самолете-заправщике с топливом под горловины.

— Точно, бомбардировка или манхэттенская модель теракта. Такая мера тоже предлагалась. Но… нет гарантий, что этот самолет вообще оторвется от полосы. Или что не завалится при подлёте к цели на жилой массив со всем боекомплектом. Буду с вами предельно откровенен: я не считаю реальным добраться до Кабрихиной, пока схема, в которую она включена, сохраняет функциональность. Скажу больше — мне не столь важно, погибнет Кабрихина или нет. Я хочу пронаблюдать за тем, как работает защитная схема. Верифицировать ее. Зная, КАК это работает, я, возможно, смогу выдвинуть гипотезу — ЧТО представляет собой этот механизм.

Для этого вы мне и нужны. Вы пройдете через весь город, из конца в конец, а я запротоколирую каждый ваш шаг. Будут вестись слежение и видеосъемка. Убежден, что ни один из вас не дойдет до места назначения, но если защита даст сбой, дошедшему поручается выполнить программу-максимум и застрелить Кабрихину.

***

— Зрачок кошачий, пульса нет… — прошептал Валера, убирая пальцы с Серегиной шеи. — Мёртвый.

— У него в черепе дырка, — угрюмо сказал я. — И он переломал себе позвонки.

Дырки в черепе видно не было. Уже после падения рука мертвеца согнулась в локте, опустив ладонь на пробоину. Из-под ладони сочилась бурая струйка.

— Мы… можем мы ему чем-то помочь? — Павликов рационализм смылся в канализацию. На лице старлея читалась скоростная переоценка актуальной реальности, недалекого прошлого и ближних перспектив. Да, колоритный Игнат, взирающий на мир с высокомерием избранного, просто обречен был однажды огрести фатальных неприятностей. Но две минуты назад на наших глазах погиб Серега — погиб не закономерно, нелепо — люди так не погибают. Стерегущий отыскал в схеме чужеродный элемент, выдернул его, швырнул на землю и придавил каблуком, чтобы хрустнуло.

— Чем ты ему поможешь, он покойник, — Валера отряхнул брюки на коленях. — К тому же, нас с ним нет. Он один шел. А нам нельзя задерживаться.

— Может, пистолет у него забрать? — спросил я.

— Ни к чему. Этим занимаются другие. Шевелитесь, а то замерзните!

***

— Я до сих пор не верю, что это было, — сказал Павлик, зачем-то дернув меня за рукав.

Мы поднимались по откосу в квартал укутанных густыми палисадниками пятиэтажек. Наше путешествие длилось уже двенадцатый час. Из графика мы выбились минут на шесть: до остановки, где полагалось сесть в троллейбус, скопилась изрядная пробка — лавирующий таксист собрал пару иномарок, велосипедиста и «Почту России». Еще три изнурительных часа езды наземным транспортом — с севера на юг, несколько пересадок и не отпускающее ожидание старта «особой ситуации», когда ноги взлетят выше головы и сознание потеряет мгновенно тускнеющий мир. Измотанные и взвинченные одновременно, мы проехали еще две станции метро. Теперь этот заброшенный богом квартал, куда ходит по шоссе Петля «Икарус» советских годов.

Из автобуса с нами не вышел никто.

Солнце закатывалось за морщинистое веко горизонта, еще пытаясь припекать. Но в квартале было даже холодно: унылые серые фасады отсекали солнечные лучи. Всюду тень, тень.

— Не веришь — и правильно. Зато пока что ты в своём уме. Никому не хочется верить в чертовщину.

Валера шел впереди, ссутулившись и держа руки в карманах. Он сильно устал и мучился от своих болей. В автобусе он принял несколько таблеток.

— Никакой чертовщины, — ошарашил меня Павлик. — Всё совсем не так, как мы думаем. И чертовой схемы защитной тоже нет.

— Слушай, ты разве не видел, как Серёга сломал себе башку? По-твоему, это нормальное явление? Я соглашусь, что Игнат погиб достаточно стандартно, но…

— Я видел, как разбился Серёга, а вот как зарезали Игната — нет. А ты?

— Только как менты какую-то шушеру месили… Игната же они угробили еще до входных дверей, нет? А потом уже Шкруевич отзвонился Валере и доложил, что как…

— Ну вот именно. До тебя ничего не доходит?

— Не, давай популярнее.

— Боря Шкруевич работает на тайную организацию, вроде той, которую он упоминал, может, даже на них самих… Выполняет для них проект, исключительно важный, дорогостоящий, с астрономическим бюджетом. Но…

— Стоп! Почему Валерий-то не знает, что за организация? Он же возглавлял подразделение охраны!

— В том и дело, что не знает. Ему подчинили лицензированных громил, и всё. Но дай-ка я договорю… Смысл проекта вовсе не тот, который нам в голову вдолбили. Нет никакой Кабрихиной, никаких киллеров. Нас тестируют на поведение в условиях агрессивной паранормальной активности, генерирующей алгоритм факторов: человеческий, индустриальный, киберфактор… Это всё имитация.

— Нууу… Ты хочешь сказать, что вместо Игната убился какой-то манекен? Серёга-то сто пудов манекеном не был…

— В баню манекен! Шкруевич дал нам не одно на всех задание. У Игната, у Серёги, может, и у тебя — свои роли. Игнату проще всех — он от метро сразу пошел домой. Мы же не держали свечку, когда его родакам вручили четверть лимона налом, верно? А вот Серёге могли и поболе отстегнуть… Мы всю дорогу ни секунды не сомневались, что нас встроили в мифическую схему. Раз — Игната закололи. И тут — два — Серёга, на ровном месте расшибает себе череп. Суть в том, что Сереге заплатили за самоубийство.

— Шутишь? — разинул я рот. — По-твоему, это реально — прикончить себя вот так, как он?

— Он КМС по гимнастике. То, что он проделал — каскадерская фишка. Кульбит с падением. Он очень любил дочку. Ради нее и не такое мог учудить…

— Паша, он темя себе разнес еще до кульбита. Или это тоже, по-твоему, часть его задания?

Павлик запнулся о противоречие, но рассуждал он вполне логично. Это было более понятно и приемлемо, чем дьявольская защитная схема и воскресшая из безнадежной комы Вероника Кабрихина, прооперированная хирургом-самозванцем.

В пятидесяти метрах от нас Валера повернул направо, к шоссе. Ни одной машины в пределах видимости. Мы пойдем дальше по обочине.

— Но на кой черт кому-то понадобилось изучать наши реакции на аномалию? — спросил я Павлика. — И вбухивать в этот триллер столько деньжищ?

— С такими вопросами — к Шкруевичу, — ответил Павлик. — Если когда-нибудь еще с ним встретишься. Я готов поверить, что затеянный им эксперимент имеет глубокое практическое значение. Но в сговор с дьяволом не поверю ни за что.

***

Едва мы двинулись вдоль Петли, меня одолел кашель: в воздухе толсто слоилась сухая пыль. Стало не до разговоров, да и Павлик примолк — переосмысливал свою теорию. Валера плёлся на той же от нас дистанции в полсотни метров. Он достал из кармана пузырек с обезболивающим и вытряхнул таблетки в рот. Запрокинул голову, глотая. Вдалеке, где шоссе виражом уходило на восток, показался грузовик.

Стало шумно. К рёву дизеля примешался глухой рык — это сзади нёсся мотоцикл. Байкер в шипованной кожаной куртке, похожей на бронежилет, и в шлеме с затемненным щитком, пригнулся к рулю и выкручивал ручку газа.

Невидимый отладчик схемы, сверившись с чертежом, выбрал очередную ненужную деталь, и, вооружившись клещами, сдвигал их зубья, чтобы выдернуть лишнее.

Мотоцикл пролетел к развороту, и пыль взвихрилась, потревоженная. Я как раз глубоко вздохнул, и дрянь закупорила мне бронхи. Валера выронил из левой руки пузырёк, и тот, отпрыгнув от асфальта, покатился к двойной сплошной. Правая рука Валеры метнулась к лицу — насколько я мог разобрать, он ожесточенно тёр глаз, и я вспомнил, что в троллейбус он садился уже без «полароидов»: посеял их рядом с мертвым Серёгой.

И тут Валеру повело.

Он, наверное, ослеп от пыли, она едкая была, резала остро роговицу. Как в замедленном воспроизведении, я отметил — Валера тёр только один глаз, а ослеп-то, судя по всему, на оба. Он явно ничего не видел и полностью потерял ориентацию. Шатаясь, он вывалился на середину дороги и наступил на крутящийся пузырёк.

Через полчаса Павлик открыл мне загадку этой несуразицы. У Валеры и был только один глаз — правый, а левый ему вышибли прикладом автомата, когда его окруженный боевиками батальон разведки, расстреляв все патроны, прорывался врукопашную. Если бы он видел обоими… а вообще, отлетевший из-под колеса мотоцикла мелкий камешек или осколок стекла мог лишить его и второго глаза. Так или иначе, слепой и одуревший от боли, Валера остановился на полосе встречного движения чётко перед радиатором большегруза.

Тело «ведущего» лопнуло по швам, разразилось дождем крови и пронеслось мимо нас, прикушенное, изжеванное радиаторной решеткой. Задние покрышки задымились, чертя на асфальте жирные линии, фуру поволокло юзом. Она не опрокинулась, но встала поперек дороги: кабина на обочине, прицеп — диагонально, полностью перегородив шоссе.

Шофер, очевидно, впал в ступор. Что-то отвалилось от радиатора и рухнуло в канаву. Двигатель вырубился, и стало так тихо, словно участок магистрали пролегал через необитаемую планету.

Не дожидаясь, пока что-нибудь нарушит эту почти идеальную тишину, мы с Павликом перебежали через шоссе и вскоре затерялись среди высоток спального района.

____

— 5-

В десять вечера я остался один.

Спальный район мы пересекли наискось минут за сорок. Надо было отдохнуть хотя бы ту четверть часа, на которую мы опережали график. Мы присели на скамейку в сквере, тянувшимся вдоль дороги. За огромным пустырём, на противоположной его окраине, темнела в сумерках башня — до нее полчаса пешком, где-то так.

— И что теперь думаешь? — спросил я Павлика. — Ты ведь служил с ним. Мог Валера совершить самоубийство на благо науки?

Павлик пробубнил что-то себе под нос — кажется, послал меня к черту. Губы у него посинели, и вдруг он произнес невнятно:

— Я задыхаюсь, наверное, сейчас умру. И я не самоубийца.

— С чего задыхаешься? Подумаешь, пробежались чуток, ты же здоровый!

— Когда-то все были здоровые, — надсадно хрипя, ответил он. — Шестнадцать общих наркозов… после того боя, где Валерка глаз потерял… в госпитале мне удалили кучу потрохов… всё в фарш отбитое… сердце с тех пор никуда… Набегался.

— Шкруевич видел твою медицинскую карту? — вырвалось у меня.

— Он запросил историю из клиники минобороны, — простонал Павлик. — Естественно, он видел мою карту и всё, что в ней написано…

— Но какой смысл отправлять тебя на сафари?! Ты и так не жилец, если дать нагрузку повыше средней!

— Берегись Шкруевича, — Павлик вздрогнул, его ладонь зашарила по груди. — Он и есть сам дьявол.

«…если это произошло, — наставлял нас Шкруевич, — надо немедленно отойти на максимальную дистанцию. Вас могут застать рядом с трупом, как следствие — ваше дальнейшее перемещение будет затруднено. Вы должны двигаться от контрольного пункта к контрольному пункту, но не бежать сломя голову!».

Я спустился на обочину шоссе и закурил, стараясь утихомирить своё разгулявшееся воображение: вот Павлик встаёт со скамейки, бесшумно спускается ко мне по наклонному газону… и кладет мне на плечо холодную как лёд руку.

Но Павлик сидел там же, на скамейке, и никому не было до него дела, хотя невдалеке выгуливали собак местные жители. По тропинке мимо скамейки прошла молодая женщина с ребенком в коляске. Павлик откинулся на спинку и закрыл глаза, будто заснул, но это был уже не сон: челюсть его отвисла, с нижней губы капала на рубашку слюна.

Он умер, и его версия, что планы Шкруевича были куда грандиознее заявленных, осталась при нём.

Я попытался представить себе тех, кто придет осмотреть и забрать его тело для вскрытия. Они не спешили показаться. Ждали, пока я уйду. А я тоже не спешил.

В небе раскатился гул вертолетных турбин, и я подумал, что это бригада видеосъемки с воздуха. Главе проекта, естественно, уже известно, что число конкурсантов сократилось до одного.

Они все умерли, и я тоже умру. Всё честно. Альке — деньги за мужа, Шкруевичу — моя жизнь.

Честно? Со мной мало кто поступал честно, и я никому этого не задолжал.

«Шкруевич перебьётся, — сказал я себе. — Не собираюсь расставаться с жизнью только для того, чтобы господин профессор копался в первопричинах. И никто не посмеет сказать, что…»

***

Я уже твёрдо знал — до башни на пустыре я дойду. И никто не посмеет сказать, что я нарушил контракт ценой в четверть миллиона. В части контракта ко мне не придерешься. Одна короткая фальшивая нота концерта не испортит.

***

«Таврия» при последнем издыхании затормозила, когда я проголосовал, водила опустил боковуху.

— Куда ехать, брат?

Пожилой мигрант, неряшливый, потрепанный жизнью не меньше, чем его верный «конь», и оба какие-то неуместные в этом малолюдном безразличном районе.

— Мне надо до следующей остановки. Даю стольник.

— Садись.

Машина поползла, как умирающая черепаха. Пятьдесят по прибору. Чего он такой осторожный?

— Слушай, брат, а ты местный? — ни с того ни с сего спросил он.

— Не-а.

— Паскудный район, брат. Давай до метро подброшу, да?

— Мне до остановки. До метро не нужно.

— Если денег нет, я так, за сто рублей. Не надо здесь, если не местный. Больше сюда не поеду. Много денег дадут, а не поеду.

— Я в командировке, — усмехнулся я и уставился в окно.

Он прицокнул языком.

— Там, сзади, на дороге, авария. Дальнобой мужика размазал. Тачек черных понаехало, с мигалками, от радиатора мясо отскребают, а шофера, в наручниках, в фургон сунули и увезли. За что в наручники, брат? Он же не нарочно… Никто за руль не садится, не думает: вах, собью насмерть…

— А, может, сопротивление оказал, — пробормотал я.

Он больше не предлагал подвезти меня до метро. Я расплатился и открыл дверцу, ища взглядом отводную дорогу.

— А они, брат, не менты ведь, — сказал он, суя за щиток мои сто рублей. — Не менты, не гаишники. Черт их знает… Кто, откуда?…

***

…Когда я подошел к дому на пустыре, небо проблескивало редкими звёздами. Пустырь тонул в кромешной темноте, однако я преодолел полкилометра от шоссе Петля без приключений. И чувствовал себя совершенно нормально: никаких предвестий инфаркта или еще чего-нибудь скоропостижного. Подышал носом, успокаиваясь, и нажал кнопку домофона.

— Слушаю, — прошипел динамик.

— Мне в шестьдесят четвертую квартиру, к Топицыну Владимиру Георгиевичу.

— Проходите.

Замок отщелкнул и запищал.

Подъезд обычный, как в типовых домах, довольно просторный. Точнее, был таким, пока тут не обосновалась госпожа Кабрихина с металлодетекторами и будками охраны.

Бритоголовый дежурный вышел мне наперерез.

— Владимир Георгиевич вас ждет?

— Он сам просил меня приехать. Минутку. Я позвоню ему, он спустится. — Через секунду мне ответили. — Владимир Георгиевич, это Артем. Я внизу… Простите, что? Еще раз, пожалуйста, прерываетесь…

— Сигнал принял, вы на конечной, передаём инсайдеру, — ответили мне. Голос незнакомый, координирует не Шкруевич, другой. Шкруевич, поди, в «вертушке».

Я скроил недоумевающую мину, таращась в дисплей «Нокии».

— Тьфу ты, номер у меня не тот.

— Плохо, — нахмурился секьюрити.

***

(- Так откуда вы нарыли инсайдера? — спросил Валера. — К этой Веронике не подступишься толком, разве нет?

Шкруевич брезгливо скривил губы. Очевидно, пресловутый инсайдер был для него величиной неизмеренной, а для того, кто стремится измерить всё на свете, это сродни плевку в душу.

— Мы его не нарывали. Он сам к нам обратился. Свои побуждения излагал в основном недомолвками: дескать, Вероника Кабрихина — воплощенное зло, которое необходимо стереть с лица земли, в идеале — без следа. Сам он боится даже косо на нее посмотреть. В холдинге занимает пост старшего юрисконсульта. Для Кабрихиной он и юрист, и советник, круглосуточно и без выходных. Потому она купила квартиры в высотке и себе, и ему, в соседнем крыле. Парень клятвенно обещал: если кто-то до высотки доберется, он пустит в ход тревожную кнопку и отзовёт дежурного. Добравшийся сигнализирует оператору, оператор передает команду инсайдеру, а тот будет наготове и поднимет тревогу.

— Как у вас всё запутано, — укорил Шкруевича Павлик. — Конспирация-то фиговая. Инсайдер и так засвечен, если прикрыться его именем…

— Месть кабрихинских безопасников его не волнует, тем более, если Кабрихина умрёт, ее империя развалится карточной пирамидкой. Но участвовать в покушении он намерен максимально опосредованным образом. Сдается мне, он тоже знает что-то… про схему. И хочет удержаться от нее как можно дальше. Итак. У вас секунд пятнадцать на то, чтобы сесть в лифт. Потом консьерж прочухает, что его развели. Конечно, срабатывание сигнализации в присутствии постороннего и так подразумевает нападение, но с эффектом внезапности он будет действовать по инструкции…

— Еще нюанс, — встрял я. — Вы говорите о «добравшемся», об о д н о м исполнителе. Но что, если ваши прогнозы не лучше, чем у росгитрометцентра, и доберемся мы все? Или хотя бы двое из нас?

— Исключено. Больше одного добравшегося не будет. Девяносто девять процентов за то, что нам вообще не понадобится беспокоить инсайдера. Вы все потеряетесь по дороге… Избавьтесь от иллюзий, господа — я даю вам указания по связи с оператором на самый крайний… и маловероятный случай. Извините, вру. Случай, которого не будет).

***

— …плохо, — нахмурился секьюрити. Глаза его метнули две молнии из-под сведенных бровей.

— Согласен. Тут не ближний свет, а встреча эта важнее Топицыну, а не мне. Конечно, я неверно записал цифры, но… Не могли бы вы его пригласить сюда? У вас ведь есть городской телефон?

— Мы не обзваниваем жильцов. — Он пытался прочесть мои мысли, но я ни о чем не думал.

— Нормально! А мне-то что делать? Ну так разрешите мне пройти. Квартира номер шестьдесят четыре, левое крыло.

— Не могу.

— Как это не можете? — возмутился я.

— Выйдите, пожалуйста, на улицу, и попробуйте связаться с Владимиром Георгиевичем оттуда, — распорядился бритоголовый.

— Это жилой дом или что? — упёрся я. — Может, вы еще и предупредительный выстрел сделаете? Я приехал по делу, а вам вообще положено сидеть в каморке, не так ли?

Охранник расправил плечи.

— Мужчина, вы по-русски понимаете? — сказал он и подался ко мне.

Где-то совсем рядом взревела сирена.

В коридоре, смежном с боковой секцией парадного, заплясали на стенах синие фантомы: световая сигнализация.

Расстегивая кобуру, охранник бросился на звук.

«Фарватер свободен», — отрапортовал внутренний лоцман, и я перемахнул через низенький барьерчик мимо камеры металлодетектора.

А потом меня настигло откровение, причем отнюдь не свыше.

Либо закрывающий этап нашей эстафеты вообще не предусматривался и в результате оказался одним сплошным проколом, либо всё это было чистейшей воды инсценировкой — для чего, предстояло еще разобраться.

Фишка в том, что в будке охраны притаился дублёр.

Он не стал размениваться на любезности типа «Стоять!», «Мужчина, вернитесь» и тому подобное. Я успел поставить блок, но бил-то он не кулаком, а с локтя.

Обмякшим затылком я нашел кафельную плитку. Нокаут.

***

Очнувшись, я услышал голос — если бы не звенело в ушах, мог бы точно сказать, мужской или женский:

— Надеюсь, вы его не убили?

— А что за беда? На пустыре похороним, привыкать, что ли. У нас и мешок пластиковый заначен…

Да-а, гостям тут не рады, это точно.

— Нет, вроде живой… — (первый голос. Ближе к женскому). — Дышит…

— Ну так что, грохнуть здесь, пока нет никого, или на пустырик оттащить и грохнуть там?

— (неразборчиво) …я тебя грохну, идиот. Аптечка есть в каморке? Принеси вату и нашатырь…

— Вероника, у него ствол!

Я вздёрнул слипшиеся ресницы. Возвышающийся надо мной тайский боксер осматривал «ТТ», вынутый у меня из-за пояса.

— Разряжен, — удивился он. — Ни одного патрона. — Лязгнул затвор, щелкнул спусковой механизм. — Пусто.

Вровень с моими ушами шаркнули берцы, в ноздри ударило запахом нашатырного спирта.

— Ты как — цел?

— Вашими молитвами, — пробулькал я и начал вставать. «Помогите», — велела женщина, и это было как нельзя вовремя — иначе бы секьюрити уложил меня заново и надолго.

Меня бесцеремонно подтянули под мышки, и я обнаружил перед собой собственной персоной Веронику Кабрихину. Лицо парадоксально некрасивое, на которое невозможно составить словесный портрет — но, увидев его хоть однажды, из памяти уже не вытравишь.

— Вы к Владимиру Георгиевичу? — спросила меня Кабрихина.

Я сглотнул, подавляя тошноту. Кто знает, что здесь полагается тем, кто блюёт на пол. Вряд ли что-то хорошее. Наверное, ими же и подтирают кафель.

— Ага… — а что я еще мог сказать?

— А его здесь нет. Но я достаточно компетентна, чтобы провести встречу вместо него, вы не возражаете?

— Не возражаю.

— Тогда идёмте ко мне. Не скучайте, ребят.

____

— 6-

Квартира Вероники Кабрихиной производила удручающее впечатление. Тут имелось всё, начиная евроремонтом и заканчивая дорогущей мебелью. Но с фурнитуры, кроме дивана и одного кресла, не сняли пластиковую упаковку. На диване валялся небрежно брошенный короткий пиджачок от брючного костюма и рядом — сумочка. Раскрытый ноутбук на столе и набитая окурками тонких ментоловых сигарет пепельница.

— Так значит, вы — киллер? — Кабрихина сдвинула сумочку и ноутбук в угол дивана и жестом предложила мне сесть. Пиджак она накинула на плечи — ее вроде знобило. — Расскажите мне, как вы… как вам удалось дойти? На меня много кто охотился, — она усмехнулась, — но никого из них я так и не увидела. А вы же не профессионал… И всё же вы здесь… Как?

— Мне заплатили за то, чтобы я попытался дойти и убить вас. Но вы защищены схемой, и она не пропустила бы убийцу. Я решил, что убивать не стану. Изменил свои намерения. Вытряхнул в мусорный контейнер весь магазин.

— Я могла бы дать вам пистолет, — безразлично сказала Кабрихина. Она с ногами забралась в свое кресло и укуталась в пиджак. — Вот только вы меня не застрелите. Патрон переклинит, вам взрывом сожжет лицо, или инсульт прихватит. А вы ужасный и подлый тип, обманули и судьбу, и своих работодателей.

— Я не обманул. Я просто передумал в конце. Ну ладно, обманул.

— В вас должно быть что-то еще… Предать, нарушить клятву — маловато, чтобы отправиться в ад.

— Почему сразу в ад? — озадаченно переспросил я. — Вы имеете в виду убийство? Но я не совершу его. Я собираюсь уйти отсюда живым и невредимым… — я помассировал расквашенную губу. — В порядке компенсации могу назвать имя того, кто прислал меня, но, по большому счету, смерти он вам не желает. Он всего-навсего анализирует эту вашу… схему.

— Уйдете, но позже. Сначала сделаете для меня кое-что. Убить вы не в состоянии, но миссия-то лежит на вас, хотя вы предатель и клятвопреступник. Может, именно поэтому она ваша.

— Какая еще миссия?

— Проводить меня. Я по-другому не уйду из мира. Убейте любого… любую… они отправятся в рай… или в ад. А меня должен кто-то проводить! — выкрикнула она и съежилась. Кто-то должен пойти со мной т у д а!!! Кто-то… кого туда впустят, и меня с ним.

____

По ее угреватым щекам хлынули слезы. Она жестом попросила раскурить ей сигарету.

— Я горела в машине, — всхлипнула она и затянулась. — Бомба взорвалась на перекрестке… Я горела заживо, а вокруг стояли люди. Я кричала, звала на помощь, но… никто не подошел. Я стала молиться: боженька, ну ты же любишь меня, ты всех любишь, прости меня, мне очень больно, я же горю! Может, я галлюцинировала — кто-то сказал мне в самое ухо: «Я с тобой не разговариваю». И я больше не молилась. Народ тупо фоткал на мобильники, как мое лицо плавил огонь. Я собралась с мыслями, сколько их еще было. Голос сожрала гарь, но про себя я проговорила: «Если бог от меня отвернулся, то помоги мне дьявол. Что ты там за это просишь — душу? Забирай, зачем мне душа в головешке вместо тела?».

«Ну, я вытащил тебя, — услышала я и поняла, что лежу на операционном столе. — И как нам быть дальше? Есть еще вариант съехать. Скажи мне «нет», и я порежу артерию».

«Ты что, хирург?» — спросила я, и он ответил: «Я оперирую тебя. Выгреб уже кучу горелой плоти. Но всё равно тебя только в паноптикуме выставлять… Хочешь — сделаю, чтоб была как новенькая? Но это дорого стоит. Если честно — тебе этого не надо. Я отправлю тебя на тот свет отсюда, без боли».

«Я на всё согласна, — сказала я. — Только бы не умирать, только бы остаться такой… как до машины. Я буду деньги зарабатывать для тебя». «Аргументы паршивенькие. Денег я сам тебе дам столько, что подавишься. Но дам в рост, под проценты. Знаешь, почему тот, д р у г о й, не помог? Ты весь мир обобрать готова, да не из-за денег, они для тебя — мусор, как для меня… уважаю… а просто — чтобы обобрать. Ладно. Живи. Ты еще проклянешь наш договор. Что ж, силком никого не принуждаю — расторгнем. Но тогда сама ко мне приходи, я бегать за тобой не собираюсь».

***

— А после… я как в сказке очутилась. Не сказать, чтобы я совсем усилий не прикладывала… пахала как проклятая, но в мою пользу оборачивалось всё и вся. Да только меня это не радовало. Долго не могла понять — почему. Деньги — да черт с ними, фантики, но — власть, ее я с детства хотела… Вот она я, вот всё, о чем мечталось, ну и где хоть капля удовольствия? Списывала на стресс посттравматический… А стрессы-то ни при чем, от меня осталась оболочка, а мечты о счастье в машине сгорели. К тому же, не бывает стерильного успеха, надо идти по трупам. Конечно, я никого не жалела… и не жалею… но иногда я настолько погрязала в этом… так и покончила бы со всем разом.

Часто я сидела дома одна и прикидывала, как бы развязаться с договором. Но мне и в страшном сне не виделось, что означает это «сама ко мне приходи»! Я думала, расшифровывается как суицид. Однажды я сломалась. Улеглась в ванну с тёплой водой, вскрыла себе вены на обеих руках и стала ждать, пока засну. Заснуть — это прекрасно, я почти перестала спать после больницы. Но в сон меня так и не потянуло, а когда я открыла глаза, в ванной было крови по края, на пол лилось…

На другой день мне позвонил… он. Я его не узнала. Он поинтересовался, как идёт бизнес, и тут до меня дошло — это же е г о голос! И говорил он глухо, в хирургическую маску.

Он сказал: то, что я дал тебе, могу и забрать, но без наркоза. Анестезиологи в ад не попадают, но с альтернативами у тебя небогато: быть запертой в собственный труп и сгнить вместе с ним, или самой придти в смерть. На Земле всего три прохода от живого к мертвому, пропускающих физическое тело. Один — на юге Африки, второй — в Антарктиде, и оба надо еще найти. А третий пробили люди. Скважина вот в этом доме, от подвала. «Но ты до конца в нее не спустишься, — соболезнующе так добавил он. — На полпути отвернешь обратно. Я и сам той скважиной не пользуюсь. Нужен проводник, да не какой-нибудь первый встречный, а кто-то, кто х у ж е тебя. Заселяйся в дом и жди. К таким как ты обычно приходят убийцы, а за тобой придет проводник. Квартирами там не торгуют, но я сведу тебя с кем надо».

____

— …Ну, а раз уж ты добрался сюда — тебе меня и провожать, — печально сказала Кабрихина.

Она смяла в пепельнице окурок, опустила ноги на ковролин, подобрала туфли и нехотя их надела.

— Что — прямо сейчас?

— Сейчас, сейчас… В кой-то веки вечерок свободный выдался. Я бы угостила тебя на дорожку кофейком, но чем раньше мы выйдем, тем раньше ты вернешься. Да и мне ни к чему расслабляться.

Она растеряно переминалась, обласкивая взглядом предметы, точно те могли поддаться на ласку и подарить ей еще немного домашнего уюта. Но всё было поздно для этой некрасивой женщины. Схема-алгоритм ее пока защищала, но Кабрихина не нуждалась отныне в защите.

Взяв с дивана сумочку, она подержала ее в руке и поставила назад.

— Духи не пригодятся, а гигиенические салфетки там выдадут. Должен же там быть хоть какой-то сервис…

Закрыла в ноутбуке страницу на сайте знакомств.

И — мне:

— Готов? Я — нет. Но всё равно… пойдём… пойдём.

Слова упали в безмолвие пустой — хотя мы еще не покинули ее — квартиры. Вероника Кабрихина больше здесь не жила.

***

Лифт сообщался с техническим этажом, уровнем ниже первого. Вероника набрала с пульта комбинацию цифр, и кабина стремительно упала вниз — даже уши заложило.

Расходящийся от лифтовой площадки двумя холлами техотсек приветствовал нас низким электрическим гудением. «Подстанция, — объяснила Вероника. — Запоминай дорогу. Обратно тебе одному возвращаться. В лифте нажмешь один-три-пять одновременно и кнопку вызова». Из отсека в подвал уводила железная лестница, раскачивающаяся от зарождающегося в бетонных недрах подвала шквалящего сквозняка. Я взял Веронику под локоть — она еле переставляла ноги. Так палач помогает приговоренной взойти по ступеням эшафота. Колени жертвы подгибаются от одного вида разложенных подле плахи орудий пыток…

В подвале было по-настоящему жутко. Пол вздрагивал под ногами — казалось, что под ним колотится гигантское сердце. Мертвое автономное сердце, сопряженное с аппаратом искусственной стимуляции.

— Это далеко? — спросил я Кабрихину.

— У тебя что, романтический ужин стынет? — злобно откликнулась она. — Обождешь! Сначала закончи то, зачем явился!

— Просто ответь. Далеко?

— Дружок, я без понятия, я дальше подвала не ходила, — откликнулась она. — Вон за теми опорами дверь в стене, с маркировкой «К — Вертикаль» и «Опасно: радиация». Откуда-то оттуда…

— Радиация?! — взбеленился я. — Мне только радиации не хватало! Или мне с тобой за компанию подыхать?!

— Не ори. Про радиацию — это для любопытных, чтоб не лазили. Там стратегический ярус, в него клеть опускается. Не прозевай дверь, я что-то вижу не очень.

…Навзрыд скрежеща заклепками корпуса, скарабкивалась ко дну стволовой шахты клеть: мы расходовали последние крохи ресурса ее безаварийной работы. Я пытался не думать о том, что в этой же коробке мне еще ехать наверх. К обшивке каркаса крепилась фанерная табличка: «Использовать клеть без распоряжения главного инженера СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ». С этим главным инженером работали отчаянные ребята. Или вовсе зэки с расстрельными статьями. Громыхнув на подпружиненной площадке, клеть замерла.

Мы вышли на подвесной пандус. Он крепился по периметру стен, но дальше вниз разверзлась устрашающая дыра, явно не искусственного происхождения. Я прикусил язык, чтобы не завопить от ужаса: строители — уж не те ли отчаянные парни главного инженера?! — уложили фундамент высотки над полостью в грунте!!!

— Идём… идём… — повторяла Вероника. — Идём, туда, видишь — тюбинг? Нам — в него. Не дай мне вернуться. Тащи меня, кусай, по башке врежь — только не дай вернуться.

Из пропасти вознесся к перилам пандуса вой — словно кто-то, скрытый в чреве Земли, окликнул нас по именам, но высота перемешала буквы и выдохнула их, пропитав спертый воздух ржавчиной. Теперь я знал, как выглядит небытие. Черная пустота без пределов и без дна, а над ней стоит дом в шестнадцать этажей.

____

К трем часам я совершил восхождение обратно — до не запертой, прокуренной квартиры Вероники Кабрихиной. Я принял решение не выходить через подъезд: неизвестно, в каком настроении охранники, а оттаскивать их за ошейник теперь некому. Придется испытать последний шанс. Я открыл высокую, в рост, оконную створку. За окном царила ночь — спокойная, свежая и прохладная. В такую ночь не хочется разбиться всмятку, но выбирать не приходилось. Судя по снимкам, которые показывал нам Шкруевич, с этой стороны у башни имелась пожарная лестница. Повернув голову, я убедился: да, лестница почти рядом, всего два метра по внешнему карнизу. Спасибо, что не десять.

Я собрал нервы в кулак и вылез на карниз. Мне удалось сделать четыре коротких шага вбок и почти добраться до лестницы, но на пятом шаге я потерял равновесие и лишь чудом успел схватиться левой рукой за вертикальную тетиву, до мяса ободрав ладонь и вывихнув плечо. Внизу над пустырем вдруг разнесся отчаянный крик, но теперь меня было не обмануть: это не раненное животное, а жестокий малолетка, сын моих соседей, перочинным ножиком пырнувший в бок бродячего пса. А тот вцепился в него мертвой хваткой и перегрыз сухожилья на ногах. Родители Мальчика С Ножиком спали пьяным сном, и он истек кровью, не сумев выползти из кустов. А сейчас он с бешеным рёвом полз по земле к тому месту, где рухнет моё тело… Он требовал, чтобы я не сопротивлялся и разжал пальцы. Но я двигался вниз, отпуская одну перекладину и цепляясь за другую, и единственное освещенное окно оставалось всё выше над головой. Я полностью сосредоточился на перекладинах. Я знал, что у меня в запасе несколько минут, пока поврежденная левая рука не перестанет действовать.

В этот запас я и уложился.

Едва я коснулся подошвами асфальта под домом, как бешеный рёв стих, словно его и не было. Разочарованный Маленький Монстр отполз обратно в кусты.

Думаю, теперь он поджидает меня где-то еще.

____

Следующая (и последняя) моя встреча с господином профессором Шкруевичем прошла не тепло и не по-дружески. Очевидно, он догадался, где и что я нахимичил, но не стал выдвигать претензий, а лишь раздраженно бросил «Что ж, вам повезло». Он просил нарисовать ему план подземных коммуникаций, через которые я провел Веронику Кабрихину (или она провела меня), но я не смог. Моя память вычистила из себя весь путь от приемного покоя преисподней. Мне не одолеть этого пути во второй раз ни вверх, ни вниз. Спас меня крохотный модуль в мозгу, который алкоголики и очень усталые люди именуют «автопилотом». Лишь в одном месте я заплутал, и меня занесло в двухпутный тоннель метро глубокого заложения. Там, где рассеивались рыжеватые лучи от последнего из горящих под сводом фонарей, угадывался остов моторного вагона. Навряд ли этому демонтированному лому суждено когда-либо стронуться с места, но при виде него отупение как рукой сняло, и я ринулся прочь, а мой автопилот выдал в линию зуммер «ошибка, опасно».

Я убегал по насыпи, а в спину мне жарко светили вагонные фары.

По сей день я так и не набрался смелости подойти к станции метрополитена — посадка в поезд вовсе не обсуждается. Венткиоски я обхожу десятой дорогой. И я стараюсь не смотреть на пожарные лестницы.

***

Но, конечно же, забыл я не всё. Ту сцену, у открывшейся перед Вероникой Кабрихиной двери, ничто не берет: ни водка, ни транквилизаторы, ни гипноз. Впрочем, для Вероники здесь наступает эпилог, а про меня, ну что про меня… Обнаружив, что после всех приключений могу ходить, я доковылял до квартала за шоссе, купил в ларьке бутылку коньяка и выпил ее в два приема. Потом умудрился где-то поймать такси и поехал домой. Алька ночью не прикорнула, извелась, упилась волокардина, грела мне еду. Но я еще неделю не завтракал, не обедал и не ужинал. Дежурный травматолог вправил мне вывихнутое плечо, а вот с ладонью оказалось хуже: я занес инфекцию, и целый месяц не вылезал от врачей. Это не считая того, что я отравился коньяком и сутки напролет блевал кровью.

…Финальным отрезком пути был коридор — самый обычный коридор, облицованный серой плиткой, как больничный. Вероника брела в полнейшей прострации. Она и не заметила, как навстречу ей распахнулся армированный створ с круглым оконцем-иллюминатором.

В стоящем на пороге не было ничего от классического дьявола, каким изображали его средневековые художники. Ни козлиной бородки, ни крючковатого носа, ни злобных глазок, ни копыт… Правда, насчет копыт врать не стану, но синие бахилы обтягивали что-то не вполне нормальной формы.

Если одна из образующих мироздание сил и адаптировалась под наше, «контактерское», восприятие, принятый ею образ не будил — бешено тряс — в подсознании ассоциации с болью, кровотечением и фиксированной позой. Голубая рубашка с круглым вырезом, брюки с завязками, шапочка-берет, очки из цельной линзы и хирургическая маска.

— Вероника Романовна? Договор у меня, — он продемонстрировал сложенный вчетверо лист. — Разрываем по форс-мажору?

— Да, — ответила Вероника.

Клочья договора посыпались на пол, хирург потёр ладони.

— Это уже и есть — смерть? — Вероника отступила назад от дверного проема. — Там?

Хирург усмехнулся — маска сморщилась.

— Нет. Вы еще не умерли, Вероника Романовна. Иное измерение принимает умерших своей смертью, но вы у нас особенная, с вами мне придется повозиться.

— Что же… — только и сказала Вероника.

— Вам надо раздеться.

— Без проблем. — Она скинула пиджак и расстегнула верхнюю пуговицу блузки, но хирург остановил ее.

— Нет-нет, не в коридоре, будьте любезны, пожалуйста, сюда. Я не про вашу одежду. Я вот об этом, — его палец прикоснулся к животу Вероники. Та согнулась пополам, ее вырвало. — Проецирование из мира в мир осуществляется вне физических объектов. — О, черт, руки у него только что были свободны, и вдруг в одной появился скальпель, а в другой — ампутационная пила. — Укладывайтесь на стол, вон на тот, со сточными желобами. Я сниму с вас тело.

____

Он обратил внимание на меня.

— Ну, а вам пора домой. Не заблудитесь!

И не подслушивайте под дверью.

Пиратская копия

Пиратская копия

Олег Новгородов

Мелкие клочья прошлогодней листвы катились по узкой асфальтированной дорожке, ведущей к стадиону. Их торопил ветер: быстрее, быстрее, а то растопчут. Но иногда они не успевали, и слышался тихий сухой хруст. Каблуки-шпильки женских туфель искусственной кожи почти бесшумно касались асфальта, а завитые высветленные волосы трепетали, когда ветер с опаской проскальзывал мимо.

Школьное здание отбрасывало на дорожку холодную тень.

Ветер был местный, с района. Он подул от гаражного комплекса, но ему уже хотелось поменять направление. Ему совсем не нравилось здесь, между школой и сквером, где во второй половине дня ученики оттягиваются пивасом и смолят настрелянные сигареты. Но это в обычные дни, не такие, как сегодняшний. Сейчас здесь была лишь эта женщина, недоуменно оглядывающаяся по сторонам. Она одиноко брела вслед за удирающей листвой, и, казалось, не совсем понимала, что это всё такое.

И, загляни кто в ее глаза — подумал бы о многом.

***

Часы пробили шесть, и чуда, конечно же, не случилось.

Встреча состоялась в конце мая — через двадцать лет, день в день, ну или почти. Так же, как тогда, солнце клубком желтой шерсти ластилось к редким облакам, в распахнутые форточки веяло свежестью поздней весны, а из рекреации несло хлоркой и туалетами. И пятиэтажка напротив осталась прежней — подъезды настежь, заходи, располагайся. Но на этом сходства заканчивались. Потому что, конечно же, участники встречи изменились, и мало кто в лучшую сторону.

На несколько щемящих мгновений каждый вернулся ТУДА, но тут же упругое, не терпящее перемены мест слагаемых, время переписало уравнения как положено. Двадцать лет назад прозвенел последний звонок, и они смеющейся толпой вышли из актового зала, чтобы, транзитом через выпускные экзамены, начать взрослую жизнь у кого как получится.

Парты сдвинули торцами. Леся Зайцева и Неля Кербер разложили нарезку, расставили банки с корнишонами и оливками, Боря Коновал откупорил вино, а Вера Агапова каллиграфическим почерком написала на доске: «1981–1991. Добро пожаловать!». Полюбовалась, положила мелок и вытерла ладони о кепку Макса Царева, опрометчиво брошенную им на учительский стол. Царевич лениво ухмыльнулся.

Пластиковые стаканчики жалобно потрескивали в руках. Десятый «Б» собрался не в полном составе. Те самые, заядлые прогульщики отсутствовали на сей раз по уважительной причине, и за них выпили молча и не чокаясь. Взрослая жизнь кого-то уже отчислила по неуспеваемости, а кому-то пока выдала авансом: мешки под глазами, намеченные морщины и проседь в волосах. И никто ни в чем не преуспел; только Гарик Езарян, барыга и фарцовщик, пролез помощником к депутату госдумы, но он не явился, и за это выпили отдельно. Да еще Борька, он приехал за рулем престижной с виду иномарки. Рядом Царев припарковал синюю «пятеру», не бита — не крашена, три иконки на торпеде, все по уму. Другие добирались на метро и маршруткой, а Паштет Селеднёв работал в здешнем ДЭЗе, и прибыл пешком, вразвалку.

Педсостав представляла географичка Белкина — она приняла «бэшек» второкурсницей заочного отделения, да еще подтянулся трудовик Сейпотапыч, но он больше не преподаватель труда, а пьющий пенсионер. Сейчас он тоже набрался, уложившись в норматив — полчаса, и нет-нет вскрикивал с пьяным отчаянием: «Парни!… Девчата!… Ну, за вас, мои дорогие! Здоровья вам, удачи вам! Не прохлопайте годы лучшие!» Ему деликатно не возражали: хуле, всё давно прохлопано.

Кому и было, чем похвастаться, так это Борьке, но он не стремился доминировать над одноклассниками. Никто и не в курсе, что поляну он накрыл за свои деньги, только Неле Кербер географичка шепнула на ухо: какой же Боря молодец, всех угощает. Накануне ночью Неля много думала про Борьку. Она читала на женском форуме темы о том, как через годы подростковая симпатия пробивает яркой искрой, и тогда, тогда… Что — тогда? У Нели разнылась верхняя губа. Погода испортится. «Через годы», может быть, но не через два раза по десять лет.

Трепались на отвлеченные темы, стараясь не спросить и не сказать лишнего. Пашка Селеднёв, по кличке «Человек-жопа», выделялся мутным жирным пятном, успешно подменяя филонящего Езаряна. Два десятилетия беспощадно его отрихтовали, оставив для узнавания глаза: выпуклые, пустые и отсвечивающие внутренней тупизной. В девяностые его отец был советником мэра, и Паша обладал депутатской неприкосновенностью в миниатюре. Он доводил учителей до слёз, издевался над младшими школьниками и, закинув ногу на ногу, отчитывал директрису за недостаточное к нему, Паше, почтение. С назначением нового градоначальника Селеднёв-старший скукожился в рядового гражданина, а затем и вовсе скоропостижно врезал дуба. Паша, лишившись всех привилегий, опустился до «командира сантехников» в опольцевском ДЭЗе («менеджер старшего звена», с понтом сформулировал он). Помимо глаз, у Паши сохранилась имбецильская манера повторять за собеседником последнюю фразу. Он так задолбал всех самопиаром, что Царевич велел ему заткнуться, и Селеднёв, уставившись баран бараном, продублировал: «Заткнись, Паштет». Географичка Белкина поспешно вмешалась: ребятки, ребятки, чур не ссориться!

Неля Кербер ютилась на самом краю, и пофиг на предрассудки: замуж ей по-всякому не светит. Зато хоть локтем в ребра не отоварят, как Зайцеву, которая в туалете замывала брызнувший на юбку апельсиновый сок. Да и ей привычно на «камчатке», подальше от суеты. Паштет на географичку бычит (нашел себе жертву, герой), Дашка Пилатова с Юрцом Ивановым полусухое на брудершафт хлебают… Сейпотапыч косеет чем дальше тем хуже. Борька Коновал дает какое-то интервью, его так и обстреливают вопросами, а он всем отвечает и каждому успевает улыбнуться. О чем там речь — не поймешь, Неля начало пропустила. «Борьк, а исполни моё желание, а?» Боря кивал, что-то записывал в кожаный блокнот. «Сбытчик мечт», отпустил шутку Царев. Опа как. Попросить, что ли, пусть губа болеть перестанет? Ха-ха.

Кому бы вообразилось, что этот рохля, растяпа и троечник, регулярно огребавший от пацанов, через двадцать лет поведёт себя как душа компании! Неля перебирала в памяти эпизоды. Вот они с Коновалом — лохматым и в очках — пересиживают физру на скамейке для «справочников»… вот бредут домой за дневниками… вот томятся в очереди в поликлинике, провалявшись с гриппом по три недели…

Школьницей Неля была ни о чем, да и сейчас не красотка, но с возрастом набрала чисто женской привлекательности, а Борька аккуратно подстрижен и без очков. Интересно, контакты носит или лазер делал? Неля неосторожно закусила губу, изгоняя прочь дурацкие фантазии, и чуть не застонала вслух от боли. Ну, нравились они друг другу по-детски, ну перекинулись сегодня парой реплик — рояли не играет. Мужчин она тихо, но жестоко ненавидит — есть повод, хотя и жаль, что так. Но… кто она, а кто Борька? Живет на Новинском бульваре, в сталинке, и рулит не то ценными бумагами, не то еще чем покруче. А, точно — желания исполняет! «Борьк, а моё? А у меня…»

Около восьми нарисовалась Юлька Султанова, и шестерёнки вечера завертелись вразнобой. Вскинув над головой тонкие руки, Султанова исполнила на пороге короткий танец живота и воскликнула: «Привет всем, сегодня мы вместе!». Неля протерла глаза. Она надеялась, что этого не произойдет. Битых два часа надеялась. Она никогда не бывала в дурке и не состояла на учете в ПНД, но институтская подруга — профессиональный психиатр — предупреждала: симптомы, мать, налицо, глюканёт в самый неподходящий момент. Юльке ответил нестройный хор приветствий, аплодисменты и ехидное Дашкино замечание: «О, Султанова, как всегда — к третьему уроку!». В школе Юлька постоянно просыпала и опаздывала. Сначала потому, что отчим кирял и буянил, а Юльку выгонял на лестничную клетку, а после, став постарше, Султанова сама стала кирять и легко могла снять лифчик за бутылку пива.

Неля отодвинула стул и спряталась за спиной у Царевича.

— Ты че, Нельк? — полуобернувшись, спросил Макс. Как был флегматиком, так и остался. Разведенный, никому не нужный флегматик.

— Нормально… — пробормотала Неля. — Просто мне эта звезда в глаза светит!

Макс хмыкнул и долил ей вина.

«Хрен там, нормально!». Пока толклись у входа, никто про Султанову не упоминал, и вот тогда еще всё было нормально.

«Ну и чего ты приперлась, сучка?»

Не одна Неля Кербер задавалась этим вопросом: вся женская половина «Б» класса взвилась на дыбы. В свой неполный сорокет Султанова смотрелась на двадцать пять — тридцать, не более. С ее-то повадками! Она ж и алкашка, и потаскуха, и далее по списку. «Девочки» истекшего срока годности стремительно теряли остатки тщательно отполированной к вечеру красоты. Юлька переключила внимание на себя, будто тумблеры перекинула. Боря Коновал улыбался и откровенно радовался, что его оставили в покое. Неля приглядывалась к Султановой и так и этак, но видела именно то, что видела: Юльку Султанову, задорную, молодую, энергичную и светящуюся счастьем. «Мальчишки» — огрузневшие, с обрюзгшими лицами — лапали Юльку взглядами, и она купалась в лучах обожания. Агапова — главная Юлькина соперница по части ****ства — вполголоса прикололась, что Султанова переспала с дьяволом за вечную молодость.

«Комплимент» от Верки Султанова хладнокровно пропустила мимо ушей, она всегда так поступала с ненужной ей информацией. Расцеловала географичку — Людмила Ивановна, как здорово, что вы опять с нами! — нежно обняла трудовика и чмокнула по очереди всех одноклассников. Селеднёв налил ей «штрафную». Юлька лихо проглотила «штраф», откинув со лба крупные светлые кудри. Тусклый невеселый вечер быстро превращался в разнузданную попойку, и те, для кого Султанова успела побыть первой и безответной любовью, пили больше других. В эти минуты они верили, что прошлое разрешит вернуться, если задурить мозги спиртным. Громче всех о своих правах на Юльку заявлял Селеднёв, оттеснивший конкурентов рыхлыми, но широкими плечами. Юлька о чем-то щебетала; птицы за окном — и те примолкли.

Лишь Боря Коновал созерцал вакханалию, так же отстраненно улыбаясь чуть кривой улыбкой. Он словно говорил: «Всё будет ровно и параллельно, ребята». Выложив на парту огромный айфон, Боря включил музыку, и ностальгический саундтрек усилил иллюзию возврата.

Постепенно страсти улеглись настолько, что «ребята» стали замечать окружающий мир. Не досчитались Дашки Пилатовой и Лёхи Шульцмана: Галка Павленко, стоявшая со стаканом у окна, оповестила всех, что Шульцман и Пилатова подались в соседний дом, в третий подъезд. О, это было памятное место! В третьем подъезде подростки сводили знакомство с бухлом и куревом, гоняли на кассетнике «Модерн Токинг» и предавались другим порокам, за которые Султанову даже выгнали из школы, но потом взяли обратно под личную ответственность классной руководительницы. Там же, в третьем подъезде Гарик Езарян пробовал себя в «активных продажах», сбагривая неискушенным сверстникам импортный ширпортреб с браком.

Юрец Иванов, чей брудершафт с Дашкой не получил дальнейшего развития, пил теперь с трудовиком Сейпотапычем «за старые добрые времена». Сейпотапыч был уже в дрова, и не столько пил, сколько проливал на пол. Географичка Белкина, номинально играя роль хозяйки, потчевала гостей нехитрой снедью. У нее были добрые, кроткие и грустные глаза. Она лучше других знала, что прошлое обратно не принимает.

Солнце закатывалось за пятиэтажку напротив. Скоро начнет темнеть.

____

Неля задержалась до половины десятого. Ей хотелось быть уверенной, что на школьном дворе она не столкнется с Юлькой Султановой. Даже Селеднёв, век бы его не видеть, беспокоил ее меньше. Прежде у Султановой не водилось глупой привычки ошиваться поблизости от школы, но прежде — это прежде. Впрочем, оба слились задолго до того, как географичка с искренним сожалением объявила о завершении банкета. Мешаясь с запахами еды, плавал над партами запах дешевых, но очень чувственных Юлькиных духов, перебивающих даже хлорку. Единственный Юлькин талант — делать из себя конфетку при помощи дерьма. За душой ни копейки, работать не любила и не хотела, жила подачками от мужиков, свой гардероб и косметику обновляла на рынке. А всё равно мужики на нее облизывались…

Она прикрыла за собой дверь 27-го кабинета. Негромко пропела пружина замка… а, может, эта песня эхом донеслась из прошлого. ТОГДА, отхалтурив свою долю генеральной уборки, Неля в последний раз вышла из класса и услышала именно этот звук. На лестничном пролете она задержалась, и, взявшись за перила, осторожно наклонилась вперед, вглядываясь вниз, в полумглу. Ей почудился привкус крови во рту; она вновь стояла у раковины в женском туалете, и географичка Белкина помогала ей умываться, а по кафелю быстро-быстро стекали розовые струйки. Кровь капала с расквашенной губы, и десна тоже сильно кровила. Белкина утешала ее и спрашивала, не надо ли вызывать неотложку.

Белкина до сих пор не знает, и никто не знает, где и почему Неля упала, и от чего теперь ее мучают головные боли, и что ей снится по ночам. И только сама Неля могла бы рассказать, как надоело прикрашивать шрам на верхней губе помадой, и как часто у нее на помаду аллергия.

За обнесенной забором школьной территорией находилась автостоянка. Неля юркнула туда, отыскала Борькину машину. Ждала, репетируя про себя диалог. Борька что-то знает про сегодняшний вечер. Несильный ветер шуршал листьями деревьев над головой, мешая сосредоточиться.

Коновал вышел из школы минут через тридцать. На крыльце попрощался с Белкиной, пожал руку Сейпотапычу. Увидев Нелю, он прибавил шагу, улыбнулся.

— Ты меня ждешь? Помогал Белкиной убираться. Хорошая она, добрая тётка. Таким на роду написано жить в нищете. Я дал ей денег, сколько с собой было, но в ресторанах принимают карту. Окажешь честь?

Неля не нашлась, что ответить, и Борис истолковал паузу как полусогласие.

— Понравилась тебе наша встреча?

— Похабень, — буркнула Неля.

Коновал приподнял бровь.

— Пожалуй, ты права. Нас нет больше — таких, какими мы друг друга помним. Сегодня каждый подвел какой-то личный итог и признал себя биологическим мусором.

Видя, что она не отвечает, он постарался раскрыть тему.

— Нам нет места там, в девяносто первом. А здесь, в настоящем… всё не такое. Мы в нем будто поддельные. Как лосины, которыми Езарян барыжил.

— Ага. Султанова их купила за пятерку, а они после стирки полиняли и сели на два размера.

— Про нас можно сказать то же самое.

— Но не про тебя. Прости, что спрашиваю… чем ты занимался двадцать лет?

— Да разным… — Борис пожал плечами. — Учился, работал по контракту в Штатах переводчиком. Потом наследство получил, ну и живу, честно сказать, в свое удовольствие. А ты? Замужем? Если это не очень секрет…

Неля пропустила каверзный вопросец мимо ушей. У нее своих вопросов хватало.

— А всё это бла-бла-бла про исполнение желаний? У тебя бизнес такой, что ли? Ой, извини. Я ведь женщина, мне можно побыть любопытной. Тем более, твоя одноклассница…

— Это не то, что ты сказала, а… вроде хобби. Понимаешь… если желание не противоречит возможному в мире, оно сбывается. Я могу отчасти… хмм… способствовать этому. Конечно же, не любому желанию, а только самому заветному.

— А в блокнотик ты записывал заветные желания ребят и девчат?

Неле срочно понадобилось чем-нибудь занять руки, она нащупала в сумочке пачку сигарет и вытянула одну. Борис поднес ей зажигалку.

— Нет, крестики-нолики рисовал для виду. По-настоящему они ничего не хотят. Представляешь? Ни-че-го! Настолько устали от жизни и от самих себя, что даже захотеть ничего не могут. Разве что быстрого секса. Как, допустим, Человек-жопа. Неделю назад я приехал сюда, побродить по местам детства, и наткнулся на него. Повидался с детством, блин! Ну, мы поговорили, и он загадал желание. У меня были причины ему не отказать.

Неля недоверчиво покосилась на Борьку сквозь струю дыма.

— Так вы с ним вдвоем придумали вечер встречи? — спросила она.

— Боже, разумеется, нет! Селеднёв клинически не способен что-либо придумать. Слушай, а поедем, правда, где-нибудь посидим?

— Подожди, я еще не всё спросила, — Неля помотала головой. — Давай про вечер.

— Идея целиком и полностью моя, воплощение тоже. Ты верно подметила, что получилась фигня. Но я хотел кое в чем убедиться… Видишь ли, мой дар… он изначально проявлял себя в другой форме. Я не мог управлять событиями, но в какой-то мере мог их видеть. Например, я смотрел на наших девчонок и видел, какими они станут. Кстати, потому я не женился: я видел своих подружек в старости.

— Вон чего… — протянула Неля. — То есть, в ресторан ты приглашаешь не меня, а древнюю бабульку… Послушай, а вот если желание не сбылось? Что это значит?

— Значит, оно подцензурное. Запрещено.

Во двор словно вошло что-то зловещее, нездешнее и остановилось неподалеку от беседующих. Неля торопливо затянулась, отгоняя это чувство, но оно никуда не делось. Ветер наверху завозился сильнее и как-то беспокойнее.

— Когда-то Юлька Султанова заявила: даже если мы встретимся через двадцать лет, я буду супер, а вы будете барахлом. Сегодня так и вышло. Приходит такая в Дольче Габана а ля Китайская республика, духи контрафактные, тушь поддельная, а сама — королева королевой, хоть и дешевка. Признавайся: ты руку приложил?

Борис смущенно пожал плечами.

— Юлька шла по жизни с этим слоганом, и он, пожалуй, прокатит за очень заветное желание. Короче… в один прекрасный день я почувствовал, что МОГУ. И мне подумалось о Юльке. Я ведь тоже был в нее влюблен. Захотелось что-нибудь для нее сделать. Мне что-то мешало… что-то непонятное, но сложное, но я пересилил. В тот момент я казался себе всемогущим…

— Да, ну а как ты всех отыскал? В смысле — всех наших…

— Запросто, как и тебя. Фейсбук, вконтакт и так далее. Аккаунта нет только у Царева, но Агапова знала его городской телефон.

— Угу. Султанова тоже не заводила аккаунтов. Кто ее пригласил?

Борис потер ладонью подбородок.

— Не скажу. Не в курсе. Точно не я, может, Белкина, или Царь… С кем-то же она поддерживала связь!

— Поддерживала. Со мной. Редко и мало, но…

Оглянувшись по сторонам, Неля убедилась, что рядом никого нет, а если и есть, то невидимый, и поманила Бориса пальцем. Он сделал полшага вперед.

— Этот «прекрасный день», в который ты ее осчастливил… дату не припомнишь ли?

— А зачем?

— Очень важно.

— Ну, припомню. Летом две тысячи второго, я месяц, как сделал ручкой своему американскому боссу. Почему ты спрашиваешь?

Неля отшвырнула окурок.

— А просто дело в том, что в две тысячи втором, в августе, Султанова умерла. В бильярдной с мужиками попила палёной водочки и загнулась. Это точный факт, потому что я помогала ее хоронить. Как по-твоему, не это ли тебе мешало? — Борис захлопал глазами. — Ну и в каком качестве она сегодня к нам присоединилась? Призраком, дублем, или как там это называется? В одном я уверена: у нее не было сестры-близнеца. Боря, ты можешь это как-нибудь объяснить?

…Вечер потёк быстрее, как при ускоренном воспроизведении.

— Призраки не пьют и не едят, а мы все видели, как она… — ответил Борис машинально, будто не дойдя еще до сути вопроса.

Он нахмурился.

Неля ждала.

Внезапно резким движением Борис выхватил из кармана брелок и снял машину с сигнализации. Фары дважды мигнули.

— Садись, — велел он и отрывисто проговорил, почти силком запихивая Нелю на переднее сидение: — Только не ври, что тебе хочется чесать до остановки по району. Юлька еще где-то здесь.

— Что? Что? Что это было? — переспрашивала Неля, пока Борис запускал двигатель, снимался с ручника и закладывал руль вправо, к выезду с парковки. Всё это он проделал за несколько секунд, будто специально тренировался. — Что ты про нее знаешь?

Борис вывернул на дорогу и утопил педаль газа. Машина понеслась, оставляя сзади школу и забытую на доске надпись мелом: «1981–1991. Добро пожаловать!». Завтра ее сотрут дежурные. За окнами клубилась сухая майская пыль и потревоженный колесами пух тополей.

— Ничего не знаю… — пробурчал Борис. — Я умею совсем невинные вещи, корректировать события… я просто исполнял ее желание! Ничего слишком волшебного: веры в себя, оптимизма, ну и да… не пропить красоту. И однажды вновь всех затмить, как она и мечтала. А, оказалось, выдернул ее из мертвых. И это, выходит, не запрещено. Я ощущал, как она сопротивляется, а она… Да и я ли это сотворил? Нель, а почему ты сразу ничего не сказала?!

— А что я должна была сказать? — огрызнулась Неля. — Юлька мёртвая, держитесь от нее подальше? Или: ребят, за Юлькой косяк, она покойница! Заверещать? Ментам позвонить?

— Ты не ошибаешься?

— Нет, — отозвалась Неля. — То есть, я надеюсь, что сплю, но ошибок никаких. Там всё железно. Ее же не только я провожала, но и отчим, и соседи, и те мужики из бильярда… Вообще-то, я думала, что наконец-то рехнулась, и у меня видения. С того момента, как засекла ее — она за школу шмыгнула, втихаря. И потом кружила два часа. Словно стеснялась заходить…

— Правильно, — изумленно кивнул Борис. Он нервно тёр то подбородок, то переносицу. — Она наверняка стеснялась. Она понимала, что ей там не место. Она носила дешевые шмотки, пользовалась контрафактными духами, и сама в итоге стала пиратской копией. И… она должна была проверяться… не выдает ли ее что-то внешне. Господи… не вылезет ли синюшное пятно из-под рукава.

Неля поперхнулась.

Машина вылетела на шоссе Петля, подрезав черный, пиратского вида джип-крузер. Тот яростно засигналил, и Борис вильнул в правый ряд, но тут же оторвался от «помехи». Крузак ушел в точку, успев выразить своё негодование вспышкой дальнего света.

— Черт, она могла вообще не помнить, что умерла! Она насколько-то была Юлькой, но не полностью… Но она понимала — что-то не так, пыталась разобраться. И, в конце концов, пошла туда, где были люди, которые ее знали.

— Но как такое может быть?!

— Понятия не имею. Это за пределами моих представлений. Говорю же — я не волшебник, и ни фига в этом не смыслю. У меня другой диапазон навыков. Я думаю, ее на несколько часов… отпустили.

Это прозвучало совсем дико.

— Но… ей ведь надо обратно, да? — взмолилась Неля. Теперь она поймала себя на мысли, что побоится войти в собственную квартиру. — Она ведь уже ушла, да?

— Я видел, как она ушла, — устало подтвердил Борис. — Вместе с Селеднёвым. Ну, логично, че. У Паштета тоже было заветное желание. Он собирался ее трахнуть.

— Че-е-е-его?!!! — взвизгнула Неля.

— Именно что ты услышала и никак иначе. Селеднёв озвучил мне открытым текстом, он же всегда базарил только о себе. Тогда-то я и подумал о вечере встречи… Но я же ни сном ни духом, что Юлька…

— Сейчас он с ней? — напряженно спросила Неля.

— Его счастье, если нет. Если он передумал. У Султановой должен быть какой-то отличительный знак ее… хм… статуса. Иначе ее назад не пустят.

— В смысле — знак?!

— Вот такой, — указательный палец Бориса прорезал в воздухе несколько линий, и Неля, впервые целиком осознав весь нескончаемый ужас ситуации, сообразила — это секционные швы от вскрытия. — И вопрос лишь в том, как быстро Паштет это обнаружит.

***

В ресторан они так и не попали. Неля уже и хотела согласиться, и убеждала себя так и по-другому… не смогла. Даже страх перед одинокой квартирой и ночными кошмарами не перевесил страха хотя бы ни к чему не обязывающих отношений с мужчиной. Он до нее дотронется, а она может закричать. Конечно, она не старая дева, но редкие перепихи почти не доставляли ей удовольствия, а потом она неделями маялась реактивной депрессией.

Всю последующую неделю Неля в панике шерстила новости по интернету, но ничего ОСОБЕННОГО там не упоминалось. По пути на работу она озиралась через плечо, не крадется ли за ней Султанова. Заодно она проверилась у психиатра и едва не разревелась от отчаяния, когда тот определенно заверил, что нервное расстройство у нее есть, но галлюцинациям она не подвержена.

Психиатр порекомендовал легкие успокоительные. Пустырник. «В баню пустырник», мрачно подумала она.

На восьмой день она получила в соцсети сообщение от Коновала.

«Как я сказал, так и было, — писал Борис. — На чердаке пятиэтажки нашли тело женщины, личность не установлена. Следак уверен, что труп уже побывал в морге. Кстати, опросили Шульцмана и Дашку, они там паслись час или полтора, но Селеднёва не видели, и женщину с ним — тоже. Этот отвратительный жлоб потащил Юльку именно на чердак, а не к себе домой, хотел сэкономить на кофе и коньяке. Ты же помнишь историю, как он повёз подругу на Черное море, а в гостинице вымогал у нее деньги за путевку? Здесь тот же вариант. Как ответственный сотрудник ДЭЗа, он имел доступ к ключам от технических помещений, и один из них захватил на вечеринку.

Сомневаюсь, что дело дошло до секса. Паштету надо было только стянуть с нее кофточку, а то и порвать — он же вечно строил из себя мачо. А дальше… не знаю, как, но он понял всё и сразу. И ломанулся с чердака, а там при выходе торчит из стены обрезок кабеля. Кабель пришелся ему в лицо. Не берусь оценивать, как ему это удалось, но Паштет собрал с пола ошметья левого глаза, вызвал лифт и доковылял до детской площадки. На его вой сбежалось полрайона.

Мне вовсе не доставляет удовольствия излагать тебе подробности. Меня самого дважды вырвало, пока смотрел запись с мобильника: Паштет сидит на скамейке, в одной руке комкает свой глаз, а другой пытается застегнуть ширинку. Делаю это лишь потому, что теперь ты сможешь простить и жить дальше. Я ведь тогда видел, как Селеднёв приставал к тебе в раздевалке, зажал в угол, а ты вырывалась. И он столкнул тебя с лестницы. Я видел, но побоялся заступиться. Я понимал: папашка его отмажет; и ты это понимала. И ты никому не пожаловалась. Но все двадцать лет прожила с одним желанием: лишь бы он ответил за то, что поломал тебе судьбу.

Паштет преставился в больнице, и, стало быть, ответил. Я выполнил именно твоё желание, хотя Паштет не сомневался, что я ублажаю персонально его. Но, видимо, одно без другого невозможно. То же и с Юлькой: если одно, то и другое… но никогда меня про нее не спрашивай.

P.S. Может, всё-таки встретимся? Мы можем себе это позволить, мы ведь — живые.

P.P.S. Шрам тебя не портит».

Неля несколько часов придумывала ответ, выкурив полпачки ментоловых, которые после нового года безобразно подорожали. Вспомнила: «…в один прекрасный день я почувствовал, что МОГУ. И мне подумалось о Юльке». До какой же степени Борис остался одиноким по жизни, коль в прекрасный день и подумать не о ком было, кроме как о Султановой.

Потом она улеглась на диван, раскрыла ноут и набрала в окне диалога:

«А почему бы и нет?

P.S. Я не замужем».

Ошибка коллектора

Ошибка коллектора

Олег Новгородов

На двери главного входа висело объявление:

«В субботу, 12 апреля, состоится СУББОТНИК! Явка всех обязательна».

Снизу кто-то приписал от руки зеленым маркером:

«Отмазы не канают».

В пятницу, одиннадцатого, сотрудники заходили в офис, читали и ожесточенно плевались прямо на крыльцо.

***

— Какой еще субботник-шмуботник?! — возмущалась главбух Иванова. — Вот Ошурков придумал так придумал! Это что же — я, да территорию убирать? Щаз!

— Я тоже не хочу, — поделилась бедой «зарплатница» Света. — У меня суббота занята. Я абонемент в бассейн купила.

— Ну и решили, не пойдем, значит, — припечатала Иванова. — Субботник ему, ога. А то кроме нас дерьмо чистить некому!

Света озабоченно покивала головой, вглядываясь в табель. Ей было не до работы: Ошурков — непредсказуемая козлина, возьмет и премии лишит за неявку. Жалуйся потом в Европейский суд по правам бухгалтерши…

В кабинет вошел Ошурков, и сотрудницы тихо охнули: накликали на свою голову.

— Объяву видели? — генеральный был лаконичен.

— Нуууу… — издала Света звук.

— Че — ну?

— Максим Никитьич, что, здрасьте, за новости? — заняла оборону Иванова. — И так дел по горло, разгребать не успеваем, а вы нас еще субботником нагружаете! Поимели бы совесть!

«Я щас тут кого-то поимею», подумал Ошурков, но вслух не сказал: перебарщивать с брутальностью тоже вредно.

— Что насчет инвентаризации? — строго спросил он. — Там склад от добычи ломится!

— О, ну конечно, Васильков с Клебаном те еще добытчики. Я бы, Максим Никитьич, недельку повременила эту добычу оформлять. Помните, что вам Клебан в прошлый раз удружил? — добавила она, с размаху задевая генерального за живое.

Ошурков поморщился. Он помнил. Менеджер по закупкам Клебан, при попустительстве экспедитора Василькова, приобрел у частного лица комод XVII века, по дешевке, плюс фарфоровый сервис в комплекте. А через несколько дней оказалось, что частное лицо состоит на учете в ПНД, и целая толпа разгневанной родни едва не линчевала Ошуркова. Антиквариат, ставший объектом конфликта, пришлось возвращать забесплатно, и у Ошуркова долго дергался глаз.

— То-то же! — воскликнула Иванова. — Так что не будем торопиться, ладно?

— Деньги всем начислили? — Ошурков развернулся на сто восемьдесят, и Света от неожиданности чуть не выпала из кресла. — В понедельник аванс, между прочим!

— Эээ… — ответила Света. — Начисляю. Я в выходные дома доначислю! — нашлась она.

— У Клебана удержать надо, — предложила Иванова тоном депутата, выносящего на обсуждение запрет орального секса. — От него сплошные убытки. Только понты гнет, что образование высшее и что москвич в четвертом поколении…

— Галина Петровна, вот с этим я без вас разберусь, — сухо ответил Ошурков. — С кого удерживать, с кого нет. Короче, мне всё ясно, — и удалился. До бухгалтерии он обошел еще три отдела, и от субботника откосили практически все.

— Гыы, обиделся за москвичей, — хмыкнула Иванова, когда за генеральным закрылась дверь. — Потому что сам коренной. Ну ниче, скоро их вообще не останется…

— А толку что? — подняла на нее Света свои пустые глаза тридцатилетней девственницы. — Их и так почти не осталось, а мы, понаехавшие, друг друга грызём…

Но Иванова ничего ей не ответила. Потому что слово «грызём» напомнило ей кое о чем неприятном.

— Субботник, блин, замутили, — проворчала она. — Лучше бы собак на районе отстреляли…

— Стаю, что ли? — уточнила Света.

— Ну а я про что? Недавно мамку с коляской напугали волчары эти. Да и домой возвращаться страшно, а на такси не наездишься…

Света уткнулась в табель. Шутки шутками, а пахать в субботу ей не упало. Даже если дома и на диване.

***

…Димыч и Клебан ворошили граблями прошлогоднюю палую листву. Первый за всю весну по-настоящему солнечный день не вдохновлял на трудовые подвиги: хотелось пива, обобрать холодильник и пощелкать пультом по каналам. К тому же, несмотря на солнце, было ветрено.

— Да твою-то мать! — взорвался Клебан. С самого утра он молчал, как пороховой заряд с тлеющим фитилём, и вот фитиль догорел. — А где все тётки-то? Маркетинг, юристы, бухи?

— Бухи бухают, — Димыч вытер со лба пот и подставил доброе небритое лицо под солнечные лучи. — Тётки не в той форме, чтобы граблями махать.

— Угу, а мы — в той! Во бля офигенно: мы тут ишачим, а они дома жопу греют!

Им было поручено навести образцовый порядок на заднем дворе офиса, занятого фирмой «Антикварра Трейдинг». Двор, обнесенный секционным забором, прилегал к шоссе Петля, по которому нет-нет катался с мигалкой глава района.

— Просто на Ошуркова префектура наехала, — пояснил Димыч. — Либо убирайтесь у себя, либо вытурим взашей.

Кроме Клебана и Димыча, на субботник вышла секретарша Аня, которая в приемной стирала пыль со скоросшивателей.

— Ошурок чужими руками делишки обделывать профи, — выругался Клебан. — Лучше бы жирножопых припряг…

Димыч развел руками. Ну как можно спорить с человеком, который не понимает простых вещей: заставь главбушку трудиться физически, да еще и в уикенд — ее инсульт прихватит.

— Чего ты завелся, чесслово, — попытался он успокоить Клебана. — Тут всех делов-то на два часа от пуза. Я же не завожусь, а мне еще малого в секцию вести…

— Ты дальше своего малого ни хрена не видишь! Ошурок мог бы киргизов нанять за косарь, так нет же — и тут сэкономил…

— Подумаешь, всё равно мы ему по пятнахе торчим, он же назад не требует! И сам-то не богач далеко. Если Оганеса не уволит, тупо разорится. А Оганеса он уволить не может, без него никуда…

Оганес Георгиевич Саргосян был главным экспертом компании, и он же по совместительству ведал реализацией товара через антикварные магазины. Именно он привел на работу Иванову, а та притащила за собой Светку и еще целое стадо совершенно ненужных (со слов Клебана) офис-тёлок.

Вдалеке, за шоссе, проехал под мост локомотив. Протяжный стон гудка разнесся над узким, но длинным пустырем, и финальная, самая тревожная нота достигла бараков, сдаваемых под бизнес-конторы. Димыч поёжился.

— Ну и валил бы с должности, раз ему Саргосяна на поводок взять слабо, — не унимался Клебан. — Паноптикум, твою мать!

— Ты сегодня не в духе, — констатировал Димыч. — Тебе бы, Игнат, женщину завести. Нельзя так, одному всю жизнь.

— Баб ненавижу, они меня тоже. И давай не грузи меня стаканом воды в старости. До старости еще как до Африки на лыжах…

На противоположной стороне шоссе Петля, там, где оно полого поворачивало направо, остановился коричневый джип «сааб». Из джипа выбрался мужик в длинном кожаном плаще и бандитской кепке, подошел к забору и, ухватившись за стальные прутья, заорал:

— Пацаны, э! На пару слов, э!

Димыч бросил взгляд на мужика, потом на Клебана.

— Смотри, тот амбал, остоженский! Твою двадцать, неужто опять косяк упороли?…

Положив грабли, они отправились «тереть тёрки», ежели таковые образуются.

— Пацаны, меня помните, не? — мужик говорил отрывисто и сильно нервничал. В глазах его розовели полопавшиеся сосуды. Прутья решетки он сжимал с такой силой, словно хотел их выломать и наброситься на Клебана с Димычем. — Остоженка, 12, вы по объяве подкатили. Я посудину вам продал. Тема такая: мне ее обратно надо. Реально?

Он оглянулся через плечо, словно ждал нападения и хотел застать противника врасплох. Но прилегающая к шоссе местность была, как обычно, почти безлюдна, лишь по пустырю одиноко брёл поддатый работяга с ночной смены.

Димыч, для которого любой день без добрых дел — пропащий день, быстро перебрал в уме варианты. Приобретения, сделанные ими за неделю, пока лежат на складе не оприходованные — Оганес слинял в отпуск, а Иванова без него не почешется. Ошурков тоже туда не ходок… Соответственно, можно нырнуть на склад, ключи от которого есть у Клебана, осчастливить мужика и без ущерба получить назад подотчетные денежки…

— А на кой тебе его обратно? — пресёк на корню благие побуждения Димыча Клебан.

— Да, блять, деда моего барахло! Покойного, — уточнил он, поймав на себе тяжелый взгляд Клебана. — Дед помер, а шмотки на помойку западло выбрасывать. Ну, я и устроил распродажу. Да только мать возбухла: не смей продавать фамильные реликвии, типа того. Не верну посудину — она меня с дерьмом съест.

Послышалась длинная трель мобильника. Мужик выхватил трубку из кармана, глянул на определитель и с остервенением надавил кнопку сброса. Клебан отметил про себя, что мобильник бэушный, но на две симки. Такие аппараты покупают те, кто вечно меняет номера.

— Угу, — равнодушно кивнул Клебан. — Желание матери — закон. Только, мужик, я не уверен, что мы тебе можем помочь. Посудину могли отдать на экспертизу. Могли продать. Могли опечатать ящик, где он лежит. Мы же не для личного пользования ее купили!

Человек с той стороны забора свирепо оскалил зубы и стал похож на голодного волка.

— А выяснить не судьба, не? — с нажимом спросил он. — Причем — срочно выяснить! Бабло верну, в двойном размере, если надо! Ну?

— Димыч, покури пока, — распорядился Клебан, хотя Васильков отродясь не курил. — Я на склад.

Клебана не было долго, целых пятнадцать минут. Пока он отсутствовал, Димыч добросовестно «курил» — вернее, топтался на месте, периферийным зрением приглядывая за мужиком. Тому названивали на сотовый, но он раз за разом отклонял вызов, цедя сквозь зубы что-то злое. Димычу не нравился визит этого клиента, у которого они во вторник приобрели «предмет русского быта XVI века»: медный ставец, довольно грубой работы, с помятым боком. (Клебан разобрал сбитую надпись на старославянском: «Что отдал, обратно не взыщи».) Ставец занял место на складском стеллаже и молча хранил свою тайну. Жутковатый «сувенир», если вслушаться в ощущения. Димычу сразу расхотелось к нему прикасаться. Хотя и почему бы? Бывает так: инстинкт подсказывает — опасно, мол — но не открытым текстом, а намеками…

Вот и сейчас Димыч никак не мог понять, что конкретно его беспокоит. Не то он боялся, что мужик сиганет через забор и замесит его в две секунды, не то… он привел с собой н е ч т о. И оно вот-вот оторвет ему голову, а уж после примется за Димыча. Потом пройдет в офис, растерзает на складе Клебана и Аньку в приемной…

Наконец Клебан вернулся. С пустыми руками.

— Нету на складе, — на ходу крикнул он мужику. — Уже кто-то пригрел.

— А разве… — встрял было Димыч, но мужик за забором страшно, по-волчьи, зарычал. Верхняя губа задралась, и под ней Димычу померещился клык.

— А чего ты так кипишишься-то? — сочувственно спросил Клебан. Димыч догадался, что сочувствие он только имитирует. — Матери соврешь, небось не впервой?

— Пацан, придумай что-нибудь! — мужик обращался конкретно к Клебану, назначив его своим спасителем. Или стрелочником — как повезёт. — Матери врать без мазы, пропалит! Придумай, ну!

— А че тут придумывать, — отмахнулся Клебан. — Хотя, ладно. Я поспрашаю, кто твоей посуде ноги приделал, и куда она подалась. Имей в виду, цена вопроса — вчетверо. Приезжай сюда завтра, часиков в двенадцать, я тут буду. Но гарантий никаких. Либо да, либо нет.

— Не надо «нет», братуха, надо «да»! Слы, я тебе свой телефон оставлю, набери, если че… — Он продиктовал номер, и Клебан сделал вид, что записывает в свой мобильный. Естественно, он ничего не записывал. Димыч моргал глазами, пытаясь вспомнить что-то важное.

Мужик бросился в джип. Хлопнула дверь, взревел мотор.

— Странно как-то… — произнес Димыч, провожая визитера задумчивым взглядом. — Кому эта железка могла понадобиться? А остальное на месте, ты не проверил?

— Остальное на месте, — подтвердил Клебан. — И хрусталь, и шкатулка китаёзная, и нимфетка малахитовая. Сам в непонятках. Второй ключ ведь только у Ошурка, а он складом не интересуется… Но я сейчас вообще плохо соображаю. Послушай, Димыч, — сказал он после небольшой паузы. — Прикрой меня, а? Я пивца накачу и домой. А вечером потрещим за жизнь.

— Да не вопрос, — пожал плечами Димыч. — Я-то и один справлюсь, если ты под руку нудить не будешь.

***

Несколько минут спустя Клебан уже сидел в служебной «Оке», грея двигатель и набирая номер телефона бывшего однокурсника Цыплакова.

— Привет, Семён! — поздоровался он, когда однокурсник проблеял «Алло». — Ты сегодня на работе? А сможешь меня принять не надолго? Нет, не электричкой, я на машине. Хочу показать тебе одну штуковину, по-моему, она родом из ваших краёв. Скажешь мне, что о ней думаешь. Лады? Ну тогда выезжаю. Увидимся!

***

В то время, когда Клебан прокрадывался дворами к выезду на кольцевую, чтобы не повстречаться со «шкодой» генерального, Ошурков прибыл в офис прямым путём и лично убедился, что идея с субботником провалилась в горканализацию.

— Езжай домой, Васильков, — благословил он Димыча. — Чуток почистили, и ладно, пусть эти жлобы из префектуры заткнутся. Спасибо, что не кинул в трудный час.

Придираться к отсутствию Клебана Ошурков не посчитал нужным.

***

Директор уехал с видом Александра Второго, отменившего крепостное право, и Димыч с Аней, выпив по чашечке эспрессо, пустились в неблизкий путь до автобусной станции.

— Слышал, тут свора дикая завелась? — сказала Аня, когда они добрались до железнодорожного полотна и остановились, вслушиваясь в пение рельсов. Причудливый рельеф местности образовывал здесь «слепую зону», и поезд мог выскочить неожиданно — отпрыгнуть не успеешь. Именно так оборвалась жизнь бывшего главбуха Егора — он возвращался домой поздно, в наушниках, и не имел никаких шансов…

Учредив с корешами фирму, Ошурков снял самое дешевое помещение за МКАД. Экономия выходила боком сотрудникам: на личные автомобили заработали пока только Саргосян и сам Ошурков. Причем у Ошуркова тачка старая и битая в шести местах, а Оганес Георгиевич респектабельно катался на новеньком, с иголочки, крузере. Уединенность офиса и его равноудаленность от всех транспортных узлов обрекала персонал на утомительные моционы — за два с половиной километра. Автовладельцы подвозили Иванову со Светкой к метро, но не ежедневно.

Состав показался у дальнего семафора, но полз медленно, машинист никуда не торопился. Димыч и Аня бегом метнулись по дощатому настилу; первым вскарабкавшись на насыпь, Димыч подал девушке руку. Когда «Антикварра» только-только заселялась в отведенном ей бараке, на этом самом месте товарняк смолол в крупу влюбленную парочку, романтично целовавшуюся взасос.

— Ага, слыхал я про собак. Местные говорят, из лаборатории сбежали. Якобы, там на них какое-то средство испытывали, они вообще бешеные. Их даже ищут, чтобы поубивать, но они прячутся.

— Здесь еще и лаборатория есть? — перепугалась Аня.

— Наверное, здесь много чего есть, — не слишком-то успокоил ее Димыч.

Аня бросила на него затравленный взгляд через плечо и ускорила шаг.

— Боже, ну и суббота выдалась! — пожаловалась она, пыхтя. — То ресепшен вылизываешь, то Клебан носится туда-сюда с лицом киллера… отобрал у меня пакет, в котором я туфли принесла, даже спасибо не сказал! Как ты с ним дружишь? Хотя, ты-то со всеми дружишь, но он же психопат натуральный!

— Мизантроп, — поправил Димыч.

В отличие от прочих, ему посчастливилось знать Клебана с другой, светлой стороны. Дома у Димыча телевизор вечно занимала жена, смотревшая мыльные оперы и реалити-шоу, и Клебан гостеприимно пускал его к себе наслаждаться футболом. Благо живут они по соседству.

— Да как ни назови… Я чувствую, что он всем смерти желает. Того и гляди с винтовкой заявится в офис, и положит всех, кто спрятаться не успеет. Как тот, из аптеки…

Димыч пожал плечами.

— Игнат, может, и злой чел, но со здравым смыслом у него всё в порядке. Садиться на пятнадцать лет он не собирается. Да ничего, сходит в отпуск — полегчает ему.

***

Но Клебан вовсе не думал, что ему полегчает. Он чувствовал, что теряет всё больше нормальных человеческих черт; раньше он пытался бороться с этим, а потом поплыл по течению. Когда-то у него всё было четко и ясно: отдельно зависть, отдельно злоба, отдельно презрение. Теперь же ингредиенты смешались в один сплошной коктейль ненависти, требующей выхода. Но забрать никчемушные жизни коллег по «Антикварре» и сесть в тюрьму не казалось ему хорошим выходом. Его изнуренная не проходящей яростью душа обретала покой лишь вдалеке от города с его электронным ритмом, людскими толпами и чадящими в небо машинами — на проселочных дорогах, тянущихся от деревни к деревне, мимо полей, лесов, маленьких магазинчиков и одиноких заправок. Вот почему большинство их с Димычем экспедиций разворачивалось не в Москве, а в Подмосковье — в ущерб делу, но хотя бы в некоторое удовольствие.

Сейчас он направлялся в городок под названием Затока, защищенный от изуверских инноваций и диких набегов кочевых «россиян» скучной броней патриархальности. На пассажирском сидении лежал медный ставец, запакованный в непрозрачный пакет из гипермаркета. Ставец терпеливо переносил пробку, в которой приходилось тащиться, и Клебан охотно взял бы у него терпения взаймы… Хотя большинство дачников старается выезжать утром затемно, среди них немало лодырей и любителей поспать, и весь этот клуб обормотов заполонял магистраль. Клебан ощущал себя изгоем за рулем «Оки», но, по крайней мере, прочие автомобилисты избегали проявлять неуважение в его адрес. Достаточно было ему выставить в окно своё лицо, и ржавую малолитражку тут же принимали как равную. Лицо у Клебана не то чтобы большое или страшное, но ничего доброго в нем точно нет.

Через два часа унылого дерганья на первой передаче в дорожном просвете показался деревянный герб Затоки. Двести метров через пролесок — и началась фешенебельная часть города, представленная аккуратными, в бюргерском стиле, таунхаусами. За убогой церквушкой, безмятежно сияющей на солнце остатками купольной позолоты, Клебан повернул к центральной площади, к торговым рядам.

Семён Цыплаков пятнадцатый год работал в краеведческом музее, обосновавшись с семьей во флигельной пристройке. Ему Клебан отчетливо завидовал: человек нашел себя в этой жизни, он в ней не посторонний, он нужен, и он получает удовольствие от любимой работы. После исторического факультета Цыплаков единственный не пошел ни в ФСБ, ни в торговлю, а стал именно тем, на кого учился. Да, он получает гроши и живет во флигеле музея, но живет в ладу с миром и в мире с собой. При том в качестве эксперта он намного квалифицированнее, чем носатый, с огромными ушами Саргосян. Его память непостижимым образом хранила в себе бессчетное множество фактов, дат и событий, в том числе и таких, про которые и в энциклопедиях не говорится… Вдобавок, Цыплаков отлично разбирался в ценах на objects d’art, и, в отличие от Оганеса, был кристально честен.

«Купить, что ли, дом здесь? — задумался Клебан. — Съехать к чертям из Москвы, всё равно ее уже не осталось — такой, какой я ее помню». С каждым приездом в Затоку эта идея обязательно его посещала, но потом он возвращался в мегаполис, и всё катилось дальше привычной колеей…

«Съеду, обязательно съеду, — впервые пообещал он себе. — В Москву буду кататься по праздникам. Если меня и здесь не отпустит, то не отпустит нигде. Но здесь должно отпустить».

***

— Что ж, ты правильно угадал, — сказал Цыплаков, вертя в пальцах тускло-желтый ставец. — Это сделано здешним мастером. Начало шестнадцатого века. Но только ты исходил из ошибочной предпосылки.

Во флигеле стоял специфический, свойственный деревенскому жилью кисловатый запах, смешанный с печным дымом и старой книжной бумагой. Несмотря на тесноту, Цыплаков умудрился оборудовать себе «кабинет» — отгородил шкафом угол два на полтора метра. На остальной территории хлопотала по хозяйству его жена Валентина. Как и обычно, Клебан вручил ей коробочку конфет и бутылку полусладкого белого вина.

Двое детей Цыплаковых допоздна учились в воскресной школе.

— В смысле — из ошибочной?

— Герб на ставце — это не герб Затоки. У нее, впрочем, тогда и не было герба. Видишь, на нем меч и палица? Это геральдический символ воеводы Затокинского, Громовласа, а фраза «…обратно не взыщи» — его девиз. Убери-ка его с глаз подальше, у меня аж кровь в жилах стынет от этого ставца.

— Никогда не слышал о Громовласе, — Клебан бережно завернул ставец в Анькин пакет из-под туфлей.

— О нем мало кто слышал. Я и сам знаю всего ничего. Случайно в архиве наткнулся на именную летопись. Моё начальство не поощрило бы интерес к воеводе.

Клебан переложил пачку журналов «Вестник историографа», перевязанных шпагатом, с потертого дивана на пол и уселся, закинув ногу на ногу. В воздухе закружилась пыль, Клебан чихнул и спросил:

— А, собственно, почему?

— Потому что, коллега, — Цыплаков именовал Клебана «коллегой», догадываясь, что тому это приятно льстит, — воевода Затокинский не относится к одобряемым историческим фигурам. Если найдешь неразборчивого коллекционера, выручишь тысяч двести, триста. Чисто за возраст. Последний раз, если не ошибаюсь, ставец ушел с аукциона какому-то партийцу. Кстати, вам с напарником он достался уже без крышки?

— Ага, крышки не было. Объясни мне, Сёма: кто, по-твоему, такие, эти «одобряемые исторические фигуры»?

Цыплаков сдвинул на лоб очки с перемотанными изолентой дужками.

— Обычно — великие патриоты и великие злодеи. Революционеры, реформаторы — словом, те, кто лил кровь и морил голодом. Воевода Затокинский — человек совершенно иного типа. Был он, если можно так выразиться, фанатичным защитником. Защищал доброе от злого. Притом у него имелась своя система ценностей, и он сам себе был мерилом добра и зла. Не терпел причинения муки сильным слабому, и горе тому крестьянину, что бил жену и детей, горе мяснику, убившему быка не первым ударом.

— Другими словами, Громовлас пёр против традиций и устоев общества?

— Верно, коллега, против самых его основ. Именно это Громовласа в конце концов и сгубило. Но он долго и твердо правил в Затоке. И всякого рода насилие здесь происходило в основном только с его санкции, он ведь по закону отправлял судопроизводство. Однажды, объезжая Затоку дозором, он увидел, как мальчишка лупит палкой лошадь. Громовлас приказал своим ратникам, чтобы отрубили отроку десницу — пусть на своей шкуре прочувствует.

— Десницу — это руку, что ли? Однако серьезный мужик… — пробормотал Клебан.

— Нрав у него был крутой, — кивнул Цыплаков. — Подстать имени. В летописи упоминается случай, когда подчиненное ему войско взбунтовалось, и Громовлас обрушил на него «громы небесные». Хотя трудно сказать, метафора это или правда, но эпизод с усмирением войска вынесен отдельной главой. Однако, когда воевода разделался с мальчонкой, громы и молнии ему не помогли. За Громовласом и прежде водились, как сейчас модно говорить, «заскоки», но тут чаша терпения переполнилась. Личным указом великого князя его сместили с должности и подвергли «судебному следованию». Любопытный нюанс — ему вменили разграбление казны, и осудили именно на этом основании.

— А он грабил казну?

Поднявшись со стула, Цыплаков толкнул от себя створку окна. В комнату повеяло свежестью и кладбищенской землей: кладбище находилось за оврагом, напротив здания музея, и как раз оттуда дул ветер.

— Сомнительно, — задумчиво произнес Цыплаков. — Сдается мне, что кроме ставца и сбруи с седлом, имущества у Громовласа не было. Ну и оружие, конечно… В гражданскую войну большевики осквернили и разграбили его могилу — в идеологию коммунизма нравственные установки Громовласа тоже плохо вписывались. Он жил, как подобает рыцарю, почти в нищете, зато отлично содержал своё войско. Но! Как ты думаешь, кого он полагал самыми большими грешниками?

— Я ничего не думаю, Семён. Детей?…

— Худшими из худших для него были сборщики податей, недоимки, и, как ни странно — те, кто получал с должников. Громовлас утверждал, что давать взаймы нуждающемуся деньги, или зерно, или дрова — значит, творить богоугодное. Просящий же добро обратно повинен перед богом втройне. Мытарям всех мастей он собственноручно перебивал кости и кидал на съедение собакам. По его мнению, именно эта процедура подходила лучше всего, ведь бог тоже, в известном смысле, дает нам тело взаймы, и уж коль отдавать, то с процентами…

— То есть, казну он не грабил, просто всячески препятствовал ее пополнению?

Цыплаков покачал головой.

— Если я правильно читаю между строк — а летописец очень старался не сболтнуть лишнего — недостача в казне была не более чем предлогом. Об истинной причине судившие Громовласа умолчали. Сдается мне, она такова: воевода взял привычку говорить от имени Всевышнего. И Всевышний каким-то образом сообщил о своем согласии… Это ужаснуло самодержца, и он привел в исполнение свой карательный механизм.

— Кому, то есть, в смысле сообщил?

— Не исключено, что напрямик самому Рюриковичу. Который Василий Третий.

— Какие-то массовые галлюцинации получаются. — Клебан почесал затылок. — Громы небесные, Всевышний на связи… Знатными грибами предки баловались. Если сильно напрячься и предположить, что твоя… ладно, не твоя, а судебная версия имеет отношение к реальности…

— Пусть не имеет, — добродушно сказал Цыплаков. — Но только для нас, а не для Василия.

— Технически это больше похоже на устранение конкурента. Громовлас претендовал на престол?… или как там — на княжение?

Цыплаков снисходительно похлопал Клебана по плечу. Ему Клебан позволял вести себя фамильярно, тем более Семён никогда этой привилегией не злоупотреблял.

— Если он и вынашивал подобные планы, то никогда и ни с кем их не обсуждал. Его власть была здесь, в Затоке, и более он никуда не стремился. По крайней мере, открыто. И обвинения в этом ему не предъявили. Но великий князь был вне себя и требовал как можно быстрее пустить воеводу в расход. Он явно пребывал под каким-то сильным впечатлением и видел в Громовласе самого антихриста. Но не мог этого аргументировать, не выдав своего источника… то есть, того, что к нему обратилась высшая сила. Потому что тогда возникнет новый вопрос, уже к самому государю московскому: а точно ли ты с богом разговаривал? а не дьявол ли в палаты твои наведался?

— Но такие мысли твое начальство тоже не поощряет? — догадался Клебан, мотнув головой в сторону церкви. Краеведческий музей находился под епархиальным патронажем, и копеечную зарплату историографу платили из церковного бюджета. Всё же, трудолюбивые Цыплаковы особо не бедствовали. Валентина преподавала в воскресной школе, а Семён подрабатывал извозом на своей старой «пятерке».

Семён воздержался от комментариев, но по лицу его пробежала тень.

— Ну, а что в итоге сталось с Громовласом? — вернул его Клебан к теме разговора.

— Великий князь слал гонца за гонцом, торопил, угрожал, и Громовласа приговорили к смерти. Но как именно с ним расправились, летопись не рассказывает. Автор ссылается на монастырского хрониста, которому надлежало присутствовать при исполнении приговора. Для расправы воеводу вывезли из Затоки — опасались не то побега, не то народных волнений. Заодно казнили пятерых его верных товарищей, бывших всегда при нём. Их звали «Псами воеводы». Молчаливые и мрачные, они плечом к плечу сопровождали Громовласа всюду, и не оставили его до самого конца. Я на днях буду в монастыре и покопаюсь в архиве целенаправленно. Отобедаешь с нами? У нас грибной суп, гречка с потрохами и компот. Винцо твое откроем…

Клебан посмотрел на часы. Половина четвертого. Суп и гречка с потрохами, конечно, соблазнительны, но… Дома он будет в лучшем случае в восемь, а ему еще нужно вернуть воеводин ставец, да и Димыч притащится болеть за «Спартак».

— Нет, Цыплаков, спасибо тебе. Извини, что отвлек. Поеду. Так ты ручаешься, что посуда стоит двести косарей?

— Ручаюсь, что их можно за нее получить. Больше я, Игнат, уж извини, ни за что ручаться не буду.

— И на том спасибо.

***

Уезжать ему не хотелось. Как и обычно, тянуло остаться на подольше, и плевать, что в столице ждет работа, и привычная, хотя осточертевшая, жизнь, и Димыч с его футболом… Пересилив себя, Клебан уселся за руль, с третьей попытки запустил капризный двигатель и покинул Затоку. Как-нибудь он сюда съездит и приценится к жилью.

…Выворачивая с «пьяной дороги» на бетонку, он утопил педаль газа, набирая скорость. Но, не успел он закончить маневр, как совершенно внезапно впереди всё заволокло темнотой, и по небу хлестнула молния длиной во весь горизонт. И тут же от раската грома содрогнулась земля, машину развернуло поперек полосы.

Ошалело оглядываясь, Клебан увидел, как в домах поселка погас свет…

***

— Ну и дела, — сказал вечером Димыч. Матч «Спартак» — «Арсенал» он смотрел краем глаза, больше прикладывался к пиву. На кухне варился холостяцкий ужин: пачка пельменей. — Так эта байда и впрямь тянет на двести тонн?

— Плюс-минус сколько угодно. Скорее, минус, — огорчил его Клебан. — Еще и без крышки. У тебя есть, кому ее сбыть? Вот и у меня нет. Бес с нею, пусть Саргосян ее толкает знакомым. Не хочу связываться.

— Что ж ты мне не сказал, что повезешь ее показывать?

— Чтобы ты потом в подельники не попал, — мягко ответил Клебан. — Ошурков не любит, если по складу без его ведома шарят.

— Да уж. Он где нормальный, а где и беспощаден… Послушай, Игнат. Кажется, я тоже кое-что понял. Про клиента.

— Поделись, — разрешил Клебан и подлил ему пива в граненый стакан.

Ставец он возвратил на склад, а служебную «Оку» — на стоянку возле офиса, потратив на всё про всё два с половиной часа.

— Ты помнишь, когда мы по лестнице поднимались, наверху бабка кого-то честила? По типу: как не совестно, сперва до инфаркта дедушку довели, теперь еще и…, а дальше я не слышал. И дверь хлопнула. Так вот, по-моему, она этого мужика распекала. Мне еще подумалось, что он не в своей квартире, но я тогда концы с концами не свёл…

— Ну он и не скрывал, что не в своей, — напомнил Клебан. — Квартира — дедова, а жирный хмырь просто решил нажиться…

— Не совсем. Смотри: там по всему подъезду были листовки наклеены. Мол, жилец такой-то квартиры не платит долг, с ним работает коллекторское агентство, и подпись еще: инспектор по взысканию задолженности… какой-то там. Ну и всякие угрозы, как они это умеют. А снизу, под основным текстом требование срочно связаться, и телефон.

— И что?

— А то, что квартира указана та самая, и телефон тебе мужик именно тот дал.

— Ты запомнил цифры, но не запомнил фамилию? — изумился Клебан.

— Ага. Я всегда цифры лучше запоминаю… Короче. Он коллектор, вот чего. Получается, он надавил на пожилого человека, у того отказало сердце, и урод вломился в его хату, не будучи вообще никаким наследником! А мы сделали незаконную покупку.

— Надо еще доказать, что она незаконная, — отрезал Клебан, и тут же спохватился. — Стоп. Его кто-то уже прижал к ногтю. Не от любви к мамаше он из шкуры лезет, чтобы выкупить ставец.

Димыч прикинул и так и этак.

— Может, просто узнал истинную стоимость и понял, что продешевил. Поди, ему план надо делать…

— А как он узнал задним числом? Да нет… По ходу, кто-то с него потребовал вернуть всё как было. Видел, как ему на мобилу названивают? Он реально боится того, кто звонит. Ему просто от того страшно, что он привык всех брать на понт. А тут его самого кто-то жестко взял за жабры…

Клебан вышел на кухню, и, сливая в раковину воду из-под пельменей, тихо пробормотал:

— Ладно, завтра я его расстрою.

***

В воскресенье утром Клебан приехал в офис к девяти, но коллектор был там гораздо раньше. Вахтер сказал, что тот еще в половине восьмого ломился в дверь, а теперь ошивается где-то у заднего двора. Клебан прошел через офис и открыл запасной выход. Коллектор виднелся на прежнем месте, за забором.

— Ну? — крикнул он, увидев Клебана.

— Не выгорело, мужик, — Клебан развел руками. — Без директора никак. Извиняй…

Коллектор тискал в руках мобильный телефон.

— Когда ваш директор будет на месте? Третий день не могу его застать! Совсем охренели здесь, твари!

— Полегче на поворотах, — сказал Клебан. — Про выходные слыхал, или у тебя график не нормированный? Между прочим, кто тебя по мобильному так достаёт? Неужели мать?

— Не знаю я, — угрюмо ответил коллектор. — Номер не определяется. Звонит и звонит. Верни, мол, ставец, не то…

— Не то яйца оторвут? — злорадно спросил Клебан. — Что, развели разводилу?

— Пошел ты, фуфломет, — рыкнул на него коллектор и потащился к своему джипу. — Смотри не попадайся мне! Базарить с вашим генеральным теперь буду.

Больше Клебану делать в офисе было нечего. Свою миссию он выполнил и теперь жалел, что ради мимолетного удовольствия встал в несусветную рань, к тому же после двух литров пива.

Он попрощался с вахтером, сдал ключи и вышел на улицу. Когда он приближался к пешеходному переходу, ему показалось, что в небе над головой что-то загрохотало — а может быть, это только послышалось. Он сделал шаг по «зебре», и тут же слева зашуршали шины. Черная блестящая иномарка с номером «АМР» и синим маячком неслась на предельной скорости, и герой за рулем откровенно не собирался уступать Клебану дорогу.

«Ну скотина!», подумал Клебан и рванулся вперед, наперерез «амээру», выдавливая его на встречку. Он успел заметить, что коллекторский «сааб» всё еще стоит у обочины, а его владелец извлекает из багажника нечто наподобие бейсбольной биты… Но, зачем бы она не понадобилась, применить ее коллектору не пришлось. «Амээрщик» считал ниже своего достоинства ездить по правилам, но вешать на себя труп пешехода ему не хотелось, и он, не тормозя, увел баранку влево, объезжая помеху. И — то ли зевнул, то ли не имел нужного опыта вип-езды, но вернуться на свою полосу уже не успел.

В момент удара коллектор уподобился грецкому ореху в клещах для скорлупы. Брызнул сноп искр; джип отбросило вперед на несколько метров, вдогонку вылетел через лобовое стекло водитель «амээра». Но черная иномарка еще не покончила с «саабом»; изувеченная, с мотором в кабине, она смела со своего пути тряпичную куклу коллектора, догнала джип и врезалась в него еще раз. Крышка багажника взмыла в небо и упала где-то возле железнодорожной колеи.

Клебан, застывший на месте со втянутой в плечи головой, открыл глаза и с ужасом огляделся. Он пока не мог оценить масштабы и последствия спровоцированной катастрофы. В мозгу колотились две мысли. Первая: он только что угробил водилу из спецгаража и коллектора из хрен знает откуда, но это не нарочно, бычка сама собой включилась. И вторая: навряд ли суд примет во внимание такой довод. Пахло бензином и горячим железом. Кто-то застонал.

— Пацан, э… — коллектор распростерся на асфальте. С виду он как будто не особо пострадал — руки-ноги в комплекте — но это только с виду. Неведомая сила, вселившаяся в «амээр», с хирургической ловкостью раскидала внутри тела смертельный паззл, который назад уже не соберешь. Клебан отстраненно смотрел на коллектора и думал: этот тип уже умер, но не может выбраться из своего трупа, видать там всё здорово покорежено… — Подойди, э…

— Ну что тебе? — Клебан присел на корточки, стараясь не вступить новыми ботинками в кровь.

— Я ничего не чувствую, — просипел коллектор. — Тела не чувствую. Слышь, «скорую» бы мне…

— Щас вызову, — Клебан пошарил в карманах и достал мобильный. — Тебе все кости перебило. — Он сообразил, что не помнит номера «скорой помощи» и просто сказал, держа трубку возле уха: — Алло, здесь ДТП, двое пострадавших, приезжайте срочно.

Коллектор шевельнулся.

— Ты адрес не сказал, сука… — прошипел он.

— Найдут, — отмахнулся Клебан. Он встал так резко, что потемнело в глазах, и добавил: — Вымогай теперь долги с дьявола.

— Он мне звонил… — донеслось из кислотно-зеленой щели рта. — Я хотел вернуть… Я же чуял, что не надо… Ты… ты с ним заодно, да?

Клебан побрел прочь, почему-то спотыкаясь о совершенно ровный асфальт. По пути он наступил на что-то — это был мобильник коллектора, переживший хозяина на несколько минут, но под каблуком ботинка ему пришел конец. Кнопочная панель вмялась в корпус, дисплей треснул паутиной, и сообщение «Номер не определен. Этот абонент звонил вам 11 раз» навсегда погасло. Клебан остановился у обочины, обернулся через плечо, и увидел, что за телом коллектора пришли.

Стая взъерошенных, злобно рычащих собак окружила труп… Он приподнялся на локтях, обвёл безумными от смерти глазами свору и издал пронзительный визг — черная душа коллектора еще не нашла выхода в ад. Но вот вожак стаи сделал бросок и впился зубами в еще тёплую, мясистую плоть. Струя крови хлынула вверх, и визг оборвался, будто его обрезали ножом.

Клебан вновь втянул голову в плечи и засеменил по гравийной тропинке к железнодорожному полотну.

***

ДТП с двумя погибшими на шоссе Опольцево-Петля расследовали на федеральном уровне, поскольку водитель спецавтомашины находился при исполнении служебных обязанностей. Но установить причину так и не удалось, и, по всем признакам, вина лежала именно на водителе «амээра», не справившимся с управлением. Свидетелей происшествия в бывшей промзоне не нашли. Обглоданные собаками кости принадлежали, скорее всего, хозяину джипа «сааб».

Спецавтомобиль был оборудован видеорегистратором, однако в момент столкновения запись не осуществлялась. Регистратор джипа снимал пространство фронтально, и ничего полезного из его видеофайлов следователи не выжали. На девятой минуте после того, как джип бросило вперед, камера зафиксировала появившуюся со стороны обочины собачью стаю — шестеро огромных псов, цепочкой огибающих машину.

Семье погибшего водителя «АМР» выплатили единовременное денежное пособие, после чего успешно о нем забыли.

Память коллектора, не имевшего ни жены, ни детей, почтили в узком кругу сотрудники агентства. Никто из них не предположил, что смерть инспектора по задолженностям связана с его профессиональной деятельностью. Хотя факт, что именно его, а не амээрщика сожрали собаки, засел в голове у всех. Но обсуждать его по молчаливому соглашению не стали, чтобы не сделать далеко идущих выводов.

____

…Неделю спустя Клебан улучил момент, когда генеральный директор находился у себя в кабинете, и попросил пять минут его времени.

— Я насчет тех денег, которые мы с Васильковым должны, — пояснил он Ошуркову. — Тридцать тысяч…

— Угу.

— Вы их, конечно, можете с нашей зарплаты вычесть. Только у Василькова семья, ему трудно придется…

— Так я с твоей вычту, — предложил Ошурков. — За обоих. Ты у нас мужчина свободный.

— Есть другое предложение, — загадочно ответил Клебан. — Мы с Васильковым купили у частника ставец шестнадцатого века. Видели его уже?

Ошурков уже видел. Саргосян такие называет «славянская кустарщина». Впрочем, Саргосян вообще уверен, что до двадцать первого века культура была только в Армении. И лишь недавно робкие ее ростки пробились где-то в Швейцарии — когда он открыл там банковский счет.

Но ставец какой-то непростой, это Ошурков зуб мог дать. Наводя ревизию на складе, он зацепился взглядом за медную приблуду… рассматривал ее несколько секунд… и вдруг отшатнулся, почувствовав: еще мгновение, и он увидит на матовой поверхности отражение незнакомого грозного лица.

— Мой оценщик сказал, что за него можно выручить не меньше двухсот тысяч, — продолжал Клебан. — Надо только найти покупателя, но с этим вы справитесь не хуже Оганеса.

— Ты что, — Ошурков пристально взглянул на Клебана, — выносил его из офиса?

— Да ни в жизнь, — соврал Клебан. — Отфоткал с трех сторон и по электронке послал. Мужик давно к нам в штат просится, учились мы вместе, вот я ему и подкинул тест на профпригодность.

— Ох ни фига себе, ты у нас теперь еще и менеджер по подбору персонала?

— Максим Никитьич, хватит к словам цепляться! Я вам даю ценную информацию. Используйте ее, и получите хороший навар. Потому что Оганес будет гнать, что это, мол, славянская кустарщина, это никому не интересно, и что в лучшем случае двадцатка сверху.

Ошурков поразмыслил.

Делать ему больше нечего, как самому, минуя Саргосяна, торговать антиквариатом, еще и настолько стремным. Но… в конце-то концов, тачку давно надо в ремонт загнать, а бабла лишнего нет. Не лишнего, впрочем, тоже. А еще ипотеку гасить и сауну на фазенде достроить…

В Ошуркове пробудился давно спавший крепким сном авантюрист.

— Ладно, — наконец, кивнул он. — Считай, я списал твой долг. А в следующий раз осторожнее давай! Чтобы больше мой кабинет никто штурмом не брал, ясно?

— Ясно, Максим Никитьич, — ответил Клебан и вышел.

Накануне ему позвонил Цыплаков и рассказал, что нашел-таки описание последних часов воеводы Затокинского. Причем нашел гораздо быстрее, чем рассчитывал, исходя из своего опыта архивиста. (Там ведь залежи, Игнат, от пола до потолка залежи, а этот документ словно нарочно поближе устроился). Громовласу воздалось по всем грехам сразу, и стойкость, которую он проявил, не вызвала у монаха-хрониста никакого восхищения, ибо он, разумеется, приписал ее поддержке самого сатаны. Единственная просьба, с которой Громовлас снизошел до своих палачей — позволить ему напиться своей крови. И «питьё» поднесли ему в его собственном, с родовым гербом, сосуде. Приложились к сосуду и пятеро его дружинников, ожидавших своей участи с равнодушным высокомерием, словно ведая о смерти нечто, никому иному не ведомое.

Из рук в руки ставец прошел полный круг. Очевидно, тогда и потерялась крышка. Громовлас с усмешкой предложил испить и палачам, но те, разумеется, отказались, и, укрепив себя молитвами, поспешили закончить дело.

Но и для палачей наступал уже отмеренный срок, и молитвы не спасли их. В ночь на постоялом дворе они напились, отдыхая от тяжких трудов, а на рассвете всех троих сыскали подле эшафота — три разорванных в клочья тела. Что за дикого зверя повстречали они в темноте, или то был сам нечистый — хронист из монастыря ответа не знал и явно не хотел узнать его.

Клебан раздумывал о том, что воевода Затокинский, изничтожавший всеми доступными способами сборщиков податей и вымогателей долгов, по сути, отстаивал простое человеческое право — не платить. Но продать за долги е г о собственное имущество — деяние, которому прощения категорически нет. Священный гнев дал Громовласу силу и власть вмешаться, хоть и опосредованно, в омерзительные делишки топчущих землю, присовокупив безлимитный трафик неизвестного сотового оператора. С какими бы словами ни обратился воевода к покойному коллектору, тот не мог не понять — здесь не обычный наезд, здесь всё обычное кончается.

В чистом небе над зданием офиса чуть слышно раскатился гром…

Комбриговы Дачи

Комбриговы Дачи

Олег Новгородов

В тот раз Бобров отправился на дачу электричкой: машина потребовалась жене, это было срочно и не обсуждалось, а служебный УАЗ прозябал в автосервисе. Взяв билет и миновав скопище гастарбайтеров, он очутился на перроне. До поезда оставалось около получаса, которые он проводил в свое удовольствие: купил в ларьке что-то съестное (на ценнике значилось «шаверма»), изрядно «желтую» газету с крикливыми заголовками на титульной странице и обосновался на скамейке подальше от толпы.

Вокзалы, это глыбы мироздания, которые почти не меняются, а редкие перемены невооруженным взглядом и не заметишь. Можно сколько угодно их совершенствовать, перестраивать и оснащать системами распознавания лиц, но сонмы попрошаек, бездомных, карманников и транзитных пассажиров быстро возвращают вокзальной инфраструктуре «надлежащий» вид. Бобров листал таблоид, а мимо курсировали бойцы транспортной полиции — тощие, прыщавые пацаны призывного возраста. На их физиономиях читалась паника новорожденных, отпущенных погулять по родильному отделению. Должно быть, более матерые коллеги оставались тем временем «на подхвате» — покуривали и расслаблялись где-то в тенечке.

Прочитанная Бобровым по диагонали статья называлась «Людоедова Кухня»; верстальщик заботливо иллюстрировал ее примитивным фотоколлажем — перекошенное лицо с распахнутым в вопле ртом, и некто из-за кадра подносит к горлу жертвы не то перочинный нож, не то хирургический скальпель. С лезвия обильно струилась кровь. Эти «веселые картинки» обычно не воспринимаешь всерьез и тем более не анализируешь, но почему-то Бобров задался вопросом, откуда эта кровь взялась. Он представил себе вспоротый наискось живот кричащего — мужчины или женщины, было не разобрать.

Статья повествовала о ЧП на юге Подмосковья: местные жители наткнулись в лесу на два трупа с выпотрошенными (газетный креативщик выразился покруче: выскобленными) органами брюшной полости. Полицейские следователи якобы даже полагают, что убийства совершены бандой гурманов-извращенцев. Отдельной колонкой к тексту пристегнули «Комментарий эксперта».

«Преступления со столь специфическим почерком уже имели место в России; первое убийство, отягощенное изъятием (по данным судмедэкспертизы — прижизненным) части пищеварительной системы, занесено в базу криминалистики в 1978 году. Но есть свидетельства о более ранних инцидентах, схожих по modus operandi (Санкт-Петербург, примерно — ноябрь-декабрь 1912 г.). Возвращаясь к событиям 78 года — именно с расследованием в промзоне связана легенда о Мясорубщике, Люберецком Людоеде.

На юридическом языке речь идет о «банде», но, по сути, подразумевается сообщество лиц, объединенных сверхидеей и соблюдением ряда сложных ритуалов. Оперативникам удалось обнаружить логовища каннибалов; там же найдены следы приготовления в пищу вынутых органов — изощренная и жуткая «кулинария». Сравнительный химический анализ подтверждает использование во всех случаях одного и того же «рецепта» с минимальными различиями. С учетом этих деталей, подмосковные потрошители — не просто психопаты, одержимые пристрастием к человеческому мясу. Несомненно, они пребывают во власти иллюзии, что каннибализм — путь к некой цели, и цель эта достижима, а то и в известном смысле ими достигнута. Хотелось бы призвать граждан сохранять особую бдительность и ограничить контакты с посторонними и незнакомыми людьми. Прежние вспышки людоедства проходили каскадом, и перечень погибших от рук маньяков, возможно, будет пополнен…»

Бобров скомкал газету и сунул ее в рюкзак, за неимением под рукой мусорного бака. Не очень-то он и впечатлителен, однако… взгляд его почему-то сам собой нашел уходящие в область рельсы, и он испытал невнятную, но вполне отчетливую тревогу. Не слишком ли близко он уселся к концу платформы? Через несколько минут поезд пригородного сообщения увезет его туда, в южное Подмосковье, где придуманные внештатным автором людоеды подстерегают беспечных, забывших про бдительность граждан…

По громкой связи объявили нужную электричку. Наступило два часа пополудни, вагоны не заполнились и на четверть. Напротив Боброва устроился пожилой мужчина, по виду — закоренелый дачник, с клетчатой авоськой и сумкой на колесах. По вагонам ходили такие же бледные немощи в форме, что патрулировали перрон — искали что-нибудь подозрительное. Не нашли. Затем двери закрылись, электричка мягко тронулась с места, набирая скорость.

Провинциальная толстуха, умудрившаяся занять своими телесами два с половиной сидячих места, да еще поставившая ножищи на скамейку, тут же принялась базарить с кем-то по телефону. К счастью, сидела она далеко, но ее пронзительный голос заядлой склочницы слышали, небось, машинисты в кабине. Она битых двадцать минут делилась с родней новостями своей жизни в Москве: ее тут, дескать, за свою не принимают, но об этом еще пожалеют, с работы ее выгнали, но она и это припомнит, кому надо, а старуха-интеллигентка, сдавшая ей комнату, в натуре охренела, и пора бы ее грохнуть, да жалко потом в тюрьму закроют.

Бобров, как мог, абстрагировался от толстухи с безлимитным тарифом и украдкой рассматривал своего соседа — старичка-дачника. Что-то в его внешности не соответствовало всему остальному; окажись на месте Боброва даже начинающий гопник, он бы выцепил небольшую оплошность на раз. Рубашка, брюки, ботинки… всё как полагается… и огромная золотая медаль на шее. С гравировкой «Почетный юбиляр Московского Государственного Университета».

Старик безошибочно угадал, о чем ему подумалось, и усмехнулся.

— Золото не дорого, честь дороже, — сказал он. — Полвека я отдал Воробьевым горам. Учился сам, учил других и снова учился. Физмат МГУ. — Он протянул Боброву руку. — Ян Войтехович.

Бобров представился, отвечая на рукопожатие, а сам мысленно посчитал его возраст. Получилось прилично за семьдесят.

— Вы, наверное, помните сталинские чистки, — ляпнул Бобров. Ну простая же ассоциация: МГУ — сталинская высотка, значит, и репрессии где-то рядом.

— Чистки? — старик опять усмехнулся. — Тогда это называлось чистками. Сейчас придумали много синонимов. Прежде за неугодными приходили чекисты. Приходили и забирали их с собою в ночь. Чаще всего этих людей больше не видели живыми. Нынче приходят киллеры, наемные убийцы, бандиты. Но функция у них такая же. Фактически, чтобы умереть от старости в своей постели, надо быть изрядным счастливчиком. Меньше всего шансов у власть имущих и у тех, кто к ним близок. У олигархов. Только они свой минимум используют максимально эффективно.

Бобров подумал, что почетный юбиляр имеет в виду кого-то из своих родных или знакомых. Не в смысле, что они олигархи, а что их забрали чекисты. Опять же, лет ему столько, что можно уже поднимать тосты за легкую смерть в собственной спальне — если именно такой результат нужен тебе от жизни.

— Всё же, то была великая эпоха, — произнес старик (его имя-отчество Бобров пропустил мимо ушей — слишком сложно и не по-нашему). — Великая эпоха великого вождя, — Бобров заподозрил в собеседнике оголтелого сталиниста, но он говорил без всякого пафоса. Констатировал факты и не более. — Наверное, я удивлю вас, но львиная доля технических благ, которыми мы пользуемся сегодня, зародилась в тридцатые. Плоды ученой мысли тех времен — теоретические наработки и практические опыты — воплотились в компьютеры, сотовую связь, Интернет, реактивную авиацию…

Он замолчал, словно не желая трепать языком попусту.

Городские здания за окнами вагона редели, уступая лесополосе, стискивающей железнодорожные пути с обеих сторон. Вот пронеслась крыша избушки в низине, поросшей лопухами — будки обходчика. Затем возобновился диалог — обсуждали что-то не очень существенное, а через несколько километров заголосила толстуха возле тамбура. Бобров упомянул о «понаехавших» и о том, насколько коренные жители столицы незащищены перед этим полчищем колхозных варваров. Как ни странно, почетный юбиляр Боброва не поддержал, хотя ему вроде бы сам бог велел.

— Ах, оставьте, это предрассудок. Я понимаю: женщина эта вас раздражает, а ее речи режут слух. Но всё относительно. Уже внуки — ее и ее ровесниц, максимум правнуки будут жаловаться друг другу на «понаехавших». А те станут выживать их из квартир всеми доступными способами. Взять, допустим, вас. Вы знакомы с историей приезда ваших предков в Москву?

Бобров развел руками.

— Могу поспорить, они точно так же грызли глотки и распихивали локтями тех, кто мешал им здесь обосноваться. Я не веду к тому, что они были плохими. Они были достаточно предприимчивы, именно поэтому вы — коренной москвич. А мой прадед был известным варшавским вором. О, Адама Шкруевича знали и боялись толстосумы, и полицейские, и даже коллеги по ремеслу! Однажды он встретил очень хорошую женщину, которая заставила его переломить свою судьбу — ведь он шагал прямиком к виселице. И, хотя он явился к ней, чтобы ограбить, она усмотрела в нем какой-то стержень. Через месяц они обвенчались… Прошу прощения, насколько вам интересны мои рассказы?

Из вежливости Бобров заверил, что ему очень интересно, и старик продолжал, нет-нет косясь то в окно, то на толстуху. Она купила у разносчика пару беляшей и уплетала их, смачно чавкая.

— После свадьбы они поселились в деревне, под Краковом. Оставаться в Варшаве было небезопасно — Адама разыскивали все полицейские сыщики, и Алицию, его жену, могли привлечь за укрывательство преступника. Адам Шкруевич вписал таки свою страницу в историю криминалистики! Но потом все стало еще хуже; верно сказано про благие помыслы и дорогу в ад. Алиция происходила из семьи врачей и хорошо разбиралась в травах. Пользовала местных жителей. Пожалуй, разбиралась она даже слишком хорошо — исцеляла не только простуды или расстройства желудка. Поползли слухи, что пани Шкруевич не иначе как ведьма.

— Это же происходило, — перебил старика Бобров, — если я всё правильно понимаю, в середине девятнадцатого века? Неужели тогда продолжали охотиться на ведьм?

— Эта охота не закончилась и в просвещенном двадцать первом. По совпадению, именно с этого и начался наш разговор: охотники теперь экипированы иначе и называются по-другому. Но это инквизиция в чистом виде. Так вот, не минуло и двух лет, как Адаму и Алиции пришлось бежать из деревни — ночью, с пустыми руками, прихватив с собой лишь немного денег. Но долго бегать по Польше им бы не дали. Чтобы выжить, они отправились в Россию и осели в Санкт-Петербурге. Занялись коммерцией, весьма успешно. У них родился сын — мой дед. Он закончил Морское училище, служил на флоте, но, как шептались у нас за семейным столом, в первую очередь он был агентом Охранки. В семнадцатом году, когда на корабле вспыхнул бунт, и матросы стали кидать за борт офицеров, деда буквально разорвали на части. Отсюда я делаю вывод, что Охранке он служил не за страх, а за совесть. Заметили? Я горжусь своими предками. Но тем, кто с ними сталкивался, они вряд ли давали повод питать к себе теплые чувства.

Отец появился на свет незадолго до октябрьского переворота. Советская республика формировалась, пока он взрослел. Он на себе испытал весь подъем тех лет — то, что мы путаем с потогонной системой, приправленной расстрелами. Никаких особых хитростей не было. Трудись на совесть, не отставай от лучших, покажи, чего ты стоишь — и тебя окружат почетом, создадут условия для работы. Но только не отлынивай, иначе придется худо! Отец был выдающимся агрономом, соратником Мичурина, а после под его руководство передали целый отдел с огромным штатом сотрудников. Тогда-то он и переехал в Москву; мама работала в Ленинграде, им пришлось расстаться — они думали, что на время. Это отец привел меня в науку, хотя я и выбрал другую ее область…

— Выходит, после революции ваш род обретался в относительном благополучии, и вы классический московский интеллигент? — осведомился Бобров. Он почему-то гнул свою линию, словно хотел что-то доказать. Что они одного поля ягоды? На отрезке железной дороги от Киевского вокзала до Наро-Фоминска это не столь принципиально…

— О, можно быть москвичом, не будучи интеллигентом, — пробормотал старик. — Что до благополучия, оно, как вы заметили, весьма относительно. Я же говорил вам: тут не обойтись без феноменального везения, и то полагаться на него нельзя до самого конца. Наш род фортуна не баловала. Перед войной отец представил в Центральный Комитет очень нетрадиционный проект и поплатился за это головой. Он использовал дневниковые записи Алиции и материалы из дедовского архива — тот злоупотреблял служебным положением и понемножку прибирал к рукам секретную информацию. У отца накопилась солидная теоретическая база, прежде чем он снарядил экспедицию в Сибирь и привез оттуда семена почай-сорняка. Растение это само по себе безобидно, но в определенных комбинациях дает неожиданные эффекты… Я профан в этих вопросах. Отец докладывал самому Кобе, а на другой день получил пулю в затылок.

Старик скорбно склонил голову, Бобров сочувственно прицокнул.

— Расстрел отца тяжело на вас отразился?

— Практически никак. Я продолжал учебу, нам оставили квартиру и дачу, они по сию пору в нашей собственности. Отец ведь ни в чем не провинился ни перед Сталиным, ни перед государством. Он действовал во благо прогресса. Но прорыв мог оказаться чересчур сильным, могущим нарушить равновесие, перевернуть мир вверх ногами, и скрыть его было бы невозможно. Проще избавиться от отца…

В диалоге наметилась новая заминка, но она не продлилась долго. За спиной Боброва грохнула дверь, и он вздрогнул, обернувшись. Сюжет о людоедах засел в его подсознании несколько прочнее, чем он полагал, причем с такими подробностями, которые в статье вообще не упоминались. Грохот стал для Боброва сигналом тревоги: маньяк ворвался в вагон, и охота началась. В руке маньяка тяжелый мясницкий тесак, а пассажиры видятся ему сквозь призму его болезни (или порока) мешками, набитыми субпродуктом. Бобров длинно выдохнул воздух, обнаружив, что это явилась контролерша. Они предъявили ей билеты, и она направилась дальше шмонать толстуху, грызущую семечки. Бобров растеряно улыбнулся попутчику — похоже, тот заметил его испуг.

— Я и сам беспокоюсь, — кивнул он. — В поселке, где наш дом, начались неприятности. Убийства. Такое уже было раньше, но редко. С какой-то… периодичностью, что ли. Комбриговы дачи — слышали о них?

Комбриговы дачи… Это было подзаголовком статьи о людоедах. «Комбриговы дачи небезопасны для праздных прогулок», вот как.

— Что-то знакомое… — пробормотал Бобров.

— Скоро засветимся во всех новостных лентах, — невесело усмехнулся старик. — Места у нас прекрасные, хотя всегда пользовались дурной славой. Благодатная почва, отличный воздух. В тридцатые там селили военачальников в ранге не ниже комкора — по три ромба на рукаве, а в полукилометре от въезда на участки стояла палаточным лагерем мотострелковая часть. Правда, тот, с кого всё это началось, был не командиром корпуса, а по политической части, но в должности не маленькой. Звали его Яхота, Иоаким Генрихович Яхота.

Если бы какой-нибудь художник задумал написать портрет злодея — притом наделенного властью вершить человеческие судьбы — лучшего, чем Яхота, натурщика было не найти. Хотя, разумеется, Яхота не позировал портретистам, и, обратись к нему кто с таким предложением, пристрелил бы на месте. Совершенно лысый, с длинным выпирающим затылком, высокий и худой, в очках без оправы; губы тонкие и с фиолетовым отливом, как у покойника. Никто из обитателей Комбриговых дач не слыхал его голоса; только скрип сапог и портупеи, когда утром Яхота молча садился в служебный «виллис», а поздним вечером, чаще за полночь, так же молча выходил из него и запирал калитку на висячий замок. Собственно, его и видели-то не часто, а я — лишь однажды, но в части он был демонической фигурой. Он из тех негодяев, которые и среди себе подобных — худшие из худших. Комиссар нередко единолично выносит вердикт: подвергнуть ли взысканию, отдать в штрафбат… а то и в расход. С подачи Яхоты в большинстве случаев применялся именно третий вариант. Исполняя свои обязанности, он демонстрировал такую жестокость, что заслужил репутацию сумасшедшего. Командиры в глаза называли его «палачом» и строчили рапорты вышестоящему руководству, но Яхота долгое время оставался непотопляем, а доносчиков каким-то образом угадывал и уничтожал. Если с офицера срывали нашивки и низводили до рядового, это считалось милостью.

В лагере для Яхоты построили отдельный барак, в котором он хранил бумаги и разбирал гарнизонные дела. Любой, самый незначительный проступок оценивался им как шпионаж, предательство или дезертирство, с предсказуемым исходом. И еще Яхота присутствовал на расстрелах. Те, кто сталкивался с ним после казней, утверждали, что линзы очков покрывали крохотные брызги крови.

…Слушая этот довольно усредненный ужасник о репрессиях в РККА и обезумевшем от полномочий комиссаре, Бобров тщетно пытался определить, чем он отличается от тысяч и тысяч таких же драм с истекшим сроком годности. Если ты не военный историк, подобные эпизоды пропускаешь мимо ушей, но… Что-то нехарактерное в неспешной и назойливой манере повествования мешало воспринимать его «как обычно». Бобров был слушателем против воли. Ему стало не по себе, когда он представил, как на своей станции дачник с медалью сойдет с поезда, чтобы проделать остаток пути до Комбриговых дач пешком, и на платформе будет стоять высокий лысый человек в военной форме образца тридцатых годов и в очках, мелко забрызганных кровью. Кровь оставалась только на линзах очков, потому что комиссар надевал фартук и маску, а фуражку надвигал вниз козырьком…

— …К тридцать девятому году «чистки» пошли на спад. Рядовой и командный состав гарнизона обновился чуть ли не полностью, лишь Иоаким Яхота по-прежнему занимал свой барак, хотя новое начальство, явно получив соответствующие указания, не допускало политрука к решению служебных вопросов. Яхоте остались считанные дни, и сам он понимал это лучше других. Собственно, необходимость в «чистильщиках», вроде Яхоты, отпала, а ни на что иное они не годились. За Яхотой пришли в сентябре тридцать девятого. Его дом в Комбриговых дачах долго обыскивали, вывезли всю мебель и все вещи. Это существенно! Комиссара Яхоту не просто устранили по ненадобности. За ним было что-то еще…

Старик расстегнул свою сумку на колесах, достал из внутреннего кармана пачку таблеток, выдавил одну и положил ее в рот.

— Желудочные колики, — поморщился он, убирая пачку и застегивая молнию. Бобров вполоборота глянул на толстуху, которая расправилась с беляшами и теперь жевала шоколадный батончик: вот уж кому желудочные колики неведомы. Толстуха громко рыгнула — почему-то керосином. Вот ведь дракониха. — Извините, я отвлекся. — «Мог бы не извиняться», подумал Бобров. — Да, что-то еще. И, для начала, биография его не блистала рабоче-крестьянской чистотой, а звали его по-другому.

— Да неужели? — буркнул Бобров.

— Настоящее имя Яхоты — Густав фон Шварцкапф, он немец, в Россию приехал до революции. Он практиковал оккультизм или имел к нему непосредственное отношение, вращался в сопутствующих кругах и в определенный момент обратил на себя внимание Охранки. Ясновидящих и хиромантов никто не принимал всерьез, но царская контрразведка частым гребнем вычесывала из них иностранных агентов. Особенно интересовались теми, чье ясновидение могло быть вызвано избыточной осведомленностью. Но случай фон Шварцкапфа иной. Он был полностью сосредоточен на своем, если можно так выразиться, «хобби», не пытался наладить связи с информаторами, да и вообще редко бывал в столице, путешествуя по отдаленным районам страны и производя «полевые исследования». После одной из поездок его и вызвали на интервью в Охранку, где ему пришлось ознакомить с результатами своих исследований должностное лицо — как оказалось, собственного куратора.

Шварцкапф остался тесно связан с Охранкой — его завербовали. Его достижения, что бы они собой не представляли, были крайне значимы, и полезность Шварцкапфа оценивалась необычайно высоко. Настолько, подчеркну, высоко, что в преддверии государственного переворота, консервируя внутреннюю агентуру, о фон Шварцкапфе позаботились в числе первых, изготовив для него документы на имя Иоакима Яхоты. Поддельный паспорт и биографическая легенда спасли ему жизнь, а собственная предприимчивость вознесла его выше многих в новом укладе. Однако Шварцкапф страдал серьезной психической патологией, углубившейся в процессе его оккультной деятельности, и это его подвело — он зарвался. Не прими он с такой готовностью роль палача, застенки НКВД обошлись бы без него…

— Откуда вы-то всё это знаете? — осведомился Бобров. «И зачем мне об этом знать?» — добавил он мысленно, чувствуя себя флешкой, на которую поспешно копируют резервные файлы. Поспешно, однако весьма избирательно.

Поезд остановился на промежуточной станции, и толстуха наконец избавила путешественников от своего «очаровательного» общества. Но собеседнику Боброва было еще ехать и ехать — он лишь уселся поудобнее. В вагон никто не вошел, и Боброву это показалось зловещим знаком, но он тут же себя одернул: чушь собачья. Меньше народу, больше кислороду — истина, непреложность которой ярче всего осознаешь в битком набитом транспорте в час пик. Жаловаться не на что, а легкий налет тревожности — хорошая приправа к пресной обыденности.

— Мне этого знать и не полагалось, — с кривой улыбкой отозвался почетный юбиляр. — Но в нашем роду очень сильная передача черт характера от поколения к поколению. Настоятельная потребность быть в курсе всего, что происходит вокруг… В ту последнюю ночь, которую Шварцкапф — ну, или Яхота — провел на Комбриговых дачах, он тайком пришел к нам в дом, и мой отец разговаривал с ним у себя в кабинете. Я подслушал этот разговор.

— Почему Яхота пришел к вашему отцу? — неожиданно в Боброве проснулось любопытство и потребность быть в курсе хотя бы чего-нибудь. — Если я всё правильно понял, у Яхоты вообще не имелось доверительных знакомых, при его-то нелюдимости…

— Верно. Из их диалога мне открылась причина. Именно мой дед курировал Шварцкапфа от жандармерии. Шварцкапф заявил, что фамилии его и Шкруевичей состоят в отдаленном родстве, и что это, якобы, накладывает на отца обязательства. Отец мой был твердым человеком, и осадил гостя весьма резко, потребовав говорить конкретно и по делу. К моему большому разочарованию, прежде чем Шварцкапф перешел к самому главному, отец плотно закрыл дверь, и мне удалось разобрать лишь несколько слов, географических наименований: Чертоплес, Бередихино, Череховский лес. Уже будучи студентом университета, я отыскал эти названия на карте. Все они расположены в Восточной Сибири, кучно. И еще я услышал — раздобыть «почай-сорняк»…

— Безобидная травка с неожиданными побочными эффектами? — переспросил Бобров.

— Вот именно. Видимо, Шварцкапф дал отцу подробные разъяснения, что это за сорняк и где его собирать. Произрастает он лишь на очень ограниченном участке, в Череховских лесах. Шварцкапф провел там много месяцев и выяснил что-то невероятное о свойствах сорняка, но в силу обстоятельств ему не удалось возобновить изучение. Для него было важно, чтобы кто-то — но не чужой! — сделал это за него.

— Противоречивый характер у вашего Яхоты… то есть Шварцкапфа, — сказал Бобров. — Тут он кровожадный убийца без капли здравого смысла, а тут — муж науки, избирающий преемника, чтобы его ученая работа не канула в лету… Так кто же он всё-таки был?

Старик пристально взглянул на Боброва, спрятал под рубашку свою медаль и тщательно застегнул две верхние пуговицы.

— Кем бы ни был Шварцкапф, — задумчиво произнес он, — принципиально, что подлинной его сущности не знал никто. Уходя от нас — тогда я его и увидел — он, конечно, сознавал, что будущее не сулит ему ничего, кроме пыток и расстрела. Но в глазах его застыла решимость. И потом я нередко думал о том, что он намеревался любой ценой выжить. И назначил отца не преемником, а… промежуточным звеном.

После беседы со Шкруевичем отец пребывал в растерянности, и даже я, пятилетний мальчишка, заметил это. Он будто бы взвешивал за и против в каком-то важном деле… Сутками просиживал в домашней библиотеке, читая и конспектируя архивные бумаги, журналы деда и травники прабабки. Между тем по Комбриговым дачам поползли слухи: комиссар Яхота уличен ни много ни мало в каннибализме, дал признательные показания, а в пролеске за стрельбищем раскопали могилы солдат, и вид трупов красноречиво говорил о том, что до расстрела их кустарно, грубо и наспех препарировали заживо. Судьбу Яхоты слухи никак не освещали, но сомневаться тут было не в чем: он разделил участь всех своих жертв.

По прошествии полугода отец организовал экспедицию в Череховские леса, где ему и двоим его проводникам с трудом удалось выжить — район Чертоплеса славится ураганными ветрами, рушащими деревья. Отец очень спешил, и ему удалось уложиться в сжатые сроки, добыв образцы семян почай-сорняка. Но составление отчета затянулось; к тому же, в Комбриговых дачах случилось несколько убийств, тела местных жителей были найдены изувеченными, и по домам ходили милицейские дознаватели. В оборот брали даже детей. Слухи о комиссаре Яхоте возобновились с новой силой: якобы, комиссар бежал из тюрьмы (а то и прямо с места казни) и теперь прячется где-то поблизости, нанося удары исподтишка. Отец почти перестал спать, он осунулся, сильно похудел, глаза ввалились. Но он продолжал работать. В итоге готовый отчет через Наркомат сельского хозяйства по инстанциям попал на стол к Сталину. Тот, очевидно, консультировался с другими специалистами. Затем отца потребовали в Кремль для персонального доклада, он отсутствовал целый день и вернулся расстроенным. «Такие возможности! — повторял он. — Такие возможности… неужели не понятно, ч т о это значит, что дает, какие открывает перспективы?»

На другой день отца застрелили рядом с нашим домом, когда он вышел покурить. Милиция с этим убийством особо не возилась, и я заключаю, что отца ликвидировали, и на то имелась команда.

— Ну и… какие возможности мог он открыть, что от него предпочли избавиться? — спросил Бобров.

Поезд замедлил ход. Ян Войтехович (точно, вот как его звать!) отодвинул сумку и поднялся со скамейки.

— А вот этого я не знаю, — ответил он. — Я видел черновик отцовского отчета… так, один абзац. Похоже, речь в нем шла о необычной диете, предполагающей существенное — свыше ста лет — продление жизни. Много позже, в другой части Подмосковья, случилась история вроде нашей — такие же смерти, такие же изрезанные трупы… И еще, — добавил он, понизив голос. — По-моему, отец смог вырастить где-то неподалеку почай-сорняк… Ну что же, счастливого вам пути. Приятно было пообщаться.

Почетный юбиляр покинул вагон, и Бобров увидел, как, потоптавшись на платформе, он взял покрепче ручку сумки, вскинул на плечо авоську и зашагал к лестнице. Бобров на секунду отвлекся проверить мобильный — жена прислала смску, а, когда вновь повернулся к окну, старика уже не было. Бобров достал из кармана смятую газету, и, расправив ее на коленях, разобрал напечатанную мелким шрифтом подпись эксперта под комментарием к «Людоедовой Кухне» — Я.В.Шкруевич. О как, потрясенно сказал вслух Бобров. Потом он дочитал окончание статьи: «Будьте осторожны и особенно остерегайтесь незнакомых людей в количестве более двух. Помните: каннибалы охотятся не в одиночку! Кроме того, перед ними стоит проблема транспортировки жертвы, поэтому, увидев чужаков, возможно, находящихся рядом с легковым автомобилем типа «универсал» или «пикап» — старайтесь держаться от них подальше».

Дурацкая рекомендация, подумал Бобров. Даже в поселках городского типа, где малолюдно, приезжие не так уж и бросаются в глаза. Поди различи, кто из них людоед, а кто нормальный.

***

Еще одна встреча Боброва с почетным юбиляром МГУ состоялась почти там же, где они расстались — на обочине «пьяной дороги», ведущей от железнодорожного переезда к лесу, за которым, если верить навигатору, и обосновались Комбриговы дачи. Хотя, правильно ли назвать это «встречей» — спорный вопрос. Обратный путь Бобров проделывал рейсовым автобусом, и водитель долго на малой скорости объезжал пробку, возникшую из-за стоящих на дороге полицейских машин и кареты «скорой помощи». В окно Бобров увидел распростертое вдоль обочины человеческое тело, над которым полыхали фотовспышки. Его попутчика было не узнать, и всё же Бобров узнал его — по золотой медали на шее и по лежащей чуть поодаль сумке с колесами. Медаль была перепачкана кровью, а вместо живота у Яна Войтеховича осталась рваная багровая яма.

Бобров подумал, что оперативникам, наверное, предстоит поломать себе голову насчет мотивов преступления, ведь убийца не тронул самого ценного, но потратил время, чтобы вскрыть жертве живот.

В форточки рейсового тянуло гарью. Из-за леса поднимался к небу столб дыма. «А ведь это Комбриговы дачи горят», догадался Бобров. А еще он припомнил (задним числом он мог припомнить всё, даже забытую прошлым годом сдачу в магазине): когда Ян Войтехович раскрывал сумку, чтобы достать таблетки от колик, изнутри показалась горловина пятилитровой канистры, и тут же — острый керосиновый запах…

Он отвел глаза от трупа и увидел медленно ползущий к станции поезд, а в одном из окон — странно знакомую рожу. Это была Та Самая толстуха-лимитчица, и в рот она запихивала что-то, сочащееся красным… От страха Бобров не сразу сообразил, что тётка пожирает сосиску с кетчупом.

Выругавшись про себя, Бобров обвел взглядом толпу зевак, отсеченных от дороги красно-белыми заградительными лентами. Над толпой возвышалась странной формы лысая голова, и, когда вновь сработала вспышка, Боброву почудилось — он по сей день надеется, что почудилось — как линзы очков без оправы сверкнули ярким белым бликом. И громко — громче, чем шумел двигатель автобуса — заскрипели сапоги.

Кто-то спустился по лунному свету

Кто-то спустился по лунному свету

Олег Новгородов

Кто-то спустился по лунному свету

Запрись изнутри и ни шагу наружу

В окно не смотри, он поблизости где-то

Пришел через ночь. По твою, видно, душу.

____

В пятницу привычное спокойствие поселка было нарушено несколько раз подряд. Впоследствии дачники пытались связать в логическую цепочку следующие происшествия:

— у Фурсилова сдохла немецкая овчарка по кличке Юни. Псина была молодая, и Фурсилов решил (в общем не совсем без оснований), что животное отравил кто-то из соседей. Грозя негодяю страшной местью, он положил обернутый клеенкой труп в багажник «крайслера» и поехал в город, предварительно созвонившись со знакомым из судебной экспертизы;

— приехали Козыревы. Их лэндкрузер разминулся с «крайслером» в полукилометре от въезда в посёлок. Как таковое, появление Козыревых происшествием не было, но все заметили, что Кирилл Козырев выглядел недовольным и раздраженным. Между прочим, ему недавно вернули права, и он смог сам сесть за руль. Три предыдущих месяца машину водила жена, и Кирилл жутко страдал, ибо страстно любил сам крутить баранку;

— с участка Алабиных украли косу. Хотя младший Алабин, как и все жители поселка, имел в своем арсенале несколько автоматических косилок, его отец предпочитал разделываться с травой по старинке — вручную. Не такая уж и большая потеря, однако, кто посмел?!

Кражу единогласно хотели пришить бомжу, кантующемуся в теплое время года по окрестным деревням; фамилии его никто не знал, знали только прозвище — Илюха-бомж. В поселке он появился прошлым летом и пытался устроиться к кому-нибудь на работу, но дачники взбунтовались, и охрана выпроводила бомжа за пределы подведомственной территории. Глухо ворча, он удалился по пыльной дороге в сторону шоссе, но той же ночью был пойман охранниками при попытке украсть садовый фонарь. После этого бомж вылетел на дорогу гораздо быстрее и приземлился жестче, чем в первый раз. С тех пор возле поселка его не видели, но, по информации, поступавшей от деревенских, он продолжал заниматься мелким воровством в более безопасных местах.

Негодующие дачники едва не приговорили Илюху-бомжа к смертной казни, но Кирилл Козырев объяснил, что три часа назад обвиняемый находился в двадцати километрах отсюда — в городе — и, вероятнее всего, до сих пор там остается. По тону и выражению лица Козырева можно было понять, что его встреча с Илюхой-бомжом прошла вовсе не по-дружески, что подтверждали распухшие, с содранной кожей костяшки пальцев на правой руке Кирилла.

— ближе к вечеру кто-то вытоптал цветы возле дома Людки Бобровой. Людка подняла такой истошный визг, что у ее забора собрался почти весь посёлок. Оскверненная клумба выглядела так, словно на ней отплясывали в тяжелых ботинках — на земле остался даже один вполне отчетливый след. Вот тут-то Кирилл Козырев и засомневался, что Илюха-бомж всё еще в городе. Но сказать об этом он никому не успел, потому что у въездных ворот загрохотали выстрелы;

В первые секунды никто не понял, что происходит. Все только видели, что охранник мечется возле караульного домика и почем зря палит в воздух из пистолета. В интервалах между выстрелами он выкрикивал что-то бессвязное. Один из соседей Козырева бросил отрывисто: «Крышу снесло». Мужчины в поселке не робкого десятка, половина — силовики кадрового резерва; до охранника добрались раньше, чем он успел полностью расстрелять магазин. Пистолет у него отобрали, а самого сбили с ног и заковали в его же наручники. Охранник бешено вырывался, лязгал зубами и, в конце концов, принялся биться лицом об землю. Прежде чем кто-то зафиксировал парню голову, он изувечил себя до полной неузнаваемости — губы безобразно свисали лоскутьями, нос расплющился, а левый глаз месивом размазался по щеке. На обуви мужчин, столпившихся вокруг, остались крупные брызги крови.

Через час из ЧОПа прислали нового охранника, а чуть позже подъехала бригада «скорой помощи». Дачники хмуро обсуждали, от чего, собственно, пацан мог вот так, средь бела дня (точнее, в шесть вечера) слететь с катушек, да еще в такой острой форме, но идей ни у кого не возникло. Директор охранного предприятия, проживавший здесь же, в поселке, недоуменно пожимал плечами: этого парня приняли на работу совсем недавно. Отслужил в армии, с криминалом в прошлом дела не имел, документы в порядке, включая справки из психо- и наркодиспансеров, есть отзывы с прежнего места работы, где зарекомендовал себя как исполнительный и грамотный сотрудник.

Медики довольно долго возились с пострадавшим. Когда его грузили в машину, старший бригады сказал, что дело хана — если даже не учитывать тяжелых физических травм, парень совершенно точно рехнулся. Пока ему пытались остановить кровотечение, он впал в прострацию и только бормотал какую-то чушь — якобы, видел, как с ближнего участка взлетел в небо человек.

Директор ЧОПа предположил, что видеть-то парень, возможно, и видел, только не взлетающего человека, а человека, топчущего любимые цветочки госпожи Бобровой. Что конкретно у него после этого перегорело в мозгах — неизвестно, но, может быть, охранник просто не справился со свалившимся на него грузом материальной ответственности. Цветы у Людки не простые, а золотые — она с ними на международных выставках призы берет.

Хотя это и маловероятно, добавил офицер ФСБ в отставке, когда дачники расходились, проводив взглядами выруливающую за ворота машину «скорой».

Из города вернулся Фурсилов. Мертвую «немку» он оставил на растерзание лаборантам, впрочем, уже было и так ясно, что собака умерла от разрыва сердца.

Когда сопоставили события по времени, пришли к выводу, что избитый Козыревым Илюха-бомж вполне мог добраться до поселка раньше, чем сам Козырев. Кирилл с женой и дочкой задержались в супермаркете, потом они заехали посмотреть недавно открытую церковь, и уже на пути от церкви застряли в пробке на железнодорожном переезде. Если бы Илюха-бомж, очнувшись после нокаута, тут же — прямо сразу — сел на автобус, через двадцать минут он уже был бы возле поворота с шоссе на поселок (пробка возникла после того, как рейсовый миновал переезд). Почему бомжа никто не заметил и как он пробрался мимо охранника — другой вопрос; впрочем, охранник, вероятно, уже тогда был не в себе. Таким образом, Илюха-бомж, может, и не имел отношения к смерти Юни, но он вполне мог похитить косу у Алабиных и вытоптать Бобровой цветы.

***

Темнота наступила неожиданно. Только что заходящее солнце обжигало верхушки леса, и вот уже на улице за два шага ничего не видно. Пахло деревом, хвоей, дымом от мангалов и шашлыком. Обычно в такое время дачники ходили друг к другу в гости, собирались компаниями, веселились, но сегодня настроение у всех было подавленное. Слишком много всего случилось за день. В эту ночь многие впервые заперли свои двери на все замки.

…В своем кабинете на первом этаже Кирилл Козырев квадратными от усталости глазами смотрел в монитор ноутбука, но строки бизнес-плана расплывались. Кирилл вымотался за последнее время — с тех пор, как на него завели уголовное дело. И кто, спрашивается, сказал, что сбить пьяную дуру, переходящую дорогу на красный свет — пустячок, который в худшем случае грозит штрафом? Ничего подобного! Видать, кто-то из конкурентов постарался — раскрутили его по полной, даже в КПЗ пришлось попариться пару суток, пока адвокат не порешал проблему. Но этим всё вовсе не закончилось — наоборот, самое интересное только начиналось. Прессовали Козырева так, что его юристы только руками разводили. Один из них показал ему статью в газете и заметил: чушь, конечно, но исключать ничего нельзя, может быть из-за этого…

Нет, не из-за этого, подумал тогда Кирилл. Тут, скорее, рейдерская тема. Было очевидно, что менты работают по указке, и взятка не прокатит. Козырев сам действовал в бизнесе жестко, многие имели на него зуб, и вот представился отличный случай нейтрализовать его надолго — по всему выходило, что не меньше, чем на пять лет общего режима. Следак умудрился найти отягчающие обстоятельства, а то, что Козырев сидел за рулем в стельку пьяный, подтвердила даже медэкспертиза.

У него до сих пор звучал в ушах злорадный голос следака: «Итак, Кирилл Владимирович, вы утверждаете, что не видели, как Ядвига Пельц появилась на пешеходном переходе? А как же не видели, если ехали не более тридцати и притормозили перед знаком?».

В комнату вошла жена Ленка.

— Ты так и будешь всю ночь сидеть? — спросила она.

— Нет, уже заканчиваю, — проворчал Кирилл, разминая затёкшую шею. — Сейчас дочитаю и ложусь спать.

— Чего-то Шурка раскапризничалась, — Ленка присела на краешек дивана, сверля мужа укоризненным взглядом. — И лобик горячий. Похоже, температура у нее. Кирюш, может, врача вызовем, а?

— Тьфу, черт, да что ты всё придумываешь?! — психанул Кирилл. — Врача, врача! Да ребенок чихнуть не может, как ты сразу в «неотложку» звонишь!

— Кирилл, чего так орать-то? — Ленка поджала губы. — И вовсе я не придумываю. Боюсь, не простыла ли…

— Ма-а-а-ам! — донесся сверху голос дочери. — Ма-а-а-ама-а-а, мне страшно! Иди ко мне.

— Кирюш, иди хоть поговори с ней, — попросила Ленка. — Она по тебе скучает, а ты и дома-то не появляешься почти.

Кирилл кивнул. Конечно, Ленка права по-своему, хотя — он ведь не по бабам бегает, а вкалывает. Да еще и алкашка эта… твою ж мать! До сих пор непонятно, как всё в итоге устроилось. Даже права отдали. Но дочка из-за его проблем страдать не должна.

Держась за перила, он поднялся на второй этаж.

— Ну, и у кого здесь горячий лоб? — напуская на себя непринужденность, спросил он.

Шура лежала на своей кровати, укрытая одеялом, и блестящими глазами смотрела на отца. Слишком блестящие глаза, а правда — может быть, температура?

— У меня не горячий, — сказала девочка. — Пап, а пап… Пап, посиди со мной.

— Конечно, зай, — Кирилл погладил Шуру по голове. Да нет, лобик холодный, вот Ленка паникерша, блин. — Хочешь, я тебе почитаю сказку?

Шура промолчала, глядя в окно.

— Пап, — пробормотала она, показывая пальцем. — Видишь? Там Луна. Круглая.

— Да, зайка, круглая. Это называется — полнолуние. Красиво, правда?

Девочка замотала головой.

— Нет, нет, не красиво! Пап, совсем не красиво! А правда, что на Луне живет кто-то страшный?

— Ну что ты, кроха, кто там может жить? Никто не живет, с чего ты взяла?

— Мне сказали-и-и… Дядя сказал… А еще он говорил, что иногда они спускаются вниз и утаскивают к себе плохих людей.

— А-а-а-а… — Кирилл вспомнил эпизод возле супермаркета и собственный крик: «Ну-ка отвали от моей дочери, гнида немытая!». — Ну, золотце, этот дядя сам очень плохой. Он просто хотел тебя напугать.

— Пап, а его забрали, да?

Козырев тяжело вздохнул. Черта с два он в другой раз оставит Шурку в машине «на десять минут». Кто ж знал, что она откроет дверь, и тут же поблизости появится Илюха-бомж?

— Сашенька, — Кирилл нежно взял дочь за руку. — Это всё глупости, что тебе дядя наговорил. И никто его никуда не забирал. Разве только в милицию, потому что он был пьяный.

— Он не был пьяный, — возразила Шура. — Он просто со мной разговаривал, вот и всё. Он сказал: те, кто живет на Луне, очень страшные. И они могут спускаться на землю.

— Заинька, дядя сам не понимал, что говорит. Ага, а теперь послушай папу…

И он принялся убалтывать дочку, заговаривать ей зубы, отвлекать от мыслей о страшных вещах.

____

Когда Козырев вернулся в кабинет, Ленка раскладывала на диване пасьянс.

— Она заснула, — тихо сказал Кирилл. — Температура у нее, кстати, нормальная. Просто этот грязный урод напугал ее, и…

Ленка нервным жестом смешала карты.

— Кирилл, всё! Я не хочу больше об этом ничего слышать. Я понимаю, мне тоже не понравилось, что с нашей дочерью разговаривал бомж… но ты стал слишком часто распускать руки. Я сама тебя уже боюсь.

«О господи», — подумал Кирилл.

— Я забочусь о своей семье, — сказал он. — О Шурке, о тебе. И я не желаю, чтобы какие-то пьяные козлы…

— Чай будешь? — перебила его Ленка. — Могу согреть.

Ей уже давно начали надоедать рассуждения мужа о том, как он заботится о своей семье. Всё хорошо, но через край не надо бы.

— Нет, спасибо, — отказался Козырев. — Я пойду выкурю пару сигареток, и на боковую пора. Поспишь сегодня с Шуркой?

— Конечно.

Кирилл открыл дверь и вышел на крыльцо. Несколько секунд он стоял, вдыхая свежий ночной воздух, потом опустил руку в карман и достал сигареты. Чиркнул зажигалкой, затянулся и спустился по ступенькам. В небе висела полная луна, а мимо нее медленно плыли черные косматые тучи. Шуршал листьями сад, за которым ухаживал еще отец Кирилла — тогда посёлок был ведомственным, лишь через несколько десятилетий его начали застраивать и заселять дети чиновников и столичной богемы, вроде собакозаводчика Фурсилова. В кромешной тьме не светилось ни огонька, да и тишина царила какая-то нехарактерная. Дачники давно уже спали неспокойным сном.

Козыреву тоже было неспокойно. Слова дочери — вернее, то, что она услышала от бомжа возле супермаркета — до сих пор крутились у него в голове. И не просто так.

Гравий хрустнул за секунду до того, как его нога коснулась дорожки, ведущей от крыльца к калитке. Еще несколько секунд Кириллу потребовалось, чтобы сообразить — звук донесся откуда-то спереди.

Это значило, что там кто-то стоит.

Кирилл мгновенно почувствовал, как по коже поползли холодные мурашки.

— Эй, ты кто? — грозно спросил он. — Ты чё тут делаешь?

Темнота ответила молчанием, лишь гравий хрустнул еще раз.

Козыреву стало жутко — он понял, что ответа не будет.

Он вернулся в дом, захватил из прихожей фонарь и сказал жене:

— Лен, я пойду прошвырнусь перед сном. К Фурсилову схожу.

— Зачем? — поразилась Ленка.

— Зачем, зачем… Надо. Ну говорили же, может, щенка возьмем… Ты же сама хотела. Я пошел, а ты закрой за мной дверь, поняла? Я тебе на мобилу позвоню, как вернусь. Я быстро.

Лена внимательно посмотрела на мужа.

— Кирилл… что-то случилось?

— Да ничего не случилось, — отмахнулся он. — Просто запри за мной, и всё.

Через минуту он вновь стоял на крыльце, слушая, как жена поворачивает ключи в замках. За время его отсутствия пришелец легко мог скрыться где-то в саду, как его там отыщешь? Но что-то — инстинкт? шестое чувство? — подсказывало Козыреву, что на гравиевой дорожке по-прежнему кто-то стоит.

Преодолев оцепенение, он направил фонарь и нажал на кнопку. Лампочка мигнула и тут же погасла. «Аккумулятор сдох», — вспомнил Козырев. Вот собирался же зарядить! И что дальше?

— Слышь, ты, — обратился он к невидимому посетителю. — Ты, видимо, не знаешь, куда припёрся, так я тебе сейчас объясню. Я тебе так объясню — всю жизнь будешь помнить.

Молчание.

«Блин, а если он сейчас целится в меня из пистолета? — вдруг подумал Кирилл. — Хотя, нет. Если бы меня заказали, и киллер прошел мимо охраны, что, как показывает практика, вполне реально, я бы уже валялся с дыркой в башке. Да и проще меня кончить в Москве, зачем такие сложности?».

Зажав нервы в кулак, Козырев почти сбежал с крыльца и зашагал по дорожке, приближаясь — теперь уже было кое-что видно — к сливающемуся с темнотой силуэту. Мысленно он уже выстроил ударную комбинацию для атаки — если только это не какой-нибудь спецназовец, ляжет сходу.

В этот момент упали первые капли дождя. Небо прочертила молния; громыхнуло. Козырев замешкался, но тут же двинулся дальше. Что-то мелькнуло справа, и, лишь пройдя еще пару метров, Кирилл осознал — он только что разминулся с ночным пришельцем, который скользнул мимо. Впереди уже никого нет.

Он резко обернулся и увидел, как черная фигура сворачивает за угол у крыльца, огибая дом со стороны кухни.

Бросаясь в погоню, Козырев подвернул ногу и упал на дорожку. Сквозь звон в ушах ему послышался смешок.

— О-о-о-о, черт, — прохрипел он, с трудом поднимаясь. «Да кто же это такой?!». Следующая мысль была: «Может, закричать, позвать на помощь охранника?», но вдруг в голову пришло другое: «А что, если здесь вообще НИКОГО НЕТ?».

То есть, галлюцинации. Ни больше, ни меньше.

Припадая на левую ногу, он пошел туда, где исчезла за углом черная фигура. Дождь лил уже вовсю. Новая вспышка молнии — и Козырев убедился, что галлюцинаций у него всё же не было: пришелец стоял у дальнего угла дома. Кирилл заковылял в ту сторону, а сам никак не мог отогнать страшное видение: Ленка возится на кухне, заваривая чай, и вдруг об оконное стекло расплющивается дьявольское, с выпученными глазами, лицо…

«Лицо. Я не знаю, какое у него лицо. Я вовсе не знаю, кто это. У него может быть лицо…

(Молния.

Громовой раскат).

…запойного деревенского алкаша, который сдох, нажравшись технического спирта, и его похоронили буквально вчера — на том кладбище, что возле новой церкви, за переездом».

Козырев умел давить на психику, практиковался в этом ежедневно; он мог бы пригрозить ночному уроду… да, но в первый раз, две минуты назад, это не сработало. И он не может обращаться к пришельцу. Его услышит Лена на первом этаже — она испугается. Козырев меньше всего хотел пугать жену, пусть не без причины. Еще хуже, если проснется дочка — она вообще очень чутко спит. Кирилл шел вдоль стены своего дома, а перед ним виднелся темный, в человеческий рост, конус.

«Он пришел не для того, чтобы меня убить, — внезапно понял Кирилл. — Будь это убийца, всё бы закончилось еще там, у входа в дом. Он пришел, чтобы (вот именно) напугать меня».

Пока что получалось успешно: с каждым новым шагом в сторону неясного конуса Козыреву становилось всё страшнее.

Молния.

Черный конус исчез. Его больше не было там, где Козырев только что его видел.

Добравшись до этого места, Кирилл устало оперся ладонью о стену. Но тут же принял защитную стойку, прикрыв лицо и корпус. Ублюдок наверняка где-то здесь, он мог просто отступить за угол, и теперь выбирает момент, чтобы напасть.

Так он стоял довольно долго — целых две минуты. Но нападения не последовало.

Молния.

Фигура пришельца появилась слева. Сейчас видение было совсем бесформенным.

— Ах ты сука! — не удержавшись, рыкнул Козырев.

Видение снова не снизошло до ответа, но, прежде чем прозвучал новый раскат грома, Кирилл вновь услышал нехороший смешок.

Стараясь не поскользнуться — трава быстро намокала под дождем — Козырев рванулся к смеющемуся чудовищу. Но, едва он его настиг, как силуэт мгновенно отступил в темноту, и Кирилл вздрогнул, натолкнувшись на вертикально торчащий из земли деревянный шест.

Там больше ничего не было, ничего и никого.

Осторожно вытянув вперед руки, Козырев ощупал шест — запястье обожгло болью. Он шарахнулся, почувствовав, как по пальцам потекла кровь. Это был не просто деревянный шест, а коса — такая же, как та, которую украли с участка Алабиных. Козырев присмотрелся и похолодел. Лезвие выгнуто вверх.

Коса превратилась в оружие.

Оружие, которое кто-то мог использовать. Мог бы.

Это совсем несложно. Пришелец стоял бы, держа косу наперевес, острием вперед, и Кирилл напоролся бы на лезвие с разбегу.

Тем не менее, оружие не использовано. Кто бы ни был этот выродок, он не убийца. Пока еще не убийца. Козырев провел ладонью по мокрому от дождя лицу и огляделся по сторонам. Но окруживший его мрак был монолитен, как гранитная скала — казалось, непрошенный гость провалился сквозь землю.

Козырев пытался не очень шумно перевести дыхание, когда в оранжерее, в двадцати метрах от него, вспыхнул свет.

Теперь гость находился там.

— Ну смотри же, скотина, — прошипел Кирилл. — Поиграться со мной решил? Сейчас доиграешься.

Он взялся за черенок косы и потянул ее вверх. К его удивлению, коса засела в пропитавшейся водой земле довольно крепко. Слишком крепко. Кирилл дернул изо всех сил — бесполезно.

— Ладно, — сказал он. — Обойдемся и так.

Свет за стеклопакетами оранжереи мигнул несколько раз, словно невидимый шутник просто перещелкивал выключатель. А затем опять стало темно. Козырев напряженно ловил момент, когда пришелец покинет оранжерею. Тяжелую, давящую тишину не нарушал ни единый звук, даже гроза затаилась где-то за тучами. Дождь прекратился.

А потом прекратилась и тишина.

— Кирилл! — послышался голос Ленки. Она почуяла неладное, возможно, увидела в окно странные перемещения мужа по участку. — Ты где? Что ты делаешь?

Ленка вышла из-за угла дома и стояла в полосе света, пробивающегося сквозь задернутый тюль.

— Ленка! — крикнул Козырев. — Ты… зачем ты вышла?! Быстро назад, в дом! Закрой дверь! Ленка, ЗАКРОЙ дверь!!!

Жена не двинулась с места — она растерялась. Подбежав, Кирилл схватил ее за руку, втащил вверх по ступенькам и почти втолкнул в прихожую. При этом он нижним зрением ухватил какую-то важную деталь, но был слишком напуган, чтобы оценить всю ее важность.

____

— Что случилось, Кирилл? — Ленка смотрела на него округлившимися глазами. — Ты… ты… выпил? Господи, что у тебя с рукой?

На пол капала кровь.

— Порезался.

— Кирилл…

— У нас на участке какой-то мужик, — задыхаясь, сообщил Козырев.

— Мужик? — недоверчиво переспросила Лена. Она хотела сказать: тебе померещилось… может, кто-то из соседей… в конце концов, поселок охраняют… Но осеклась, поняв: мужу по-настоящему страшно. Его буквально всего трясло — а Козырев не слабонервный. Чтобы довести его до такого состояния… действительно, что для этого надо?!

— Какой мужик?!

— Не знаю. Я его не видел. Вернее, морду его не видел.

— Кирилл… а ты не думаешь, что это — тот? Ну, бомж?

Обычно, если Ленка спрашивала мужа: «А ты не думаешь, что…», выяснялось, что думает он совершенно иначе. Но только не сегодня. Не этой ночью.

Кирилл закивал.

— Да, да. Наверняка это он… эта грязная тварь. Жалко, мало я ему врезал!

— Кирилл!

— Вот именно — мало… Но, подожди-ка… — он нахмурился.

Оба замолчали. У каждого в голове медленно возникало понимание несуразности происходящего. Логические нестыковки. Неувязки.

Лена думала о том, что Илюха-бомж вряд ли решился бы заявиться к ним в посёлок после того мордобоя, который устроил ему Козырев. Когда бомж поднялся с асфальта, его разбитое лицо было испуганным, как… как у Кирилла сейчас. Лицо человека, которого сломали. Раздавили. Который не способен на ответные действия. Бомж медленно пошел прочь, оглядываясь на разъяренного Козырева, споткнулся о низкую изгородь газона…

А Козырев думал — если тот, кто скрывается сейчас где-то в саду — действительно Илюха-бомж, то он слишком уж быстро бегает. И чересчур много всего успел за короткое время. Искореженная коса, воткнутая в землю (в десяти шагах от дома) — наверняка та самая, которую украли у Алабиных, да, но — где, когда и каким способом бомж превратил ее в оружие? Почему никто не застал его за этим делом?

Козырев смутно припомнил — что-то исподволь действовало ему на нервы, пока он безуспешно пытался настичь ночного гостя. Что же там было? Были дождь, молния, гром. Но недолго.

Он сейчас при всём желании не мог восстановить в памяти это ощущение.

Одно было ему известно совершенно точно: у бомжа имелись веские причины придти сюда.

Ленка открыла рот, собираясь высказать свои соображения, но Козырев опередил ее.

— Я убил его дочь, — сказал он.

Ленка прислонилась к стене.

— Что ты говоришь? Убил? Ты убил его… дочь? Илюхи-бомжа?

— Да, да! Это из-за нее началась вся бодяга с ментами! Она пьяная пёрла на красный свет, я тут вообще ни при чем! Только вчера выяснилось, что этот бомжара дал показания, будто я чуть ли не специально, он, якобы, видел. А самого вообще в городе не было, он же здесь торчал!

— Тебя подставили, да, ты говорил… Но кому это понадобилось?

— Я не знаю. Но кто-то подсуетился и разыскал этого уродца. Он не бомж, а шизик, у них с дочуркой хата общая, дом как раз по той улице, где она под колеса мне метнулась. И дело повернули так, будто они в магазин пошли — это в три часа ночи-то, там ни одного круглосуточного поблизости нету — и он, типа, задержался на тротуаре, а баба потопала через зебру на зелёный. Я всё думал — встречу этого козла, рожу ему порву, а тут смотрю, он с Шуркой нашей трепется…

Оборвав себя на полуслове, Кирилл подался вперед. Ему показалось, что в окне кухни возникла плоская мертвенно-бледная физиономия. Но это всего лишь луна вновь выплыла из-за туч. Полнолуние продолжалось.

Лена схватила мужа за руку.

— Ты слышишь?!

Они затаили дыхание. Этот звук (гулкое потрескивание) ни с чем нельзя было спутать — на втором этаже кто-то мерил пол не широкими, но тяжелыми шагами. Но в доме их всего трое — Ленка, Кирилл… Шурка.

Там, наверху — Шуркина комната.

____

«Дядя сказал мне, что хочет отомстить одному человеку. А еще он сказал, что знает, как позвать сюда тех, которые там, на Луне».

«Доченька, этот дядя — сумасшедший. Зря ты его слушала. Ты должна была сидеть в машине…».

«Папа, мне было интересно! А еще он сказал…»

Шурке интересно про то, как кто-то будет кому-то мстить?

Детский психолог, к которому водили Шуру, однажды предупредила, что у ребенка есть скрытая склонность к жестокости и возможна «нестабильность». Ленка тогда устроила дичайший скандал, едва не выцарапала тётке глаза, накатала на нее жалобу главврачу, и больше услугами той клиники они не пользовались. Но не далее как сегодня в полдень Шурочка, его заинька, его ангелочек, преспокойно и с удовольствием слушала, как ей вещает о мести и о лунных демонах грязный, похмельный мужик, от которого исходит омерзительный запах…

ЗАПАХ. Тяжелый запах палёного мяса, на миг прибитый к земле внезапным дождем — вот что нервировало его, пока он гонялся за черной смеющейся тенью. Палёное мясо с примесью горелых тряпок.

«…что они приходят только днём, когда светло. Потому что в это время никто их не видит. Только животные чувствуют, как они приходят».

Собака Фурсилова. Людка Боброва рассказывала, что перед смертью Юни жалобно скулила, а умерла она, забившись в свой вольер. Заводчик долго не мог ее оттуда вытащить.

«…он очень боится их звать, потому что не знает, что из этого получится…»

Охранник, который беспорядочно палил из табельного ствола (у него поехала крыша), а потом заявил врачам «скорой», что «человек улетел в небо».

«Заинька, я очень тебя прошу — никогда больше не разговаривай с посторонними дядями. Особенно, если это бомжи. Знаешь, кто такие бомжи, детка? Это очень нехорошие люди. Они могут утащить тебя с собой и съесть».

«Но дядя меня никуда не тащил! А вот его — утащили!».

…Илюха-бомж, спотыкающийся и оставляющий в земле у газона глубокий след своего грубого, с рифленой подошвой, ботинка. В точности такой же след позже появился на клумбе у Бобровой (там всё было истоптано. Директор ЧОПа сказал — будто краковячку кто плясал. Но гораздо больше похоже на то, что кто-то с кем-то боролся).

В точности такой же след Козырев заметил… около крыльца, когда за руку тащил Ленку в дом, торопясь запереть дверь. Но тот, от кого он спешил запереться, УЖЕ был внутри.

«Папа, а знаешь, к нам в сад с луны спустился зомби».

____

Мысли вспыхивали, как молнии — одна за другой — с такой скоростью, что у Козырева едва не взорвался мозг. А Ленка уже бежала наверх по лестнице. Козырев кинулся за ней, оттолкнул ее и первым влетел в комнату дочери.

Нервы обожглись о запах палёного мяса.

Ленка догнала мужа и теперь стояла рядом с ним в дверном проеме. Оба окаменели от ужаса.

В комнате горел только торшер, но в его тусклом свете было отлично видно, что постель дочери пуста. Подушка смята, одеяло сброшено на пол. Только вопрос «Где она?!» так и не прозвучал. В комнате, возле открытого настежь окна стоял человек — он держал Шурку на руках.

А вот человек их, кажется, не видел. Он среагировал на звук, когда ручка распахнувшейся двери стукнула о стену. Тогда он замер на секунду, а потом повернул к ним голову.

Нет, НЕ человек. Что-то в облике стоящего у окна подсказывало — совсем недавно он перестал быть человеком.

Кирилл невольно попятился, разглядев в подробностях, кто появился в саду незадолго до грозы, и кого он там преследовал.

«Если его действительно забирали на Луну, — подумал Кирилл, не сводя взгляда с чудовищного гостя, — если кто-то ДЕЙСТВИТЕЛЬНО забирал его на Луну, а после вернул обратно — его дважды протащили через вакуум, через все слои атмосферы, и протащили так быстро, что он не успел сгореть».

Одежды на пришельце не было — одни обугленные клочки ткани, вплавленные в почерневшее, закопченное тело. И еще у него не было лица («Хорошо, что я не разглядел его лицо там, около дома») — лишь уродливая на него пародия, словно неумелый хирург-пластик скальпелем, без наркоза, пытался убрать все человеческие черты. Только страшные глаза, в которых до сих пор мерцали отблески раскалённой атмосферы — мерцали сквозь умершее еще до рождения безумие.

— Отдай мою дочку, тварь… — сказал Кирилл.

Пришелец широко распахнул… лицо — это открылся его рот — и Ленка, крепко державшаяся, чтобы не упасть, за локоть мужа, скорее угадала, чем услышала искаженным эхом долетевший ответ:

— Отдай МОЮ дочку!

Теперь ничто на свете не заставило бы Кирилла повторить своё требование — он не желал, чтобы чудовище ответило ему еще раз.

А потом ярко-белый лунный диск ядовито сверкнул в черноте за окном, и тело чудовища сотряслось. Монстр сделал несколько коротких шажков вбок, на середину комнаты. Какие-то изменения произошли с ним за несколько минут, что он находился в доме. Там, в саду, он двигался куда быстрее. Кирилл и Ленка видели, как Шура открыла глаза, слышали ее слабый вскрик и хохот чудовища. Их парализовало — они не решались даже шелохнуться, не то что приблизиться к монстру. Тот уже жонглировал ребёнком, неуклюже вскидывая локти и притопывая ногами.

Мертвый танцор исполнял брейк.

Можно было подумать, что монстр тупо и бесцельно топчется на месте. Но нет — с каждым движением он всё больше удалялся в глубь комнаты, к маленькому столику в изголовье Шуркиной кровати. Туда, где на полу лежал шнур питания торшера.

У Козырева, который будто наблюдал со стороны собственный ночной кошмар, на миг возникла ассоциация: кто-то шарит палкой под кроватью, пытаясь выцепить закатившуюся туда запонку… Запонка неясно виднеется у самой стены, и манипулятор надо подвести к ней очень осторожно, чтобы не затолкать потерю еще дальше. Медленнее и медленнее…

Кто-то из непостижимой неведомой дали водил по комнате покойника.

Нога в грубом ботинке наступила на шнур, и штепсель вылетел из розетки.

В наступившей темноте должно было произойти что-то ужасное. Вновь ставший невидимым, пришелец мог творить всё, что угодно. Козырев заколотил ладонью по стене, ища выключатель верхнего света, но, прежде ему это удалось, где-то — не в комнате — оборвался детский визг.

Монстр пошатнулся и упал на спину. Шурка исчезла.

Не обращая внимания на то, что Ленка из последних сил пытается удержаться на ногах, Козырев кинулся к окну, едва не споткнувшись о распростертое тело чудовища.

Слабый лунный свет разбавлял ночной мрак, и от картины внизу у Козырева замёрзла в жилах кровь, и само время остановилось — в сравнении с ЭТИМ разыгранная пришельцем сцена в комнате была всего лишь дешевой прелюдией. Сейчас Кириллу открылось, как именно пришелец намеревался использовать изуродованную косу Алабиных в качестве оружия.

Погасив торшер, он выбросил девочку из окна. А под окном ее ждало смертоносное, выгнутое вверх лезвие.

…Обитатели посёлка проснулись от дикого, душераздирающего воя. Это Кирилл Козырев выл, подняв глаза к Луне, выл и не понимал, что воет. Он просто хотел заглушить своим голосом тихое журчание снизу — там лилась на землю кровь.

***

Подозреваемый в зверском убийстве дочери Козырев так и не предстал перед судом — он умер в психиатрической больнице, где специалисты пытались установить степень его вменяемости. Последние слова, которые он произнес — «В саду был зомби». Смерть Елены Козыревой последовала в результате перелома шейных позвонков при падении с лестницы. Третий труп, обнаруженный в комнате второго этажа дачного коттеджа Козыревых, был опознан как Илья Пельц — Илюха-бомж. Он умер от интенсивного теплового удара, но при каких именно обстоятельствах, следствию выяснить не удалось.

Ранее Пельц был разнорабочим, затем трудником в местном мужском монастыре, но ушел оттуда прошлой зимой и куда-то надолго пропал. Немногочисленные приятели Пельца ничего не знали о его судьбе, а, вновь появившись в городе, он повел асоциальный образ жизни и ни с кем не общался.

Сотрудники милиции изъяли ноутбук Кирилла Козырева с «черной» бухгалтерией и финансовую документацию — директор столичной фирмы использовал изощренные методики уклонения от налогов и выплаты личных кредитов. Всё же это никак не объясняло мотивы убийства Козыревым дочери, а также — как в его доме оказался мёртвый бомж.

Соседи Козыревых в один голос уверяли, что Кирилл был очень хорошим семьянином (идеальным, подчеркнула Людмила Боброва), с женой никогда не ссорился, а с дочери Александры буквально пылинки сдувал. Зато стало известно, что у Кирилла был конфликт с Пельцем — охранник магазина в городе видел, как Козырев избил бомжа за то, что он разговаривал с его дочкой.

Основная версия состояла в том, что Козырев поздним вечером сошел с ума, не выдержав постоянных нагрузок на работе. Спусковым крючком могло стать что угодно: плохой телефонный звонок, неосторожное слово, оброненное женой, каприз ребенка… Короткая вспышка бешенства, помутнение рассудка, и примерный глава семейства превратился в кровавого жнеца.

Несколько странных, не нашедших объяснения событий в дачном поселке, которые предшествовали трагедии, оценили как не имеющие к ней прямого отношения.

Почти сразу в деле появилось совпадение: родная дочь Ильи Пельца — Ядвига — погибла под колесами автомобиля, которым управлял Козырев. Долгое время бизнесмен находился под следствием, однако затем обвинения с него сняли. И можно бы предположить, что Пельц пришел в дом Козыревых воздать за содеянное, но сам он на момент гибели Шуры Козыревой был мертв уже около суток.

Внимание следователя привлек еще один документ — вырезка из бульварной газеты трехмесячной давности. Откуда она появилась у Кирилла Козырева, выяснять не стали, да и вряд ли это имело значение, хотя он почему-то хранил ее среди служебных бумаг, в дипломате. Связавшись с редакцией, уточнили, что герой статьи — ни кто иной, как Илья Пельц; таким образом, стало ясно, что личность его была известна Козыреву задолго до столкновения на автопарковке у магазина.

Текст был обведен оранжевым маркером.

«Бомж из Подмосковья уверяет, что добровольно принял участие в секретном проекте в качестве подопытного!

Суть проекта заключалась в запуске беспилотного экспериментального корабля типа «челнок», которому предстояло достичь Луны, совершить виток вокруг нее, и, при условии безотказной работы всех систем, вернуться обратно на Землю. Присутствие в кабине корабля человека было необходимо, т. к. есть неподтвержденные данные о том, что американские астронавты в действительности погибли, так и не побывав на Луне, и все материалы о высадке экипажа «Аполлона» на лунную поверхность являются инсценировкой. Некоторые ученые высказывают мнение, что для человеческого организма сама близость Луны смертельно опасна.

К большому сожалению, представитель Минкосмоса воздержался от комментариев на эту тему, заметив только, что «подобные вещи возможны только в чьем-то воспаленном воображении». Однако существуют косвенные указания на то, что такой проект, по крайней мере, был представлен на рассмотрение в высшие руководящие инстанции.

Человек, который сообщил нам о своем участии в полете к Луне, сказал также, что после приземления его на длительное время поместили в изолятор для прохождения процедур медосмотра и психиатрического освидетельствования. По его словам, в выплате гарантированного денежного вознаграждения ему было отказано (очевидно, во избежания расконспирации эксперимента — прим. ред.). Хотя сам он не расстраивается по этому поводу, потому что (цитата) «лучше бы забыть то, что я там видел, и никогда не вспоминать этого больше».

На вопрос, что из увиденного на другой стороне Луны столь сильно врезалось в его память, он ответил:

— Я разговаривал с теми, кто там живёт. Они сказали, что я нарушил границу, но они меня запомнили, и теперь я нигде от них не скроюсь. Даже на Земле. И что они еще вернут меня обратно».

Лучший из обрядов

Лучший из обрядов

Олег Новгородов

— 0-

Женщина сидела на стволе спиленного дерева, зажав между коленями озябшие руки, и с трудом удерживалась, чтобы не упасть.

Она была еще молодой, ей не исполнилось и тридцати, но беспробудное пьянство состарило ее лицо, тело и душу. Бледная, с сальными темными волосами, она невидящим взглядом смотрела перед собой. Губы у нее быстро синели.

Сзади подошла уродливая, со свернутым носом баба, возрастом от шестидесяти до плюс бесконечность.

— Машк, а Машк, — скрипучий голос нарушил тишину подлеска. — Слышь, Машка, че? Ну че тухлая такая?

Машка мотнула головой.

— Молока мне дай, — выговорила она. — Молока, принеси молока! Дай молока, плохо мне!

— Ну ты совсем, че, — укорила ее товарка. — Молока ей, а шампанского с трюфелями, не? Принцесса нашлась. На вот беленькой прими, поправься.

Она сунула Машке пластиковый стаканчик, в котором плескалась водка. Женщина сморщилась от резкого запаха, взяла стакан и с омерзением сделала глоток.

Ее тут же вырвало с кровью.

— Э, ты че, Машка? — воскликнула старуха, с неожиданной резвостью отскакивая в сторону. — Ты че на меня блевать удумала, паскуда?

Однако Машка уже не собиралась отвечать ни ей, ни кому-либо другому. Ее последним ощущением было, что ей хочется писать, и как прекрасно у себя дома, в туалете, сесть на сухой унитаз. Ей хотелось домой так сильно, как никогда ничего не хотелось. Ее снова вырвало, она застонала, зажимая ладонью рот, и повалилась в хлюпающую водой траву. Тело сотряслось от судороги, Машка перекатилась на спину и замерла. Ее глаза закрылись и не видели больше этого отвратительного мира.

— Дооооо… — протянула старуха, наклоняясь над женщиной. — Ты че там, Машк, дуба врезала, что ли? Э, вставай, нет?

К старухе приблизился мужик с физиономией цвета осенней земли.

— Че она тут? — угрожающе спросил он. У него был полный рот железных зубов. — Ща ноги поломаю кому-то…

— Преставилась раба божья… — отозвалась старуха и стащила с головы фиолетовую кепку. — Что делать-то будем?

— Всё как надо сделаем, — отрезал мужик. — Слушай сюда. Оно и к лучшему. Один хер жить ей было до ночи. Гостя ждем.

____

— 1-

В крохотном холле одноэтажной гостиницы было тепло, светильники на стене горели вполсилы, создавая уютный полусумрак. Телевизор без звука показывал концерт по MTV. Девушка администратор дремала, делая вид, будто изучает что-то в планшете, но встрепенулась, когда к ресепшену подошла москвичка, заселившаяся утром в третий номер.

— Ой, — сказала девушка, протирая глаза. На бейджике было написано: Галя. — Чем вам помочь?

— Вы не подскажете, как попасть на улицу генерала Алтаева? Алтаева, дом двенадцать.

— А, ну это, вы от нас выйдите, пойдете к мэрии, мимо библиотеки, через сквер, а за ним будет Алтаева. А вы, наверное, к вещей тёте Катерине?

— Да, а как вы угадали?

— К тёте Катерине часто приезжают, — поведала Галя с гордостью, будто это к ней часто приезжали. — И все спрашивают, как на Алтаева пройти.

Галя с любопытством посмотрела на москвичку. Очень красивая, натуральная блондинка, даже не крашеная, а глаза голубые и добрые. Обручального кольца нету, наверное, мужа просить приехала. Одинокая, бедняжка. Как ее напарница записала? Галя покосилась на журнал регистрации: Ольга Оленик, безналичный расчет, заезд 20 ноября. Фамилия знакомая, хотя и откуда?

— А вы были у Катерины? — спросила москвичка со знакомой фамилией.

— Конечно, — кивнула Галя. — Была, была. У меня кошку украли год назад. Она весной иногда на улицу вылезает, погреться на солнышке. И вот день ее нету, два нету, неделя прошла. Я себе места не нахожу, ну, понимаете: своя родная кошка! И я пошла к тёте Кате. Иду и плачу. Думала, пошлет меня тётя Катя, это ж кошка, не человек же. А она мне говорит: дети твою кошку украли и в подвале заперли, чтобы с голоду померла. И на гугл-карте показала, где подвал. Я туда! И точно: сидит моя Мася, к трубе веревкой привязанная, и плачет тоже. Обе плачем. Забрала ее и бегом домой, откармливать. Намучилась она. А те дети, которые ее украли, они в школьном автобусе в аварию попали, разбились сильно.

— Спасибо вам. Я постараюсь вернуться не поздно. Хорошего дня.

— И вам, удачи обязательно, — Галя помахала ей рукой и сразу снова задремала.

____

…Миновав библиотеку, Ольга запуталась, куда дальше, и дорогу ей показала весьма любезная мадам, излишне колоритная для захолустья: в кожаном плаще, широкополой шляпе, круглых черных очках и замшевых мокасинах. Она сидела в кабине допотопного угловатого фургона с намалеванным на борте пацификом, покуривая сигарилу, но, заметив растерянную блондинку, ловко спрыгнула на тротуар и предложила свои услуги.

— Вы же в "Петрушке" номер сняли, да? — спросила она, убедившись, что приезжая точно усвоила ориентиры. Дым сигарилы сплетался в причудливые кружева. Под плащом дама носила футболку с портретом Дженис Джоплин.

— Ага. "Петрушка-хаус".

— Там хорошо кормят, — сообщила дама, опуская очки на кончик носа. — Ну, а если пожелаете насладиться косячком, то у меня…

Ольга вежливо улыбнулась.

— Не-не, спасибо, я так.

— Иди к свету, бледнолицая сестра, — напутствовала ее дама в шляпе. — Катьке привет.

И она уселась обратно в фургон, не сказав, от кого передавать привет.

____

Двенадцатый дом по улице генерала Алтаева стоял на пригорке, возвышаясь над дорогой. Напротив была конечная станция городского автобусного маршрута; автобус здесь делал круг и уезжал обратно собирать редких пассажиров. К станции прилегала лужайка, где виднелось несколько человек: мужчина, бросавший собаке палку, женщина с дитём в коляске и двое школьников, игравших в бадминтон. Ветер подхватывал воланчик и относил его в сторону от игроков. Прижимая рукой сумочку, Ольга вскарабкалась по тропинке, вошла во двор и осмотрелась, ища нужный подъезд.

____

Вещая Катерина выглядела совсем обычно, по-домашнему, в полосатой вязаной кофточке, вельветовых брюках и тапочках. Только на шее бусы из необычных тускловатых камней. Черты лица мелкие, немного хищные, но не злые. Открыв дверь, она окинула гостью беглым взглядом и посторонилась.

— Вы Ольга, да? С приездом. Заходите.

Ольга сняла сапожки (у нее затекли и разболелись ноги) и прошла за Катериной в комнату.

— Садитесь, Оля. Можно на ты? — Ольга кивнула. — Я обычно немножко рассказываю людям о них. Не против?

— Ну давайте.

Катерина присела за столом напротив Ольги. Комната не была похожа на жилище оракула или колдуньи. Хороший ремонт, современная мебель. В интерьер не вписывались напольные часы с маятником и небольшой сундук с железной оплеткой, стоявший в углу.

Отодвинув ноутбук, Катерина выставила на стол бронзовый подсвечник. Рядом положила свечу и коробок со спичками.

— Честно, я ничего заранее про тебя не узнавала. Ты не работаешь, в деньгах не нуждаешься, родители богатые. Старые, но здоровьем бог не обидел. У тебя генетика отличная, — Катерина показала большой палец. — Любить не любила, но о том не горюешь, ты для другого живешь. В молодости погуляла на всю катушку. Клубы, выпивка, вечеринки, наркотики. Хм, наркотики… Героин?

Ольга прочистила горло.

— Я завязала давно.

— Ой, так вспомнила же — тебя по телеку показывали, ты песни пела. — Улыбка блондинки сделалась совсем юной и шкодливой. — Я, правда, диско не очень люблю, я больше русский рок… Медляк, кстати, классный, где ты на мосту. Ну вот… Когда тебе сорок исполнилось, ты изменилась. Прям в один день. Интересно… Ты сама себе дату назначила, или помимо тебя?…

— Я не знаю, — пожала плечами Ольга.

— Наверное, не знаешь, — согласилась Катерина. — Это иногда так бывает. Увлекаешься магией, Оль? — Катерина подмигнула.

— Пыталась разобраться, но я тупая, — призналась Ольга. — Но вот этот сундучок, он для волшебных снадобий, — кокетливо добавила она.

— Нет, там коллекция плюшевых игрушек, — засмеялась Катерина. — Мне их много дарят. Но — да, у меня есть немножко специй, для экстренных случаев. Такие секретные штучки. Если хочешь, я тебе… — она вдруг запнулась, нахмурилась и взглянула на Ольгу как-то по-новому. — Ты сильнее меня. Ты можешь больше, чем я могу. Зачем ты приехала?

Ольга покрутила перстень на указательном пальце.

— Извините, — вздохнула она. — Просто неудобно было прямо с порога. Понимаете… Но это очень важно. Я приехала предупредить вас. Вас хотят убить.

Часы отбили четыре пополудни. В комнате наступило молчание.

____

Вещая Катерина выстукивала пальцами по столу в такт маятнику. Она думала о чем-то, в уголках ее глаз проступили морщинки. Наконец она взяла свечку и вставила ее в подсвечник.

— Откуда ты знаешь, Оля? — тихо спросила она. — Тебе было видение?

— У меня не бывает никаких видений. Мне приснился сон. Во сне я видела вас, и… и вы просили о помощи. Вы говорили, что вас убивают.

— Я, конечно, не святая, — медленно проговорила Катерина. — Но уж если я кому и подправляю судьбу по заслугам, об этом никто не догадывается. Так что врагов у меня нет. Кто же собрался меня убивать?

— По-моему, я видела их, — тонким голосом сказала Ольга. Она откашлялась в кулак и продолжала: — Утром я приехала и зашла в магазин купить сигарет. Там стояли двое… мужчина и вроде бы женщина. Такая, в фиолетовой кепке…

— Это Коля-сиделец и Светка Панова. Местная пьянь. Они вечно торчат у магаза и сшибают мелочь с детишек. Светка давно уж красоту потеряла, подралась на работе с одной бабой. Та ее по морде скамейкой отоварила, а потом еще кислотой плеснула. А этой и горя мало — инвалидность оформила и бегом за водкой.

— Слушайте, когда я проходила мимо, у меня внутри что-то перевернулась. Это они, наверняка они.

На лицо Катерины набежала тень, она с досадой закусила губу.

— Да нет же. Мразь они, конечно, редчайшая, но точно не убийцы. Кишка тонка.

— Ну или они как-то связаны с… с… с тем, что может произойти, — возразила Ольга.

— Нет, нет, — вещая Катерина махнула рукой. — Коля, правда, мотал срок за убийство, но все знают, что он взял на себя чужое. Два года ему скостили за примерное поведение. Они со Светкой убить никого не смогут.

— От людей можно ожидать чего угодно, — упрямо ответила Ольга.

Катерина вздохнула, достала спичку, чиркнула о коробок и зажгла свечу. Легкий огонек сразу склонился в сторону, хотя сквозняка в комнате не было. Матовые камни ожерелья отозвались глубоким оранжевым отблеском.

— Ты больше ничего не можешь сказать? — спросила Катерина. Она выглядела не испуганной, а, скорее, озадаченной.

— Нет, — ответила Ольга. — Ничего. Сон был очень короткий и смутный.

— Но почему ты решила, что в твоем сне убивали именно меня?

— Вы сказали своё имя и фамилию. Катя Аклевцова. Я нашла в "одноклассниках" вашу страничку и написала вам. Может, надо обратиться в милицию?…

— В полицию, Оленька. И что я им скажу? Одна ясновидящая говорит другой ясновидящей, что ее скоро убьют, и обе тётки не знают, кто это? Да меня на смех поднимут.

— Хорошо. Можно тогда я побуду у вас какое-то время?

— Мне надо подумать, — сказала Катерина. — Не возражаешь, если я пораскладываю Таро? — Она выдвинула ящик стола и достала колоду. — Сделай себе чай или кофе. Я утром печенек напекла, там, на кухне. Не стесняйся. Я пока не решила, что тебе ответить.

Почти час Ольга добросовестно пила чай и лакомилась свежим печеньем, слушая, как в комнате тихо шуршат карты. Она любила покушать — неважно, что, лишь бы вкусно и много — но сейчас ей кусок в горло не лез. Она предчувствовала, что вещая Катерина выставит ее за дверь. И тогда, и тогда…

Наконец она собралась с духом, чтобы напомнить о себе, и вернулась в комнату. Она успела заметить, что Катерина смотрит не на карты, а куда-то в стену, бормоча что-то беззвучное. Ее губы чуть заметно шевелились, и Ольга почти расслышала слова, но тут Катерина вздрогнула, бледно улыбнулась, показав маленькие острые зубки, и поднялась с места.

— Прости меня, Оль, — сказала она. — Я, конечно, очень благодарна тебе. Но тебе не надо здесь задерживаться. Ехала бы ты, дорогая, домой.

— Это же глупо! — завопила блондинка, обнаруживая намек на темперамент. — Вы прикалываетесь, что ли? Вы же одна останетесь, вас никто не защитит!

— Оля, — терпеливо ответила вещая Катерина. — Всё будет прекрасно. Я знаю, что мне делать.

— Да ладно! Получается, я вас бросила и сбежала!

— Нет, не получается. Я… да, я могу сама решить проблему. Проблема есть, я ее вижу и я ее решу. Иди, Оля, иди.

— Я пока еще в гостинице, — пропыхтела Ольга, застегивая молнии на сапожках. — Сколько-нибудь. Можно, я вам позвоню?

— Конечно, обязательно позвони. Только не звони сегодня. Сегодня у меня много дел. Может быть, я позвоню тебе завтра сама, чтобы ты не беспокоилась. Иди, Оль.

И она почти вытолкала гостью из квартиры, что оказалось не так просто, потому что вещая Катерина была щупленькая, а блондинка крупная, еще и упиралась.

Ольга побродила вокруг дома, разглядывая неприветливый монохромный ландшафт. Детская площадка в безобразном состоянии, гаражный комплекс, мусорные контейнеры… С другой стороны улицы пустырь, а за ним пролесок. Где-то еще знаменитое подворье, но отсюда его не видать. С каждой минутой Ольге становилось всё беспокойнее. Ей казалось, что надвигаются какие-то жуткие события, и, если она задержится еще немного, то столкнется с ними лицом к лицу, и это не будет приключением, о котором потом захочется вспоминать. А, может быть, она просто замерзла.

Ольга накинула капюшон и заторопилась в "Петрушку".

____

— 2-

Сонная Галя с отпечатком собственного рукава на щеке открыла ей дверь и спросила, нужно ли что-нибудь. Но Ольге ничего не было нужно. Она ужасно устала. Но и спать ей не хотелось: она расхаживала по комнате, пытаясь заново увидеть вещую Катерину, произносящую какую-то фразу. Далеко за полночь Ольга прилегла на кровать, не выключая света. Она лежала с открытыми глазами и вслушивалась в тишину.

"Дом, у этого дома… Этот дом… Вот что она сказала, — подумала Ольга. — Этот дом. В этом доме. ЧТО в этом доме?!"

Она проснулась, как будто кто-то встал рядом и тронул ее за плечо. Посмотрела на дисплей айфона — три часа ночи. Ольга выпуталась из одеяла, подошла к окну, открыла форточку, чтобы впустить воздух. Снаружи потянуло свежестью, но тут же ноздри щекотнул запах газа. Где-то утечка? К запаху газа примешивались другие. "Ночь была веселой, но утром их увезли навсегда", почему-то пришло ей на ум. "Это откуда-то из прошлого, — поняла Ольга. — Я плохо вникаю в настоящее, но немножко слышу прошлое. Это самое начало какой-то мутной истории". Из прошлого доносился запах секса, выпитого и разлитого на пол спиртного, приторный, пьянящий аромат черемухи. А потом на улице вдруг поднимался ветер, врывался в распахнутое окно и гасил зажженную конфорку…

"Я приехала из-за Катерины, — подумала Ольга, укладываясь обратно в постель. — А не из-за того, что кто-то по пьяни отравился газом. Это совсем давние дела".

Наутро она сразу ощутила: ночью произошло что-то ужасное. У нее даже кудри на голове зашевелились, настолько острым было это ощущение. Она схватила телефон и набрала Катерину, но услышала лишь "Данный вид связи недоступен для абонента".

Набросив халат и умывшись, Ольга пошла к администратору узнать насчет завтрака. На сайте гостиницы указано, что питание входит в стоимость, а она со вчерашнего вечера ничем не питалась. Заплаканная Галя на ресепшене размазывала по лицу тушь.

— Тётю Катю убили, — сказала она. — Вы представляете? Господи, тётю Катю убили…

— Боже мой! — вырвалось у Ольги. — Кто? За что?

("Ее убивали, когда я смотрела в окно").

— Не знаю… Там сейчас полиция… Мне соседка позвонила… Представляете, ее всю, всю искромсали!…

Ольга погладила плачущую девушку по голове.

— Успокойся. Слезами уже ничему не поможешь. Когда тебя сменят? Тебе бы пойти домой… У тебя, наверное, кошка голодная.

— Сейчас Наташка придет, и я уйду. Масю родители покормят. Ой, вас же тоже покормить надо, — сообразила она. Было очевидно, что ласковую и дружелюбную блондинку она воспринимает как тоже кошку. — Я вам овсянку разогрею, сосисочки, и чай сделаю.

"Черт, это всё-таки случилось! — думала Ольга. Аппетит у нее пропал. — Что же я за клуша, не смогла ее убедить! А ведь я так хотела! Я старалась! Какая же я овца".

Ну ладно, а как ей нужно было убеждать Катерину? Связать, заткнуть рот кухонным полотенцем и… И потом чего?

Она бы такого не вывезла.

С самого начала ей казалось, что все проще простого. Ольга отыскала в соцсети Катю Аклевцову, почитала ее диалоги с подписчиками и выяснила, что она не просто Катя, а вещая Катерина, экстрасенс. Ну вот, тебя хотят убить, ты видишь насквозь и видишь, что я не придумала, начинай что-то делать! Запрись на все замки, сообщи в полицию, позвони друзьям. Спасайся!

Почему всё вышло наоборот?

Ольга едва успела перекусить, когда в дверь номера громко постучали.

— Уголовный розыск, капитан Кроцкий. Здравствуйте.

На пороге стоял мужчина в штатском, из-под коричневой кожаной куртки виднелся пистолет в наплечной кобуре. Полицейский предъявил удостоверение. Выглядел он настороженным, словно в любой момент и в любом месте ожидал наткнуться на преступника. Даже в мини-отеле "Петрушка-хаус".

Волосы его когда-то были рыжими, и с возрастом не поседели, а как-то выцвели.

— Оленик Ольга Юрьевна?

— Ага, — кивнула Ольга. — Присаживайтесь…

Она убрала с кресла джинсы и кофту, но полицейский остался стоять. У него был тяжелый, не отпускающий взгляд.

— Про убийство вы, я так понимаю, уже в курсе? Вы приехали из Москвы вчера утром?

— Да.

— Нормально добрались?

— На такси, если вы об этом. Нормально. Долго ехали.

— Вчера вы были у Катерины Аклевцовой?

— Ну да.

— По вопросу?

— По женскому, — безмятежно ответила Ольга, глядя полицейскому в глаза. — Мне нужен был мудрый совет. Насчет личной жизни.

— Угу. Как прошла консультация?

— Никак. — Оленик пожала плечами. — Тётя Катя была чем-то встревожена. Она просила меня зайти сегодня, но…

— Встревожена? А она не сказала, что ее тревожит?

Ольга похлопала ресницами, убаюкивая безотказное чутье капитана на ложь. Ее скучные возрастные подруги считали ее дурой и тупицей, но уж не настолько она тупая, чтобы болтать лишнее.

— Нет… — пробормотала она. — Тётя Катя со мной не поделилась. Она нервничала, и я сама спросила, не зайти ли мне позже. И она назначила сегодняшний день. Она… она сказала, что опасается какую-то Светку и какого-то Колю Сидевшего.

— Колю-сидельца… — поправил капитан. Он расслабился, перестал хмуриться и больше не сверлил москвичку взглядом, как перфоратором. — А говорите — не поделилась. И больше она ничего не сказала?

— Не-а. Это всё.

— Вы были у нее последней клиенткой. Она вела записи в ежедневнике, за вчерашний день там только ваша фамилия. Оленик Ольга, 15–00.

— Вы меня подозреваете? — равнодушно спросила блондинка.

— Скорее нет. Я точно знаю, что вы ночевали здесь. Но факт в том, что после вашего визита Катерину накрыло не по-детски. Она пошла на пустырь, подобрала там двух мертвых голубей и притащила их домой.

Ольга почесала висок. Да, действительно, Катерину накрыло.

— Она ведь была типа колдуньей, разве нет? Может быть, голуби понадобились для ритуала или как-то так…

— Катерина не называла себя колдуньей, — отрезал капитан. — Она, скорее, была народный психолог. Всяко, таких заскоков раньше за ней не водилось. А тут прям идет, и в котомке эти мертвые голуби… Она их распотрошила, вытащила сердце и намутила какую-то адскую жижу в горшке. Первый горшок рванул, соседи слышали хлопок, но на Катерину никто не подумал, у нее обычно тихо было. На ней самой ожогов нет, видимо, успела отскочить. Она выплеснула остатки в унитаз и сделала еще одну жижу. Эксперты сейчас пытаются понять, что там еще, кроме птичьих потрохов, и почему взорвалось. И занималась она этим поздней ночью, одна, при свечах. А потом вдруг зачем-то выскочила на лестничную клетку, и там на нее напали. Убийца втолкнул ее обратно в прихожую. У него был нож…

Брови полицейского вновь угрожающе сошлись на переносице, но угроза адресовалась тому, кого поблизости не было.

— По-моему, вы очень близко к сердцу принимаете, — сказала Ольга. — Извините, что спрашиваю, не мое, конечно, дело… Катерина вам помогла в чем-нибудь?

Минуту поколебавшись, капитан всё же присел в кресло. Он привык задавать вопросы, а не отвечать на них, тем более на личные. Будь вместо этой блондинки кто другой, сразу бы на хер, но почему-то захотелось ей ответить.

— Пять лет назад моя дочь попала под машину. После травмы стало падать зрение. Сильно. Почти ослепла. Назначили операцию, в клинике в Москве, но хирург прямо сказал: шансов — ноль. Настюха тогда в петлю полезла, хватились вовремя, успели вытащить… И жена настояла, чтобы мы пошли к Катерине. Я-то не верил, нет, но жена заставила. Катерина дочке и говорит: езжай в Москву и ничего не бойся, всё будет хорошо. Настя сразу успокоилась, и операция очень удачно прошла. И я того урода, который с Катериной так сделал, я его найду. Не сомневайтесь.

— Светка и Коля Си… Си…, - напомнила Ольга, глядя как бы мимо полицейского.

— Я это слышал, — буркнул тот. — И поговорю с ними, мало им не покажется.

— Но вы не думаете, что это они ее убили?

— По-вашему, я с самого начала про них не вспомнил? — огрызнулся полицейский. — Только вряд ли это они. Да, парочка та еще, пробы ставить негде. Но их потолок — отобрать у терпилы столько денег, чтобы хватило сразу на несколько бутылок. И сразу пропить. А Катерину не ограбили. Наличных у нее дома много было, налоговая давилась от злости, а куда деваться: сами к ней ходили… И вся наличка на месте.

— Прям вся-вся? Ни копеечки не взяли?

Капитан Кроцкий недовольно цокнул языком.

— Там вообще ничего не тронуто, и на кухне музыкальный центр "Аквариум" играл. Короче, Ольга Юрьевна, вы тут посторонняя, и будьте осторожны. А лучше всего — езжайте обратно в Москву.

— Спасибо, — кивнула Ольга Юрьевна.

— Вот моя визитка, — полицейский бросил на журнальный столик карточку с номером мобильного. — Если вспомните что-нибудь важное — наберите. Хоть днем, хоть ночью.

____

Проводив капитана Кроцкого, Ольга выглянула в окно. Капитан беседовал теперь с той самой дамой в шляпе, но по-приятельски, будто они давно знакомы. Разрисованный пацификами фургон украшал собой противоположенную сторону короткого переулка.

Ольга подключила к розетке айфон и набрала в гугле "два голубя". Нашлось множество трогательных стихов, статья о голубях в википедии и обзор истории голубиной почты. Не то.

Второй голубь был про запас: Катерина ожидала, что будут накладки. То, что она делала, она делала впервые и могла где-то ошибиться. Ольга изменила запрос на "ритуал с сердцем голубя". Гугл выдал ссылки на сайты магии, астрологии и просто на женские форумы. Через час у Ольги заболели глаза, но ничего толкового она не обнаружила. Анонимные "потомственные колдуны" предлагали самые разные рецепты, в которых применялись мертвые голуби: "Вернуть любимого", "Приворожить мужчину", "Отвадить бывшего", "Добиться признания на работе".

Ольга растрепала пальцами челку. И как только люди верят в этот бред?

Но вещая Катерина не собиралась привораживать любимых или добиваться признания на работе. Она вообще не производила впечатления человека, который просто так отправится на пустырь и притащит оттуда два голубиных трупика. И если уж она это сделала, значит, на то у нее были очень серьезные основания.

Ольга выглянула в холл и попросила кофе. Вместо Гали дежурила тургеневская барышня в очках — наверное, обещанная Наташка. Ольга попыталась вызнать какие-нибудь новости, но Наташка объяснила, что она не местная, и здешние новости ей не интересны. У нее квартира в Москве, и она ее сдает, а здесь снимает, ну и работает заодно. Городок тихий, не считая отдельных "альтернативных форм жизни". Про Катерину слыхала, конечно, очень ее жалко, хорошо бы менты поймали эту сволочь. Наташка быстро приготовила кофе, поменяла постельное белье и уселась на своё место.

У Ольги никак не получалось вспомнить, для чего используют сердце голубя. Она только помнила, что узнала об этом ритуале не в интернете. И он вовсе не примитивный. Это страшный ритуал, но в нем есть что-то красивое, благородное и достойное. Это не оберег самой себе от неизвестного убийцы. Это что-то такое, что может сделать лишь человек с огромной и светлой душой.

Ольга отправилась пройтись по городу. Ей еще вчера показалось, что людей здесь маловато, но сегодня улицы почти опустели. У входа в сквер бабулька торговала шерстяным самовязом, и Ольга купила две пары толстых носков. Затем она дошла до генерала Алтаева и провела несколько минут подле пятиэтажки. Жильцы пробегали через двор и ныряли в подъезды, словно боясь, что кто-то их настигнет сзади или набросится из-за мусорных контейнеров. В окнах зажигались огни. Кутаясь в широкий шарф, блондинка прислушивалась, пытаясь уловить эхо вчерашних событий. Оно было отдаленным, неразборчивым и жутковатым. Но убийство само по себе жуткая вещь, к тому же такое…

Нет. Тут происходило что-то еще. Что-то, кроме убийства. И, возможно, даже раньше, чем оно.

И продолжает происходить прямо сейчас.

____

— 3-

Этой ночью она спала еще хуже, чем предыдущей. В полудреме всё проговаривала про себя: "Этот дом… этого дома… здесь, в доме". Потом перед внутренним взглядом возникла картинка: сумрачный рассвет над густым темно-зеленым лесом и разбитый самолет на берегу шипящей реки. Старой модели самолет, какие в кино про войну показывают. "Это еще что такое?! — удивленно пробормотала Ольга, поудобнее укладываясь на бок. — Это же вообще давно-предавно!" В кабине — пятна крови и обрывки индивидуального медпакета. Сломанную правую плоскость омывает вода, над рекой плывет гарь, на земле отпечатались следы сапог. И чьи-то не человеческие глаза в зарослях…

Утром Ольга поплелась на ресепшен, мечтая о чашечке кофе. Ресепшеном заведовала Галя, но вид у нее был бескрайне жалобный.

"Вряд ли она так уж сильно любила Катерину", подумала Ольга, машинально поглаживая Галю по голове. Та заплакала в голос.

— Да что же с тобой такое? — растерялась Ольга. — Послушай, тетя Катерина не хотела бы, чтоб по ней так убивались.

— Ну не в этом дело! — всхлипнула Галя. — То есть, в этом! В смысле, я не бесчувственная, мне тётю Катю очень жалко! Мне нужно было к ней сходить, из-за мамы. Я отложила денег, чтобы купить Катерине коньяка, она коньяк любила, и медведя плюшевого. Мне очень-очень было нужно…

Тут Галя закрыла лицо руками и зарыдала на весь отель.

"Есть хочется", уныло подумала Ольга.

— Галь, ну Галь. Успокойся и расскажи всё мне. Я, конечно, не тётя Катя, но я… я тётя Оля. Расскажи мне про маму. Мне часто про мам рассказывают.

Галя шмыгнула носом и посмотрела на блондинку с недоверием, но и с надеждой.

— Мама жалуется, что у нее болит… — вздохнула она. — Под грудью. Вот здесь болит, — девушка показала на себе. — Она очень боится. Давно болит, месяц почти. Не проходит. Я гоню ее к врачу, но она не идет, страшно ей. Я думала, что тётя Катя поможет, а теперь, теперь…

Ольга облокотилась на стойку ресепшена и задумалась. Как наяву, она вообразила себе Галину маму: пожилая, полная, вся жизнь — дом-работа, дом-работа, накормить мужа, накормить дочку, накормить кошку, приготовить себе еду на работу, работа-дом. Уставшая грустная женщина, которая мучается от боли и неизвестности. Случись с ней что — кто же будет всех кормить? Врач поставит диагноз… и всё закончится. Домашние хлопоты, отдых у телевизора, родные люди рядом: диагноз перечеркнет всё разом.

"Да нет, поболит и пройдет, — подумала Ольга. — Это может быть хотя бы защемление нерва. Это бывает, а люди начитаются интернета и думают, что онкология. Но это просто нерв защемился. Ведь так же можно сделать, да?"

"Нельзя! — ответил ей кто-то с другого конца связи. — Как есть, так и будет".

"Нет, можно, можно! У нее ничего нет, просто нервик. Ну пожалуйста! В конце концов, — мысленно возмутилась Ольга, — я не так часто о чем-то прошу!"

"Ты только и делаешь, что за кого-то просишь! Весь мир всё равно не спасёшь".

"Я весь и не собираюсь спасать. Мне только тётеньку. Ну очень надо!".

"Ладно".

— Галь, а Галь, — сказала Ольга. — Вы с мамой просто друг друга запугали. Меньше интернет читайте. А ей просто нужно обратиться к неврологу. У нее это… нерва защемление.

— Ой, — удивилась Галя. — А вы откуда знаете?

— Я всё-всё знаю, — ответила блондинка. — Пусть сегодня же идет в поликлинику, ей то же самое и скажут.

— Правда? Вы меня не обманываете?

— Я никогда не обманываю, — вздохнула Ольга. — Разогрей мне, пожалуйста, овсянку. Лучше две. И кофе.

Галя опрометью кинулась на кухню.

— Пять секунд, сейчас всё будет!

Хлопнула дверца холодильника, зашумела микроволновка.

____

— Боже мой, эта овсянка прекрасна! — сказала Ольга, облизываясь после завтрака и делая глоточек кофе. Из холла доносились непререкаемые указания Гали, которая требовала от мамы "немедленно, слышишь, вот сейчас же" пойти к врачу и ни о чем не беспокоиться.

В сумке подал голос айфон, и Ольга с большим трудом нашарила его на самом дне. Ее лучшая подруга, когда-то соседка по парте, считала себя ответственной за бестолковую блондинку перед ее родителями, перед классом и перед человечеством, и даже сейчас, когда обеим за сорок, контролировала ее как могла. Порой такая гиперопека ужасно надоедала.

— Привет, Адель, — сладко муркнула Оленик.

— Ты что, все еще торчишь в этом Жопомирье? — резко спросила Адель, не тратя время, чтобы поздороваться. — Ты вообще в курсах, что там творится?

— Да, я знаю. Убили женщину, Катерину Аклевцову.

— Ты же к ней поехала, правильно?!

— Правильно… — вздохнула Ольга. — Я… я хотела спасти ее, помочь. Но у меня ничего не получилось. Я абсолютно бесполезна…

— Оля, ты всю жизнь была бесполезной и даже немного вредной. Но я тебя люблю и такую, — Адель немного смягчилась, но тут же в ее голосе зазвенели приказные обертона. — Откуда, черт возьми, ты знала, что ее грохнут? Ты у нее была?

— Была, а почему…

— Ольга, твою мать! Немедленно вызывай такси и чеши в Москву, пока я сама за тобой не приехала! Там, в городе, маньяк! Полиция ловит маньяка, понимаешь?

— Прям настоящего маньяка? — спросила Ольга первое, что пришло в голову.

— Нет, Оль, игрушечного! Ромка в службе безопасности справки навел. — Муж Аделины Ромка занимал должность в нефтегазовой компании и мог навести справки о чем угодно. — Ищут какого-то жуткого типа. Лет двадцать назад его ловили тамошние менты, и твоя Аклевцова указала место, где он прятался. Но менты ее поставили в игнор, и маньяк смылся. И двадцать лет шлялся неизвестно где. Но теперь он там.

— Ага, — кивнула Оленик. — Я слушаю, Аделина, слушаю.

— Надеюсь, ты уже собираешь шмотки! Ольга, я вся изведусь с твоими поездками! Я поседею, тебе меня не жалко?! Этот маньяк, он убивал без мотивов. Психологи считают, что ему просто нравилось вселять страх, поэтому он убивал ни за что, но кошмарно убивал. Он добивался, чтобы все ссались от одного его имени…

— А какое у него имя?

— Без понятия, — проворчала Адель. — Ромка ведь уголовное дело не видел. Ему рассказали бывшие с Петровки. Маньяк поджидал людей, которые уезжали в командировку или еще куда. Подбирал ключи от дверей, запирался изнутри и сидел, не двигаясь. Ждал. Говорят, мог сутками тупо сидеть без движения, как памятник Достоевскому.

"Сидел без движения, — повторила про себя Оленик. — Он сидел без движения. Сутками. Сидел. В чужом доме".

В голове у нее промелькнуло что-то тревожное.

Она поклялась, что очень скоро отправится обратно домой. Только наберет в подворье водички из Доброго Родника, который типа настолько добрый, что вода из него никогда не портится. И тут же в Москву. Насчет подворья она, конечно же, соврала, но прогуляться надо. До магазина, например. Возможно, она встретит этих двоих: Светлану и Колю-зэка. О том, что эта встреча может обернуться для нее бедой, Ольга не волновалась.

Она вообще редко о чем-то волновалась. Так редко, что почти никогда.

Галя была занята: в гостиницу заселялась пожилая пара, перегородившая весь холл своими чемоданами. Мужчина обернулся, заметил блондинку, засопел и уставился на нее с немым вопросом во взоре: че, мол, надо? Ольга указала глазами на чемоданную баррикаду. Скроив брезгливую мину, мужчина немного подвинул большой клетчатый чемодос, будто делая огромное одолжение. "Какая прелесть", подумала Ольга, протискиваясь к выходу.

Шел мелкий дождь, еще осенний, но уже предзимний, когда капли на лету превращаются в снежинки. Ольга шагала по тротуару, стараясь не наступать в лужи, но всё же намочила ноги, пока добиралась до магазина. Светланы и Сидельца там не было: они покинули пост и куда-то делись. Ольга решила взять вкусняшек к чаю да поболтать вечерком с Галей, всё веселее будет. А не прихватить ли бутылочку мартини? Она избавилась от многих плохих привычек, но выпить любила. Не, там же эти муж с женой, и оба выглядят так, будто приехали на моленье, а она будет всю ночь петь песни… Можно, конечно, "Боже царя храни" исполнить, но нет, жалобу накатают. Ну их на фиг, вздохнула Ольга и отправилась на кассу, таща в охапке соки, упаковки с пирожными и килограмма три фруктов.

Кассирша, развалившись на стуле, тёрла за жизнь с охранником, который, по ходу, недавно откинулся, не привык, что торговый зал — не хата, и охранял, сидя на корточках. Диалог состоял из такого дикого жаргона, что у самых лютых ауешников завяли бы уши. Будь Ольга блогершей, она бы уже вопила на весь магазин, требуя администратора, жалобную книгу и роспотребнадзор. Но она просто стояла и зевала со скуки. Как в школе, когда учительница ставила ей двойку по математике. Наконец кассирша благоволила удостоить ее вниманием.

— Здрасссте, — заучено прошипела она. — Пакетик?

— Пакетик.

— Карта магазина есть?

— Нету.

— У нас сейчас акция, не желаете?

— А что за акция? — заинтересовалась Оленик. Кассирша выдохнула и воззрилась в потолок. Охранник поднялся с корточек и рассматривал приезжую, по-блатному щуря левый глаз. — Хотя не, спасибо, акцию не надо.

Кассирша начала пробивать чек, но тут же возобновила парламентский час с охранником.

— Слышь, Михей, — обернулась она к нему. — А куда Машка-нищебродка запропала? — "Она на сутенершу похожа", сообразила Ольга. — Чет третий день не видно, не слышно.

— А пёс ее знает, — проворчал охранник. — Шлындрает где-то или жратая под забором валяется. Ну или со Светкой на хате киряют. Они с Коляном в среду от души гудели, сменщик аж мусоров вызывать хотел. Но без Машки вроде. Потом набрали тушенки четыре мешка и свалили.

— Угу, — процедила кассирша. Она всё же соизволила пробить чек и сложила Ольгины покупки в пакет. — Спасибо, приходите еще. Подсрачников им дать бы, а не тушенку! — рявкнула она так, что Оленик шарахнулась. — Где только бабло берут, а? Тоже так хочу, а не ишачить тут, да еще, сука, штрафуют за всё на свете.

"Что за Машка-нищебродка? — подумала Ольга, выходя из магазина. — У них тут была какая-то Машка, а теперь она пропала. Недавно. Может быть, в тот день, когда я приехала. И она пила вместе со Светкой и Колей-зэком. Но в среду ее с ними уже не было. А в ночь со среды на четверг убили Катерину. Светка с Колей совершенно точно имеют отношение к убийству. Они сотворили что-то страшное. А Машка? Она-то что сделала?"

Наскоро слепленный образ Машки-нищебродки вызвал у блондинки такую жалость, что она едва не расплакалась на ходу. Какое-то глубоко несчастное существо. Уж она точно не стала бы никого убивать. И, возможно, пыталась помешать убийству…

Нет, Машка ничего не пыталась. Ей не давали протрезветь, и она не могла ничего пытаться.

Поравнявшись с Ольгой, на обочине затормозила полицейская темно-серая "Гранта". Из кабины вышел капитан Кроцкий.

— Вы какого… почему тут ходите? — напустился он на Ольгу. — Я же предупреждал! Не лучшее время город осматривать, да и смотреть тут нечего. Куда вы собрались?

— Обратно в гостиницу, — смиренно ответила блондинка. — За соком ходила, — она предъявила пакет. Капитан набрал воздуха, чтобы отчитать ее как следует, но Ольга его перебила: — Послушайте, мне кажется, я вспомнила. Когда я уходила от Катерины, она что-то бормотала, почти про себя, в сторону. Так вот. По-моему, она была уверена, что ей угрожает опасность, и этот человек… эта опасность — где-то рядом. В доме. Она всё повторяла: "В этом доме".

Капитан готов был ответить какой-то резкостью, но передумал.

— Раньше вы утверждали, что она боялась Коли Гапонова.

— Я вспомнила, но не сразу.

— Угу, — хмыкнул капитан. — Противоречивые у вас показания, однако. А там всё же не домик в деревне, пять подъездов, и что мне — в окна заглядывать, или обыски повальные, или что еще?

Но Ольга почувствовала, что его недовольство напускное, напоказ. Он очень быстро соображает, он сделал какие-то выводы, мобилизовался и составил срочный план.

— Садитесь в машину, — велел капитан. — Я подброшу вас до гостиницы. Завтра обещают хорошую погоду, если хотите гулять — гуляйте днем. Черт знает, кто здесь шляется… — проворчал он.

Оленик послушно залезла в кабину. Шляется тут кто или нет, а пакет у нее сейчас точно порвется.

До "Петрушка-хаус" было всего полкилометра — стоило бензин жечь — но Кроцкому еще не доводилось катать поп-звезд, пусть даже у нее… сколько там?… две песни или три. Это ему "Джоплин" поведала: ты, мол, хоть знаешь, кто она? Не, ну помнишь клип с метромостом? Прикинь, она там сама по перилам ходила, без дублерши! Проблема в том, что она и здесь сама, без дублерши, и она последняя разговаривала с Аклевцовой. Если убийца назначил ее следующей целью, то со своим бесстрашием она идеальная жертва. А ведь она очень красивая, — мысли Кроцкого сбились не в ту сторону. Чудо как хороша, будто и не его ровесница. Раньше много красивых женщин было… Сейчас молодые девки — одна другой хуже. Мамашки с кем только не путались — ноги кривые, глаза-тараканы, в жилах всякой отравы намешано. Наколки, силикон, хоть в паноптикум выставляй…

Зацепившись за слово "паноптикум", он содрогнулся, вспомнив женщину настолько безобразную, что у нее никогда не было мужчины. У нее даже подруг не было. Один взгляд на ее лицо мог обратить в бегство всё воинство преисподней. На нее старались не смотреть, не находиться рядом, не приближаться. И она ненавидела за это всех. Инга Югер, лаборант туберкулезного диспансера. Ее напарница по временам уходила в запой и уверяла, что от Инги у нее с нервами беда, и что она вообще скоро рехнется. В один вовсе не прекрасный день главврач внял жалобам, вызвал Ингу и, отводя глаза и дыша ртом, предложил ей перевестись в "смежное подразделение". Инга выслушала, отправилась обратно в лабораторию и избила напарницу до полусмерти. Ей дали полгода условно. А потом она пришла устраиваться в тот же диспансер. Главврач не посмел ей отказать, договорившись лишь о том, чтобы не в лабораторию. И какие безумные слухи блуждали по городу о том, что произошло на ее новой работе…

Инга Югер, при виде которой собаки натягивали поводки, пытаясь удрать, а шестилетний Артёмка Кроцкий намочил штаны, столкнувшись с ней в проходном дворе…

Кроцкий одернул свою память и сосредоточился на управлении машиной. Дорога вся разбитая, яма на яме, и когда отремонтируют?… Никогда.

На прощание он повторил наставление о необходимости соблюдать осторожность в чужом городе, подождал, пока Ольга поднимется по крыльцу к двери, развернул машину и уехал, с места набрав скорость.

Оленик задержалась на несколько секунд, глядя вслед полицейской "Гранте".

"А ведь ты поехал обыскивать дом, — подумала она. — Или караулить около. Потому что двадцать лет назад ты не поверил Катерине и запорол всё дело. — Мысли в голове Ольги формулировались не ее словами: логично и четко. — Ты загубил чью-то жизнь. Твоя карьера накрылась. Но Катерине ты с тех пор верил. Это не жена тебя убедила отвести к ней дочку — это ты убедил жену. Тебе был нужен ответ: получится или не получится. И если бы Катерина ответила: нет, ты бы купил того щенка собаки-поводыря. Но она ответила: да. Слова Катерины для тебя как указание к действию. И ты будешь очень сильно стараться, потому что ее убили за то, что когда-то она сообщила тебе, где искать маньяка".

— Но только действительно ли Катерина сказала "Убийца в этом доме"? — спросила себя Ольга. — Или она сказала по-другому? — Дождь хлынул стеной, и Оленик задергала дверь. Скорее бы надеть теплый халат и бабушкины шерстяные носки. Ну и холодище. Зря мартини не купила.

____

Пока она закупалась лакомствами, на смену не по графику вышла тургеневская Наталья.

— У Галки дома праздник какой-то, — пояснила она. — Что-то у них долго не ладилось, а теперь наладилось. Побежала отмечать.

— А у вас выходной же, — посочувствовала Ольга. — Я постараюсь вас особо не дергать.

— Да прекратите, это же моя работа, — ответила Наталья. — Меня больше эти богомольцы хреновы дергают, — ядовито добавила она. — Почему, мол, номер без иконок, у вас же монастырь в городе? Ну вашу ж мать, мне что, в монастырь за иконками метнуться?

— Еще не хватало! — воскликнула Оленик.

— Ну бывает, чего ж, — философски произнесла Наталья. — А Галка пусть с родителями посидит. Родители у нее классные.

— Вы их знаете?

— Не очень близко, но они мне здорово помогли, когда я перебиралась из столицы. Москва ведь уже не Москва… — Ольга согласно покивала. — Я поначалу на рейсовую станцию пошла, билеты продавать, там Галкина мать диспетчером работает. Она меня сюда и пристроила. Хозяйка прикольная, натуральная хиппи, до сих пор клеши с бахромой носит и марихуану курит. Но у нее аура благотворная и знакомства такие, что к нам проверки не ходят. Клиенты приличные, за исключением разных исключений… — Наталья взглядом стрельнула в дверь богомольского номера. — Билетами торговать — адова работенка. Ну и квартиру найти помогли, а то я комнату снимала…

Ольга выставила на ресепшен угощение.

— Вы кушайте, пожалуйста. А дорогая здесь аренда? — спросила она, чтобы что-нибудь спросить.

— Да можно и за копейки, — Наталья выбрала эклер потолще. — Бомжатник какой-нибудь. Мне ведь предлагали синеботы, мама Галки меня отговорила. Дескать, не связывайся с ними, они конченые, а Колька тот и вовсе в тюрьме десять лет оттоптал…

— Колька? — переспросила Оленик. — Этот, как его? Ну как же его… Колька-зэк?

— Сиделец. В девяностые тут мочилово было крутое, менты прохлопали убийцу, ну и взяли Коляна за жабры. Он чистосердечное написал, думал, королем на зоне будет, ха-ха, как бы не так.

Ольга подумала, что Наталья не так уж и не интересуется местными делами. Ходячая светская хроника.

— И они со Светланой сдают квартиру?

— Ну да.

— А где они живут? У них есть лишняя квартира?

Наталья развела руками.

— Чего не знаю, того не знаю. Я про этих уродов ничего знать не хочу. Я только вот что скажу… Они девчонку одну привадили и споили. Нормальная девчонка, только работу найти не могла. У нее синдром попутчицы: сядет иной раз в поезд и упорет куда-то, и катается, пока менты не отловят и назад не вернут. А так-то она смирная, послушная. Но связалась с синяками этими… Что ни день — в дрова пьяная, еле ползает. А эти твари ей просохнуть не дают. Посылают деньги клянчить, лупят ее, если на бутылку не насобирает. И, знаете, что я думаю…

— Что? — Ольга хлопнула ресницами.

— Думаю, это они Машкину квартиру сдают. Ей от родителей двушка осталась. Спецом ее на бутылке держат, чтобы и не вспоминала про свою квартиру. И деньги загребают себе. А ей — пожрать, как собаке, да водку. Тётя Катерина, земля ей пухом, очень за Машку переживала, хотела ее вытащить из болота этого, даже пожить к себе пустила. Относилась к ней, как к дочке… Так скоты эти силком Машку увели.

— А что же милиция, то есть полиция?

— А им-то что, — Наталья доела пирожное. — В полицию заявление надо, а Машка же терпила… Кэп Кроцкий за нее вписался, да Сиделец со Светкой сами на него телегу накатали, они это умеют.

Ольга вдруг выпрямилась. Ее огромные глаза сузились, вглядываясь в тускленькую тень, невесть откуда взявшуюся и робко скользнувшую по стене. Тень замешкалась на секунду, хотела о чем-то попросить, но, испугавшись, что ей откажут, тихонько растаяла в углу. Блондинка смахнула со лба длинную челку, заправила прядь за ухо и негромко произнесла:

— Машка-нищебродка. Бедная девочка. Бедная-бедная.

— Что вы сказали? — переспросила Наталья.

— Да нет, ничего. Берите еще эклер.

____

— 4-

Капитан Кроцкий расхаживал вдоль дома номер двенадцать по улице генерала Алтаева. Ботинки разбрызгивали грязную воду, дождь не переставал, но плевать ему было на погоду. От ненастья разнылись суставы. Плевать и на суставы тоже. Он мысленно отбраковывал варианты своих дальнейших действий.

Полнейший экспромт, конечно. Без подготовки, без согласования с начальством, у которого Кроцкий и так не любимчик.

Он не может без ордера пойти и обшмонать все в доме квартиры. Тут юристов и блогеров больше, чем людей, поднимут вой, нажалуются во все инстанции, и в новостях напишут: полицейский, допустивший произвол, был уволен накануне данного произвола. Но убийца здесь. Так сказала вещая Катерина, и он ей верил. И еще больше он верил этой приезжей Ольге, хотя она не вещая, а бывшая певица.

Когда-то он отмахнулся от Катерины, которая пришла в ОВД и сказала, что готова помочь. Она сразу призналась, что видит только дом — тот, что стоит теперь заброшенный на окраине города — но не квартиру. Однако квартир всего ничего, и нужно лишь установить, хозяин которой из них сейчас отсутствует. Убийца там.

Молодой лейтенант взбесился, обозвал Катерину "мракобеской" и чуть не взашей вытолкал из отдела. Она хотела помочь, но самоуверенный и борзый Артём Кроцкий пригрозил ее саму привлечь за попытку помешать следствию. Катерина — тоже еще молодая, почти девчонка — умоляла его: не отказывайтесь, пожалуйста, никто не узнает, что я вам подсказала! Но он лишь ухмыльнулся в ответ. Он не нуждался в подсказках сумасшедшей бабы, которая якобы что-то там "видит".

А убийца сидел и ждал. Он сотворил уже пять кровавых оргий, от которых волосы вставали дыбом даже у матерых ментов. Дело вел лейтенант Кроцкий, трудился не покладая рук и вышел на правильный след — точнее, он так думал. Правда, ему не удалось установить мотивы убийцы или выявить хотя бы отдаленную связь между ним и его жертвами. Это были мужчины в возрасте 45–55 лет, разных профессий, ничем друг на друга не похожие. И ни малейших предположений, за что их выбрали в мученики. В оперативной разработке убийца значился как "Изувер".

В тот день, до прихода Катерины, Кроцкого прямым текстом предупредили: еще один труп, и тебе самому конец. Вся область на ушах стоит, народ по улицам ходить боится, а ты сопли жуешь. А тут еще Катерина заявилась, ну он на нее и сорвался…

А назавтра жильцы того самого дома, который она называла, нашли растерзанное тело соседа, накануне приехавшего из командировки: дверь в его квартиру была распахнута, горел свет, изувеченный мертвец лежал в коридоре, у самого порога. Кроцкий немедленно задержал главного и единственного подозреваемого — Николая Гапонова, уголовника, уже привлекавшегося за грабеж и нападение на вахтера общежития. "Изувер", очевидно, нарочно подставлял Гапонова, а то и принуждал его подставляться — тот засветился поблизости в четырех эпизодах из шести. Во всяком случае, на физиономии Гапонова читалось облегчение, когда он написал чистосердечное и под конвоем отправился в автозак.

На суде Гапонов косил под дурачка, и отдувался за него государственный защитник. За шесть убийств, совершенных с особой жестокостью, Гапонову корячилась высшая мера, но судья остался недоволен доказательной базой и именем Российской Федерации приговорил Николая к пятнадцати годам общего режима. В его виновности сомневался не только судья. Гапонов еще путешествовал по этапу, когда началось новое, негласное расследование. Начальник вызвал Кроцкого и конфиденциально сообщил, что сделано это с подачи Министерства обороны.

Криминалисты из Москвы реконструировали сцену последнего преступления. Хозяин квартиры вошел, зажег свет в комнате и сразу увидел убийцу. Тот сидел в кресле, спиной к окну. При появлении хозяина он встал, подошел к нему… и оторвал ему руку. Затем швырнул раненого на пол, вырвал язык и выдавил глаза, проделав всё это пальцами. И лишь потом взялся за топор. Тот самый топор, который, фактически, стал единственной уликой против Гапонова, поскольку валялся в его сараюхе, в ящике с инструментами.

Всё это с натяжкой можно было объяснить огромной физической силой убийцы, вот только один нюанс. Жертвой стал не тщедушный инженеришка с местного завода, а кадровый офицер, действующий военный разведчик. Он в принципе не должен был подпустить к себе врага в прямой видимости, и странная пассивность разведчика, никак не отразившего атаку, наводила на мысли, что убийца владеет гипнозом.

Составили детальный личностный профиль "Изувера", и Коля Гапонов не проходил ни по одному пункту. Он был тем еще выродком, но не убийцей шести человек.

Ожидая жертву, Изувер никак не перемещался внутри помещения. Он просто входил, усаживался, ставил рядом с собой походный рюкзак с отточенным топором и острым ножом, и сидел, не двигаясь. Он мог хранить неподвижность несколько суток подряд: не вставал, не ложился, не ел, не ходил в туалет. Чрезвычайно силен, с высоким мышечным тонусом. Не имеет навыков мясника или хирурга, но обладает специфическим опытом, характерным, скорее, для палача. Это давало основания полагать, что Изувер — выходец из азиатского региона, где практикуются публичные казни. Погибший офицер неоднократно выполнял боевые задачи в горячих точках, и его убийство могло быть местью. Эту версию отстаивали контрразведчики, и в целом она звучала здраво. Но. Остальные казненные были гражданскими и к армии отношения не имели.

"Изувер" не испытывает удовольствия от кровопролития, и спорный вопрос, насколько он заинтересован в сопутствующей "славе". Один из криминалистов неофициально добавил, что они имеют дело со своего рода "сущностью" — внешне это человек, однако образ его мышления и восприятие реальности не сопоставимы даже с наиболее патологическими моделями. При этом физиология "сущности" также может быть весьма непростой. "Вы, товарищ лейтенант, сами попробуйте посидеть на жопе часов сорок подряд — потом встать толком не сможете, а этот может". По поводу убитых тот же сотрудник добавил: "У них нет ничего общего ни между собой, ни с убийцей. Им не повезло оказаться частью его видения мира. А сам он пришел в мир, чтобы исполнить… своё предназначение. По крайней мере, он в этом убежден. Он даже может исходить из того, что кто-то послал его сюда".

Кроцкий чувствовал, что специалист ошибается, и погибших, безусловно, что-то объединяет, кроме возраста и пола. Либо друг с другом, либо с палачом. И палач не приехал в облцентр из Саудовской Аравии или Афганистана. Он здешний.

По соображениям секретности результаты повторного дознания не получили процессуального хода и никак не отразились на судьбе Гапонова, а вот у лейтенанта Кроцкого карма совсем испортилась: сто шансов из ста, что до самой пенсии он будет охранять шлагбаум служебной автостоянки. Кто-то донес, что перед последним убийством лейтенант выгнал важного свидетеля… Но до финального "разбора полетов" Кроцкий собрался с мыслями, прошерстил материалы дела, перебрал всех фигурантов, сличил данные и нашел нужный ответ. Очевиднейший, дергавший за рукав и вопивший в ухо: вот он я, да вот же. Он обязан был найти его раньше, но чья-то злая воля окутала всё туманом, и он брел наощупь, ослепнув и отупев. В последний момент кто-то разогнал мутные клубы… уж не Катя ли Аклевцова, маленькая, худенькая, легкая как птичка, не затаившая обиды на его глупость и грубость, пришла ему на помощь?

Настоящий убийца — интернатовский приятель Коли Гапонова, долговязый, молчаливый тип, работавший на лесопилке. Если убрать из сценария Гапонова и заменить его этим угрюмым флегматиком, все концы сойдутся идеально. У него так же не было видимых мотивов для убийств, хотя, что считать мотивами… Мать его умерла при родах, отец так и остался неизвестным. Обычная история, вот только родила его Инга Югер.

(Инга была из немцев, и полностью ее имя и фамилия писались "Ингрид фон Югер". "А родители у нее — настоящие фашисты!", болтали между собой мальчишки. Много позже капитан Кроцкий удостоверился в их правоте, сделав запрос в военный архив).

Генрих Югер. Он не унаследовал от матери ее отталкивающей внешности; его облик, скорее, впитал черты типичных арийцев. Инга завещала ему кое-что похуже — свою ненависть. Ненависть по-настоящему уродливой женщины. Но такую концепцию к делу не пришьешь и начальству не доложишь, и лейтенант Кроцкий ограничился кратким убедительным рапортом. Югера объявили во всероссийский розыск, но после шестого убийства он никому уже не попадался на глаза.

Кроцкого не разжаловали в сторожа, но повышения он не получил, зато взыскания посыпались как из рога изобилия. Он с трудом дослужился до капитана и не надеялся на майорские погоны. Коля Гапонов отмотал срок и вернулся в город. Кроцкий пришел к нему и предупредил: если знаешь, где Генрих залёг, и молчишь об этом, и я узнаю, что ты молчал — пристрелю. А Гапонов беззубым ртом прошамкал: я, начальник, на киче с авторитетными людьми парился, ты стукача из меня не делай. Я за твой косяк четырнадцать лет баланду хлебал, так что кровь мне не пей, пожить дай спокойно. "Смотри не перегни, а то у меня с тобой разговор короткий будет, — сказал Кроцкий. — И про авторитетных людей детишкам заливать будешь, а то я не знаю, зачем тебе зубы вынесли".

Двадцать лет об Изувере не было ни слуху ни духу. Но капитан помнил про него. Стараясь не уронить план по раскрываемости, он упорно докапывался до одной очень странной истины. Он неформально опросил всех подходящих по возрасту мужиков и утвердился во мнении: ни один из них не вступал в интимную близость с Ингой Югер. Одного импозантного господина, институтского профессора, вырвало при упоминании Инги. "Эта особь???", вскричал он и побежал к раковине. По мере того, как росло количество опрошенных, капитан Кроцкий начинал понимать то, до чего не допёрли московские эксперты. Оставалось лишь выяснить, имеют ли под собой реальную почву те слухи, которые шепотом передавали друг другу горожане, завидев Ингу вдалеке.

И капитан наведался туда, где Инга Югер работала после инцидента в лаборатории. Текучки кадров там практически не было. Там было, с кем поговорить про Ингу.

Неделю назад Генриха Югера по ориентировке засек наряд росгвардии около вокзала в Костроме. Но, пока чухнулись, что надо хватать, Югер словно превратился в черную жижу и стёк с перрона на насыпь. Отсмотрели все камеры наблюдения — ничего. Призрак, существовавший вне времени, не подчинялся законам физики и не фиксировался устройствами видеозаписи.

Но отсюда он черта с два исчезнет. Не в этот раз. Призрак или не призрак, а он тут, в доме. Подвал либо чердак, Изуверу все равно, где сидеть неподвижно и ждать… И вдруг капитан Кроцкий всё понял. Он достал из кобуры пистолет, снял с предохранителя, дослал патрон и сунул оружие под куртку. Лицо его стало суровым и беспощадным.

Квартира Машки Полушкиной. В которой Машка давно уже не жила. В которой хозяйничали Коля-сиделец со Светкой. Они здесь не бухали: соседи в два счета устроили бы им вендетту. Но они сдавали Машкину квартиру: то шабашникам, то вахтовикам, то еще кому. И теперь Коля приютил в ней дружка по детским играм в фашистов и коммунистов. Генрих отсиживался там, пока опергруппа осматривала место преступления и принимала меры для срочного поиска убийцы. Страх, который Изувер распространял вокруг себя, был едким и проникающим, и даже полицейские собаки, поджав хвосты, кинулись на улицу, хотя кинолог врал, что мол его блоховозы кого-то учуяли. Кроцкий в тот момент опять вспомнил про Ингу Югер, вызывавшую у собак такую же реакцию.

Стараясь ступать бесшумно, капитан Кроцкий поднялся по лестнице на последний этаж. У двери Машкиной квартиры он взял "ПМ" наизготовку. Лишь бы никто не вылез с мусором или на перекур. В подъезде царила вязкая тишина. Секунды бежали, и капитан всё отчетливее понимал, что он не Брюс Виллис, и это не кино. В нескольких метрах от него — не то человек, не то "сущность", на раз уделавшая "крапового берета". И, возможно, "сущность" уже услышала его дыхание. Брать Изувера должен штурмовой отряд, спецназ, а не он — с трудом сдающий нормативы, неуклюжий и в последний раз применявший оружие в шестнадцатом году, по залетным бандюкам. Навряд ли вещая Катерина имела в виду, что он должен припереться сюда один, нарушив все инструкции и подвергая опасности жильцов.

Ему померещился неясный шепот снизу: "Это Катя… Катя Аклевцова, меня убивают… если кто-то слышит, помогите мне, пожалуйста". Левой рукой капитан яростно потер шею: глюки, не иначе. Тогда, двадцать лет назад, он пришел к Катерине и, как умел, попросил у нее прощения. И она ответила: господи, да конечно же прощаю, и обняла его. Нет, он не отдаст Изувера спецназу. Тонкая фанерная дверь, хлипкий замок. Через полминуты чудовище сдохнет, как бешеная псина.

Уже готовый броситься плечом на дверь, капитан осознал, чего он боится. Он боится, что даже получив все восемь пуль, Генрих не умрет, а подойдет к нему и оторвет ему руку. Без всяких шуток капитан пожалел, что его "Макаров" заряжен не серебряными пулями.

Потому что Генрих Югер мертв с самого рождения, его мать залетела от трупа в морге. В утро, когда доставили парня с подружкой, забывших закрыть газ на кухне и врезавших дуба прямо в момент оргазма.

Страх сковал мышцы, пистолет заплясал в трясущейся руке. Кроцкий снял палец со спускового крючка и начал делать резкие выдохи, восстанавливая самообладание и решимость.

Но дальше всё случилось совсем по-другому.

За стеной прозвучал крик: "Молока дай, плохо мне!!!", затем истошный визг ужаса, дверь встряхнули изнутри, она сорвалась с петель, и тот, кто находился в квартире, вылетел на площадку, едва не сбив Кроцкого с ног. Капитан узнал в человеке Генриха Югера, успел подумать: "Черт, он вообще не постарел", и мельком отметил, что глаза палача вытаращены, а лицо искажено, будто к нему явился сам сатана с раскаленным клеймом и велел подставлять лоб.

— Молока, принеси мне молока!!! — выкрикивал в квартире женский голос. Что-то не то было с этим голосом, от него кровь стыла в жилах. Изувер поскользнулся, грохнулся на пол, раскроив себе затылок, но тут же вскочил и бросился вниз по лестнице. И тут Кроцкий, упав на колено, открыл огонь. Он стрелял в спину убегающему, повторяя: на, сука, получай, получай, — еще раз, еще и еще, пока затвор не встал на задержку.

Когда последняя пуля впилась левее позвоночника, Генрих застыл на нижней ступеньке лестничного марша. Он поднес руку к затылку, пошарил в пробоине, вытер пальцы о тренировочные штаны, пошатнулся и обрушился плашмя на заплеванный кафель.

Капитан вытащил пустой магазин, вставил в рукоять новый, спустился к лежащему у мусоропровода Югеру и рывком перевернул его лицом вверх. Глаза монстра гасли, но в них еще жил страх.

— Это тебе за Катерину, — сказал капитан. — Гори в аду, мерзота.

— Покойница… — просипел умирающий. — Слышь, там, на хате, покойница. В земле лежала. Я сразу понял, что в земле. Она в сортире была, слышь. Gott in Himmel! Беги отсюда, она сейчас придет.

____

— 5-

"Я находился в доме номер 12 (ул. ген. Алтаева) в рамках осуществления следственно-розыскных мероприятий, в т. ч. — с целью дополнительного осмотра места преступления. На пятом этаже я проверил, закрыт ли выход на чердак и нет ли признаков взлома замка чердачной двери. В этот момент из квартиры 80 появился человек, которого я опознал как Генриха Югера. Он напал на меня и пытался бежать, в результате чего я, для пресечения побега, произвел выстрелы на поражение, причинив гражданину Югеру травмы, не совместимые с жизнью.

Превышение полномочий, выразившееся в полном расходовании боеприпаса, объясняю стрессовым состоянием, возникшим у меня после нападения, а также степенью угрозы, которую представлял Г.Югер.

Наличие в квартире тела Полушкиной Марии на данный момент никак не могу прокомментировать, ожидаю заключения медицинской экспертизы. Полушкина Мария владела данной квартирой, однако не проживала там с февраля 2017 года, ведя асоциальный образ жизни.

Также, на кухне найден запас продуктов, примерно соответствующий месячному рациону взрослого мужчины, из чего делаю вывод, что Югер намеревался провести там длительное время, после чего покинуть город. Предполагаю, что он увидел меня в окно, узнал и перестал контролировать свои действия".

Тщательно выбирая слова, капитан Кроцкий, которому полицейский врач сделал укол успокоительного, изложил для начальства свою версию событий на улице генерала Алтаева. К этому времени в лесу уже был обнаружен Коля-сиделец со сломанной шеей. Светлану Панову привезли в отделение полиции живой и даже почти трезвой, но она была в глухой прострации и лишь повторяла, вцепившись в прутья решетки "обезьянника": "Нет, вы мне скажите, куда она делась? Нет, вы мне скажите, что творится-то?". У нее безостановочно дергался глаз. Потом она уселась на скамью и стала жевать свою фиолетовую кепку. Дежурный вызвал бригаду психперевозки, и через час Панову забрали.

____

Вечером следующего дня капитан Кроцкий заехал в "Петрушку", подкупил администратора Наталью пакетиком карамелек и попросил позвать Ольгу.

На прощание капитан решился пригласить ее поужинать в ресторане. Разумеется, он не планировал никакого флирта. В его семейной жизни, в отличие от работы, всё было довольно ровно и гладко. Но… Ольга очень ему помогла. Не дай она ему подсказку, Югер бы отсиделся и потом точно ушел бы с концами. Хотя самому Кроцкому за расстрел Генриха могут и статью нарисовать.

Ольга сразу ему сказала:

— Вы всё правильно сделали. Вас повысят. Ну расскажите, что было-то. Только без крови, ладно?

— Да, разумеется.

Из колонок негромко звучал блюз, в зале никого не было. Блондинка казалась расстроенной, почти грустной, но когда на столе появился бокал коктейля, чуть заметно оживилась. Кроцкий взялся за свою кружку с пивом.

— Двадцать лет Изувер проторчал в пустой деревне, за Уралом. Это по предварительным данным. Не представляю, как он туда добрался, его ведь ловила и милиция, и военная прокуратора, и контрразведка. И почему его понесло именно туда… По касательной к деревне, в лесах, идет туристический маршрут, там пропадали походники, грибники, даже охотники с оружием. Но вряд ли это его, Генриха, работа. Там геопатогенная территория. Есть информация, что в тех краях обитает древнее племя, поклоняющееся демону бурь и штормов. Бывает, так задует, что деревья штабелями валятся.

Все двадцать лет Генрих ждал, а в конце октября каким-то образом связался с Николаем Гапоновым, Сидельцем. И Николай стал готовить всё для убийства Катерины. Это была месть Генриха, ведь Катерина когда-то сообщила, где его надо искать. Я, дурак, ее не послушал… Но ему нельзя было оставаться в городе. Потому что рано или поздно Катя убедила бы если не меня, то другого. Хотя Генрих не закончил со своими делами…

— С делами? — переспросила Ольга.

— Ну да. Я долго всё обдумывал и пришел к единственному правдоподобному выводу. Те, кого он убивал, имели несчастье стать объектами вожделения Инги. И она отправила к людям своего сына, чтобы казнить тех, кто ее отверг. Может, их было гораздо больше. Но я точно знаю, что эти шестеро обследовались в тубдиспансере, когда Инга работала там в лаборатории.

Ольга долго смотрела на капитана, потом согласно кивнула.

— У Генриха не было мобильного телефона, — произнесла она. — И смартфона не было, и в соцсетях они с Колей-сидельцем не зависали. Как же они связались?

— Это загадка, — ответил капитан. — Но в среду Генрих явился в город. В Костроме он оторвался от патрульных и вскочил в товарный состав, который проходит мимо нас в одиннадцать вечера. Гапонов с Пановой встретили его у ветки железной дороги. К его приезду они расстарались: прогнали с Машкиной квартиры временных жильцов и накупили консервов на месяц. Югеру много ведь не надо — сел себе и сидит… От железки они двинулись к дому Катерины, и тут Гапонов выкинул фокус. У него много чего накопилось к Югеру после отсидки. Это он тут был Сиделец, а на зоне его Нинкой звали. И Коля выхватил нож. Спонтанно, он ничего такого не планировал и даже помыслить не смел. Фляга свистнула в неподходящий момент. Ну а для Генриха — все равно что таракана раздавить… Светка шустрая, почуяла чем пахнет и удрала. Но башню ей снесло окончательно.

Капитан поднял над столом кружку пива, и Ольга коснулась ее краем своего бокала.

— За знакомство, — сказал Кроцкий.

— Ага.

Блюз сменился на легкую мелодию, словно для медитации.

Смочив пересохшее горло, Кроцкий продолжал:

— В пролеске — глубокая яма, как раз на одного. Я успел поспрашивать Панову, пока за ней ехала психперевозка. Она говорит, что сперва Сиделец с Генрихом сцепились, а потом она увидела эту яму и побежала. Там, говорит, не должно быть ямы… Но по итогам Генрих сбросил туда Гапонова и закидал ветками. И дальше уже пошел к Катерине.

— Ну а Маша? Как она оказалась в своей квартире? Ведь Сиделец и Светка запретили ей туда ходить…

— Со слов медэксперта, она умерла примерно за двенадцать часов до прибытия товарняка. У нее язва открылась, а ей еще и налили… Скорее всего, это в квартире и происходило — Гапонов со Светкой велели ей навести чистоту для дорогого гостя.

— Да ну, ерунда же, — возразила Ольга. — Не верю, что они затеяли генеральную уборку в честь серийного убийцы. А вы?

— Можно придумать сколько угодно причин, почему они там были…

— В квартире чисто? Как будто там убирались?

— Не особо, — признался Кроцкий. — Так или иначе, они ее там и оставили. Не выносить же тело на глазах у всех соседей.

— Подождите, — сказала Ольга. — Вы ведь говорите, что слышали, как она кричала…

Капитан помотал головой.

— Нет, нет. Я ничего такого не говорил. Я действительно слышал крик: молока, дай мне молока. Но это женщина в соседней квартире, она на седьмом месяце, у нее токсикоз. Муж от нее вешается уже. То ей молока, то овсянки, то селедки…

— Генрих, серийный убийца, заживо резавший на части людей, при этому крике ломанулся из квартиры, — напомнила Оленик, покусывая ноготь.

— Вероятно, он пошел в туалет, увидел труп и рехнулся, — уклончиво ответил капитан. — У него было пограничное состояние, для перелома не хватало пустяка. Предупредить его не успели. А, может, правда в окно меня заметил или почувствовал, что я стою за дверью. Вот тормоза и сорвало…

____

Они собирались уходить, и Кроцкий помогал Ольге надеть куртку, когда блондинка спросила:

— Скажите, в ежедневнике Катерины, где были посетители… она записала меня на следующий день?

— Нет. После среды все страницы чистые.

— Значит, она уже всё знала, — сказала Ольга, но тихо-тихо, так, что капитан ее не услышал.

____

Доставив москвичку в гостиницу, Кроцкий медленно, на третьей передаче, проехал несколько кварталов, свернул к тротуару и остановил машину. Закурил сигарету и задумался. События двух последних суток пронеслись настолько стремительно, что он не мог поймать смутную и зловещую мысль. И лишь сейчас, успокоившись и вновь обретя уверенность в своих силах и в своем будущем, он построил короткую логическую цепочку, завершившуюся странным вопросом.

Его ум, устроенный не так, как у обычных людей, и даже не как у полицейских, имел свойство задавать вопросы, которые иному и в голову не пришли бы.

Мать Инги была немецким офицером, пилотом "Люфтваффе". Она неоднократно отличалась в воздушных боях и получила Железный крест из рук Геринга. В сорок четвертом году она участвовала в спецоперации, в ходе которой на экспериментальном образце самолета-разведчика прорвалась за линию фронта, достигнув Уральского горного массива. Там двигатель отказал, и гауптман Марта фон Югер совершила вынужденную посадку на берегу реки. Полгода она скиталась в лесах (примерно там же, где прятался впоследствии ее сын) пока ее, истощенную и почти обезумевшую, не подобрали жители деревни. Затем Марта оказалась в изоляторе НКВД.

Сломленная морально, Марта не запиралась на допросах, сообщила следователю ценные сведения, в том числе основные технические характеристики уникального самолета, который пилотировала, и координаты аварийной посадки. С учетом добровольного сотрудничества она избежала расстрела. После войны вышла замуж за немца, с которым познакомилась в лагере для военнопленных, и до конца своих дней прожила в Сибири, сначала на поселении, затем в небольшом городке, где работала на фабрике. Но замуж она выходила уже с ребенком на руках. Дело в том, что на момент ареста фон Югер была беременна как минимум третий месяц.

Ну и теперь самое главное:

От кого же она родила Ингу???

Кроцкий изумленно хлопнул ладонью по рулевому колесу.

Так вот, кто позвал убийцу в глухие предгорья, в непроходимые чащи. Кто закрыл его от оперативников, протоптал для него тропу, а затем вновь засыпал ее снегом, кто принял его на долгий постой… Тот же, по чьему беззвучному приказу он сам в упор не увидел настоящего преступника и взял вместо него Гапонова.

— Ну ясно же, почему Генрих удрал именно туда, — пробормотал он, не замечая, что думает уже вслух. — В тех лесах живет его родной дед!

Хотя в кабине работала печка, капитану сделалось холодно. Словно Безымянный Хозяин Лесов услышал его, и сквозь толстый слой тумана сверкнули чьи-то неживые глаза. Кроцкий машинально потянулся к кобуре, но ее отобрали у него вместе с пистолетом до окончания служебной проверки. Это рекомендовал психолог, а начальник отделения прямо заявил: не ровен час, еще кого завалишь.

Но глаза в тумане сверкнули и погасли, и капитан решил, что они ему просто почудились. Наверное, так и было.

***

"Вас ожидает такси Шкода Октавия, госномер …, водитель… стоимость поездки…"

Галя кормила Ольгу овсянкой на молоке.

— А знаете, — сказала Галя, с обожанием глядя на Ольгу. — С мамой всё хорошо, ее терапевт послал к неврологу, невролог послал на УЗИ и точно, защемление нерва. А откуда вы знали? Вы доктор?

— Ну всё, Галя, мне пора, — ответила Ольга.

— Вы к нам еще приедете?

— Я приеду, если буду очень нужна, — пообещала Оленик. — Но лучше бы не надо.

Она задержалась на полминуты, припоминая, не оставила ли в номере что-то нужное. Набор косметики, флакончик духов и щетку для волос. И две пары толстых, отлично греющих ноги носков.

— Что найдешь у меня, забирай, — разрешила она Гале и сунула ей в руку две купюры. — Одна тебе, вторая Наталье.

Под окнами "Петрушки" стояла бело-желтая машина с брендом московской службы такси. У нижней ступеньки крыльца дымила сигарилой хозяйка гостиницы. Она приподняла шляпу, прощаясь.

— Мне очень жаль, — сказала ей Ольга.

— Кошки уходят на радугу, а Катька ушла за ними присматривать, — охрипшим голосом ответила хозяйка. — У нее не было кошки. Она всегда боялась, что умрет внезапно, и не хотела оставлять своего питомца одного…

Оленик промолчала, опустив глаза.

— Да пребудет с тобой Великий Дух, бледнолицая сестра, — промолвила хиппи, изобразив в воздухе рукой замысловатый символ. — Пусть широкая тропа ведет тебя в леса благоденствия, полные дичи, к озерам, полным чистой воды.

— Ага, и вам того же.

Водитель уложил Ольгину сумку в багажник, взглянул на пассажирку и сказал, выговаривая слова с сильным акцентом:

— Если спать хотите, садитесь сзади, там прилечь можно и подушка есть. Чистая подушка, вы не бойтесь.

Но Ольга не хотела спать. По дороге в Москву она думала о вещей Катерине и о бедненькой Машке-нищебродке.

О том, какой обряд провела перед самой смертью Катерина.

Страшный, но чистый и прекрасный. Самый лучший из обрядов. Дозволенный лишь очень особенному человеку, и лишь при условии, что это будет последним, что он сделает в своей жизни. А Катерина знала, что ей не дожить до рассвета.

И она воспользовалась своим правом исполнить одно заветное желание той, что нуждалась в помощи. Соседки Маши с пятого этажа. Маши, у которой отобрали жилье Светка Панова и Коля-сиделец. Маши, которую спаивали, которая спала то на полу, то на улице, которая никому не была нужна. Которая отчаянно хотела тишины и покоя в собственном доме. Маши, которая просто хотела домой.

Маши, которую Катерина приняла бы как родную дочку, сложись всё немножко иначе… Так вот что значила та фраза. Не "В этом доме", а "Ты вернешься в этот дом", и, если бы она повнимательнее присмотрелась, то увидела бы на лице Катерины счастье от того, что ей предстояло совершить. Пока на кухне Ольга ублажала себя выпечкой, Аклевцова заглянула в свое грядущее, чего ясновидящие обычно не делают, но Катерина поняла: время настало.

Она призвала силы, которые сопутствовали ей и опекали ее, но она никогда их не просила о слишком многом, ибо понимала, чем это чревато. Цена ответа — жизнь, и творящий обряд отдает голубиное сердце как обещание отдать своё собственное. Обряд шел тяжело. При первой попытке магическая смесь ингредиентов полыхнула. Это разрывались чересчур прочные связи, чересчур глубоко, глубоко под землей.

Ведь Машка-нищебродка умерла тем утром, и Сиделец со Светкой Пановой закопали ее в лесу, как собаку.

Но Катерина не сдавалась и повторила ритуал заново. Она торопилась, ей нужно было успеть, пока за ней не придут. И Машка выбралась из могилы.

И очень скоро пустая могила пригодилась для Сидельца.

Но обратный путь был не лёгок. Машка заблудилась и петляла в лесу. Ритуал давно закончился, а она все никак не могла найти автобусную станцию и улицу генерала Алтаева. Катерина почуяла неладное и пошла посмотреть, где же соседка. Но убийца караулил на лестнице. Захлебываясь кровью, Катерина передала в прошлое послание, которое получила неделей раньше спящая Ольга. Расправа длилась десять минут, не больше, но за эти минуты Машка, никем не встреченная, прошмыгнула на пятый этаж, открыла дверь своей квартиры чудом сохранившимися у нее ключами и юркнула в туалет: там можно было спрятаться и сидеть тихо-тихо, чтобы никто не нашел. Чтобы никто не трогал и не заставлял пить водку.

Потом пришел Генрих Изувер, заперся изнутри и сел в комнате на диван. Он мог сидеть так до бесконечности, уставившись на приклеенную к обоям почетную грамоту "Награждается ученица 5 "В" класса Маша Полушкина за лучшее сочинение по теме "Я люблю свой город"", выжидая, когда всё успокоится, и можно будет уйти из города. Он совершил свою месть, и больше ему нечего тут делать. Ему было наплевать, что где-то бегает Светка Панова, которая может навести на него ментов.

А через два дня Машка вдруг вышла из туалета и вошла в комнату. Она увидела чужого и закричала на него. Может быть, она просто закричала то, что кричала перед самой смертью.

"Изувер", как бы он сам ни был страшен, мгновенно понял, что женщина перед ним — мертвая. К нему обратился труп, восставший из могилы, и это было слишком даже для сына Инги Югер. (Вернее, для нее, для Инги Югер. Это она смотрела на мир его глазами, и это она его руками пытала и казнила своих обидчиков). Броня рассыпалась, маленький ум впустил в себя сразу весь кошмар, не выдержал и лопнул. Тварь в ужасе бросилась прочь, оттолкнув кричащую мертвую женщину и выбив дверь.

"Но ведь теперь для них всё кончилось, верно? — спросила Ольга у незримого собеседника. — Для Маши и для тёти Кати?"

"На этот вопрос ни у кого нет ответа. О том, что будет ПОСЛЕ, никто не знает".

"Ну хорошо, — согласилась Оленик. — Я не умею молиться и не верю в бога, но пусть их души обретут мир и тепло. И пусть они не будут одиноки".

Водитель сбросил скорость, объезжая участок дорожных работ. Люди в рыжих жилетах и кирзовых сапогах грузили в кузов самосвала обломки асфальта. Чуть поодаль была "зебра" пешеходного перехода. Две женщины, постарше и помладше, осторожно вышли на "зебру", озираясь по сторонам, и, поймав изумленный взгляд блондинки в такси, смеясь, замахали ей руками.

Ольга зажмурилась, а когда открыла глаза, женщин на переходе уже не было.

Долг платежом

Долг платежом

Олег Новгородов

1. ДОЛГ ПЛАТЕЖОМ

— 1-

Муниципальный район Опольцево (шоссе Петля) существует на самом деле, а, может быть, нет. На сей счет есть разные мнения. Одни полагают, что эта локация — всего лишь плод авторской фантазии, другие — что подразумевается один из областных городов, адаптированный автором под место действия. Кое-кто даже уверяет, что отыскал Опольцево на гугл-карте, но при повторном обращении элемент карты оказался закрашен сплошным салатовым цветом и снабжен надписью "Изображение недоступно".

Youtube-канал "Наплывжути" провел стрим, в котором излагались топовые опольцевские страшилки и разбирались скриншоты карт. Ведущий канала сообщил также, что лично видел у конечной метро автобус с табличкой "Ш. Петля" и хотел в него сесть, но водитель закрыл двери и рванул в сторону области. В следующий свой визит блогер автобуса не обнаружил, и проведенный среди завсегдатаев автостанции опрос результатов не дал.

Впрочем, сами жители района только похихикали над этой типа мистикой, а один запостил селфи из салона "автобуса-призрака", в котором возвращался из Москвы. Канал "Наплывжути" получил дизлайков примерно столько, сколько на Опольцево проживает пользователей интернета, а ведущему кинули ссылку на паблик "Петелька. мос". Где черным по белому написано, что маршрут переименован в "Проектируемый проезд 1978, 12 километр".

Хотя работа с открытыми источниками явно не была сильным местом создателя канала, он умудрился отыскать главного старожила района Опольцево — бывшего полярного моряка по прозвищу Старпом. Тот давно обитал на даче, но блогер достал его и там, задал вопросы о самых известных опольцевских историях, а затем изложил содержание беседы в кратком ролике. Беседа проходила не в дружеской обстановке: Старпом — прямой и жесткий — отвечал, будто плевался словами, не скрывая своего отвращения. К блогеру или к району Опольцево, а то и к обоим сразу.

"Мясорубщик, люберецкий каннибал? Ну бегал какой-то зверь, добежал до нашего оврага, там его менты и накрыли. Как его звали — Мясорубщик или еще как, знать не знаю. Георгий! — на зов старика вошел с террасы огромный мужик, участковый инспектор в отставке. — Что за Мясорубщик такой, давай вспомни".

Блогеру и так было неуютно, а в присутствии инспектора он окончательно приуныл. Тот занял все свободное место в комнате, и его угрожающее сопение вызывало желание вскочить и бежать без оглядки до самой электрички. После томительной паузы инспектор буркнул: "Без понятия" и удалился обратно на террасу.

"Школьница себе аппендикс вырезала, а потом из могилы по телефону звонила? Аминка, что ли? Аминка Стасевич. Только она ничего себе не вырезала, а проходила с воспалением три дня, потом перитонит — и всё, "мама" сказать не успела. А про телефон ее подружка придумала, потому что наркотой баловалась с восьмого класса".

"Лёва Полторы Обоймы? Был такой товарищ, как же. Все горячие точки прошел, его еще Контуженным звали. "Полторы обоймы" — не потому, что кого-то на гражданке завалил, а с армии прозвище осталось. И не полицейские его убили при захвате, а сам по себе отъехал. От естественных причин".

В завершение ведущий пожаловался, что бывший полярник всю дорогу сверлил его злобным взглядом, словно нерадивого матроса. Поправка: мертвого нерадивого матроса. Который валяется на полубаке, и нужно срочно снести его на ледник, пока разлагаться не начал.

***

Точки зрения относительно истории района — настоящий он или вымышленный — тоже разнообразны. Сходятся на том, что в конце семидесятых здесь располагался режимный объект, предназначенный для новаторских экспериментов в области радиоэлектроники, и не только и не столько ее. В результате грубого вмешательства в протокол реальности возникли явления аномального свойства, и все испытания прекратили одним днем.

Прилегающую территорию застроили пятиэтажками, куда поселили сотрудников полигона. Следующие три десятилетия эти люди не только жили здесь, но и не позволяли опольцевским тайнам просачиваться за пределы установленного периметра. Вот почему здесь не приветствовали новоселов, а случайные квартиросъемщики не выдерживали долго и удирали с позором — хорошо, если здоровыми и не повредившимися в уме.

Но ничто не вечно, и к 2014 году опольцевская гражданская сознательность упала до нуля. Дети детей первопоселенцев учились в московских школах и не горели желанием посвятить жизнь Петле и ее окрестностям. Тогда люди без имен и фамилий, курировавшие район, приняли решение о расселении по реновации. Уезжавшие отсюда уже мало что помнили из старых опольцевских легенд и знали только самую свежую: в овраге, что между пустырем и кварталом Антенное Поле, лежит в хлам раздолбанный "Мерседес-500". Это машина коллектора, явившегося на Петлю вышибать долги и нашедшего здесь свою погибель.

Самого коллектора в кабине нет, его жизненный путь закончился где-то на районе. В багажнике — портфель с огромной суммой денег: в последний рабочий день коллектор собирал дань с самого рассвета. Но желающих наложить руку на портфель не нашлось: слишком уж опасно в овраг лазить. К нему даже близко лучше не подходить. Склоны осыпались, стали совсем отвесными, а дно просело метров на тридцать. Настоящая пропасть. И повсюду старое железо. Напорешься, истечешь кровью, и готов.

Район простоял пустым и необитаемым следующие три года, удаленный мониторинг не отмечал аномальной активности, а к бесхозной территории стали присматриваться алчные застройщики. Оценив риски, кураторы объявили пятиэтажкам амнистию и предложили разъехавшимся вернуться, соблазнив скидками на ЖКХ и низкими ценами в магазинах. В прекрасный майский вечер, ровно в 19–00, во всех окнах одновременно вспыхнул свет, и кто-то врубил на полную "Белые розы", а на другом конце квартала зарядили "Лондон гудбай". Поприветствовав друг друга и отдав дань памяти прошлому, жильцы сочли приличия соблюденными.

Вернулись, разумеется, не все, и многие квартиры отдали совсем посторонним людям. Теперь здесь не обсуждали местные странные новости в прокуренных подъездах или в гаражах — большая часть дискуссий велась в чате жильцов и в паблике. Те, что были тут прежде, не воплотились в обличье своих потомков: на Опольцево завелись инстаграмщики, рэперы, дети с креативными именами — Алина, Дарина, Адельфина и так далее. Иначе говоря, эти люди ничем не отличались от людей в любом другом районе, городе или поселке, кроме, пожалуй, весьма непростого прошлого пятиэтажных кварталов.

Следующая пара лет выдалась ничем не примечательной, и лишь осенью 2019 года местные заговорили о первой в этом сезоне сенсации. Ее героем стал господин Аклевцов, глава Совета гражданской бдительности. Про Аклевцова было известно немногое: он родился и закончил школу на Опольцево, но взрослую жизнь провел в армии и в разъездах по стране. (У него родственница — ясновидящая, слыхали?). После перезаселения он организовал стройагрегатор и обеспечивал работой большинство опольцевских мужиков. Аклевцов замутил роман с приезжей женщиной — высокой и красивой, но не то чокнутой, не то вовсе блаженной. Рискуя жизнью, он спустился в овраг, отыскал среди завалов строительного мусора и металлолома коллекторский "мерин", достал портфель с деньгами и вручил его возлюбленной, а потом сделал ей предложение.

Этому слуху сопутствовал и другой, менее романтичный: примерно в то же время на район без объявления войны подвалили коллеги покойного владельца "мерседеса", однако парни с оружием избили их до полусмерти и заперли в сыром подвале без пищи и питья. Ну или не в подвале, а в старом гаражном кооперативе, которым давно никто не пользовался. И, хотя парни были в балаклавах, вроде бы кто-то узнал в одном из них самого господина Аклевцова, а в другом — его друга господина Махова. Учитывая, что с коллекторами обошлись жестко, словно при военной операции, а оба упомянутых джентльмена служили в разведке мотопехоты, это вполне могли быть они. Хотя о дальнейшей судьбе коллекторов никто не мог сказать ничего определенного, и, возможно, расправу над ними попросту придумали, чтобы скрасить серые опольцевские будни.

____

— 2-

Колян Махов вел телефонные переговоры с человеком, с которым он ненавидел вести телефонные переговоры. Это в целом и не было его обязанностью, но скотина Аклевцов обнаглел и не брал трубку или вообще ее отключал. И хотя формально Аклевцов — Старпом-два, смотрящий за районом, с Коляна решили спросить как с равного, благо он всегда на связи. Через три минуты диалога у Коляна все волосы стояли дыбом — сроду его так не унижали.

— Вы там совсем просрали мозги? — сбавил обороты собеседник, закончив вступительную часть. — В курсе, что у вас под носом делается?

— А чего делается-то? — спросил Колян, хотя уже и так догадывался.

— А то, что на Петле троих угробили, это не у вас под носом?

— Мы-то причем? Мы же не полиция!

— Слышь чего… Давай я тебе популярно. На Опольцево химичили с белым шумом и несерийным оборудованием. Раз как-то ошиблись в расчетах и влупили такую выходную мощность, что по всему Подмосковью связь заглохла, оттуда все и пошло. Не только техника накрылась, в самом мироздании что-то перегорело. Оно травить начало. Непредсказуемо. Сейчас две недели, как травит. Учтите оба, ясно?

— Насколько опасно травит? — вздохнул Колян. — Чего ждать-то?

— А это ты мне потом расскажешь. Зомби, призраки — нет. Это другое. Это пытались воспроизвести лабораторно, но физика весьма затейливая. Логики тоже особо не найдешь. А вот тебя и Аклевцова я найду. И вместо лейтенанта Кузнеца в барак пристрою, аккурат его шконка освободилась. Знаешь, почему освободилась?

— Знаю… — упавшим голосом отозвался Колян. — В больничке загибается. От тубика…

Бывший участковый инспектор района Опольцево ухмыльнулся — с того конца сотовой связи, но словно прямо Коляну в лицо.

— Чалиться Кузнецу оставалось десять лет до копеечки, — продолжал инспектор. — Организация незаконной вооруженной группы, или что ему вменили… Да ничего, скоро отмучается. Уж на что придурок был, так вы, двое, еще и похуже…

— Георгий Иваныч, да что вы из меня душу тянете? — психанул Колян. — Вот возьму и тоже телефон выключу или номер сменю…

— Малый назад, Коля, — осадил его бывший участковый. — Дерзить пацанам своим будешь. Насчет смены номеров — кто-то у вас там этим увлекается. И случайно купил сим-карту, которую лучше было не покупать. А теперь слушай подробности, и другану своему передашь, когда он хер из бабы достанет.

Колян выслушал, попрощался и отодвинул от себя тарелку с котлетами. Он не был впечатлителен и навидался покойников, в том числе на войне. Но котлет ему расхотелось. Правильно он тогда понятым отказался быть, хотя начотделения лично звал.

***

Замерев на пороге и не решаясь войти, Анжела восхищенно прошептала:

— Господи, это же дом! Настоящий ДОМ! Это так прекрасно!

— Да это обычная "двушка", еще и малометражная, — небрежно поправил ее Олег, но, вспомнив, сколько Анжела намаялась по койко-местам и дешевым хостелам, добавил уже мягче: — Теперь это и твой дом тоже. Заходи, знакомься. Анжелка, ну не стой в дверях!

Анжела на цыпочках прошла в прихожую. Не маленькая девочка, а какая бесшумная. Небось, привыкла соседей по утрам не будить. Навстречу Анжеле из кухни появилась кошка. Она положила лапы ей на ногу и затарахтела.

— Это она всех твоих подружек так встречает? — спросила Анжела.

Аклевцов улыбнулся так загадочно, что Мона Лиза в музее куснула от зависти локоть.

— Киса, не пали контору, — сказал он, водворяя кошку на шкаф. — Это Анжела, она не в гости, она насовсем.

— Дом, настоящий дом! Олежек, — вдруг тревожно позвала Анжела. — А ты меня точно замуж возьмешь?

— Да точно, точно! Четвертый раз спрашиваешь! Хватит манипулировать.

— Олежек, а ты мне мультфильмы с интернета скачаешь?…

Олег провел для Анжелы экскурсию, показал ей свободные шкафы и она принялась раскладывать вещи. Тряпки, духи, косметика… Тапочек восемь пар, вот куда ей столько?

Ближе к вечеру явилась на банкет чета Маховых: Колян и Дарья. Олег представил им свою невесту, и Дарья снисходительно протянула: "Ну тако-о-о-е". Колян, который вообще-то был настроен не отмечать помолвку, а разорвать Аклевцова на тысячу мелких Аклевцовых, съежился: сейчас эта баскетболистка как даст Дашке по шее, и будет очень даже права. Но Анжела счастливо улыбнулась, кокетливо заправила за ухо каштановую прядь и ответила: "Так хорошо, что вы пришли!". Из комнаты веяло ароматами вкусной еды, чего раньше в пельменной "У Георгича" не бывало.

Ужин получился великолепным. Анжела еще не освоилась в роли хозяйки, но искренне заботилась, чтобы все были сыты и довольны. Она ловко меняла на столе тарелки и блюда, купалась в лучах внимания и охотно рассказывала о себе. Как она была в школе отличницей, как играла на пианино и пела, как ее все обожали: и учителя, и парни, и подружки. И да — замужем была… один раз… не очень долго. В этом месте Даша Махова бросила на новую знакомую быстрый взгляд с прищуром, и ее глаза загадочно блеснули.

— Глупенькая, но готовит хорошо, — сказала она супругу, когда они возвращались домой поздно вечером. — И попробуй только не согласиться.

— Нуууу… — промычал Колян, раскуривая сигарету. — Ну, согласен, че. Хорошо готовит.

Он целые сутки смотреть не мог на еду после разговора с бывшим участковым, и теперь компенсировал все сгоревшие калории.

— Я не про готовку, а про мозги! Которых нет! Подумаешь, отличниц завезли. И пьет как не в себя, эт плохо. Странно, что такой продуманный Аклевцов связался с этой… хм… с этой Анжелой.

— А почему бы и нет? — рассеянно осведомился Колян. Ему хотелось на боковую, а не разгадывать Дашкины намеки.

— Женский алкоголизм не лечится. И у нее хулиард кредитов. Интересно, Аклевцов про это знает?

— Мне гораздо интереснее, откуда ты про это знаешь, — заметил Колян.

— Почитала смски в ее телефоне, — равнодушно сообщила Даша. — На кухне валялся. Она в переписке со всеми коллекторами и судебными приставами, сколько их есть.

— Ну и что, — отмахнулся Колян. — Олег ведь из оврага клад вытащил. Зря ты за него беспокоишься. Прежде чем он ее к себе в квартиру впустил, он все-все про нее выяснил.

Даша остановилась.

— Минуточку, Николай Вадимыч. То есть, что Аклевцов лазил в овраг за чемоданом с деньгами — это не фейк-ньюс?

— Не-а, — ответил Колян. — Но я тебе этого как бы не говорил.

— Подожди-подожди, — Даша придержала благоверного за рукав. — А что вы коллекторов отметелили — тоже правда? В глаза мне смотри!

— Дарья, да что ты на меня всех собак-то вешаешь? — возмутился Колян. — Понятия не имею, кто их метелил! Я в такие игры уже лет десять не играю.

— Ну конечно, а кто год назад чуть на пятёрку общего не заехал за тяжкие телесные?!

— Дашк, меня толпой в кольцо взяли, мне что надо было — молитву читать? Пошли домой уже, спать пора.

Сделав несколько нарочито медленных шагов, Даша остановилась вновь.

— Очень надеюсь, — произнесла она, — что ты не врешь. Мне меньше всего нужны плохие новости из зала суда.

____

— 3-

Когда Анжела проснулась, Олега дома уже не было. Он не только ушел, сам себе погладив рубашку, но даже оставил на кухне кофе в термосе и чисто намытую пепельницу. Он вообще маниакально чистоплотен. Анжела присела у кухонного стола, включила телевизор без звука и закурила. Господи, неужели Анжелочке достался наконец счастливый билетик?

Невольно ее потянуло на воспоминания. Анжела любила вспоминать, но о хорошем. Ее детство было счастливым. Она любила людей и сама всем нравилась. А вот юность закончилась быстро: Анжела училась на третьем курсе педколледжа, когда родители погибли в автомобильной аварии. Не успела она выплакать все слезы, как ее попросили из отцовской служебной квартиры. Анжела переехала в соседний город, где напополам с подругой Яськой сняла комнату и устроилась сначала в магазин, а потом в швейное ателье. Там-то на нее и положил глаз Илюха Изотов, местный Казанова — хромой и горбатый, но умевший найти подход к любой женщине. Не прошло и недели, как Анжела оказалась у него в гостях. Выпили вина, посмотрели кино, а потом Изотов намекнул, что, а не раскрыть ли тему вечера пошире и поглубже.

Вежливая Анжела дала, но предупредила, что "вот это вот в первый и в последний раз, блин!". "Конечно, Анжелочка, конечно", покивал хитроумный Илюха, выпроваживая ее восвояси. А через месяц он привез ее в ЗАГС.

В фате и в слишком коротком для нее белом платье (выбранном женихом), Анжела ужасно стеснялась, потела, и ей казалось, что все на нее пялятся. На вопрос "Согласны ли вы стать женой?…", она пробормотала: "А че, без вариантов, да?", позволила надеть себе на палец обручальное кольцо и на такси, в объятиях Изотова, уехала навстречу семейной жизни.

Семейная жизнь оказалась совсем не такой, какую Анжела рисовала себе в сладких мечтах. Супруг мало что был блудливым котом (кто бы мог подумать), извращенцем, энергетическим вампиром, так еще и распускал руки по поводу и без. Если Анжела задерживалась на работе, ей доставалось за опоздание. Если она приходила вовремя — за то, что мало работает. Если мужу казалось, что она с кем-то разговаривала на улице, ей опять прилетало. "Да что за фигня?!", удивлялась Анжела, нанося на свежие синяки тональный крем. В ателье, конечно же, спрашивали, что у нее творится дома, и Анжела с улыбкой чеширской кошки объясняла, что ничего такого, просто ударилась об косяк.

Всё закончилось предсказуемо для всех, кроме самой Анжелы. В очередной скандал Изотов так разошелся, что схватил ее за горло, вытащил на балкон и, под песню "Сектора газа", перекинул через ограждение. Квартира находилась на пятом этаже.

Соседи вызвали "скорую", и пострадавшую работницу швейной мастерской доставили в больницу. Дежурный травматолог констатировал ушиб всей Анжелы и добавил, что сотрясения мозга нет. "Да что за фигня?! — возмущалась она, прежде чем погрузиться в медикаментозный сон. — Я что, безмозглая, что ли?!". На следующий день к ней пришел дознаватель, и Анжела, сделав жалобные глаза, сказала, что вешала на балконе белье и оступилась на табуретке. Дознаватель махнул рукой и устранился. Анжелу продержали в больнице две недели, и муженек ни разу не соизволил ее проведать. "Что же я не так делала? — размышляла Анжела. Она не была склонна к размышлениям, но делать в больнице все равно больше нечего, и она размышляла целых пять минут. — Я же не делала ничего плохого. Надо его спросить. Ну потому что так же нельзя, что за фигня?"

Но спросить Изотова ей ни о чем не удалось: вернувшись из больницы, она обнаружила новый замок в двери и пару сумок со своими вещами на лестничной клетке. Наверное, ее ангел-хранитель решил, что такую дуру ничем не проймешь, и принудительно уберег ее от летального исхода. В квартире орал "Сектор", словно его и не выключали. Анжела подобрала свои сумки и поплелась обратно в съемную комнату.

Яська к тому времени сошлась с каким-то военным и переехала жить к нему. Даже поговорить стало не с кем. Впрочем, Яську она никогда больше не видела, а вскоре Анжелу вызвали в суд свидетельницей по делу об убийстве. И она не смогла соврать: да, подруга обожала ходить по краю пропасти, провоцировала мужчин, а пьяная могла и в драку полезть… Анжела на всю жизнь запомнила тяжелый взгляд человека, сидевшего в первом ряду. Лицо его не сохранилось в памяти, только взгляд. Потом ей сказали, что это бывший Яськин муж…

…"Теперь все у меня будет по-другому, — подумала она, составляя план генеральной уборки в своем новом жилище. — Олежек самый лучший. Он меня не обидит. Он меня любит, а я-то его как люблю! Он такой хороший и добрый".

***

— Ну сдохли и сдохли, туда и дорога, — процедил Олег, выслушав Коляна вполуха.

— И всё? — изумился Махов. Ему казалось, что ситуация заслуживает несколько более глубокого анализа. — Может, еще что-нибудь скажешь?

— А что я должен сказать? — осведомился Аклевцов. — Это же коллекторы! Расходный материал. Пушечное мясо. Биологический мусор, отбросы общества, не полноце…

— Мне что, за тобой записывать? — сварливо перебил его Колян. — На меня Савияк так наехал, без смс и регистрации! Ажтрисёт!

Олег оторвался от электронной почты.

— Ладно, — кивнул он. — Давай проговорим все сначала. А то ты ведь не отстанешь.

— Давай. Две недели назад к нам прикатила выездная бригада по взысканиям. Анжелка устроила кипеш, что мол это за ней, и ты нажал тревожную кнопку. Мы приняли этих типов, попортили товарный вид и заперли в гараже. Как раз ночи стали холодные. А сутки спустя всех троих нашли убитыми на пятом километре Петли.

— Они собирались пешком дойти до ближайшего населенного пункта, — скучающе подсказал Аклевцов.

— Да-да, конечно. Или до ближайшего отдела полиции, что, в принципе, одно и то же. Но кончились они не от переохлаждения, побоев или от чего другого. На Петле кто-то изрубил их топором, как дрова. Заметь, я пока даже не спрашиваю, что за лесоруба они повстречали. Меня больше беспокоит другое: а кто их выпустил?

— Ну-у-у… — слегка растерянно промычал Олег. — Ключи только у тебя и у меня…

— Вот именно. К тому же, как ни печально, мы про них вообще забыли. Ты был занят, ухаживая за Анжелкой, а я работал за двоих, и…

— Коля, ты герой, — похвалил Олег. — Что б я без тебя делал, труженик.

Колян злобно выматерился.

— Олег, поехали в гаражи. Надо разобраться, что случилось. Нас с тобой Савияк и Старпом самих измельчат топором за такую лажу. Это для начала. А дальше нас проверят на уплату налогов. Налогов, Олег! Ты мотивирован?

Тщательно состроив страдальческую мину, Аклевцов выдрался из глубокого кресла и натянул куртку.

— Едемте, Холмс, — вздохнул он. — Кэб ждет на улице.

***

Причина, по которой трое узников без спросу покинули темницу, была проста и очевидна. Спиленный болгаркой замок валялся здесь же, возле бокса. Дверь раскрыта нараспашку. На бетонном полу виднелись пятна крови.

— И вот теперь вопрос, — сказал Колян. — Кто это сделал? Кто-то из наших не захотел доводить до уголовки, выждал сутки и порешал проблемку?

Олег зажал зубами фильтр сигареты и обернулся по сторонам.

— Никто из наших не стал бы этого делать, — возразил он. — Из тех, кто был с нами — точно никто. Мог бы Кондрик, но его с нами не было. Это чепушило грешное сам на себя донос накатает, если на красный дорогу перейдет. А больше никто и не знал.

— Да ладно — не знал! Весь район трепется, что какие-то челы в масках ушатали коллекторов. Не на пустом же месте этот трёп! Кто-то видел. Кто-то приперся сюда с инструментом. Кто-то их отпустил.

— Получается, кто-то наш их отпустил, а потом передумал, догнал и устроил стрелецкую казнь. И кто, по-твоему, у нас тут до такой степени маньяк? А, нет. Наш только замок оттяпал, а маньяком был кто-то другой. Прям не спальный район, а рассадник неадекватов.

Колян промолчал.

— Ладно, рассмотрим другой вариант, — предложил Олег, закурив, наконец, изжеванную сигарету. — Эти падлы приехали, естественно, не на такси. На служебной тачке или на каршеринге. Тачку мы не видели. С ними был четвертый, который не светился и тихо сидел за рулем. Когда всё произошло, он так же по-тихому свалил, а после вернулся с болгаркой. Такое возможно?

— Возможно, — подтвердил Колян. — Но. Он, то есть, спилил замок, дал своим корешам вылезти, но почему-то не посадил их в машину и не отвез в город. Предоставил добираться своим ходом. Пошли погреемся, а то холодно. Они тут небось окочурились, в таком состоянии далеко не уйдешь.

Усевшись в авто, они взяли с заднего сидения по банке энергетика.

— Ну мы и лохи, — сказал Колян. — Нахрен забыли про этот гей-клуб. Как можно про такое забыть? Склероз, что ли, с возрастом развивается?

— Не знаю уж, что у тебя там развивается, — хмыкнул Аклевцов. — А я, как из оврага выдрался, сам себя вспомнить не мог. Веришь, нет — стою с этим чемоданом и думаю: кто я, где я?

— Ты гребаный расхититель кладов, — обругал его Колян. — Все Анжелкины долги заплатили, еще и жалуешься. Я вот, например, пахал как савраска! Пока вы с Анжелочкой в постельке кувыркались…

— Николай Вадимыч, я напился волокардина и в постельке не кувыркался, а пытался не лежать на сердце.

— Ох, прости. Стой, — так и не сделав глоток, Махов поставил банку на торпеду. — Чемодан. Этот самый чемодан.

— И что чемодан?

Колян выдержал паузу, чтобы потуже натянуть Аклевцову нервы.

— Того мужика, что приехал сюда с чемоданом вышибать долги, убили очень похожим способом. Меня тогда здесь не было, я с парашютом учился прыгать. А ты еще был здесь. Не расскажешь ли?

____

— 4-

Колян ждал, и надо было что-то ему ответить. Случались у него такие настроения, когда лучше не отказывать. Вот прямо сейчас у него такое настроение, сообразил Олег.

— Помнишь Антонину с племянницей, Нюркой? Из-за них всё началось. Кто-то Нюрку подписал поручителем по микрокредиту. Из соседей кто-то, между прочим. Подрезал паспорт на пару часов. Работала Нюрка в Москве. Однажды после работы ее встретил огромный мужичище, затащил в подворотню и говорит: долг теперь на тебе, собирай бабло, а я скоро отзвонюсь.

Савияк с Карлычем запретили Нюрке из дома выходить, а сами взяли ее телефон. Мне велели потрещать с вышибалой. Я ему сказал: или девчонку в покое оставишь, или сам проживешь не долго. А он мне: адресок подскажи, подъеду, разберемся. Карлыч всех по УКВ оповестил, на случай, если этот хрен с поддержкой приедет. Но он приехал один. Он вообще один работал. Омоновец, черный пояс по каратэ. Два метра в холке, страшный как Фантомас. Так вот, он приехал один. Но, хуже того, он просочился мимо кордона — мы подъездную дорогу перекрыли. А он со стороны поликлиники подъехал, оттуда дворами напрямки срезал.

Олег поболтал банку и допил энергетик.

— Этого вышибалу, Долгопцева, скрутили в Нюркином подъезде идиоты из военного клуба. Воспитанники лейтенанта Кузнеца. Кузнец забил парням мозги полевыми допросами и много чем. Сунули они вышибалу в багажник и отвезли за Петлю, в лес. А на второй машине приехали еще пацаны, с топорами. Долгопцев не верил, что шутки кончились, и сейчас он смерть примет. А потом они стали топоры на бревне пробовать, и…

— Блдь, Олег, — перебил его Махов. — Просто скажи мне, что тебя не было с ними. Очень прошу.

— Конечно, нет, меня и близко там не было! Как по мне, никого нельзя убивать мучительно, даже самых уродов. Но они его разделали заживо. Он до самого конца был в сознании, грозился, что яйца всем поотрывает… А напоследок стрелку всем забил после смерти. Они снимали мясобойню на его же мобильник, чтобы послать в контору, где Долгопцев значился. Участковый их спалил. Вызвал Кузнеца, показал ему кино и говорит: видал, че твои орлы творят?!

Кузнец аж в волосы себе вцепился. Он выяснил, кто зачинщик, кто топором работал, кто снимал, и каждому рыло раскроил до крови. Отвечаю, я его таким злым никогда не видел. Он просто озверел. Лёва Контуженный отобрал у него "Сайгу"… Кузнец велел отвезти его туда, где труп остался. Походил вокруг и сказал: ну нет, ребята, так не пойдет. Я вас такому не учил. Берите изоленту и делайте обратно, как было. Ну они коллектора и собрали, как могли. К этому я тоже не имел отношения, не смотри так на меня!

— Что потом? — сухо спросил Колян.

— Потом его закопали в том же лесу в том же виде. Машину оттолкали в овраг.

Несколько минут Махов переваривал информацию, сопоставляя ее с тем, что было известно только ему.

— Вышибалу Юрием звали?

— Ну да.

— Когда Анжелка сняла здесь жилье, она выкинула старую сим-карту и купила новую. С номером, который раньше был у Долгопцева. И он начал по ней выходить на связь. Анжелка мне говорила, что слышала чужой голос: какой-то Юрий спрашивает, почему его не забирают. Он погиб, пусть его заберут. Тебе сказать побоялась — подумаешь, что совсем с ума сошла.

Олег утомленно откинулся на спинку сидения и сцепил пальцы за головой.

— Боже, Николай, что вы несете. Нет, Анжелка и мне плела что-то в таком роде. Но она три недели не просыхала. Она вообще слегка отмороженная. А насчет коллекторов у нее конкретный идефикс, вот и почудилось…

— А мне рассказывали, что Долгопцев был черным колдуном, — набычился Махов. — Кузнец рассказывал.

— Кузнец? — переспросил Олег. — Когда это ты с ним по душам базарил?

— Передачки ему возил. — Махов скривился. — Старпом меня запряг. Типа, он же наш, опольцевский. Ну Кузнец раз как-то обмолвился… Они воевали в одном подразделении, и Долгопцев его, раненного, бросил под огнем. Сам через боевиков прошел, и ни царапины. Потому что заговоренный.

— Вот так в прямом эфире про колдуна тебе сказал? А ты поверил? Ну Коля же, ааааа!..

— У черных колдунов есть такая мулька, привязать себя к чему-то материальному, чтобы вернуться с того света, если надо будет.

Олег искоса взглянул на Махова.

— Вадимыч, ты, похоже, не кисло в этих делах разбираешься. Что-то на Петле Долгопцеву колдовство не сильно помогло. И к чему, по-твоему, он себя привязал?

— К чемодану, вот к чему! — выпалил Колян.

— К чемодану, к чему ж еще, — согласно кивнул Олег. — Но тогда он должен был придти ко мне домой, а он не пришел. Ваша теория, Холмс, какая-то туфта.

— Слышь, Ватсон, а как получилось, что "мерс" в овраг спихнули вместе с кучей бабла? Вы его совсем не осматривали?

— Коля, вот ты говоришь "вы", а надо говорить "они". Мое дело было десятое, меня ни до чего не допустили. Ну наверное, Старпом и Савияк осмотрели. Но у них же понятия!

— А вот у тех пацанов, которых покромсали на втором километре, понятий по нулям было. Они знали, что коллектор вез с собой несколько килограмм кэша. И приехали именно за этим, а не за Анжелкой. Но они не понимали, с чем связались. Хотя лично я бы задался парой вопросов, если бы услышал, как в линию говорит покойник.

— Николай, ты такой мудрый, — почтительно произнес Олег.

— А ты подонок! — взорвался Колян. — Из-за тебя мне Савияк чуть глаз на жопу не натянул! Че расселся, тапку в пол!

***

Уборка не клеилась от слова "совсем". Прежде Анжела легко адаптировалась в совсем плохих местах, но что-то изменилось в ней за последнее время… Она никак не могла поверить в то, что теперь будет здесь жить. Ей казалось, что новый дом еще выбирает, разрешить ей остаться или выкинуть с балкона. Да нужна ли она здесь? Она ведь неудачница и всем приносит сплошные огорчения… В конце концов Анжела прихватила кофточку и пошла прогуляться. Может быть, по пути она встретит Олега, они возьмут в магазине винчика и тихо посидят вечером вдвоем… Она вздохнула и закрыла дверь квартиры своим ключом.

За полгода, проведенные на Опольцево, Анжела почти не гуляла — только когда Олег приглашал ее подышать воздухом. И то они большую часть времени проводили в кафе "Снежок" в квартале за оврагом. А так — на работу, домой, на работу. И сейчас она поняла, в чем тут главная прелесть: внутри шоссе Петля не было ни одного банка. Совсем. Ни одного. Это очень хорошо, потому что при виде вывески "Сбера" или "Почта-банка" она цепенела и начинала икать от страха.

В "Почта-банке" она взяла самый первый кредит. Хозяйка швейного ателье продавала свой бизнес, и подружки уболтали Анжелу его купить. "У тебя получится гораздо лучше!", убеждали они ее, и она согласилась. Пошла в банк и оформила кредитный договор. Она внесла аренду за три месяца и выдала девчонкам зарплату, когда бывший супруг позвонил ей и попросил денег взаймы. Анжела взяла еще кредит, а почему бы и не взять. Ей было жалко Илюху. Сам себя загнал и мучается. Потом он снова ей позвонил и сказал, что нужно срочно поговорить. Но на свидание не пришел. В тот вечер он слетел с катушек и зарезал свою сожительницу. Вызванная соседями милиция нашла Изотова с бутылкой водки, подпевающим "Сектору газа" над трупом девушки.

…С бизнесом у Анжелы получилось не лучше, а хуже. Она умела хорошо шить и делать дизайн, но планирование, бухгалтерия и управление персоналом ей не давались. Работницы ателье бухали целыми неделями, надзорные службы выписывали штраф за штрафом, и Анжела беспечно брала кредиты в надежде, что еще чуть-чуть, и всё наладится. Она работала за всех и пропустила момент, когда сумма долга достигла стоимости квартиры на Арбате…

Вспомнив, какой ужас она испытала, увидев цифры в исполнительном листе, как завопила на приставов, она споткнулась на ровном месте. Гравийная дорога, известная под названием "индейская тропа" заканчивалась слева от магазина "Сельпо" и напротив остановки автобуса. Тот как раз отъезжал, оставив у павильона пассажиров.

Анжела вздрогнула. Тихо и незаметно от павильона к ней приблизилась незнакомая женщина. Маленькая, изящная, с тонкими чертами лица и загадочной улыбкой.

— А? — переспросила Анжела.

— Вы местная? — повторила вопрос женщина.

— Ну да, — ответила Анжела. — То есть, нет. То есть, да. Ну, я здесь живу. Вообще-то я замужем! Ну то есть не совсем еще замужем, но буду. То есть, наверное…

— Прикольно, — произнесла женщина, когда у Анжелы закончились "да, нет и наверное". — Вы не знаете, местная вы или нет, живете здесь или нет, замужем или нет. А что вы знаете?

— Меня Анжела зовут, — сообщила Анжела. — Уж это я точно знаю.

— И кто же, позвольте спросить, ваш избранник? Почему спрашиваю, возможно, мы с ним знакомы.

— Олег Аклевцов, — Анжела громко сглотнула. Ее напрягал этот соцопрос. — Он… он здесь живет, поэтому я тоже живу здесь.

— Надо же. А я — его родная тетя. Не знала, что Олежек жениться собрался. Вообще-то, я ему сама невесту присмотрела… — у Анжелы застыл и заледенел живот, — …хотя, вы тоже подойдете.

Живот потеплел.

— Я вспомнила, — сказала Анжела. — Олег говорил мне про вас. Он показывал вашу фотографию. Вы — ясновидящая тетя Катя. А вы правда ясновидящая?

— Правда. Вещая тетя Катерина, — женщина рассмеялась. — Не знала, что у Олега есть моя фотка.

— В вацапе, — смущенно пояснила Анжела. — А… а что вы умеете?

Женщина перестала смеяться.

— Я много чего умею, девочка. Такого, о чем тебе лучше не знать. — Это прозвучало как-то очень уж сурово. — Пойдем, я провожу тебя до дома.

— А разве вы к нам не зайдете? — удивилась Анжела. — Я бы вас чайком угостила, посидим, поболтаем…

— Некогда, Анжелочка, — отказалась тетя Катерина. — Я тут проездом. Времени мало.

Анжела, хотя и находилась еще под влиянием своего живота, который то застынет, то отпустит, все же удивилась: а куда, собственно, можно проезжать через Опольцево? Еще и в почти домашней одежде? Даже без сумочки. Уж сумочка должна быть.

***

Мужчина, стоявший поодаль в тени деревьев, мерно пинал носком ботинка желтую листву, наблюдая за беседующей парой. Разные такие, обхохочешься. Тетка мелкая, но видно, что боевая, а Саенкова долговязая, смотрит из-под челки сверху вниз стремно, того и гляди удерет. Вот бы послушать, чего ей эта баба втирает.

Да какого черта они там застряли?

Он прислонился к дереву, борясь с бешеным желанием пойти и проломить головы обеим. И убраться из этого района подальше. Что за чертовщина случилась с парнями той ночью?

Звонить в полицию он не стал. У них в конторе не одобряли палево, начались бы расспросы, и безопасники быстро установили бы, зачем они поехали на шоссе Петля. За сокровищами Долгопцева, конечно же. Таким делам есть название — "крысятничество". За это по голове не гладят и к премии не представляют.

Неладное он почувствовал, когда пилил замок. Кто-то следил за ним, спрятавшись в глубине гаражного комплекса. И следил не просто так. И это не местные бандюганы. Те сразу бы вмешались. Он почувствовал, что лучше не задерживаться, открыл дверь, прошептал "Атас" и с низкого старта ушел в точку. Хромая нога не мешала ему бегать — он еще в школе наловчился. Физические недостатки вообще ему не мешали. Ему мешала жена. Чертова похотливая сука, изменявшая ему со всем встречными. Странно, что она не разбилась в мокрое место, когда он ее сбросил с балкона. Но сегодня ее везению конец.

Если бы не она, не отсидел бы он пять лет в колонии за убийство. Когда очередная порция водки ошпарила мозги, он вместо своей новой подружки увидел Саенкову, и нож словно сам собой прыгнул в руку…

О, ну вроде пошли куда-то. Но, твари, вдвоем пошли. Этого еще не хватало.

Двигаясь за деревьями, он не выпускал женщин из виду.

…Они так и не расстались до самого дома — унылой пятиэтажной хрущобы. Вокруг ни единого человека, идеально, и только мелкая тетка всё ему испортила. Когда Саенкова нырнула в подъезд, он понял: не успеет. Две минуты, и она запрется в квартире. А даже если он ее прихватит на пороге, это уже не то, что надо. В чужой квартире наследишь так, что найдут завтра к вечеру. Ладно, значит тетку в расход первую. Ох, и не хочется здесь задерживаться, ну ничего. Нет такого слова "не хочу", есть слово "надо".

Женщина у подъезда вдруг оглянулась и пристально посмотрела на него, словно сказав одним взглядом: "Ну давай, иди за мной. Просто иди за мной".

Окей, тетка, как скажешь. Могу и за тобой сходить. А потом еще разок сюда заверну. Насколько он разобрался в распорядке дня этой ячейки общества, муженек целыми днями торчал в своем недоофисе на другом конце квартала, где продуктовый. Саенкова наверняка попозже выберется за пивом или за красненьким, любит она это дело. Ну а он уже тут к услугам. Хорошо что засек ее, когда в первый раз сюда приехали. Довольная такая, идет в наушниках, улыбается. А как бригаду увидела, чуть в обморок не грохнулась.

…В подъезде Анжела прижалась к стене и стала икать. Отчего-то ей было очень-очень страшно, хотя вещая Катерина была совсем не страшной и даже сказала, что из нее получится отличная жена. Что-то опасное, изощренное бродит рядом. И нет сил подняться на третий этаж и спрятаться в квартире.

***

Почти полтора часа двое накручивали километраж по кварталу. Они шли не вместе, но мужчина неотступно преследовал женщину. Изотов заключил, что она здешняя: ее не замечали, как не замечают примелькавшиеся лица. И одета, будто на пять минут в ларек выскочила. Зато все таращились на него. Постепенно энтузиазм Изотова убывал, а увечная короткая нога разболелась. На ходу Илюха изловчился проглотить капсулу нурофена, сжал зубы и заставил себя прибавить шагу, чтобы не отставать.

Вскоре он заподозрил, что тетка догадывается о его намерениях. Не догадывается даже, а наверняка знает. И затеяла какую-то обратку. Несколько раз она, остановившись, оборачивалась и смотрела ему прямо в глаза. Внезапно стало темнеть; Изотов сверился с часами — рановато, половина пятого всего. Помотал головой: тетка куда-то исчезла. Вот те нате. Фокусница. Куда она шмыгнула-то?

Да ясно, куда. В заросли. В сад. Здесь же всюду джунгли. Там лазейка, тропинка или что-то еще. Ну ничего, от него не скроется.

Илюха вытащил из кармана перчатку со свинцовыми накладками и натянул на руку. Сделал шаг в направлении зарослей и остановился. Теперь он понял, в чем была суть этого хождения: короткая правая нога не выдержала нагрузок и подвернулась. И еще он понял: тетка затащила его в какой-то полностью безлюдный закуток. Где ей никто не поможет (или е м у никто не поможет?!) Илюха выругался вслух, и тут из зарослей появилась громоздкая фигура.

Попятившись, Изотов рассматривал пришельца — это был огромный мужик, настоящий гигант, с широченными плечами. Но его манера двигаться настораживала: он словно старался не развалиться на ходу.

Как средневековая кукла с пружиной внутри. Мозгов у куклы нет, и мастер плохо подогнал детали, не закрепил шарниры и не доварил швы. Тяжкой поступью, гремя железом, кукла идет куда-то, слепая и бездушная. Но мощи в ней достаточно, и, может статься, она разыскивает своего создателя, чтобы заставить его доделать работу, как положено.

Не швы и шарниры, а синяя изолента!!! разглядел Илюха. Он же весь на изоленте!

И кое-что уже отвалилось!…

Илюха Изотов хотел бежать, но бежать, естественно, не мог. Поэтому просто повернулся к кошмару спиной и заковылял прочь. Затем ему показалось, что внутри головы лопнул туго накаченный футбольный мяч, но это в череп вонзилось лезвие топора.

____

— 5-

Когда Олег поздним вечером вернулся домой, Анжела спала, окутанная облачком алкогольных паров. На кухонном столе осталась споловиненная бутылка красного. Судя по всему, Анжела опять выдумала себе какую-то драму и запила ее парой бокалов. Хотя, не парой — еще пустая бутылка под мойкой. Итого полторашку приговорила. Что у нее за новый стресс?

Ну да ладно. Олег отложил интервью до утра, уселся на кухне и стал систематизировать вводные. Уж Колян-то позаботился о том, чтобы их у него было вволю.

За минувшую неделю на районе состоялось несколько травмирующих встреч. Насколько он мог судить, пока это не третий параграф особой муниципальной инструкции. Каждую встречу, взятую в отдельности, можно отнести на счет разыгравшегося воображения, или (как в случае с Ерохиной, школьной историчкой) употреблением психотропных веществ. И это, с известными допущениями, укладывалось в рамки здравого смысла. Но какого черта у потерпевших глюки на одну и ту же тему?

Допустим, речь идет о пранкере или косплеере. Хотя, нет, не идет. Олег достал схему района, на которой они с Маховым проставили галочки. Простейшее сопоставление указывало, что "пранкер" не играет на публику и не афиширует себя. Для перемещений он избирал время после наступления темноты и двигался задворками, под прикрытием палисадников и зарослей бирючины. Цель перфоманса не очевидна, но ее не может не быть совсем.

Шизофреник с идеей фикс? Имитирующий некие события, наблюдавший за ними в прошлом или даже принимавший в них непосредственное участие. Но кто? Никого из "курсантов" военного клуба на районе не осталось, они или в ЧВК, или за колючей проволокой вместе с лейтенантом Кузнецом. Окей, а кто еще наблюдал или участвовал? Кто знал о дикой смертной казни в лесу у второго километра?

Только сам казненный, вот кто.

Коллектор Юрий Долгопцев, зарытый в глинозем вместе с топорами и с мобильником, с которого не удосужились удалить жуткое видео. А еще (хотя это и не точно) позже у него пропала голова, и куда делась — неизвестно. Преодолев внезапный озноб, Олег спросил себя, надо ли считать коллектора похороненным в лесу, или там, где его голова?

Почему соседям стал мерещиться таящийся за всеми углами мужик без башки? Сговорились, чтобы освежить району репутацию "страны чудес"? Ну пусть. Но это абсолютно разные люди. Ерохина — училка из школы, Светка — полицейский кинолог, Герман — менеджер проектов… Они в жизни ни о чем не договорятся. А в лесополосе (примерно в т о м с а м о м месте) нашли неровно раскопанную яму, похожую на могилу, обитатель которой отправился по делам, но скоро вернется. Вот дьявольщина, боже храни королеву.

Накануне, пока Колян выносил ему мозги сначала в гаражах, а затем в офисе, местные жители отфоткали и прислали на вацап чей-то автомобиль, брошенный за остановкой. Убогое кредитное ведро мешало одновременно и проходу, и проезду, и граждане сочли своим долгом зафиксировать данный возмутительный факт. Вызвали полицию, сержант Прохоров вскрыл замки и не нашел ничего особенного. Кроме пары бейсбольных бит в багажнике. Ну мало ли кто с собой возит бейсбольные биты.

Остаток ночи Олег пил чай, чтобы не отрубиться. Темнота отходила, но она не забрала с собой невнятный страх. И дневной свет настойчиво требовал отыскать твердую почву реальности под ногами. Той реальности, в которой по ночам бродят гопники, алкаши и наркоманы. И отыскать эту почву надо срочно, потому что потом опять стемнеет…

***

Наутро Анжела была, естественно, никакая. Она не выспалась, зевала каждую секунду и еле ворочала языком, а перегар был такой, что даже Олега замутило. Давно усвоив, что воспитывать похмельную бабу тупо и бесполезно, он просто спросил, что случилось. Анжела взбила челку, намочив ее водой из-под крана, и Олег сунул ей в рот две пластинки "дирола".

— Не знаю, — выговорила она между зевками. — По-моему, я видела вчера бывшего мужа. Здесь, возле "Сельпо". Олег, клянусь, я не созванивалась с ним, я его сюда не приглашала, я…

— И, скорее всего, это был не твой муж, а просто похожий чувак, — равнодушно сказал Олег. — Дорогая, без обид, я знаю о тебе больше, чем ты сама о себе знаешь. Ты с бывшим не в контакте. Он сидит или недавно откинулся. Увижу его поблизости от тебя — крупно пожалеет. Я, конечно, джентльмен, но моя жена — это только моя жена, а не чья-то еще.

Анжела зевнула четыре раза подряд.

— Ага, — согласно кивнула она. — Олежек, а я еще вчера встретила твою тетю. Тетю Катю, которая вещая Катерина. — Олег уставился на Анжелу, словно впервые ее увидел, а та сплюнула "дирол" в ладонь и продолжала: — Она даже не зашла к нам в гости! Олег, а ты точно меня не стесняешься? Почему ты меня со своими родственниками не знакомишь?

— Анжел, ну не начинай. То с твоего телефона какой-то мужик разговаривает, то мужа бывшего видишь, то я тебя стесняюсь…

— Почему? — закапризничала Анжела. — Потому что я вот такая какая-то, не как твоя прекрасная родня? Ну скажи честно! — Она всхлипнула и размазала по лицу остатки туши.

— Анжелика, иди проспись, — не выдержал Олег. — Потом поговорим. Вот сдам тебя наркологу…

Анжела ткнулась носом ему в плечо, икнула, пробормотала: "Ну прости, роднулечка" и, пошатываясь, ушла в комнату. Завернулась с головой в одеяло и тут же заснула.

Слушая, как она жалобно стонет во сне, Аклевцов раскаялся, что ляпнул сгоряча про нарколога. Наверное, опять ей судебный пристав снится. Анжелка на него голос повысила, он взял и вытащил свой табельный. А она такая пошла прямо на пистолет, с ирисками в пригоршне: типа, не убивайте, вот вам конфеток. Как эта дура вообще дожила до сорока лет? После того случая у Анжелы выкидыш был, родить теперь не сможет. И выпивать с тех пор начала.

А вот что она точно выдумала, так это встречу с тетей. Встретиться они никак не могли. С бывшим мужем — теоретически вероятно, но не с Катериной. Олег загрузил сайт одноклассников и выбрал страницу Катерины Аклевцовой. Кто-то из тетиных друзей знал логин-пароль и установил статус: "Милая тётя Катя! Помним, любим. Пусть сделавший это не знает покоя ни на том, ни на этом свете. Присматривай за нами". Год назад вещую тетю Катю убил какой-то психопат, которого то ли нашли, то ли не нашли. И Олег не говорил об этом Анжеле.

Исходя из опыта, Анжелка поспит и всё забудет. Может, оно и к лучшему.

Вдруг Олега посетила новая мысль — словно в лицо плеснули холодной водой. А ведь он до первых петухов на серьезных щах прикидывал, что делать с блуждающим по Опольцево мертвяком! И ни единого раза не сказал себе "если бы это могло быть правдой". Так почему Катерина не могла заглянуть на часок-другой, чтобы проверить, как дела у племянника? Присмотреть и за ним тоже.

И не она ли надоумила его (в ту ночь, когда он едва не переломал себе все кости, спускаясь в овраг, а потом карабкаясь обратно из оврага) тут же переложить пачки купюр из коричневого кожаного портфеля в свою спортивную сумку, а портфель выбросить в гаражах, неподалеку от кутузки с коллекторами?

Когда они вылезли на волю, пытаясь разогнать кровь в окоченевших конечностях, законный хозяин чемодана неведомым образом уже знал, что чемодан пуст. Приведенный в ярость, он рванулся вон из своей могилы, прихватив топор, и отправился искать виновных. А они как раз дотащились до второго километра шоссе. Ничего себе тётенька намутила кровавую баню!

И еще этот Изотов, Анжелкин бывший. Он что, действительно приперся на район? Что ему здесь понадобилось? И почему его по сию пору не видно, не слышно? "Ноги бы ему вырвать", злобно подумал Олег.

Он сделал несколько дыхательным упражнений, чтобы очистить голову от мыслей, переоделся и прилег рядом с Анжелой. Тут же он провалился в сон и опять не услышал телефонный звонок.

Начальник ОВД "Антенное Поле" майор Терехов имел не официальное, но четкое указание информировать о событиях такого рода Аклевцова. Но в прошлый раз он дозвонился только до Махова, и в этот раз тоже. Ну лучше уж известить Коляна, чем не известить никого.

***

— Ну что могу сказать, все плачевно, — объявил Старпом. — Трое двухсотых, потом еще один. Урожайный год выдался.

— Там первые — приезжие из солнечных стран, без регистрации, — участковый в отставке, по фамилии Савияк, загнул большой палец. — Искать их некому и незачем, — он загнул указательный и средний. — Четвертый, вчерашний — бывший зэк, пробовал себя в коллекторском бизнесе. — Посидел с оттопыренным мизинцем и добавил: — Тоже никому не нужен.

Он разжал пальцы, взял стакан водки, и Старпом взял свой. Над скатертью застыли на миг, словно готовясь упасть в прибрежные воды, два якоря, наколотые черными чернилами. Глухо брякнуло граненое стекло. Старпом закусил соленым огурцом, поднялся с места и подкинул в печку пару поленьев.

— Аклевцов, надо же, добытчик хренов. И тревогу не по делу объявил, достаточно было тем вышибалам колеса проткнуть, до них сразу бы дошло. Махновщина! Что за поколение выросло!

— Всем все пофиг, — поддакнул Савияк.

— Знаешь, мне тогда тоже пофиг, — вспылил старый моряк. — У меня вот уже где все это, — он чиркнул себя по горлу ребром ладони. — И "явления" эти дурацкие, и особая муниципальная инструкция.

— Ну, явление-то как бы прекратилось, — напомнил бывший участковый. — Разве не так?

Старпом метнул в него колкий взгляд.

— Это Аклевцову так хочется думать. А могила-то на втором километре открытая. Аклевцов с Маховым нарочно тупят, чтобы позлить меня. Куда уж им сообразить-то! Ты соображаешь. Скажи.

Несколько минут Савияк молчал, слушая, как потрескивают в печке дрова. Старпом не торопил его. Савияк достал из нагрудного кармана флакон сальбутамола, брызнул себе в горло.

— Я думаю, — начал он, — что лейтенант Кузнец не просто так своих курсантов чуть не поубивал, когда они из коллектора суповый набор сделали. У него тогда башню начисто снесло. Он был в бешенстве. Помнишь? У него пена на губах выступила. Мы вовремя сдали его ментам. Он стал совсем никудышный.

— Да? — вскинулся Старпом. — Давай дальше.

— Думаю, — продолжал бывший участковый, — он сам хотел расправиться с Долгопцевым. Они вместе были на огневом рубеже, и Кузнец с дырками в шкуре отстреливался, а этот дал ходу. Кузнец не мог найти Долгопцева, знал только, где он работает. Это Кузнец сосватал Нюрке левый кредит. Он ждал Долгопцева. Думаю, он сошел с ума, когда пацаны его опередили. Они убили Долгопцева неправильно, понял? Черных колдунов или шаманов надо убивать как-то специально. А Долгопцев был сильным шаманом. Ночью Кузнец поехал ко второму километру, раскопал могилу и забрал голову. Что с ней сделал — не знаю и знать не хочу. Но это не сработало, раз Долгопцев опять там.

— Верно, — подтвердил Старпом. — Долгопцев состоял… состоял в братстве. В том самом, откуда Мясорубщик. Он из тех, которые живут после жизни. Но это дерьмовая жизнь. И сейчас он хочет, чтобы его нашли. Но его не найдут. Наливай.

____

***

Вечером к району вплотную подступили тучи и пошел снег. Снег ложился на крыши, застелил холодным покрывалом улицы, дворы и тропинки, верхушки леса. Присыпал он и следы в лесу. Следы огромных мужских ботинок с квадратными носами, полезными в драке.

Тот, кто носил эти ботинки, дважды обошел пустую могилу, а потом направился к предлеску, туда, где примыкала к шоссе Петля дорога в квартал.

Лес видит многое. Он видит и такое, что запретно для взглядов людей. Но он всегда молчит об увиденном. И правильно, что запретно. И хорошо, что молчит.

________________

2. В САДУ ПОД КРИКИ ВЕТРА

— 0-

Ключи повернулись: нижний замок, верхний замок. С негромким стуком уперлась в фиксатор щеколда. Дверь медленно распахнулась.

На лестничную площадку легла тень.

Силуэт, который ее отбросил, застыл в арке дверного проема. На потолке холла замигала лампа, словно отсчитывая секунды. Затем силуэт двинулся вперед и обрел трехмерность. Переступил через порог. Заскрипела твердая глянцевая кожа ботинок. Шаги были короткими и уверенными. Путь предстоял недолгий. Его никто не остановит. Ни человек, ни высшие силы, ни Запретительный Знак.

Угрожающе блеснуло лезвие ножа. Дорогой охотничий нож, сделанный на заказ частным мастером. Нож этот не раз впивался в живую плоть, и плоть истошно кричала, и охотник вторил ей воплем безумной радости, и землю обжигала горячая кровь.

Крутнувшись между пальцами, нож уставился острием вверх. Тот, кто держал его, ни от кого не таился, но, казалось, что затаилось все вокруг. Лишь тяжелый гнилой запах из мусоропровода не мог себя спрятать.

Охотник отлично знал, как надо быстро отскакивать в сторону, чтобы самому не запачкаться кровью.

Это происходило в одном из обычных московских домов, в наши дни, перед обычным московским рассветом. Это происходило недавно, и, возможно, совсем недалеко от вас. Может быть, вы живете на соседней улице или даже в соседнем доме. Это происходило в действительности или стало плодом чьего-то воображения.

Берегите себя и всегда запирайтесь на ночь.

____

— 1-

Прослушав около тридцати раз сообщение "Аппарат абонента выключен", Даша сдалась и позвонила мужу.

— Маркиза далеко там? — спросила она.

— Джинсы меряет, — ответил Колян.

— А что у нее с телефоном-то?!

— Сдох, наверное. Он же у нее рэндомно сдыхает.

Дарья убрала трубку подальше и от души высказала всё, что думала об Анжелкином телефоне.

— Короче, — вернулась она к разговору. — Передай ей, чтобы зашла в аптеку и прокладок мне взяла.

— Будет исполнено.

— Да не забудь только! А то сам мне будешь прокладки делать, из тех масок, которых ты целую коробку притащил!

— Сказал же — передам! — Колян вздрогнул. — Сейчас купит себе штаны, и сразу передам.

— А вы назад скоро?

— Ну в гастроном забежим за лимонадом и поедем.

— Целую-обнимаю, жду прокладки, как соловей лета!

Колян раздраженно сунул в карман телефон. Черт, ну сколько можно штаны-то мерить?!

***

Час спустя Анжела в новых капри уже сама маялась подле входа в супермаркет, дожидаясь мужчин. Мстительный Колян устроил Олегу шоппинг, протащил его через все отделы, перемерил все пиджаки и перепробовал все одеколоны. Заскучавшая Анжела убрела во дворы, чтобы в тиши и спокойствии, подальше от толпы, выкурить сигаретку и залипнуть в смартфоне. У магазина не расслабишься: еще менты приколупаются. Не успела она подумать слово "менты", как во двор въехали сразу три полицейские машины. Вот жопа! Высокая женщина с начесанной по дискотечной моде челкой, в розовой футболке с надписью "I love Italia", конечно же, привлечет внимание служителей закона.

К ее удивлению, они проехали мимо без остановки, вместо того чтобы заковать ее в наручники и выписать штраф за курение. Интересно, куда это они так несутся? Не слушая внутренний голос, твердящий, что любопытство губит кошек, Анжела направилась тем же курсом — времени у нее, судя по всему, выше крыши, а в фейсбуке закончились новые картинки. Впереди собралась толпа людей.

Шедшая навстречу Анжеле девушка с рюкзаком на плече сделала довольно-таки повелительный жест, и Анжела послушно остановилась.

— Вам туда ходить не надо, — предупредила ее девушка.

Анжела онемела от удивления и от такой наглости.

— Че за фигня? — спросила она, когда к ней вернулась речь. — В смысле — почему не надо? И почему именно мне?

— Там трупы, — сообщила девушка с полнейшим спокойствием, словно трупы во дворе ее дома были обычным явлением. — Один буйный сотрудников при исполнении завалил. Всюду кровища. А вы впечатлительная.

У Анжелы тут же кольнуло сердце. Она тихо ойкнула, сердце перестало колоть, но заболела спина снизу слева.

— Кстати, алкоголем зря увлекаетесь, — девушка взглянула на Анжелу в упор. Острый, как два ярко-синих скальпеля, взгляд встретил дружелюбный светло-зеленый, искупался в нем и смягчился. — Добьетесь, что почки вас из друзей удалят. И печенка тоже спасибо не скажет.

Анжела, чья юность прошла в провинции, плохо разбиралась в нюансах молодежных течений, иначе распознала бы повзрослевшую неформалку из девяностых. Крашеные черные волосы, футболка с принтом рок-группы, клетчатая рубашка. Лицо девушки выражало смесь отрешенности, презрения и жалости, словно в каждом проходящем мимо она видела будущего пациента реанимации.

— Короче, не шляйтесь тут, — произнесла она. — Убийцу еще искать не начали, если он где-нибудь поблизости, и ему нужен заложник…

Анжела зажмурилась и принялась повторять про себя: "Меня никто не обидит, меня никто не обидит, меня никто не…"

— Запишите мой телефон, — перебила ее мысли неформалка. — Надумаете обследоваться — я организую. Не дорого. Кстати, меня Агнешка зовут, но я не прекрасная полячка. Это ник-нейм. Можно просто Аня. Анна Цуканова, старшая медицинская сестра. — Она продиктовала Анжеле номер. — Теперь мне наберите, чтобы я ваш записала. Как зовут? Анжела? Гыы, прикольно. — И добавила: — Вам — туда, — и указала направление в сторону торгового центра.

— Точно, прокладки же надо Дашке купить, — спохватилась Анжела и потрусила в объятия цивилизации. Она всегда легко знакомилась с людьми, но чтобы ей вот так вот сходу предложили у врача провериться — это уж слишком. Дрожащими руками она вновь вытащила из сумки телефон и позвонила мужу.

— Олежек, ну вы там скоро?!

— Да ща-а-а-а-с, — с ленцой отозвался Олег. — Вот Николай Вадимович скупит весь магазин, и сразу…

— Олег, тут убили полицейских! — всхлипнула Анжела. — Тут где-то убийца! А до меня докопалась какая-то местная!

— Колян, завязывай пробники таскать, — попросил Олег приятеля. — У меня там жену сейчас украдут.

***

Вечером того же дня Колян Махов в офисе распечатал кипу проектной документации из файла "Кострома" и понес ее Олегу Аклевцову.

На улице задувал ветер, с каждым разом все сильнее и сильнее. Но это были пробные выпады, шторм зарождался к западу от шоссе Петля и пока не пересек "границу боя" — серую линию магистрали. Над районом шествовали массивные темно-фиолетовые тучи, какие-то незнакомые, похожие на туго набитые пластиковые мешки. По тропинке навстречу Коляну вышагивала угловатой походкой Светка Полякевич с полицейской собакой на поводке. Колян внутренне поежился. В армии его обучали работать против собак, но, когда эта угольно-черная махина прет на тебя, а командует ею неадекватная баба, чувствуешь себя каким угодно, только не обученным.

— Привет, Света, — кивнул Махов, когда они поравнялись. При этом он сошел с тропинки в траву — мало ли что.

Полякевич дернула поводок.

— Найда, рядом! — крикнула она.

У Светки было острое резкое лицо, как у всех Полякевичей. Впрочем, на Опольцево она осталась последней из рода. Ее брат Женька двадцать лет назад разбился на мопеде, отец заработал цирроз, ежедневно поминая сына, а мать вышла замуж за бизнесмена из Черногории, куда и уехала, оставив дочери квартиру. После гибели Женьки ходили слухи, что он будто бы продолжает гонять по Петле на той же самой "Яве" и в том же отцовском мотоциклетном шлеме, но в шлеме ничего нету — голову Женьке оторвало при столкновении с отбойником. Голову не то забыли в морге, не то вовсе ее туда не привозили. Колян с Олегом в те времена вкалывали вахтовым методом, и услышали эту историйку от старейшины района, Карлыча, который сказал еще: "Он не понимает, что мертвый. И пытается жить, как будто ничего не случилось".

Светка тяжело перенесла смерть брата. Она стала совсем другой, слишком д р у г о й, из обычной школьницы-хулиганки превратилась в озлобленную мизантропку, ненавидящую и винящую в семейной трагедии всех вокруг. И Женькиных приятелей, и отца, и мать, и учителей. И всякий раз, когда она слышала об очередном "появлении" брата на районе, она принималась хохотать, как сумасшедшая. Ее даже собирались отправить на принудительное лечение, но Светка занималась в спортшколе, брала призы на соревнованиях по гимнастике, и ей позволили закончить восемь классов.

Теперь Светка служила в полиции кинологом. Она была все такой же грубой и злой, даже еще хуже. У нее имелись серьезные взыскания, но она считалась квалифицированным и опытным сотрудником, и ее до сих пор не уволили, несмотря на прецеденты. Дважды Полякевич спускала собаку на людей. Именно об этом вспомнил Колян и отшагнул в траву от греха подальше.

— Чего без маски шляешься? — рявкнула на него Светка, всем телом подаваясь вперед. Найда уставилась на Махова немигающим взглядом. — Про карантин не слышал?

— Хератин, — буркнул Колян и, стараясь сохранять брутальность, двинулся дальше.

— Говно! — обругала его в спину Полякевич.

"Сука", мысленно огрызнулся Колян.

Когда он набрался храбрости обернуться через плечо, болотного цвета плащ-куртка и треники с лампасами маячили достаточно далеко, чтобы у Коляна отлегло от сердца.

***

Олег и Анжела были женаты полгода; в их доме царила атмосфера мира и взаимности. Анжела уже успокоилась после нервной поездки в Москву за джинсами и готовила вкусный ужин.

— Коль, будешь чай или кофе? — спросила Анжела.

— Да, — ответил Колян. — Кофе, плиз. Полчашечки растворимого. Меня мои ждут.

— Кстати, о твоих, — сказал Олег. — Мы тут посовещались и решили, что надо устроить шашлык-башлык. Все-таки май на дворе. Как насчет завтра?

— Ну да, шашлык, — проворчал Колян. Анжела поставила перед ним чашку с кофе, и он задумчиво помешал ложечкой сахар. — На меня как раз Полякевич наехала, что я, мол, без маски, а у нее, мол, карантин.

— Она мне не нравится, — сказала Анжела, открывая окно и закуривая сигарету. — По-моему, она наркоманка или просто психопатка.

Анжела дружила со всеми, кроме Светки Полякевич.

— Мы забуримся в лес, — сказал Олег. — Хрен она нас найдет.

— Олег, она тоже местная, — напомнил Колян. — И все укромные места еще в детстве облазила, с братцем и его пацанами. Видос отснимет и зашлет в потребнадзор, а нам проблемы ни в одну щель не нужны, — он указал взглядом на пачку принесенных распечаток.

Олег тоже закурил.

— Раньше она так не борзела, — произнес он, словно делая себе заметку на память. — Это в последнее время от рук отбилась. Я с ней поговорю.

— Толку с ней говорить-то? — Колян подул в чашку, сделал глоток. — Она только себя и свою собаку слышит. Ну и командира отделения, но это не наверняка.

— Нет уж, в рот ей ноги, — ответил Олег. — Начнет возникать, я прямо на командира и выйду. И тогда плакала ее выслуга и пенсия в 45. Короче, Николай Вадимыч. Завтра с утра я за продуктами, ты маринуешь, а Дарья с Анжелой делают салаты. Полякевич на дежурстве будет, наше ОВД в Москву на усиление гоняют. Здорово я придумал?

За окном зашумели деревья, потревоженные новым порывом ветра. Тюлевые занавески затрепыхались.

— Обговорю со своими, — пообещал Махов. — Спасибо за кофе. Пойду, ураган начинается. Анжел, дай мне эти чертовы прокладки, а то Дарья меня заживо слопает, если без них приду. Только в пакетик положи, в непрозрачный.

____

Но шашлыков не получилось. Утром, когда Олег собирался сесть в машину, чтобы ехать в Москву (в "Сельпо" на шоссе Петля подходящего мяса не купить — одни полуфабрикаты), дворник нашел в саду между нечетными домами и пустырем труп капитана полиции Светланы Полякевич. Мертвая овчарка лежала рядом. Самой Полякевич трижды взрезали живот. Когда прибывшие патрули приподняли тело, прозвучал не то возглас, не то всхлип: чеооооо? — это внутренности выскользнули из брюшной полости и улеглись на землю, раскисшую от крови и дождя.

____

— 2-

До двух часов дня полицейские проводили розыскные мероприятия, но взять убийцу по горячим следам не сложилось. Впрочем, следов не обнаружили, ни горячих, ни холодных. Место преступления было завалено поломанными ветками — стихия позаботилась об уликах, ясно дав понять, что она не на стороне правоохранителей. Не нашли даже плащ-куртку, в которой Светка выгуливала собаку. Эксперты констатировали, что капитан Полякевич не ожидала нападения и в последние секунды жизни чувствовала себя в безопасности, полагаясь на собаку и на собственные навыки. Она получила три раны (слева направо, справа налево и вновь слева направо), и умерла, лежа лицом вниз. Убийца действовал ножом и, очевидно, владел им профессионально. Собаке он перерезал горло.

Полиция прошерстила квартал, в особенности дотошно опрашивая жильцов, чьи окна и балконы выходили на сад. Но никто ничего не видел и не слышал, либо не пожелал говорить об этом. Народ на шоссе Петля в целом не отличается лояльностью, но начальник ОВД "Антенное поле" заручился поддержкой Совета гражданской бдительности, и Олег Аклевцов — председатель такового — в чате квартала попросил соседей максимально сотрудничать.

Предпоследним Светлану Полякевич видел господин Махов; последними, по всей вероятности, были ее сослуживцы, объезжавшие квартал. Когда полицейская машина проезжала мимо 15-го дома, Полякевич с собакой заворачивала за угол. Она помахала коллегам рукой и удалилась в сад. На этом свидетели заканчивались. Сад, где на деревьях растут чахлые яблоки, занимает площадь почти два квадратных километра, и разросся настолько буйно, что даже с пятого этажа фиг чего рассмотришь. Так что финальная сцена жизни Светланы Полякевич развернулась под покровом тени и низко нависающих веток, и ее последним стонам подпевал шквальный ветер, пробующий сад на прочность.

Вдоволь наговорившись со следователями, подписав протокол и проведя полдня дома, Колян после восьми часов отправился в офис — их строительная фирма занимала флигельную пристройку к магазину "Сельпо". Аклевцов не отвечал на звонки и не перезванивал, и Колян беспокоился. Его отчасти успокаивало лишь то, что с женой-то он наверняка на связи, иначе Анжелка уже всех поставила бы на уши. Хотя, у Аклевцовой с телефоном ведь беда, до нее, бывает, пока дозвонишься, всех чертей по именам перечислишь. Анжела уверяла, что это ей наказание за те годы, когда она бегала от коллекторов и постоянно меняла трубки и сим-карты.

Олег был в офисе, и Колян украдкой перекрестился.

— Дико извиняюсь, если оскорбил твои чувства верующего, — Олег вроде бы пялился в ноутбук, но крестное знамение в исполнении Махова заметил. — Только нам после-послезавтра в Кострому пилить, сижу готовлюсь. Мы не вправе облажаться.

— Олег, — сказал Колян. — Послушай. Я ни о чем не говорил ментам, и никому ничего не говорил. Но скоро об этом заговорят все от мала до велика. Все, кто кое-что знает про здешние дела. И, возможно, будут не далеки от истины. Убийство с вот таким почерком, без улик, без мотивов, совершенное у нас на районе, может значить, что…

Аклевцов поднял глаза на товарища.

— Коль, ты бы присел, а? А то мне стремно, как ты там в дверях возвышаешься.

Махов уселся напротив.

— Раскроев, — произнес он. — Люберецкий людоед. Олег, ты тоже знаешь. И Карлыч знал. Наверняка в его квартире есть какие-то записи, он вел журналы с девяносто восьмого года. Когда погибла та тетка, Ксения, или как ее там. Спроси, можно ли порыться в его архиве. По некоторым данным, Раскроев схоронен в овраге. И в штормовые ветра он встает из могилы. И не надо на меня смотреть, как коммунист на сельского попа! Это аномалия, феномен или еще что-то в таком духе, но это реально было. И это похлеще, чем с коллекторами прошлой осенью.

Олег отъехал в кресле от стола, закинул ноги на тумбочку и распечатал пачку "Кэмел".

— Николай Вадимыч, — он сунул в зубы сигарету. — Давайте кое-что с вами уточним. Начнем с Люберецкого людоеда. В середине девяностых здесь ловили какого-то монстра без имени, роду и племени. Операцией командовал Жора Савияк, тогда еще старлей. Прошло всё безобразно, опера в горячке вальнули кого-то из жителей, потом открыли пальбу в овраге, ну и упустили объект. Негласно считалось, что монстр где-то там на дне и подох, но тело так никогда и не нашли. Действительно, в начале нулевых здесь жила некая Коваленко Ксения, незамужняя, неразборчивая в связях самка. Кормилась за счет мужиков, которых таскала к себе домой. Один из них оказался психом, а, может, кукуха на орбиту вышла по синей теме, и он Коваленку зарезал. Однако умерла она не сразу, пыталась позвать на помощь и даже успела выйти на улицу. Остальное — плод фольклора. Она вышла не мертвая, а еще живая. И уж если ты, Коль, хочешь верить в эту легенду, так ты придерживайся исходника, а не передергивай.

— А чего не так?

— В легенде черным по белому сказано, что Раскроев вылезает из могилы не от ветра — иначе бы он постоянно всюду шарился. У нас постоянно штормит. Его надо позвать, ясно? И — подчеркиваю, по легенде — Коваленко знала, как его надо звать. Откуда знала — фиг поймет, но поговаривали, что житуха у нее та еще была, всякого навидалась, оттого и квасила без просыху. На ее-то зов Раскроев и явился. И весьма спорно, что кто-то сможет этот фокус повторить, там на древнемонгольском или даже на до-человеческом языке. Но это, в третий раз напоминаю, местная страшная сказка. По ее сюжету Раскроев не просто для кайфа кромсает ножом одиноких баб, а готовит себе адское варево из потрохов. Жрет сам или потчует кого-то. Чего в нашем случае и близко не было. Незачем лопатить старую писанину Карлыча, я с ним лично по телефону поговорил. Удовольствие, кстати, так себе, мне бы сейчас стакан огненной воды для дезинфекции мозгов.

Друзья несколько минут молчали, собираясь с мыслями. Гипотеза, предложенная Маховым, была эмоциональной, но уместной для старожила шоссе Петля, где черта, проходящая между реальностью и не-реальностью, порой размыта до неразличимости, и где принято допускать не вполне допустимое. Аклевцов же старался недопустимого не допускать. Но обе точки зрения оставляли не отвеченным один, самый главный вопрос. Светка Полякевич погибла, и было что-то жуткое в этой смерти, в этом умерщвлении, похожем на ритуал. В смерти, от которой Полякевич была, казалось, надежно застрахована — если не своим профессиональным статусом, то уж точно натасканной овчаркой.

— Кто же это с ней сделал? — наконец тихо спросил Колян.

Олег тщательно затушил в пепельнице окурок.

— Не знаю, — ответил он. — Это может быть кто угодно. Светка нажила кучу врагов не только по службе, но и так, в быту. Надо организовать дежурства по кварталу. На ментов надежды мало.

***

На следующий день появилась новые вводные. Оперативную информацию довел до Олега бывший участковый инспектор, майор в отставке Савияк.

Они вновь собрались дома у Аклевцовых, и, пока Анжела варила кофе, Олег изложил все, что стало ему известно. Колян слушал с кислым видом: с утра он успел съездить в Наро-Фоминск, чтобы отвезти материалы на стройку дачи, и его дважды тормознули проверить пропуск.

— Это, получается, было рядом с ТЦ, где мы лимонад покупали, а Маркиза по дворам девок клеила. — Анжела обиженно надула губки. — Жил там один такой… как его… Шабайский по фамилии. С женой, сестрой и дочкой. Он кадровый военный, разведчик, последняя командировка в Сирию, оттуда приехал с отшибленной башкой. Пластину в череп поставили. Год лечился в Бурденко, а, когда карантин по ковиду объявили, выписали на домашнюю реабилитацию. Вел себя тихо, не бурогозил, дочке с дистантом помогал. Но, по ходу, не выдержал изоляции. Ночью ушел из дома, вернулся на рассвете, взял нож и всех троих зарезал…

— Господи! — Анжела чуть не расплакалась, утерла фартуком набежавшие слезы и подрегулировала огонь под туркой. — За что он их, родного ребенка-то за что?

Олег развел руками.

— Может, ему, козлу, померещилось, что наземная операция началась… Потом его попустило, и он ломанулся удирать. Мимо дома проезжал наряд росгвардии, два здоровенных бойца в броне, с автоматами. Обоих в две секунды на Луну спровадил. По данным с видеокамер, отрывался в нашем направлении. Вполне возможно, что и Полякевич прикончил именно он. И сейчас он где-то здесь.

Анжела ойкнула.

— Да за что же нам такая херня! — не сдержался Колян. — Боевой офицер, с навыками выживания и маскировки, с поехавшей крышей, с кровью на руках и с позывными в башке. Именно его нам здесь и не хватало! А в ОВД об этом знают?

— Да Терехов-то раньше меня знал. Пока ты в Нарик катался, прочесали всю округу, с собаками и космонавтами. У жены Шабайского родственник дофига крутой, из аппарата правительства, он всех под ружье поставил. Два автобуса пехоты пригнали. Ноль результатов.

— Квартиру Полякевич проверили? — осведомился Колян.

— Да. Пусто. Со вчера там никого не было. Объявили во всероссийский розыск, то есть считают, что отсюда он ушел…

— А мы как будем считать?

— Мы будем считать, что или ушел, или нет. Одно могу сказать точно — он не в овраге. Там удобно прятаться, но, если накроют сверху, не убежишь. Он не мог это не оценить. Дежурных с улицы убирать не будем. И вот еще что, Вадимыч… Давай-ка метнемся в арсенал на пять сек.

— Олег! — воскликнула Анжела.

— Да это на самый крайний случай, — успокоил ее Аклевцов. — На самый-пресамый крайний. Как только психа посадят под замок, положим всё назад, никто и не узнает, что мы с оружием ходили.

Анжела закурила, с опаской выглянула в окно и отошла подальше, почти в прихожку. Словно боялась, что убийца вскарабкается по стене дома на четвертый этаж.

— Насчет Полякевич, стопроцентовый верняк, — сказал Олег. — Он вломил марш-бросок двадцать километров, добрался сюда, залег в саду. У него был с собой сухпаек или консервы, пожрать. Светка явилась, когда он хавал, пропалила, что чужой, и полезла разбираться: кто, откуда. Тут он ее и порешил. Логично?

— Да, — кивнул Махов. — Вроде бы да. Звучит довольно убедительно. Кроме одной детали: почему он так странно ее резал… прости, Анжел. Он же диверсант, мастер ножевого боя. Такие ребята убивают одним ударом.

— Коля, да что ж тебе неймется! — возмутился Олег. — Откуда я знаю, почему? Вот возьмут его, наверняка спросят. А по мне, так зря она ему пожрать спокойно не дала!

***

— Вадимыч, я надеюсь, тему ходячего мертвеца с повестки снимаем? — спросил Олег, когда она вышли из подъезда. — Мне просто осенних приколов хватило.

— Вероятно, — уклончиво отозвался Махов.

Олег отыскал взглядом ближайшего "дружинника" и показал жестом: караулить дальше. Большая часть ребят трудилась на стройках в разных районах Московской области, но те, кто остался, приемлемо закрывали квартал. Аклевцов надеялся, что это пустая формальность. Убийца, если у него есть хоть капля ума, сейчас отрывается лесами. Не совсем же он дурак здесь прохлаждаться.

Или совсем дурак?

— Как понять твоё "вероятно"? — переспросил он Коляна.

Они остановились возле Колянова "Форда". Олег закурил сигарету, а Колян вхолостую чиркал зажигалкой.

— Так-то все четко, — признал Колян. — Светка допекла Шабайского в своем стиле, и он ее не просто заколол, а врубил режим берсерка и чуть не располовинил. У него полбашки из железа. Могло так быть, не спорю.

— Ну а с чем бы ты поспорил?

— Ты говоришь, что только одна Коваленко знала правильный текст. А вот Савияк и Карлыч подозревали, что кто-то еще — здесь, на Петле — знает. Были же довольно дикие случаи, и…

— Коля, я понял тебя! Ты мне сейчас хочешь сказать, что этот гребаный кудесник достучался до Люберецкого людоеда в овраге и заказал ему Светку? Это, Вадимыч, очень романтично, да только Раскроевым нельзя управлять по своим хотелкам. Уж если он вылезет из-под земли, то будет тупо искать донора. Так в легенде, Колян.

— Олег, — сказал Колян. — Ты хоть тыщу раз повтори "так в легенде", но некие события были. И не так все просто, как ты толкуешь. Третью муниципальную инструкцию ввели именно после смерти Коваленко.

— Да-да, — поспешно согласился Олег. — Но это другой случай. Вот смотри. С прошлого месяца Светку с ее псиной постоянно отзывали в Москву на усиление. Она с другими ментами искала "закладки" в домах рядом с тем магазином… Думаю, там она и пересеклась с товарищем Шабайским и что-то ему не так сказала. Она уж давно забыла, как базар фильтровать. То есть, понял? Здесь они увиделись не впервые, а минимум второй раз. Но там он сдержался, потому что могли пристрелить. А здесь его уже ничто не остановило. Похоже на правду?

Махов кивнул.

— Давай на этом и закончим, — примирительно сказал Олег. — И просто для очистки совести, сохраним бдительность в ближайшие несколько дней. Погнали в арсенал.

— Погнали, — ответил Колян и уселся за руль.

"Арсенал", переданный в распоряжение Олега Аклевцова его предшественником — Старпомом-один (он же Карлыч), находился в гаражном комплексе на противоположной окраине района. Полчаса пешком по разбитой "пьяной" дороге или десять минут на машине.

____

— 3-

Олег и Колян ушли, и Анжела решила, что надо отвлечься от всего этого головняка делами. Хотя бы убить несколько часов, пока муж не наиграется. Перемыла посуду, протерла пыль, отполировала зеркало. Она провела дома больше суток, и заточение начинало действовать ей на нервы.

Разумеется, Олег переживает, как бы с ней что-нибудь не случилось, ведь убийца-то мог уйти, а мог и не уйти… Да ничего с ней не случится. Она всех здесь знает и все знают ее. Если что, ее защитят. Внезапно ее охватила клаустрофобия. Нет уж, она прямо сейчас пойдет на улицу и немножко прогуляется. До магазина.

В ней проснулся дух мятежа и протеста, как в школе, когда она, небрежно забросив за спину длинную косу, уходила со скучных уроков. Конечно, она взрослая серьезная замужняя женщина, но когда в душе живет юность, ей нельзя сказать "нет".

Несколько минут спустя она весело шагала через двор, вдыхая весенний воздух. Эта весна была хмельная и обалдевшая, словно удивлялась тому, что вновь пришла на землю. На ходу Анжеле глубже и легче дышалось, и она припомнила одну вещь, на которую ни ее умный муж, ни Коля Махов не обратили внимания.

Она в общих чертах составила впечатление о Светке Полякевич. Светка всегда вела себя демонстративно, ей нравилось находиться среди людей, показывать свою власть, наводить страху со своей собакой… Короче, она была из тех истерических личностей, которые страдают, когда не находятся на виду.

Так какого же черта она поперлась вчерашним вечером в сад за нечетными домами? Что за фигня?

Захотелось уединения? Только не Светке. Яблочек на компот? Тоже не Светке. Потренировать собаку в безлюдном месте? Да ладно! Огороженная собачья площадка — в сотне шагов от подъезда, в котором жила Полякевич. Она обожала "работать на публику", дрессируя свою зверскую псину. Что, в таком случае, привело ее в сад?

Ей там нечего было делать, вот что. А если и было, это нечто, выходящее за рамки обычной Светкиной жизни. Что-то новое. Такое, чем нельзя заниматься дома. И явно не свидание — иначе она бы позаботилась, чтобы весь квартал ее лицезрел.

И куда же подевалась ее плащ-куртка? Ураган унес? Или убийца, чтоб было чем укрыться? Кому-то же она понадобилась?

Погруженная в свои мысли, Анжела не заметила, как миновала магазин "Сельпо". За магазином асфальтовое покрытие смыкалось с "индейской тропой", и здесь было как-то пустовато в смысле людей. На секунду Анжеле стало не по себе, она почувствовала, что кто-то смотрит на нее, но, быстро оглядевшись, никого не увидела. Глупости, чего ей бояться? Кроме Светки, врагов у нее здесь не было. А убийца?

Он наверняка ушел. А в Мясорубщика, Люберецкого Людоеда, Анжела не верила. Для Олега и Коляна эта легенда несет в себе нечто ностальгическое, но Олег ее всерьез не воспринимает, а Коляну просто по приколу нагнетать саспенс. Успокоившись, Анжела проверила в сумочке кошелек — хоть пивка взять на обратном пути. Пересчитала купюры — норм, живем. Проверив и телефон (надо же, работает!), она не быстрым шагом продолжила свой путь.

***

Пока суть да дело, Леха Кондрик кое-что уже нашел.

Леха Кондрик — верный муж, отец двоих детей и примерный налогоплательщик — обходил квартал по кромке пустыря, высматривая, что творится на задворках нечетной очереди. Для патрулирования Леха оделся соответствующим образом: берцы, крепкие рабочие штаны, плотная куртка. Высокая трава могла скрывать какие угодно сюрпризы; прошлым летом племянница Коляна Машка наступила здесь на что-то, и привет: нога до кости пропорота, чуть кровью не истекла, пока "скоряк" приехал, да еще и сепсис полгода лечили.

В тот момент, когда вдалеке сквозь прутья забора мелькнула фигура — мелькнула и тут же исчезла, спряталась — Леха Кондрик рухнул на землю, дважды перекатился и замер лежа. В этой позиции его прикрывал огромный булыжник. Одной рукой Леха нашарил в кармане газовый баллончик, другой — рацию.

Он понял, почему толпа полицейских не отыскала беглого убийцу. Тот сныкался в старом закрытом детском саду. Просочился внутрь, нигде не наследив. Их же этому учат. Ловкий, черт. И у него не было мобильного телефона, по геолокации не вычислишь. Это профессиональный военный, он всё предусмотрел. Леха выбрал общевызывной канал, нащупал кнопку выхода в эфир, готовясь произнести: "Всем, кто слышит, наблюдаю объект", но передумал.

А вдруг у э т о г о, разведчика, тоже есть рация?!

Нет телефона, а рация есть.

"Какое же дерьмо, — подумал Леха Кондрик. — Че делать-то? Я на Аклевцова жалобу напишу за произвол! В полицию напишу, хотя нет, он там за своего, лучше сразу в прокуратуру!"

***

Нервными движениями Олег и Колян вставили снаряженные магазины в рукояти пистолетов: у Аклевцова был "ПМ", у Коляна — "Токарев". Нервничали они от того, что эти действия не входили в их повседневный обиход, они много работали, но занимались мирными и созидательными делами. В армии им пришлось изрядно пожечь порох, но сейчас они не в "горячей точке" и не в расположении воинской части, и оружие здесь носить не полагается. Даже прежние старейшины — Карлыч и участковый инспектор Савияк — весьма отрицательно относились к визитам в арсенал.

— Ну а если этот потрошитель и вправду у нас? — вслух подбодрил себя Аклевцов, убирая "ПМ" в истертую коричневую кобуру.

— Вариант такой имеется, — подтвердил Махов, тщательно застегивая молнию кармана, в котором лежала запасная обойма. — Скажем, он допетрил, что его здесь уже искать не будут, и окопался. Допустим, в лесу, но в шаговой доступности от квартала. Чел, выживший на войне, на шоссе Петля выживет и подавно. Это раньше наоборот было… Что похавать, найдет. Ломанет "Сельпо" посреди ночи, к примеру.

— Но до скончания веков он тут окапываться не может, — сказал Олег. — По классике жанра, надо затихариться на месяц-другой. Ну и границы по карантину закрыты. Как только откроются, он свалит в туманную даль.

— Для этого ему нужны деньги, — добавил Махов. — Наличные, замечу, деньги. Не знаю уж, насколько он просек, но на Опольцево в ходу сплошная наличка. То есть, сейчас он, скорее всего, прорабатывает этот вопрос.

— Так, двинули отсюда, — решительно сказал Олег, и они уселись в "Форд".

***

Неудобно лежа боком на обломке кирпича, Леха Кондрик прикидывал, как ему действовать. Жалобу на Аклевцова писать, эт понятно, а еще что?

Аклевцов рассказывал, что этот малый, перебивший свою семью, не просто подхватился и удрал, а, скорее всего, взял с собой комплект для разведвыхода. Формально он не на службе, а на больничном, и огнестрельного оружия (теоретически) у него быть не должно. Но точно есть несколько сухпайков, нож, рация, что там еще диверсанты с собой таскают… Леха служил не в разведке, а на флоте, и не разбирался в таких вещах детально. Но рация наверняка есть. И нож.

Обломок кирпича больно наминал ребра, настоятельно требуя что-то уже предпринимать.

Кондрик напряг зрение и запеленговал убийцу. Тот застыл у внешней стороны детсадовской ограды, и с дороги его не видно — кусты прикрывают. Интересно, он как-нибудь контролирует ситуацию у себя за спиной? Наверняка да, разведчики ведь затылком все чувствуют. И всё же надо попытаться. Между Кондриком и убийцей пролегло метров восемьдесят пересеченной местности. Несколько секций забора позади одноэтажного здания детского сада отсутствовали: после 2010 года пацаны из военно-патриотического клуба распилили железные штыри на оружие. Вон та брешь ему в самый раз.

Леха Кондрик выругался про себя, помянув всю родню пришлого убийцы до Большого взрыва, и пополз к детскому саду.

***

Олег сосредоточенно объезжал выбоины и ухабы "пьяной дороги". В зеркало заднего обзора виднелось правое крыло старой поликлиники. Глазницы окон с выбитыми стеклами провожали Совет гражданской бдительности равнодушными взорами, ничего не желая на прощание: ни удачи, ни погибели. Вертитесь сами как хотите. На то у вас два ствола. Да не попадайтесь с ними ментам.

Колян Махов по телефону давал ценные указания жене и дочке.

— Лада, я же сказал — дома сидеть! Нет, к Машке нельзя! Машка тоже дома сидит! Скайп вам в помощь! Да какому ФСБ вы нужны, Лада, нах… ой… им вас прослушивать!? Дай матери трубку! — Пауза несколько секунд. — Дарья, ну че, трудно мозги ей вправить? Вообще-то это и твоя дочь тоже! Я вчера весь вечер объяснял про психа, из Москвы сбежавшего! А кто, по-твоему, Полякевич заживо вскрыл?! Какой Мясорубщик, сама ты Мясорубщик! И это… Пожрать приготовь, ну. Я скоро.

Олег Аклевцов тоже вытащил смартфон и позвонил Анжеле.

Та ответила с половины первого гудка:

— Роднулечка?

— Надеюсь, ты хранишь семейный очаг? — осведомился Олег.

— Не, я тут, ну, около магазина, где "Опольцево-2"…

— ЧЕГО??? — Олег врезал по педали тормоза, машину занесло. — Где ты около чего?!

— Олежек, ну не вопи ты так, — в голосе Анжелы прозвучали нотки колыбельной. — У нас стиральный порошок кончается, я заодно куплю…

— Стиральный порошок?! — заголосил Аклевцов. — Ты совсем идиотка?! Слышь, кузина-белошвейка, этого порошка на балконе четыре пакета! Какого хрена ты…

— Любимый, ну не поднимай себе нервы. Я вышла прогуляться. Ну не могу же я совсем из дома не выходить!

— А каким чертом ты на "Опольцево-2" попала?

— Ну задумалась.

— Оставайся там и думай дальше. Сейчас подъеду, вместе за порошком сходим, откроешь прачечную — чего добру пропадать!

Колян с ухмылкой покосился на приятеля.

— В самоволке?

— Чего и следовало ожидать, — прорычал Олег и рванул с места так, что Коляна вдавило в спинку сидения. — Вот вроде нормальная баба, а как чего выкинет, у меня аж волосы дыбом встают.

***

Сократив расстояние метров, навскидку, до десяти, Леха Кондрик смог рассмотреть убийцу в подробностях.

Тот был одет в casual, как обычный горожанин: синие джинсы, кроссовки, черная куртка с высоким воротом — хотя по состоянию одежды видно, что в ней продирались через лес и спали на земле. Только на башке спецназовская маска. Убийца выглядел застывшим, словно труп, но это у них, разведчиков, привычка такая, когда они чего-то выжидают. И чего он ждет? Кого подкарауливает?

Вдалеке послышался шум двигателя, и убийца чуть повернул голову в ту сторону, откуда приближалась по "индейской тропе" машина. Сочтя момент идеальным, Кондрик вскочил и бросился к противнику, вытянув вперед руку с газовым баллончиком.

Разведчик мгновенно оказался на ногах. Облако перцового спрея, исторгнутое в защищенное маской лицо, эффекта не произвело. "Фантомас" тряхнул головой и скользящим прыжком оказался почти вплотную к Леха. И в руке у него был нож.

Леха увернулся от первого удара, закрывшись локтем. Увернулся от второго и тут же сообразил, что это обманка. Лезвие уже неслось к нему наискось снизу вверх, и целью была Лехина печень. "Вот и аминь тебе, Леха", успел подумать Кондрик. Через пару часов его родным сообщат страшную новость. От льдистого бешеного сверкания глаз в прорезях маски Кондрика охватил паралич. Собрав в кулак волю к борьбе, Леха отклонился назад, выиграв две секунды.

Вшивые, ничтожные две секунды.

Но именно столько стоила его жизнь. В мускулистое жесткое тело разведчика ударила пуля, за ней другая. Минус почка, минус сердце.

Убийца застыл в низкой стойке, покачнулся вперед, потом назад, потом снова вперед и упал на землю, под ноги Лехе. Пальцы по-прежнему стискивали рукоять ножа обратным хватом.

…Олег Аклевцов натянул резиновые перчатки — их полагалось брать из арсенала вместе с оружием — поискал в траве гильзы и сложил их в пластиковый пакетик.

— Жив? — спросил он Леху Кондрика.

— Без понятия… — пролепетал Кондрик, пытаясь восстановить равновесие. От страха тело его превратилось в кисель. — Я… по радио не стал… вдруг у него тоже… услышит…

— Капец ты умный. Ну да, вон его "двухметровка"… Остальное потом расскажешь, — Олег набрал номер Старпома-один. — Ян Карлыч, здравствуйте. ЧП в квартале. Мы большой градусник разбили, разлив ртути, повторяю: разлив ртути, прошу организовать приезд сотрудников. Карлыч, клянусь, выбора не было. Так точно, позже отчитаюсь. Отбой. Вадимыч, — он обернулся к Махову. — Скатайся, забери Маркизу. А я жмура осмотрю. Леха, чеши домой.

И Олег, присев на корточки, стянул с убитого черную маску.

Глаза разведчика смотрели прямо на него. Это были глаза покойника, но рот еще шевелился, передавая послание из Вечного Забвения.

— Хрен бы ты у меня норматив по стрельбе сдал, залупа конская.

Аклевцов выпрямился и пинком выбил нож из руки Шабайского.

— От такого и слышу, — ответил он.

***

…Колян усаживал в машину Анжелу, когда из боковых ворот кладбища Лосиная Роща выехал микроавтобус с наглухо зашторенными окнами. Он вез бригаду "экстренной уборки"; бригада подчинялась не Аклевцову, а Старпому-один. Эти ребята умели молча решать задачи любой сложности, а потом навсегда забывать о проделанной работе. И лишь начбригады знал, в какой части Лосиной Рощи находится та или иная "дежурная" могила. Но его никто и никогда об этом не спрашивал. И еще он хорошо умел разговаривать с ментами, так что микроавтобус никогда не досматривали, хотя в салоне бывало кое-что интересное, а в особо "удачные" дни прямо-таки незаконное.

____

— 4-

Анжела в легкой панике пекла пирожки с повидлом. Во-первых, чтобы нервы успокоить, во-вторых, может, за пирожки ей простят косяк и не будут ругать. Не просто же так ей сказали сидеть дома! Нет, поперлась. Махов сидел с ней на кухне, что-то молча обдумывая. В комнате Олег, плотно закрыв дверь, долго разговаривал по телефону не то с Карлычем, не то с майором Савияком.

— Олег сильно злой? — тихо спросила Анжела у Коляна. — Ну блин, ну я же не нарочно…

Ей не нравилось печь пирожки в тишине. Так тихо, что слышно, как в кастрюльке поднимается тесто. Дух мятежа и протеста угас и оставил ее разбираться с последствиями. Казалось, что и Колян сидит и про себя обзывает ее разными нехорошими словами.

— Он, скорее, в шоке, — рассеянно отозвался Махов. — Такое, знаешь ли, не каждый день бывает.

Из комнаты пришел Аклевцов. Покусывая губы, он подводил в уме итог разговора с патриархами, а заодно переваривал головомойку, учиненную ему за летальный исход. Сегодня он впервые убил человека, но не испытывал ни вины, ни страха, ни жалости. Что он испытывал, так это желание сорвать на ком-нибудь раздражение.

— Анжелика, — угрюмо позвал он жену. — Ты хоть понимаешь, во что чуть не влипла?

— Ну прости, дорогой, — покаянным тоном ответила Анжела. — Слушай, ну не стал бы он меня убивать, я-то ему ничего плохого не сделала…

— Ему денег надо было! — рявкнул Олег. — А по тебе за километр видно, что наличка в сумочке!

Анжела вспомнила, как пересчитывала содержимое кошелька, убавила газ под сковородкой и благоразумно устранилась в ванную.

— А ты чего такой задумчивый? — язвительно осведомился Аклевцов у Коляна.

— Я вот прикидываю: а точно ли Шабайский убил своих девчонок?

— Черт побери, Холмс, но как? — Олег крутанулся на табуретке. — А Светку Полякевич? Тоже не он? А в кустах он сидел просто потому, что сидел в кустах?

— Нет, Светка его рук дело. И копов у подъезда он угробил. Он видел вокруг одних врагов. Но женщин он любил, по своему. Мне так кажется. Их он не убивал.

Поджав губы, Олег некоторое время отмалчивался.

— Савияк мне сказал, — проворчал он, — что Полякевич зарезали самым обычным армейским ножом, таким же, который мы при Шабайском нашли. А вот тех несчастных в Москве убивали охотничьим ножом, у него совсем другой клинок. И стоит он как две полные зарплаты Шабайского с надбавками.

— По-моему, — отважился Колян озвучить гипотезу, бродившую в его голове последние четыре часа, — Светку он убил из мести.

Анжела опасливо выглянула из ванной.

— Что-что?! — пискнула она. — Это Полякевич убила его семью?

Колян покачал головой.

— Нет, у меня это не вяжется с Полякевич. Но она как-то участвовала. Она сделала что-то. И Шабайский знал, что именно она сделала. Сорян, я не могу это сформулировать более внятно.

— А я могу кое-что сформулировать, — мрачно сообщил Олег. — Пусть он убил ее из мести, пусть. По факту, там смертная казнь как таковая. Да только очень уж удачно она залезла в самый укромный уголок во всем квартале. Будто специально, чтобы упростить задачу мстителю. Как хотите, ребята, а это всё странно-престранно.

***

Вечером к ним присоединилась Дарья, и они вчетвером расселись на скамейке во дворе, захватив кулек с пирожками и пару термосов с чаем.

Небеса сотрясались от громовых раскатов, но до ливня было пока не близко — тучи еще только ползли с северо-востока. Людей на улице поубавилась: погода не располагала к праздным прогулкам. Гражданских патрулей отпустили на заслуженный отдых.

Дарья снизошла до похвалы в адрес пирожков, хотя на Анжелу все еще смотрела с неприязнью, считая ее тупой павлинихой, алкашкой и шалавой. Именно Дарья придумала ей кличку "Маркиза", с невинным видом объяснив: "Ну фильм же такой был, про Анжелику".

— Итак, — вернулся к теме дня Аклевцов. — Если верить нашим измышлениям, то получается, что Полякевич — соучастница убийства. Но только соучастница. Подельница, пособница. Женщин ведь не собакой затравили, а зарезали ножом.

— А что себе думает полиция? — спросил Колян. — В свете того, что ножи в Москве и в нашем саду разные. Олег, тебе Савияк подогнал свежих новостей?

Олег наморщил лоб.

— Шабайский в розыске по двум делам: первое — в Москве, второе — здесь. Но да, рассматривается и версия, что к смерти своей семьи он не причастен. Шабайский той ночью ушел, оставив дверь не запертой. А у них были сложные отношения с соседом сверху, тот конкретно отбитый, хуже Шабайского. Налоговик, начальник ИФНС или исполняющий обязанности. Лютый тип. Тёток этих, убиенных безвинно, гонял только в путь, но Шабайский тогда из командировок не вылезал. А в апреле звезды так встали, что он дома оказался. И в первую же встречу прописал налоговику с вертухи. Пострадавший настрочил заяву, но за офицера командование вступилось.

Так вот, налоговик этот — завзятый охотник. У него дома сейф, несколько винтовок, коллекция ножей. Одним из этих ножей убили женщин и ребенка. И нашли этот нож, весь в крови, у налоговика дома, в раковине на кухне.

— Тариф ноль сомнений, — сказал Колян. — Ясно же, кто убийца. Шабайский вернулся, увидел, что произошло, сразу сообразил, чьих рук дело. И еще сообразил, что повесят убийство на него, тут уж и отцы-командиры не помогут. И смылся, по дороге споткнувшись о росгвардов. Да только он собирался вернуться и покарать убийцу.

— Угу. Но покарал он Светку Полякевич. Что касается налоговика, его нашли в собственной квартире мертвым. Он с горя выхлебал литр вискаря, а надо было сперва врачу показаться. Шабайский так ему всёк, что развился отек мозга, и парень двинул кони. И произошло это дня за четыре до убийства семьи Шабайского.

Все помолчали.

— Ну и че за шляпа? — спросил Махов, ковыряя землю носком ботинка. — Полякевич подбила кого-то залезть в квартиру усопшего налоговика, вооружиться его охотничьим ножом, а затем устроить резню в квартире этажом ниже? Зачем ей это?

— И откуда она вообще знала, что налоговик усоп? — Дарья шмыгнула носом.

— А вот откуда, — пояснил Олег. — Ее псина была натаскана не только наркотики искать. Она могла учуять мертвеца и подать хозяйке сигнал. И, когда менты обходили подъезд, Полякевич поняла, что Найда засекла труп. И приметила, какая квартира.

— Тогда всё остальное совершенно непонятно, — сказала Дарья. — Ну, пусть овчарка нашла мертвеца. Ну и какие планы появились у Светки? Что ей вообще за дело до мертвеца, да и до семьи местного жителя, которых она еще не факт, что видела?

После очередной паузы Колян без уверенности произнес:

— Светке до Шабайских, скорее всего, было пофиг. Она их знать не знала. Единственный, кто имел на них зуб — сам налоговик. Который к тому времени уже окоченел.

Колян нервно обернулся.

— Ты чего, Коль? — спросила Дарья.

— Да блин. Мне все чудится, что Полякевич вот-вот вдалеке появится. Чушь, конечно. Считайте, что у меня паранойя.

— Появится? — пристально взглянул на него Аклевцов. — Она покойница, ее сейчас к похоронам за государственный счет готовят. Небось уже в парадную форму засунули. Появится на районе? Как ее брат?!

Олег подскочил и принялся расхаживать вдоль скамейки. Остальные следили за ним взглядами.

— Вот, — сказал он. — Вот почему Карлыч и Савияк считали, что кто-то из наших владеет методой ритуала, который знала только Ксения Коваленко! Они были уверены, что про Жеку — не просто слухи, что кто-то его зазвал обратно! Его мопед пропал с места аварии, и это сделал кто-то живой, потому что знал: он понадобится мертвому!

— Прекрасно! — воскликнул Колян. — Ну и кто же это был?

— Кто бы это ни был, он дожил до наших дней, — с отвращением бросил Олег. — Но у меня тут другой вопросец созрел. Кто помнит, почему Светку в больничку не сдали, когда она берега терять в восьмом классе стала?

— Я помню, — подняла руку Дарья. — Ее мать упросила дать ей закончить восемь классов, чтобы в цирковое приняли.

Олег скроил презрительную мину.

— Давайте спросим себя: много ли на шоссе Петля было желающих стать циркачами? С семидесятых годов ни одного не наберется, кроме самой Светки. Не принято здесь так. Из училища ее, правда, вышибли с первого же курса, но непонятка в другом. Кто ее подбил связаться с цирком?

— Даш? — обратился Колян к жене. — Ну что ты воды в рот набрала? Ты же в детстве с Полякевич дружила.

Дарья поколебалась, говорить или нет. На всякий случай она тоже оглядела прилегающую к двору территорию, будто сама ждала появления Светки, которая заткнет ей рот со словами "Глохни, свинота!"

— Она еще в третьем классе с Коваленко что-то мутила, — нерешительно сказала Даша. — Та ее опекала или типа того. Учила всяким трюкам. Вот она, Коваленко, была циркачкой. И выступала в каких-то совершенно диких номерах, ее партнера потом в тюрьму посадили… Они вместо реквизита использовали мертвые тела… Коваленко дала ей выучить один стих… когда Полякевич начинала это декламировать, можно было обоссаться со страху, потому что казалось — кто-то сейчас придет. Вроде такого:

У туч косматые горбы

А по реке плывут гробы

Куда сплавляются они?

Туда, где синие огни…

— Ну а дальше я не помню… — добавила Дарья. — Но звучало жутко. У меня так не получится. Прям будто она читает, а кто-то за спиной стоит и слушает. Коль, дай сигаретку…

Колян протянул ей сигарету, дал прикурить. Анжела что-то сказала матом в сторону.

— Не матерись тут, — сделала ей замечание Дарья и раскашлялась.

— Может и к лучшему, что ты запомнила только начало, — сказал Колян. — Вдруг там еще середина и концовка.

— Чего вы несете? — разозлился Олег. — Умники хреновы. Я вам вот чего скажу. Светка на мопеде гоняла ничуть не хуже, чем брательник, и она-то вполне могла втихую увести его с места ДТП, пока менты не подтянулись. Они с Жекой поспорили, кто быстрее двести метров с виражом проедет, и стояла она там на обочине с хронометром, у физрука стыренным…

— То есть, это Светка братца из могилы дернула?! — изумился Колян.

Олег помрачнел.

— Я не сказал, что она его позвала обратно, — возразил он. — Никто такого не говорил. Но, я думаю, она могла попробовать. Проверить свои силы. И, когда поняла, что м о ж е т, вот тогда она стала совсем другим человеком.

— И она могла э т о вплоть до момента, пока ее не прикончил в нашем саду Шабайский, — вздрогнула Дарья. — Господи, сколько лет она носила в себе э т о! Ее, наверное, распирало попробовать еще раз. И случай подвернулся! Она ночью вернулась в тот дом, в подъезд, где лежал в закрытой квартире покойник, и велела ему встать… Как вы думаете, такое возможно? — спросила она, понурившись.

Колян выдал сигарету и Анжеле, которая маялась, не участвуя в дискуссии.

— Вот мы и подошли к самому главному, — заявил он. — Полякевич не просто таскала в себе феноменальную способность. Это заставляло ее чувствовать себя хозяйкой жизни, но… никто в ней хозяйку не признавал. Ее остерегались, побаивались, ею пугали детишек, но никто не уважал ее и не падал на колени при встрече. И постепенно ее ненависть дошла до высшей точки. Олег, ну ты же сам, помнишь, заметил: она раньше так не борзела? Это в последние месяцы ее понесло… Она удумала натравить на район Мясорубщика! Через знакомых в МВД она добыла архивные документы — те, которые не были засекречены — и точно установила, что его и впрямь похоронили в овраге. Сказать, почему? Потому что Жора Савияк и другие облажались, им тюрьма светила за неправомерное применение оружия. Ну а нет тела — нет дела. Но вот Коваленко знала, где они его зарыли, а может и Светку сводила посмотреть…

Но Светка не была уверена, что сможет проделать то же самое, что двадцать лет назад. С братцем могло прокатить, а с серийным маньяком возьмет и не прокатит. Нужно хотя бы разок порепетировать. И она провела репетицию в жилом доме, в Москве, где имелся подопытный. Она поняла, что — работает! — когда тот вылез из своей квартиры. Но кое-кто застал Полякевич за ритуалом…

— Шабайский, — кивнул Олег. — Гляньте, что я у него на шее нашел, вместо крестика. — Он порылся в кармане и достал амулет на цепочке. Сантиметра три в диаметре, лишенная человеческих черт физиономия, словно лик демона, выхваченный из кромешной тьмы фотовспышкой. Но взгляд крохотных глаз пронизывающий, запрещающий что-то и сулящий нарушителям запрета жуткую кару.

— Олеж, убери, да? — попросила Анжела. — У меня мороз по коже от этой висюльки.

Олег сунул "трофей" обратно в карман.

— Я однажды видел такую фигню, у Левы Контуженного. Это древний военный оберег от нежити. От мертвых воинов, чтобы не поднялись в атаку. Получают такие вещички только очень глубоко посвященные солдаты. Те, кто побывал за гранью смерти на войне и вернулся в жизнь. От кого получают — неизвестно. Носящий такой амулет ведает и кое-что еще. Ему известно, как остановить взывающего к мертвым.

— Выпустить кишки? — уставился на него Махов. — Ну а почему он не сделал этого сразу, там, когда спалил ее за реанимацией соседа?!

Несколько секунд Олег молча смотрел, как ветер уносит в сторону дым его сигареты.

— Да вряд ли он на раз допер, что это реанимация. Сама процедура не требует ничего особенного — ни свечей зажженных, ни, там, сатанистской символики — только правильно выстроенный монолог, причем не по-русски. Полякевич переоделась в штатское, чтобы не бросаться в глаза. Лицо ее Шабайский, может, и запомнил — это у него на уровне рефлексов — но не заинтересовался. Но что-то в действиях посторонней бабы двумя этажами выше его зацепило. И, лишь когда уже ничего нельзя было исправить, концы сошлись с концами. И он рванул сюда…

— А Светка в саду готовилась позвать Мясорубщика, — торжественно дополнил Махов.

Олег подавил смешок.

— Вадимыч, если бы ты с таким же упорством платил налоги, как за Мясорубщика топишь, государство бы обогатилось. Да не собиралась Светка с Раскроевым связываться! Она сука была, но отнюдь не дура. Она боялась, потому что знала от Коваленки, что шутки тут плохие. У Полякевич не было "феноменальной способности", как ты изволил выразиться. Только обрывки непозволительного знания, без понимания сути. Ей нужен был управляемый исполнитель, а не Мясорубщик! И ждала она в саду налоговика: по ее расчетам, тому уже полагалось явиться. Да только ее умений хватило, чтобы запустить механизм на полчаса от пуза. Вероятно, по условиям ритуала, сразу встают и идут доделывать недоделанное. А налоговик бухал и придумывал месть за хай-кик в башку, и придумал ее, и тут кровоизлияние. Мертвый, он сходил к соседям, учинил бойню, вернулся, заперся изнутри и всё. Точка. Вместо него к Светке пришел Шабайский.

— Ладно, ребята, — добавил Олег. — Нам с Вадимычем через час в Костромскую губернию выдвигаться. Предлагаю по возвращении, в конце-то концов, пожарить шашлык.

— Лишь бы Полякевич с того света не нагрянула и штраф за карантин не выписала, — попытался испортить ему настроение Колян.

Но Аклевцов ответил ему благодушной усмешкой человека, полностью довольного собой, своей логикой и своим интеллектуальным превосходством.

***

В 23–15 тяжело нагруженный "Портер" строителей выехал на шоссе Петля и взял курс на Москву. "Форд" Коляна Махова следовал за ним. Наступила непроницаемая пригородная ночь. Квартал опустел, окна гасли одно за другим.

Мертвый спецназовец лежал в спешно выкопанной для него могиле на западной окраине Лосиной Рощи. Последние почести ему отдала бригада "экстренной уборки", выпив после трудов по рюмке водки. Начбригады (в миру дядя Вова, колдырь и нищеброд) прочел своими словами заупокойную молитву. Рюкзак со всем содержимым, нож и рацию (вытряхнув из нее аккумулятор) зарыли вместе с их законным владельцем.

Тишина, безмолвие, безветрие.

Лишь откуда-то с пустыря доносился странный, нехороший запах, но доносился он издалека и по пути выдыхался настолько, что уловить его не смогла бы даже полицейская овчарка.

____

— 5-

Была половина второго ночи, когда отставному майору Савияку позвонил свой человек из судебно-медицинской экспертизы. Взглянув на определитель, Савияк отбросил одеяло и вышел из комнаты, отвечая на ходу: да, нет, важно, говори.

Савияк уже неделю жил на даче у Карлыча и его жены. Мужчины занимались мелким ремонтом, носили воду из колонки или работали в огороде, но сегодня днем не прекращался проливной дождь, а по небу ползли распухшие, горбатые тучи. До вечера играли в шахматы, рано поужинали и легли спать. Карлыч похрапывал на террасе, на старом диване, укрывшись пледом. Савияк толкнул его в плечо, и Старпом немедленно уселся, словно не спал, а только прикидывался.

Отняв телефон от уха, майор показал ему имя на дисплее, и Карлыч откинулся на спинку дивана, сцепив руки за головой. Хрустнули суставы. Карлычу 78 лет, но, если ему дать ледокол, он поведет его куда угодно.

Голос в трубке шелестел, звуки складывались в буквы, буквы в слова, а слова складывались именно в то, о чем они старательно не заводили речь, отыгрывая партию за партией.

— С Полякевич проблемы, — сипло сказал майор. Он не попрощался с собеседником, просто нажал на кнопку "завершение вызова". — Они сперва особо не напрягались, сделали баллистику, запихали в брюхо кишки, ну вроде сойдет и так. Потом кто-то велел вскрыть. У Полякевич нет поджелудочной, нет печени, нет селезенки.

— Опять двадцать пять, — сказал Старпом. — Доигралась, сучка.

Майор подтянул тренировочные штаны, вопросительно взглянул на Старпома.

— Это же не Шабайский, нет?

— Нет. Он отомстил и ушел. А потом пришел д р у г о й. Менты и разведчика-то не нашли, а этого подавно не сыщешь, пока сам тебя не найдет.

— Но разведчик мог видеть этого, д р у г о г о?

— Мог или не мог, теперь уж не скажет.

— Как же это у нее так вышло-то? — Савияк оправил тельняшку: внезапно он почувствовал себя, как тридцать лет назад, на ходовом мостике, перед строгим, всезнающим, насквозь видящим старшим помощником капитана.

— А это Коваленку иди спрашивай, чему она ее там научила, — буркнул Старпом. — Да только Коваленко, хоть из забухатора не выползала, всё продумывала наперед, а эта даже жопой не думала. — И произнес, понизив голос до шипения: — Это ее, Ксении, привет нам из прошлого.

— Что мне на район передать?

Карлыч недобро прищурился.

— Ничего не передавай. Знаешь, какая у них новая политика? Мол, мы с тобой всё врём, для отвода глаз, типа дымовая завеса. На Опольцево — это они так говорят — до фига спецобъектов неизвестно чьих, а мы репутацию блюдем, чтобы любопытные не объекты искали, а Мясорубщика. С Аклевцовым говорить вообще как со стенкой — упертый придурок. Ну объяснишь ему на пальцах, что и как, а он только поржет с тебя, потому что с его версией не совпадает.

— То есть, оставить всё как есть?

— Да. Пока на своей шкуре не прочувствуют — ни во что не поверят.

— Однако… — пробурчал Савияк. — А не слишком круто, Ян Карлович?

— Спать иди, — велел Карлыч, давая понять, что разговор окончен. — Завтра дел у нас — конь не валялся.

***

Агнешка Цуканова почти никогда видела сны. Она относилась к тем счастливым людям, которые не переживают по ночам дневные заботы и высыпаются за несколько часов.

Лишь изредка сновидения все же посещали ее, и вместе с ними что-то щемящее, беспокойное. Однажды она поняла: это отец хочет ей присниться, но не может. Агнешка никогда не видела его, только фото в мамином альбоме: мама под руку с большим красивым мужчиной. Мама не рассказывала, почему они расстались, а на вопросы неизменно закатывала истерику, из чего Агнешка заключила, что мать сама бросила его под каким-то надуманным предлогом. Уж что-что, а это мама умеет лучше всех. Такая артистка.

Из-за этих снов Агнешка становилась сентиментальной. Она чувствовала, что отец ждет ее, что она ему нужна, что он ее любит. Но она не представляла, с чего начать поиски, и у нее не было достаточно денег, чтобы к кому-то обратиться за помощью. Но ничего, она найдет его. Наверное, он болеет, мало ест.

В этом сне папа тоже пытался пробиться к ней, но сон был иным, не таким, какие она видела раньше. Она шла по кварталу пятиэтажек, и вокруг не было ни единой живой души. Куда же все подевались? Неужели это тот самый расселенный район Опольцево? Нет, он уже обратно населенный. Здесь живет та тетка, которая на диспансеризации в обморок хлопнулась — Анжелка.

Девушка сворачивает в узкий проход между пятнадцатым и семнадцатым домами. За ними — сад, в котором недавно кто-то погиб. "Аня, не иди дальше!", слышит она голос, и это говорит папа.

— Пап, всё нормально, — отвечает девушка. — Не беспокойся.

Пройдя через сад, она видит перед собой пустырь — огромное, заросшее бурьяном и сорняками пространство, перегороженное в полукилометре от квартала насыпью узкоколейки. Когда-то по этой линии доставляли грузы для возведения жилых домов на Опольцево. Дальше, если перебраться через насыпь, будет овраг. Овраг глубокий и опасный, лучше к нему не приближаться.

— Не ходи туда, дочка, — шепчет отец.

— Пап, я не пойду к оврагу. Видишь, что-то дымится? Я только залезу на насыпь и посмотрю. Вдруг это сухая трава горит, вдруг будет пожар?

Насыпь крута и ненадежна, того и гляди свалишься. Но отец, хотя физически он где-то в другом месте, так хочет ей помочь, что Агнешка, сделав несколько шагов, достигает верха. Рельсы и шпалы убраны. Ветер трепет черные волосы девушки. Агнешка встает на цыпочки и видит по ту сторону насыпи заглубление в земле, метра два на два. Это чье-то укрытие. В заглублении стоит грубо сколоченный деревянный ящик — очевидно, вместо стула; рядом брошена куртка — не мужская, не женская, такие называются "унисекс". Ей вроде бы полагается быть болотного цвета, но материя насквозь пропитана красными пятнами, словно в нее заворачивали сырое мясо. Догорают три небольших костерка, и вот от них-то поднимается к небу странный мутный дым, какой-то дурманящий, ядовитый — сразу хочется замахать руками, чтобы он тебя не коснулся.

Над кострами развешаны походные котелки — древние, закопченные. В них закипает густая багровая жидкость. В землю подле ящика-стула воткнут нож, весь в крови по самую рукоятку. Нож не охотничий и не военный — обычный кухонный.

— Дочка, уходи оттуда! — умоляет ее отец, но Агнешка и сама понимает: чёт типа пора сматываться. Обернувшись на тихий шорох, она видит, как сквозняк несет по насыпи обрывок бумаги. Наклонившись, девушка поднимает его. Это пожелтевший, хрупкий лист, вырванный когда-то очень давно из школьной тетради в клеточку. Агнешка читает слова, нацарапанные детским почерком:

У туч косматые горбы

А по реке плывут гробы

Куда сплавляются они?

Туда, где синие огни

Куда сплавляешься и ты?

Туда, где стон из темноты

Скорей пройди ее насквозь

И дух и тело будут врозь

Несется ветер, он силён

И неспокоен вечный сон

Твой жребий страшен и суров

Лежи в земле, вставай на зов…

Не надо было читать это вслух! Агнешка комкает листок и, размахнувшись, кидает его подальше. И тут внизу — прямо из воздуха — появляется человек, и это не папа! Человек в надвинутой на лицо кепке, кряжистый, с огромными сильными руками. На нем клетчатая рубашка с закатанными рукавами, широкие штаны и сандалии.

— Аня, проснись! — кричит отец. — Проснись скорее, а то он тебя увидит!!! А если увидит, то запомнит!!!

____

***

…Открыв глаза, Агнешка услышала, как в ушах тонко-претонко поет. Тонкая комариная песенка означала, что кому-то опасно. Она схватила мобильник и позвонила Анжеле.

"Телефон абонента выключен", прозвучал голос автоответчика. "Твою мать, только не сейчас!", прикрикнула Агнешка, и тут же в линии пошли длинные гудки.

— А сколько времени? — заспанным голосом ответила Анжела. — А что случилось, Ань?

— Четверть третьего, — ответила Агнешка, поглядев на будильник. — Твой муж дома?

— Нет… — растеряно отозвалась Анжела. — Они с ребятами уехали и вернутся только завтра. А почему ты спрашиваешь?

Агнешка набрала побольше воздуха и сказала, стараясь быть очень, очень убедительной, чтобы Анжела поверила ей с первого раза и не вздумала ничего переспрашивать:

— Запри дверь на все замки. Никому не открывай. Если будут стучать или звонить — не подходи к двери. И не смотри в глазок. Не подходи к окнам до утра. И постарайся не засыпать, пока не рассветет. — И добавила четко и раздельно: — К вам кто-то пришел из оврага!

________________

3. ТУЧИ НАД РАЙОНОМ

— 1-

В кафе так хорошо сиделось, что хоть и не уходи. Уютный заповедник мягкого света, нейтральной музыки и полного спокойствия. Там, снаружи, улицы, люди, машины, век бы их не видеть. Посетителей всего ничего, и те уже расплачиваются по счету. Лишь блондинка за угловым столиком никуда не торопилась. Ее десерт стоял пока еще не тронутым и беспорочным.

Оля Оленик записывала голосовое сообщение:

— Ты представляешь, я прям чувствую, что могу! Мне разрешили. Прикинь, да? Вообще всё могу.

Она широко повела в воздухе руками:

— Всё хорошо, у всех всё будет хорошо!

Парень и девчонка за стойкой удивленно воззрились на странную тётку.

— Это я сама с собой, — объяснила она. — Не обращайте внимания. — И продолжала диктовать послание: — Самый великий день в моей жизни. Только знаешь, что обидно? Я всё могу, а никому ничего не нужно. Все такие тусят и хоть бы кто откликнулся.

Она подвинула к себе мороженное и взяла ложечку.

Ответ от подруги был предсказуемым; впрочем, Ольга давно научилась читать ее мысли — еще со школы. Но, конечно, ничем себя не выдавала.

"Оля, ты же мне клялась, что завязала с наркотиками!!!"

— Понятненько, — констатировала блондинка и выбрала следующий чат в вацапе.

— Ты только представь, мне такое разрешили, ну такое, ты даже не представляешь!

____

***

Анжела встретила Агнешку на остановке автобуса. Та приехала еще до восьми утра и ждала в павильоне, листая роман Ричарда Баха.

— Как ты вообще сюда добралась? — спросила Анжела и зевнула. — Я в первый раз аж в Калужскую область учесала.

— Не удивлена, — усмехнулась Агнешка, вставая со скамейки и закидывая рюкзак на плечо. — Хорошо что только в Калужскую.

— Давай сначала к нам зайдем, покормлю тебя. После твоего звонка я так и не прикорнула ни на минутку, — и она опять зевнула. — Что тебе привиделось на ночь глядя?

Агнешка огляделась по сторонам.

— Не время завтракать, когда Родина в опасности, — непонятно ответила она. — Нам нужно найти… найти одно место. Я тебе его покажу. Ты, естественно, ничего не поймешь, но не важно. Главное — сфоткаешь и покажешь тем, кто лучше тебя соображает. А потом пусть думают, как жить дальше. Идешь или так и будешь зевать?

Анжела вздохнула и потащилась за слишком уж подвижной для такого раннего часа малознакомой девушкой. Будь бы ее воля, она бы тут стоя и заснула. Вообще без проблем.

***

Низина протяженностью в полтора километра и шириной в километр, обозначалась на карте кладбища аббревиатурой Н.Н.Н. Участок не использовался много лет и формально считался закрытым. Причина закрытия — вероятность критического уседания почвы. Возможно, имелись и другие причины, но никто о них не спрашивал, и никто не отвечал.

До прекращения эксплуатации здесь появилось с полсотни холмиков, увенчанных крестами или мраморными плитами, но, кому бы они не принадлежали, посетителей тут не бывало. Н.Н.Н. давно вычеркнули из графика парко-хозяйственных работ. Существовала устная рекомендация сотрудникам кладбища не совершать в низине праздных прогулок.

Василий Царьков трудился на Лосиной Роще с давних пор, когда бесплодные гектары близ новостройки Антенное Поле отвели под кладбище. И он усвоил это негласное правило как надо. Сейчас он расположился под безопасным углом, на взгорке, с которого закрытый участок просматривался хорошо, но с уважительного расстояния. Здесь Василий поглощал нехитрый завтрак, принесенный в рюкзаке, стараясь не бросать лишних взглядов вниз.

Предоставленный самому себе, участок медленно зарастал сорной травой и дикими кустами репейника. Несколько вековых дубов шелестели ветвями, будто с претензией к людям; но иногда интонация менялась, и в ней слышалось предостережение. Допивая чай из крышки термоса, Василий различил что-то и з в н е ш н е е в речах деревьев. Однажды, двадцать лет назад, ему довелось услыхать подобное, и напоминание о той жуткой ночи осталось с ним на всю жизнь.

Убрав в рюкзак термос и фольгу от бутербродов, Василий нацепил "рибоны", чтобы защитить от солнца свой единственный глаз, и без энтузиазма принялся сгружать инвентарь с тележки, складывая инструменты подле могилки полицейской собаки. Он никак не мог решиться, и это раздражало его, не давая спокойно работать.

Погибшая была для всех тварью, стервой и врагом. Но Царьков помнил, как она, еще девчонка, закрыла его собой, не дала добить, разогнала беснующуюся шоблу. Он молчал ради нее, по ее просьбе. Должен ли он заговорить теперь, когда ее не стало?

Шелест веток милосердно заглушил другой звук, донесшийся с закрытого участка: скрипение ржавых железных петель.

Тот, кто пришел в низину, носящую кодовое название Н.Н.Н., не видел разнорабочего Царькова, а, может быть, видел его. Уверенно отыскав нужное надгробье, он взялся за прутья калитки, толкнул ее от себя и вступил на могилу. Начертанные на надгробье буквы имени сбиты зубилом, но сохранилось фото и даты жизни-смерти. Ветер затих, залёг, солидарный с пришедшим в его скорби.

К подножью надгробья упала охапка свежих цветов.

***

Ночью Олег Аклевцов вышел на лестничную клетку покурить. Открыл дверь, и волосы на голове зашевелились. На лестнице его ждали.

— Зря ты так со мной, братуха, — произнес ночной гость. — Грех на душу взял.

— А как с тобой еще-то… — еле ворочая языком, просипел Олег.

— Баба твоя одобрила? — в полумраке подъезда на лице гостя появилась усмешка. — Да нет, братуха, зря. За полицейских я бы по закону ответил. А ты — не полицейский и не закон. Ты никто.

Олег попятился. Перед ним стоит убитый, у которого в спине два входных от девятого калибра, а сам он похоронен в безвестной могиле на Лосиной Роще. И лицо у него будто слеплено из белого пластилина.

— Слышь, черт! — Олег старается говорить твердым голосом. — Ты чуть парня не прирезал, так что сам виноват. И поджидал ты в кустах кого — не мою ли жену?

Труп коротко, незаметно подшагнул вперед. От него тошнотворно пахло червями.

— Я же профессиональный военный, братуха. Хотел бы зарезать — сразу бы и зарезал. А я оглушить его хотел, чтобы не мешался. И бабу твою я бы не тронул. Так что, получается, ты меня за просто так угробил.

Олег молчит. А что тут скажешь? Он — убийца, и ему нет никаких оправданий.

— Ты с меня амулет запретительный взял, — произносит мертвец. — Верни. Его вот тут надо носить, — палец с синевой под ногтем касается места, где находится пробитое пулей сердце, — а не держать в ящике с трусами. Отдашь, а я никому не скажу, что ты меня убил.

Олег вскрикнул и открыл глаза.

____

…Машина остановилась. Фары освещали заваленный разнообразным хламом двор блочной девятиэтажки советских времен.

— Куда заехали-то? — спросил Олег Коляна Махова, сидевшего за рулем.

— Куда навигатор привел, — известил его Махов. — Ну чего ты проснулся-то, спи дальше! Сейчас отвиснет этот хай-тек злогребучий, и поедем. До Москвы верст двести еще.

Олег распахнул дверь со своей стороны.

— Хоть ноги разомну.

В одном из окон первого этажа зажегся свет, запищала панель домофона. На крыльцо подъезда вышел мужчина с лохматыми седыми волосами, в старом свитере. Он громко замычал, адресуясь не то к Олегу, не то просто в ночной воздух.

— Извините, мы сейчас уедем! — отозвался Олег. Мужчина замолчал. Следом вышла полная женщина в халате.

— Юрьич, ну что ты опять орешь? — сказала она. — Что ж ты орешь-то на всех, как потерпевший? — И увела мужчину в дом. — Побьют тебя когда-нибудь, — услышал Олег, прежде чем дверь подъезда закрылась.

— Чего там? — спросил Колян из кабины.

— Ничего! Навигатор отвис?

— Да, садись давай.

Олег пристегнулся и достал сигарету. Спать ему больше не хотелось. Точнее, хотелось, но он боялся, что с ним опять заговорит убитый разведчик. Дома, под теплым боком у жены, он сможет нормально, без сновидений, выспаться. Если Колянов навигатор не заведет их куда-нибудь вообще с концами.

Они заехали в круглосуточный магазин — оба здорово оголодали, не поужинав на дорогу. Съели безвкусную шаурму, выпили по стакану кофе.

— А что от тебя тот тип хотел? — спросил Колян, когда они свернули на трассу. Стрелка спидометра перевалила за цифру "100" и поползла к "110". — Ну, там, во дворе.

— Не знаю… — Олег нашарил в бардачке салфетки и вытер руки. — Он просто какую-то лажу орал. Нарушение речи, наверное.

Сзади замигали дальним светом.

— Развелось королей дороги, хрен ты у меня проскочишь, — набычился Колян.

Дальний свет продолжал яростно мигать.

— Да пропусти, видно же, что торопится человек, — велел Аклевцов. Колян принял правее, и мимо пронесся кроссовер, внутри которого колотила бас-бочка. Мелькнул знак "Нерегулируемый перекресток", и Махов, чертыхнувшись, сбросил скорость. Габариты обогнавшего их "астероида" почти растворились в темноте.

А затем раздался грохот, и местность прямо по курсу осветило зарево взрыва.

***

…Три часа спустя, оказав посильную помощь и сообщив для протокола свои адреса и телефоны, они оставили аварию на попечение экипажа ГИБДД и продолжили свой путь.

Не глядя на Олега, Махов без выражения произнес:

— Это должны были быть мы. По второстепенной на взлет шел, под сто восемьдесят.

— Да, я тоже сосчитал. Опоздали на двадцать секунд. А этот успел… То есть, оба успели.

— Слушай… Помнишь мужика, который на тебя вопил? По ходу, он нас проклял, за то, что разбудили его.

— Не, Колян, он сам с собой разговаривал. — Олег успел забыть про незначительный, на фоне ДТП с двумя погибшими (оба сгорели дотла), инцидент. Он не смог бы вспомнить лицо мужчины, кричавшего с крыльца девятиэтажки, но почему-то запомнил его свитер. Вытянутый, старый-престарый свитер.

У Коляна имелась и другая гипотеза. У него всегда имелось в резерве несколько гипотез.

— А еще говорят, если Мясорубщику помешаешь, ждет тебя беда и горе, — проворчал он.

— Кто ж такое говорит-то?! — изумился Олег. — Кто ему помешал? Ты или я? Да и был ли он вообще, Мясорубщик твой! Рули давай, домой хочется.

____

— 2-

Огласив небольшой синопсис, начавшийся со слов "Милый, только не ругайся", Анжела сунула Олегу свой мобильник и отсела в уголок.

Олег хмуро рассматривал фотографии, и Анжела, украдкой наблюдавшая за мужем, видела, что ему это сейчас меньше всего надо. Если он и сдерживается, то не из приличий, а слова подыскивает.

— То есть, — сказал Олег, насмотревшись. — То есть, тебе… Секунду, я все правильно понял? То есть тебе в ночь-полночь звонит некая тетка, которую ты видела раз в жизни, а на рассвете ты с ней же куда-то пошла и наделала фоток? Я ничего не упустил?

— Ага, — кивнула Анжела. — То есть — не, так и было. Олежек, она не простая тетка! Она меня вообще впервые встретила, и всё-всё про меня рассказала…

— Причем у Анжелы Евгеньевны, — Олег уставился в потолок, игноря благоверную и разговаривая как бы с кем-то третьим, — как обычно, сам собой выключился телефон. Она Анжеле на выключенный телефон дозвонилась. Точняк, непростая дамочка.

— Ну… — Анжела развела руками, а потом развела руками еще раз. — Он то потухнет, то погаснет, телефон, ну знаешь.

— А пошли эти две… хм… женщины не просто куда-то, а пошли на пустырь, куда не только дети — взрослые не шляются. И если некой тетке, — тут Олег взглянул на жену, — простительно этого не знать, то тебе я рассказывал тысячу сто девяносто раз. Я иногда сомневаюсь, ты меня слышишь или просто поддакиваешь?

— Олежек, — взмолилась Анжела. Аклевцов обронил пару бессвязных реплик и мысленно плюнул. Ну дитё сорока лет от роду, что с нее возьмешь. Еще не каждый ребенок потащится с незнакомой тетей черт знает куда, а эта запросто.

Олег отправил фотографии себе на вацап.

— Да делай, что хочешь, — с досадой обронил он. — Воруй, убивай, топи гусей.

— А гусей зачем топить?! — ошарашено спросила Анжела.

— Ни зачем, выражение такое. Я пойду до Коляна схожу. Вот он мне обрадуется.

***

…Перебравшись через насыпь одноколейки, Олег и Колян разглядывали натуру, послужившую Анжеле источником вдохновения.

На пустыре было нехарактерно тихо. Жухлая трава не колыхалась, словно кто-то поставил на холостой ход ветер, редкие облака над Калужским шоссе и само течение времени.

— Я знаю этот приямок, — сообщил Колян. — Раньше тут стояла бытовка путейцев. Ее разобрали на доски году в девяностом.

— Ну и что за путейцы здесь еду готовили? — спросил Олег.

Так же, как и на фотографиях, располагались уголья трех небольших костерков. Виднелись отметины треног. Старый ящик из-под стеклотары. Присев на корточки, мужчины отыскали в земле прорезь от ножа с широким клинком.

Посуды, в которой стряпалась пища, не было. И не было окровавленной куртки с капюшоном, запечатленной на фото.

— Всё это, как ты говоришь, приснилось бабе из Ясенево? — уточнил Колян, распрямляясь и делая упражнения для поясницы.

— Это не я говорю, это она говорит, — огрызнулся Олег.

— Угу. А еще во сне она видела какую-то… фигуру?

Олег тоскливо устремил взор в хмурые небеса.

— Вадимыч, сейчас ты мне, конечно же, скажешь, что это был Раскроев, Люберецкий каннибал.

Махов перестал наклоняться в стороны.

— Не, не скажу. Но, Олег, неделю назад вон там, в саду, за пятнадцатым домом, убили Светку Полякевич. Тем днем в квартал приблудился бешеный разведчик Шабайский. Приблудился не просто, а по Светкину душу. Светка послала зомби, который убил его семью. И повесили бы это на самого разведчика, без скидок на боевые заслуги. Правда, у него не могло быть того ножа, которым орудовал зомбак, но кого волнует… За это Шабайский трижды вспорол Светку под ребрами, с такой скоростью, что она даже упасть не успела. Дальше у него сорвало чеку, и он затеял войнушку. Чуть Кондрика нам не угробил…

— И я его застрелил, Колян, — охрипшим голосом сказал Олег. — Я. Его. Застрелил.

— Будь у меня "калаш", а не старое дерьмо из арсенала, я бы сам его застрелил. Патрон перекосило… Чего ты куксишься? С Кондриком сейчас бы уже прощались по православному обычаю… И двоих копов в Москве Шабайский завалил при отходе. Но вот это? — Махов жестом очертил периметр заглубления под насыпью. — Это же не он, верно? И не школьники варили супчик втайне от родителей. И цыгане здесь табором не стояли.

Тыча пальцем в горсти угольев, Колян перечислил, как бы сам для себя:

— Печень. Селезенка. Эта, как ее… — он потер лоб, — поджелудочная. Как в аптеке.

Олег зло сплюнул.

— Коля, пошли отсюда. У меня чуйка, будто нас аптекарь подслушивает.

***

— Ребята, вам бы отдохнуть, — воскликнула Анжела, не удивляясь, что Олег вернулся с Коляном. Сообразила, где они успели побывать. — Всю ночь же в дороге…

— Некогда, — ответил Олег, выкладывая на кухонный стол свой смартфон. — Мне надо сделать звонок или два. Будете понятыми.

Он набрал Старпома, бывшего главу Совета гражданской бдительности района Опольцево. Выждал десять гудков и позвонил его "заместителю" — майору Савияку.

— Георгий Иваныч, я спросить хотел, — начал Олег. — Есть какие-нибудь данные о вскрытии Полякевич?

Сопение в трубке было отлично слышно и Коляну, и Анжеле.

— Какие тебе данные? — просопел майор. — Смерть наступила от колото-резанных, не совместимых с жизнью. Ее кишки привезли отдельно от трупа. Что еще от меня хочешь, Олежек?

— Там… ничего необычного не было?

— Нет, — отрезал Савияк. — Ведется расследование. Правда, кого ищут, того не найдут, да, Аклевцов?

Олег мгновенно покрылся холодным потом.

— И еще, — дополнил экс-участковый. — Нехрен вопросы задавать, коли мы с Карлычем, как ты высказался, в маразм впали и сказки выдумываем от старческого слабоумия. Тебя за язык никто не тянул. Опять кого завалишь — сам разбирайся, нас даже не проси.

Сбросив вызов, Олег выключил питание телефона.

— Как вам это нравится? — воскликнул он. — Они устранились. Кто-то настучал на нас. Если у Светки внутри чего-то не хватало, никто мне не скажет. Так не делается, черт возьми! Если я их настолько бешу, зачем отдали мне гражданский совет?

— Потому что я отказался, — напомнил Колян. — Кандидатов набралось всего двое: ты и я.

Олег окинул его неприязненным взглядом.

— Это нечестно! — вспылил он. — Ну и что мне теперь? Если я опять введу патрулирование района, пацаны забастовку устроят. У Кондрика до сих пор глаз дергается!

— Но полномочий с тебя пока никто не снимал, — сказал Махов. — Да и вряд ли снимут. Давай предупредим, чтобы не выходили из дома… ну, после десяти вечера, и незнакомым не открывали чтоб. Это по-дурацки, но хоть что-то. Я сам разошлю сообщение, от твоего имени.

— Спасибо, друг, — буркнул Олег. — А от своего имени не разошлешь, не?

Анжела пересела с подоконника на табуретку возле мужа.

— Олежек, — сказала она. — Я понятия не имею, что от тебя скрывают, давай сами разбираться. Стой, не вопи, — она ладонью прикрыла Олегу рот. — Ян Карлыч оставил в своей квартире архив, дневники и что-то такое. Давай я их поизучаю? Слушай, может я по жизни и двоечница, но школу с золотой медалью закончила!

Чмокнув жену в ладошку, Олег достал из кармана связку ключей и снял два, с гравировкой "С-1".

— Только днем, и до темноты там не засиживайся, — распорядился он.

— Ага, — ответила Анжела.

***

Эта суббота выдалась плохой не только для Олега Аклевцова, который — против воли и вопреки рациональным доводам — принужден был, снова-здорово, вникать в осточертевшую ему легенду о Люберецком каннибале.

Между десятью и одиннадцатью часами утра (более точный период не был установлен) разнорабочего кладбища Лосиная Роща ударили по голове топором. Нападение произошло на удаленном участке, но тяжело раненный Василий Царьков дополз до центральной аллеи. Там его подобрали коллеги. К часу дня Царькова доставили в больницу, где врачи кое-как вытащили его с того света, но не давали гарантий, что он долго задержится на этом. О происшествии Олега Аклевцова оповестил директор кладбища.

В полиции полагали, что это попытка убийства на почве неприязненных отношений. Не грабеж — при себе у Царькова был лишь старый телефон "Флай", на котором он, теряя сознание, набрал номер "скорой", но вызов так и остался не отправленным.

"На почве неприязненных отношений", размышлял Олег, глядя в окно. Под окнами приглушенно шумел, будто шепча отходную, сад. Слышно было, как с тихим стуком падают на землю яблоки.

Он знал Царькова, и это не тот человек, с которым возможны неприязненные отношения. Добрейшей души мужик, мухи не обидит, всегда всем поможет, последний рубль отдаст. Хотя, хотя…

Двадцать лет назад Василий лишился глаза. Он никому не рассказывал, как это произошло, но явно не в результате несчастного случая. Заштопанный хирургами шрам на виске открытым текстом говорил об ударе, полученном в драке.

____

— 3-

В воскресенье утром, злой и небритый, Олег Аклевцов отправился в офис. Хотел он того или не хотел (а он не хотел), но надо же быть в курсе новостей.

Чат "Петелька. мос" пестрел комментариями, один другого остроумнее. Жители предлагали главе Совета ввести режим обязательного ношения противогазов, запретить выходить из дома и входить в дом, ну или объявить карантин. Челлендж подхватили даже самые лояльные; Леха Кондрик и тот что-то бухтел, вот и спасай ему жизнь!

У Олега чесались руки написать пламенную речь в ответ, но он воздержался. Пошли они к черту. Ночью ему снова приснился спецназовец Шабайский. "Верни мой амулет, тебе он не полагается!", рычал он, и лицо у него было белое, порченное тлением. Олег застонал и проснулся.

Умывшись над раковиной, он вышел из офиса на перекур. Едва он сделал благословенную первую затяжку, как из-за угла магазина на него надвинулся квадратный силуэт Альбины Куницыной, бывшего завхоза опольцевской средней школы. Это была мадам весом под центнер, страшная, как платежка ЖКХ, с выдающейся вперед мощной челюстью. Весьма не салонный портрет дополняла копна жестких волос морковного окраса.

Солнечный свет померк, заслоненный махиной Альбины.

— Аклевцов, ну ты у нас полностью клоун, да? — у Куницыной был мужской бас, и непривычные люди от нее шарахались. Привычные тоже. Олег шарахнулся. — Ты еще колючей проволокой все тут обмотай к херам! Тебе твоя кобыла гнедая таблетки забыла выдать?

— Здрасьте, Альбина Витальевна, — ответил Олег. — Не смейте мою жену оскорблять! А на мои предписания плюньте и забудьте. Это же просто предосто…

— Да на фиг ты панику-то сеешь?! — заорала на него Куницына. Даже покойная Светка Полякевич не рисковала с ней связываться. — От кого осторожничать? Кто Светку угандонил, тот в бегах давно! Вторсырье ты ходячее! Подумаешь, комендант снежной крепости! Да я тебя…

— Альбинвитальевна, — набрался храбрости Олег. — Вам поругаться не с кем? Нашли себе мальчика для битья! Убийца, может, в бегах, а может, и не в бегах. Поэтому я принимаю меры.

Куницына сбавила обороты, поставила между ногами кислотно-зеленую сумку с покупками и мешок с удобрением для клумбы. Шнурки в ее кроссовках были такими же кислотными и резали глаза.

— Нда-а-а… — протянула она. — А Светку-то мне жалко. Отнесу ей тюльпанчиков, ей тюльпаны нравились, и песню она любила про желтые тюльпаны. Во судьба у девки, да?

— Жесть, врагу не пожелаешь, — поддакнул Олег. — Лучше бы в цирк пошла, как собиралась.

— Я-то ее по школе помню. Бандитка, конечно, но были и похуже. Жека, братец ее, напрямки в колонию пёр, вовремя убился. Светка потому и кинологом стала, что собаку в детстве хотела. А Жека ни в какую, собак ненавидел. Хотя он, уродец, всех ненавидел.

"Ты тоже всех ненавидишь", предъявил ей Олег, но мысленно: Анжелка очень просила не оставлять ее вдовой.

— Вон чего.

— Ладно, Олежек, ты на меня зла не держи, — у Куницыной настроение менялось, как погода на Бермудах: быстро и непредсказуемо. Она хмыкнула, изобразив губами воздушный поцелуй. Олег героически не позволил себе измениться в лице. — Да, тут особо одаренные про Мясорубщика трындеть начали, так ты политпросвет организуй, а то совсем с ума посходили. Уси-пуси, мой сладкий.

Сказав это, Куницына взяла в охапку свой багаж и задвинулась обратно за угол. Земля сотряслась от ее поступи.

Олег перевел остановившееся дыхание и улизнул в свою каморку. Черта с два он еще пойдет курить на улицу.

***

— Послушай, Оль, — сказала Агнешка, дождавшись, когда ленивая Оленик отыщет свой телефон и ответит "Алё". — Привет. А ты вот этот спам, что ты типа теперь профессиональная волшебница и помогаешь людям, всем рассылала веером, или только мне?

— Всем, — сообщила Ольга. — Теперь все думают, что я опять на героин подсела. И хоть бы один…

— Я буду этот один, — заявила Агнешка. — То есть, эта одна. А ты можешь найти моего отца?

Ольга сказала "Ну-у-у…", а потом долго ничего не говорила.

— Оль, а Оль? — напомнила о себе Агнешка. Ей вымотали на смене остатки ее железных нервов, и лучше бы блондинке ее не бесить.

— Не бесись, — отозвалась Ольга. — Я просто не знала, что ты его потеряла.

— Я его в принципе не видела, — процедила Агнешка. — Спасибо любимой мамочке, чтоб она была здорова. Тридцать лет врала мне, что он нас бросил, а теперь вот всплыло, что это она его бросила и в Москву умотала, со мной подмышкой. Не знаю уж, как он жил. Собственно, я не хотела навязываться. А у него, оказывается, инсульт был, как мама свалила, с тех пор разговаривал с трудом, и биполярное расстройство развилось.

— А откуда ты всё знаешь?

— Оттуда, что он со мной во сне говорил! И еще. Я его нашла, через знакомых. Он живет в Костромской области, в какой-то дыре, типа ПГТ. Созвонилась с соседками, и они мне говорят: а вашего папочку бандиты избили, а потом он вовсе исчез. Лежал-лежал, не вставал, а потом встал и ушел, мы и не заметили, как. Где вот он шляется…

— Тебе правда нужна моя помощь? — радостно спросила Ольга.

— А я о чем с самого начала говорю?!

— То есть, понимаешь… Если уж я возьмусь помогать, то никто никуда не денется — помогу всем и каждому. Ну не обижайтесь потом. Вернее, твоя мама пусть не обижается.

— Действуй, — велела Агнешка. — Я в тебя верю. Ты сильная, ты сможешь. Маму я беру на себя.

— Зашибись четко, — сказала Ольга дисплею смартфона. — И как я его должна искать? И где? И как он выглядит? И как его зовут-то хоть? Какое у Аньки отчество — Петровна, не? Васильевна? Игнатьевна?

Она присела в массажное кресло и сосредоточилась, пытаясь вызвать в сознании образ человека, который вышел из дома и куда-то отправился. Вышел, хотя за несколько часов до этого был избит отморозками. Но ему очень надо куда-то попасть, и он поднялся с постели и ушел. Но как Ольга ни старалась, образ не вызывался. Она видела только свитер — старый, не единожды постиранный добросердечными соседками, связанный женой в то время, когда у них все было светло и спокойно. Такой же, крупной вязки, свитер, как у самой Агнешки. Свитер.

***

Напевая песню "Сплина", Олег Аклевцов сел за руль своей машины и поехал в гаражный комплекс. Он придумал отличный способ решить все чертовы проблемы и навсегда избавить Опольцево и мир от чертова Мясорубщика.

По пути он заскочил домой, покормил кошку и прихватил с балкона экип для промышленного альпинизма. Это ему тоже понадобится.

Олег, естественно, понимал, что принял решение под влиянием мощного стресса, и оно нуждается в дополнительном обдумывании. Что ж, он обязательно это обдумает. Но вряд ли есть другие варианты. Всё укладывается в пять пунктов.

Раскроев, Люберецкий каннибал, Мясорубщик, похоронен в овраге. Это раз. Спуститься в овраг сложно, но можно, и он отлично это проделал, когда лазил туда за Анжелкиным "приданным". Это два. В арсенале есть взрывчатка в достаточном количестве, это три.

Придется, правда, поискать могилку, но кто ищет, тот найдет. Это четыре. И гори потом все синим пламенем, это пять.

Если сам он при этом погибнет — может, так будет справедливо. Ах, да: это шесть.

***

Проведя наедине с "архивом" полчаса, Анжела убедилась, что выбрала себе не самую легкую задачу. А ей бы еще ужин приготовить.

"Архив" состоял из трех толстых кип тетрадей, и отнюдь не все записи относились к местным преданьям старины глубокой. Половина летописи касалась общих дел районов Опольцево и Антенное Поле. Хозрасходы, собрания жильцов, строительство гаражного кооператива. Протокол учреждения Совета гражданской бдительности. Часть заметок Старпом сделал на английском, который Анжела почти не понимала: в школе она учила немецкий, а в колледже училась на преподавателя домоводства.

— Ну ладно, — сказала Анжела. Она нашла в ванной тряпку, вытерла пыль с письменного стола, устроилась поудобнее и раскрыла перед собой принесенный блокнот. Обычно она схватывала информацию на лету, усидчивость не была ее сильной стороной. Но она умела быть терпеливой, если это от нее требовалось.

В течение трех следующих часов она набрасывала в блокноте отрывки из просмотренных журналов.

"2002 год. Убита Ксения Коваленко. Приезжая, семь лет на шоссе Петля. Пьянство, аморальное поведение. Почерк убийцы сходен с ранее выявленным при расследовании дела Раскроева, людоеда из Рязанской области. Соседка Ксении видела в ночь убийства что-то непосильное для рассудка, сошла с ума, помещена в психиатрическую клинику".

"2003. В Устав Совета гражданской бдительности добавлена Третья особая муниципальная инструкция. Регламентирует порядок действий при наступлении событий, носящих характер (зачеркнуто). Получено 4 единицы боевого оружия под ответственное хранение".

"2008 год, ноябрь. Разбился на мотоцикле ученик девятого класса Полякевич Е. По (достоверной) информации, замечен в квартале (зачеркнуто) в виде пост мортального импринта. Частным образом подтвердили: Маргарита Е. (учитель), Закединов М. (учащийся), Потапов (снимал жилье), Тарасейко Татьяна (канцелярия префектуры), Савияк (участковый) — экспертиза следов мопеда".

Анжела была знакома с большинством соседей, но из перечисленных знала только Таню Тарасейко, с которой работала в ателье. Поежившись от внезапного страха, она бросила взгляд на окно: а вдруг за стеклом — чье-то лицо? Лица не было. Пятый этаж, ну кто сюда полезет.

"2009 год, январь. Есть вероятность, что после гибели Полякевича Евгения кем-то прочтена формула Поворота Обратно (призвание мертвого). Формулу знала Ксения Коваленко (убита в 2002-м!!!). Умышленно Ксения подучила кого-то, или некто знал формулу из того же источника?

Формула — симбиоз и прямое цитирование ритуальных песнопений, заимствованных из луизианских и гаитянских традиций черного колдовства, также из культа Стерегущего Во Тьме, сибирский регион. Элементы первоисточников выстроены в оптимальном порядке и готовы для практического применения".

"2009, май. Могила Люберецкого каннибала — в овраге??? (Зачеркнуто). Угрожаемая территория — все дома по нечетной стороне, ближайшие к пустырю, также — все корпусные дома четной очереди".

"2009, август. Участок Лосиной Рощи с захоронением К.Коваленко закрыт для посещений. Фамилию убрали. Н.Н.Н."

Что за Н.Н.Н. такое, черт бы вас побрал, Ян Карлович!

"2010 (весна). Ничем не могу объяснить историю с умершей от воспаления аппендицита Аминой Стасевич, ученицей одиннадцатого класса. При погребении кто-то положил в гроб мобильный телефон. С телефона (физически!) сделано 8 вызовов на номер одноклассницы, Ж.Шуцкой. Шуцкая — госпитализирована по психиатрическим показаниям".

Анжела подперла ладонями подбородок и задумалась. Год назад, когда Тарасейко подбила ее пересидеть на Опольцево проблемы с кредитами, самым кошмарным кошмаром для нее был бы приезд судебных приставов. Она и помыслить не могла, что в тихом райончике между Москвой и Подмосковьем творится такой адов предбанник.

"Он на полном серьезе пишет про "формулу призвания мертвого"… Что же это за формула Вуду?! Но я бы не хотела ее услышать… Мы согласились на том, что ее знала Светка Полякевич. Чье имя она назвала, уединившись в саду за пятнадцатым домом, кто ее услышал? Неужто и вправду этот… люберецкий? Господи, ну и мутно же всё… Мутно и безумно. Надеюсь хотя бы, что Полякевич знала эту формулу последней, и никому ее не передала".

Она открыла следующую тетрадь.

"2012. Сопоставлены отдельные факты биографии Ксении Коваленко, ее работы в цирке г. Раменское, затем переездов по стране с гастролями, и (известные) факты жизни человека, который, предположительно, был Люберецким каннибалом".

Анжела еще раз проверила окно и стала читать очень внимательно.

***

— Махов, а Махов?

Колян оглянулся через плечо — в ключицу стрельнуло — и не испытал приятного удивления, обнаружив позади Альбину Куницыну. С крайней их встречи она еще больше похорошела, что казалось почти невозможным: небось, мужики штабелями падают. И умирают в корчах.

— Чего надо? — не утруждаясь политесом, спросил Колян. Он в кой-то веки урвал полчаса, чтобы сменить аккумулятор, а тут отвлекают всякие.

— Чего-чего… Ты Аклевцова приструни, а то он напрочь отморозился. Что ни день, то новое послание в чате. Будто он вообще с башкой не дружит. Ты на досуге разузнай, зачем он сегодня в гаражи носился, аж пыль столбом!

Колян поставил батарею на асфальт и сунул руки в карманы, с показным равнодушием глазея во все стороны, кроме Альбины.

— Куда зенки бесстыжие запускаешь?! — взрычала Куницына, запахивая джинсовку поверх декольте. — Во мужичьё, своих баб мало, на чужих пялитесь! Я тебе жопу щас откушу!

— Альбина Витальевна, — Колян потупил очи долу. — Я буду с вами разговаривать только в присутствии адвоката.

— Ой ты ж, адвокатом он меня напугал! Слушай сюда, истеричка. Вы с Аклевцовым весь народ зашугали, дошутитесь ведь. Лучше найдите, кто мне розовый куст раздербанил, а то полиция не чешется. А найду сама — шкуру спущу. За сим позвольте откланяться!

"А зачем Олег носился в гаражи, что аж пыль столбом? — спросил себя Махов. — Там же нет ничего, кроме арсенала".

Куницына, вступив гигантским кроссовком в лужу и обрызгав ему штаны, потопала к своему логовищу, то есть, к дому номер 16, корпус 1. Вот же абьюзерша. Никто его еще не называл истеричкой.

***

Когда Анжела вернулась в семь вечера от Старпома, Олег сидел на кухне с бутылкой водки. Еще одна, пустая, валялась на полу. Музыкальный центр играл "Гранатовый альбом".

Анжела знала, что ее муж, иногда выпивает: работа, нервы. Да, но. Олег никогда не пил один.

— Олежек, что случилось? — спросила Анжела, потрепав мужа по плечу. Она подобрала пустую бутылку и выкинула ее в мусорку. — Олег, ну че за фигня?

Олег издал несколько дискретных звуков, поднял на жену глаза, красные от полопавшихся сосудов, и сказал почти трезвым голосом:

— Анжел, а я ведь убийца. Убил человека. Застрелил его в спину. По подлому застрелил.

Он закрыл лицо руками и расплакался. Испуганная Анжела обняла его и стала гладить по голове.

— Олежек, милый, а что тебе еще оставалось? Он ведь тоже собирался убить…

— Он не собирался! — крикнул Олег. — Он хотел оглушить, ударить!

— С чего ты это взял?

— Он сам мне сказал! Кондрик у него под ногами путался… Он сказал: хотел бы зарезать — зарезал бы сразу.

— Кто сказал? Шабайский? Перед тем, как умереть?

— После… — пробубнил Олег. — Он ко мне по ночам приходит.

— Всё понятно, — кивнула Анжела. — У тебя сильное чувство вины. Так и должно быть, ты же нормальный человек. Но…

Раздался стук в дверь. Не звонок — стук. Резкий, оглушительный, словно у кого-то закончилось терпение.

Олег вскочил, толкнул Анжелу к окну.

— Здесь стой!

Пошатнувшись, он кинулся в прихожую, открыл дверь.

За дверью никого не было. Только сильный запах червей.

Заперев оба замка, Олег вернулся на кухню. Его мотало от стены к стене.

— Мне же это не померещилось? — спросил он побледневшую Анжелу.

— Нет… — шепнула она. — У меня чуть сердце не выпрыгнуло… И что? Никого?

— Да, пусто. Но он слышал, что мы говорили. Этой ночью он опять ко мне придет.

— Пусть только попробует, — возразила Анжела. — Убийца не ты, убийца — он. На нем двое полицейских и Светка Полякевич, какая бы она ни была.

— Его семья погибла из-за Светки…

Анжела выключила музыку, придвинула себе табуретку, присела.

— Ты способен сейчас понимать, или подождем до завтра? — спросила она.

— Сы… пособен. — Усилием воли Олег подавил коматозную сонливость.

— Я перечитала все сто тыщ тетрадок. О самом интересном Карлыч пишет очень коротко, недомолвками, чисто для себя. Но они — наверное, с Савияком этим — покопались в родословной Ксении Коваленко. И — напрямую он ничего не говорит, но между строк я догадалась. Олеж? Слушаешь?

— Да.

— У них всё сходится к тому, что Ксения Коваленко — мать Мясорубщика.

И, пока Олег, которому и так тяжко соображалось, впитывал эту сенсацию, Анжела поспешила ответить на звонок по телефону.

— Да, Ань, приветик. У тебя все нормально? Ладно, потом. Мой муж? Он здесь, но только он… Что, что? — глаза у Анжелы сделались большие и изумленные. — Передать, чтобы не спускался завтра в овраг и ничего там не делал? Ну, хорошо, я передам. — Она воззрилась на мужа и спросила его: — В какой, нафиг, овраг ты завтра собрался, любимый?

____

— 4-

Был понедельник, день третий.

Олега терзало жесточайшее похмелье, поэтому Анжела сжалилась над ним и не стала высказывать всё, что собиралась. Она лишь коротко и доходчиво объяснила, что собой представляют козлы, готовые лезть в овраг с набитым взрывчаткой рюкзаком. И что на жену им наплевать, и вообще дебилы. Олег не смог даже кивнуть в знак раскаяния — башка раскалывалась.

Он отправился не в овраг, а в другое место.

Ехал он медленно, потому что тошнило. Анжела отпоила его крепким чаем и дала каких-то пилюль, но бутылка водки на пустой желудок в его возрасте — это фронт-кик по своему же организму. Правда, ночью его не донимал убитый им Шабайский, но он ведь уже постучал прямо в дверь! И не исключено, что следующим шагом он заявится в реальности. Что ему отвечать? Олегу не полагалось браться за пистолет, тем более открывать огонь на поражение. Да, Анжела на его стороне, Колян на его стороне… но где им понять, каково ему.

Яд непрощенности и самоуничтожения необратимо отравлял его душу.

***

Ограда кладбища шла с севера на юго-запад вдоль Петли, напоминая линию границы. Стальные брусья, когда-то выкрашенные в строгий серый цвет, поржавели, но были прочны и надежны, словно от их прочности зависело что-то неимоверно важное. Могильные камни неподвижны и мрачны, как бдительные стражи, готовые остановить и вторжение, и побег. Вдалеке за Антенным Полем, контрастируя с почти идеально чистым небом, рваной штриховкой чернел лес.

Директора Лосиной Рощи Олег нашел в сборном домике администрации, напротив главных ворот, за мощеной булыжником площадкой. Возле домика курили хмурые мужики в спецовках.

— Как там у Василия дела? — спросил Олег, пожав вялую ладонь господина Дерябина, четверть века властвовавшего над безмолвием и бессрочным покоем.

— Держится пока, — кисло ответил Дерябин. — Стабильный, тяжелый.

— А есть соображения, кто, за что?

Директор кладбища вытянул из кармана жилетки платок и промокнул свою огромную плешь. Они с Олегом вышли на площадку и встали в тень под навесом гранитной мастерской. При их появлении работяги куда-то рассосались.

— Да какие соображения… Голову ему проломили его же топором. Работал он очень далеко, во-он в той стороне, — директор показал рукой, — туда еще дорогу не сыщешь. По разнарядке, стриг кусты, подравнивал, прибирался.

— Но кто-то сыскал дорогу. Или уже находился т а м.

Дерябин выдержал паузу, потом сказал:

— Там могилы Полякевичей. Сын, отец, теперь вот и дочка. Где-то в зарослях — "Ява" Женькина, уже рассыпалась, наверное. Сегодня, до тебя еще, туда зачем-то поперлась завхозиха, Альбина. Что ей надо — в душе не чаю…

— К Светке, — Олег вспомнил, что Куницына обещалась почтить память погибшей. Она одна из всех относилась к Полякевич по-человечески. — Тюльпаны понесла.

— Ну, может и да. У меня к тебе тоже вопрос, Олег. Касаемо товарища, который в квартале споткнулся и упал, или как там у вас вышло… До приезда моих ребят ты его осматривал. Что ты с шеи у него снял?

Олег вздрогнул.

— Денис Маркович, откуда вы знаете?

— Оттуда! След у него на шее, как от цепочки сорванной.

— Заградительный оберег. Военная символика, довольно древняя. Странно, что он его на себе таскал.

— А, — кивнул Дерябин. — Я-то думал, ты в запале крестик у него подрезал… Просто тут такая штука, Олег. Царьков был в той команде, которая разведчика хоронила. И, честно тебе скажу, ребята считают, это разведчик его пристукнул. И еще — что он на этом не остановится.

— Блин, да что за отстой! — взорвался Олег. — Ну взрослые же люди! Еще что сочините? А вы, Денис Маркович, того же мнения, что и ребята ваши?

— Нет, — ответил Дерябин. — У меня нет никакого мнения. Тут, на Лосиной Роще, мнение иметь нельзя, не то рехнешься. По ночам слыхал иной раз, как движок мотоциклетный вдалеке трещит, там, где Полякевичи. Двадцать лет назад Василий без глаза остался, в его дежурство какая-то заваруха была, и…

— Но он же всегда помалкивал про это?

— Помалкивал. Но когда Полякевич погибла, Василий с тобой поговорить о чем-то хотел. Не с ментами, а именно с тобой.

— Что ж вы сразу-то не сказали?!

— А какая разница, сразу или потом? Он без сознания, и к нему не пускают. Очнется — мне позвонят.

— Ясно. Еще такая тема. Где разведчика похоронили, показать можете?

Директор покосился на Аклевцова с подозрением.

— Вообще-то, так не делается. Это ведь криминал в чистейшем виде. По хорошему, даже мне не надо знать, где. Ну да ладно, тебе покажу. Пошли, тут рядом.

Двигаясь по аллее за Дерябиным, Олег сжимал в кармане заградительный амулет. Надо было оставить его на трупе и не трогать. Вот дурак.

***

С наслаждением отхлебнув холодного пива из бутылки, Олег обвел взглядом участников конференции. Таковые были представлены Коляном и Анжелой. Супруга Коляна Дарья в прихожей мерила все подряд тапочки, но пока ничего не выбрала.

— Итак, вопрос дня, — сказал Олег. Похмелье, не отпускавшее его с утра, включило заднюю. — Шляется ли у нас по кварталу какая-то нечисть? И если да, то что она собой представляет? И несет ли кто-то ответственность за ее появление, или она сама по себе?

— Это уже три вопроса, — посчитала Анжела, загибавшая пальцы.

Олег отпил еще холодного светлого. "Старый бузотер" не подводил при самых жестких отходняках. Продавался этот пивас только на Опольцево.

— Наша официальная позиция такая, — продолжил он. — Светлана Полякевич криво прочитала заклинание, воскресила не того усопшего, произошла кровавая бойня, Светка жестоко поплатилась. Это, разумеется, край краёв, но не такое днище, как эпос о Люберецком людоеде. Но, но…

— Куртка? — подсказал Колян, вручая жене бутылку пива. Даша уселась рядом с ним на диване.

— Да. Плащ-куртка Светки, которой не было на трупе, и ее не нашли на месте убийства. Зато ее умудрилась увидеть во сне некая Цуканова. Когда мы с Коляном отправились к насыпи, обстановка в приямке была почти как на фотографиях, но без куртки. Нож и посуда исчезли еще раньше, а вот за курткой кто-то вернулся. И сделал это между утренним фоторепортажем Анжелки и нашей с Вадимычем вылазкой…

— Маркизу надо привязать к батарее, — заявила Дарья. — Чтобы не шарахалась по пустырям. Ой, Маркиза, ты сегодня такая красивая, — с издевкой продолжала она. — Слушай, Анжелк, давай тебя в какой-нибудь гарем продадим? Хоть бабла чуток поднимем…

Колян несильно пихнул жену локтем.

— Так что, Аклевцов? — спросил он. — На пустыре творятся какие-то пляски, кто-то устроил полевую кухню, стащил Светкину куртку и завернул в нее… На кого думать будем? А, и я тут еще спросить хотел…

— Можешь не спрашивать, — перебил его Олег. — Я психанул, взял в арсенале взрывкомплект, собирался разыскать, где в овраге схоронили каннибала, и разнести там всё к хренам собачьим. Но тут звонит Цуканова, и такая говорит: его, мол, в овраге нету. Капец она вездесущая. Ну и вишенка на торте: согласно изысканиям Анжелы Евгеньевны, у Мясорубщика была родная мать — Ксения Коваленко…

— Да лан, Анжелк, ты чёт гонишь! — встряла Даша, как всегда не в кассу, зато искренне.

— Это не я, — открестилась Анжела. — Это Савияк с Карлычем, я только конспектик написала.

Следующие несколько минут Маховы препирались о чем-то своем.

— У нас еще трагедия, — оборвал их перепалку Олег. — Позавчера на Лосиной Роще рабочего топором рубанули. Черепно-мозговая, без шансов. Накануне он выражал желание переговорить со мной, я так понял — про убийство Светки. Но передумал или не успел.

— А кто же это? — спросил Колян.

— Царьков.

Анжела нахмурилась, припоминая.

— Это такой высокий, худой как палка, без левого глаза? — уточнила она.

— Да, — подтвердил Олег. — Что сталось с его глазом, никто не знает…

— Кажись, я знаю, — сообщила Дарья, грызя чипсы. — Ну чего вы уставились? Не такой уж это и секрет. В двухтысячном наша гопота что-то мутила на кладбище, посреди ночи. Был там и Жека Полякевич, и еще куча народу разного. А Василий их спалил. И ему врезали цепью от велика.

— Окей, гугл, — буркнул Олег. — Но вряд ли Василий собирался исповедоваться, кто ему глаз вынес.

— Да, вряд ли, — молвил Колян. — Но, что-то подсказывает, это был не самый большой его секрет. Он не обращался в милицию, никому не жаловался и хранил всё в тайне долгих двадцать лет. А если это не единственное, о чем он молчал?

— Кого мы можем спросить? — Олег посмотрел на Дарью. — Кто еще мог зажигать на ихней черной мессе, или что они устроили?

— Я подумаю, — пообещала Даша. — Так сходу и не вспомнишь.

Олег открыл новую бутылку.

— И четвертый вопрос. Какая сволочь донесла Старпому, о чем мы по пьяни базарили в "Сельпо", когда ходили за добавкой в конце апреля?

— Я бы поставил косарь на Кондрика, — высказался Колян. — Всюду без мыла лезет. Но его там поблизости не виднелось. Ни в "Сельпо", ни около.

— А кого виднелось? — спросил Олег.

— Ребят, вы можете, пожалуйста, не издеваться над языком? — взмолилась Даша.

— Заходил Герман, покупал корм для хомяка, — стала перечислять Анжела. — Историчка с "КБ Передовик" джин-тоником поправлялась. Альбина удобрений два мешка взяла. Ну и Элька еще, продавец… При нас других не было.

— Дядя Вова у входа терся, — напомнила Даша. — Тоже вечно уши греет.

— Никто из них со Старпомом не в контакте, — подвел итоги Олег. — Но при этом кто-то — крыса.

***

Вечером, перед тем, как лечь спать, Олег поговорил по телефону с директором Лосиной Рощи. Василий Царьков скончался в реанимации, так и не очнувшись.

А ночью пришел разведчик Шабайский, и не разобрать было, сон это или явь. Он встал над самой кроватью, уперев колено Олегу в грудь.

— Что тебе еще надо? — промычал Олег. — Я вернул твой амулет, чего ты еще хочешь?

— Я хочу, чтобы ты мучился всю оставшуюся жизнь, — ответил разведчик. — Чтобы каждый час и каждую минуту помнил, что ты — предатель и убийца. А ту тетку с собакой зарезал не я.

— Ты видел, кто?! — с усилием Олег отбросил тяжелое колено мертвеца и привстал.

— Видел, — усмехнулся разведчик и вышел вон из квартиры.

____

— 5-

"Мне полезно ходить пешком", убеждала себя Ольга. Она три часа бродила по улицам, мониторя прохожих. Но погода наладилась, солнце пригревало, и никто не носил старых свитеров. Она завернула в торговый центр и купила летнюю мужскую рубашку, которую сложила и затолкала в сумку.

"Почему, собственно, я надеюсь встретить его в Москве?"

Ольга купила кофе на вынос и присела на ближайшую скамейку немного передохнуть.

"От того города до Москвы на такси три часа, без пробок. Это очень далеко. Как он сюда добрался, и почему именно сюда? Потому что здесь жена и дочка? Он мог податься в любую соседнюю область".

А не могло ли быть вот так? Беднягу избили, потому что он громко кричал, и кого-то это оскорбило. А на следующий день тот же самый урод вернулся, вытащил из дома больного, не способного сопротивляться человека, сунул его в машину и увез в лес, и вообще там убил? Ольга попробовала обратиться к неизвестному бандиту, но вместо ответа увидела внутренним зрением две искореженные машины на ночной дороге. Машины горят, пламя взметается к небу, в кабинах — трупы…

Ей позвонила Агнешка.

— Оль, привет, что делаешь?

— Ищу, — ответствовала Ольга, разгоняя рукой бензиновую гарь из своего видения.

— И как? — в голосе Цукановой промелькнуло беспокойство. — Надежда есть?

— Ну конечно, — успокоила ее Ольга. — Вот увидишь, никто не пропадет и все найдутся.

Старшая медсестра всхлипнула, сдерживая смех.

— Пять баллов, Оль. Ты лучшая!

Она не то чтобы разочаровалась в Ольге. Она просто ничего другого от нее не ожидала.

***

— Максим Закидон, — сказала Дарья, входя в комнату.

— Чего?

— Максим, говорю, Закидон. Это погоняло такое.

Колян оторвался от ноутбука дочери, с которого вычищал вирусный софт, снял очки (втихаря от товарищей он надевал их дома для коррекции дальнозоркости) и воззрился на жену.

— Не пойму, о чем ты мне толкуешь.

— Вы меня спрашивали, кто тусил с Жекой Полякевичем на кладбище, склероз твоя башка! Так я подумала и вспомнила, что они с Максом кентовались. Там целое стадо было, но конкретно сейчас под рукой только Макс, он же Закидон, он же Закединов. Так яснее будет?

— Ну, так-то совсем ясно, — согласился Колян. — А под рукой — это где?

Дарья подала ему квадратный листок.

— Вот, адрес я тебе записала. Он заовражный, с Антенного Поля.

— А откуда ты адрес взяла?

— Репетиторша его знает, Ерохина. Ну, она Ладку к ЕГЭ готовила…

— А, которая прибухивает. Ладно, поеду скатаюсь за овраг, поспрошаю за черную мессу.

— Только ты это, Коль… — Дарья встревожилась. — Он запойный, учти. И буйный еще. И пять лет общего мотал, за разбойное нападение.

— Да я аккуратненько, — пообещал Колян. — Даш, ну я же самый вежливый чел. А ты базаришь, как будто тебя улица воспитывала. Кентовались, погоняло, заовражный… Поверить не могу, что мы в планетарии познакомились. Уже давно никто не говорит "заовражный"!

— Коль, ничего смешного, — обиделась Дарья, которой не нравилась идея мужа брать интервью у Максима Закидона. — С чего вы вообще взяли, что это важно?! Держись от него подальше, он по настроению штырь в кармане таскает… аэм сорри, ножик выкидной. С собой, не собой — лучше не проверяй, не то я за себя не отвечаю.

***

По счастливой случайности, Колян засек респондента прямо возле дома. Тот возвращался из дальних краев, судя по усталой походке и мутному взгляду. Типичный бывший зэк, грудь под расстегнутой рубашкой вся синяя.

— Максим? — обратился к нему Колян. — Меня Николаем зовут. Можем поговорить?

— Эт… о чем еще мне с тобой говорить? — неприветливо отозвался Закединов.

— О старых добрых школьных временах.

Респондент положил руку Коляну на загривок и потянул на себя.

— А чет я не помню, кто ты есть, чтобы мне с тобой о старых временах ра…

Колян сомкнул на его запястье "замок", взял на излом и с колена просадил в печень. При этом он успел еще и помолиться, чтобы никто не вызвал ментов, а то характеристика с места работы может не помочь.

Но Закидон, судя по всему, достал всех и вся. Если кто-то и видел происходящее, то сочувствия не проявил. Парочка школьниц с косичками афро, минуя "октагон", перекинулась репликами: "Воу-воу, чуваки!" и "Вот это он выпросил!". Закединов на тротуаре принял позу зародыша, делая вид, что ему нисколечки не больно.

— Что ж ты фраер сдал назад, — упрекнул его Колян сверху вниз, — а я хотел тебя пивком угостить для начала диалога.

— Беленькой… — проскулил Макс.

— Громче?

— Беленькой угостил бы!… Шланги!…

— Сорян, могу и беленькой. Света Полякевич намедни преставилась, а вы с ее братишкой коре… кент… друзьями были. Помянем, как положено, ну и былое вспомним. Не ссы, со мной не зашквар.

— Преставилась, значит? — Закидон перестал скулить и корчиться. — А я месяц у девки своей в Энгельсе проторчал, а тут такое двигло… Сама или кто помог?

— Или кто помог, — задумчиво ответил Колян. — И мы не можем понять, кто именно. А корни настоящего лежат, только не смейся, в прошлом. Вот тебе денег, вон магазин — ни в чем себе не отказывай.

— Ну жди тогда, Мегрэ, я мухой, — Максим схватил две бумажки номиналом по тысяче.

— Как-как ты меня назвал?! — вскинулся Колян.

— Мегрэ, а чё?

— Это хоть кто?!

Закединов подтянул штаны.

— Книги надо читать, — огорошил он Коляна и стартовал в магазин.

***

За двухдневные возлияния Олег был вознагражден приступом мигрени. Анжела заставила его принять парацетамол, намочила полотенце и положила страдальцу на лоб.

Старость не радость, подумал Олег.

— У меня ощущение, что это никогда не закончится, — пожаловался он Анжеле. — Как будто идешь по болоту, и тебя затягивает, затягивает.

— Всё закончится, — ответила Анжела. — Вот вспомнишь мои слова. И успокойся ты, никакой Люберецкий каннибал не возвращался.

— Ну как же. А Светка, а Царьков? Двое за восемь неполных дней!

— Да, — согласилась Анжела. — Но признаков каннибала я, например, не вижу. Тот вертеп, что мы нашли — постановка. Кто-то наткнулся на труп Полякевич раньше, чем полиция… ну… и прихватил кое-что от Светки. Это было спонтанно, потому для переноски и приспособлена куртка, а не пакет или сумка, взятые заранее. На районе есть шизик, но каннибала нет. Шизик, которому известны детали легенды. Что, если у него был доступ к архиву Старпома?

Олег заворочался, поправляя подушку.

— По-твоему, кандидатов на главу Совета было не двое, как Махов твердит, а был кто-то третий?

— Вполне себе. Тебя же нарочно подставляют, чтобы подвинуть, ты не обратил внимания?

— Боже! — заржал Олег и тут же скривился. — Да пусть мне об этом скажут, я в тот же день дела сдам!

— На тебе это не написано, — возразила Анжела.

Стащив с головы полотенце, Олег оперся о локоть.

— Светку Полякевич располосовал не разведчик, как все думали.

Анжела подскочила.

— Это он тебе сказал? Он опять приходил к тебе во сне?!

— Пока во сне… Он меня в покое не оставит, понимаешь? Ему нужно, чтобы я…

— Думать об этом не смей! — прикрикнула Анжела. — Только заикнись еще раз, я, я… Хочешь, я буду спать днем, а ночью тебя караулить? Я не позволю, чтобы какой-то Шабайский… — Анжела осеклась. — Погоди, я поняла. Светку прикончил не он, но и не каннибал. Другой. Тот, кто хочет получить твою должность в Совете. И не остановится ни перед чем. А рабочий этот… Царьков… должно быть, видел убийство, и кому-то проболтался. Ну и его устранили тоже.

Интересно, подумал Олег, Анжела в обычное время прикидывается дурочкой, или она сейчас прикидывается умной?

— А троих женщин в Москве мертвец с седьмого этажа укокошил тоже за должность в Совете? — мрачно напомнил он. — Полякевич знала формулу, она ее умела читать, она хотела это делать. Говорю же, это никогда не закончится… Пойдем, что ли, воздухом подышим.

____

— 6-

Они вышли из подъезда. На улице их ждал с нетерпением и с ворохом новостей Колян.

— Есть разведданные, — сообщил он. — Когда вы начнете свои телефоны включать? Давайте посидим.

Они расселись на лавочке.

— Дарья указала на нужного человечка. Настоящий джентльмен, проживает за оврагом, в резюме пять лет лагерей, за решеткой много занимался самообразованием. Вот вы знаете, кто такой Мегрэ?

— Да, — в один голос уныло ответили Аклевцовы.

На лице Коляна выразилось недовольство.

— Короче, я книгочея этого битых два часа допрашивал. Новости такие… хм… я не готов делать по ним выводы.

— Давай мы будем делать выводы, — поторопил его Олег. Он видел: за многословной веселостью Махов скрывает тревогу и неспособность понять, что к чему.

— Угу. Этот… фиг выговоришь… Закединов Максим в школе крепко дружил с Серегой Бугровым, Жекой Полякевичем и другими фанатами "Спартака". У Макса роль была шестая по счету, но таскался он за ними везде и всюду. А вот Светка в тусовке почти не числилась. Угадайте, почему.

— Она любила собак, Жека собак ненавидел, — буркнул Олег. — Я не угадал, мне самому недавно сказали. Альбина сказала.

Колян хлопнул себя кулаком по колену.

— Не поминай всуе! Дальше… Жека не просто был гопарем и футбольным фанатом, он еще заделался сатанистом. Я про черную мессу по приколу сказал, ну а Макс аж скукожился и стакан вжарил. Они на кладбище отправляли обряд. Приносили жертву. Жертву, следите за развитием сюжета? О жертве заранее позаботился Полякевич. Он как раз починил отцовский мопед. Он поехал в Москву, в центр. У него с собой были два газовых баллончика и большой мешок. Никто не знает, как он справился, но обратно он вернулся с собакой в мешке. Со здоровенным доберманом.

— Они принесли в жертву собаку? — воскликнула Анжела.

— Собаку убил Жека. На кладбище, при свете карманных фонарей. Подвешенную за шею. Ножом.

Олег медленно поднялся со скамейки.

— Тремя ударами? — спросил он.

— Да ты чертов ясновидец, — восхитился Колян.

— Вот о чем мне хотел сказать Василий. Он знал, кто так режет. Он знал, что человек этот давно лежит в земле. Но Василий знал и то, что однажды Жека ненадолго вернулся…

— Опять в десятку, — одобрил Махов. — Светка чуть не убила Жеку. Она клялась, что вырежет ему сердце и съест. А Жека в ответ пообещал, что сам ей вырежет и селезенку, и печенку, сварит и сожрет. Когда он разбился на Петле, пацаны меж собой обсуждали, что это Светка его подбила на гонку через крутой поворот. И я, друзья дорогие, сильно сомневаюсь, чтобы после такого Светка отважилась вытаскивать братца из могилы, куда его положили, по слухам, безголового. Но, кто бы ни прикончил ее неделю назад в саду под старыми яблонями, он сделал это словно рукой Жеки…

Пока Махов излагал свои "разведданные", вокруг сгущались тени, которым неоткуда было взяться. Длинные, черные, холодные тучи.

Олег проговорил вполголоса:

— Рукой Жеки, но как будто рукой Мясорубщика? Что же это у нас получается?… Раскроева нету в овраге. Потому что мама Ксения предусмотрела, что кто-то удумает навредить сыночке. И пустила его полежать в своей могилке.

***

Оля Оленик прочесывала столицу неспешным прогулочным шагом. В желудке приятно переваривались шесть шоколадных эклеров, а на душе было как никогда хорошо. О да, она чувствовала себя способной на многое, способной на всё. Прежде ей было позволено лишь просить о помощи незримые силы, но вот ей исполнилось сорок пять лет, и все изменилось. Она свободна делать то, что считает правильным. Допустим, искать и найти Агнешкиного отца.

"Да, но как?!", опомнилась Ольга, и в этот момент увидела мужчину в свитере.

Он одиноко стоял на тротуаре, и толпа брезгливо обтекала его с обеих сторон, не желая прикасаться к странному взъерошенному седому человеку. Странных людей в Москве сколько угодно, но этот выглядел так, будто за короткое время постарел на несколько лет. Вытянув перед собой руки, человек громко мычал что-то невнятное, но Ольга поняла, что он пытается поздороваться, привлечь чье-нибудь внимание, попросить о помощи. По пешеходному переходу к мужчине устремились двое полицейских в бронежилетах и шлемах, расчехляя дубинки.

Почти тигриным прыжком Ольга успела первой и взяла мужчину за локоть.

— Здравствуйте, Анькин папа, — сказала она. — Как же вы сюда добрались?

А затем Ольга сделала то, чего не делала никогда. Она шагнула навстречу полицейским, выхватила из сумочки удостоверение, сделанное для нее отцовской службой безопасности, раскрыла и сунула в опущенные забрала. Ее большие голубые глаза потемнели от злости.

— Заняться больше нечем? — резко спросила она. — Завтра оба в "Ашан" наниматься пойдете! Ну-ка продолжать несение службы согласно устава и закона о полиции! Вон карманники за углом шустрят, валите работать!

"Блин, а че я щас сказала-то?", удивилась Ольга, глядя вслед удаляющимся патрулям. Но десять секунд из ее биографии потерялись, словно она их потратила на какую-то ерунду.

Ольга вернулась к седому мужчине в свитере и стала что-то говорить ему на ухо, а он внимательно ее слушал. Толпа, всё такая же безразличная и брезгливая, текла мимо них. Ольга вызвала такси, а затем позвонила Агнешке.

— Ань, я везу тебе папу. Слушай, а давай я еще кого-нибудь найду, а?

***

— Ребят, кто-нибудь из вас сегодня еще не пил? — спросила Анжела. — Там Агнешка просит ее с папой из больницы забрать и домой отвезти. У нее денег на такси нету.

— Давайте на карту переведем, — предложил Колян.

— Она просила, чтобы именно мы за ней приехали.

— Отлично, — проворчал Олег. — Больше тебя в Москву за покупками не возьмем. А то всех твоих знакомых будем забирать и отвозить, забирать и отвозить…

— Я трезвая, — вызвалась Даша.

Со слов Анжелы она была уверена, что Агнешка, или, как ее — Анька Цуканова — кто-то наподобие экстрасенса. Хотя, догадаться, что у Маркизы проблемы с пьянкой — экстрасенсорики не надо.

— Поехали, — сказала Даша. — Коль, гони ключи.

***

Припарковав "Форд" на свободное место, Даша повернулась к Анжеле и спросила:

— Ну и где?

— Что-то не вижу. Это же главный вход?

— Главнее не бывает. Но ты мне обещала панкушку с рюкзаком и отцом, а там только какая-то белобрысая корова. И она идет к нам. Блин, че надо, в натуре?

— Здрасьте! — сказала Ольга, когда Анжела нехотя опустила боковое стекло. — Вы за Аней Цукановой приехали?

— Можно и так сказать, — ответила Даша. — А вы кто будете?

— А я — тетя Оля.

***

— Понимаете, — рассказывала Ольга. — С Анькиной мамой случилось несчастье много лет назад. Она вышла замуж за прекрасного мужчину. У них родилась дочка. Она правда любила мужа, этот свитер, который он носил — счастливый. Она связала его с любовью. Но потом ее сглазили или навели сильную порчу, и она изменилась. Она бросила мужа и уехала в Москву, ее приютила старая тетка. Да ладно, теперь всё наладится. Я позаботилась, — добавила она, хлопнув ресницами.

— А почем такой шеллак? — спросила Даша. — А как вы ее отца нашли?

Анжела ни о чем не спрашивала. Она просто смотрела на блондинку и пыталась понять, кто она такая. Ей припомнилось, с каким особенным выражением Аня сказала ей: "Нет, денег не надо. Приезжай сама. Именно чтобы ты приехала".

— Случайно. Шла по улице, смотрю — человек в свитере. И, знаете, этот свитер почти как Анькин. И тогда я поняла, что это он — ее папа.

— А, как вы думаете… — Анжела не решалась задавать вопросы прямо, она заходила издалека, кругами, как птица. — Откуда у Агнешки ее… ну… ну, способности? Она же насквозь видит!

— У нее нет никаких способностей, — засмеялась Ольга. — Она людей насквозь видит, но это профессиональное. Интуиция. Она так хотела найти отца, что настроила все свои чувства на поиск. Она искала его даже во сне, но порой находила там очень странные вещи. Скоро это пройдет. Прямо сегодня.

Через КПП вышли Агнешка с отцом. Тот переоделся в рубашку, а свитер нес в пакете. Агнешка помахала всем рукой, и Анжела тоже махнула в ответ.

— Даш, отвези, пожалуйста, — попросила она. — Я на район сама доберусь.

— Только не застрянь надолго, — предупредила ее Дарья. — А то Аклевцов меня казнит, а потом казнит еще раз. Вот машина, вот, сюда идите! Щас, я с сигнализации сниму!

***

…"Форд" уехал, и Анжела осталась с Ольгой на парковке.

— Вы из-за меня задержались? — догадалась Ольга. — Хотите еще что-нибудь спросить? Спрашивайте. — Она прочла надпись на Анжелиной кофточке "I Love Disco 80" и понимающе кивнула.

Анжела силилась проглотить ком в горле. Эта божественная блонда, с ее дорогими духами, дорогой косметикой, карамельным голосом… И она, маркиза ангелов с Опольцево, каждый вечер с пивом во дворе, а из слов уже теряются гласные и тянутся слоги, как в ее деревенской юности.

— Меня не напрягает просто так молча стоять, — безмятежно сообщила Ольга. — Хоть до ночи. Я не тороплюсь.

— Послушайте, — сказала Анжела. — Я не пойму, кто вы и что вы, и что вы можете… Но я хорошо разбираюсь в людях. — Блондинка сладко улыбнулась. — Боже, нет, я совсем в них не разбираюсь! Но по-моему, по-моему… Господи, не дай мне ошибиться… кроме вас мне никто не поможет.

Ольга похлопала ресницами на мнущуюся Анжелу, и ком, мешавший говорить, растаял.

— Оля, я вот-вот потеряю мужа, — сказала Анжела и заревела.

____

— 7-

Вторжение состоялось под прикрытием ночной тьмы. Тучи, весь день провисевшие без дела на юго-западе, тронулись в путь одновременно и в едином направлении. Они ничем не выдавали себя, но быстро достигли нужных координат и сформировали ударную группировку над шоссе Петля. Молчаливые предвестники того, что из рукавов реальности вот-вот посыплются крапленые карты, они были дьявольски уродливы. Попытка дать им пристойное художественное описание стала бы надругательством над городской лирикой.

Тучи походили на призраки душегубов, исторгнутые преисподней в атмосферу.

Анжела не видела безобразных сгорбленных туч. Она приехала домой поздно, уставшая, присела на кровать, натянув на колени одеяло, и через несколько секунд заснула сидя. Она медленно валилась на бок, пока ее щека не нашла подушку.

Олег накачался феназепамом из Анжелкиных припасов, но сон его был неспокойный, поверхностный. В такие сны легко проникают чужеродные сущности.

Горбатые тучи вели радиообмен на своем языке, и частота, несущая их голоса, отзывалась помехами на всех диапазонах. Люди внизу не могли их рассмотреть, но тучи-мутанты наблюдали за людьми. Их коллективная память ведала тайночки и секретики, проступки и злодеяния. Кто гуляет налево от своей второй половины, кто не возвращает долги, а кто чересчур шустро орудует зубилом по мрамору. И, когда наступал нужный час, информация доносилась то тех, кому она предназначена.

Но память не содержала упоминаний о силах, отмеченных знаком высшей чистоты, непорочных, от начала времен не замешанных во Зле. Зарегистрировав новое присутствие и оценив его как враждебное, горбатые тучи изменили конфигурацию строя, расшторив Луну и усилив освещение.

Открыв глаза — сон это был или не сон — Олег увидел мертвого спецназовца. Шабайский стоял в струе лунного света напротив кровати. Разложение подъедало его, и смотреть на гниющее лицо было невыносимо. Олег уставился на пряжку ремня, а Шабайский смотрел прямо на Олега, и в комнате веяло холодом. Запах червей, принесенный из могилы, расползался по углам. Где-то беспомощно мяукнула кошка.

— Да что же ты никак от меня не отвяжешься? — спросил Олег, не поднимая глаз. — Что мне надо сделать? Застрелиться?

— Скоро всё станет известно, — сказал разведчик. — И о вашем арсенальчике в гаражах, и как на местном кладбище убитых прикапывают за сквером. Ну и о тебе. Лет пятнадцать ты проведешь на зоне. Твоя баба постареет и станет некрасивой и страшной, как я. А тебя опустят. Лучше застрелись.

— Ты же обещал никому не говорить!

— А я и не могу сказать, братуха. Я же покойник. Другие за меня скажут. А я, я не заслужил, чтобы ты, гнида, в спину мне…

Разведчик осекся. В комнату вошла женщина. Кто это? подумал Олег. Ведь вот же Анжелка, спит. Как сюда попала эта тетка?

— А зачем вы всё врете-то? — напустилась женщина на Шабайского. — Не так же было! Вы подрались с соседом-налоговиком. Вам грозила уголовная статья, и вы пошли к нему мириться. С собой вы взяли бутылку виски. Он вас простил и даже подарил охотничий нож из своей коллекции. Но пить вам нельзя, у вас в голове железная пластина. С этим ножом вы пришли к себе домой и убили жену, потому что она изменяла вам, пока вы были в командировке. Убили родную сестру и дочь.

— Зомби, — пробормотал Олег. — Там был зомби, оживший мертвец. Такой же, как этот…

Женщина махнула рукой. Золотые сережки заблестели от лунного света.

— Какие глупости, зомби не бывает, — ровным тоном сказала она.

— Нож нашли в запертой изнутри квартире! — закричал Олег. — У трупа в руке! И Полякевич читала заклинание в подъезде!

— Она ничего не читала, она дома чатилась на сайте знакомств, — так же ровно пояснила гостья. — А этот залез через балкон и вернул нож хозяину, с его подготовкой пара пустяков. — И продолжала, обращаясь к Шабайскому: — Вы убили бы и того парня… забыла фамилию. Вы же профессионал, хотели оглушить — оглушили бы сразу. Вы не убивали только Светку-собачницу, но я без понятия, почему. Так что нечего из себя невинного строить.

Она отвернулась от мертвеца и сказала Олегу:

— Он врет. Не верьте ни единому слову. Он бы еще и не такого натворил. И вообще, ему уже пора. — Она обошла вокруг кровати, наклонилась к спящей Анжеле и прошептала ей на ухо: — Я всё сделала, релакс энд би хэппи.

Олег посмотрел туда, где только что стоял мертвец, но увидел только шкаф-купе и свой пиджак на вешалке.

Женщина положила на тумбочку Анжелины ключи с брелоком-сердечком и вышла.

***

"Считаю своим долгом гражданина Российской Федерации довести до Вашего сведения, что в муниципальном образовании Опольцево (шоссе Петля) ведется подготовка активных противоправных действий. Имеется склад огнестрельного оружия и боеприпасов. Под вывеской Совета гражданской бдительности действует антиконституционная и крайне опасная…"

Звонок в дверь.

— Наконец-то, — проворчала Альбина Куницына, и, свернув окно электронной почты, пошла открывать. Кроме черновика, в ящике висело еще письмо от отправителя "Старпом", с заголовком: "Пошла к черту, дура!" и текстом: "Отказываю! Никаких тебе должностей, пока я жив! И не смей больше там подслушивать, поняла?"

Ну ладушки-оладушки. Не хотите по-хорошему, будет вам по-плохому.

Она чуть не споткнулась о составленную к стене кислотно-зеленую сумку и отшвырнула ее пинком. Сумка была доверху набита цветами с ее розового куста. Она сама нашла их, и угадайте, вашу мать, где. Осталось найти говноеда, который покусился на ее собственность, и запихать ему украденные розы в жопу.

Уже повернув ключ в замке, она сообразила, что напрасно это делает. Но снаружи дверь сильно дернули. А Куницына держалась за стальную ручку, и при рывке уронила что-то на пол.

Кряжистая фигура в кепке, надвинутой козырьком на глаза, вступила в прихожую, растоптав четыре выдранных с фалангами пальца. Толстых, с черными волосками.

____

Берегите себя и никогда не открывайте тем, кто звонит в дверь после наступления ночи. Доверять никому нельзя. И держите в уме, что есть на свете места, обозначенные тремя буквами "Н":

Не спрашивать.

Не приходить.

Ничего не трогать.

________________

4. АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ФИНАЛ

— 0-

Полиция прибыла к дому номер 16, корпус 1 по шоссе Петля в половине седьмого утра.

У подъезда стояла толстая женщина лет тридцати. Она была похожа на плохо пропеченную, бесформенную, неряшливо одетую булку. Грязный спортивный костюм, кожаная куртка не по размеру. Мешки под глазами, лицо усталое.

— Я всю ночь в дороге, — сказала она полицейским. — Я всю ночь в дороге. Плацкартой ехала. Приехала, а сеструха мертвая. Это не я, честно. Зачем бы мне вам звонить? А запах там, ой, а запах…

Через полчаса в квартире Альбины Куницыной собралось куда больше гостей, чем она когда-либо принимала. Криминалисты работали в четыре руки, патрульные оцепили лестничную клетку, стараясь не наступать в натекшую кровь, дознаватель пошел с обходом по квартирам.

Предварительная реконструкция событий была лаконичной и внушающей страх. Альбина открыла кому-то, но уже отперев замок, передумала и пыталась удержать дверь, вцепившись в ручку, что стоило ей пальцев. Хотя, в сравнении со всем дальнейшим, это можно считать незначительным огорчением.

На кухне обнаружили следы приготовления "блюд", на которые пошло кое-что из органов Альбины, причем сама она в это время еще была жива и даже не потеряла сознания. Никто не слышал ни стона, ни крика. Никто не видел посторонних.

Тело Куницыной, упакованное в черный мешок, вынесли из подъезда и погрузили в серую "таблетку" с зашторенными окнами.

Жильцы дома в гробовом молчании наблюдали за тем, как труповозка разворачивается во дворе и увозит Альбину Куницыну в морг судебной экспертизы. Над кварталом кружили в грязно-фиолетовом небе вороны, оглашая воздух отрывистым карканьем. Иногда вороны разом умолкали, и тогда наступала тишина. Словно сверху они видели убийцу, затаившегося в своем укрытии.

____

— 1-

…Дотолкав до машины набитую покупками тележку, Леха Кондрик открыл багажник и стал укладывать пакеты.

Борт в борт с ним делала то же самое стройная девушка в цветастом сарафане. Распущенные волосы, красивый загар, татуировки повсюду — живой шедевр сексуальных фантазий. Разумеется, в голове Лехи Кондрика подобного текста и рядом не возникло. Он просто сравнил незнакомку с любимой женой (тут любимая немного померкла) и испытал такой прилив влечения, что как бы кто не заметил. Леха улыбнулся улыбкой мачо, и в это чудное мгновенье пакет в руках девушки лопнул.

По асфальту разлетелись йогурты, творожки, прокладки, овсяные хлопья, стики для айкос.

— Ой! — воскликнула незнакомка.

— Сейчас помогу, сейчас помогу! — Леха безжалостно вытряхнул один из своих пакетов и принялся собирать в него упавшее. Яблоки закатились под машину, но Леха Кондрик не из тех парней, которые боятся трудностей — спас все до единого и протер о собственные штаны.

— Огромное вам спасибо, — поблагодарила его загорелая девушка, когда скомплектованный Лехой пакет был водворен к собратьям. — Как хорошо, что вы здесь оказались!

— Не за что, всегда обращайтесь. Вы божественны в этом сарафане, мадемуазель!

Незнакомка засмеялась.

— Вообще-то я мадам, но раз вы столь любезны, с удовольствием выпью с вами по чашечке кофе. Вон то кафе прям как для нас открыли, согласны?

— О да! — Леха не видел оснований спорить: для них, так для них. — Меня Алексеем звать, кстати.

— А меня Натальей, — сказала мадам, перестав быть незнакомкой, и взяла Леху под руку.

***

С улицы донесся зуммер домофона, и женщина выглянула в окно. Так и есть: это к ней.

В доме, уютно расположенном за сто метров от Плотникова переулка, она занимала единственный офис, на втором этаже.

Женщина подошла к зеркалу и убедилась, что выглядит как надо: черная водолазка, черная длинная юбка, туфли на среднем каблуке. Серебряная заколка в волосах и бусы из белого янтаря разнообразили строгий черный тон.

Из приемной заглянула администратор.

— Госпожа Наяда, там пришли.

— Пропусти.

Когда вошла посетительница — молодая, лет двадцати двух — Наяда уже сидела за столом в полной готовности.

— Здравствуйте, я — Наяда. Присаживайтесь. Я вижу, вы носите траур?

Короткий нервный кивок.

— Позвольте спросить: кого забрала у вас жестокая судьба?

— В ту среду погиб мой любимый мужчина, — ответила девушка.

Наяда моргнула.

— Я сочувствую вам от всей души. Что можно для вас сделать?

— Мне… мне посоветовали пойти именно к вам…

— Возможно, именно я сумею помочь вам, — ласково, без нажима промолвила Наяда. — Простите, как к вам обращаться?

— Варвара. Варя…

— Варя, хотите узнать, как он… как добрался? Или… поговорить с ним? У вас есть с собой фоточка?

Было видно, что девушка собирается с духом. Она поставила на ковролин свою сумку и взглянула в глаза Наяде.

— Я хочу, чтобы он вернулся.

— Что, простите?

— Я хочу, чтобы он вернулся обратно, — отчетливо, по слогам, проговорила девушка.

"Плохо дело, — подумала Наяда. — Тётка не в себе. Не пришлось бы вызывать психперевозку". В ее практике такие случаи бывали. Обезумевшая вдова высокопоставленного партийца чуть не пристрелила их с администраторшей из наградного пистолета супружника.

— Извините, — сказала Наяда. — Я всё правильно поняла? Вроде бы вы говорили, что ваш жених погиб? Или мне послышалось?

— Да, он погиб. Далеко от меня, далеко от Москвы. Он… он был на войне, попал под обстрел. Какие еще подробности вам нужны?

— Никакие, этого достаточно.

— И ваш ответ?

— Мне кажется, ответ очевиден.

Возникла пауза.

— Послушайте, Наиля Максудовна, — воскликнула девушка, обнаруживая неуместную осведомленность. — Я неделю обивала пороги по всей Москве! Я обращалась ко всем, кого смогла найти. И вот я у вас, и что? Тоже — зря?!

— Но моя милая! — Наяда невольно повысила голос, чего никогда себе не позволяла. — Вы сами-то понимаете, чего вы хотите?! Ваш любимый умер! Мертвых возвращать нельзя!

Вторая пауза была длиннее первой, а затем девушка неожиданно спросила:

— Нельзя, но если очень хочется, то можно, так ведь?

"Умная, тоже мне, выискалась", подумала Наяда.

— Вы что же, желаете, чтобы я вам выкопала труп? — с вымученным смешком осведомилась она. — Кто, интересно, наврал, что я оказываю такие услуги?

— Не труп, — упрямо возразила девушка. — Вы знаете, что я имею в виду. Вуду.

— Да господи ж ты боже! — не выдержала Наяда. — Вуду?! Барышня, не существует никакого Вуду! Если что и есть, то лишь театрализованная система надувательства. И то не у нас, а на Гаити…

— У нас тоже кое-что есть, — тонкие губы усмехнулись. — А, по-вашему, устраивать разговоры с покойниками и выяснять, как у них делишки — не надувательство?

Наяда побарабанила пальцами по столу.

— Я могу облегчить вашу душевную боль. С вами останется легкая грусть и светлая память об этом человеке. Но боль пройдет, вы сможете жить дальше. Сразу предупреждаю — это гипноз, и это дорого. Зато быстро.

— Мне не нужен сраный гипноз, — до взрыва оставались считанные секунды, в таких вещах Наяда не ошибалась. — Я обратилась к вам с просьбой! Да или нет?

— Варечка. — Наяда решилась на последнюю попытку. — То, о чем вы просите… Лучше об этом не просите. Если человек умер, значит — он прошел свой путь в этом мире. И дальше у него пути нет. Вернув его в мир, вы… проторите новую тропу. Совершите самый страшный грех. Будьте благодарны ему за то, что часть своего пути он прошел рядом с вами, и…

— Да пошла ты!!! — вскричала Варвара. — Своим путём!!! — и, сорвавшись с места, кинулась к выходу. Наяда бросилась за ней, но в приемной осталась уже только Лариска, администратор.

Лариска уронила на пол сканворд.

— Господи, что это было? — пролепетала она.

— Сдвиг по фазе, вот что это было, — ввела ее в курс Наяда и ушла обратно к себе. Через минуту она снова вышла в приемную.

— Ларис, эта девица должна вернуться. Пусть проходит, не задерживай. Только поаккуратнее с ней, она серьезно больна на мозги. Прикинься шлангом.

— Ноу проблемо, — ответила Лариска. Никто не умел прикидываться шлангом лучше нее.

***

Когда домофон оповестил о возвращении Варвары, Наяда успела уже восстановить утраченное душевное равновесие. В ее работе это было одним из ключевых навыков.

— Вот ваша сумочка, — Наяда вышла навстречу девушке. — Проверьте, всё ли на месте. И, бога ради, успокойтесь. Вашему любимому, где бы он ни был, вовсе не хочется, чтобы вы сотворили что-нибудь над собой.

Варвара взяла сумку.

— Спасибо, — язвительно ответила она. — Вы такая… добрая.

— Вы сейчас как никто другой нуждаетесь в доброте, — почти искренне ответила Наяда. — Когда-то я так же потеряла любимого и тоже нуждалась. Но некому было мне помочь — ни за деньги, ни за спасибо…

— Денег у меня — навалом, — резко бросила девушка. — Сколько вам надо?

— Это глупо и безответственно. Вас, похоже, нисколько не волнует, что я сама могу не выжить, выполняя вашу… хм… просьбу.

Варвара взяла со стола листок бумаги из пачки, карандаш, написала длинный ряд цифр и подтолкнула листок к Наяде.

— Сколько?! — не поверила глазам Наяда. — Это в какой же валюте?

— В какой надо. Остров в Индийском океане, Наиля Максудовна, как вы мечтали. Собственный остров. Большой дом, прислуга и латинский парус. Оффшорный счет уже открыт на ваше имя. Вам не заработать таких денег, даже если вы сто лет будете дурить мозги наивным кретинкам. Это стоит тех сил, которые вы затратите?

— Вероятности погибнуть, так правильнее.

— То есть, мы договорились?

— Вы совершаете огромную глупость, — сухо бросила Наяда. — И втягиваете в это меня. Мой вам совет…

Последнюю реплику она произнесла в закрывающуюся дверь.

Задвинув жалюзи, Наяда потянулась, встала на мыски, чуть прогнулась назад. Ей понадобится вся физическая форма, которую она умудрилась сохранить. Когда-то она могла встать на мостик, на шпагат, исполнить тройное сальто. Но после того, как в Склифе ей собрали по косточкам весь скелет, разучилась. Впрочем, ее мужа, с которым они падали из-под купола цирка, даже и собирать не взялись.

О, нет худа без добра! Обстоятельства свели ее с человеком, который научил ее кое-чему другому. Применять эти умения опасно, много опаснее, чем ходить по канату без страховки, и, строго говоря, запрещено. Она бы ни за что не согласилась. Но… продаются все, вопрос в цене.

— Лариса, — сказала она, выходя в приемную. — Забронируй мне два сеанса в фитнесс-центре с инструктором и массажистом. Завтра и послезавтра не работаем. Может, и после-послезавтра. Я тебе напишу.

____

— 2-

— Ну что, еще кто-нибудь сомневается, что на район вернулся Раскроев? — спросил Колян Махов.

Убийство Альбины каннибалом обсуждали бессвязно и с нарастающей паникой.

— Я больше ни в чем не сомневаюсь, — сказал Олег Аклевцов. — Беру назад все слова, которые говорил. Я не знаю, что мне теперь делать, и ничего делать не собираюсь.

— А делать ничего и не нужно, — обнадежил его Колян. — Соседушки Альбины уже раззвонили по всему кварталу. Я прям слышу, как двери шкафами баррикадируют.

— Из "Сельпо" продавщица сбежала, — сообщила Даша. — Не хочу, говорит, чтобы и меня темной ночкой на жаркое пустили…

— А чего, теперь в магаз за овраг ходить? — всполошилась Анжела. — Так-то далеко…

— Вместо нее сестру Альбинину взяли, двоюродную, — утешил ее Колян. — Она только приехала, хотела у родственницы покантоваться, но куда там, квартира опечатана. Хозяин "Сельпо" раскладушку ей выделил.

— А кстати, — спросила Даша. — Откуда она нарисовалась?

Колян долил в свой стакан остатки пива из бутылки.

— Сидела пять лет. Точно не знаю статью — соучастие в грабеже, взлом, хищение, в таком роде. По глупости влипла, деньги были нужны.

— Раньше ее бы на район не пустили, — проворчал Олег. — А теперь надо же, приезжай да живи, что ж дальше?

— Олежек, — попросила Анжела. — Ну не будь ты таким злым. У человека всегда должен быть шанс. И дом.

Олег посмотрел на жену волком, но ничего не возразил. Куда уж ей понять про чистоту рядов, а прежде это очень было важно! Хочешь косячить — косячь, но не попадайся, а раз попался — дорогу на Опольцево забудь.

— Кто по Куницыной расследование ведет? — спросил его Колян. — Ты звонил Терехову?

— Терехов и ведет. В главке проблемы индейцев никого не волнуют. Если еще парочка случаев будет — а она будет — тогда, может, запросят материалы. Терехов же борется с криминалом, а надо бороться с явлением.

— Ты ему объяснил, кто это и что это?

— В общих чертах, чтобы не выставить себя сумасшедшим. Но он ведь знает местные истории, десять лет в ППС служил. Нашего сотрудничества он не хочет и вообще сказал: ваше дело сторона, никуда не лезьте.

— Давайте еще пивка попьем, — предложил Махов. — Погода налаживается. В отличие от всего остального.

Бросили монету, и за пивом выпало идти Олегу с Анжелой.

***

В "Сельпо" они познакомились с новой кассиршей, Настей. Вернее, знакомилась Анжела, а Олег стоял с видом кронпринца, проводящего ревизию тюрьмы.

— Я и по ночам тут, наверное, буду, — сказала Настя. Толстая, некрасивая апатичная бабень, она стеснялась саму себя, но работала быстро. — Раньше-то я тоже в магазине, а до этого и на рынке… Денег поднять бы, а там, глядишь, к сеструхе перееду. Царствие ей небесное, — она перекрестилась.

— Нормальная вроде женщина, — сказала Анжела, когда они возвращались обратно. Олег тащил два пакета с пивом. — И не скажешь по ней, что сидела.

— За милю видать, — буркнул Олег.

— Да ладно? Если честно, я и про тебя думала, что ты сидел, — засмеялась Анжела.

— Я в армии служил! — обиделся Олег. — Я что, похож на бродягу по жизни? Ну ты даешь.

Анжела ласково погладила его по шее.

— Ну не бесись, роднулечка. Я тебя сразу полюбила, и пофигу мне было, что в твоем прошлом. А Настасью мне просто жалко, вот и все.

— Какого черта тебе жалко всех встречных и поперечных?

— Ну милый.

***

Глеб Воробилов, директор сыскного агентства "Воробилов и Скорняк" привстал за столом и вежливо поприветствовал нового клиента. Господин Корчеган принадлежал к так называемым "закулисным фигурам" или "теневым боссам"; он был одет в строгий костюм, широк в плечах, суров и исполнен не наносной значимости.

— Времени у меня мало, — произнес Корчеган, не отвечая на приветствие и не подавая руки. — Побыстрее давайте, у меня брифинг в десять.

— Да, конечно же. — Директор почти подобострастно улыбался, но его глаза сканировали посетителя: такой типаж всегда вызывал у Воробилова настороженность. У подобных людей нет моральных тормозов, но есть жестокость, власть и административный ресурс. К которому, однако, клиент решил не прибегать, а обратился в стороннюю контору с высоким рейтингом. — Мы в общем-то подготовились.

— Чего подготовились?

Воробилов склонил голову.

— Убиты ваша племянница и маленькая девочка, ее дочка. Убийца не пойман, следствие буксует.

— Да, — согласился Корчеган. — Найдите и поймайте эту тварь. И приведите ко мне.

— Я очень сожалею, — сказал Воробилов. — Мы запросили данные в полиции, однако для успешного поиска требуется больше информации.

Воробилов набрал в мессенджере: "Игорь, срочно".

— Я прошу вас ответить на вопросы моего оперативника. Их будет не много, и в течение получаса вы сможете вернуться на работу. Чуть позже я сообщу вам о перспективах. В настоящий момент я фиксирую поступление аванса в размере пятидесяти процентов, — нажатием клавиши F5 директор обновил страницу Клауд Пэйментс, — остальное вы перечислите после того, как офицер Шабайский будет найден.

В кабинет вошел оперативник.

***

…Посмотрев в окно, как господин Корчеган усаживается в черную служебную машину, Воробилов обернулся к своему сотруднику.

— Ну давай, Игорь, — сказал он. — Место, люди, факты.

Оперативник включил проектор и запустил слайд-шоу, сопровождая иллюстрации комментариями.

— Район Опольцево, шоссе Петля. Фактически, большая деревня. Все друг друга знают по имени или хотя бы в лицо. До 2010 года там всё было очень маргинально, сейчас менее маргинально. Половина мужиков с района работает на шарашкину контору, которой управляют вот эти два гражданина.

Панорама невзрачного пятиэтажного квартала сменилась мужскими фотографиями, скопированными, очевидно, из паспортов.

— Махов Николай и Аклевцов Олег. Мелкий строительный бизнес — дачи, розничная торговля материалами. До 2015 года служили по контракту, были даже в зоне военных действий, но лайтово — в тактическом резерве. На обоих пробы ставить негде.

Махов подрался с собственными рабочими — не договорились о зарплате. Одного оставил нетрудоспособным, другой на реабилитации. Суд вынес решение о правомерности самообороны, а приглашенные эксперты опровергли применение Маховым запрещенных боевых приемов. Адвокат у него был мощнейший.

Аклевцов — это именно тот ковбой, который пристрелил Шабайского. Махов с виду покрупнее, но Аклевцов более верткий.

Оба причастны к гибели коллекторов на шоссе Петля в прошлом году, которых продержали несколько суток в гараже без еды и питья, а потом отправили добираться пешком. Но прямых улик нет.

— Нарошкина молодец, — одобрительно заметил Воробилов. — Долго она с этим… потерпевшим мучилась?

— Так, пару часиков. Секса не было, Глеб Устиныч! Он вроде даже домой к обеду успел.

Вместо Аклевцова и Махова на экране появились женские селфи, одно перед зеркалом, второе — с вытянутой руки. Супруги главных героев имели страницы в соцсетях и активно наполняли их контентом.

— Саенкова Анжела Евгеньевна, она же Изотова, она же Аклевцова. Здоровая кобыла, но ума нет ни сколько. Любит почирикать о том, какая она была отличница в школе и как ею все гордились, но у нее 18 потребительских кредитов, и она не собирается их отдавать. Не потому что аферистка, а потому что думала, что можно не отдавать.

Ширкина Дарья Ивановна, по мужу — Махова. Использует в речи много блатного сленга, злопамятная, завистливая, хитрая, хотя умело это скрывает. В их компании регулярно бухают, но Дарья пьет меньше всех. У нее сильно выраженная склонность контролить ситуацию.

— А это? — спросил Воробилов, глядя на улыбающуюся в кадр блондинку.

— Оленик Ольга Юрьевна, в нулевые была певицей, по телеку крутили. У моего отца диск с ее альбомом. По непроверенным отзывам — экстрасенс, но как это проверить?… Сложно сказать, какие отношения связывают ее с Саенковой, то есть Аклевцовой. Переехав на шоссе Петля, Анжела Евгеньевна растеряла большинство подружек, но с этой леди неделю назад она четыре часа подряд разговаривала в летнем кафе на Никитской.

На экране вновь возникло мужское лицо.

— А вот его, шеф, опольцевские выставят против нас, если мы пойдем на крайние меры. Коржов Андрей Валерьевич, наш коллега, юрист. Биография до 45 лет засекречена. Имеет репутацию эффективного улаживателя конфликтов. Между прочим, его называют "Мистер Справедливость". Любит резонансные дела, кладет хрен на общественное мнение и вообще чемпион по гребле против течения. Он-то и защищал Махова на суде. Они состоят в одном клубе.

— В таком? — Воробилов изобразил джеб и апперкот.

— Нет, шеф. Клуб "Рок-чертилы", на Китай-городе. Подвальчик с живой музыкой и аутентичной выпивкой. Коржов, когда отошел от прежних дел, выучился играть на гитаре и по уикэндам выступает на сцене с такими же старперами… сорри, шеф, я не про вас. Махов ни на чем не играет, просто заходит послушать музон и выпить виски.

Воробилов поставил локти на стол и сложил пальцы домиком.

— Спасибо, мне все очень понравилось. Я выжду два дня, а на третий доведу информацию до господина Корчегана.

— А дальше, шеф?

— Дальше будет зависеть от того, что ему надо на самом деле. По-чесноку, я не рад, что он стал нашим клиентом. Но выбирать мне не приходилось. Ты заметил? Он что-то недоговаривает.

— Я опрашивал его чисто формально. Но — да. Он и на простые-то вопросы отвечает, как взаймы дает. И он конкретно на взводе, будто ждет нападения.

— Вот именно. Дай-то бог, чтобы не в нашем офисе…

____

— 3-

Десантный самолет шел на высоте 3000 метров, удаляясь от линии железной дороги. Ориентир на разворот — сортировочная станция, дальше ориентироваться не на что. Внизу стелилась тайга. Второй пилот включил хронометр. До выброски оставалась четверть часа.

В грузовом отсеке сидели парашютисты — восемнадцать человек и командир. Все были экипированы как диверсанты, за исключением огнестрельного оружия: оно отсутствовало. Только у командира и его заместителя по пистолету Стечкина.

— Внимание, бойцы, — громко произнес командир. Он носил звание лейтенанта. — Повторяю задачу. Высадка на южном берегу Монгольского ручья, форсируем вброд или вплавь, отрабатываем в населенном пункте. Затем марш-бросок в северо-восточном направлении к аэродрому дальней авиации. Там нас встретят. Вопросы?

Вопросов не было. И правильно. В отряд собрали лучших из лучших. Худшие могли бы спросить: "Как же так — мирное население зачищать?".

Шум двигателей стих, самолет шел на снижение. Порывы ветра, резкие, как удары боксера-профессионала, швыряли борт из стороны в сторону. Видимость по мере приближения к земле ухудшилась. Теряя высоту, "Ан-12" погружался на дно мутного белесого океана.

— Нам бы еще вернуться отсюда, — пробормотал второй пилот, обегая взглядом приборы. Стрелка альтиметра упала за отметку "1000". Самолет рыскал по курсу, но с этим было ничего не поделать: слишком сильный ветер. И дьявольски коварный. Казалось, его голос слышен даже в наушниках, хотя радиостанция настроена на частоту военного диспетчера.

На трехстах метрах экипаж стабилизировал высоту и по внутренней связи предупредил командира отряда о пятиминутной готовности.

***

…Через час и десять минут лейтенант уводил своих людей из мертвой деревни. Спецназовцы двигались с трудом, тяжело пыхтя и не заботясь уже о том, чтобы не оставлять следов. Комбезы были забрызганы кровью. Лейтенант думал о предстоящем ему "разборе полетов". Сработали грязно, на "два с минусом"; зато местные жители отреагировали моментально, будто ждали их появления. Из окон убогих домишек хлынул горячий свинец.

Сержант Рахимов получил пулю в ногу и плелся в хвосте группы, всё больше отставая. Рядовой Ткач нарвался на выстрел в упор из охотничьей винтовки и чудом остался жив, но правое плечо разворочено… У рядового Егорьева раздроблены пальцы левой руки.

Хуже всего — лейтенанту и сержанту Рахимову пришлось пустить в ход "Стечкины", чтобы довести операцию до конца и избежать потерь личного состава. Условия задачи грубо нарушены, и взыскание ему светит большое и толстое.

— Командир, отсюда направо! — Егорьев, морщась, махнул рукой в сторону холма с плешивой макушкой. Егорьеву укололи промедол, но завтра придется оперировать, после чего со своими пальцами рядовой никогда не увидится. Он своё почти отслужил. — Тропинка там, за холмом.

Подтянулись остальные бойцы; последним, хромая, подбежал сержант Рахимов.

— Группа, слушай мою команду! — хрипло пролаял лейтенант. — Привал десять минут. Рахим, ногу перевяжи получше, еще полста кэмэ топать.

Сам он опустился на землю, привалившись к стволу сосны. Из головы не шла мысль: операция провалена, они едва не погибли. С самого начала, еще в Монгольском ручье — брод, используемый местными, оказался западней. У берега лейтенант угодил в яму и с головой погрузился в мутную холодную воду. Ноги не ощутили дна — отчаянным рывком он выбрался на поверхность, наглотавшись черной ледяной мути. Во рту остался жуткий привкус гнилого мяса.

Поселок открылся ему внезапно, как и в прошлый раз: только что вокруг монотонно шумел лес… узкая короткая просека… и — расчищенный от деревьев пятачок. Сложенные из бревен избы. Человек, идущий по тропинке… Рахимов, бесшумно метнувшийся сзади, чтобы снять "помеху"…

Человек отбрасывает сержанта от себя, издает крик.

"Беда", подумал командир, стаскивая с головы кожаный шлем и массируя ладонью обритую налысо голову.

***

Сумерки застигли диверсантов при входе в лес — темнота охватила мир внезапно, гораздо раньше, чем полагалось. Путь будет долгим и трудным. Бойцы спинами ощущали опасность, и это придавало группе сил, никто не желал задерживаться.

Оставшиеся позади истерзанные трупы молча и сурово повествовали о происшедшем. Восприимчивый слушатель разобрал бы, как мертвые шепчут: «Мы бились до конца, потому что это наша земля, и мы владеем ей по праву. Чужаки одолели нас, но они ушли, оставив за собой кровавый след. Скоро ночь, а ночью смерть отпускает довершить то, что не успелось».

Но некому было услышать злой шепот.

Когда мрак впитал в себя последних двух бойцов, замыкавших цепь, послышался плеск воды в Монгольском ручье, и на берег вступили серые тени.

____

— 4-

Уже без малого две недели Варвара Пшиманская не могла сомкнуть глаз по ночам. Ее не брали самые сильные снотворные. Стоило погрузиться в сон, как она слышала страшный крик Наяды, срывающийся на волчий вой. Наяда металась по опушке леса, отплясывая кощунственный танец, при виде которого даже деревья, казалось, пятились, отступали, чтобы не угодить в соучастники.

Варвара не знала толком, где происходило действо. В одиннадцать вечера она забрала Наяду из ее офиса на Старом Арбате, бездумно скормила навигатору адрес и довела машину до заброшенного шоссе за МКАД. Наяда объяснила, что это лучшее место, никто не помешает. Она оделась в свободный костюм из мягкой темной материи.

Заглушив двигатель, Варвара опустила стекло, и слух ее уловил низкий напряженный гул — как будто совсем рядом вибрировало необъятное чрево разверстой бездны.

Прежде чем выйти из машины, Наяда осторожно притронулась к ее локтю.

— Вам это не нужно, — сказала она тихо. — Еще не поздно уехать. Слушайте, это никому не нужно…

Варвара оттолкнула ее руку.

— Делайте!

Наяда вдруг преобразилась, глаза ее зловеще заискрили. В ней не осталось искусно выставлявшихся напоказ доброты и сочувствия; ее переполнила неведомая энергия, опасная и готовая хлестнуть через край. Быстро произнеся какой-то речитатив (Варвара приняла это за молитву), Наяда отправилась на опушку и встала в самом ее центре, воздев руки над головой. То, что началось дальше, Варвара желала бы навечно стереть из своей памяти.

Безумный вопль разнесся над шоссе, отдавшись пронзительным эхом за линией горизонта. На консоли разом зажглись все лампочки. Колдунья дергалась, словно ее било переменным током; тысячи гигаватт, набранные ею из невесть какого источника, могли в любую секунду разнести хрупкое человеческое тело на атомы. Наяда рывками перемещалась на полшага вправо-влево, не переставая вопить. На несколько кошмарных мгновений она вознеслась над землей к уродливым тучам, сгрудившимся над их головами. Если всё до этого выглядело истерическим кривлянием, то два метра между грунтом и подошвами Наяды аргументировали сразу очень многое. У Варвары разболелось горло, и она поняла, что сама орет во весь голос, присоединившись к заклинанию.

Когда обряд завершился, Пшиманская чувствовала себя так, будто из ее головы отсосали весь мозг.

Опустошенная и обессиленная, она доплелась до миникупера, брошенного на обочине. Куда делась Наяда, она не знала и знать этого не хотела. Но последняя фраза колдуньи отдавалась в ушах непрерывным эхом: "Готовься принимать гостя".

Сейчас у Варвары ломило всё тело, оно словно налилось жидким гипсом. Сработал будильник смартфона, Пшиманская ощупью нашла кнопку отмены и откинулась на подушку. Она пыталась собрать из мелких деталей какое-то впечатление, принесенное оттуда, с заброшенного шоссе. Потом ей это удалось, но легче не стало.

"Она сама до смерти боялась", поняла Варвара.

***

В этот раз господин Корчеган вошел в кабинет Воробилова, не изобразив даже минимум любезности. При прошлом визите он поздоровался хотя бы движением бровей.

— Надеюсь, не просто так меня от дел отвлекаете, — проворчал он.

— Собственно, я хочу сообщить, что поиски закончены, — мягко ответил Воробилов. — Судьба вашего родственника плачевна. В пути Шабайский нарвался на людей с оружием. Два огнестрельных ранения. Наповал.

Корчеган насупился, глядя на Воробилова исподлобья.

— Труп. Вы нашли труп? Чем подтвердите? Мне нужно тело. Не фотографии.

— Мы знаем, где находится труп, и без проблем его вам предъявим.

Пыхтение Корчегана яснее слов говорило, что в трупе как таковом он не нуждается.

— Мне нужно всё, что было при нем. Каждая мелочь.

— В таком случае, не затруднитесь уточнить постановку задачи, — ледяным тоном произнес Воробилов. — Изначально наша договоренность включала только поиск Шабайского нами и оплату этой услуги вами. Что вы намеревались с ним делать, нас не касалось. Однако теперь ваш интерес изменился. Давайте конкретно: что вам надо от Шабайского и от нас?

***

После отъезда Корчегана Воробилов вызвал Игоря.

— Поговорили начистоту, — без восторга сообщил он сотруднику. — До убийства семьи Шабайский побывал в гостях у Корчегана — тогда еще на правах мужа племянницы — и украл ценную древнюю реликвию. Военный амулет. Во время побега Шабайский должен был иметь его при себе. Сколько тебе нужно человек, чтобы стребовать этот предмет искусства у Аклевцова? Учитывая, что они с Маховым могут до двадцати бойцов по тревоге поднять?

— Ну я и еще один кто-нибудь.

— Действуй.

***

Варвара пролистывала фотографии в планшете. Вот они с Никитой на пляже Флориды, вот пересекают Атлантику в салоне бизнес-джета, а вот делают селфи на крыше небоскреба в Эмиратах, балансируя на ограждении. Никита увлекался паркуром и руфингом, и все же ему никогда не хватало адреналина. Она готова была отдать ему всё, что имела, но он хотел пойти на войну. "Мужчина должен сражаться", было его любимой фразой.

И она, черт бы ее побрал, своими руками устроила ему "боевую командировку".

Варвара плеснула себе еще текилы. Сошла ли она с ума? Да. Вернется ли к ней Никита? Наверное, да. Еще бы! От того, что Наиля выдала на старом шоссе — спасибо хоть звезды с неба не попадали. Что будет дальше? Дерьмо и ад, вот что будет.

Если Наиля ее подведет, сдохнет в мучениях. В средние века знали, как поступать с ведьмами. А чем сейчас не Средневековье?

Долька лимона выскользнула и упала под стол. Дерьмо и ад.

***

Выверенным броском Колян зашвырнул бычок в урну.

— Ветра нет, — констатировал он. — Георгич, я тебе даже фору дам. Один фиг проиграешь.

Машина, выжидавшая на въезде в квартал, стартовала с места. Пролетела насквозь через дворы и, выполнив полицейский разворот, заблокировала компанию из четырех человек, мирно направлявшуюся в аллею, чтобы поиграть в бадминтон.

Из кабины вышли двое, но явно не для извинений.

— Что такое, мужчины? — осведомился Олег, пряча Анжелу за спину. Спрячешь ее, конечно. Ноги длинные, на полголовы выше мужа.

Как назло, вокруг никого из своих, и рация, настроенная на общевызывной канал, осталась дома.

Приезжие не походили на отморозков или на бандитов. Одеты прилично, с претензией на офисный стиль, лица простые, без резких эмоций. Разговаривал тот, что был на пару лет постарше.

— Олег Георгиевич Аклевцов — это вы будете? — спросил он Олега.

— Бонжур, епта, — кивнул Аклевцов. — Чем могу помочь или повредить?

— Олег Георгиевич, мы представляем нашего заказчика. Просим вас в кратчайшие сроки вернуть принадлежащую ему уникальную реликвию. Если возможно, прямо сейчас.

— Реликвию? — переспросил Олег.

— Амулет, снятый вами с чужой шеи.

Олег почувствовал, как в горле воцарилась Великая Сушь.

— Прямо сейчас не могу… У меня его… нет.

— Он был у вас, и тому свидетелей человек десять, вы им во дворе размахивали и лекцию друзьям читали. В ваших интересах надеюсь, что вы не продали амулет за границу и не потеряли в лесу на шашлыках.

— А то что? — спросил Махов.

— Мы очень заранее извиняемся, — извинился приезжий, но как-то не от души. — Если в течение трех дней возврата не будет, придется стимулировать вашу сознательность. Например, мы инициируем погашение долгов Анжелы Евгеньевны, продав ее почку. Левую, потому что по результатам УЗИ правая у нее несколько увеличена.

Олег рванулся вперед, но был остановлен лязгом затворов. В лицо ему уставились глушители пистолетов. "Они же не будут меня убивать!" — успел подумать Олег. И тут же стволы опустились вниз, так, чтобы стрелять по ногам.

— Всё нормально, ребят! — вмешался Колян. — Нихт шиссен! Мы вас поняли.

***

Понять-то они поняли, но, когда вернулись домой к Аклевцовым и заперли дверь, Колян потребовал объяснений.

— Олег, какого черта? Это серьезные парни, не строй альфа-самца. Отдай по добру. Они же всё про нас знают!

— Да сказал же — нет у меня! — с отчаянием воскликнул Олег.

— С этого места подробнее, — попросил Колян. — Потому что мы все трое видели амулет у тебя в руках, а к тому же, как теперь оказывается, это видела половина района.

Олег рухнул в кресло.

— Я вернул амулет Шабайскому, — сказал Олег, и все вздрогнули. — Ну, не прямо покойнику! — заорал он. — Положил сверху и землицей присыпал.

— Да, обычное дело, — кивнул Махов. — Положил и присыпал землицей. Но на хрена ты его туда положил и присыпал землицей?

— Потому что Шабайский мне во сне являлся, — нехотя признался Олег. — Гони назад и всё тут. Ну я и вернул… А потом, тоже во сне, какая-то баба его прогнала. Блондинка пофигистичная, знать не знаю, кто такая.

Колян сделал несколько вдохов и выдохов по системе йоги.

— Значит так, Олежек. Сейчас мы с тобой едем на Лосиную Рощу, ищем этот гребаный амулет и находим его.

— Поехали, — вздохнул Олег. — Без вариантов.

***

Мужчины ушли. Бадминтон накрылся. За окном стемнело. Жизнь докатилась до края пропасти и вот-вот рухнет на дно, не успев даже крикнуть "мама".

Достав из бара бутылку водки, Анжела трясущимися руками наполнила стакан до краев.

— Налей себе сама, что хочешь, — попросила она Дашу.

— Анжелк, тебе куда столько?! — спросила та. — Ты же белую не пьешь! Анжел, ну не молчи!

Анжела смотрела на нее взглядом сомнабулы. Казалось, что там, во дворе, ее загипнотизировали, и она до сих пор не вышла из-под гипноза.

— Я хочу прикончить свои обе почки. И левую, и правую. Пусть никому не достанутся.

— Ты чего, мать, затылком ударилась? — Дарья попыталась вырвать у Анжелы стакан, но та вцепилась в него, как в последний шанс. — Они тебе самой пригодятся, че ты дуришь…

— Похоже, что нет… — не своим голосом отозвалась Анжела. — Видишь, что творится…

— Блин, Анжелка! Я тебя и без почки буду любить, успокойся! Никто тебя не бросит. Буду каждый день в больничке тебя навещать…

Даша замолкла, поняв, что уже перебор. Анжела залпом выпила все, что было в стакане, и теперь смотрела прямо перед собой с таким ужасом, что Махова даже пожалела ее. Не сильно, так, чуть-чуть. Несчастная же баба, че там. До сорокета по съемным бомжатникам промоталась, ни угла, ни мужика, только чуток счастья ухватила — и отдавай почку.

— Анжелк, ну ты же не молодая уже девка, у тебя сбои гормональные, кому твои почки нужны? — попробовала Даша другой подход.

Ничего не отвечая, Анжела налила и выпила еще стакан.

***

Прокопавшись битый час на могиле Шабайского, "расхитители гробниц" пришли к печальному, но очевидному выводу.

— Отрицательно, — проворчал Колян, водя лучом фонаря по сторонам. Они изрядно взрыхлили почву, хоть картошку сажай.

Лосиную Рощу окутывала ночь, но в тишине этой кладбищенской ночи угадывалось порицание и настоятельная просьба прекратить осквернять могилу.

— Еще немного, и дорылись бы до трупа, — буркнул Олег, отряхивая руки. Захватить из машины перчатки в спешке не вспомнили. — Металлоискатель бы надо, да где его взять…

— Надо проверить труп, — сказал Колян.

Олег присвистнул и покрутил пальцем у виска.

— Ты что, серьезно? Да ты еще хуже ненормальный, чем я!

— Ты сам говоришь: он просил вернуть. Ты вернул. Не удивлюсь, если эта штуковина у него в руке или на шее. В офисе есть ОЗК и лопаты. Погнали, надо уложиться до утра.

***

Еще через три часа они сидели у Аклевцова на кухне, допивая водку, которую не успела допить Анжела, прежде чем отключилась со стаканом в руке и была уложена заботливой Дарьей в постельку.

— Впустую перелопатили гектар землищи, — сказал Колян. — На каторге так не пашут.

— Химзащиту больше ни за что не надену, — поддакнул Олег.

После "рандеву" с Шабайским у него сгорела куча нервных клеток. В первый раз за всю жизнь он готов был устроить истерику, и, самое главное, хотел ее устроить. Разведчика похоронили с открытыми глазами… или почему они оказались открыты?!

— У нас в учебке один наркоман уронил себе под ноги гранату, — Олег врезал еще рюмку. — Та-акая мясорубка получилась! Я думал, после этого меня уже ничем не удивишь.

— Настало время обратиться к надежному человеку. — Коляну было не до воспоминаний про учебку. — К счастью, у меня такой есть. Помнишь, на суде меня отбивал? Мы немного дружим. Он дорого берет, но торговаться сейчас не к месту.

Махов тактично не стал развивать тему, что новые деньги можно заработать, а вот с новой почкой все гораздо сложнее.

____

— 5-

В полдень Глеб Воробилов собирался позвонить адвокату Коржову и хотя бы заочно с ним познакомиться, но после второго гудка тот собственной персоной возник на пороге его кабинета.

— Это ваш номер, последние 11–11? — спросил он.

— Мой, — ответил Воробилов, отменяя вызов.

— Ну тогда ваш звонок очень важен для нас. Андрей Валерьевич Коржов, к вашим услугам.

Это был худощавый, седеющий человек, чей возраст подкрадывался к пятидесяти, но энергия и физическая сила остались как у молодого. Воробилов легко "дорисовал" посетителю косуху, клешеные джинсы и электрогитару "Гибсон".

— Так это вы, — промолвил Воробилов с лимонной кислотой в голосе. — Я просто хотел спросить: вы уже получили задание от господина Махова?

— Да, получил. Там все немножко в шоке после рейда ваших головорезов.

— У меня не работают головорезы, — обиделся Воробилов.

— Виноват, ваших менеджеров по связям с общественностью.

— По делу замечания будут?

— Пока только одно, — проникновенно сказал Коржов, глядя Воробилову в глаза. "Он гипнотизер", сообразил Воробилов и тоже сосредоточил взгляд. — Вы не могли бы немного смягчить условия? Если госпожа Аклевцова с перепугу сопьется, никому лучше не станет. Действия ее супруга будут какими угодно, но только не конструктивными.

— А его верный товарищ Николай Махов?

— У Николая есть и своя семья. Да там вообще с горкой всего есть. Слышали, что у них на районе появился серийный убийца?

Воробилов хмыкнул.

— Да. Аж из восьмидесятых годов прошлого века. Не живой и не мертвый. Тут по-всякому забухаешь.

— Глеб Устинович, — Коржов взъерошил свой пепельный вихор. — Я принял на себя определенные обязательства и буду выполнять их до победного. Но лишних терок я не хочу, к тому же с вами, уважаемым человеком. Я могу передать Аклевцовой, что продажа почки отменяется? Она успокоится, все успокоятся, я сам приму участие в поисках клада. Обещаю очень-очень стараться.

Быстро проанализировав интонации "коллеги", Воробилов прикинул, в каком диапазоне они могут меняться. Вот с тобой мурлычет по-дружески холеный домашний кот — и вот тебя уже кошмарит матерый фээсбэшник.

— Передавайте, что хотите, — буркнул Воробилов. — Только тогда уж правда постарайтесь. Если не вернем артефакт владельцу, он отстранит нас от дела и решит вопрос по-своему. Мало никому не покажется.

— Я как раз собираюсь туда, — сказал Коржов. — Не обещаю быстрых результатов, но… но обещаю результаты.

— Желаю удачи, — кивнул Воробилов.

***

Прослушав в исполнении Коляна Махова отчет об эксгумации разведчика, Коржов не выдержал и попросил разрешения закурить. Анжела подала ему пепельницу и чиркнула "крикеткой", но Коржов зажег сигарету от бензиновой "Зиппо".

— Я, честное слово, ребят, слушаю и ушам не верю, — сообщил он. — Я не буду заострять внимание на том, для чего понадобилось подбрасывать амулет на могилу. Но. Вы его не нашли на поверхности и решили поискать на покойнике? Это неподражаемо, господа. А не у кого в голове не мелькнуло, что бирюльку тупо кто-то спер?

Олег раскачивался на стуле, всё больше увеличивая амплитуду.

— Если бы вы знали, с чем нам тут пришлось столкнуться всего-то за две недели…

— С чем? — в короткий вопрос Коржов инвестировал все мировые фонды сарказма.

Анжела жевала дирол, надеясь, что тот хоть как-то отбивает перегар после вчерашнего. "Мы ему не нравимся, — поняла она. — Особенно я не нравлюсь. Он разборчивый, предпочитает худеньких изысканных женщин, которые не живут на окраине, и у которых нет кредитов. Он меня презирает, брезгует, что я плохого сделала?"

Оценив несчастный вид Анжелы, Коржов удостоил ее взгляда — как на пустое место посмотрел.

— Анжела Евгеньевна, я разговаривал с руководителем тех ребят, которые вас напугали. Он признал, что имело место значительное превышение полномочий. Виновные будут наказаны. Ничего не бойтесь. — И отвернулся от нее, давая понять, что больше не намерен с ней разговаривать. — Олег Георгиевич, ну так с чем вы столкнулись?

Олег хотел бы рассказать о многом, но вдруг сообразил, что рассказывать, кроме старых опольцевских легенд, ему нечего. А чтобы связать их с недавними убийствами на районе, придется написать целый доклад. Светка Полякевич — раз, Васёк Царьков — два, Альбина Куницына — три… А кто-то ведь станет и четвертым, и пятым!

— Слушайте, это тайная могила, — вернулся он к основной теме. — Никто не знает, где она находится, а уж стащить с нее что-то…

— Ну так вы же знаете! — напомнил адвокат. — Знает директор кладбища. Знают рабочие, которые эту могилу выкопали. Кто-то мог подсмотреть, как вы подкинули амулет, и подойти выяснить, что за штучка такая, не сгодится ли в хозяйстве. Подобрать и унести. Интересно, откуда вы сами знали, что это ценная реликвия?

Олег развел руками.

— Я увлекался военной историей, в том числе и разными… необычными ее элементами. Вроде хобби, — добавил он. — Амулет — это боевой оберег. Такой же был у сторожа с нашего кладбища. Его с ним и похоронили.

— Ага. А он как-нибудь объяснял, откуда у него?

— У него было прозвище Лева Контуженный. Он и был контуженный. Он вообще мало о себе говорил.

— Как много загадок, как мало разгадок, — ухмыльнулся адвокат.

Олег принялся тереть ладонями виски. Коляна убить мало за то, что притащил такого урода, да еще и заплатил ему кэшем. Он чувствовал, что вот-вот не удержит язык на привязи, но Коржов встал, поблагодарил за кофе, который так и не стал пробовать, и распрощался.

— Коль, пошли проводишь.

***

На улице адвокат сказал Махову:

— А у вас тут безлюдно. Карантин?

— Так из-за убийства же. Из-за двух. Трех… Старая сказка о том, что Люберецкий каннибал схоронен в овраге между Опольцево и радиополигоном. Вон там, — Колян показал пальцем направление. — Вдруг оказалось, что не совсем сказка…

— До этого еще полицейскую бабу зарезали вместе с собакой, да?

— Да, Свету Полякевич. Но там всё получилось нехарактерно, детали знали только мы четверо… Чего только не нагородили, прям клуб веселых и находчивых, блин. А с Куницыной как по писанному: ночной гость, вскрытие заживо, готовка на ее собственной кухне. Прикинь, Альбина только за день до того Светке цветочков на могилку отнесла… В общем, утром приехала сестра ее, увидела и хлопнулась в обморок. А, как очнулась, тут же ментам позвонила.

— Коль, не обижайся, но твой приятель — он нормален? Я в том смысле, что ему по ночам призраки мерещатся, еще и говорящие.

Махов пожал плечами.

— Они как с Анжелкой сошлись, он слегка чудноватый стал. Ну, в хорошем смысле. Она добрая бескрайне, а Олег этого вкурить никак не может.

— Ну-ну, бывает. — Коржов хлопнул Махова по плечу. — Вкурить такое могут лишь не все. Придешь в клуб в следующую субботу? Приходи! Будем из "Motorhead" лабать, мужик, это реальный драйв! Вискарь за мой счет.

По-дружески простившись с Коляном, адвокат сел в свой "рэндж ровер" и вставил в замок ключ зажигания. Но, прежде чем врубить на полную музло, как делал с тех пор, как начал новую жизнь, он нашел в смартфоне входящий от Воробилова и позвонил ему.

— Глеб Устиныч, два вопроса. Первый: вы можете выяснить, не найден ли в квартире убитой Альбины Куницыной… да, их соседка… амулет, который нам всем так нужен? Она была тут сексотом, и она шлялась на кладбище в тот день, когда Аклевцов выкинул там реликвию… ох, это отдельный анекдот. Второй вопрос. У вашего клиента наверняка имелись фотографии реликвии, а вы наверняка их приобщили к материалам. Можете мне прислать на почту? От души, коллега.

И он набрал в вацапе адрес своего е-мэйл.

____

— 6-

Придя домой, Коржов, не раздеваясь, достал из кофра "американку" и стал одну за другой проигрывать пентатоники. Его тонкие пальцы артиста могли стремительно бегать по клавиатуре компьютера, сгибать монеты и извлекать из гитары звуки, способные касаться души. Наверное, блюз придумал сам Господь Бог, и это его лучшая идея, после женщин и виски со льдом.

Махов, вероятно, скрывает от приятелей (и от жены) свои походы в клуб "Рок-чертилы". Ему не положено посещать такие места. Он опольцевский, там другая культура. Дешевая колхозная дискотека.

Перебирая струны, Коржов полностью очистил свой ум от всех мыслей, впечатлений, прогнозов. Ему было 47, когда он целиком, до конца, без единой ошибки проиграл свою первую композицию, и аплодисменты его учителя — волосатого рокера-ветерана — стали ему наградой. Игра на гитаре заменяла ему медитацию. Теперь, когда мозги не забиты всем подряд, можно вернуть туда составляющие проблемы и разобраться, что к чему.

Дело, порученное Воробилову — это дело с двойным дном. Есть не нулевая вероятность, что они всей веселой компанией ищут не то и не там. Амулет — не просто антикварная ценность, возможно, даже не ценность вовсе. Его не полагалось носить Шабайскому, и уж тем более не полагается Корчегану. Аклевцов побыл владельцем амулета всего ничего, а уже по уши в проблемах. Кстати, а как Шабайский, которого Корчеган изрядно недолюбливал, оказался у последнего в гостях? Да еще умудрился подрезать коллекционный артефакт, наверняка хранившийся под замком?

Положив гитару на диван, Коржов включил ноутбук и проверил почту. Вот и письмо от Воробилова с вложенным файлом. Адвокат открыл файл в браузере и долго разглядывал фото, все больше увеличивая масштаб, пока экран не заняло примитивное изображение лица. Биты информации, составлявшей рисунок, словно были заряжены чужой волей, недоброй и неумолимой.

После первого звонка от Махова Коржов уже провел небольшое исследование, используя не только источники в открытом доступе, но и ресурсы сети Тор. Махов нанял его как адвоката, способного договориться с кем угодно и о чем угодно, но понадобилось всего десять минут, чтобы выяснить, с кем предстоит иметь дело. И если с Воробиловым он договорился без особых проблем, то с Антоном Корчеганом не договоришься. Реально бесноватый товарищ, без полутонов.

Коржов выбрал иконку "переслать" и добавил в адресную строку почту своего приятеля, также завсегдатая клуба "Рок-чертилы". Вот кто сможет прокомментировать и саму фотографию, и предысторию амулета.

***

В течение двух последующих дней Колян старался быть позитивным за всех, излучать оптимизм и верить в лучшее. Толку от его стараний было ноль запятая ноль. Необычайно психованный Олег, заторможенная Анжела. Втихомолку злорадствующая Дашка.

— Послушайте, всё как-нибудь да решится, — сказал Колян, когда в очередной раз собрались попить пивка у Аклевцовых. — Андрюха — железный парень. Если бы вы видели, как он на суде всех нагнул… Олег Георгиевич, конечно, отличился так отличился, но…

Олег клацнул зубами.

— Не дуйся, Георгич. Ну что бы ты сказал про меня, будь я на твоем месте, а ты — на моем?

— Что ты придурок, — отрезал Олег.

— Вот мы и внесли ясность.

— В жопу ясность, — Олег судорожно стиснул кулаки до хруста в костяшках. — Кому на хрен нужна ясность?

Коляну не хотелось доводить дело до ссоры.

— Между прочим, немного ясности не помешает, — с прохладцей сказал он. — Я пытаюсь логически вычислить, кто мог свистнуть амулет. А для этого как раз и надо многое прояснить. Мы до сих пор не знаем, кто убил Светку Полякевич, и все наши версии на сей счет оказались чистой лажей. А еще Куницына, и тут уж совершенно точно приложил руку Мясорубщик…

— Или кто-то его имитирует, — предположила Даша. С ногами забившись в угол дивана, она залипала в смартфоне.

— Зачем такое имитировать?! — Анжела вздрогнула.

— К примеру, эта, как ее, Анастасия. Доехала с ветерком и первым делом квартиру освободила…

— Да что вы все взъелись на эту Настю? — заступилась Анжела.

— Кстати, — поведала Даша с чувственным придыханием, — я прикольную статью нашла про пересадку почек, хотите прочитаю?

Колян плюнул.

— Тьфу, черт! Дарья!

Анжела обхватила себя руками и беспокойно оглаживала свои плечи.

— Я разговаривал с Тереховым, — сказал Олег, крутя в пальцах зажигалку. — Медэксперт утверждает, что маньяк обезболил и обездвижил Альбину, она прожила ровно до момента, когда он уселся за еду… Она не кричала. И он ушел, нигде не наследив. Такое нереально сымитировать. Раскроев прошел посвящение по обряду Стерегущего Во Тьме, и представляет собой переходное состояние из живого в неживое. В зависимости от того, что ему диктуют обстоятельства…

Пощелкав пальцами, Колян уточнил:

— Только не обстоятельства, а некая личность. Мы думали, что заклинание, поднявшее каннибала из оврага, прочитала Светка, а ее научила Ксения Коваленко. Но что, если ни та, ни другая тут ни при чем?

— А кто при чем? — меланхолично осведомилась Анжела. Ее терзала депрессия и дурные предчувствия.

— У Коваленко был партнер по выступлениям. Тот самый, которого посадили в тюрьму за их чумовые фокусы. И как знать, где он теперь и что замышляет.

— На кой черт ты все в кучу-то сваливаешь?! — воскликнул Олег, вспыхивая как порох. — Мне исторические экскурсы нахрен не сдались. Вопрос стоит конкретно: где этот уродский амулет?

Не торопясь отвечать, Колян тщательно обмозговывал варианты. У него-то был ответ. Но не все ответы одинаково нравятся тем, кто ставит конкретные вопросы.

***

Коржов посмотрел на вибрирующий смартфон: звонил Воробилов.

— Здрасьте еще раз, Глеб Устиныч. Узнали насчет квартиры Куницыной?

— Узнал. Там не было. А у вас как дела? — Воробилов говорил отрывисто и нервно. Несомненно, он только что имел диалог с господином Корчеганом.

— Да как сказать… — адвокат нарочно по контрасту проговаривал слова медленно и плавно, чтобы не раздраконить собеседника, а немного вернуть ему спокойствие. — Пока все представляется мне довольно странным, и…

— К черту ваши представления, — угрюмо ответил Воробилов. — Зачем Аклевцов потащил амулет на могилу нелегально похороненного спецназовца?

— Шабайский прессовал его во сне и требовал амулет, который Корчеган теперь требует наяву. И не спрашивайте меня, что я об этом думаю.

— А что можно спрашивать? — ядовито осведомился Воробилов.

— На снимке, который вы мне прислали, изображен действительно редчайший артефакт. Настолько редкий, что я даже не хочу гадать, откуда он взялся в Москве. Это продукт древнего племенного культа. По преданию, в XII веке отряд разведчиков Чингисхана прошел в глубь Восточной Сибири и попал на территорию, где проживал малочисленный, но злобный и хорошо умеющий устраивать засады народ. Когда монголы перешли через ручей, их нашпиговали стрелами с близлежащего холма. Однако разведчики поклялись своему владыке служить ему и после смерти. Мертвые, они поднялись и стали взбираться на холм. Тогда шаман воззвал к покровителю племени, Слепому Демону Всех Ветров, и тот явил врагам свой лик, принудив их пасть на землю и больше не подниматься. После битвы шаман, испросив дозволения Демона Всех Ветров, изготовил несколько амулетов — точных копий обличья самого демона… дабы не беспокоить его в будущем.

— Спасибо, профессор, отличная лекция, а когда семинар?

Коржов подбавил в голос успокаивающих модуляций. Клиент вытрепал Воробилову все нервы, хотя бывший опер довольно-таки крепкий орешек.

— По некоторым сведениям, в наши дни сохранилось несколько экземпляров амулета, хотя очень немногие знают о его предназначении. В частности, Аклевцов проговорился, что такая штуковина была у их кладбищенского сторожа. А вот племя кануло в неизвестность, и о его судьбе нет никаких данных… Вам кажется, что я отвлекаюсь на глупости? Зря. Амулет считается Запретительным Знаком. Именно так его называли и Шабайский, и Корчеган.

— Да какое это, к черту, имеет значение?! — Воробилов, наверное, схватился за голову свободной рукой. Или обеими, если у него гарнитура хэндфри. — Андрей Валерьевич, да всем наплевать, как мой клиент изволит называть похищенный предмет, если он действительно похищен!

— О, нет-нет, значение как раз приоритетное, — Коржов понизил голос. — Я понимаю, что вы расстроены, что у вас был неприятный разговор с господином Корчеганом, и что он требует результатов и угрожает. А вы не задавались вопросом, отчего такое давление?

— Не задавался. Точнее, задавался. Еще точнее, тут и так все понятно. Он из тех людей, которые на стенку лезут, когда хоть что-то не по-ихнему.

— А вот и не угадали. Его характер тут ни при чем. Дело в том, что в ближайшее время для него может стать жизненно необходимо прибегнуть к защите Запретительного Знака.

В трубку было слышно, как Воробилов изумленно икнул.

— В смысле, нахрен?! Эта штуковина защищает от восстания мертвецов! И от каких же мертвецов Корчеган собрался себя защищать?!

— При всей моей богатой фантазии не берусь предположить, что за мертвецы угрожают господину Корчегану. Вы что-нибудь знаете о его текущем статусе и роде деятельности?

— Я не настолько идиот, чтобы узнавать об этом.

— Он воспринимает такую опасность как реальную. Не менее реальную, чем пуля, выпущенная киллером, или сфабрикованное уголовное дело. Видите ли, Шабайский ничего у него не похищал. Корчеган его специально пригласил в надежде выпросить оберег в подарок или на время. Шабайский ему отказал, позволив лишь сфотографировать амулет…

— И что же теперь делать? — еще больше изумился Воробилов.

— Пока не готов вам ответить. Но события развиваются лавинообразно. Давайте надеяться на лучшее.

***

Вечером Колян и Олег подъехали на Лосиную Рощу для разговора с директором кладбища. Разговор не понравился никому.

— Так вы, два дегенерата, ночью раскопали секретную могилу и обшмонали убитого? — маленький плешивый директор был вне себя от ярости. — Вы хоть сами понимаете, что творите?!

— Понимаем, — сказал Махов. — Мы всё понимаем.

— Ребят, ну вы совсем конченые? — Денис Дерябин вытер пот с плеши носовым платком. — Там лежит труп кадрового военного, который объявлен в розыск, которого один из вас завалил из пистолета, которым владеет без лицензии… Господи, да тут можно говорить бесконечно!

— Дэн, нам не надо твоих бесконечных речей, — перебил его Аклевцов. — Нам нужна твоя помощь.

— Хрен вам в рожу, а не помощь! — выкрикнул Дерябин и поспешно закрыл окно. — А если кто вас видел? Менты, вертолет, квадрокоптер? Можете представить, сколько народу вместе с вами прицепом лес валить поедет?

Колян взял директора кладбища за отвороты черного пиджака.

— Шутки кончились, Денис. На нас наехали серьезные ребята, и мы реально боимся. У Аклевцова жена, у меня жена, дочка, сестра и племянница. Ты человек или ходячее надгробье?

Дерябин айкидошным приемом высвободился из захвата.

— Леву Кислякова я вам трогать не позволю. Даже не думайте. А уж его-то могилу хрен вы сыщете.

— Ладно, Дэн, но тогда не обижайся, — Колян заложил руки за спину, хмуро глядя на директора кладбища. — Мы возьмемся за твоих работяг и вытрясем из них, где нам найти Контуженного.

— На это тоже не надейтесь. Из старой гвардии здесь был только Царьков, земля ему пухом. А сейчас валите отсюда и решайте свои проблемы как-нибудь, но не так. Иначе — сами не обижайтесь.

____

— 7-

Как и предсказывал Коржов, события развивались лавинообразно, и лавина обрушилась уже в следующую ночь.

В два часа на пульт вневедомственной охраны поступил сигнал тревоги из загородного дома Антона Корчегана. Туда немедленно был направлен дежурный наряд, которому открылась картина из фильма ужасов.

Дом выглядел так, словно его брали штурмом, не особо считаясь с потерями. Впрочем, хозяин дома выглядел значительно хуже. Неизвестные злоумышленники перелезли через забор, буквально протащив себя по колючей проволоке, и проникли в дом, выломав дверь. Застигнутый врасплох Антон Корчеган (он проживал один, и лишь изредка его навещала внучка) успел дать очередь из автомата, но кто-то бросился ему под ноги, а другой вскочил сзади на спину. Корчегана повалили, отобрали у него автомат, схватили за руки и за ноги и принялись выкручивать в разные стороны, как выжимают воду из постиранной вещи. Его "выжимали", пока тело не треснуло, разбрызгав по всему первому этажу кровь и мясо клочьями.

Покончив с Корчеганом, палачи разгромили его кабинет, нашли и вскрыли тайник с документами и парой флеш-карт, вынули жесткий диск из компьютера и удалились за пять минут до того, как к воротам подкатила машина дежурного наряда.

***

Андрей Коржов не ложился спать в эту ночь. Он продолжал расследование, подняв личные связи с людьми разной степени осведомленности. К утру ему было что рассказать Воробилову. Рассказывать опольцевской тусовке он ничего не станет. Им будет достаточно знать, что угроза миновала.

***

Анжела спала очень плохо. Во сне кто-то пропорол ей ножом бок, ниже ребер, и она проснулась от боли. В боку и вправду кололо. Тихонько, чтобы не разбудить мужа, она проскользнула на кухню и выпила полстакана водки. Потом вернулась в постель и лежала с закрытыми глазами. Бок понемногу отпустил, но сна больше не было.

"Это Мясорубщик, — подумала она. — Так вот что я почувствую, когда…"

Додумывать эту мысль Анжела не стала. Ей и так было хреново.

***

Глеб Воробилов почти обрадовался приезду Коржова, хотя тот приехал без приглашения и сорвал ему график работы. К черту график. Вдруг адвокат сможет что-нибудь объяснить?

— Слушайте, ну я уже не знаю! — сказал Воробилов. — Я не могу дозвониться до Корчегана, сам он на связь не выходит, в приемной несут какую-то пургу… Чего мне ждать-то?

— Уже ничего. — Адвокат уселся в кресло, зевнул и посмотрел на свои "ролекс". — Девять часов назад господин Корчеган отправился к праотцам. Убийство… я бы сказал — казнь. Сцена преступления весьма… хм… впечатляет, выводы экспертов неоднозначны и идут вразрез со здравым смыслом. Вы не прочитаете об этом в интернете и не увидите по телевизору. Можем на этом поставить точку и дать отбой моим клиентам?

Воробилов задумчиво кивнул.

— Да, действительно. Но… Андрей Валерьевич? Выводы… вразрез со здравым смыслом? Это аномальщина, которую мы обсуждали в прошлый разговор? По поводу Запретительного оберега, или как там его?

— Один мой приятель — большой знаток этой темы. С его помощью я ненадолго побывал в прошлом. Интересно?

— Естественно. Хотите кофе?

Секретарша принесла двойной эспрессо адвокату и чай директору. Коржов поудобнее устроился с чашкой в руке.

— В семьдесят восьмом году господин Корчеган был еще лейтенантом — к слову, он дослужился до генерала армии. Его сын стал одним из первых долларовых миллионеров в нашей стране. Состоянием распоряжается внучка — Варвара Пшиманская-Водолеева, трэвел-блогер. Между прочим, недавно она перевела огромную сумму в оффшорный счет, открытый на имя третьего лица.

Так вот, о годе семьдесят восьмом… В Москве была выявлена группа или, скорее, секта, поклоняющаяся Стерегущему Во Тьме, что представляло собой упрощенную версию культа Слепого Демона Всех Ветров. Это уже противоречило устоям советского общества, но еще вскрылись факты похищения людей, убийства и ритуальный каннибализм. За сектантов взялись милиция и госбезопасность. Поиски источника "заразы" привели в Восточную Сибирь, и горстка людей, затерявшихся в тайге, попала под пристальное внимание. Наблюдение велось всеми доступными средствами, и дало результаты, оставляющие только одно решение.

Был разработан план физической ликвидации микроэтноса. Исполнение поручили подотделу министерства обороны, а отрядом "чистильщиков" командовал лейтенант Корчеган.

Операцию легендировали, загодя устроив побег нескольким зэкам из ближайшей ИТК. Для правдоподобности спецназу запретили стрелять, у них с собой были только ножи. Приказ — никого в живых не оставлять. Корчеган летал туда на разведку, на двое суток. Ему сказали: крутись как хочешь, но сделай от и до. Они высадились, двинулись к деревне. А там по ним открыли шквальный огонь. Дробовики, двустволки — Корчеган при разведке это добро прохлопал. Не будь у них с замом по пистолету, все бы и полегли.

Пока добирались до своих, напоролись на тех зэков, беглых. И вот штука: бойцам оружия не дали, чтобы зэков изображать, а настоящие зэки были с автоматами! Когда бой закончился, от группы шесть человек осталось, из девятнадцати. Но это было еще не всё. Вскоре спецназовцы поняли, что кто-то идет за ними следом. Залегли и стали ждать. И увидели, как в глубине леса показались те, из деревни. Убитые.

Во что после этого верил или не верил Корчеган, сказать трудно. Каким-то образом он остался в живых. Его рапорт уничтожили после прочтения. Спас ли его прихваченный "на память" из деревни Запретительный Знак, и куда он дел его потом? Отобрали, сдал по описи в хранилище? Но его горизонты стали гораздо шире. Он крепко усвоил: доверять окружающему миру надо с большой оглядкой.

Еще один мой конфидент сообщил мне, что Корчеган занимался формированием и переброской бойцов для частных военных компаний. Хм… с нас обоих взять бы подписку о неразглашении… будем считать, что мы подписались. Убийцы вынесли из его дома уйму компромата, и если где-нибудь это всплывёт… С последней группой получилось очень плохо. Корчеган нарушил установленный стандарт обмена информацией и не оповестил своевременно командование о необходимости ожидать пополнение. Группу перепутали с террористами и накрыли минометным огнем.

— Вряд ли, — проговорил Воробилов, — это единственные жизни, которые были на его совести. Чем уникальна именно эта группа?

— Может быть, Корчеган усмотрел что-то, обеспокоившее его, в оперативных сводках МВД. Что-то грозное… Ему однажды довелось стоять лицом к лицу с теми, кого он отправил на тот свет, и чутье подсказало ему: это то же самое. Кем-то случайно замечены, где-то попали в камеры… Они надели маски и смешались с толпой людей в масках. Месяц назад Корчеган стал делать заходы к Шабайскому, пытаясь заполучить Запретительный Знак. И еще. Один из погибших — жених Варвары Пшиманской, внучки Кочергана.

Бросив быстрый взгляд на адвоката, Воробилов спросил:

— Не думаете ли вы, что господин Корчеган недолюбливал будущего мужа своей внучки? И поэтому пренебрег оповещением? А, может, преднамеренно дал группе неправильные инструкции?

— Все может быть, — Коржов ответил полукивком. — Честно говоря, это именно то, чего следовало ожидать от Корчегана. А вот на что способна внучка — даже и загадывать не хочу.

***

Ясновидящая Наяда, сидя за своим столом, слушала, как мерно стучат по полу офиса каблуки вычурных мужских ботинок с острыми носами. Верхний свет в кабинете был погашен, лишь настенная лампа скудно освещала часть помещения. Черная фигура дважды в десять секунд проходила зону освещения и скрывалась в полумглу. Наяде всё больше делалось не по себе от этой молчаливой демонстрации.

— Хватит! — наконец заорала она. — Прекрати немедленно, пока я не рехнулась! Говори или уходи!!!

Восковое лицо внезапно нависло прямо над столом, и Наяда съежилась, испытав чувство животного страха.

— Дура ты, дура, — просипел ночной посетитель. — Как была жадной потаскухой, так ею и помрешь. — Он подался назад, и лицо снова погрузилось во мрак. Фары автомобиля, медленно проезжавшего переулок, с отвращением лизнули потолок офиса.

Наяда усмехнулась.

— У тебя руки в крови, но я не боюсь, — сказала она. — Не пугай — пуганная. Потаскухой была твоя подружка-акробатка, и вспомни, как она сдохла! Мне, инвалиду, дано больше, чем ей. Пшиманская мне остров купила! Остров, ты понял? Ты бы купил мне остров? Какого хера ты меня вытащил посреди ночи — мораль прочесть?

— Мораль тебе патологоанатом прочитает, — резко возразил мужчина. — Зачем лезешь, куда не просят? Добром не кончится, Наяда, помяни слово!

— Отвянь, птица-вещун, — взмолилась Наяда. — Ну чего докопался, а? Никто ничем не рискует. Даже если ОБЭП меня накроет — я не я и девка не моя…

— Бояться надо не ОБЭПа, — отозвался мужчина из темного угла офиса. — Учти, Наиля, я слышу голоса всей паствы Стерегущего Во Тьме. И с позапрошлой ночи я слышу их больше, чем должен!

— Как это больше? — устало спросила Наяда.

Мужчина выступил из тени, и лицо его было неподвижным.

— Идиотка, как тебя угораздило провести обряд у самого оврага Опольцево?! Забыла, ЧЕЙ это овраг? А то место, куда ты направила силу Стерегущего… Там была братская могила. Одного ты отдала Пшиманской. А остальные? "Ночью смерть отпускает довершить то, что не успелось", ты помнишь?

Наяда хотела еще что-то спросить, но мужчины уже не было в офисе. Каблуки его ботинок отщелкивали четкий ритм под окном, удаляясь в сторону улицы. А потом и этот звук затих. Арбатский двор сковала безжизненная тишина…

____

— 8-

Утренний звонок Коржова застал Коляна Махова с зубной щеткой во рту. Колян выслушал благие вести, отплевался пастой и тут же перезвонил Аклевцову.

— Андрюха всё разрулил. Есть что отметить! Вы с нами?

Этот день прошел в пьяном угаре и отвязном веселье. Не нужно искать могилу Левы Контуженного, не нужно ждать повторного визита парней с пистолетами, не нужно дергаться на каждый шорох. Магазин "Сельпо" сделал трехдневную выручку, Настя без устали паковала в сумки закуску и выпивку, принимала оплату, отсчитывала сдачу. Было пасмурно, но стояла неимоверная духота.

— Тебе не жарко, Настюш? — спросила продавщицу Анжела, когда в очередной раз пришли за пивом.

— Я привычная, — ответила Настя.

"На радость" соседям у Аклевцовых допоздна не умолкали музыка, громкие разговоры, звон посуды и топот ног. Все смеялись, всем было хорошо. Кошка пережидала это буйство красок на шкафу, с философским видом отшельницы. Дочка Маховых Лада, забив на родителей, умотала с друзьями за овраг в кафе "Снежок".

Это был прекрасный день. Но потом без предупреждения наступила ночь, и не каждый мог вспомнить, как оказался в кровати. А кое-кому понадобились капли от давления и таблетки от изжоги.

***

Олег надеялся никогда больше не видеть во сне убитого им разведчика. Ведь та блондинка, которую он так и не узнал по имени, его выставила! Но Олег сам вторгся на его территорию. Во сне он копал землю лопатой, натрудив себе кровавые мозоли, а потом чья-то ладонь легла на его плечо…

Проснувшись, Олег вышел на кухню и застал там Анжелу. Набросив поверх пижамы домашнюю плюшевую кофту, она стояла у окна, держа в одной руке сигарету, а в другой — стакан с прозрачной жидкостью. Судя по запаху, в стакане была не вода.

— Да что ж с тобой не так-то… — вздохнул Олег, забирая у нее стакан. — Анжелка, всё же нормально!

Анжела мрачно помотала головой.

— Он меня ненавидит… — пробормотала она сквозь слезы. Струйками потекла тушь.

— Кто? Этот адвокат? Ну да, он с тобой вел себя как козел, не думай, что я не заметил. Но, согласись, нелепо бить морду человеку, который тебя защищает от бандитов, причем за нехилую сумму…

— Нет, я не о нем. Я его простила. Хотя и обидно, когда с тобой так… Я про другого. Того, кто пишет роман о нашей с тобой жизни. Он меня ненавидит, он от меня устал, он хочет, чтобы меня больше не было.

И заплакала в голос.

Олег почувствовал, как внутри нарастает раздражение, и оно вот-вот выльется во вспышку бешенства. Он сам уже устал от нее. Устал от ее безбашенной, чересчур нежной любви, от ее наивности, от слез, от ее дискотеки восьмидесятых, а теперь вот кто-то про нее роман пишет. Совсем дура мозги пропила.

— Как же ты мне надоела, — сказал Олег. Оделся в прихожей, взял ключи от машины и ушел.

***

Анжела ждала, что он вернется, но его не было. Она прилегла на диван и тоскливо смотрела в угол, чувствуя, как жизнь быстро-быстро проходит мимо.

Кто-то поднимался по лестнице, но Анжела не слышала шагов. Она услышала только звонок в дверь.

"Да неужели", подумала женщина и пошла открывать.

***

Оля Оленик проснулась ночью с мыслью: в холодильнике есть два чизкейка, и они нужны ей прямо сейчас. Она пошла на кухню и включила свет.

При виде посторонней женщины между собой и холодильником Ольга не завизжала и не упала в обморок. Она никогда не падала в обмороки, ничего не боялась, не понимала шуток и плохо запоминала лица, но ту, что навестила ее, легко узнала.

— Кать, а че, так можно разве? — только и спросила она.

Вещая Катерина чуть улыбнулась уголками губ.

— Это не совсем то, что ты думаешь. Я есть лишь в твоей памяти, вот, в джемперке и брюках, как дома ходила.

— Ага. Я очень рада тебя видеть, ну пусть даже и в памяти.

— Оля, я пришла просить тебя о помощи. Ты знаешь Анжелу Аклевцову?

Ольга почесала висок, зевнула.

— Я знаю Анжелу, но не знаю ее фамилии… Погоди. Ты ведь тоже Аклевцова? Вы прикалываетесь, что ли?

— Анжела вышла замуж за Олега, моего племянника. В радости у них все было хорошо, но, едва они хлебнули немного горя, Олег бросил ее и уехал. Он думает, что вернется, и всё станет по-прежнему, но… не станет. Сейчас там происходит что-то ужасное. Может быть, это уже произошло, но ты еще успеешь.

— Я успею ч т о, Кать?

— Изменить обстоятельства. Переписать финал на другой. Он не будет счастливым, не будет хэппи-эндом. Просто он… будет не таким грустным.

На столе завибрировал смартфон, и Ольга прочитала сообщение: "Такси подано по адресу: улица Якиманка, дом… водитель… марка авто…"

— Пожалуйста, Оля, не теряй ни минуты.

— О'кей. Можешь доесть чизкейки из холодильника… если можешь. О боги, помогите мне влезть в мои джинсы! Кать, ну скажи, я же не толстая?

***

Одна из двух ламп на потолке перегорела, вторая едва светила. Смешанная с полусумраком фигура, застывшая у двери квартиры, протянула руку и уперла палец в кнопку звонка. Никто не открывал. А ведь женщина должна быть дома, она там была, но сейчас ее там нет. Она куда-то делась.

Каннибал повернулся и, спустившись на первый этаж, вышел из подъезда. В свете дворового фонаря блеснули вкрапленные в черноту две мраморные точки — его глаза, и неярко сверкнул амулет на жилистой шее.

***

Анжела шла в магазин. Олег — тоже додумался! — вылил в раковину всю водку, а ей просто необходимо выпить. Осталось надеяться, что Настя и впрямь ночью на работе.

На Анжеле была только пижама, плюшевая домашняя кофточка с капюшоном и тапочки. "Почему я не переоделась, так же нельзя ходить". Но замученный мозг не ответил ей. Он забыл, почему она не переоделась.

Ура, кажись, повезло. В окне магазина горел свет.

***

Такси неслось по ночному шоссе. Ольга не сохранила номер телефона Анжелы и не могла ей позвонить. Но не может быть, чтобы она опоздала. Ей надо успеть вовремя, и она успеет.

Сидя за спиной водителя, Ольга причесалась и подкрасила губы. А то вдруг там какое-то горе, а она не накрашенная!

***

— Что тебе дать, Анжел? — Настя, кемарившая за кассой, открыла глаза и взглянула на Анжелу. — Не нагулялась?

— Соку томатного… — вздохнула Анжела. — И бутылку "Столичной". И сигареты открой, пожалуйста. Прости, что разбудила.

Анастасия вышла из-за прилавка, и, стоя рядом с Анжелой, взялась одной рукой за крышку бокса с сигаретами. А другой приставила к боку Анжелы нож.

— Ты что, Настя? — Анжела повернула голову и удивленно посмотрела на продавщицу. — У меня денег-то всего две тысячи с собой, ну хочешь, отдам тебе? Мне ничего не надо, просто пойду домой и лягу спать.

— Ненавижу тебя, сука, — процедила Настя. — Шлюха подзаборная. Все мужики на тебя дрочат, и муж у тебя есть, и всё как у людей. Я тоже так хотела. Счастье. Да только на меня ни один хрен не обернется. Я прыщавая уродка. Даже на зоне ни одна сволочь не польстилась.

С улицы послышался шум двигателя, хлопнула дверь машины. В магазин вошла Ольга.

— Не-а, — сказала она. Лениво вклинившись между Настей и оцепеневшей Анжелой, взялась рукой за клинок ножа и потянула на себя. Настя сразу обмякла, выпустила рукоять и опрометью бросилась вон из магазина.

— Ты живая? — спросила Ольга Анжелу. — Как ты вообще здесь оказалась посреди ночи?

— Я не знаю, — еле слышно отозвалась Анжела. — Я дома была. Я же не дурочка выходить… И тут звонок в дверь, а дальше не помню. Дальше я уже сюда шла. Откуда ты узнала?…

— Добрые люди сказали, — уклончиво объяснила Ольга. — Пойдем, я отведу тебя домой. Не плачь, всё будет хорошо. По крайней мере, — добавила она, — всё будет не так уж и плохо. — Она перегнулась через витрину и положила нож рядом с кассой.

Анжела жалобно хлюпнула носом. Она чуть не погибла, и до нее только что это дошло.

— Ты второй раз меня спасаешь, — сказала она Ольге. — Почему?…

— Не знаю, — ответила блондинка. — Наверное, чего-то я натворила в прошлой жизни.

Она выглянула на улицу и закричала:

— Эй, а куда же вы убежали-то?! А у вас чизкейки есть?

____

— 9-

Нахождение за рулем в состоянии алкогольного опьянения, унижение достоинства сотрудника росгвардии и еще пара подвигов в сумме потянули на пятнадцать суток, и это Аклевцов легко отделался.

Ему разрешили позвонить по телефону, и он сразу набрал Махова.

Узнав о его приключениях, Колян покатился со смеху.

— Че ты ржешь, дебила кусок?! — завопил Олег.

— Я не ржу, чувак, извини, подавился. Дашка стейки пожарила, сижу вот с пивасом… Ну ты откатал программу, тыщща лайков!

— Не смей без меня к Анжелке шляться, как понял?

— Понял хорошо, слышимость на "четыре", а что там за голоса у тебя?

— Вот погоди, дай только мне вернуться… Слышьте, ну-ка хлебальники завалили!!!

Четверо арестантов, теревших о чем-то своем, испуганно притихли. Они были первоходами, как и Аклевцов, и приняли его армейскую наколку за блатную.

— Георгич, я вот тут вспомнил: раз у тебя судимость и отсидка, ты же не можешь на район возвращаться? Или можешь? Я чёт запутался.

— Пожрать привези, шутник долбанный! Много привези, тут еще голодные рыла сидят! — Вздох облегчения пронесся по камере. — И Анжелку привези… блин, нет, не смей ее возить!

— Георгич, да я всё понял. Пожрать — да, Анжелку — нет. Ну хочешь, Дашка ее привезет?

— Хочу!

— А давай я Андрюху подпрягу, чтобы тебя вытащил?

— Пошел в жопу со своим Андрюхой, увижу этого козла — пришибу!!! — взревел Олег.

Шли первые сутки из пятнадцати. Сука, ему этого не выдержать. Олег опять набрал Махова.

— Ну и долго мне ждать твоего Андрюху?!

____

***

Поздней ночью Варвара Пшиманская лежала на кровати с двумя подушками под головой и с планшетом в руках.

"Всеслав Трибун, — читала она описание видео на канале "Наплывжути". — Артист цирка, иллюзионист, создатель шокирующих и таинственных представлений. Наиболее известные из них — "Всадник без головы", "Сплав по Монгольскому ручью""…

У туч косматые горбы

А на воде, смотри, гробы!

Куда лежит их страшный путь?

Туда, откуда не свернуть!

Плыви ты тоже, как они

Туда, где адовы огни

Отдай мне душу, плоть и кровь.

Уйди навек — вернешься вновь…

— Черт бы вас побрал, — застонала Пшиманская. Именно это говно цитировала Наяда, и это ни хрена не молитва. В комнате завоняло чем-то гнойным. Она отложила планшет и с трудом поднялась на ноги. Голова у нее раскалывалась с похмелья. Закрыв форточку, она вернулась в исходное положение.

"…изгнанный из цирка, Всеслав Трибун объявил себя практикующим колдуном и путешествовал по стране, выступая на публику с элементами тех шоу, которые проводил ранее. Его сопровождала эквилибристка Ксения Коваленко, а постановкой сценических трюков и хореографии занималась Наиля (Нелли) Мухарямова, ранее также сотрудница цирка…"

В квартире вдруг завоняло сильнее прежнего. Это не с улицы, что ли? — спросила себя Варвара. — А откуда тогда? Уж не сортир ли у меня протек?

Но нет. Ужасный запах гноя просачивался с лестничной клетки.

Пшиманской послышалось, будто за дверью бултыхается раскисшая болотная жижа. Жижа, которая вот-вот с ней заговорит.

________________

5. ДОЛГИ ОПЛАЧЕНЫ

— 0-

Пронзительная трель будильника вырвала Димитрича из объятий Морфея и Ритки Ерохиной, студентки педколледжа. Дала, не дала — разбираться некогда, без него вся работа остановится. Отбросив ночные грезы, Димитрич занялся делами по несложному списку: зарядка-шморядка, выпить кофе, почистить зубы, одеться, бегом на автобус.

Он уже вышел на лестницу, когда седьмым чувством ощутил: где-то рядом какая-то беда. Причем настолько страшная, что лучше забить на работу и сейчас же вернуться в постель. Еще седьмое чувство подсказало: в подъезде, кроме него, полно какого-то народу, но отчего-то очень тихо.

Двумя этажами ниже Димитрич увидел четверых ППСников. Один, с нашивками сержанта, загородил ему дорогу.

— Сюда нельзя. Место преступления.

— В смысле — нельзя? — переспросил Димитрич. — Мне на смену же.

— Нельзя, — сдавленно повторил сержант. Димитричу бросилось в глаза, что кобура у него расстегнута, а ладонь шарит поверху. И очень специфический запах. Из-под двери 33-й квартиры натекла лужа кровищи, но пахнет не кровью. Скорее уж вареным мясом. Еще скорее — тухлым вареным мясом.

Димитрич считал себя отважным парнем, он рубился в кик-боксинге, не очковал ни перед гопотой, ни перед бандюганами. Да и работал на кладбище, а это закаляет по-любасу. Но сейчас его отваги хватило лишь на то, чтобы не ломануться домой. Что-то происходило за дверью с номером "33". Больше всего Димитрич боялся, что она откроется. И четверо ментов, судя по их поведению, боялись того же самого. Жиличка — запойная баба, там и уголовники в гостях у сказки бывают, и кто угодно еще. Если там обдолбанный и вооруженный зэк, взявший хозяйку в заложницы?

Но тогда ППСники действовали бы иначе: готовились штурмовать квартиру. А они старались не шуметь и двигались очень осторожно, но бессмысленно, вздрагивая при каждом шорохе. На потолке плясали вспышки от проблескового маяка патрульной машины, стоящей у подъезда.

— Пацаны, — шепотом сказал Димитрич. — Объясните хоть что-нибудь! Полный дом ведь людей, может, эвакуировать надо? Или бомба там, или что?

Никто ему не ответил, и Димитричу захотелось просочиться сквозь стенку. В нескольких шагах от него затаилось нечто или некто страшный. (А если это — чудовище, вырвавшееся из пьяного кошмара хозяйки тридцать третьей?) Между Ним и Димитричем — хлипкая обшарпанная дверь. "Пепсов", по ходу, можно не считать.

С первого этажа поднялся, сипло и тяжело дыша, участковый инспектор Савияк. Он спросил:

— Где опер?

— Там, — сержант махнул на дверь, из-под которой растеклась кровь.

— Давно?

— Минут десять.

Савияк стукнул костяшками по дверной панели.

— Терехов! — позвал он. — Малый назад! Вылезай оттуда.

Савияк служил на флоте механиком, поэтому иногда путал милицейские команды с морскими. Но голос у него обычно был громче раза в три.

Дверь приоткрылась, и в проем втиснулся лейтенант Терехов с пистолетом наизготовку. Димитрич видел его вчера в магазине, и лейтенант запомнился ему лысеющим, но всё же брюнетом, а сейчас перед ним стоял обоссавшийся со страху лысеющий пепельный блондин с мокрым пятном на брюках.

Участковый отобрал у него "ПМ", поставил флажок в верхнее положение и вернул оружие лейтенанту.

— Аккуратно, блдь. В квартире что?

— Н… нн… не знаю, — проблеял Терехов. — Я… я не осматривал. Кровь, много крови…

— Ты че, — буркнул Савияк, — все это время в прихожке торчал?

— Нет, то есть, да. Так точно. Черт знает, что такое…

— Кого-нибудь видел из прихожки?

— Никак нет, тащ майор. Хозяйка же, Коваленко, она того… в палисаднике…

— А я не про нее спрашиваю. Кроме.

— Не видел. Слушайте… меня будто пальцами кто-то ощупывал. И этот кто-то — рядом, за стенкой. В сортире или в комнате. И это не человек и не животное.

Терехов прислонился к стене и затрясся, пытаясь унять рыдания.

— В руки себя возьми, — приказал ему участковый. — Распустил сопли, а еще опер. А ты, — он давяще уставился на Димитрича, — здесь не был, ничего не видел, ничего не знаешь. Я не шучу.

— Товарищ майор, а кого ловим-то? — подал голос сержант. — Кто там? Убийца?

— В душе не ведаю, — процедил Савияк. — Кто побежит, того и ловим. — Он взялся за ручку двери и добавил еле слышно, себе под нос: — Лишь бы эта тварь не…

"Твою мать, он реально туда пошел!" — подумали одновременно все, когда широченная спина майора заполнила арку, а огромная рука прихлопнула за собой дверь. Было слышно, как скрипит паркет под берцами, как всхлипывают петли — Савияк проверял помещение за помещением. Санузел. Кухня. Большая комната. Маленькая комната.

"Балкон, там же еще балкон!", сообразил Димитрич. И в этот момент до них донесся короткий, фальцетом, вскрик: "Ах ты сука хитрая!…", а затем, с гарантией перебудив весь дом, восемь раз бахнул "Макаров".

…Когда участковый вновь появился на площадке, руки у него заметно дрожали, а к мерзковатому мясному запаху из квартиры примешался пороховой дым.

— Отбой, — все тем же фальцетом сказал он и загнал в рукоять новый магазин. — Никого не зацепило?

Его лицо потемнело от пережитого в тридцать третьей квартире ужаса.

____

— 1-

Примирение проходило за чашечкой чая с пирожными. В вазе красовались и благоухали идеально белые тюльпаны.

Инициатором, конечно, выступил Олег — а куда бы он делся. Анжела не обидчивая и зла не помнит, но видно же, что больно ей сделал.

— Анжел, я больше так не буду, — зашел с козырей Олег. — Ну клянусь. Ну прости.

Анжела грустно посмотрела на мужа.

— Да уж, — вздохнула она. — Поехал пьяный кататься на машине, получил пятнадцать суток. Олег, тебя две недели дома не было! Ну как ты мог?

— Ну не знаю я! Вернее, знаю. Я проспаться не успел, в башке алкоголь, а тут ты со стаканом водки, да еще ревешь о чем-то своем. Ну я и психанул… Тысячу раз виноват.

— Ты разбил мое сердце, — жалобно отозвалась Анжела.

Олег встал позади жены и положил руку на то место, где находилось разбитое Анжелино сердце.

— Олежек, у меня критические… — уныло сообщила Анжела.

— У меня тоже, — Олег погладил ее по голове и уселся на место. После пятнадцати дней за решеткой он чувствовал себя ходячим мешком с тряпками.

Примирение проходило при открытых окнах. С улицы тянуло свежестью, но ветра не было. Окна выходили на сад, за которым лежал огромный пустырь, и уж с пустыря-то задувало почти всегда. Но сейчас что-то было иначе. Даже сад не шумел, вел себя тихо-тихо, хотя его шум Олег помнил с тех пор, как помнил себя.

***

Район замер в ожидании каких-то страшных событий. Людей во дворах всего ничего, редкие стайки детей гуляли под строгим присмотром старших. Без предупреждений и рекомендаций жители района сами принимали меры предосторожности — каждый в рамках своего здравого смысла. Ибо никто даже примерно не представлял, от чего предстоит защищаться.

Но всем было известно, что три недели назад в собственной квартире убита Альбина Куницына, и убийство совершил каннибал, и совершил его так, словно был не просто маньяком, а т е м с а м ы м Каннибалом из Рязанской области, персонажем местной легенды.

Всем было известно, что полиция не может найти убийцу, и что у следствия нет версии и плана действий.

Патрулирование района сотрудниками ОВД "Антенное поле" усилили в два раза, но это лишь означало, что полицейская "гранта" в два раза чаще наворачивала "восьмерку" внутри квартала нечетной и двух четных очередей. То, что произошло с Куницыной, могло происходить с кем и где угодно в любой произвольный момент времени. Включая те моменты, когда проблесковый синий маяк скрывался за поворотом на шоссе Петля.

А со стороны оврага, расколовшего пустырь, квартал обшаривал чей-то медленный взгляд, будто луч локатора. Он не упускал ни единой мелочи. Кто-то, наделенный острым и дальним зрением, вел поиск…

***

Именно этот взгляд сквозь открытое окно кухни уперся Анжеле между лопаток, и она нервно вскочила с табурета, на котором принимала мужнины извинения. У нее разболелось внизу живота.

— Блин блинский, как мне страшно! — не выдержала она. — Олег, давай уедем куда-нибудь отсюда? Ну пожалуйста!

— Уехать проще всего. — Олег заранее предусмотрел всё, что она может сказать, и продумал ответы. — Уехать, сбежать, удрать. Почему ты уверена, что в другом месте будет лучше?

Анжела выпила ношпу.

— В другом месте будет понятно, кого или чего надо бояться. А здесь… Здесь я ничего не понимаю, и никто ничего не понимает…

— Никогда нельзя сдаваться, — возразил Олег. — Здесь — наш район, наш дом. Я всех знаю, меня все знают. Просто всё время, начиная с того, как погибла Светка Полякевич, мы думали не тем местом. Ну хочешь, — нашелся он, — возьмем полусладкого и мультики посмотрим?

— Хочу, — ответила Анжела, подумав немного для виду.

Позвонил Колян Махов.

— Мужикам привет, бродягам почтение! Откинулся? Свет в хате выключил перед уходом?

— Коль, ты эти шуточки с радио "Шансон" записал?

— Ой всё! Слушай, Георгич. Я предварительно договорился с Андрюхой, что он примет в работу нашу историю с каннибалом. Только не ори.

— Что?! — заорал Олег. — С Андрюхой? Что-то твой Андрюха не больно-то меня от мусоров отмазал!!! Да я твоего Андрюху…

— Георгич, ты плюнул полицейскому в бронежилет, обозвал его "ковидником" и бегал вокруг машины с криком "Русские не сдаются". Скажи спасибо, что на три года не заехал.

Олег заставил себя успокоиться.

— Ну и что дальше?

— Нужно твое согласие. Если согласен — Коржов приступает.

— И как он будет приступать?

— Не знаю, как. Он тоже еще не знает, но у него есть, с кем посоветоваться. Нам нужна помощь кого-то непредвзятого. Да или нет?

— Да, — сквозь зубы разрешил Олег.

____

— 2-

Входящий вызов поступил совершенно некстати. Входящие вызовы почти всегда некстати, если не ждешь звонка от любимой или о назначении тебя премьер-министром. Андрей Коржов, скорчив недовольную гримасу, ответил "Алло".

— Андрей Валерьевич, я беспокою вас по поручению моего руководителя. Его дочь попала в неприятности, и нам бы хотелось, чтобы именно вы представляли ее интересы в суде…

— Дайте угадаю. Дарина Сухополова, позавчера, Кутузовский проспект? — Коржов переложил телефон из правой руки в левую, закурил сигарету.

— Совершенно верно. Итак? Когда вы сможете подъехать?

— Извините, но никогда. В настоящее время я занят и не готов отвлекаться.

В трубке послышался новый голос — глубокий, хорошо поставленный и властный.

— Вы что же, господин Коржов, отказываетесь? Вы хоть понимаете, кто к вам обращается и какие деньги вам будут заплачены?

— Да я прекрасно все понял, — вздохнул Коржов. — Но, послушайте, Александр… хм… Павлович, если не ошибаюсь. Ваша дочь шла под сто восемьдесят, а те — вообще за двести. Они встретились на двойной сплошной, оба кого-то обгоняли. Водитель и пассажир "Порша" в мясо, а Дарина Александровна отделалась синяками и царапинами. Ваши связи и влияние побольше, чем у второй стороны. Любой адвокат вытащит вашу дочь из СИЗО под залог, а дальше уже будет не судебный процесс, а война влияний. Это не моя сфера. Прошу прощения, я действительно занят.

Коржов сунул смартфон в карман пиджака.

— Извини, Борь, — сказал он своему приятелю и одноклубнику. — Вечно кому-то что-то надо. Как и мне от тебя…

— Да. — Борис Коновал небрежно, веером, разложил на столе распечатку файла из электронной почты. — Я прочитал твой реферат. Ты что, взялся за расследование серии убийств?

Огромная четырехкомнатная квартира Бориса на Новинском бульваре стоила, должно быть, бешеных миллионов. Два подлинника Гейнсборо, пейзаж Ван Рейсдела и галерея "малых голландцев" — целое состояние. Книжные шкафы, уставленные тяжеловесными фолиантами — за эти сокровища можно получить еще пару домов в старом центре. Но Коржов не завидовал приятелю.

Коновал жил здесь в одиночестве, но не наслаждался одиночеством. Рядом с ним никогда не было постоянной женщины, хотя он традиционной ориентации (девушки из клубного эскорта это подтверждали). Нормальный с виду, Борис скрывал или физическое, или моральное уродство. Впрочем, на его умственных способностях это не отражалось, разве что задавало им не вполне обычное направление. Будучи уже в солидном возрасте, Коновал получил степень доктора исторических наук — наверное, совсем нечем заняться было.

— В этой серии всё друг другу сопутствует, — сказал Коржов. — Но наверняка ты обратил внимание на последний пункт. Ты ведь эксперт по городским легендам, правильно?

— Можно сказать и так. Легенду о Раскроеве, Люберецком каннибале, я знаю получше, чем сами опольцевские. Она имеет под собой твердые основания, в отличие от остальных тамошних саспенсов…

— Так Люберецкий каннибал действительно был?

— Да, и его действительно искала милиция, и его застрелили при попытке поймать. Погоня проходила по Подмосковью с востока на запад; Раскроев добрался до шоссе Петля, там его перехватили местные менты. Отстрелялись и закопали в овраге.

— Вроде так не принято, почему в овраге?

— Был приказ брать живым. С самого верха приказ, от кураторов из ЦК. Но менты на Опольцево подчинялись чьим-то еще приказам… Я высылал тебе справку о племени в тайге, которое уничтожили в ходе тайной операции…

— Да, справка про Запретительный Знак. А почему такая жестокость? Этому племени присвоили высшую степень опасности, ее не дают даже террористам и религиозным фанатикам.

— Потому что террористы и фанатики наносят вред известными и понятными средствами: люди, оружие, техника. Но никто из них не прибегает к помощи потусторонних сил. Да и не вполне корректно называть тех, уничтоженных, "племенем". Это была, скорее, община. Не такая, как в кино про глухую русскую деревню. Единственные в мире, они владели способом доводить диалог с демонами до практического результата. Вот исходя из чего их извели на корню. Запретительный Знак — лишь малая часть того, что они подбросили в мир. К Знаку прилагалась не иллюзорная вероятность воскрешения из мертвых. Кто бы взял на себя ответственность за подобное?

— Раскроев принадлежал к пле… к этой общине?

— Он угодил в их селение случайно, заблудился. Его принудили пройти инициацию, посвящение Стерегущему Во Тьме. Выбор у него был простой: стань одним из них или умри. Всё, что происходило с ним в дальнейшем, диктовалось параметрами обряда…

— Он перестал быть человеком? Мутировал?

— Мутация — не подходящее определение. Он, скорее, был симбиозом неживого и живого и обладал силой воздействовать на происходящее. Его первое — и последнее до прошлого месяца — возвращение состоялось двадцать лет назад. Тогда жертвой стала некая Ксения Коваленко. Я общался с соседкой Ксении, которая лично не видела убийства, но убеждена, что Коваленко, мертвая, звонила ночью к ней в дверь и просила впустить. Так вот, в течение трех дней, в которые Раскроев физически присутствовал рядом, она испытывала сильнейший страх. А она одноклеточная, без нервов, без эмоций. Ну, была такой до первого припадка. То есть, Раскроев генерирует поле тревожности, и это лишь одна из его способностей… Соседка-то еще ладно, но от квартиры даже менты шарахнулись. Один выдержал внутри несколько минут и полностью поседел. Второй — тогдашний участковый — стал обыскивать квартиру, у него сдали нервы, и он вхолостую по кругу высадил всю обойму.

Протерев глаза, заслезившиеся от черного смолистого дыма сигары (Борис ее не курил, а оставил в пепельнице зажженной), Коржов попросил:

— Пройдемся по моему списку, Борь?

— Сразу скажу, что ты начинаешь чересчур издалека. Первое убийство — юго-запад Москвы, а Раскроев заперт внутри шоссе Петля. За шоссе он не ходок.

— Косвенно, цепочка начинается в Москве. Свихнувшийся разведчик зарезал свою семью. Там была одна деталь, сбивающая с толку: нож, верифицированный как орудие убийства, нашли в квартире этажом выше. Хозяин квартиры заперся изнутри, всосал литр вискаря и скончался от отека мозга. Нож лежал в раковине на кухне. Но до опольцевских это дошло в виде фейка: якобы, труп держал его в руке. Тогда некий Аклевцов, заправила по гражданской самообороне, родил теорию, что кто-то воскресил покойника, прочтя заклинание, а разведчик сбежал, чтобы найти и покарать воскресителя…

Коржов прервался и взглянул на друга.

— Ты ведь жил там какое-то время?

— Да, но не очень долго. У деда. Три месяца летних каникул и половину осени. Но я учился в московской школе и не знаю ни Аклевцова, ни Махова. Явно беллетристы те еще… Кто же, по их мнению, читал заклинание?

— Светлана Полякевич, капитан полиции, кинолог. Она с собакой пособляла местным полицейским искать в подъезде наркотики, а собака нашла труп. Полякевич никому не обмолвилась, а сама посреди ночи явилась и устроила шабаш…

— Это шедеврально, мне бы ввек не додуматься. Дальше ее саму зарезали, так?

— Да. Поздним вечером, в саду за домами, в самый ураган. Местные утверждают, что ей незачем было туда идти: очень показушная девка и любила шугать народ своей псиной. Так вот, сначала Аклевцов и Ко думали на разведчика, что он нашел виновницу гибели своей семьи и располосовал ее на ремни. Затем жена Аклевцова с чьей-то божьей помощью отыскала на пустыре следы привала, с тремя котелками и с окровавленной курткой Полякевич. Дальше у них возникла тонна разнообразных фантазий, Аклевцов по ходу пьесы вальнул разведчика, а тот перед смертью исповедовался, что Полякевич пальцем не тронул. Ну это в очень упрощенном виде. Кроме того, уже в морге обнаружилось, что Полякевич туда приехала без кое-чего внутри… Тут я хочу остановиться и спросить у тебя: а это мог быть сам Раскроев?

— Опольцевские думают, что Раскроев?

— Не совсем. Генератором идей выступает Аклевцов, и он притянет за уши любую хрень, лишь бы не Люберецкий каннибал. Иначе ему надо предпринимать какие-то действия, к которым он не готов и даже не знает, что за действия такие.

— Третья особая муниципальная инструкция, — пояснил Борис Коновал. — Довольно странно, что, передав Аклевцову Совет гражданской бдительности, ему ничего про это не рассказали. Похоже, большим доверием он не пользовался. Да, но мы о другом… Могу лишь сказать, что Раскроев не устраивает пикников на природе. Из наличия окровавленной куртки как-то неявно следует, что он завернул в нее внутренности и оттащил к месту привала. Но — нет. Печень, селезенка, поджелудочная железа по обряду считаются "органами живоносящими", употребить их надо, пока жертва не умерла, и тело продолжает отдавать через них "живоносное". То есть, очень срочно, и готовит он обычно на кухне у жертвы. Кстати, вот и вторая его способность: он анестезирует доноров, да так мощно, что те не просто не испытывают боли, но и в смерть уходят как бы с задержкой. Этой процедуре он подверг Коваленко, которая, будучи мертвой, пошла искать помощь… Что они еще тебе наплели?

— Ну, они думают, что Коваленко взяла под крыло Светку Полякевич, тогда — школьницу, и научила ее заклинанию. Та сперва попробовала на своем брате, а в наши дни вернулась к прежним привычкам и снова вызвала брата. Довольно тупое упорство… При жизни у них были хреновые отношения. По словам одноклассника Светки, братец обещал проделать с ней именно то, что некто и проделал в саду. Прикинь, как Аклевцов обрадовался: это ж не Раскроев, это ж Светкин брат с того света!

И Коржов криво усмехнулся.

— Андрюх, я не хочу тебя разочаровывать, но вызубрить заклинание — это не совсем всё, что нужно. Иначе половина мертвяков разбежалась бы с кладбищ. Между прочим, правильно это называется "Формула Поворота Обратно", призвание усопшего. И даже дело не в том, насколько сильна твоя воля и как упорно ты тренируешься. У тебя должно быть о д о б р е н и е, понимаешь? Твое право нарушать естественный ход событий должен одобрить сам Стерегущий Во Тьме. И если у Коваленко такое одобрение — может быть, не обязательно — имелось, то у Полякевич ничего подобного точно не было. Она была заурядной, злой и непривлекательной бабой. И не тянула на ведьму.

— Пусть так, но ведь кто-то же ее убил! Меня смущает эта кулинария на пустыре… Знаешь, там, где насыпь одноколейного пути, прямо за ней.

Коновал задумчиво кусал губы. Он сбил пепел с сигары и вложил ее обратно в пепельницу.

— Борь? У тебя есть по этому поводу соображения?

— Есть. Но они мне не нравятся. Потому что все факты о Раскроеве выстраиваются в не научную, но всё-таки логику, а здесь получается вообще неуправляемый хоррор.

— Ну а по поводу Альбины Куницыной что? Это ведь Раскроев?

— Да. Судя по тому, что полиция зависла, эксперты не нашли никаких следов и смогли только констатировать собственно людоедство. Ни отпечатков пальцев, ни образцов ДНК, ни свидетелей, ничего. И она слишком долго протянула в сознании, несмотря на фатальные травмы с извлечением внутренних органов. Вот это — modus Раскроева. И это, Андрей, не самая плохая новость.

— Отлично, а какая тогда самая плохая?

— Будут другие жертвы. По моим расчетам, уже должны быть минимум одна, но у него что-то сорвалось.

— У него может что-то срываться?

— Да. Он тоже зависит от обстоятельств. Но теперь он ищет новую жертву. Имей это в виду, когда будешь на районе. Тебе ведь надо туда поехать?

— Да, прикинуть, что к чему. Не хочешь составить компанию?

— Нет уж, уволь. — Коновал пожал плечами. — Гоповский район. Даже если сейчас всё по-другому, никакой ностальгии у меня нет. A proposito, в твоем списке еще один убитый, Василий Царьков, рабочий с кладбища Лосиная Роща.

— Ну уж он на жертву Мясорубщика вообще не похож! — недовольно возразил Коржов. Он слабо владел языками романской группы и не сразу перевел "a proposito". — Скорее, кто-то из своих грохнул. Скажем, освободить вакансию.

— Весьма, весьма вероятно, — покивал головой Борис. — Но пятнадцать лет назад именно Царьков, черт знает по чьему указанию, испортил надгробье Ксении Коваленко, сбив ее имя и фамилию.

____

— 3-

Колян Махов встретил Коржова, как и было условлено, у въезда в квартал, там, где была небольшая парковка возле "индейской тропы".

— Давно тебя в клубе не видно, — упрекнул Коляна Коржов, пожимая ему руку. — Зря, так жизнь мимо пройдет.

— Да у меня дел по шею, — оправдался Колян. — Тут сплошной шухер, все Мясорубщика боятся, Олег пятнадцать суток поднял, а у нас заказы… Чуть на британский флаг не порвался, веришь, нет…

— А где твой приятель-то?

— Дома, жену ублажает. Она, бедная, есть и спать перестала, пока он в крытке маялся.

— Эта… как ее… Анжела Евгеньевна?

В тоне адвоката прозвучала пара весьма недобрых нот.

— Андрюха, да где тебе Анжелка дорогу перебежала? Добрейшая тётка, душевная, никому плохого не делала, а ты об нее только что ноги не вытер.

— Твои предположения? — резко спросил адвокат.

Колян споткнулся об этот вопрос.

— Мужик, я, честно, не знаю. Ну разве, потому что она с ним, а не с тобой?

Коржов коротко рассмеялся.

— Ты плохо меня знаешь, Николай. Хотя, откуда бы тебе знать меня хорошо? Ну что я, например, когда-то был женат…

— Ну, то есть… не на Анжелке, я надеюсь?!

— Ни в коем случае. Да, дружище, у меня была жена, и, уверяю, я был идеальным мужем. Зарабатывал много, ни в чем ей не отказывал. Не бухал, не изменял, не бил. Наверное, поэтому ей стало со мной скучно, и она удрала к другому. К военному, простому комроты, без жилья и перспектив. Он ее так прикладывал, что каждую неделю у травматолога отмечалась. Потом валялся у нее в ногах, умолял вернуться, и всё начиналось сначала. Кончилось тем, что он набухался и ударил ее кулаком в висок. И на этот раз насмерть.

— Мужик, я тебе сочувству…

— Это еще не всё. На суде он, как же без этого, раскаялся, просил прощения у Яськиных родителей, мол, водка проклятая виновата, мол, искупит любой ценой… Но свидетели утверждали: врет, всегда таким был, и руки распускал одинаково, пьяный и трезвый, на службе и дома. В роте на него такую характеристику выдали — аж конвойные рты пораскрывали. И только одна… Яськина подруга… дала показания в его пользу. Что Яська его оскорбляла, что сама ему наливала, что с ним пила. До сих пор помню, как эта дебилка стояла на свидетельском месте и лепетала убогую чушь. По доброте своей душевной. И ему скостили до восьми лет общего режима, а должны были вломить десятку строгого…

— Анжела?! Черт, Андрюха, я ведь не знал…

— Ты и не знаешь, учти. Не думаю, — угрюмо добавил Коржов, — что она меня вспомнила.

Некоторое время они молча шагали по "индейской тропе".

— Ладно, давай о вашем ЧП, — сказал Коржов. — Вы боитесь, и правильно делаете. Но вы боитесь и надеетесь, что больше ничего не будет. Что Раскроев, как двадцать лет назад, насытился и ушел в свою могилу. Но он не ушел.

— Спасибо, бро, просто камень с души, — проворчал Махов. — Это твой эксперт такое заключил?

— Поверь, он действительно эксперт.

— А ты, случайно, не задал ему, как эксперту, один вопрос?…

— Нет, нельзя, — сходу, ничего не уточняя, огорошил его Коржов. — Он не знает способа убить Раскроева, который биологически и так мертвый. И даже не спрашивай меня про серебряные пули и осиновый кол.

— Ладно, ну а ты хоть что-то можешь предложить?

— В данный момент я могу лишь признать, что ситуация предельно необычная, многое, если не всё целиком, вне моей компетенции, и я, возможно, зря за это взялся. Мой эксперт сейчас пытается постичь, почему в тот, первый раз, Мясорубщик остановился на одной жертве. Кстати. Вы не отмечали каких-нибудь необычных атмосферных явлений?

Махов потер затылок, припоминая.

— Типа, например, каких?

— Типа в небе что-нибудь странное. Не НЛО, не комета.

— Да вроде нет… Хотя, погоди… Правда, какие-то облака странные, или тучи. Неестественного цвета. Поблескивают, когда из клуба "Снежок" прожектор шарашит. Похожи на дохлых акул. Точно, мы тогда во дворе сидели, еще после убийства Светки, и Аклевцов нам задвигал про Запретительный Знак.

Окинув взглядом пустые дворы, адвокат заметил:

— Конкретно вы тут оборону заняли. Сам-то не боишься из дому выходить?

— Главное, чтобы не ночью, — буркнул Колян.

— Угу. Во всем этом квесте ясно только одно. Раскроев приходит туда, где ему готовы открыть дверь. Понимаешь? Именно готовы. По какой-то причине ваша Куницына была готова открыть. Не в курсе, что за причина?

— Да она вообще зверь была… — Колян хмыкнул. — А накануне просто взбесилась: кто-то ей розовый куст ободрал. Скорее всего, хотела спустить звонаря с лестницы. В последний момент спохватилась, а поздняк метаться, ключ повернула… Ну других-то желающих пускать гостей по ночам нет, отвечаю.

— Но это не значит, что нет и опасности. Потому что до сих пор непонятно, кто убил Полякевич. Очень мутная история с рабочим с кладбища. И, кстати, по-моему, есть одна дура, которая точно откроет, если позвонят…

— Анжела, что ли? — покосился на адвоката Колян.

— Ну да. Анжела Евгеньевна. По ней я плакать точно не стану, но… предупреди ее и мужа. Предупреди так, чтобы даже до Анжелы Евгеньевны доперло. Ладно, Ник, дел у меня еще отсюда и до ужина. На связи.

***

Пожилой мужчина в старомодном драповом пальто с трудом шаркал по парковой аллее. Под руку его поддерживал человек помоложе, холеный, хорошо одетый и больше похожий на бизнесмена или чиновника, чем на доброго внука.

— Эх, старость не радость, — в десятый, наверное, раз повторил старик. — Ноги-то не ходют, вон оно чего…

— Ты, дедушка Петь, не торопись, — подбодрил его спутник. — Хочешь не хочешь, а воздуха свежего надо взять. Тогда и аппетит появится. Я тебе денежек к пенсии подкинул, небось хватит на колбасу да на пивко?

— Эх, старость, старость.

Мужчина не обращал внимания на стариковские жалобы. Хотя старик не был его родным или даже троюродным дедушкой, денег он ему и впрямь привез, и сумма такая, что отработал — и сразу на Мальдивы, жить себе да поживать. Нанять девок покрасивше, чтобы в доме вместо мебели тусили…

— Сколько времени потребуется? — тихо, одними губами мужчина.

— Пара суток на подготовку, — так же, почти бесшумно, отозвался старик, втягивая кисти рук в рукава пальто. — Сутки на исполнение. Мне нужны актуальные данные о местонахождении объекта, дальше я сам.

— Будут в течение часа. Что-то еще надо? Оружие?

— Да боже тебя упаси, сынок. Какое оружие, о чем ты?

— Понял, — кивнул его спутник. Он мало что знал об этом старике. Знал лишь то, что он без единого сбоя выполнял "контракты" с начала девяностых годов, и что до сих пор поддерживает отличную форму — бицуха под пальто стальная. И среди всех прочих это — лучший спец в своем деле.

Больше не разговаривая, они дошли до выхода из парка.

— Ну всё, сынок, погуляли и будет, — губы старика раздвинулись в усмешке, но тут же сморщились стариковской гармошкой. — До дому я уж сам добреду, эх, старость не радость. Спасибо, что навестил.

— Береги себя, дедуль, — проникновенно ответил молодой.

____

— 4-

Утром следующего дня Андрей Коржов поехал к Борису на Новинский бульвар.

Собственно, можно было поговорить и по телефону, но Коржов предпочел навестить друга лично. Иногда он побаивался, что Борис, в зловещей тишине своей огромной квартиры, однажды бездумно накинет себе петлю на шею. Он не умел жить для себя, и одиночество постепенно его приканчивало.

А ведь именно Коновал тогда, много лет назад, душеспасительными беседами и гипнозом избавил его от навязчивой идеи: прикончить Анжелу Саенкову за ее показания на суде, а потом получить в колонии свидание с убийцей жены и переломать ему шею. Борис вернул его к нормальной жизни, но на себе самом давно поставил крест. По-человечески адвокату было жалко этого несчастного, у которого нет ничего, кроме странных увлечений сверхъестественными явлениями и редких тет-а-тет с индивидуалками.

— Ну что? — спросил он Бориса, когда тот открыл дверь. — Удалось что-нибудь изобрести? Какую-нибудь формулу поворота назад после поворота обратно?

Коновал жестом пригласил его в кабинет, уселся за стол, за которым, вероятно, просидел несколько часов подряд, записывая что-то на листах А4. Пол был усеян скомканной бумагой.

— Потом уберусь, — рассеянно сказал Борис. — Нет, я ничего не изобрел. Я опустился до того, что пробежал по диагонали "Молот ведьм", но там, конечно, ничего подобного нету…

— Почему "конечно"?

— Потому что культ Стерегущего Во Тьме — азиатский, в Европе и в Новом Свете о нем слыхом не слыхивали.

— Я узнал у Махова насчет того, о чем ты спрашивал. В последнее время они видят странные тучи в небе над районом. Тучи, Борис, это тебе говорит о чем-нибудь?

Коновал скомкал очередной лист и запустил его в угол кабинета.

— Необычного вида, акцентировано вытянутые в форме горба тучи — свидетельство присутствия Стерегущего Во Тьме. Значит, ситуация частично, а то и полностью, развивается по его власти. Можно, я не буду уточнять, откуда я это взял? Но сам по себе Стерегущий не начинает никаких ситуаций. Он может их лишь продолжать. И я тут застрял с вопросом посерьезнее ликвидации Раскроева…

— Это с каким же? — тяжело вздохнул Коржов. — Минутку, сейчас сам соображу. Кто его поднял из могилы в этот раз?

Борис нервно усмехнулся.

— Даже еще серьезнее, дружище. А вот кто поднял Раскроева из могилы в п е р в ы й раз?

— А-а-а… Не слишком ли глобально ты мыслишь, Борь?

— Нет. Надо начинать с чего-то, и я решил начать с нуля. Раскроев, убитый или не убитый, технически находился в яме на дне оврага и никого не трогал. И вдруг он поднимается, приходит в квартал, разделывается с Ксенией Коваленко, доводит ее соседку до психушки, пару ментов — до медкомиссии, и вновь пропадает. Вот с какого места надо разбираться.

— Окей, ты сам сказал, что у Коваленко, возможно, было одобрение Стерегущего… боже, что за мракобесие я несу, ну да ладно… Она есть в твоем списке возможных вызывальщиков маньяка?

— Да, но заметь, чем для нее закончился этот вызов! Она должна была или сильно болеть на голову, или планировать нечто в отношении кого-то, но не себя же самой…

— Жена Аклевцова порылась в архиве опольцевского старейшины и установила, что Ксения Коваленко была родной матерью Раскроева, как тебе такое? Допустим, рехнулась от горя, переехала на шоссе Петля, чтоб быть поближе к сыновьей могилке, и в итоге прибегла к запретной форме заклинания, чтобы…

— Ну предположим, — лениво согласился Коновал. — Думаешь, я про их родство не знал или забыл? Будучи знакомой с обрядом — а Коваленко была с ним знакома весьма близко — она бы ни за что на такое не пошла. В любом случае, месяц назад заклинание читала явно не Коваленко. И в первый, и во второй раз это сделал один и тот же человек. По-моему…

— Что?

— По-моему, Коваленко сама была категорически против. У тебя есть надежные детективы?

— Есть, а кого искать?

— В цирке Коваленко работала с неким Всеславом Трибуном, потом с ним же каталась с гастролями по стране. Их сопровождала Нели Мухарямова, постановщица трюков и сценических эффектов. Будет небесполезно выяснить, как она попала в этот творческий коллектив, и чем занимается сейчас. Пусть поищут и Трибуна тоже.

Коржов достал смартфон и выбрал номер телефона Глеба Воробилова, директора агентства "Воробилов и Скорняк".

— Хорошо, допустим, найдут эту Нелю. Или даже найдут ее вместе с Трибуном. Что это нам дает?

— А вот у них мы сможем спросить, как избавиться от Раскроева.

Коновал посидел молча, крутя в пальцах ручку, и добавил:

— Настоящая проблема возникнет, если они этого тоже не знают.

***

Получив задание от Коржова, Глеб Воробилов отрядил на розыски "объектов" пару лучших оперативников — Игоря и Наталью. Результаты были готовы через два дня, и, с точки зрения самого Воробилова, представляли собой бесполезный набор информации.

Наиля (он же Неля, она же госпожа Наяда) до последнего времени позиционировала себя как экстрасенса и гипнолога, прилично зарабатывала, арендовала офис возле Старого Арбата. Однако неделю назад она получила в свое распоряжение счет с крупной суммой денег и выехала из страны куда-то в Индонезию.

Удалось найти и опросить даму-администратора из салона "госпожи Наяды". Та рассказала, что примерно за две недели до отъезда к Мухарямовой приходила "полоумная девка" и требовала нереальных вещей, типа воскрешения погибшего на войне жениха. (Дверь в кабинет Наяды была закрыта, но администратор Лариса подслушивала в замочную скважину). Наяда категорически отказала, но в тот же день отправила Ларису на выходные, а сама делала что-то непонятное в офисе, из которого поздним вечером уехала вместе с "той полоумной". Лариса не то чтобы следила за хозяйкой, но свободное время проводила в кафе на Арбате, знакомясь с мужчинами, и выбирала обычно именно то заведение, откуда хорошо просматривался фасад офиса.

Агенты Воробилова получили у сотового оператора геолокацию телефона Мухарямовой и обнаружили, что в тот поздний вечер она три часа провела на шоссе Петля, в полукилометре от оврага. Коржов не поленился лично туда съездить, покататься по участку шоссе и найти место, где Наиля предавалась не то медитации, не то чему-то еще более захватывающему. Грунт, истоптанный протекторами женской спортивной обуви, красноречиво повествовал об энергичном и взрывном шоу, но две пары наиболее четких отпечатков ввергли Коржова в ступор. Чтобы оставить следы в о т т а к, госпоже Наяде понадобилось бы с десяток метров пролететь по воздуху.

Зондирование биографии Нели Мухарямовой дало драматичную картину. В молодости она выступала в цирке, исполняя в паре с мужем "смертельные номера" (канатная эквилибристика), но в один не прекрасный день оба рухнули из-под купола на арену, и, как поговаривали, не обошлось без саботажа. Мужа Наили доставили в морг, а ее саму — в реанимацию, где хирурги несколько суток подряд складывали переломанные кости и одновременно проводили операцию на мозге. Несмотря на все усилия медиков, будущее циркачки было жутким и коротким. Однако нашелся человек, который взялся поставить ее на ноги. Он навещал ее в палате каждый день после того, как Наилю отключили от аппаратов, и, спустя полгода, она действительно сама ушла из больницы, хотя врачебный консилиум вынес ей весьма однозначный приговор. Автором этого чуда был также цирковой артист по имени Всеслав Трибун.

Те, кому довелось с ним работать, называли Всеслава одаренным иллюзионистом, но психически нездоровым человеком. Он не развлекал публику, а шокировал и запугивал. Его представления всегда были на грани допустимого, и, в конце концов, Трибуна дисквалифицировали за нарушение кодекса артиста цирка.

"Однажды он подготовил такой номер, "Всадник без головы", — вспоминал старый конферансье, пока Наталья капала ему корвалол. — Черт знает, кто или что скакало тогда верхом по арене… Женщины в зале визжали, дети плакали. Наши дрессировщики тигров — и те оторопели. А когда безголовый поставил лошадь на дыбы, люди скопом ломанулись на выход.

Мы так и не выяснили, кого он посадил в седло. Началась суматоха, давка. Лошадь обезумела, она лягалась и кусала всех, кто подворачивался. Но наездника на ней уже не было".

После этого случая Трибуна уволили. Изгнанный, он провозгласил себя черным колдуном и начал давать шоу частным образом, подпольно и в обход закона. К нему присоединилась акробатка Ксения Коваленко (уволенная за пьянство и прогулы), а после нее — исцеленная Трибуном Наиля Мухарямова. Втроем они гастролировали по провинции, пока в одном маленьком городке на Всеслава не завели дело об осквернении могилы. Его и Коваленко суд приговорил к тюремным срокам. Мухарямова, как инвалид, отделалась штрафом.

Администратор Лариса шепотом поведала на ухо Игорю: захаживал к Наяде такой… в кошмаре не приснится… лицо желтое, голос как из-под крышки гроба. Но именно его Лариса не смела подслушивать в скважину. По данным ФСИН, Трибуна застрелили при побеге из колонии, но могло ли это помешать "черному колдуну" наведываться к бывшей соратнице? Если это действительно был Всеслав Трибун — зачем он приходил?

***

— А что за "полоумная девка"? — осведомился Коновал, прочтя доклад от корки до корки. Внизу стояли подписи: Скорняк Игорь, Нарошкина Наталья.

Коржов, с пасмурным видом восседавший на диване, очнулся от каких-то своих мыслей.

— Полагаю, это внучка Антона Корчегана, тебе вряд ли известного, но тип был тот еще. Он отправил жениха внучки на верную смерть, а потом выяснил, что покойник возвращается. Тогда и заварилась каша с Запретительным Знаком. Итого имеем: Корчегана нашли в его коттедже вывернутым наизнанку, внучку Варвару — в прихожей собственной квартиры, умершей от разрыва сердца, на лестничной площадке — разложившийся труп с давними огнестрелами, а охрана ЖК, где проживала Варвара — со множественными травмами в больнице и не способна давать показания.

— А сам-то ты чего такой убитый? — Коновал внимательно посмотрел на приятеля.

— Да так, пустяки, — пробубнил Коржов.

— Выкладывай, че там.

— Да, понимаешь, опять встретил ту тёлку. Саенкову. Это она и есть жена Аклевцова. Ну ты помнишь. Свидетельница секты добра, блдь.

— И что же ей теперь, умереть и не жить? — вернулся к старому разговору Борис.

— Не жить, — повторил за ним Коржов. — Такие жить не должны.

От бешенства у него дернулась щека, каждый мускул напрягся до судорог.

— Андрюха, не тебе и не мне решать, кто должен, а кто не должен. — Коновал сделал рукой незаметный, но калибрующий внимание "пациента" жест. — Усвой в конце концов: некоторые люди — их очень мало — не могут быть плохими или злыми, даже если от этого зависит их собственная жизнь. У них от рождения безупречные нравственные установки. Думаешь, она не понимала, что ты ее возненавидишь, и, возможно, отомстишь? Может, и не понимала, но чувствовала. И всё же говорила правду, какой знала ее. Да и, уж извини великодушно, Яська свой путь сама выбрала. И он ей нравился. Только она надеялась всегда побеждать, ставить мучителя на колени, а вышло все по-другому.

Коржов, сам профессиональный гипнотизер, несколько минут не мог отвести взгляда от глаз Бориса: тот был гораздо сильнее.

— Ладно, проехали, — хриплым голосом сказал Коржов. — Но, к вопросу о мщении… Как думаешь, кто и за что отомстил Наиле и ее мужу? Ведь не просто так они с каната свалились?

— Коваленко, — не задумываясь, ответил Борис. — У нее были причины не любить Мухарямову. Во-первых, та пользовалась успехом у мужчин, а сама Коваленко выглядела намного скромнее. Во-вторых, Наиля имела высокую квалификацию и была, фактически, звездой, а Ксения выступала вторым рядом кордебалета. Ну и в-третьих, Наиля злоупотребляла своей красотой, и, хотя была замужем, гуляла направо и налево. В том числе и с теми мужчинами, на которых облизывалась Коваленко. Ты примерно понимаешь, к чему я веду?

— Понимаю, — подтвердил Коржов. — Ты ведешь к тому, что это Мухарямова достала Раскроева из могилы и натравила на родную мамочку.

— Пока они разъезжали со своими трэш-перфоменсами, Ксения отыгралась по полной. Теперь она была "номер один", а Наиля ходила с костылями. Но будущая "госпожа Наяда" уже тогда всё схватывала налету. В какой-то момент ей стало ясно, что именно Коваленко подстроила им с мужем падение — исхитрилась опоить супруга снотворным. Ручаюсь, это Наиля донесла в милицию на подельников. Это Наиля навела ментов на Раскроева, когда тот был, пользуясь покровительством Стерегущего Во Тьме, фактически невидим. И это она же, отправляя в укромной части шоссе Петля обряд воскрешения погибшего на войне, вновь вернула Люберецкого каннибала на район. Уже не намеренно.

Друзья закурили. Коржов сделал несколько затяжек и произнес:

— Да, но вопрос-то остается вопросом. Что теперь делать району?

Он еще подымил сигаретой и прибавил:

— Но это по-прежнему зависит от того, почему Мясорубщик ушел в первый раз, а мы так и не узнали, почему.

— Думаю, я начинаю понимать, — глухим голосом отозвался Борис. Его лицо стало серым. — Не важно. Не спрашивай. Важно другое. Мы так и не знаем, кто убил Полякевич, а это принципиально. И кто варил ее потроха на пустыре. И кто убил на Лосиной Роще Василия Царькова.

— В убийстве Царькова подозревают сторожа кладбища, Димитриева. Он наркоман, и, когда у него ломка, способен на что угодно. А, по-твоему, Люберецкий каннибал может выходить за рамки своего паттерна? То есть, он не просто охотится за добычей, а еще и решает некоторые вопросы личного характера? Расквитался с Царьковым за поврежденное надгробье?

— Будет совсем плохо, если так… — пробормотал Борис. — У меня появилась одна идея, довольно опасная, и я не знаю, как она сработает, и сработает ли она вообще. Но это нужно попробовать. Давай звони своему Воробилову, нам необходима женщина. И узнай, сдают ли на шоссе Петля квартиры.

____

— 5-

Сотрудница агентства "Воробилов и Скорняк" Наталья Нарошкина с любопытством разглядывала человека, представленного ей как адвокат Коржов Андрей Валерьевич. "Импозантный дядька, — прочитал ее мысли Коржов. — Из тех, у кого седина в бороду".

— Бороды у меня нет, — удивил он Наталью. — Предпочитаю легкую небритость. — Наталья потупила глаза. — Вы служили в МВД, имеете первый разряд по самбо, владеете приемами ножевого боя и хорошо стреляете?

Заинтригованная Наталья кивнула.

— То есть, вы из тех девушек, которые в любой момент готовы дать отпор противнику всеми доступными средствами?

— Спасибо, очень приятно слышать, — ответила Наталья. Стройная и загорелая, она не производила впечатления бойца, но это до тех пор, пока кто-нибудь не вынудит ее применить свои навыки. — Еще я занимаюсь йогой и вообще готова к любым неожиданностям. Значит, вы задумали какую-то опасную операцию? Типа "подсадной утки" для маньяка или серийного убийцы?

— Именно так. У вас ведь был подобный опыт?

Наталья снова кивнула.

— Только однажды. Но, если надо, я могу и повторить.

— Прекрасно, — вступил в разговор второй "импозантный дядька". Наталье не назвали его имени, и она отчего-то сразу испытала к нему острую неприязнь. — Я объясню, что от вас требуется.

— Слушаю.

— В ближайшее время — завтра, крайний срок — послезавтра — вы снимете квартиру в районе Опольцево, шоссе Петля. Договоренность о сдаче внаем уже есть, сейчас улаживаются мелкие детали. В светлое время суток вы можете выходить на улицу, но не должны ни с кем вступать в диалог или покидать пределы квартала. Ночью вы обязаны находиться в квартире и быть готовой открыть дверь, когда в нее позвонят. Повторяю: вы обязаны быть готовы открыть дверь.

— Поняла, что уж тут непонятного. А дальше?

— Нет, пока вы ничего не поняли. Вам нужно накрепко внушить самой себе: мне позвонят, я открою. Мне позвонят, я тут же пойду и открою. Мне позвонят, и я…

— Извините, — перебила его Наталья. — По-моему, это я уже более-менее усвоила. Но для чего мне такое самовнушение?

— Без него ваше присутствие там ничего не стоит, — хмуро сказал Борис.

Наталья посмотрела на него с глубоко спрятанным испугом.

— То есть, человек, которого вы рассчитываете поймать, способен чувствовать мои намерения?!

— Примерно что-то подобное. Он должен выделить именно вас из всех, кто находится внутри района, и придти именно к вам. Итак, вы будете ждать звонка и немедленно откроете, как только он прозвучит.

— Ясно, — кивнула Наталья.

— Но — и это самое главное. В тот момент, когда вы подойдете к двери, вы передумаете открывать. Не касайтесь ни ручки, ни ключа, не смотрите в глазок, ни трогайте дверь. Это всё, что от вас требуется. Вряд ли ваша миссия займет больше недели. Остальные подробности уточните у вашего непосредственного руководителя, но у него их тоже не много.

— Мне всё ясно, — повторила Нарошкина. — Разрешите идти?

— Да, удачи вам, — кивнул Борис. Наталья поняла, что именно отталкивало ее в нем: он смотрел на нее почти с омерзением, как на какое-то ужасное пещерное животное.

Но ведь я красивая! — мысленно возмутилась Нарошкина и, как могла быстро, удалилась из переговорной. Она думала лишь об одном: как только в дверь позвонят, я пойду и открою. Только так, иначе и быть не может. Пойду и открою, но не открою. Проще не бывает.

***

Днем Аклевцовы отправились в магазин.

За время, пока Олег вынужденно отсутствовал дома, Анжела похудела на несколько килограмм, в холодильнике царила пустота. Нужно было купить продуктов, а, кроме того, кое о чем договориться с продавщицей Настей.

При их появлении та вскочила чуть не по стойке смирно.

— Есть разговор, Анастасия, — сказал Олег, и та съежилась, будто в ожидании удара. Олег не обратил на это внимания. — В интересах общества нужно, чтобы ты сдала квартиру Альбины. На недельку. Заодно денег получишь. Ты ведь там уже чистоту навела?

— Да, но сдавать я не могу… Я же в права-то наследования не вступила…

— Ничего страшного. Никто не против, налоговая не узнает. Ты умеешь пользоваться авито или цианом?

Настя громко сглотнула.

— Умею… Авито знаю, как пользоваться.

— Отлично. Подай объявление, оставь свой номер телефона. Тебе перезвонят сегодня к вечеру либо завтра до полудня. Сделаешь?

— Ко… конечно, Олег Георгиевич.

— Отлично. Анжел, что мы покупать-то собирались, командуй.

____

— Чего-то она нас увидела, и аж сама не своя стала, — сказал Олег на обратном пути. — И смотрит, как побитая собака. Вы поссорились, что ли, пока я зону топтал?

Анжела вздрогнула.

— Ох, милый, не говори так.

— Да шучу я, самому тошно. Так чего у тебя с ней вышло-то?

— Почему именно у меня? — возразила Анжела. — По-моему, она со всеми такая.

Не рассказывать же ему, что в ту ночь, когда он по пьяному делу отправился искать приключений, она — дура дурой — поперлась в магазин за добавкой, и тихая, затравленная Настя едва ее не прирезала. И, если бы в магазине не появилась Оля Оленик, лежать бы Анжеле мертвой, с ножом под ребрами. Для Анжелы до сих пор осталось загадкой, зачем и почему Ольга вообще приехала.

— Ну, может ты и права, — согласился Олег. — Может, и со всеми.

***

— Не изволишь ли объяснить мне свою гениальную задумку? — спросил Коржов Бориса, когда они покинули агентство "Воробилов и Скорняк" и зашли в кафе пообедать.

— Я сомневаюсь, что она гениальная, — отмахнулся Коновал. — Но я хочу, чтобы он пришел. Хочу его увидеть. Заговорить с ним. Дальше — как фишка ляжет.

— А если ляжет не фишка, а сотрудница?

— Вполне может быть, — равнодушно ответил Борис. — Тогда вали всё на меня.

— Слушай, ну девчонка же такая красавица, молодая, вся жизнь впереди…

— Лет через тридцать она станет старой, некрасивой и уродливой, — внезапно оборвал его Борис. — У нее будет лицо в морщинах, седые волосы, а татуировки на дряблой коже выглядят так, что блевать охота.

Коржов отпил кофе из своей чашки. У него мелькнула мысль — парадоксальная, как всё, что связано с Борисом Коновалом, доктором исторических наук.

— Это у тебя что-то типа провидения, что ли? — негромко спросил он Бориса. — Ты видишь их старыми? И поэтому…

— Не только женщин, — ответил Коновал. — Всех или почти всех. Но с женщинами это хуже всего. Стоит какой-нибудь девушке мне понравиться, как я начинаю видеть ее в будущем. И перестаю видеть в настоящем. Справиться с этим невозможно.

— Черт… — пробормотал Коржов. — Но ты пробовал обращаться к специалистам? Хочешь, я попробую гипноз?…

Коновал безрадостно рассмеялся.

— Андрюх, извини, твой гипноз против моего не сработает. И не твой — тоже. Я практически не способен входить в транс.

— Стоп, а меня ты тоже видишь старым?!

— Ты и так старый.

— Ну спасибо тебе вот такущее! — обиделся Коржов.

— От души, братан, — заржал Борис, искренне развеселившись. Скрестив руки на груди, он пережидал, пока адвокат переварит дружескую шуточку. Это заняло порядком времени.

В итоге Коржов смирился.

— Ну окей, старый так старый. А ты прям плейбой. Каким образом ты предлагаешь проводить операцию?

— Пусть Воробилов расставит возле дома своих агентов. Вряд ли они засекут Раскроева на дальнем рубеже, но входящим в подъезд мы его увидим наверняка. Формально он начинает существовать поблизости от жертвы, облекается в плоть. Он входит, а мы, с интервалом секунд тридцать, вваливаемся за ним. Я пойду первым. Оружия с собой не брать. Девяносто шансов из ста, что при большом скоплении людей Раскроев недееспособен. А если какой-нибудь олух откроет пальбу, то все друг друга поубивают. Учти, прецедент был — участковый, стрелявший в пустой квартире, где побывал Раскроев.

— А ничего, что квартира та же самая, в которой он недавно расправился с Куницыной? Он не воспримет это как ловушку?

— Для него роли не играет. У него простые условия: готовность впустить. Надеюсь, Наталья сделает всё так, как я ей сказал. Особенно — в самый последний момент. Ну, до сих пор же не было случаев, — добавил Борис, — чтобы Раскроев вышибал двери.

***

В девять часов вечера, когда Анастасия в магазине "Сельпо" пересчитывала кассу, ей позвонили.

— Здравствуйте, — услышала она женский голос. — А это ваше объявление о сдаче квартиры на шоссе Петля? Когда можно подъехать?

***

С самого утра Коновал и Коржов в квартире на Новинском бульваре изображали непоколебимое терпение. Воробилов заставлял себя ждать — в одиннадцать сигнала еще не было.

Коновал флегматично переворачивал страницы средневекового трактата по алхимии. Коржов играл в шахматы онлайн. Его терпение иссякло после третьей партии.

— Борьк! — позвал он. — Давно хотел спросить, но всё стеснялся. Почему в первый раз Мясорубщик ушел? Ты сказал, что начал что-то понимать, но тут же съехал с темы.

Борис нехотя оторвался от чтения и закрыл алхимию.

— А, да. Ничего хорошего, честно говоря. Коваленко встретила его где-то на улице и поняла, чем его появление чревато. К тому же, то, кем он стал, уже почти не было ее сыном. И она предложила ему сделку: себя в обмен на остальных. Добровольно и сознательно. Ты бы так смог?

— Н… нет, — ответил Коржов. — Я бы не смог.

— Очевидно, у нее крыша поехала на почве алкоголизма, и она решила выступить в последний раз — в роли героини, спасительницы. Самая лучшая ее роль. Зрителей было всего ничего: соседка да двое патрульных, подобравших ее на задворках. Но Раскроев сдержал слово и ушел.

— Но тогда получается…

— Да. Тогда получается, что с каннибалом договорилась его родная мать. Да, кстати. Знаешь, с чем у меня ассоциируется та кухонька в приямке на пустыре?

Коржов ощутил, как мороз пробежал у него по коже.

— Как будто мать приготовила сыну обед, — мрачно произнес Коновал.

____

— 6-

Наталья Нарошкина влетела в кабинет шефа. Вид у нее был недоумевающий.

— Глеб Устиныч! — воскликнула она. — Ну, я позвонила по тому номеру, который мне дали. А там тетка отвечает: ой, извините, я объявление закрыть не успела. Что-то тут не так!

— В смысле — не успела закрыть объявление?

— Она уже кому-то сдала хату, вот в каком смысле, — объяснила Нарошкина. — Шеф, они что, издеваются?

***

Анжела решила прогуляться до магазина и взять пивка на вечер. Надо же напряжение снять. Водку пить она зареклась — до сих пор вспомнить страшно, как она, в пижаме и тапочках, шла темной ночью в "Сельпо", а там ее поджидала Настя с ножом…

Ну уж больше такого не случится. Ольга всё уладила, и даже не напряглась особо при этом. Настоящий ангел.

"А может быть, она и есть ангел-хранитель? — подумала Анжела. — Может, она меня и в тот раз спасла, когда я с балкона упала? И еще потом, и потом, и вот теперь? Просто раньше я не знала ее…"

Навстречу Анжеле, тяжело шаркая ногами, обутыми в старые кроссовки, плелся старик. Он опирался на палку, подслеповатые глаза находили и теряли дорогу. Разглядев Анжелу, старик остановился и осторожно шагнул в сторону, давая ей пройти.

***

Колян Махов влетел в "Сельпо", и Настя от неожиданности подскочила из-за кассы чуть не потолка.

— Настасья, ты че дуришь? — строго спросил Колян. — Тебе кому квартиру сдать велели?

— Как — кому? — испугалась Настя. — Никому… То есть, Олег Аклевцов сказал — подашь объявление в интернет, тебе и позвонят. Мне и позвонили. Приехала такая… мадам… заплатила наличными, я ей ключи отдала, ну она там живет теперь. Кстати, на Анжелку похожа очень, может, родственница ее, что ли…

"У Анжелы нет родственников", — подумал Махов. И тут с улицы донеслись негромкие, но характерные хлопки. Один, два, три. Колян досчитал до восьми.

"Стреляют! Кто здесь может стрелять? Кто-то добрался до арсенала?! И в кого стреляют?!"

Он бросился на улицу, обогнав Олега Аклевцова, выскочившего из пристройки, где располагался их офис. Они подбежали к упавшей на тропинке женщине.

Анжела лежала на спине, прикрыв глаза ладонью, словно от солнца. Из-под ее спины растекалась по асфальту лужа крови.

Махов опустился рядом на колено, присмотрелся. Пощупал артерию на шее. Затем он встал и обхватил Олега за плечи.

— Держись, братишка, — сказал Махов. — Держись, держись. Ей уже не поможешь.

— Кто? За что ее? — Олег ничего не слышал и не понимал, небо над его головой кружилось. — Колян, пусти.

— Нет, Георгич, не надо. Стой где стоишь, очень прошу. Попозже…

Выбежавшая следом за Коляном Настя кричала по телефону:

— Скорая, скорая! Срочно по адресу: шоссе Петля, дом 2, буква А!!! Тут женщину застрелили, скорее, умирает!

— Да кого застрелили-то, Колян, пусти меня!

____

… Когда подъехала "скорая", Аклевцов успел разбить себе голову об дерево, и Колян удерживал его борцовским приемом, чтобы не навредил себе еще больше. Фельдшер не сразу определил, кому и какая требуется помощь, но затем по его команде Настя помогла положить женщину на носилки и погрузить в салон автомобиля.

***

К полудню стало ясно, что операция "Встреча Каннибала" переносится на неопределенный срок — на какой именно, об этом пока не договорились.

Наталья Нарошкина очень переживала: она настроилась лицом к лицу встретить серийного убийцу-телепата, а тут такой облом.

Даша Махова сдала кровь для подруги — свою Анжела почти всю оставила возле магазина. Колян каждую свободную секунду проверял, не натворил ли еще что-нибудь Аклевцов. С перевязанной бинтами башкой тот походил на пирата, пережившего особо жестокий абордаж. Команда пошла на корм акулам, а сам он стоит на квартердеке, и корабль несется на рифы…

Никто не чувствовал себя спокойно. Плюсом к опасности очередного вторжения каннибала получили очевидное заказное убийство. Кто и за что заказал безобидную Анжелу, у которой сроду не было врагов?

— Кроме коллекторов, — томно напомнила Коляну Даша, после сдачи крови сама себе назначившая постельный режим и усиленное питание. — Сколько она торчит, косарей девятьсот, не?

— Если так, ей все долги обязаны засчитать оплаченными! — со злостью откликнулся Колян. — Ну нет денег у человека, стрелять-то зачем?!

Даша выслушала не в меру разошедшегося супруга в молчании, которое можно было бы назвать многообещающим.

— Милый, — сказала она не то чтобы с нажимом, но с подчеркнутым намеком. — Так в нее не попали. Пожалей лучше свою бедную жену. Я будто у вампиров на вписке побывала, а ты про Анжелочку серенады поешь. Совести у тебя нету! Сок принеси!

— Уже несу, любимая, не кричи.

***

Через три дня, в не приемные часы, когда Колян неимоверными усилиями заставил Олега распрощаться с женой и уйти из больницы, к Анжеле пришел еще один посетитель. На входе он показал удостоверение сотрудника спецслужбы, и постовая сестра проводила его в палату, предупредив, что пациентке нельзя волноваться.

— Как ты? — спросил Андрей Коржов.

Анжела открыла глаза и чуть кивнула.

— Спасибо, нормально. Сотрясения мозга у меня, наверное, быть не может… — грустно ответила она. — А что это вообще было? Мне ничего не говорят… Меня подстрелили?

— Нет, не подстрелили. В последний момент у киллера случился инсульт. Все пули пошли мимо тебя. Тебя оперировали по другому поводу, по гинекологии. Ты упала неудачно, открылось кровотечение. Пока Николас твоего мужа спасал от суицида…

— Кто-кто?!

— Ну, Колька Махов. Короче, скоряк подъехал вовремя… Слушай, я хотел попросить у тебя прощения. Ты же помнишь, кто я? Ты не беспокойся. Я тебя простил, и ты прости меня. Жаль, что с тобой такое случилось. Выздоравливай.

— Конечно, — улыбнулась женщина. — Я… я вспомнила, да. Не сразу. Потом вспомнила…

— Что было, то прошло, — сказал Коржов. — Того, кто стрелял, уже нашли. Настоящий профессионал. Умудрился с инсультом смыться.

— Но… а за что? — спросила Анжела. В ее зрачках отразились вспышки огня на стволе пистолета, испуг и боль. Плотно сжав губы, Коржов удержал ее взгляд своим на несколько секунд, и женщина успокоилась, ровно задышала, опустила ресницы.

— Ни за что. Ты вообще тут ни при чем. Он принял тебя за другую. Вероятно, из-за своего состояния. Пусть это будет твоей последней неприятностью. Ты проживешь долгую и счастливую жизнь. Я тоже немного ясновидящий.

____

***

Дарина Сухополова не выходила из съемной квартиры третьи сутки. Она знала, что в соседнем дворе застрелили бабу, похожую на нее. Знала и о том, что киллера взяли — какой-то Дед Петро, из тех, кто еще в девяностые начал работать.

Она сама придумала залечь на дно в глухомани, но маневр не прокатил — нашли. Впервые в жизни она жалела о том, что ни с кем не посоветовалась. Ее нервы были натянуты, а мозг анализировал способы выживания. Иначе она ощутила бы въевшийся в стены запах чужого быта, но ей было не до этого. Правда, новая владелица жилья вымыла полы, переклеила обои в коридоре и до блеска вычистила кухню, но кое-что никуда не делось после уборки.

Тихая вибрация, затухающее под потолками эхо речитатива.

"У туч косматые горбы…

И нараспашку все гробы…"

Стоило ей выйти на балкон и посмотреть в небо, она бы увидела эти тучи. Но Дарина боялась не туч, а беспилотника с бомбой под брюхом. Ей нельзя здесь задерживаться. Кроме Деда Петро, есть и другие киллеры. Конечно, отец пустил в ход всю административную машину, но те, погибшие, сами были из хозяев жизни, и за них будут мстить.

Не увидела она и валявшийся в углу балкона пакет, набитый увядшими розами. Розами, которые кто-то сорвал с куста в палисаднике и положил на могилу, а кто-то другой забрал их оттуда и принес обратно.

Дарина ждала одного из отцовских помощников. Он отвезет ее в аэропорт, и завтра ее уже не будет в этой стране. А здесь разберутся без нее.

В половине второго ночи в дверь позвонили, и она бросилась открывать.

— Ой, господи! — вскрикнула она, рассмотрев стоящего за порогом. Вместо лица у него была сплошная черная тень от козырька надвинутой кепки.

Никто не услышал ее крика. Операцию Бориса Коновала отменили, никто не наблюдал за подъездом, никто не пришел на помощь. Дарина занималась легкой атлетикой, и сейчас, собрав нервы в кулак, рванулась, проскользнув мимо устрашающего пришельца. Но у нижней ступени лестничного марша стояла фигура, от вида которой Дарина так и застыла. Она словно оказалась над раскрытой могилой, со дна которой ей ухмылялась пустым черным ртом покойница. Никогда в жизни "светская львица" не испытывала такого ужаса, но ужас длился всего секунду-другую.

Удар в шейные позвонки оборвал связь с реальностью, и Дарина успела почувствовать, что ее затаскивают обратно в квартиру.

____

Берегите себя и не открывайте тем, чье лицо невозможно разглядеть.

____

— 7-

Анжелу продержали в больнице без малого месяц. При выписке ей запретили все физические нагрузки, так что дома она ограничилась легкой уборочкой, приготовила вкусный ужин, как и мечтала на больничной койке, и они с Олегом остались вдвоем. Они не хотели ни гостей, ни во двор с пивом, ни даже разговаривать. Аклевцов страдал головными болями после сотряса, нанесенного им самому себе, и Анжела лечила его ладонями, делясь своим теплом и жизненной энергией. Их у нее осталось в избытке даже после наркозов, хирургических вмешательств и переливаний крови.

На финальную беседу с Андреем Коржовым явился только Колян Махов. Коржов привез с собой еще одного мужчину, показавшегося Коляну смутно знакомым, но откуда?…

— Тридцать один день — хороший показатель, — благодушно произнес Коржов, когда они расселись за столиком в кафе "Снежок". Его товарищ упорно смотрел в сторону, будто сожалея, что согласился приехать. — Ник, ты провел опрос?

— Да, — ответил Махов. — Никто, никому, ни разу. Никаких созерцателей под окнами. Ни единого звонка, кроме своих. Тишь да гладь. — Он подозвал официантку и добавил: — Но я один черт не понимаю, как вы этого добились.

— На это ушла половина гонорара, который вы мне заплатили, — ответил Коржов. — Барышня, три двойных американо, сильвупле. Спасибо. Вот, господин Коновал, — адвокат повел глазами в сторону своего неразговорчивого спутника, — работал бесплатно, за интерес. Он-то и подсказал мне, на что лучше потратить ваши деньги. Одну очень важную вещь мне с трудом удалось достать в средней школе города Раменское. Повезло, случайно в канцелярии откопали.

Колян свел брови на переносице, изображая активную умственную деятельность. Он не был дураком, ему легко далось высшее образование и он всегда угадывал концовку в детективных романах, но сейчас запутался напрочь.

— Но что произошло с той… мадам… которая сняла квартиру у Настасьи? — почти жалобно вопросил он. — Ведь с ней… ведь там… Короче, ее киллер или Раскроев?

Коржов хмыкнул.

— Я видел Сухополову пару раз, она заходила в клуб с мотобратьями. Иногда она пересаживалась из "порша" на мотоцикл и гоняла не хуже настоящих байкеров. А за рулем облажалась. Но я вот что хотел сказать: она мне кого-то напоминала… когда Аклевцова угодила на операционный стол, тут-то звезды и сошлись. Сухополова похожа на Анжелу… ну, если не присматриваться. Но ассасин не присматривался, он свое дело делал уже с инсультом… Пойду-ка я отлить, господа, где тут комната для ковбоев?

Когда адвокат удалился, Колян громким шепотом спросил Бориса:

— Борьк, ну ты че как не родной-то? Ты на пять классов старше был, я ж помню, как ты у нас политинформацию читал! С тобой еще эта, как ее… Султанова училась.

— Забудь, блдь, — прошипел Борис. — И никому не рассказывай. Я этот кусок биографии вычеркнул и выкинул. Вместе с Султановой.

И он отодвинулся на своем стуле подальше.

— Базара нет, молчу, — пожал плечами Колян.

— Мы снова в студии! — провозгласил Коржов. Он достал из сумки пачку гигиенических салфеток и тщательно протер руки. — Для порядка сперва расставим точки в судьбе этой несчастной Светланы, кинолога. Сухополову — на попозже.

— Да, — оживился Махов. — Что там со Светланой-кинологом?

— Она бы и впрямь не потащилась в сад за просто так, — продолжал Коржов. — К тому же, с минуты на минуту ждали урагана, а сад меньше всего подходит для убежища. Но на вечерней прогулке с собакой Найдой она засекла человека, на которого пришла ориентировка — Шабайского. С расстояния метров триста ей показалось, что он прошмыгнул в сад, и Полякевич решила, что новая звездочка на погоны ей почти обеспечена. Но в саду она наткнулась не на Шабайского, и не на своего покойника-брата, и не на Люберецкого каннибала…

— Формула Поворота Обратно еще не была прочитана, — перебил его Борис. — Ее прочитали значительно позже, в роще у шоссе Петля.

— Да. — Адвокат поблагодарил консультанта кивком. — В саду Светку ждала Альбина Куницына с кухонным, но отлично наточенным ножом. Светка дружила с Альбиной и не успела сообразить, что здесь и сейчас дружба закончилась. Где-то по пути к саду Найда слопала дозу быстродействующего яда и через две минуты никуда не годилась. Полякевич тупо стояла и щелкала хлебалом. Она спустила с поводка собаку, но та уже издыхала, а работать против ножа Полякевич не умела… Почему Куницына резала ее именно так, по легенде — не знаю, возможно, так ей было удобнее, или ярость придала ей сил. Это потом она раскается, отнесет Светке тюльпаны на могилу. А там она защищала Шабайского. Когда-то у них была любовь…

Брови Коляна поползли кверху.

— Андрюх, всё отлично, но!.. Как кто-то мог любить Альбину? Да ты ее просто не видел! Ножищи, ручищи, морда как у мужика…

Коржов расстегнул молнию сумки, вынул отпечатанную на плотной бумаге фотографию и протянул Коляну.

— В юности она была красивой, — сказал Коржов. Махов рассматривал черно-белое фото, улучшенное редактором. Фотографу позировала смеющаяся девушка с длинными русыми волосами, стройная, в коротком платье. — Возраст и характер ее испортили. Но с курсантом военного училища она познакомилась совсем молодой, на танцах. Свое чувство она холила и лелеяла тридцать лет. И вот он снова появился в ее жизни… и она бы угробила весь район, лишь бы ему помочь. Собачий яд она рассыпала заранее, чтобы вывести из игры Светку с собакой. Уже мертвой Найде она перерезала горло — наверное, просто не могла остановиться…

— Да-а-а… — протянул Махов. — Вон чего она всё домогалась, чтобы мы гражданских патрулей убрали. Хотя, стоп, Шабайского тогда уже пристрелили…

— Она не знала. Она думала, что он прячется. Потому и открыла дверь на звонок. Она думала, это он. Она была г о т о в а открыть.

— Вертел я такую Санта-Барбару… — обронил Колян. — Ну, а дальше? Котелки возле одноколейки, Светкина куртка с ее же потрохами? Кто это всё?…

— Дальше — только наши догадки, — предупредил его Борис. — Пока Полякевич лежала в саду мертвая, а Куницына обсуждала с Шабайским планы его бегства, некто Знающий огласил Формулу Поворота Обратно. И на район пришел тот, для кого формула не предназначалась. Пришел не только он.

— Коваленко? — выпалил Махов. — А она-то нам здесь зачем?!

Борис смял стакан из-под своего кофе и прихлопнул его ладонью.

— Не берусь ни о чем больше судить, — сухо ответил он. — Но… посмотрите на убийство Сухополовой. Она пыталась бежать, ее остановили, переломав позвонки ударом кулака. Потом уложили спиной на пол, задрали водолазку до груди, обнажив живот. Но в последний момент как будто кто-то сказал: "Хватит, этого довольно. Она никому не проболтается, а остальное — лишнее. Пора в обратный путь".

— И кто же это сказал? — осведомился Махов.

Коновал и Коржов поднялись из-за стола. Коржов повесил сумку на плечо.

— Спасибо за кофе, Ник. У меня к тебе просьба, будь любезен ее выполнить.

И он что-то прошептал Коляну на ухо.

***

Час спустя Колян с огромным букетом цветов приехал на кладбище Лосиная Роща и уговорил директора пропустить его на закрытый участок Н.Н.Н. Денис Дерябин все еще был крайне зол на Махова, позволившего себе хватать его за пиджак, но, узнав о цели его визита, смягчился, объяснил, как туда попасть, и выдал ключ от калитки.

Прижимая букет к груди, Махов боком спустился в низину по тропинке. Большое, сверкающее на солнце новое надгробье из белого мрамора он увидел еще сверху, сквозь прутья забора. Оно возвышалось над старыми замшелыми могильными камнями из дешевого гранита, и Колян пошел прямо к нему.

Барельеф на мраморе изображал лицо женщины — глаза чуть прикрыты, на губах легкая, слегка таинственная улыбка. Махов прочитал надпись, высеченную крупными высокими буквами:

"Здесь покоится с миром Ксения Натановна КОВАЛЕНКО, талантливая актриса, прекрасная мать и достойная гражданка".

Под надгробьем стоял застекленный деревянный ящик, в котором на алой подушке лежала золотая медаль — Победителю Областной Олимпиады юниоров по спортивной гимнастике. Около ящика Махов положил свои цветы — ровно 48 роз.

Потом он нашел взглядом церковный купол над верхушками деревьев и перекрестился.

Репутация

Репутация

Олег Новгородов

Дневник ученика 6-го класса Васи Ширкина.

____

15 августа 1954 г.

Наконец-то мы живем в Москве!

Нам всем дали большие комнаты в новых домах. Мои отец и мать работают в конструкторском бюро Московского Метрополитена. Я бы тоже хотел строить метрополитен, это очень героическая профессия. Но больше всего я хочу служить в армии и защищать свою Советскую Родину.

Здесь огромные улицы и много людей и машин, и я пока не могу привыкнуть. Но школа совсем близко от дома, всего два двора пройти. Мы с Мишкой Протасовым и Катькой Осиповой будем учиться в одном классе. А пока я помогаю расставлять вещи и убираюсь в нашей комнате. Еще я подружился с парнем из квартиры напротив, его зовут Володя, и ему скоро исполнится восемнадцать. Володя — комсорг и тренер волейбольной команды. Он обещал, что возьмет меня и Мишку к себе тренироваться.

____

2 сентября.

Вчера мы в первый раз пошли в школу. Школа большая и просторная, совсем не такая, как в деревне. Нас с Мишкой посадили за одну парту.

Я начинаю привыкать к движению на улицах и уже не шарахаюсь, если гудят машины. Москва — самый лучший город в мире! Мы с родителями ходили на Красную Площадь и ели мороженое. Обратно в деревню мне не хочется. Там осталась только тётя Таисия, но она старая, а еще про нее говорят, что она — ведьма. Я в это не верю, но однажды Боря Звенягин, шофер грузовика, поругался с ней и через пять минут сломал ногу. Он споткнулся на ровном месте, упал, и обломок кости проткнул брючину, было много крови.

Тётя Таисия теперь совсем одна. А вдруг она заболеет, или у нее закончится еда? Мне ее жалко. Инна Максимовна, соседка, обещала, что навестит ее на днях и отвезет продукты.

____

10 октября.

Я учусь хорошо, на четверки и пятерки. Лучше всего я учусь по математике и географии. Мишка Протасов тоже хорошо учится. А вот Катька получает двойки и тройки. Ее мать Варвара много пьет, мешает ей заниматься и спать по ночам. Когда мы жили в Карлухино, Катьку пускала к себе тетя Таисия, давала ей поесть и делала с ней уроки… Катькин отец сидит в тюрьме за воровство. Боря Звенягин говорил, что Варвара похуже него, только не попадалась. А тетя Таисия смеялась и отвечала: "Каждый кормится, как умеет". Варвара часто пьяная и даже прогуливает работу! Мы с Мишкой помогаем Катьке, но учителя ею недовольны, и как бы ее не оставили на второй год…

Володю Махова призвали во флот. На прощание он подарил мне свой мяч и сетку для волейбола! Я твердо решил, что тоже буду проситься в военный флот, потому что хочу стать моряком.

Боря Звенягин работает в автокомбинате. Он все еще сильно хромает после перелома и ходит с палкой. Хорошо бы он поправился! Боря сражался с немецкими фашистами, и у него медаль за отвагу.

____

18 октября.

Вчера, когда я делал уроки, к маме зашла Инна Максимовна, и я услышал их разговор. Они сидели на кухне, но мама говорила очень громко и сердито. Почему-то она отговаривала Инну Максимовну ехать к тете Таисии. Мама сказала: "Не надо с ней связываться! Не суйся туда! Почему она отказалась переезжать? Что она делает там одна?". И добавила: "Ты думаешь, это шутки, но я сама видела, как явилась старуха".

Сегодня я спросил у классного руководителя, бывают ли ведьмы. Он сказал, что их нет, и все это чушь и суеверия. Но мои мать и отец — не суеверные люди, они не ходят в церковь и не молятся богу. Я тоже не суеверный.

____

27 октября.

Инна Максимовна вернулась из деревни с плохой новостью. Тетя Таисия умерла! Послезавтра, в пятницу, мы поедем на похороны. Все наши, кому не на смену, обязательно поедут. Катька Осипова просилась с нами, но мать ей запретила.

Я считаю, что это наша обязанность, ведь, кроме нас, у тети Таисии никого не было… Иногда мне совестно, как будто мы ее бросили. Но она сама не согласилась уехать с нами… И еще я услышал очень странную вещь, которую отец сказал маме и Инне Максимовне: "Нам надо быть уверенными, что она точно в могиле".

Боре Звенягину дали отгул и разрешили отвезти нас на грузовике.

____

30 октября.

Мы ездили в Карлухино, и там случилось что-то страшное…

— 1-

В понедельник Олег Аклевцов и Колян Махов приняли эпохальное решение: на уикэнд они отправляются к друзьям на рыбалку, и гори все синим пламенем. Ну не совсем все, но многое. А, поскольку рулить туда и обратно предстояло Коляну, накануне он взял выходной и сидел дома. Олег трудился в офисе за двоих; у него уже голова распухла, а дел все не убавлялось. Хоть бы астероид Апофис рухнул ему на башку и разом порешал все проблемы! Но Апофис шлялся по своим космическим трассам и не торопился с избавлением… Олег собрал волю в оба кулака и принялся раздавать поручения сотрудникам, но дальше началась какая-то фантасмагория. Подчиненные бросали на него косые взгляды, будто хотели что-то сказать… Неужели кто-то что-то видел? Но, черт побери, все было проделано конспиративно, спозаранку, ни души вокруг. Какая же сволочь спалила?

Прораб Антоныч посетовал, что техники в жэке совсем оборзели: без поллитры ничего не делают, и Олег выдал ему две последние бутылки из стратегического запаса для подкупа техников и прочих не вымерших динозавров. Спрятав бутылки в рюкзак, Антоныч помялся, теребя седые усы a la Михай Волонтир, и спросил вдруг:

— Олег, а у вас дома плита газовая или электрическая?

— Ну газовая, а что? — углубившись в свои мысли, Олег не ухватил пары скользких интонаций в его вопросе.

— А давай электрическую вам поставим?

— Это зачем же еще?! — вытаращился Аклевцов.

— Да как сказать… — Антоныч отвел взгляд. — Не доследите, конфорку задует, а потом прикурит кто, и бабах! — и он показал "бабах" руками.

— Че за бред? — искренне удивился Олег. — Никогда конфорки не гасли, а тут возьмет и погаснет. Тебе электроплиту загнать некому, что ли? Устроил мне тут активные продажи! Изыди, сатана!

Антоныч ушел, а после него появился Славик Чернобур, один из тех, с кем Аклевцов служил по контракту.

— Олежек, — сказал он. — Я понимаю, что, наверное, тебя всё уже достало…

— Нет, — насторожился Олег. — Но начинает. Вы зачем пришли, Вячеслав?

— Я тебе одно скажу, Георгич. Как бы трудно ни было, держи себя в руках. Помни, что это самое главное. Не поддавайся ни на что. Если будет совсем жопа, приходи ко мне ночевать. Я, конечно, не Коля Махов, но в жилетку можешь и мне поплакаться.

— Че-ево?! — переспросил Олег, но Славик удалился прочь из офиса. Его бритый затылок и обтянутая кожаной курткой спина выражали дружескую поддержку.

— Рехнулись они все, что ли? — озадаченно спросил себя Олег, выдернул из розетки шнур ноутбука, сунул его подмышку и пошел домой. — Или это у меня шизо развивается?

По дороге ему попался Леха Кондрик, выделявшийся ранней лысиной, мерзким характером и неуемной страстью лезть в чужую жизнь. Лучше всех бабок, сидевших у подъездов, он знал, кто наркоман, кто проститутка, а кто не платит налоги. Знал, не скрывал и категорически осуждал.

— Олег Георгич, — он загородил Олегу дорогу. — Хорошо, что вас встретил. Я буквально на минутку.

— Леха, а тебе-то что надо?

— Ну я это… В общем… Что хотел сказать-то… У меня, короче, знакомый нарколог есть, свекор у него лечился. Очень мужик знающий. И больничка у него хорошая. Так я, если что, ему позвоню, он за полцены всё…

Тут Леха примолк, обратив внимание, что шеф чуть отставил назад правую ногу и распределил вес тела так, чтобы пробить боковой в голову.

— Леха, — сказал Олег. — Сходи сам к наркологу, а то я тебе лицо оторву. Вы меня задрали с вашими мутными заходами.

— Базару нуль, — просипел Кондрик и включил спортивную ходьбу, с которой тут же перешел на бег.

…Дома Аклевцов сложил дорожную сумку и позвал жену:

— Анжелка, можешь доброе дело сделать?

— Конечно, а какое?

— У нас жидкая валюта закончилась, купи штук десять ноль-пятых и поставь в офисе в шкаф, ладно?

— Без проблем.

— А, кстати, я таблетки от сотряса все пропил?

— Ну да, — Анжела проверила аптечку. — Я утром тебе последнюю дала.

— Тогда возьми мне еще пива бутылки четыре. А то на рыбалке все как люди будут, со стаканами, а я, как дурак, со спиннингом. Хоть дома жизни порадуюсь.

Анжела пококетничала перед зеркалом.

— Дорогой, я же красивая, правда?

— Ты прекрасна. Ну всё, — он чмокнул Анжелу в щечку, — мы погнали.

— На ночь-то глядя? Олежек!

— Зато дороги свободные, быстрее доберемся.

***

Колян поджидал Олега возле машины. С сигаретой в зубах он проверял уровень масла.

— Ты что такой пасмурный? — спросил он, топча каблуком окурок.

— Да фигня какая-то, — начал было Олег и замолчал, пораженный внезапной мыслью: а не Колян ли это организовал конкурс доброжелателей для троллинга и из мести за… — А чего ты в косуху вырядился, модник хренов? На рыбалку же едем, а не на "Нашествие".

— Просто у меня есть чувство вкуса, а у тебя нет, — любезно объяснил Колян.

Олег сменил пластинку.

— Как отдохнулось?

— Да так, никак. Понимаешь, мы ж Ладку родителям на дачу в рабство сдали, на огороде пахать, а взамен нам выдали дедов архив и велели разобраться: вдруг там что ценное? Так мы с Дарьей целый день это добро разбирали, до сих пор глаза квадратные. Еще Дарья до полуночи гуглила про Подмосковье, прямо в супружеской постели, про храмы всякие и этих… стра… ста… тер…

— Я знаю это слово, но тоже не выговорю.

— Наверное, они с Анжелкой по святым местам подадутся.

Захлопнув капот, Колян стянул перчатки и попинал ногой переднее колесо.

— Все взял? — спросил его Олег.

— Надеюсь. Вообще-то багажом ты заведовал. Черт, сколько можно мне тебя возить. Когда тебе права отдадут?

— В августе следующего года.

Олег пустым взглядом смотрел перед собой и прикидывал, что все-таки вчера такое было, и не надо ли прямо сейчас объясниться с Коляном? "А у Дарьи-то, — подумал он, — и вправду есть повод на богомолье смотаться. Лишь бы мою жену с собой не потащила".

— Да что ж ты какой-то, как в воду опущенный? — возмутился Колян. — Георгич, я так сам с тоски сдохну. Ну представь себе, что ты пассажир такси, расслабься, веди себя естественно!

Олег кивнул.

— Окей. Вези меня, мразь, люди ждут. Так лучше?

— Да, намного, спасибо.

Колян врубил "Led Zeppelin" и рванул, будто на реактивном истребителе с исполнительного старта.

____

— 2-

Погоревав немного от одиночества, Анжела решила, не откладывая, сходить в магазин за "жидкой валютой". Продавщица Настя, почему-то со скорбной миной, в молчании упаковала ей десять бутылок в два пакета, а в третий положила пиво.

— Эх, Анжела Евгеньевна… — тихо сказала она, но Анжела уже открывала попой дверь и не услышала этих исполненных укоризны слов.

Офис стройфирмы находился здесь же, за магазином, два шага пройти. Но Анжела не прошла двух шагов: ее окликнула бабулька Петровна. Воспитанная Анжела поздоровалась и стала ждать продолжения.

— Анжелочка, доченька! — с теплотой в голосе обратилась к ней бабулька. — Да что ж ты себя, деточка, гробишь-то? Такая молодая, красивая, тебе жить еще и жить! Погубишь себя этой водкой проклятой…

— Полина Петровна, а о чем вы говорите? — уточнила Анжела, ища в кармане ключ от конторы. В пакетах весело зазвенели друг о дружку бутылки.

Две мамочки с колясками, шедшие мимо, покосились на Анжелу с презрением и ускорили шаг. "Хоть бы прокапалась", донес до нее ветер реплику. "Да ей пофиг мороз, глаза налила и хоть бы что", донес ветер и вторую реплику.

— Сколько же пить-то можно, миленькая ты моя? Уж из запоев не вылезаешь! Все водка да водка! Тебе бы к доктору сходить, а то детей рожать, да и перед людьми неудобно… Мужа пожалей, коль себя не жалко! Да и как с тобой пьяной-то, ох, ох. То воду не выключишь, то плиту, то утюг забудешь, как еще дом-то не сожгла!

И, пока Анжела зависла, вгружая информацию, бабулька Петровна потащила свою клетчатую сумку на колесиках в магазин.

Чушь какая-то, размышляла Анжела. У нее запои? Она пьет водку? Конечно, она любила полакомиться винчиком или пивком, но редко, а водки за всю жизнь выпила восемь рюмок: шесть на выпускном и две — этим летом (ну просто с водой перепутала). Но если раньше про нее ходили слухи, что она закодированная, и это в принципе лайтово, то теперь ей в прямом эфире предъявляют, что она запойная! И кому, спрашивается, сказать за это спасибо?

— Дашка! — прошептала она, прикрыв рот кончиками пальцев.

***

— Даша, это уже чересчур! — вопила она на Махову полчаса спустя. — Это же неправда, это клевета! И ты такое всем про меня врешь! Что я тебе плохого сделала?!

Под гипнотизирующим взглядом Дарьи она порастеряла все мысли и, чтобы не показаться невежливой, разревелась.

— С чего ты взяла, что это я про тебя вру? — лениво спросила Даша. — А пусть и так — чем докажешь?

— Ну а кто же еще? Думаешь, я ничего не понимаю, типа такая совсем дура?

— Анжел, ты не дура, ты идиотка. Ну вот разве не ты уверяла, что кредиты можно не платить, если у тебя нет денег? Типа, там происходит автоматическое списание долга через "госуслуги".

Анжела схватилась за голову.

— Я и правда в своей наивности так думала! — воскликнула она. — Откуда же я знала, что всё настолько по-дурацки устроено?…

Даша прищурилась, сканируя Анжелу, словно куар-код. Она давно подозревала, что Саенкова только прикидывается дебильной, но сейчас ей внезапно стало ясно: не прикидывается. Конечно, у женщины должна быть загадка, но это достойно консилиума ведущих психиатров.

— Все знают, как устроено, кроме тебя. Даже младшая группа детского сада. Ты у нас особенная. Короче, пупсик. Мое слово против твоего, кому поверят? Вы здесь, Анжела Евгеньевна, понаехавшая, а родились вообще хрен знает в каких-то Химках. Хоть вы всем тут глазки строите, а Опольцево есть Опольцево. — ("Чего? Кому это я глазки строю?!"). — Конец твоей репутации, Анжелка-тян, так грустненько.

— Ну и что же мне делать?! — пролепетала Анжела, шмякаясь на диван. Дашке легко ее кошмарить, а она действительно здесь не своя, и кроме мужа у нее никого нет. Правда, она почти со всеми дружит, но кому нужна подруга-пьянь, которая то пожар устроит, то наводнение, а муж от нее вешается и поседел?

Даша подала ей чистый платочек.

— Выбор у тебя не богатый. Первый вариант. Можешь забить, пусть себе треплются. Тем более, раз это неправда. Это же неправда, Анжела Евгеньевна? Или?

— Да что значит "или"?! — Анжела громко шмыгнула носом. — Безобразие, просто издевательство какое-то!

— Второй вариант. Свалить подальше… ненадолго, на денек-другой. Глядишь, всё и успокоится. Вернешься, а уже тишь да гладь. "Помните Анжелу, которая спивалась?" "Нет, а что еще за Анжела?" Тут же не деревня, а типа муниципальный район, слухи долго не живут.

Анжела перестала всхлипывать и подалась вперед.

— Минуточку, минуточку! Ты имеешь в виду, что тебе надо куда-то поехать, и ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? Для этого все и задумано?

— Да у тебя паранойя, мать, — отмахнулась Даша. — Но мыслишь ты в правильном ключе. Мне действительно нужно кое-куда поехать. Это недалеко. Ну и ты прокатишься за компанию, а то так и будешь пылесосить да наволочки менять каждые полчаса.

— Я интернет почитать хотела…

— Я читала, могу наизусть пересказать. Тебе про что? Про пандемию, про НАТО или про девальвацию рубля?

— Ну ладно, — согласилась Анжела. Опять ее загнали в угол, и приходится выбирать между НАТО и девальвацией, и так всю жизнь. — А куда мы хоть?…

— На экскурсию. Вечером зайду, все расскажу и покажу. Поедем на "форде". Колян, правда, такой умный, что забрал ключи, но запасные-то я хорошо припрятала.

— Дашенька, ну нет! — взмолилась Анжела. — Ты ведь без прав!

— Но у тебя же есть права.

Анжела захлопала глазами.

— Ты что, рылась в моей сумке?

— Естественно, — проворковала Даша. — Когда Аклевцов тебя в первый раз к нам в гости привел. Пока ты накидывалась полусладким и пела мужикам, какая ты в школе была отличница. Надо же понимать, кто ты и что ты!

— Даша, это не пойдет! — в ужасе заверещала Анжела. — Я, я, я права купила, через подружку, я в жизни за рулем не сидела! Я только магнитолу включить могу!

— Что ж от тебя толку-то никакого, — вздохнула Дарья. — Совершенно бесполезная ты женщина, Анжела. Придется Дашеньке самой, без прав, под воздействием препаратов, с локальной амнезией, садиться за руль и ехать через всю Московскую область. Но тебе, — она ткнула пальцем в сторону Анжелы, и та вжалась в спинку дивана, — тоже сладко не будет, потому что ты поедешь вместе со мной. А теперь иди домой и готовь еду в дорогу. Учти, что рулеты ты в прошлый раз перепекла, вынимай из духовки на три минуты раньше.

— А ты таблетку от несварения прими, чтобы не было как в прошлый раз! — взбрыкнула Анжела и по быстрому смылась: Дашка ненавидела напоминания о прошлом разе, когда она объелась шашлыком, и ей трижды за ночь вызывали "скорую".

***

Олег и Анжела поженились всего год назад, и вся эта движуха с рыбалкой выбила Анжелу из равновесия даже похлеще, чем Дашкины многоходовочки. А нормально ли они доехали, а не перепьются ли все, а не упадет ли кто в воду… Она так себя накрутила, что по звонку телефона у нее чуть сердце из пижамы не выскочило. Но это была Дарья.

— Да все у них шикарно, — утешила она голосящую Анжелу. — Дай людям отдохнуть спокойно. У твоего Аклевцова должны быть радости в жизни, кроме тебя. Короче, я через два часа.

Анжела нервно швырнула трубку на кровать. Радости в жизни, кроме нее. Надо же такое сказать! Обиженная и несчастная, она пропылесосила и поменяла наволочки, и ей стало чуточку получше.

…Даша с порога потребовала чай и сэндвичи с овощной смесью, и, пока выполнялся заказ, удобно расположилась в спальне. Когда Анжела принесла на подносе чай и горячие бутерброды, Даша подала ей потрепанную школьную тетрадь и ткнула пальцем в страницу:

— Читай отсюда и до конца.

Анжела разбирала неровный детский почерк, а Даша сжевала два бутерброда и стала прихлебывать чай с чебрецом.

— Прочитала?

— Ну да. — Анжела протерла глаза. — Я дочитала до "на похоронах случилось страшное". А продолжение?

— В другой тетрадке, дома оставила. — Даша хлюпнула чаем. — Там пачка тетрадок, мы два чемодана с макулатурой от родителей привезли. Дед вел дневник с четвертого класса, как его в пионеры приняли. А я люблю чужие дневники читать! Короче, пока мужья рыбу ловят, мы с тобой займемся чем?

— Поедем на экскурсию в Карлухино, — ответила Анжела. — Кстати, Махов, которого во флот забрали — он не Колин предок?

— Вероятно. Но фамильное древо меня не интересует. Меня интересует клад.

Анжела насторожилась. Вот-вот Дашка втянет ее в какое-то упоительное приключение, и не в хорошем смысле, а в плохом.

— Клад? Дашенька. Какой еще клад?

— Мешочек с золотом.

— Почему ты думаешь, что в Карлухине есть мешочек с золотом?

— Я не дорассказала, перебиваешь на каждом слове.

— Ой, прости.

— Так вот, 29-е октября, пятница, Карлухино. Мужчины поехали в райцентр забирать из больницы тело, а женщины накрывали поляну в доме Таисии. Подтянулся какой-то ее родственник, весьма необычный товарищ, с длинной бородой, с мешком и посохом, лет ста пятидесяти на вид.

— Не молоденький… — задумчиво протянула Анжела.

Даша с досадой прицокнула языком и продолжала.

— Он не сказал, откуда взялся, и своего имени не называл. Но им особо не до него было, приехал и приехал. Дело к вечеру, женщины разыскали в комоде пачку свечей. Зажгли одну, но старец ее отобрал и устроил истерику: дескать, Таисия ворожила на огонь, и свечи у нее заряженные. Излагает дед довольно криво, потому что он был юным ленинцем и в мистику не врубался принципиально. Женщины чуть не порвали старца на флаг Британии, но он дал им другие свечки, из своего мешка.

Деда спровадили на улицу, чтобы не путался под ногами. Мужчины все еще не возвращались… И вот он увидел, как Варвара Осипова выскользнула из дома, пряча что-то за спиной. Дед нырнул в заросли репейника, а она зашла на минуту в свою бывшую конуру. Когда вышла, в руках у нее ничего не было.

— "Что-то за спиной" — мешочек с золотом, что ж еще… — хихикнула Анжела.

— Маркиза, можешь, пожалуйста, не бесить меня? — попросила Даша. — Помнишь ведь, у меня был нервный срыв, я злая и кусаюсь. Про то, что у Таисии есть золото, болтала вся деревня. Ее бабка колдовала еще при царях, и к ней приезжали разные — кому погадать, кому невесту молодую, ну и, там, грыжу заговорить. И брала она золотыми червонцами. Но болтали-то всякое, а вживую золотишко видел только один человек: папаша Катьки Осиповой. Видел и знал, где оно хранится, а что знал папаша, знала и мамаша. Та еще была семейка.

Мужчины прибыли за полночь, сказали, что поминки отменяются, пять минут на сборы и погнали. Таисию они уже свезли на кладбище. С их слов, у грузовика пробило колесо, долго меняли. Они выглядели измочаленными, будто за ними сатана гнался из райцентра. Дед пишет немного не так, но смысл примерно тот же. Боря Звенягин не глушил двигатель, пока все собирались. И тут самое главное: дед уверяет, что Варвара больше не заходила в свою хату, а потом все толпой повалили в грузовик, и она со всеми вместе. То есть, что бы она там ни оставила, оно до сих пор там и лежит.

— Даша, — сказала Анжела. — Но ведь всё это было в пятьдесят четвертом году! Шестьдесят шесть лет назад! Карлухино могли снести и построить коттеджи. К тому же, местные жители уж наверное всё там облазили и пропили все клады. И…

— Анжела Евгеньевна! — прикрикнула Даша. — Во-первых, не надо портить мне настроение. Во-вторых, Карлухино как стояло пустое, так и стоит. Мы с Колянычем недавно застряли на трассе неподалеку, ну и заодно сходили посмотреть. В-третьих, Осипова мешочек не на виду оставила, а засунула в тайную щель. Мы его найдем, и он будет наш.

— Зачем? — спросила Анжела.

Глаза у Даши сделались круглыми, как у совы.

— То есть, как это зачем? — удивилась она глупому вопросу. — А тебе типа незачем?

— Ну если только кредиты заплатить…

— О, доходит, — похвалила Даша. — Поделим напополам — вам с Аклевцовым половину, и нам с Колькой половину.

— А сколько же царское золото нынче стоит?

— В список Форбс не войдем, но мешочек размером с большую пригоршню, вот и считай сама. Погугли запрос: царское золото, продать без палева. Выезжаем завтра в девять.

— Дашка, а чего ты раскомандовалась-то? — опасливо спросила Анжела.

— А то! Претендуешь на половину, так будь любезна слушаться!

И Даша захлопнула за собой дверь.

— Безобразие какое, — шепотом возмутилась Анжела. О ее ноги терлась кошка, мурлыча: "Не бросай меня, хозяюшка". Но с таким же успехом это могло значить: "Оставь пожрать и вали".

Мягко говоря, Дашкины аргументы ни разу не убедительны. Между ними и золотишком без малого семьдесят лет! Тут дома помаду посеешь, и то с концами, а зажигалки просто своей жизнью живут. С другой стороны, бедняжка намучилась от нервного срыва, пусть развлечется. Чем бы дитя не тешилось… Конечно, в Карлухино не окажется никакого золота, и Даша расстроится. Нужно приготовить что-нибудь вкусное для моральной компенсации.

Анжела погладила фартук и принялась раскатывать тесто под сырные рулеты.

____

— 3-

Из курительного павильона начальник ОВД "Антенное Поле" майор Терехов провожал взглядом удалявшийся по шоссе Петля морковный "форд". Опять Махова без прав за руль уселась, доиграется ведь! Мало ей условки за байкера, которого на встречку вытолкала… Сама психическая, еще и Саенкову с собой всюду таскает, а эта вообще без царя в голове.

По агентурным данным, полученным от главного колдыря дяди Вовы, в минувший понедельник Дарья Махова, втайне от мужа, моталась куда-то на "Убере" с Олегом Аклевцовым, втайне от его жены. Не перестреляли бы друг друга на почве ревности. У них там есть, из чего. Главный колдырь дядя Вова докладывал также, что за прошлый год стволы применялись минимум трижды, да еще нынешней весной какого-то приезжего положили. Это не считая бытовой мокрухи, которую Аклевцов с Маховым нагло списывали на легенду про каннибала из Рязанской области. Отличный "совет гражданской бдительности": один — отбитый боксер, второй до сих пор на стенках "Punk not dead" пишет.

"Надо с ними поговорить, — подумал майор Терехов. — Жестко поговорить! А то распоясались, Старпома на них нет. При нем-то по струнке ходили. Хамьё, одни проблемы с ними". Но Старпом, бывший старейшина района, бросил якорь на даче, и на просьбы разобраться отвечал малопонятными, но, очевидно, ругательными морскими терминами.

Майор швырнул бычок в пепельницу, чеканя шаг, покинул курилку и наорал на подвернувшегося пэпээсника, чтобы поднять себе самооценку.

***

Как и предрекала Книга Судеб, ни в какие девять они не выехали. Даша, разумеется, проспала, и Анжела не решалась ее будить — разозлится, и не решалась не будить — проснется и разозлится. А то и вовсе забудет, куда собиралась: психиатр предупреждал, что у нее возможны краткосрочные потери памяти. Но Даша ничего не забыла, проснулась и отчитала Анжелу по телефону, как малолетку. Вскоре семейный "форд" Маховых летел по МКАД, направляясь на север.

Гастроли обещали стать незабываемыми. Анжела знала, что после декрета Дашка работала в такси и посещала курсы экстремального вождения, но экстрима сейчас меньше всего хотелось. Хотелось ехать ровненько и гладенько. Перед отбытием Анжела напилась успокоительных капель, но эффекта почти не было. Они перемещались из одной аварийной ситуации к другой, еще более аварийной.

Даша зевала и то и дело роняла голову на грудь.

— Я сама только под утро и подремала чуток, — посочувствовала ей Анжела, когда они вытолкались из пробки и понеслись по левому ряду в полный фордевинд. — Глаза прям слипаются.

Чуть не долбанувшись о бетономешалку, Даша с проклятьем оттормозилась в пол.

— Тьфу, блин! А тебе-то чего не спится?

— Пекла рулетики. А потом я еще думала: чего такого умела тетя Таисия, что ее в ведьмы записали?

— Да ничего особенного не умела. Ну, как ты: головную боль руками лечить и бормотать какую-то невнятную чушь.

— Разве я бормочу невнятную чушь? — удивилась Анжела.

— Ты — нет, — признала Дарья. — Ты просто горбатого лепишь, но разборчиво. А Таисия наверняка бормотала. Для понту, как будто порчу наводит.

— Но ведь Боря Звенягин ногу себе не для понту сломал!

— О боже, нам-то что с Бори? Они с его ногой давно червяков кормят.

— А как по-твоему, чего ж они поминки отменили?

Даша сняла руку с рычага и яростно потерла висок.

— Вот на фига ты меня спрашиваешь о том, чего я не знаю? Хотя, забей, знаю. Банально всем с утра на работу, пятидневки тогда не было. Ты косынку с собой не захватила? Мне надо в церковь, помолиться.

— Даш, ты только не бесись — а вдруг ты помолишься, но мы ничего не найдем? Ну что тогда?

— Найдем! — пообещала Даша. — Дед фактически завещал нам это золото. Ну то есть завещал мне, но ты вкусно готовишь, и поэтому тебе тоже. А рулетиков много?

— Много. Слушай, а ты не поздновато прочитала завещание?

— Нормально, — проговорила Даша в нос. — Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что я выдаю желаемое за действительное, а мешочек уже прикарманил кто-то другой. У меня в тех краях куча родни, и все зуб дают: в деревню ни шагу, уж очень она зловещая. Говорят, там шляется фигура без глаз и с сожженным лицом. Кто видел — заиками остались.

— Ой! — Анжела схватилась за сердце. — Страсти-то какие!

— Угу. Колян и тот скукожился, когда мы туда дошли, а я за него пряталась.

— А сейчас ты за кого будешь прятаться?

"Форд" ухнул под уклон, словно шхуна с гребня волны, и Анжела едва не откусила себе язык.

— Дашенька, давай остановимся где-нибудь покушать! — жалобно попросила она. — Рулетики вкусные получились…

— Ты не пробовала поменьше жрать? — рассеянно ответила Даша, лавируя на двухполосной дороге. — Ты в свои капри уже не влезаешь! К тому же, в твоем возрасте лишний вес опасен для сердца.

Затем она молчала до самого Ярославского шоссе, где, наконец, отверзла уста и изъявила желание скушать пару йогуртов на ланч. Сделав остановку, кладоискательницы устроились на лавочке возле минимаркета.

— Сколько нам еще ехать-то? — спросила Анжела, очищая банан. — В это… ну, как называется?…

— Карлухино, запиши себе на лбу! Часа полтора, ну два.

— Ух ты! Не ближний свет. Ты уверена, что мы поступаем разумно? Одно дело — у себя на районе без прав кататься, а там как бы Тверская область…

— Заткнись, Маркиза. Весь риск я беру на себя. Будешь канючить — оставлю здесь, ясно?

— Ясно, — покорно согласилась Анжела. И не поспоришь, блин.

Подкрепившись и выпив минеральной воды, Даша достала из кармана сигареты и смятый лист бумаги с распечаткой карты.

— Смотри, — она показала нарисованный маркером кружок. — Вот городское поселение Пшиманка, а после него от магистрали гравийная дорога. Свернули, пять километров — и на месте, ну как два пальца же.

— Пшиманка? Господи, я ж там в школе полгода училась, в десятом классе! Вот уж куда мне совсем не хочется…

— Да лан, ты десять классов закончила? Мне казалось, ты швея-мотористка…

— У меня просто мастерская была пошивочная! — воскликнула Анжела. — А я еще и колледж закончила, между прочим!

— О, да-да, я просто подзабыла этот момент.

Анжела замерла от возмущения, хватая воздух раскрытым ртом.

— Ой, какие мы нежные, — хмыкнула Даша. — Ну прости, Маркизка, больше не буду.

Анжела пообижалась полминутки и простила.

— Даш. Я, конечно, очень извиняюсь, но тут еще вопросик… А вот откуда известно, что Варвара Осипова не метнулась на другой же день в Карлухино и не забрала свою добычу?

— Оттуда! — Даша всучила ей карту и закурила. — Варвара на другой же день попала под машину. Если она и собиралась, то добралась только до Садового кольца. Селяне небось разорились на похороны скидываться. А Катька удрала, ее нашли на кладбище, на могиле Таисии. Сдали в детский дом.

— Ну а… тот… старец с бородой? Если он родственник, наверняка был в теме про царские червонцы. Может, он и явился, чтобы ручку себе позолотить, а там поминки и хитропопая Варвара…

— Анжел, не усложняй, — процедила Даша. — Дед ясно пишет: кроме него, крадущуюся Осипову никто не видел. Ты понимаешь значение слова "никто"?

— Понимаю. Ладно, поехали, а то стемнеет, пока доберемся. А тебе еще в церковь. Кстати, государству же полагается доляна от клада, будем отдавать?

Даша вскочила со скамейки.

— Не-не-не! — замахала она руками. — Мы так не договаривались. Государство — это я!

— Не ты, а Людовик XIV, — поправила Анжела. — Ну, нет так нет, я просто спросила. А ты точно дорогу знаешь?

— Точнее не бывает, сколько можно меня драконить?!

Они не заметили, что позади них стоял, слушая разговор, незнакомый парень в кожаной бейсболке и длинном плаще. Он подошел бесшумно, словно призрак, каким-то образом выбрав беседующую пару из множества других людей на площадке. При последних словах его сосредоточенное, неподвижное лицо исказилось от ненависти.

***

— Я дальше ехать не могу, — сказала Дашка, загоняя машину на площадку для отдыха. — Задолбалась. Остаемся здесь.

В опущенные окна повеяло хвоей, палыми листьями и сырой землей.

— Ты шутишь? — недоверчиво спросила Анжела. — Ночь на дворе! А если сюда бандиты какие-нибудь приедут?! От нас же рожки да ножки останутся! — Дарье, очевидно, нечего было ответить, и Анжела отважилась раскрыть тему немного подробнее: — Вытащила меня из моей любимой квартирки! Оскорбляешь, обзываешь, унижаешь! Почему я должна все это терпеть?!

— Ну давай устрой истерику, великомученица, — мрачно сказала Даша, словно Анжела уже это не делала. — Мы ужинать будем? Или мне из-за тебя сидеть голодной? Здоровенная баба, а распускаешь сопли. Послушай, никто не обещал тебе, что будет легко. И не забудь про репутацию, раз уж тебе клад не интересен. Твое портфолио чище с каждым километром! Пока я буду спать, сиди изучай карту, а то я, например, до сих пор не поняла, где мы есть и куда нам дальше.

Анжела поискала приличные слова, но слов не было… Сучка-судьба, в сговоре с сучкой-Дашей, запихала ее почти в чащу леса, окутавшего крохотную площадку грозной темно-зеленой массой. Ни полиции, ни камер видеонаблюдения, ни-хре-на. Телефон не ловит. Батарейка садится. Холодно. Мокро. Теперь внимание, вопрос: стоит ли ее репутация таких страданий?! Ну пусть даже клад! Она никого не жалела уже почти полчаса, так хоть себя, любимую, пожалеть.

Прошедший день помнился ей как в тумане. Вот откуда такие дебри, ну скажите? Дважды они фатально сбивались с пути, возвращались к исходной точке, разворачивались и начинали поиски заново. Один раз уперлись в бетонный блок поперек дороги, уходившей в пролесок. Из-за блока вышагнул мужик в химзащите и с автоматом… Навигатор отображал мутно-желтые коллажи. Жутковатые поселки, похожие на концентрационные лагеря… И так далее, и тому подобное…

Одно лишь утешало: Дашка выбрала себе церковь по вкусу, помолилась и наставила везде свечек. Хотя, такое себе утешеньице.

Горестно вздыхая, Анжела попыталась устроиться поудобнее, но обнаружила, что длинные ноги перестали помещаться… Ужас. И ей еще надо карту изучать?! Фигушки! Ей не хотелось ни изучать карту, ни есть, ни спать. Ей хотелось домой, к своей коллекции тапочек.

Постепенно глаза ее закрылись, и она погрузилась в липкий полусон, зябкий и бесприютный. Сквозь забытье она услыхала шум двигателя — на площадку влетела еще одна машина, из нее выскочили люди в масках, полицейских шлемах, с автоматами наизготовку и взяли на прицел морковный "форд". Это был мимолетный, на одну секунду, кошмар. И только подъехавшая машина существовала в реальности.

____

— 4-

Даша пробудилась без четверти восемь, свежая и бодрая. Она оглядела подругу, безуспешно старающуюся согреться, и в ее взгляде промелькнуло нечто вроде жалости.

— Что же ты из багажника второе одеяло не взяла? — упрекнула она Анжелу. — Холодище ведь!

— А мне кто-нибудь сказал про второе одеяло?!

— А спросить ты могла? Какая же ты виктимная и бестолковая.

— Ты не поспи ночку, сидя, со своими коленками в обнимку, отморозь себе все на свете, посмотрю, какая ты будешь умная и не виктимная! — от всего пережитого в Анжеле пробудилась природная строптивость. — Вот щас все брошу и уйду пешком!

Дарья бегло прикинула вероятные последствия и напустила на себя покаянный вид. Именно в таком настроении Саенкова с гордо поднятой головой набирала кредит за кредитом, чтобы потом не платить и не платить… И бог весть, на что она еще способна, если у нее сгорит предохранитель. Это ж одно дело — взять ее во временное пользование и вернуть, а другое — взять и потерять. Дарью тогда живьем скальпируют. Причем не только Анжелкин муж, но и собственный, почему-то считающий Анжелу Евгеньевну ангельским созданием, сошедшим на район с небес. Ну конечно, как же иначе-то.

— Доедем до ближайшей харчевни, попьешь чаю с пирожными, приведешь себя в порядок, — сказала Даша. — Зато я не заснула на полной скорости, и мы не попали в сводку происшествий. Все будет хорошо.

Анжела клацнула зубами.

— Неужели ты все же способна на сострадание?

— Фиг ты угадала. Просто нам еще ехать и ехать, а твоя вялая туша под боком будет меня раздражать. — Утолив ее любопытство, Даша завела двигатель и воткнула обогрев на полную. Не хватало, чтобы Маркиза подцепила насморк, ведь на всю жизнь виноватой останешься.

***

В городке под названием Пшиманка они посидели полчасика в кафе, подзарядив телефоны. Анжела умылась в туалете и побрызгалась духами; Дашка тем временем с пристрастием допросила администраторшу, как доехать до Карлухино. Да черт его знает, отвечала та и удалилась в подсобку.

— Ну не поворачивать же нам назад, не солоно хлебавши, — сказала Дарья Анжеле. — Духи лажовые, кстати. Мы так далеко заехали!

— Вчера ты говорила, что нам два часа ехать!…

— Мало ли, что я говорила. Соберись, сосредоточься и не капризничай. Я не могу одновременно быть и шофером, и штурманом, и твоей нянькой. Мы просто обязаны попасть, куда собирались. Обещаю, что больше никуда тебя с собой не возьму, даже если будешь упрашивать.

Анжела не посмела ничего комментировать, ибо чувствовала: одно лишнее слово, и ее порвут.

Даша задворками вывела машину на шоссе, и четыре следующих часа они блуждали между населенными пунктами Пшиманка и Куроглазово. Второй день турне подходил к концу… Анжела уже ни на что не реагировала и только тихо скулила, когда "форд" подпрыгивал на ухабах или колотился подвеской об асфальт. Но Дашка упорно крутила баранку, обшаривая взглядом сквозь очки местность и напевая "Я маленькая лошадка". Она так фальшивила, что у музыкально одаренной Анжелы Евгеньевны чуть кровь из ушей не пошла.

Около пяти вечера упорство обрело награду.

Притормозив у обочины для перекура, Даша заглянула в канаву и обнаружила лежащий там указатель: "Кладбище — 1 км., д. Карлухино — 2,5 км". Она воззрилась на бескрайнее поле, подпиравшее далекий горизонт. Ага, вот остатки дорожного полотна… тянутся через поле насквозь… узковато, но проехать можно, было бы желание, а у нее есть желание. Если перед этим выкинуть Саенкову, то вообще без проблем. Сбрасывают же балласт с воздушных шаров!

С некоторым огорчением отказавшись от этой прекрасной мысли, Даша села за руль и решительно свернула на старую гравийку, освободив место автобусу с табличкой "Тверь", подкатившему к остановке…

***

Заброшенная деревня выглядела убого, но при этом отчетливо угрожающе. Между ней и дорогой лежало не кошенного луга метров тридцать — сорняки и трава по колено. Почерневшие избы-пятистенки вдыхали в себя воздух и выдыхали гниль. Анжела выбралась из кабины и застегнула шерстяную кофточку. В ее сердце закрадывалась тревога. Она была до глубины души городской женщиной и могла сколько угодно бегать от коллекторов, но в черте города, а здесь она почувствовала себя беспомощной. Еще и оделась, как в парке погулять.

Даша натянула резиновые сапоги и заперла машину.

— Ну идем, что ли? — подбодрила она подругу, однако сама не двинулась с места. Прижимая рукой сумку, Анжела медленно пошла через луг. Джинсы намокли до колена. Затаив дыхание, они вступили в деревню. Вдалеке угрюмо закаркала ворона; карканье тут же оборвалось.

— А где дом Таисии? — спросила Анжела.

Надев очки, Даша обвела взглядом избы. Они были выстроены в два ряда, образуя между собой короткую улицу. Улицу, на которой всегда пятьдесят четвертый год…

— Из дневника я так поняла, что во внешнем ряду. Вход сбоку, с навесом. Вон тот, что ли?

— Наверное… — Анжела передернулась. — Брррр! Давай туда не пойдем.

— Давай, — согласилась Даша. — Нам туда и не надо. Нам нужен дом Осиповых, а он сзади и с краю.

— С левого края или с правого?

— С левого. Нет, с правого. Или по центру, что ли… Анжелка! Я не жила здесь, я не знаю, где дом Осиповых.

— Ну отлично, че… То есть, нам надо обыскать все избушки… сколько их здесь — десять, двадцать?

— Одиннадцать. В Москву отправили всего десять семей.

— Да, но еще тут сараи и какие-то другие развалины. Я вот отсюда, где мы стоим, не отличаю сарай от дома, а ты?

Обеих совершенно не тянуло углубляться в деревню. За порушенным забором торчали останки пугала: крестовина из досок и клочья солдатской гимнастерки на ней. Конструкцию венчал щербатый глиняный горшок. В сумерках и с подходящего ракурса легко можно принять за "фигуру без глаз"…

— Кто вообще придумал переселять целую деревню в Москву? — уныло спросила Анжела, чтобы не стоять в тишине.

— Это какой-то крутой партиец устроил. Он водился с Таисией, и…

— И что?

Даша пожала плечами.

— Организовал переселение и всех трудоустроил в мосметро. Больше ничего, ноль информации. Дед в начале 55-го с дневником завязал. Он все подслушивал, о чем старшие треплются, делал выводы, каких шестиклассники обычно не делают. В итоге ему полезли в голову мысли, которые дневнику не доверишь, тем более если ты будущий комсомолец.

— Мне тоже мысли в голову лезут, — сказала Анжела. — Хотя я уже и не комсомолка. Все, раз, два, три, начали.

Поиски клада — дело такое: главное втянуться, а дальше пойдет как по маслу. Они обошли всю деревню, обшарили все углы и закоулки, перепачкались, угодили в заросли репейника, едва не свалились в пересохший колодец. Собрали всю паутину. Чуть не удрали с позором, заслышав скрип за спиной. Даша, проявив похвальное благоразумие, всюду пропускала Анжелу вперед. А, когда та осмелилась роптать, жестко дала ей понять, кто тут главный. Особо внимательно Даша требовала осматривать места, "где удобно ныкать водку, ну ты знаешь". "Надоели эти приколы, — мысленно огрызалась Анжела. — Не знаю я, где водку прячут, отвяжись уже". Между тем солнце опускалось все ниже и ниже.

— Убедилась? — простонала Анжела, опускаясь на корточки и вытирая пот со лба. — Нету здесь никаких мешочков, ни с золотом, ни без. Здесь ни черта нету. Только пауки. Не зря тебе Анжелочка говорила…

— Анжелочке лучше бы заткнуться, — Даша привалилась к бревенчатой стене. — Сама неудачница, и всем неудачи приносишь.

— Да сколько можно меня затыкать… Погоди-ка. А вот здесь мы были?

— Где?

— Вот в доме, прямо за тобой. Ты к нему прислонилась.

Нехотя обернувшись через плечо, Даша вынуждена была признать: действительно, дом. Не обследованный. Не считая жилища колдуньи, они побывали везде, кроме вот здесь. Запутались и пропустили. Или он от них спрятался, а прячется тот, кому есть, что скрывать!

— Иди проверь, — велела Даша. — Я пока отдохну.

— Я одна боюсь, — жалобно возразила Анжела.

— Чего ты боишься, такая здоровая кобыла?

("Так вот почему она мне все время про маленькую лошадку поет", догадалась Анжела).

— Ой! — поправилась Даша. — Я имею в виду, ну чего там бояться?

— Вот видно, что ты книжки не читаешь! Между прочим, все клады охраняют привидения или скелеты в обносках. Я совсем не хочу, чтобы на меня там набросился скелет в обносках. Может, Таисию не похоронили, а сволокли во-он в тот лесок, грибникам на радость. И теперь она тут…

— У тебя сплошная Таисия в башке, — отрезала Даша. — Меньше слов, больше дела!

— Миленькая экскурсия, ничего не скажешь, — тяжело вздохнула Анжела. Она осторожно взобралась по крыльцу и потянула на себя дверь.

Даша закрыла уши ладонями. Психиатр запретил ей волноваться, а, если в избе взаправду кто-то подстерегает, Анжела заорет и завизжит. Время тянулось медленно-медленно… Какой-то посторонний звук заставил Дашу вздрогнуть, но это забурчал ее пустой желудок. Господи, да куда эта Маркиза провалилась?! Пойти поглядеть, что ли?… О нет! Вдруг ее уже скелет в обносках обгладывает?! Как страшно-то, о боже.

С крыльца на землю выстлалась тень.

Даша издала пронзительный вопль. Анжела вернулась и стояла перед ней.

— Саенкова, ты чего подкрадываешься?! — чуть не плача, воскликнула Даша. — У меня припадок щас начнется! И ты, ты будешь виновата!!!

— Тише, что ж ты орешь, — устало ответила Анжела. Она придерживала обеими руками сумку, раздувшуюся изнутри. — Клад в печке лежал. Золотые монеты в холщовом мешочке. Мотаем отсюда. Давай только пописаем.

— Я уже чуть не пописала! — всхлипнула Даша.

____

— 5-

Ночь наступила без полутонов. За несколько секунд она сожрала остатки дневного света и наклеила на небосвод стикер луны. В темноте деревня казалась ближе, чем днем. Ограбленная деревня… Внутренний голос, такой же напуганный, как сама Анжела, шептал ей: "Кто-то видел, как ты взяла золото… ты не должна была этого делать… сейчас оттуда придут".

Двадцать два часа тридцать две минуты. И они никуда не уехали.

— Дашенька, ну попробуй еще раз, — сказала Анжела, косясь в окно. — Ну она же нормально работала!

— А сейчас не работает, — прошипела Даша, со злостью крутя ключ зажигания. Из моторного отсека стартер передразнил ее издевательским клекотом.

Чей-то взгляд из кромешного мрака… У Анжелы побежали мурашки от шеи до поясницы. Она поставила сумку между ногами и отстегнула ремень безопасности.

— И что делать? — спросила она. — Даш, я не автомобилистка и ничего не понимаю. Эвакуатор вызывать?

— Не-а, — Даша мотнула головой. — Сюда не поедут. Нас с Колькой фургон на тросу до сервиса доволок.

— Ну чудесно! — пропищала Анжела. — Тут вообще машины ездят, хоть какие-нибудь?

— Мы-то на трассе стояли, — пояснила Даша. — Там, — она махнула рукой за спину. — Там-то, конечно, ездят. А здесь — вряд ли…

— А чего ж тогда?! — ошарашено вопросила Анжела.

— Мне надо поесть и поспать пару часов, — сообщила Даша. — Иначе я сойду с ума. Что ты будешь делать с сумасшедшей мной и с золотишком, которое ты сперла у Таисии?

— Мы же его вроде вместе сперли, не?

— Нет, — отрезала Махова. — Ты взрослее меня и должна отвечать за свои поступки. И за мои, кстати, тоже. Дай рулеты и термос. Когда я высплюсь, я, возможно, придумаю что-нибудь.

Взяв с заднего сидения пакет с припасами, Анжела вручила его Дашке, и, не говоря больше ничего, вышла из машины. Второй раз подряд она ночует не дома, ну как так? Она отошла подальше и долго материлась (чего обычно себе не позволяла), потом закурила сигарету и замерла, слушая ночной мир. Они в пяти километрах от магистрали… Пешком около часа, да еще с кладом, да еще с полоумной Дашкой. Потом надо поймать машину и заручиться помощью; идеально, чтобы при этом не изнасиловали и не бросили в канаву. Да что же мне дома-то не сиделось? — спросила она себя. — Взяла пивка, посмотрела мультики и в постельку…

Даша дрыхла на пассажирском диване, накрыв голову Анжелиной курткой. Час от часу не легче.

Анжела перекусила рулетами, налила полкрышечки чаю из термоса и стала бродить вокруг машины, ожидая пробуждения спящей красавицы. Но только храп доносился из салона. И как будто что-то поскрипывало в деревне… уж не огородное ли пугало там с места снимается? Скрипение пока не приближалось, и это капельку успокаивало, но оно и не стихало. Она вспомнила, как Дашка, крестясь на образа, бубнила себе под нос: "Береги меня, Отче Милосердный, от нечисти, от нежити, от демонов и от адского зла…"

Но она проспит все адское зло, а Анжела Евгеньевна как всегда крайняя.

***

В трехстах метрах от "форда" на старой гравийной дороге стоял еще один автомобиль — "гранта" с пропуском-триколором под лобовым стеклом. Водитель наблюдал за женщинами в бинокль. Нашли они то, зачем приехали, или нет?

Похоже, уезжать они не собираются. Одна на массу давит, вторая шастает туда-сюда. Значит, ни хрена не нашли. Но надежды не теряют и с утра попробуют еще разок. Ну-ну. Вздумали кинуть государство? Так не бывает. Он их накроет с поличным и сдаст в отделение. Зря, что ли, двадцать шесть часов за ними таскался?

Налоговый инспектор был молод — лет двадцати пяти или немного больше, но имел закаленный характер и твердые принципы. И в первой строке его принципов значилось: все обязаны платить. Наплевать, что его специализация — налоги и сборы, а не обнаглевшие воровки. Полицейским он все разложит по полочкам. И пусть две сучки только попробуют предложить ему долю! Не всех можно купить.

Если бы инспектор не выматывался на работе, отслеживая каждую копейку задолженности физлиц, он мыслил бы не столь высокими материями, но более конструктивно. И наверняка бы заподозрил, что некий "клад" уже найден, а стоянка затянулась из-за технической проблемы. Но он не спал третьи сутки, и его ум прокладывал тернистый путь сквозь полчища расхитителей госимущества и уклонистов от уплаты налогов. Отложив бинокль, инспектор завел будильник на пять утра и тут же провалился в сон. Никуда эти псины сутулые не денутся.

***

Анжела тоже поспала бы, но до сна ли тут? Поющие от натяжения нервы реагировали на малейшее дуновение ветра. Инстинкт вслепую шарил вокруг, чтобы не пропустить чье-то приближение…

Как назло, ни одной машины. Что ей делать, если из деревни придет кто-то? Ладно, золото отберут, ей не привыкать. У нее отобрали и бизнес, и сбережения, и квартиру, и, не пошли ей Всевышний доброго мужа, где бы она сейчас была?…

Да, но если ее еще и как-нибудь накажут за хищение?

Что я такое несу, спохватилась она. Кто меня накажет, кто отберет золото? Местные в Карлухино не суются, это можно считать доказанным. Мешочек-то — вот он, живой и невредимый. Возможно, какие-нибудь копатели… или как их там зовут… захаживали в деревню, но специально ничего не искали. А заехать сюда случайно, это еще постараться надо.

Анжела подышала носом и расслабилась. У нее в сумке целое состояние. Деревня Карлухино уже не наводила на нее такой тоски, как полчаса назад, и она могла спокойно кое о чем подумать. С тех пор, как Анжела вышла замуж, она целыми днями вообще не думала, наслаждаясь блаженной пустотой в голове. Думал за нее муж, а она на хозяйстве, ну и чисто для красоты. Но она закончила школу с золотой медалью, и ей иногда хотелось побыть умной, пока никто не видит.

Она дала волю фантазии: поменяла ночь на день, населила Карлухино людьми, запустила кур в огороды, добавила нескольких овец и пару коров. Деревня наполнилась голосами и звуками. Над крышами заклубился дымок, от бревенчатых стен потянуло теплом, эхо откликнулось на стук топора и на собачий лай. Стали слышны обрывки разговоров, целые фразы… Стоп, хватит. Так и останешься с ними, а на ней рваные джинсы и маечка "Discoteca Italiana", охнуть не успеешь, как в НКВД загребут.

Мысли потекли сквозь прошлое ясно и плавно. Итак.

Когда-то здесь жила некая Таисия, потомственная ведьма; еще ее бабка зарабатывала колдовством. К бабкиным услугам прибегали богатые люди, что позволило ей сколотить капиталец. Внучка вряд ли пользовалась широкой популярностью — при советской власти это было чревато — но и она умела достаточно всего. Свои умения она опробовала на соседях, кому на пользу, а кому и во вред — взять того же дядю Борю. Но там какой-то особый случай, а Боря Звенягин по ходу был довольно склочным типом… И злым. Анжела поежилась. Таисия могла постоять за себя, но злой не была. Она опекала и принимала в гости соседскую девочку Катю, когда ее мамаша напивалась, а Вася Ширкин пишет о Таисии с теплом и жалеет, что ее бросили одну. Но взрослые ее побаивались.

Среди клиентов Таисии значился "партиец" — влиятельный функционер, чьи возможности позволяли переселить жителей деревни в Москву, да еще и в новые дома… Это на грани реальности. В столицу тогда попадали по строгому распределению, а тут сразу десять семей упаковали чемоданы. И в Карлухино осталась одна Таисия. Мама Васи Ширкина вполне резонно спросила: "Почему она отказалась уезжать? Что она делает там одна?"

Анжела лениво отогнала комаров и продолжила рассуждать о днях минувших.

Нет, Таисия не отказывалась. Она изначально не намеревалась никуда уезжать. Ей требовалось полное уединение, чтобы не подсматривали и не мешали. Прежде это не было обязательным, но ее сила и знания росли, и она научилась добиваться таких результатов, какие нельзя никому показывать.

Однако не все бывшие соседи порвали связи с Таисией. Инна Максимовна (Анжеле представилась милая женщина бальзаковского возраста, еще мечтающая о любви и мужской ласке) наведывалась к ней, ублажая продуктами из московских магазинов. Мама Васи Ширкина это не одобряла, но не из презрения к мракобесию, а…

"Ты думаешь, это шутки, но я сама видела, как явилась старуха", вот что она сказала. Какая еще старуха?

К черту старуху, подумала Анжела. Мало ли старух.

А чего хотел от Таисии "партиец"? Счастья в личной жизни, как бедненькая Инна Максимовна? Слишком примитивно… Неприкосновенности? После Сталина аппарат безжалостно чистили, многие теряли должности, свободу, а кого и расстреляли. Вот это больше похоже на правильный ответ. Таисия сказала ему: спасу твою шкуру, но убери свидетелей, дай спокойно работать. Такие дела на людях не делаются.

Сомнительно, что "партиец" сразу согласился выполнить ее условие. Он и без того ходил по лезвию бритвы, его досье в ЦК распухало от компромата. Еще одно злоупотребление могло стать для него роковым. Но Таисия поступилась осторожностью и вызвала в дом покойницу-бабку, чтобы замолвила за нее слово. И бабка подтвердила внучкины полномочия… Клиент чуть не околел с перепугу, поняв, что это не постанова. Бог весть, сколько водки он после этого выпил, но, протрезвев, он нажал на рычаги.

Вскорости счастливые соседи пополнили ряды московских метростроев, и Карлухино опустело. Конечно, легче и проще не переселять всю толпу, а подыскать пустую деревушку для самой Таисии. Но Карлухино было ее намоленным местом, оно питало ее огромный, необыкновенный дар.

Вот только в таком положении имелся один существенный минус. Никто не видел, чем занималась Таисия — но некому было и помочь ей, случись что. И "что" случилось. Колдовские ритуалы подкосили ее здоровье, и однажды ей стало плохо. А рядом — никого. Был ли у нее какой-то запасной план, учитывающий собственную внезапную смерть?

Васин отец заявил: "Надо быть уверенными, что она… в могиле". Так в могиле или нет?!

Кроме Ширкиных, убедиться в этом желал еще один человек — старик с длинной бородой. Кем бы он ни был, он знал, на что способна Таисия. И знал, что ее способности не иссякли после смерти. Он взял ход событий под контроль, и, благодаря ему, мероприятие не закончилось плачевно. Все же нечто потустороннее, невозможное успело заявить о себе, и это было устрашающее заявление. Страх ощутил даже шестиклассник Вася, хоть он ничего и не видел…

Усевшись в машину, Анжела расправила смятую распечатку карты и, подсвечивая смартфоном, нашла на ней кладбище. Ой, а оно прямо за тем лесом… Как бы не слишком далеко. Ее вновь окатило жутью.

Анжела подняла голову и увидела, что луна чуть заметно просела вниз, будто склонившись над деревней и рассматривая что-то… а потом отпрянула и скрылась за тучами.

"Я всё выдумываю, — повторяла себе Анжела. — Я всё выдумываю, потому что такая ночь, и такое место. Я всё выдумываю, меня не было здесь с ними".

Невольно она бросила взгляд в сторону деревни и чуть не закричала.

В одном из окон замерцал желтый огонек.

____

— 6-

Даже если бы сейчас к деревне Карлухино съехались одновременно все коллекторы, сколько их есть, Анжела испугалась бы гораздо меньше. Уняв крупную дрожь, она торопливо закапала в глаза визин. Она навыдумывала столько всего, что ей просто обязан был померещиться огонек свечи. Причем именно там, где надо — в доме Таисии. Напрягла зрение: а как бы не так, огонек продолжал гореть. Над лугом поплыл запах тающего воска, резкий, будто в церкви.

— Мамочка, роди меня обратно! — вырвалось у Анжелы. Но тут ей пришла в голову мысль, которая только ей и могла придти в голову.

"Тот, кто там, наверняка голодный! А у нас еще остались рулеты. Пойду покормлю".

Все ее страхи мгновенно прошли. Она взяла пакет с едой, тихо прикрыла дверцу машины и храбро направилась в деревню.

— Куда пошла? — глухо прозвучало у нее за спиной. Анжела уронила пакет и обернулась. В первую секунду она подумала, что проснулась Дашка, но нет. Позади нее стоял некто (или нечто), темнее самой темноты. Лунный свет подвинулся — не то из страха, не то из милосердия.

Анжела застыла и негромко икнула. Она икнула раз, потом второй, а потом стала икать каждые две секунды.

— Куда пошла, кобыла неразумная? — повторили из мрака. — Не тебя туда звали!

— А… а кого? — пролепетала Анжела и снова начала икать.

Пласт черноты сделал шаг вперед.

— Что у меня взяла, оставь себе, — произнес он. — И убирайся отсюда.

От этой фразы у Анжелы заледенело в животе, а сердце затрепыхалось в горле. "Пожалуйста, пусть она меня не трогает! — молилась она про себя. — Пусть проходит мимо, пусть не прикасается ко мне! Ну пожалуйста!". Молилась она не богу, а своему ангелу-хранителю, надеясь, что он не допустит ничего плохого. Но все же она не смела шелохнуться, пока шаги не затихли в отдалении… Что бы это ни было, кто бы это ни был, он ушел в пустую деревню. Но может и вернуться, а, значит, медлить нельзя.

Чуть дыша от панической атаки, Анжела обежала "форд" спереди, села на водительское кресло и включила приборы.

Так и есть, святые угодники! Бензин, у них бензин закончился. А им надо уносить ноги. И спасти их может один лишь человек, которого физически нету с ними — Коля Махов, потомок геройского Володи-моряка. Он мотается на "форде" по делам, и уж наверняка… Анжела бросилась к багажнику и открыла его, сломав два ногтя. Ура! Колян ее не подвел. В багажнике, накрытая одеялами, лежала канистра, и Анжела, взявшись за ручку, убедилась: полна до краев.

Она растолкала Дашку.

— Дарья, просыпайся.

— Щеееввооо? — пролепетала сонная Махова, барахтаясь на сидении.

— Заправляем тачку и уезжаем. Это срочно, Даша, вставай.

***

…Налоговый инспектор проснулся задолго до будильника. Его разбудило гадкое чувство упоротого косяка. Схватил бинокль: в лунном свете дорога просматривалась отчетливо, но вот "форда" уже не было.

— Ах вы мрази, — проворчал инспектор, заводя двигатель. Неужели они его засекли и обдурили? Но хер им, номер машины-то он запомнил, а базары про клад и хищение госсобственности записаны на камеру.

Он подъехал к тому месту, где стоял "форд", взял фонарик и вышел, ища следы протекторов. Главное сейчас — понять, развернулись они отсюда или двинули по прямой.

Следы было трудно разглядеть, но он их увидел. Развернулись. Далеко не уйдут.

***

Даша с Анжелой далеко и не ушли: они находились на заправке. В четыре руки они наплескали в бак бензина ровно столько, чтобы достичь ближайшего края цивилизации, и теперь нужно было залить достаточно для обратного пути. Отъехав от Карлухино, они увидели "гранту" со спящим водителем, но постеснялись его будить.

На радостях Анжела чуть не выдала чаевые киргизу-заправщику монетой из мешочка, но одумалась. Вместо этого она протянула ему сто рублей и долго щебетала какую-то ерунду, не заботясь о том, понимает ли ее собеседник.

— Анжелк, ну скоро ты? — окликнула ее Даша, теребившая руль.

— Ага, бегу-бегу! Ну вот, слушайте…

На заправку въехал автомобиль. Полицейский автомобиль.

"Ну только не это же!" — мысленно завопила Анжела.

Логическая цепь выстроилась мгновенно, во всем своем безобразии.

У нее нет никакой приемлемой легенды, зачем они с подругой катаются вдалеке от места регистрации. Дашка состоит на учете в ПНД, права у нее изъяли до отмены диагноза. Вдобавок, она пьет колеса, у нее и пешком-то ноги заплетаются. А в Анжелиной сумке (Анжела судорожно вцепилась в сумку) — почти килограмм золотых червонцев императорского монетного двора.

Хлопнула дверь. Огромный мужик в камуфляже и бронежилете, тяжело топая, подошел к Анжеле.

— Вечер добрый, — сказал он, хмуро рассматривая высокую красивую женщину. — Всё в порядке?

— Да, огромное спасибо, — от души поблагодарила Анжела.

— Помощь нужна? — теперь полицейский буровил взглядом киргиза, которому, впрочем, было пофиг.

— Нет, что вы, здесь прекрасные сотрудники, — Анжела подарила полисмену свою самую премиум-класса улыбку. Она много раз обещала себе так не делать, но ситуация безвыходняк, а способ проверенный. — Все замечательно, мы очень довольны. Мы поедем, да?

— Всего доброго, — кивнул ей камуфляж.

— И вам всего доброго! — Анжела покивала ему в ответ и плавной походкой пошла к "форду".

У Даши волосы стояли дыбом.

— Анжелка… Что он сказал? Что будет??? Нас посадят?! Анжела, сделай что-нибудь, я боюсь, ааааааа!!!

От стука в ветровое стекло она едва не вынесла головой крышу.

— А? — спросила она полицейского, смотрящего на нее сверху вниз.

— В Москву направляетесь? — сурово осведомился он.

— Да-да, в нее, в Москву, ааа… а что?

— Дорогу найдете? Навигатор работает?

— Всё работает, всё работает… — проблеяла Даша.

— Средства индивидуальной защиты при себе имеются?

Анжела показала полицейскому две хлопковые маски со слоненком, заначенные на черный день.

— У нас всё есть, офицер. Надо надеть?

— Рекомендуется, — подтвердил он и коснулся пальцами кепки с эмблемой МВД. — Счастливого пути.

…Отъехав несколько километров от заправки, Даша подавилась маской, с отвращением сорвала ее себя и долго надрывно кашляла.

— Я думала, сдохну, — прохрипела она, выбрасывая маску в окно. — Ты золото не потеряла? Оно при тебе?

— При мне, успокойся. Ты вести можешь?

— Могу. А ты точно золото не потеряла?!

— Да вот оно, — Анжела расстегнула молнию сумки. — Не волнуйся, держу крепко.

— Ты что, так с ментом и базарила, с моим золотом нараспашку?! Ну ты и шалава!!!

— Я не шалава, а он ничего не видел.

***

…В половине пятого утра Даша высадила Анжелу у ее дома, сказала "За клад отвечаешь жопой", закинула в рот конфетку и укатила. Анжела стояла под фонарем, глубоко дыша и пытаясь унять спазмы в пустом желудке. Доехали они ужасно, Махова постоянно путала педали и право-лево.

"Там было привидение, — пришло Анжеле на ум. — Призрак Таисии. То есть получается, что меня даже призрак Таисии обозвал кобылой. Почему я должна все это терпеть?!". Тут желудок вышел из-под контроля, и ее вырвало.

"Господи, у меня морская болезнь, — подумала Анжела. — Мне нужен куриный супчик".

И она, шатаясь, побрела в подъезд. Сумка оттягивала ей руку тяжестью золота.

____

— 7-

Распрощавшись с друзьями-рыболовами, Олег и Колян завтракали в столовой гостиницы "Петрушка"; точнее, завтракал Колян, а Олег прихлебывал сок и бегал курить. Аппетита у него не было.

Колян прожевал отбивную и собирался спросить напарника, чего он такой фригидный, почему не жрет и не хочет ли он околеть, в натуре, когда тот, наконец, решился. Сейчас или никогда.

— Николай Вадимыч, нам надо серьезно поговорить.

— А, ну давай, — согласился Колян.

— Тебе, наверное, уже сказали, что я с твоей женой по секрету ездил куда-то на такси, пока ты на объекте был?

— Да нет, — Колян пожал плечами. По нему не было видно, что он сильно заинтригован. — А что? Тебе денег за такси дать?

Олег выдохнул так, что разлетелись салфетки.

— Да ты не так понял! Ну, типа… я думал, ты от ревности бесишься и уже прикидываешь, где мое тело закопать…

Тщательно нарезав вторую половину отбивной, Колян полил ее кетчупом.

— Не, я ничего такого не прикидываю, — с искренним недоумением возразил он. — Ну ездили и ездили.

— Блин. Короче, объясняю суть проблемы. Помнишь, как твоя благоверная, без обид, переела шашлыков и ее всю ночь откачивали? Так вот, это был еще не конец. У нее начало колоть селезенку и печенку. Конечно, она тут же решила, что это онкология, и принялась тыкать себя пальцем под ребра, пока не поставила себе синяк. Рассмотрела его и подумала, что скоро помрет. В общем, попросила — потребовала, то есть, — чтобы я по секрету ее в больницу свозил на обследование. Да все нормально у нее, — торопливо добавил он, пока у Коляна не испортился аппетит. — Обследовалась. Чуть в монастырь на радостях не ушла, я отговорил.

— Спасибо, что мне ничего не сказали, — поблагодарил Колян. — Я бы полысел с горя!

— Вадимыч, но у меня к тебе тоже вопрос. В пятницу мне сотруднички по ушам с какой-то странной чушью ездили, а вчера аноним в вацап написал, что Анжелка набухалась и дебоширила, чуть в полицию не забрали. Анжелка ведь домашняя, если и выпьет изредка, так не во дворе же, а на диване, под сериал. Сидит и телевизору рассказывает, как она в школе отличницей была, и что у нее медаль золотая. Ничего про это не в курсе?

— Порожняк, — злобно рыкнул Колян. — Кстати, тоже хотел тебе сказать: наше мужичье болтает, будто Анжела Евгеньевна на синюю подсела, так это ложь и провокация, а Кондрику я лично руку сломаю, если еще раз вякнет. Сто пудов это он тебя в вацапе спамит.

— У него двое детей, лучше ногу, — поправил Олег.

— Ну, ногу так ногу, воля народа священна. Совсем, псы, страх потеряли.

— Между прочим, — сказал Олег. — Сколько можно твои блюзы заунывные слушать всю дорогу? Поставишь мне "Красную плесень", понял?

— Понял. — Колян поперхнулся газировкой. — Ну ты и плебей!

***

Содержимое холщового мешочка продали через подпольного антиквара, причем Колян Махов так разошелся, что наторговал себе на несколько статей. Анжела расплатилась по всем своим кредитам, да еще осталось ей же на шоколадку. Олег не мог нарадоваться на жену и прям пушинки с нее сдувал. А то он дозревал уже взять из арсенала в гаражах "ПМ" и отстрелять наиболее дерзких взыскателей.

Оба благородных семейства что-то шумно праздновали несколько дней подряд, о чем главный колдырь дядя Вова не преминул донести Куда Следует. За эти дни Анжела сварила шесть больших кастрюль ухи, а соседи вдоволь наслушались дискотеки восьмидесятых.

Посреди долгой фиесты Анжела оставалась задумчивой и частенько уединялась в комнате или на лестничной клетке с сигаретой. Она не рассказывала Маховой, что (или кого) она видела перед тем, как они уехали, точнее, удрали прочь от заброшенной деревни. Вряд ли это так уж нужно, а с бессовестной Дашки станется запустить по соседям новый фейкньюс: Саенкова, мол, до белой горячки допилась и ловила глюки.

(После поездки ее репутации немного полегчало, но не до конца. На нее по-прежнему косились, а Леха Кондрик так и вовсе издевательски усмехался при встрече, вот козел).

Она постоянно думала о свечах. Что за свечи такие удивительные, что их нельзя было зажигать, и аж целый старец приехал это проконтролировать? И кому они достались, когда бывшие жители свернули поминки?

Анжела полазила в интернете, пытаясь найти хоть какие-то указания, после чего браузер всюду развесил рекламу потомственных колдунов. Сигнальные свечи, огонь которых видно с того света. Даже не черная магия, а глубокая славянщина, побочная ветка погребального обряда. Вот каким был "запасной план" Таисии! Она приготовила свечи на случай, если… ей понадобится что-то сделать после смерти. Хорошо, что бородатый дал теткам по рукам, иначе на поминки могла явиться неожиданная гостья… Не он ли сам научил Таисию, как заряжать воск?

Воображение Анжелы было сильнее ее способности анализировать и сопоставлять, и оно опять увлекло ее через время на небезопасную глубину. Пусть и небезопасную, но лучше самой посмотреть и послушать, чем строить бесконечные догадки.

Она вновь побывала у деревни Карлухино — еще живой, населенной людьми. Она видела, как играют во дворах дети, как колышется на веревках белье, ноздри ее щекотал сухой аромат сена… Наконец, она смогла расслышать звуки ссоры. Два голоса, мужской и женский. И тяжелый, болезненный звук падения.

Искушенная в делах и законах Внепредельных, Таисия не уважала и не воспринимала законы людского общества. Ее симпатии были на стороне вороватых Осиповых, она так и сказала Боре Звенягину: "Каждый кормится, как умеет". Небось еще и добавила: "А ты не суйся". По шкале ее ценностей деньги и материальные блага стояли ниже нижнего, а за оставленное бабкой золото она тем более не держалась. Знала, что Осиповы зарятся на мешочек, и не парилась ничуть. Но, когда Боря поймал мужа Варвары на очередной краже и сдал его в милицию, она пришла в ярость. Не такой уж это был закоренелый урка, так, перебивался по мелочевке. Чего он там, полведра бензина из грузовика слил? Кража кражей, но дочка-то осталась без отца, при мамке-алкашке. Таисия поговорила с Борей, и после разговора он… упал.

Постепенно у Анжелы возникла теория, и она сама надеялась, что теория эта — бред сивой кобылы (блин, не надо про кобылу!). Но она знала почти наверняка: Таисия умерла не своей смертью. Не сердце прихватило, не сосуд лопнул. Ее убил шофер грузовика Боря Звенягин. Он ездил в дальние рейсы и мог заскочить в Карлухино. Грабить Таисию он не собирался… Он отомстил ей за наведенную порчу. Он прошел войну, а ведьма-соседка оставила его калекой. Вряд ли немолодая женщина — ну пусть даже и ведьма — могла оказать шоферу серьезное сопротивление, но просто убить ее Боре показалось недостаточно. Он прокалил на печи сковороду, и…

(Нет, про это не надо тем более!)

Таисия — если только Анжела правильно понимала ее характер — упокоилась бы с миром, простив человека, пришедшего к ней для отмщения. Вероятно, она сама сознавала, что чересчур круто обошлась со Звенягиным, выведенная из себя его непрошибаемой правильностью; сознавала также, что должок этот ей придется оплатить. Однако Звенягин поступил с ней не лучше, чем поступали фашисты, против которых он воевал. Он поступил с ней как садист, как палач. И тем обрек не только себя, но и…

"Весь свой род?"

Но у Бори все еще было впереди, да и потомством на тот момент он не обзавелся. Его дневниковый портрет соответствует холостому мужчине. Обычный гражданин, каких много, честно трудящийся на благо Советской страны. Да, в его голове не закончилась война, в ушах грохотали взрывы, автоматные очереди, крики "В атаку!". Но искалеченный разум требовал быть хитрым, скрытным и невзрачным.

За убийство взяли другого человека. Партийца, расселившего деревню; он втихаря посещал Таисию и был на крючке у чекистов. Мертвую ведьму Звенягин не боялся, сел за руль и повез односельчан в больницу за ее телом. А, когда ехали обратно, возникла нештатная ситуация. В деревне — на секунду буквально — запалили свечку, и сигнал прошел. Мужчины были не робкого десятка, фронтовики, но такое им в страшном сне не снилось. Боря остановил машину, и все кинулись удирать. Какое-то время грузовик оставался без присмотра. Потом они вернулись, а гроб в кузове был уже пустой.

…Что-то зрело в Карлухино задолго до приезда двух теток из Москвы. Они угодили к самой развязке. За ними следили там, Анжела всегда чувствовала, когда на нее смотрят. Все случилось не от того, что чиркнула спичка и зажглась свеча. Все началось задолго до этого. Заброшенная деревня была западней, и кому-то суждено было в эту западню угодить…

Что-то страшное произошло уже после того, как они, едва не надорвавшись с канистрой, уехали. Страшнее, чем в вечер поминок. Страшнее ее короткого диалога с черным мороком. Спасибо Анжелочкиному ангелу-хранителю, вытащившему их с Дашкой оттуда, Прежде Чем.

Вздохнув, Анжела пошла в прихожую любоваться своей коллекцией тапочек. Это всегда ее успокаивало, но не сейчас.

На несколько секунд прошлое явило ей лицо мужчины, покрытое потом; он всего-навсего упал с высоты своего небольшого роста, но при падении сломал себе ногу, а его кепка отлетела на несколько шагов. Лежа на спине, мужчина вытянул из кармана военных брюк папиросу, стиснул ее зубами… Он испытывал сильнейшие мучения, но лицо его оставалось злым и неподвижным.

Почти такое же лицо Анжела видела совсем недавно, но где же?…

***

…Специалиста районной ИФНС проводили в последний путь с почестями. Коллеги возложили цветы и произнесли сдержанные слова прощания. Хороший парень был, настоящий профессионал. Да, частенько ошибочно начислял штрафы и пени, но не ошибается тот, кто не работает, а он себя не щадил и трудился на износ. Особо требовал с пенсионеров, вечно не доплачивающих в казну. Как его занесло на старый гравийный тракт, к заброшенной деревне? Ответа не было ни у коллег, ни у полицейских. Ну не налоги же он там собирал!

Молодой инспектор имел привычку фиксировать все события своей жизни на смартфон, но гаджет так и не нашли. Последняя локация сим-карты совпадала с местом, где обнаружили труп.

Кто-то припомнил: инспектор мельком упоминал, что его дед (а то и прадед) родом из Карлухино. Однако сам он не отличался сентиментальностью, и едва ли стал бы тратить время на бесполезный визит. Он находился там по веской причине, но по какой? Была ли у него назначена встреча с убийцей (а, скорее, с несколькими убийцами-изуверами), или все произошло случайно? Почему КМС по боевому самбо даже не пытался защищаться, почему травматический пистолет валялся в бардачке разряженным? Припомнили также, что и отца, и деда инспектора постигла весьма схожая участь, но вслух этого не обсуждали.

Инспектор лежал в гробу в маске и в темных очках, но те, кто участвовал в опознании, держались в задних рядах. Всем было одинаково не по себе, и все думали одними и теми же словами: "Огонь и воск. Полный рот воска, даже челюсть сломалась. За что же его так? Больные уроды, кто это сделал".

Сотрудники покинули кладбище, и могила осталась одна. Ветер небрежно трепал траурные ленты, и уходящим казалось, что какую-то жуткую тайну ведает, но никогда не выдаст надгробье с надписью "Звенягин Роман Никитьевич".

Но даже если бы кто-то умудрился воскресить инспектора, толку от него бы не добились. В последние полминуты жизни, собираясь броситься в погоню, он тоже увидел огонек свечки, но гораздо ближе, чем его видела Анжела — посреди луга. Крутанувшись на шум сминаемой травы, инспектор принял боевую стойку и уперся взглядом в бесформенный силуэт. Незнакомое прежде чувство сильнейшего страха парализовало волю к сопротивлению…

____

А днем позже волонтеры городского поселения Пшиманка расклеили на столбах и разослали в чатах объявление:

"Ушла из дома и не вернулась!

Осипова Екатерина Никодимовна, 1942 года рождения. Была одета предположительно в серое пальто, синие тренировочные штаны, при себе имела клетчатую сумку на колесиках. В последний раз видели на остановке автобуса Пшиманка — Тверь. Особые приметы: плохо видит. Если вы встретите эту бабушку, просьба обязательно сообщить в штаб социальной защиты. Не будем равнодушными друг к другу!"

____

***

В начале октября коллекция слухов на шоссе Петля пополнилась новым, не вполне типичным для здешних суровых характеров. Добрая Даша Махова возила запойную Анжелку куда-то на святой источник или на моленье, и у той совсем отбило охоту к выпивке. Это подтвердили несколько человек, видевшие Анжелу ранним утром у подъезда: она якобы попробовала врезать стакан, и ее чуть наизнанку не вывернуло.

Но Опольцево — не какая-то там деревня, и слухи здесь долго не живут. Вскоре трагическую, но банальную историю о женском алкоголизме затмила настоящая сенсация: печально известный борец за нравственность Леха Кондрик появился на публике с костылями и со сломанной ногой. Сам он утверждал, что на него навели порчу. Но многие старожилы района, потягивая айкосы, вели дискуссии о Высшей Каре, постигшей Леху за его чрезвычайно длинный язык. А иные склонялись к мнению, что до Лехи добралась нечистая сила. Так или иначе, без волшебства тут не обошлось.

Колян Махов и Олег Аклевцов, возможно, знали об инциденте побольше прочих (совет гражданской бдительности всегда знает больше). Но на расспросы, не связана ли травма Кондрика с одной из жутких легенд, столь почитаемых на районе Опольцево, они лишь загадочно пожимали плечами, а Колян принимался насвистывать "Марсельезу". Что, естественно, давало пищу для дальнейших пересудов.

Не минуло и двух суток, как местные мудрецы предложили отличную, достоверную гипотезу.

Темным вечером, рыская позади домов в поисках наркоманских проклятущих закладок, Кондрик пересекся с самим Мясорубщиком… Кому-то припомнилось, что Леха неоднократно позволял себе негативные высказывания по адресу сей исторической персоны, ничуть не стесняясь в выражениях. И каннибал из Рязанской области вновь наведался на район, чтобы заставить Леху ответить за слова. Причем Кондрик еще очень легко отделался! Ведь Мясорубщик сначала вынет из тебя потроха, затем сварит из них похлебку, а после отправит тебя, мертвого и холодного, погулять во дворе, дабы в одиночестве вкусить пищу. Он не из тех парней, чье имя можно безнаказанно поминать всуе, и любые шуточки про него — глупые, не смешные, а, бывает, что и последние.

И нет покоя даже там

И нет покоя даже там

Олег Новгородов

В пятницу после полудня служебный долг завёл Васю Пуцего в необычайно живописное место: лесопосадку шириной полтора километра. Ну не совсем, конечно, долг всему виной, а стремление срезать по-короткому в сочетании с топографическим кретинизмом. Это был второй по счету косяк, а первый Вася Пуцый допустил, ввалившись в прихожую клиентки и распинав всё, что стояло там на полу: коллекцию лабутенов, пакет с мусором и гламурный саквояжик крокодильей шкуры. (За свои слоновьи манеры Вася регулярно порицался начальством, но к лучшему ничего не менял). Клиентка многословно поведала Пуцему, кто он и что он. «Да ты хоть знаешь, сколько трэвел-кейс этот стоит?! Да он стоит, как твои обе почки!».

Наоравшись, она отобрала коробку с ноутом, сходила за улетевшим саквояжем, вытянула из него с десяток купюр и потребовала сдачу. Взбешенный и огорченный, Вася вместо остановки автобуса пошел тупо в противоположную сторону. Он вообще имел репутацию человека, не ищущего легких путей. И вот теперь он шагал через лесную чащу, а в раскидистых ветвях над его головой весело чирикали птички и угорали, какой он лох.

Чудесное заповедное место носило название «Шоссейный Лес» (Вася узнал об этом, откопав в недрах своего походного рюкзака атлас Москвы и Московской области) и находилось как бы не в Москве, но как бы и не в области. За лесом лежала территория, отмеченная на карте плюсиками, из чего Пуцый резонно заключил, что там математическая школа.

Преодолев лесопосадку, Василий вкусил благ цивилизации: взял в ларьке бутылку пиваса и уселся на скамейке в тени деревьев. Вкушение благ цивилизации в разгар рабочего дня запрещалось инструкцией, но Вася плевать хотел на предрассудки, к тому же, он перенес стресс. Август почти доплыл до тридцать первого причала, но еще радовал хорошей погодой, не жалел тепла и красок и шептал всем в уши: отрешись от суеты, выпей светленького.

Едва путник утолил жажду, к нему бочком подсел изрядно помятый тип, бледный, как клиническая смерть. Но, прежде чем завязался разговор, Пуцый обозрел окрестности и обнаружил, что разбил бивак напротив кладбищенских ворот, и никакой школой там и не пахнет.

«Кладбище Лосиная роща», прочел он надпись над воротами.

— Хмм… это… — обратился к Пуцему мятый тип. — Сигареты не будет?

— «Ява» пойдет?

— Ну давай. И зажигалку.

Вася хотел спросить, не завернуть ли что-нибудь еще, но мятый уже скурил сигарету в пять затяжек и растоптал бычок. Он явно психовал — его трясло, и скамейка тряслась вместе с ним.

— Эй, блин! — завопил Пуцый. — Пиво мне прольешь!

— Смотри! — Мятый схватил его за рукав. — Во, видишь, там?… Мужики здоровые на «бэхе»…

Вася присмотрелся. Точно: у въезда в Лосиную рощу шарились трое шкафообразных амбалов; четвертый сидел за рулем черного «БМВ».

— И че? — спросил Вася.

— Че-че, через плечо… Бандиты это. Меня ищут. — Он спрятался под скамейку и прошептал: — Дай еще сигарету. Такая тема, — продолжал он, с чавканьем затянувшись. — Батя мой тут похоронен. А это его охранники бывшие. Они его грохнули, точно тебе говорю!

— А на кой ты мне это говоришь? — нетрудно понять, что при этих словах Вася слегка напрягся. — Мне, может, вовсе это знать не надо!

— Надо! — заверили его из-под скамейки. — Ты — моя последняя надежда.

— Я не твоя последняя надежда! — возмутился Пуцый. — Я тут проездом, и я не желаю…

— Глохни, паскуда! — рявкнул мятый тип и продолжал, как ни в чем не бывало: — Если они меня в багажник засунут и увезут, сразу в милицию беги, всех ставь на уши. Отец банкиром был, уважаемым человеком. «Региональный Банк Развития Древесины», слыхал?

Вася Пуцый никогда не слышал про такой банк.

— Ну вот… Он в Швейцарию в отпуск поехал, налички с собой взял, чтобы с картой не заморачиваться. А эти ему в номере проломили голову и бабло на четверых попилили. Теперь ищут меня, тоже грохнуть хотят.

— У тебя тоже есть наличка?

— Есть, но не с собой! — прошипел потомок банкира, ерзая под скамейкой. — Ой, кажись, заметили, мне пора… Всё запомнил? Дай еще сигарету.

По-пластунски и с сигаретой в зубах он удалился в заросли.

Амбалы погрузились в «бэху», машина развернулась через двойную сплошную и тормознула подле Васи Пуцего. «Ну ёж твою по печени! — подумал Пуцый. — Ну на ровном месте!!! Спасибо тебе, банкирский сынок, еще и сигарет у меня настрелял!»

Боковое стекло опустилось, из кабины высунулось лицо.

— Здарова, братан! — фамильярно поприветствовало оно Василия. — Здесь такой мятый типок не проползал?

— Да вон, в лес подался, — обозначил Вася готовность к сотрудничеству.

Лицо засунулось обратно в кабину, что-то сказало остальным пассажирам, и «бэха» содрогнулась от хохота.

— Ты эт, братан, — лицо вновь высунулось. — Держись от него подальше, а то он шизоид и псих, и папашку своего — шефа нашего — в расход пустил. В Швейцарии дело было. Врезал по башке канделябром, выгреб наличку и смылся. Если опять он появится — беги сразу до мусоров.

«БМВ» сорвался с места и через секунду исчез за знаком «Крутой поворот налево».

Обдумав ситуацию и не придумав ровно ничего, Пуцый купил сэндвич и перешел на другую сторону дороги, к воротам. Его начинало беспокоить отсутствие автобусов и маршрутных такси. К тому же, после отъезда амбалов кладбище словно обезлюдело. «Вот я идиота кусок, — подумал Вася. — Надо было у бабы в ларьке спросить, где метро». Но возвращаться ему не хотелось: если лицо в «бэхе» не врёт, то по лесу ползает опасный психопат, замочивший родного отца-банкира, и как знать, сколько еще на нем трупов. Вася сжевал сэндвич. Из ворот показалась женщина в черном: одной рукой она придерживала сумочку, другой промакивала слёзы и тушь гигиенической салфеткой.

— Я кшн очч извиняюсь, — кинулся к ней Пуцый, — но не подскажите ли, как отсюда уехать?

— Вот щас всё брошу и буду тебе подсказывать, как уехать! — воскликнула женщина, роняя сумочку. Пуцый, как истинный джентльмен, взялся ее поднимать, но чуть не надорвался — такая тяжесть. — Дай сама, — женщина водрузила свою ношу обратно на плечо. — У меня муж тут схоронен, пришла на могилке убраться.

Одежда скорбящей вдовы была заляпана землей и пучками травы, словно она не только убралась на могилке, но и заодно снесла под корень полкладбища.

— Убилиииии! — заголосила вдова. — Убили моего единственнаваааа ненагляднавааааа… Банкиром работал, — пояснила она. — Хороший был мужчина. С людьми всегда по совести поступал, никому не отказывал, а кредитовались у него все: и депутаты, и министры, и чекисты… Поехали мы с ним отдохнуть, а сынок его с личниками сговорился и мужа моего на тот свет спровадил. Как мне жить-то теперь?! — взвыла она Пуцему в лицо, но тот не приготовил ответа. — Мне и осталось от нашего семейного счастья — одинокая вилла на Рублевке и сеть универмагов. И никому я не нужна. Эх, русская долюшка женская!

Она села в джип «Хаммер» кислотно-желтого цвета, стоявший поперек дороги, и укатила.

Вася Пуцый вновь достал из рюкзака атлас, и, полистав его, установил, что до метро отсюда километров примерно пятнадцать. Он насупился и побрел вдоль железной ограды, пиная кроссовками мусор.

Чуть позже навстречу ему попался кладбищенский сторож.

— Чеши через кладбище, — сурово дал он указания. — Всё прямо и прямо чеши. Как насквозь пройдешь, будет калитка, а дальше трасса, а там маршрутка ходит.

— А здесь не ходит? — чуть не взвыл от горя Вася.

— Не-а, — мотнул головой сторож. — Тут один только автобус ездил, но прошлым годом его отменили.

Путь до офиса, с учетом турне через Лосиную рощу, занял у Пуцего без малого три часа. В маршрутке, а потом в метро он размышлял о плачевной судьбе банкира, павшего от руки… кстати, от чьей руки павшего? Мятый сынок обвинял в злодеянии охранников, те перевели стрелки на сынка, а миссис Банкир полагает, что первый и вторые действовали совместно. «Прям как в детективе», подумал Пуцый. Сам он детективов не читал, но его мама Вера Николавна прочла всю Донцову и часто ему пересказывала.

«Зуб даю, это жена его ушатала, — решил Вася. — Она сумку сто пудов весом одной рукой тягает, шею свернет и не вспотеет». Он порадовался, что не женился и не стал банкиром. Курьером тоже неплохо, в Швейцарию не посылают. И жена крысиного яду не подсыплет.

— О, приехал! — обрадовался Пуцему главный менеджер. — Наконец-то, покоритель лесов. Слышь, Васёк, присядь на пенёк!

— Ну чего?

— Тут проблемка у нас. Вернее, у тебя. Тёлка, которой ты ноут возил, жалобу подала. Она просила, чтоб ей коробку розовой ленточкой перевязали, а ты не перевязанную доставил.

— И что ж теперь? — язвительно спросил Пуцый. — Ехать и перевязывать?

— Поздняк метаться, мой юный друг. Я договорился так: ты везешь подарок от фирмы, извиняешься, и на сегодня свободен. Скажи спасибо, что я добрый и тебя отмазал. В следующий раз буду злой и премии лишу. И не вздумай опять вваливаться, как носорог, ты понял, мамонт?

Пуцый мысленно сосчитал до миллиона, взял на складе подарок — кожаный чехол для ноута — и направился по утреннему адресу, кроя фаллосами привередливую бабу. На хрена нужны такие клиенты? Домофон не пашет, чаевых не дала, еще и ленточку ей розовую не повязали! Мечтая, как здорово было бы повязать розовую ленточку клиентке на шею да потуже затянуть, он сел в метро и угрюмо поехал до конечной.

Рандеву с клиенткой лишило его остатков душевного равновесия. Капризная потаскуха заявила, что обратится в роспотребнадзор, что чехол не перевязали голубой ленточкой и вообще он не кожаный, а из кожзама, и добила Васю претензией, что на ноуте «фейсбук тормозит». От избытка чувств Пуцый утратил ориентацию в пространстве и опять вляпался в гламурный саквояж и в туфли. В итоге, спущенный с лестницы пинком, Вася свернул налево там, где нужно было направо, потерял остановку автобуса, и Шоссейный Лес распахнул перед ним свои гостеприимные объятия.

— Да чтоб тебе пусто было! — ругался он, бредя лосиной тропой. — Розовую ленточку тебе в жопу! — Припомнив, что по лесу может ползать маньяк-убийца, он добавил скорости и форсировал лесопосадку. Не минуло и получаса, как он уже топал через кладбище, надеясь не опоздать на маршрутку. Ночевать на кладбищах он не любил.

Между тем стемнело.

— Эй, пацанчик! — услышал Пуцый и обернулся.

Нетвердыми шагами его догонял мужик в костюме. Лица в полутьме было не разглядеть, только поблескивали линзы очков. Размером мужик был, как два Васи Пуцых.

— Чего?

— Четырнадцатый ряд где, не подскажешь?

— Не подскажу, я не местный, — буркнул Вася. — А зачем тебе четырнадцатый ряд?

— Да похоронен я там, — ответил мужик. Вася только и подумал: хорошо хоть не гопники.

Мужик приблизился, волоча ноги. В небе внезапно загрохотало, молния метнулась от Юго-Западной до Селигерской, хотя по прогнозу не обещали ни грозы, ни дождя. Правда, бешеной девки с розовыми ленточками не обещали тоже.

— Мобила есть позвонить? — спросил мужик. — Хотя, нет, не позвоню. Мне кореша набрать надо, а номер не помню. Из следственного комитета, дело ведет о моем убийстве.

— О, погодь! — Пуцего озарила внезапная догадка. — Ты, случаем, не банкир будешь? — Мужик озадаченно кивнул. — А твой банк назывался… ща… «Банк чего-то там древесины»?

— Развития древесины, — подтвердил покойник. — Откуда знаешь? Вкладчик или кредит брал? Наш банк предлагает удобные виды кредитования, гибкую систему начисления процентов и…

— Не, кредит я брать не буду, — отказался Вася. — Мама говорит, что в банках одни жулики и ворьё. Я про другое спросить хотел. Слушай, а кто тебя замочил-то?

В сей момент за спиной Пуцего вспыхнули сквозь решетку забора огни грузовика, и он впервые в жизни увидел настоящего покойника. Реально мертвый чел, твою мать. Зрелище впечатляло глубоко и надолго. Мало что мертвый, так еще и здоровенный бычара, амбалы из «бэхи» по сравнению с ним мокрые щенки.

Покойник пожал широкими плечищами.

— Да сам в непонятках, прикинь. В Швейцарию мы всей семьей ездили. Я, дочка, сын-придурок, жена и безопасников четверо. Вечером приезд обмывали, тут во всем здании свет погас. А еще отель пять звезд! И слышу: «Дай я», «Не, лучше я», «Мне, мне дайте». Вдруг кто-то мне по затылку ка-а-ак зарядил, аж зубы вылетели. Очухался уже на том свете…

Он раздраженно снял очки, протер их о рукав пиджака и нацепил обратно.

— Если вдуматься, — с досадой продолжал он, — любой из них мог. Пригрел козлов на своей груди! И налички при себе неслабо имелось… Я тут чего и шляюсь-то, — он разозлился не на шутку. — Явились сегодня с утра, только их и ждали! Сынок первым подоспел, с лопатой совковой, да только его охранники шуганули, а уж их жена спровадила… Меня выкопала, цепь золотую с шеи сняла, печатку с пальца и браслет золотой. Ну я заодно и вышел проветриться, раз такое. Наверняка это она меня канделябром отоварила. Или из охраны кто, псы конченые!

Пуцый слушал, молча загибая пальцы.

— Или сынуля, психопат и наркоман. Он на мой чемодос с баблом облизывался, хотел танкер кокаина купить. Был у меня чемодос дорожный, для бабла, из крокодила сделанный. Знаешь, сколько он стоил? Он стоил столько баксов, сколько в него влезало, вот сколько! Твои две почки столько не стоят! Ну ладно, пойду я. Мне еще четырнадцатый ряд найти б…

И он зашаркал прочь по аллее.

— А, кстати, — произнес он, остановившись, как бы сам себе. — Вот на кого не грешу, так на дочку. Хорошая девчушка, ребенок совсем. Ей даже когда подарки дарил — брюлики или тачку спортивную — всегда просила, чтоб ленточкой перевязывал. Голубой или розовой. Как в детском садике. Ну, бывай, пацанчик! — Прошаркал еще с десяток метров и промолвил: — Доча неподалеку живёт, а мне нынче не ложиться. Пойду ее проведаю по случаю.

Слова эти отозвались вдалеке зловещим эхом… Вася Пуцый, вытянув шею, наблюдал, как жуткий силуэт удаляется, двигаясь к воротам. А потом из Шоссейного Леса донесся громкий треск, словно деревья расступались, давая дорогу идущему. «Пойду проведаю, проведаю», зазвучало отовсюду сразу.

— Прикольная тут будет вечеруха, — устало вздохнул Вася и заткнул уши плеером.

Но плеер ему не помог. Воздух вдруг пропитался чудовищным зловонием, словно одновременно рыгнула тыща бомжей. И здесь и там возникли словно из-под земли какие-то темные личности с растопыренными руками. «Э, братва, выход где?», — услыхал Вася Пуцый. «Не знаю, меня в закрытом хоронили». «Гля, вон пацанчик, его спросим! Пацанчик, где ворота?!».

— Мама дорогая, Вера Николавна, — вскричал Пуцый. — Надо валить отсюда нахрен, пока меня никто не проведал. И он помчался как лось, как олень, а сзади его окликали сиплые голоса: «Слышь, стой, в натуре!!! Курить есть?!».

Достигнув спасительной калитки, Вася перемахнул ее диким прыжком и скатился по небольшому откосу к остановке, где долго не мог отдышаться. Подъехала «Газель». Прежде чем передать за проезд, он пощупал у шофера пульс, и лишь убедившись, что он не из той тусовки, обессиленный, рухнул на сидение.

Возле метро Васю встретили настоящие живые скинхеды. Ему по-настоящему дали два раза в морду, отжали сиги и мобилу, но это, по крайней мере, вписывалось в рамки нормальной реальности. И уж всяко лучше, чем сейчас на районе за Шоссейным Лесом.

***

…Выходные он провел уныло и серо. Он боялся выйти из квартиры и боялся читать новости в интернете. Стоило увидеть заголовок «В минувшую пятницу в спальном районе близ Москвы…», как хотелось спрятаться под одеяло и провести там много счастливых лет. Мама Вера Николавна с превеликим трудом привела его в чувство борщом и котлетами настолько, чтобы в понедельник Вася смог выйти на работу. Главный менеджер уже его ждал.

— Слышь, Васёк, пососи кренделё к, — ухмыльнулся он при появлении лучшего курьера.

— Чего опять? — огрызнулся Пуцый.

— Ты, короче, вот там, куда ты ездил, зачем все могилы на кладбище раскопал? Менты приходили, но я тебя не выдал. Шутка. Бери на складе еще один чехол, но чтобы гламурный розовый, и перевяжи желтой ленточкой. А то тёлка на тебя вчера вторую жалобу накатала. Так вопила, что телефон у нее накрылся. Как ты будешь с ней разбираться, не знаю и знать не хочу. Адрес у тебя есть. Бегом!

***

Сенсационное известие о вторжении отряда зомби в спальный район между Москвой и областью успело возбудить аудиторию, но не получило достойного развития. Жители района, пряча многочисленные гематомы и ссадины, сообщили репортерам, что той ночью из цирка сбежали дрессированные медведи, приперлись сюда и как давай всех месить. Один отважный парень, бывший вэдэвэшник, разогнал зверей бейсбольной битой, и они удрали в лес, да, вон в тот, да, сами видели. В честь героя повесят мемориальную доску и назовут его именем школу.

Репортеры отправились поискать в лесу медвежьи следы, а, если повезет, то и самих медведей, но ничего такого там не было. Тогда они пошли на кладбище, чтобы пофоткать оскверненные могилы, однако и тут ничего не получилось: на воротах Лосиной рощи громоздилось целых четыре массивных замка. За забором виднелась тяжелая дорожная техника, разъезжал туда и сюда асфальтовый каток, суетились рабочие.

Из-за ворот сторож кладбища невнятно объяснил представителям прессы, что у них закрыто на инвентаризацию.

Несолоно хлебавши, репортеры разъехались по редакциям писать опровержения.

Лишь один из них догадался заглянуть еще и в отделение милиции, где нервный, но словоохотливый дежурный сержант заявил, что никаких медведей не было, и обозвал рассказчиков фуфлометами. Была какая-то буча с непонятными зачинщиками, причем под шумок прикончили в собственной квартире одну бабу: раскроили ей височную кость ударом трэвел-кейса из шкуры нильского крокодила. Соседи показаний не дают — баба не здешняя, заселилась пару месяцев назад и уже задолбала буквально всех. Чуть что — писала в прокуратуру. За несколько секунд до смерти она кому-то грозила судами, штрафами и проданными почками, и это слышали во всём доме.

На столе дежурного зазвонил телефон. Он снял трубку, с кем-то полминуты поговорил (Да. Нет. Да. Так точно), после чего сказал репортеру:

— Ошибочка вышла, тащ сотрудник, там были медведи.

Взгляд у него сделался наглый, с прищуром.

— Вы, то есть, хотите сказать, что бабу кейсом тоже медведь пришиб?

— Точно так, тащ, — дерзко подтвердил сержант.

Репортер сообразил, что ему тут не рады, и счел целесообразным смыться, пока не подкинули наркотики.

…Васе Пуцему дали пять лет за нанесение главному менеджеру побоев и вреда здоровью. В колонии он примерно себя вёл, работал в колцентре сбербанка и участвовал в самодеятельности. Его выпустили условно-досрочно; дома ждали мамины котлеты, и борщ, и пирожки.

Мотая срок, Пуцый общался с разными умными людьми и вроде бы разгадал тайну своих ночных приключений. Он придумал три версии, первая: банкир не был убит в номере отеля, а инсценировал свою смерть, дабы не присесть за неуплату налогов. Вторая: ночью на кладбище снимался фильм ужасов, и он, Вася Пуцый, случайно сыграл в эпизоде. Третья: получив по тыкве от скинов, он перенес сотрясение мозга, и все предыдущие события являются его глюками и ложной памятью.

Вася припомнил одну существенную деталь. Банкир, хотя и корчил из себя нежить, активно пользовался очками и даже протирал стекла, что для трупа в целом не характерно, да и разве кого-то хоронят в очках? То есть, с Васей общался живой человек, а вот какого черта общался, не ясно. По первой версии, Пуцего могли принять за шпиона из ФНС: на обширной площадке перед кладбищем он находился в полном одиночестве и бросался в глаза. Сообщники банкира нарочно заводили с ним мутные диалоги, чтобы сбить с толку и запутать.

На этом он бы успокоился и начал жизнь с чистого листа. Ведь куда проще отмыть с рук кровь оборзевшего начальника, чем быть свидетелем оживления толпы мертвецов. Но один зэк, осведомленный более других, сказал ему:

— Ты особо очко не расслабляй. Район там гоповский. На Лосиной роще вся местная гопота лежит, и у каждого к каждому счеты остались. Сторож знает, как их караулить надо, но иногда кладет на всё хер и в бытовке квасит белую. В такие ночи дохлые гопы встают из могил и идут на разборки. Вот это тогда и было. Радуйся, что тебя на кусочки не порвали. Потом, конечно, их пакуют и назад притаскивают. Но бывает, что не всех…

Зэк не стал объяснять, откуда у него такие сведения, но мрачная гордость в его голосе наводила на вполне определенные выводы.

— Так ведь сначала-то целый банкир вылез, а не какие-то шоссейные гопники! — возразил Пуцый.

Кривая усмешка была ему ответом, и он передумал возражать.

Вася устроился на работу в ту же самую контору, и новый главный менеджер не позволяет себе дурацких шуточек на его счет. Свои поездки Вася тщательно планирует таким образом, чтобы не приближаться к Шоссейному Лесу и Лосиной роще. И всё же, находясь за Московской кольцевой, на остановках рейсового автобуса он со страхом ждет, что из толпы пассажиров появится мертвый банкир, свернет к нему и скажет: «Ну че, пацанчик, нашел, кто мне по башке врезал? Нет? Ну ложись тогда вместо меня. Сам искать буду».

Content

Рассказы

Служба контроля качества

Ничей сон не крепок

Чужие в квартире

Идущий своею дорогой

Я спускался в преисподнюю

Пиратская копия

Ошибка коллектора

Комбриговы Дачи

Кто-то спустился по лунному свету

Лучший из обрядов

Долг платежом

Репутация

И нет покоя даже там