Дионисий Галикарнасский

Римские древности

Предисловие

«Римские древности» Дионисия Галикарнасского были написаны на греческом языке в конце I века до н. э. Это — одно из немногих античных сочинений, которые дошли до наших дней, содержавшее последовательное изложение римской истории с незапамятных времен. Сохранилось оно не полностью. Однако первые книги остались. Это очень важно, потому что в них описаны события древнейшей истории Рима вплоть до конца ранней Республики (IV в. до н. э.), наименее освещенные в не утраченной части античной историографии.

К тому же грек Дионисий писал для своих соплеменников, стараясь осветить непонятные им явления римской жизни. Отсюда его внимание к мелочам, к деталям, на чем обычно не останавливались собственно римские авторы, писавшие на латинском языке для римлян, которые не нуждались в объяснении того, что было неизвестно грекам. Это тоже составляет привлекательную сторону труда Дионисия Галикарнасского.

Несмотря на высокую информативность «Римских древностей», она целиком никогда на русский язык не переводилась. Исключение составляют лишь отдельные, немногие её части или главы, что были выполнены для учебных пособий в основном теми же переводчиками, что и в данной публикации.

Таким образом, предлагаемое издание — это первый полный перевод труда Дионисия Галикарнасского.

Издание носит научный характер. Оно включает комментарии исследовательского плана, кроме того, его сопровождает источниковедческая статья.

В I томе дан перевод книг I–IV; во II — с V по VIII; в III — с IX по XX. В последний том включены статья, посвященная творчеству Дионисия как историка, а также обширный указатель имен, этнических названий и предметов ко всем книгам «Римских древностей».

Вместе с тем произведение Дионисия интересно не только для специалистов-антиковедов, но и для очень широкого круга читателей. Ведь в нем рассказано об увлекательных событиях, запечатлены яркие образы римских деятелей с их сложными судьбами, описаны ушедшие в прошлое традиции оригинальной римской культуры. Все эти сведения полезны историкам, правоведам, особенно исследователям римского права, религиоведам, филологам-классикам. Поясняющий комментарий облегчает понимание рассказа Дионисия, который расширяет знания и оживляет представления современного человека об античном мире и его неповторимой цивилизации.

Мы надеемся, что предлагаемое издание принесет особую пользу преподавателям и студентам, не владеющим древнегреческим языком, потому что позволит впервые ввести в лекции и семинарские занятия недоступный ранее исторический источник.

Одновременно мы выражаем надежду на то, что наш скромный труд будет стимулировать усилия по созданию новых антиковедческих работ, в том числе переводов Дионисия; т. е. послужит отправной точкой и этим в какой-то мере облегчит эти их труды.

Перевод и комментирование осуществлены И. Л. Маяк, Л. Л. Кофановым, A. M. Сморчковым, Н. Г. Майоровой, В. Н. Токмаковым, А. Я. Тыжовым, A. B. Щеголевым. Координатором работ является Л. Л. Кофанов. Ответственным редактором издания — И. Л. Маяк.

Москва, март 2002

Проф. И. Л. Маяк

Книга I

Размышления автора о римской державе — Выбор автором исторических изысканий о древности — Описание автором плана своего повествования — Народы, от которых ведет начало римский род — Происхождение племени энотров — Города, в которых сначала жили аборигины — Разногласия, из-за которых между народами возникла война — Происхождение племени пеласгов — Объединение аборигинов с племенем пеласгов. Их завоевания — Начало бедствий пеласгического племени — Происхождение названия племени тирренов — Ошибочное мнение того, что тирренский и пеласгический народ — это одно и то же — Походы и завоевания эллинов — Освящение участков, алтарей и изображений богов. Установление священнодействия и жертвоприношения — Аркадцы — Приход в Италию эллинов под предводительством Геракла — Рассказ о прибытии Энея в Италию. Ссылки на исторические источники — Поход и деяния троянцев — Свидетельства о приходе Энея и троянцев в Сицилию — Предание об основании троянцами города — Объединение эллинов с аборигинами. Соглашения между обоими народами — Основание аборигинами и троянцами города Лавиний — Различные рассказы древних писателей по поводу тех времен, в какие был основан Лавиний — Война тирренов и рутулов с латинами — Основание Асканием, сыном Энея, города. Легенда о чуде, свершившимся во время основания города, а также относительно троянских святынь — Наследование власти после смерти Энея. Годы правления властителей — Основание Рима. Разногласия относительно времени основания и относительно основателей города. Мифы и легенды — Изложения того, что случилось во время самого основания Рима — Обычай, сохраняемый римлянами при основании городов — Заключение. Об эллинском происхождении римлян

I. Меньше всего желая произносить избитые для вступлений к историческим сочинениям слова, я вынужден прежде сказать о себе самом, но не собираюсь превозносить себя в похвалах, что, я знаю, несносно для слушателей, и решил не злословить по поводу других сочинителей, как это сделали во вступлениях к своим историям Анаксимен[1] и Теопомп[2]. Я лишь изложу мои собственные размышления, которыми я руководствовался, когда приступил к этому труду, и поведаю об источниках, из которых я почерпнул знания о том, о чем пойдет речь далее. 2. Ведь я убежден, что тем, кто хочет оставить последующим поколениям память о своей душе, память, которая не исчезнет во времени вместе с бренными телами, а более всех тем, кто пишет исторические сочинения, в которых, как мы все верим, живет основа разума и мудрости — истина, необходимо прежде всего выбирать темы достойные, о великом, выгодно оттеняющие то, о чем пойдет речь, а затем с большим старанием и трудолюбием подготовить необходимые для разработки этой темы источники. 3. Ведь те, что полагали в основание своих работ дела либо бесславные, либо дурные, или вообще малозначительные, тщась ли достигнуть сколько-нибудь известности, желая ли продемонстрировать избыток способностей к сочинительству, не удостаиваются от потомков ни похвалы за знания, ни одобрения за усердие и оставляют славу тем, кто потом снова возьмется за их рассказы, потому что они восхвалили жизнь тех, чьи писания выпустили в свет: ведь все справедливо полагают, что сочинения — это подобие души каждого. 4. Другие же, хотя и обращаются к предметам примечательным, составляют свои труды наудачу и легкомысленно из того, что случайно ими услышано, вовсе не обретают славы за свой выбор: ведь мы не считаем, что исторические сочинения о знаменитых городах и о мужах, когда-то власть предержащих, должны создаваться скоропалительно либо легкомысленно. 5. Посчитав, что эти правила для историка являются необходимыми и первоочередными, я уделил большое внимание обоим, не пожелав ни пройти мимо них, ни поместить их в каком-либо ином месте, кроме как во вступлении.

II. И вот, поскольку мне думается, что я взялся за тему и достойную, и величавую, и полезную для многих, нет нужды растекаться мыслью перед теми, кто совершенно не знаком со всеобщей историей. Ведь если кто-нибудь обратит свое внимание к сложившемуся с давних времен могуществу городов и народов, а затем исследует каждое явление по отдельности и в сравнении друг с другом и захочет выяснить, который из них установил большую власть и явил более блистательные деяния, как в мирное время, так и на войне, то узрит, что могущество римлян далеко превзошло все, что было до того, сообразно не только с величием их власти и блеском деяний, из коих ни одно еще достойно не отмечено в писаниях, но и с продолжительностью времени его существования, которое длится еще и в наши дни. 2. Так, держава ассирийцев, будучи древней и восходя к мифическим временам, раскинулась лишь на небольшой части Азии. Мидийское царство, низложившее ассирийское, приобретя еще большее могущество, удерживало его недолго и было низвергнуто на четвертом поколении[3]. Персы же, покорившие мидийцев, в конце концов овладели едва ли не всей Азией, но, напав на европейские народы, подчинили себе немногих и господством обладали не более двухсот лет. 3. Македонское же государство, уничтожив державу персов, величием мощи превзошло все, что было до него, но расцвет его длился недолго: после смерти Александра оно начало клониться к упадку. Ведь тотчас разъятое на части многочисленными правителями, из диадохов, хотя сохраняя после них ещё силу шествовать впереди всех вплоть до второго или третьего поколения, царство македонян ослабело из-за собственных распрей и в итоге было сокрушено римлянами. 4. И даже оно не подчинило себе всю землю и все моря, так как оно не сделало подвластной себе Ливию за исключением лишь небольшой области, что находилась рядом с Египтом, и не завоевало всей Европы, но македоняне продвинулись на север лишь до Фракии[4], а на запад до Адриатического моря.

III. Итак, славнейшие из держав, о которых мы знаем из истории, пережив такой расцвет и такое могущество, были уничтожены; ведь не стоит даже сравнивать с ними эллинские государства, которые не знали ни величия власти, ни столь продолжительной славы, которой обладали те державы. 2. Но Афины властвовали лишь над самым побережьем только шестьдесят восемь лет — и не надо всем даже, а только над тем, что простирается между Понтом Эвксинским и Памфилийским морем, когда их морское владычество переживало расцвет. А лакедемоняне, господствуя над Пелопоннесом и прочей Элладой, простерли свою власть вплоть до Македонии, но власти этой, продлившейся неполных тридцать лет, положили конец фиванцы. 3. А Рим правит надо всей землей, куда только можно дойти и где только обитают люди, и господствует надо всем морем, не только тем, что находится по сю сторону от Геракловых столпов, но и над Океанским простором[5], куда только можно доплыть, будучи первым и единственным из тех городов, что с древнейших времен сохранились в памяти, установив границами своей державы место восхода и захода солнца. И господство его оказалось не кратковременным, но таким продолжительным, какого не было ни у одного города или царства. 4. Рим с самого начала, тотчас после основания, принялся подчинять себе проживающие поблизости народы, сильные и воинственные, и постоянно продвигался вперед, покоряя противников; и этому в консульство Клавдия Нерона (который получил консульскую власть второй раз, и Пизона Кальпурния, избранных на эту должность в сто семьдесят третью Олимпиаду[6]) уже семьсот сорок пять лет. 5. После того как Рим обрел господство над всей Италией и отважился простереть власть вообще над всеми, изгнав с моря карфагенян, обладавших чрезвычайно сильным флотом, и подчинив себе Македонию, которая до той поры считала, что у неё великое могущество на суше, и не имея больше соперником ни варварское, ни эллинское племя, он продолжает владычествовать повсюду уже седьмое поколение. И нет ни одного народа, который состязался бы с ним в господстве или пытался бы выйти из-под его длани. 6. Поэтому, дабы мне не выбрать ничтожнейшую из тем, я решил не тратить время на мелкие и неприметные события (как я говорил), но пишу об известнейшем городе и о таких деяниях, блистательнее которых никто не смог бы явить, и я не ведаю, что еще нужно прибавить.

IV. Так как я не без расчета и не без серьезного размышления обратился к тому, что рассказывают о древности, но будучи в состоянии дать такому выбору разумнейшие объяснения, то я хочу сделать небольшое вступление, чтобы никто из тех, кто все на свете принимает на веру и не стремится получить доказательства и кто, услышав, что воспеваемый нами теперь Рим начало имел безвестное и совершенно незначительное, недостойное упоминания в истории, а к известности и славе пришел лишь немногими поколениями ранее, когда разгромил Македонскую державу и преуспел в Пунических войнах, не упрекнул меня, будто я, имея возможность заняться какими-то значительными страницами его истории, обратился к прежней его совсем не славной жизни. 2. Ведь древняя история римского города неведома почти всем эллинам, и некие намеки, далекие от правды, но возникшие из крупиц случайно услышанного, весьма многих ввели в совершенное заблуждение, дескать, основатели города — это какие-то бездомные, бродяги, варвары, даже несвободные люди, и что он со временем обрел господство надо всеми не вследствие благочестия, справедливости и прочих добродетелей, но из-за какой-то своенравной и несправедливой судьбы, которая наугад бросает больше благ тому, кто менее всего их достоин; и потому такие люди открыто порицали судьбу за то, что она дает блага, предназначенные эллинам, самым дурным из варваров. 3. И что же говорить о прочих, если даже отдельные сочинители дерзнули написать подобное в своих книгах, охотно родня варварских царей, которые ненавидели эту державу и которым сочинители, рабски прислуживая, подносили несправедливые и неправдивые исторические труды?

V. Желая, чтобы эти действительно ошибочные, как я сказал, суждения не удержались бы в мыслях многих читателей, а их место заняла бы правда, я в своем сочинении поведаю о тех, кто основал этот город, каковы они были, при каких обстоятельствах сошлись друг с другом, согласно какому жребию покинули отцовские жилища. И здесь я обещаю показать и то, что сами они являлись эллинами, а не сбродом из немощных или мелких народов. 2. После описания сего, я перво-наперво расскажу и о деяниях, явленных сразу же вслед за основанием города, и о тех деяниях, благодаря которым потомки основателей достигли столь великого могущества, притом не пренебрегая (насколько это будет мне по силам) историческими сочинениями, кои того достойны. Я сделаю это, чтобы познавшим истину открылось, как надо судить об этом городе, если они не питают вражды и злобы к нему, и чтобы им не тяготиться зависимостью от него, возникшей по справедливости (ведь есть закон природы, общий для всех, который не подвластен времени, дабы сильнейшие властвовали над более слабыми), и не винить судьбу, которая подарила достойному этого города столь великую мощь и на столь долгое время. 3. В самом деле, у тех, кто из исторических сочинений узнал, что многие из людей, отличившихся при основании города, не были ни излишне благочестивы, ни слишком справедливы, да и в жизни своей не отличались особым благоразумием, и что ни один город — ни эллинский, ни варварский — не имел более сильных противников в войне, рассказ мой не встретит враждебности: ведь именно ожидание невероятного и удивительного чревато ею. 4. Все, кто приписывает Риму такое величие могущества, не известны эллинам, которым не пришлось располагать историком, достойным упоминания. Ведь о римлянах не вышло — вплоть до нашего времени — ни единого исторического труда на эллинском языке, за исключением очень кратких рассказов, повествовавших лишь о самых главных событиях.

VI. Ибо первым (насколько мне известно) римского прошлого коснулся историк Гиероним Кардийский[7] в сочинении об эпигонах; затем раннюю историю описал Тимей Сицилийский[8] в труде по всеобщей истории, но войны с Пирром Эпирским он поместил в специальный труд. Одновременно же с ними к точно таким же произведениям, но по-разному, приступили Антигон[9], Полибий[10], Силен[11], и многие другие, каждый из которых записал то, что им было собрано, вкратце и без подробностей, составив свои сочинения из случайно услышанного. 2. Подобные и ни в чем от них не отличающиеся исторические сочинения обнародовали и те из римлян, кто изложил по-гречески старинные события, происшедшие в городе. А старейшими из них можно назвать Квинта Фабия и Луция Цинция[12], чей расцвет творчества пришелся на период Пунических войн. Каждый из них описал подробно те события, очевидцем которых выступал, основываясь на собственном опыте, а прежних, случившихся после основания Рима, коснулся лишь в общем. 3. По этим-то причинам мне и не следует оставлять в стороне ту прекрасную историческую эпоху, что была забыта старшими историками: из их подробного изложения получается наилучший и блестящий итог; достойным мужам, которые исполнили то, что им было предназначено судьбой, досталась вечная слава и хвала потомков, что делает природу смертных подобной природе божественной, и дела человеческие не умирают вместе с ними. 4. А потомки этих богоравных мужей — живут ли они сейчас или придут потом — сознают, что, происходя из благородного истока, следует избрать жизнь не приятнейшую и легчайшую, но благороднейшую и в высшей степени замечательную. И им надлежит всерьез задуматься, насколько в их силах не сделать ничего, что было бы недостойно предков. 5. А поскольку я помню и о воспитании, и о прочих благах, которые я вкусил, проживая в этом вот городе, и не похвалы ради пришел к данному труду, но прежде всего помышляя об истине и справедливости, к коим должно стремиться во всяком историческом сочинении и в первую очередь явить собственное мнение, поскольку это полезно для всех людей добрых и ценящих благородные и великие дела, то мне и следует воздать хвалу городу, насколько у меня хватит сил.

VII. Поведав о своем выборе, я хочу еще добавить о тех источниках, которыми я воспользовался, когда вознамерился приступить к этому сочинению; ведь те, кто прочитал Гиеронима, Тимея, Полибия, или кого-либо из прочих историков, о которых я говорил немного ранее как о сочинителях, небрежно составивших свои труды, и не найдя у них много того, о чем пишу я, подумают, что и я делаю все поверхностно, и посчитают необходимым узнать, откуда я получил сведения обо всем описанном. Чтобы такое представление обо мне ни у кого не сложилось, лучше разъяснить, на каких сочинениях и памятных записках я основывался, приступая к своему труду. 2. Я приплыл в Италию одновременно с окончанием внутренней смуты, которая была прекращена Цезарем Августом в середине сто восемьдесят седьмой олимпиады, после этого прожил в Риме в течение двадцати двух лет вплоть до сего дня, выучил римский язык, изучил местные писания, и в течение всего времени занимался тем, что вело меня к означенной цели. 3. Что-то я узнал от весьма сведущих мужей, с которыми мне приходилось беседовать, другое вычитал в исторических сочинениях, которые написали весьма уважаемые самими римлянами Порций Катон[13] и Фабий Максим[14], Валерий Антиец[15] и Лициний Макр[16], Элий[17] и Геллий[18], Кальпурний[19] и многие другие наряду с ними, отнюдь не безвестные люди. Основываясь на таких сочинениях (а они сходны с эллинскими хронографиями), я и приступил тогда к настоящему труду. 4. Но довольно говорить о себе. Теперь осталось сказать о самом историческом сочинении: какое время я охвачу в нем, о каких событиях буду повествовать, какой вид придам своему труду.

VIII. Начинаю же я историю с самых древних сказаний, которые сочинители, писавшие до меня, оставили в небрежении, поскольку их трудно разыскать, не приложив к этому большого старания. 2. А довожу я свое повествование до начала первой Пунической войны, которая началась в третий год сто двадцать восьмой олимпиады[20]. Я освещаю все войны с чужеземцами, которые Рим вел в это время, и внутренние смуты, всякий раз когда они его приводили в волнение. Я отмечаю, по каким причинам они возникли и посредством каких дел и слов они были прекращены; я описываю также все виды государственного устройства, которые существовали в городе как во время появления царей, так и после упразднения царской власти, и каков был порядок при каждом из них; и обычаи наилучшие, и законы славнейшие я излагаю и показываю в целом всю прежнюю жизнь Города. 3. Вид же своему труду я придаю не такой, какой давали историческим сочинениям те, кто освещал только войны, и не такой, как те, кто описывал виды государственных устройств, и не такой, как в хрониках, что сделали достоянием публики историки, занимавшиеся историей Аттики. Ведь все их работы просты и быстро утомляют читателей. А мой исторический труд, будучи сочетанием приемов всякого рода: и ораторского искусства, и заставляющих размышлять, и просто приятных для чтения, — кажется, содержит в себе достаточно, чтобы удовлетворить запросы любителей политики и тех, кто занят философскими вопросами, а также тех, кто пожелает проводить время в покое, за чтением исторических сочинений. 4. Таковым будет предмет моего повествования и таковой вид примет моя история. А составил её я, Дионисий, сын Александра, из Галикарнасса. И с этого места я начинаю.

IX. Передают, что древнейшими и приснопамятными обитателями Города, повелителя всей земли и моря, который теперь населяют римляне, были варвары сикелы, туземный народ; о том же, что было до них — владели ли Городом другие народы или он был незаселен — никто с уверенностью утверждать не может. Но позже его захватывают аборигины, отняв его в ходе большой войны у прежних обитателей. 2. Сначала аборигины жили на горах, деревнями без оборонительных стен и отдельно друг от друга, но потом пеласги и какие-то прочие эллины, соединившиеся с ними, помогли им в войне против соседей. Принудив народ сикелов сняться с этого места, аборигины одержали победу над многочисленными городами и сделали все для того, чтобы земля, границами которой служат две реки — Лирис[21] и Тибр, оказалась бы под их властью. А реки эти, беря начало в отрогах Апеннинских гор, которые разрезают всю Италию вдоль на две части, отстоя одна от другой в устье на расстоянии около восьмисот стадиев, изливаются в Тирренское море: Тибр впадает в море севернее, близ города Остия, а Лирис — южнее, огибая Минтурну[22] (оба города — колонии римлян). 3. Аборигины же остались обитать на одном и том же месте, никем более не изгнанные, но хотя они оставались теми же самыми людьми, они дважды переменили название: ведь до Троянской войны они еще сохраняли прежнее наименование аборигинов, но при царе Латине, который правил во время Илионской войны, начали зваться латинами. 4. Когда же шестнадцатью поколениями позже падения Трои, Ромул основал город, названный его именем, они приняли прозвание, которое и сейчас носят. Со временем они достигли того, что народ из малого стал многочисленным, а из безвестного в высшей степени знаменитым, не только человеколюбивым принятием к себе искавших место проживания и предоставлением гражданских прав тем, кто благородно сражался и проиграл им в войнах, но и разрешением любому из рабов, получивших от них свободу, оставаться средь них и тем, что не пренебрегали ни одной человеческой судьбой, если человек мог принести пользу обществу. А превыше всего причина заключается в порядке государственного устройства, который они установили, пройдя через многочисленные испытания, всякий раз как только представится удобный случай, перенимая себе нечто полезное.

X. Одни объявляют аборигинов, от которых ведет начало римский род, автохтонами[23] Италии — племенем, возникшим само по себе. Италией же я называю все побережье, какое охватывают Ионийский залив, Тирренское море, а с третьей стороны, с суши — Альпы[24]. Говорят, что первое название аборигинам было дано потому, что они породили тех, кто жил после них, так что мы могли бы назвать их родоначальниками или прародителями. 2. Другие же утверждают, что какие-то бездомные скитальцы, собравшиеся из разных весей, по воле божества встретились друг с другом именно в этом месте, основали укрепленные поселения и стали жить разбоем и пастушеством, название же им поменяли сообразно с обстоятельствами на более подходящее — аберригины[25], так как в нем они себя явили «скитальцами». Согласно этим писателям, оказывается, что племя аборигинов нисколько не отличается от тех, кого древние называют лелегами[26]; ибо они в большинстве случаев давали наименование аборигинов бездомным, полукровкам и не проживавшим ни в какой земле постоянно, как на родине. 3. А иные плетут, что они были колонистами[27] лигуров[28], граничивших с омбриками[29]; ведь лигуры живут в Италии повсюду и кочуют по ней и по Галлии. Не ясно, какая именно у них родина. Больше о них ничего достоверного не известно.

XI. Наиболее же сведущие из римских писателей, — в их числе Порций Катон[30], тщательнейшим образом собравший генеалогии городов Италии, и Гай Семпроний[31], а также многие другие, — утверждают, что это были сами эллины, населявшие некогда Ахайю и переселившиеся оттуда за много поколений до Троянской войны. Однако они не определяют ни эллинского племени, к коему те принадлежали, ни города, от которого те отложились, ни времени, ни предводителя колонии, ни обстоятельств, в силу которых они покинули отчизну. Следуя греческому преданию, эти авторы все же никого надежного из греческих историков не нашли, так что истина осталась неясной. А если они все же правы, то пожалуй, колонисты не могли принадлежать ни какому иному племени, как к тому, что прозывается ныне аркадским. 2. Ведь именно эти эллины первыми, переправившись через Ионийский залив, под предводительством Энотра, сына Ликаона[32]; заселили Италию. Энотр был пятым от Эзея и Форонея[33], первых владык в Пелопоннесе; ведь от Форонея рождается Ниоба; а сын её и Зевса, как говорят, — это Пеласг; сын же Эзея — Ликаон; а его дочь — Деянира; а сыном Деяниры и Пеласга был другой Ликаон; от него же родился Энотр за семнадцать поколений до похода на Трою. Значит, именно в то время эллины послали колонию в Италию. 3. А Энотр выселился из Эллады, недовольный своей земельной долей. Поскольку у Ликаона родились двадцать два ребенка, понадобилось разделить аркадскую землю на столько же уделов[34]. По этой-то причине Энотр, оставив Пелопоннес и снарядив флот, пересекает Ионийское море в сопровождении Певкетия, одного из своих братьев. За ними последовали многие из их народа (ведь рассказывали, что их народ был первоначально многочисленным) и из прочих эллинов, кто имел земли меньше, чем требовалось. 4. И так Певкетий устраивает свой народ на полуострове Япигия[35], там, где они впервые в Италии высадились, и от него поселенцы этого края стали именоваться певкетами. Энотр же во главе большей части войска прибывает к другому заливу, расположенному с западной стороны Италии, который тогда назывался Авзонийским по живущим там авзонам[36]. Когда же тиррены стали господами на море, залив обрел то название, которое носит поныне.

XII. Обнаружив обширные земли для пастбищ, обильные и удобные для земледелия, но преимущественно безлюдные или не населенные большим количеством людей, Энотр очистил часть этой страны от варваров и основал небольшие городки на горах, связанные друг с другом в соответствии с обычаем поселения у древних. И вся обширная страна, которой он завладел, стала называться Энотрией, и все люди под его властью — энотрами, поменяв в третий раз свое наименование. Ведь в царствование Эзея они превратились в эзеев, когда же власть принял Ликаон, опять-таки от него они были поименованы ликаонами. Когда же Энотр привел их в Италию, в течение некоторого времени они назывались энотрами. 2. А свидетелем того мне служит трагик Софокл своим повествованием в драме «Триптолем»; ведь у него изображена Деметра, которая поучает Триптолема необходимости пройти всю страну, засеивая её данными богиней семенами. Упомянув сначала о восточной Италии, которая расположена от Япигской возвышенности до Сикелийского залива и затем, вновь достигнув Сикелии[37], она обращается к западной Италии и перечисляет большую часть населяющих эту прибрежную область народов, начиная с поселения энотров. Достаточно только одного из ямбов, в которых Софокл говорит:

Сзади с правой руки,

И Энотрия вся, и Тирренский

Залив, и земля Лигустикская[38]

Примут тебя.

3. А Антиох Сиракузский[39], очень старинный писатель, перечисляя древнейших обитателей Италии и, отмечая какую часть её каждый из них имел, передает о том, что энотры первые из упомянутых там народов поселились в ней, такими словами: «Антиох, сын Ксенофана, написал об Италии на основе древних преданий самое верное и очевидное, а именно: «той землей, которая ныне зовется Италией, в древности владели энотры»». Затем он исследовал, каким образом они управлялись и как со временем царем у них стал Итал, по которому они были переименованы в италиков, а от него власть получил Моргет, по которому они стали называться моргетами, и что Сикел, принятый в качестве гостя Моргетом, установил собственную власть и разделил народ. И вот что приводит Антиох: «Таким образом появились сикелы, моргеты и италийцы, бывшие энотрами».

XIII. Теперь покажем, откуда пошло племя энотров, подкрепив свидетельством другого человека из древних писателей, афинянина Ферекида, никому в учености из генеалогов[40] не уступающего. У него по поводу царей Аркадии сказано следующее: «От Пеласга и Деяниры родился Ликаон; он женился на Киллене, нимфе Неиде[41], от которой получила название гора Киллена». Затем, описывая их детей и местности, населяемые их потомками, Ферекид упомянул об Энотре и Певкетии, говоря так: «И Энотр, по которому именуются энотры, обитавшие в Италии, и Певкетий, по которому называются певкетии, живущие у Ионийского залива». 2. Вот так сказано древними поэтами и мифографами относительно расселения и происхождения энотров. Если действительно племя аборигинов было эллинским, как уверяют Катон, Семпроний[42], а также многие другие, я лично, следуя этому, полагаю, что оно было потомком тех самых энотров. В самом деле, я нахожу, что и пеласги, и критяне, и сколько бы других племен в Италии ни обитало, прибыли в более позднее время. И я не могу обнаружить никаких выходцев из Эллады на запад Европы в более ранние времена, нежели участники этого похода. 3. Я разумею, что энотры не только заняли многие другие области Италии, захватив частично безлюдные, частично малонаселенные края, но и от земель омбриков часть отторгли. А аборигинами они прозывались от привычки жить на горах[43] (кстати и аркадское племя любит горы), подобно тому как жители возвышенностей в Афинах называются гиперакрийцами, а приморской полосы — паралийцами. 4. Если же кто-то имеет обыкновение не принимать с ходу на веру известия о старинных событиях, пусть они не торопятся причислять лигиев, омбриков, или иных варваров к аборигинам, но, подождав сбора полных сведений, отберут из всего наиболее убедительное.

XIV. Из городов, в которых сначала жили аборигины, до моего времени сохранились немногие. Большинство из них остаются брошенными и разрушенными из-за войн и других бедствий. Эти города стояли в Реатинской земле невдалеке от Апеннинских гор, как пишет в «Археологии» Теренций Варрон[44], ближайший из городов на расстоянии от Рима всего одного дня пути. Я перечислю известнейшие из них, следуя повествованию Варрона. 2. Так, Палатин[45] находится примерно в двадцати пяти стадиях от Реаты[46] — города, населенного римлянами еще и при моей жизни близ Квинциевой дороги; Трибола[47], отстоящая от того же города приблизительно на шестьдесят стадиев, расположена на пологом холме; Свесбола[48], удаленная на то же самое расстояние от Триболы, близ Керавнийских[49] гор. А в сорока стадиях от неё — знаменитый город Суна[50]; там находится очень древний храм Марса[51]. 3. А Мефюла[52] лежит примерно в тридцати стадиях от Суны; можно видеть её руины и остатки стен. В сорока же стадиях от Мефюлы — Орвиний[53], как и любой другой из здешних городов, славный и крупный. Ибо сохранились фундаменты его стен, некоторые почтенной древности погребения и очертания обширных погостов, раскинувшихся на высоких холмах; и там же — древний храм Минервы[54], сооруженный на возвышенном месте. 4. А в восьмидесяти стадиях от Реате путникам по Куриевой дороге[55] вдоль горы Корета[56] предстает недавно разрушенная Корсула[57]. И виднеется некий остров, называемый Исса, который омывается водою болотистого залива. Говорят, что аборигины заселили его без оборонительных укреплений, а используя стоячие воды как городские стены. Близ же Иссы находится Марувий[58], стоящий позади того же самого болота на расстоянии сорока стадиев от так называемых Семи вод. 5. А шествующим в обратную сторону от Реате по Листинской[59] дороге встречается в тридцати стадиях Батия; Тиора же, называемая Матиеной — в трехстах стадиях. Сообщают, что в ней имелось очень древнее прорицалище Марса. А по характеру это прорицалище, как говорят, было близко известному по преданиям и существовавшему у додонцев[60]. Только передавали, что в Додоне пророчествует голубь, сидящий на священном дубе; у аборигинов то же самое совершала посланная богом птица, появляющаяся на деревянном столбе, которую они называют «пик», а эллины на своем языке дятлом. 6. В двадцати четырех стадиях от названного города отстоит Листа, метрополия аборигинов, её еще в глубокой древности, внезапно захватили сабиняне, выступив ночью из города Амитерна. Спасшиеся от плена, будучи приняты реатинцами, они предприняли много усилий вернуть прежнюю землю, но не будучи в состоянии отобрать ее у неприятелей, посвятили ее богам, словно собственную, предав проклятию тех, кто будет впоследствии пользоваться ее дарами.

XV. В семидесяти стадиях от Реате лежит у подножия горы славный город Котилия[61]. Невдалеке от неё находится озеро сорока плетров в поперечнике, как говорят, бездонной глубины, с обильными, постоянно бьющими ключами. Местные жители считают его посвященным Виктории[62], поскольку здесь есть нечто, достойное божества; и они охраняют его как священное, оградив со всех сторон частоколом, чтобы никто не приблизился к озеру, кроме тех кто приходит в определенное время ежегодно на островок и совершает священнодействия, установленные обычаем. 2. Островок же почти пятидесяти футов в диаметре и возвышается над водой не более чем на фут. Он не стоит на месте и время от времени перемещается туда и сюда от легкого дуновения ветра. И растет на нем трава, похожая на «бутом», а также какие-то кустики. И это явление для тех, кто не знаком с чудесами природы, кажется невероятным и удивительным.

XVI. Говорят, аборигины основали в тех местах первое поселение, изгнав из них омбриков. Двинувшись оттуда, аборигины стали воевать за землю с другими варварами, особенно с сопредельными сикелами[63]; а некая, посвященная для этого молодежь — немного людей — была послана родителями в мир искать счастья; это было, как мне известно, древним обычаем[64] и у многих варваров, и у эллинов. 2. Ведь когда в городах скапливалось чрезмерное множество народа, так что возникал недостаток в жилье и пропитании для всех, или когда из-за ниспосланных небом перемен земля не приносила обычных урожаев, или иная беда такого рода постигала города и возникала нужда в сокращении численности населения, эллины, посвящая тем или иным богам поколение молодежи соответствующего года, высылали юношей из своей земли, снабдив их оружием. Если же они воздавали должное богам за доблесть и победу в войне, принося заранее установленные жертвы, то при благоприятных ауспициях[65] выводили колонии. Если же они ощущали гнев божеств, то моля об избавлении от бедствий, совершали такие же обряды, но в печали прося прощения у юношей, изгоняя их. 3. А переселившиеся, понимая, что им не приобрести отчей земли, если они не смогут добыть новую, рассматривали другие края, которые их принимали либо по дружбе, либо в силу завоевания, как свое новое отечество. И божество, которому были посвящены эти изгнанники, как кажется, большей частью содействовало им и укрепляло поселение в соответствии с ожиданиями людей. 4. В самом деле, основываясь в те времена на этом самом законе, иные из аборигинов, по мере того как места обитания оказывались перенаселенными (поскольку они считали, что нельзя убивать никого из потомства, полагая, что нет вины худшей, чем такое убийство), посвятив кому-нибудь из богов потомство определенного года, после его возмужания выселяли из своей земли в колонию, а те, оставив свои пределы, постоянно теснили и грабили сикелов. 5. По мере того как они завоевывали некоторые местности во вражеских краях, и остальные из аборигинов, уже из соображений безопасности, нуждаясь каждый в земле, наложили руку на владения соседей и основали новые города, населенные до сих пор — Антемны, Теллены, Фикулы, которые находятся у так называемых Корникульских гор, а также Тибур, где еще и поныне часть города зовется Сикеликон. И были они наиболее тягостными для обитавших по соседству сикелов. А из этих распрей между народами возникла война, какой никогда раньше не бывало в Италии, и продолжалась она длительное время.

XVII. Затем иные из пеласгов, обитавшие в стране, которая называется ныне Фессалией, вынуждены были покинуть свою землю, оказались живущими вместе с аборигинами и совместно с ними начинали войну против сикелов. И аборигины приняли пеласгов, может быть, в надежде, что те будут им обязаны, а (как я убежден) более всего из-за родства с ними. 2. В самом деле, племя пеласгов было искони эллинским — пелопоннесским. Оно претерпело множество различных невзгод, но больше всего долгие скитания и отсутствие надежного места поселения; ибо ранее они, будучи туземцами, населяли так называемый ахейский Аргос, как сообщают о них многие. С самого начала они приняли для себя название по царю Пеласгу. 3. А Пеласг был, как говорят, рожден Зевсом и Ниобой, дочерью Форонея; с ней, первой смертной женщиной, по преданию, соединился Зевс. Шестью же поколениями позже пеласги, покинув Пелопоннес, перебрались в землю, называвшуюся тогда Гаймонией, а ныне — Фессалией. Во главе переселенцев стояли Ахей, Фтий и Пеласг, сыновья Ларисы и Посейдона. Придя же в Гаймонию, они изгоняют живущих там варваров и делят страну на три части, поименовав их по предводителям Фтиотидой, Ахайей и Пеласгиотидой. Там оставались они в течение жизни пяти поколений, и достигли на долгое время процветания, пользуясь в полной мере плодами равнин Фессалии; а примерно на шестом поколении они изгоняются из Фессалии куретами[66] и лелегами, которые ныне называются этолийцами, и локрами, а также многими другими, кто обитал близ Парнаса. А предводительствовал этими захватчиками Девкалион, сын Прометея и матери Климены Океаниды.

XVIII. Рассеянная во время бегства часть пеласгов удалилась на Крит, другая же захватила некоторые из Кикладских островов, третья поселилась около Олимпа и Оссы в местности, называемой Гестиатидой, а иные переправились в Беотию, Фокиду и Эвбею. Те же из пеласгов, которые проникли в Азию, завладели большими пространствами Геллеспонтского побережья, а также многими из прилегающих к нему островов, включая и называемый ныне Лесбосом, где смешались с теми, кто основал там их первую колонию из Эллады под предводительством Макара, сына Кринака. 2. Но большая часть пеласгов пошла через внутреннюю область к своим живущим в Додоне сородичам, с которыми никто не предполагал вести войну, так как они считались священными, и провела там определенное время. Когда же они почувствовали свою обременительность для хозяев страны, поскольку земли для прокормления всех не хватало, то они покинули её под влиянием оракула, повелевающего им плыть в Италию, которая тогда называлась Сатурнией. 3. Снарядив много кораблей, пеласги достигают Ионийского залива, стремясь достичь ближайших земель Италии. Отнесенные к северу дувшим с юга ветром, а также из-за незнания местности, они бросили якорь у одного из протоков в устье Пада, называемого Спинетом[67]. Они оставляют там суда и множество соплеменников, наименее выносливых в трудностях, выделив им охрану, чтобы располагать убежищем, если дело у них не заладится. 4. Оставшись в этой местности они окружили стоянку стеной и доставили на судах жизненные припасы, а когда им показалось, что дела у них идут успешно, то пеласги, как они и замыслили, основали город под тем же именем, что и рукав устья реки. И они достигли благоденствия более всех обитавших вокруг Ионийского моря, будучи его властелинами долгое время, и отсылали богу в Дельфы десятину самых замечательных из всех возможных даров моря. 5. Однако позднее, когда соседствующие варвары с огромным войском двинулись на них войной, пеласги покинули город Спину. Варвары же со временем были изгнаны римлянами. Таким образом погибло племя пеласгов, оставшееся в Спине.

XIX. А те пеласги, которые продвинулись во внутреннюю область Италии, перевалили через хребет и прибыли в землю омбриков, граничащую с аборигинами. Омбрики населяли много и других мест в Италии. И был этот народ в те времена многочисленным и древним. Так что пеласги сперва овладели землями, где утвердились поначалу, и захватили некоторые городки омбриков. Когда же на пеласгов двинулось огромное войско, они испугались численного перевеса врагов и отступили, приблизившись к аборигинам. 2. А аборигины посчитали, что к ним приближаются враги, и поэтому быстро сошлись из ближайших окрестностей, чтобы изгнать пеласгов. Пеласги же по воле божества оказались в ту пору в окрестностях Котилии[68], города аборигинов, расположенного близ священного залива. Уразумев, что островок в нем действительно крутится, и услышав от захваченных в поле пленных название места, пеласги поняли, что для них сбылось прорицание. 3. Ведь в Додоне им был дан оракул, который, по его собственным словам, видел Луций Маллий[69], весьма известный муж. Оракул этот был высечен древними письменами на одном из треножников, находившихся на священном участке Зевса, и вот в чем он состоит:

Идите, стремясь в Сатурнийскую землю сикелов

И в Котилию аборигинов, где движется остров;

С ними смешавшись, пошлите десятину Фебу

И головы Зевсу Крониду, и мужа пошлите отцу.

XX. Когда же аборигины выступили крупным войском, пеласги устремились безоружными навстречу, протягивая знаки мольбы[70]; толкуя о своей участи и умоляя по-дружески принять их под свой кров, разъясняя изречение в том смысле, что не послужат они коренным жителям в тягость, недаром ведь божество направляет их именно в эти пределы. 2. Когда аборигины убедились в их добрых намерениях, они рассудили, что следует повиноваться оракулу и заключить общеэллинский союз против враждебных им варваров, тем более что в то время сами они вели тяжкую войну с сикелами. И, соответственно, установив мир с пеласгами, аборигины выделяют им угодья из собственных земель, раскинувшихся вокруг священного залива, среди которых было много болотистых и которые теперь созвучно древнему наречию называются Велией. 3. Ведь у древних эллинов был обычай именам, которые начинаются с гласных, предпосылать «у», которое пишется одной буквой. Был этот знак подобен гамме, связанной двумя боковыми линиями в одну прямую, как это видно по «Велена», «Ванакс», «Войкос», «Ваэр»[71] и т. п. 4. Хоть доля их была не худшей, но когда земли всем хватать перестало, пеласги, убедив аборигинов сняться с места и отправиться вместе с ними, начинают войну против омбриков. Внезапным приступом они захватывают их богатый и большой город Кротон[72]. Используя его как оплот боевых действий против омбриков и укрепление, достаточно пригодное для обороны, притом имеющее сельскую округу с тучным пастбищем, пеласги овладели и множеством других территорий и вместе с аборигинами с особенным усердием принялись превозмогать тяготы войны против сикелов, до тех пор пока не изгнали их из своих пределов. 5. Много городов пеласги начали заселять совместно с аборигинами — одни ранее принадлежали сикелам, а другие ими самими были основаны. Среди них город цэритов[73], тогда именовавшийся Агиллой, Пиза, Сатурния, Алсий и ряд других, которые потом были захвачены тирренами[74].

XXI. Но Фалерии[75] и Фесценний[76] еще в мое время населены римлянами и сохранили мало остатков пеласгийского рода-племени, а сначала принадлежали сикелам. В них пеласги сохраняли долгое время немало из древнего образа жизни, чем ранее пользовалось эллинство, например, прекрасное воинское снаряжение, арголидские щиты и копья. Так, всякий раз как они начинали войну или отражали нападавших, посылая в чужие пределы войско, некие благочестивые и безоружные мужи шествовали впереди в качестве мироносцев. Сохранялось и обустройство храмов, алтари богов, обряды очищения, жертвоприношения и многое другое. 2. А самый знаменитый памятник людям, которые изгнали сикелов, показывающий, что некогда они обитали в Аргосе, это храм Юноны в Фалериях, построенный в духе Аргосского. Бытовал там и подобный аргосскому обычай жертвоприношений, и священные жены обслуживали священный участок[77], и так называемая канефора — незамужняя дева — ведала предварительными обрядами при жертвоприношениях, и хоры девственниц распевали гимны и отеческие песни во славу богини. 3. Пеласги же владели не самой малой частью Кампанских долин, удобных для пастбищ скота, очень живописных, изгнав с них варварский народ аврунков[78]. Они же основали там разные города, в том числе и Ларису, дав ей имя по своей прародине в Пелопоннесе. 4. Кстати, из различных небольших городов имеются и такие, которые часто меняя состав населения, сохранились до моего времени. Что касается Ларисы, то она была опустошена с давних времен, а если и была некогда густо заселена, то о ней ясного представления сейчас ни у кого не осталось, кроме как об имени, да и то лишь у немногих людей; а находилась она невдалеке от так называемого Попилиева форума[79]. Кроме того, пеласги овладели многими другими областями как в приморской, так и во внутренней зоне, вытеснив оттуда сикелов[80].

XXII. Сикелы же, вовлеченные в противоборство пеласгами и аборигинами и не будучи в состоянии им сопротивляться, забрали с собой детей и жен, а также все имущество из золота или серебра. Повернув на юг через хребет и пройдя всю нижнюю Италию, где их отовсюду изгоняли, сикелы со временем, снарядив в гавани плоты и установив стражу в южных водах, переправились из Италии на ближайший остров. 2. Островом же владели сиканы[81], иберийское племя, незадолго до того там осевшее, беглецы из Лигурии, которые назвали остров, прежде именовавшийся из-за его треугольной формы Тринакрией, по своему племени Сиканией. Однако на большей его части поселенцев было мало, и значительные просторы страны были еще безлюдны. Поэтому сикелы, переместившись на остров, прежде всего заселили западные его области, а затем и прочие местности, и именно по ним остров этот стал называться Сикелией. 3. Итак, сикелийское племя таким вот способом покинуло Италию, как передает Гелланик Лесбосский[82], тремя поколениями ранее Троянской войны и на двадцать шестой год жречества в Аргосе Алкионы. По его же словам, в Сикелию было совершено два вторжения: первое — переселение элимов, которые, как говорит Гелланик, были изгнаны энотрами, а после него (на пятый год) — поход авзонов, которые бежали от япигов; и царем их он объявляет Сикела, по которому и получили имя и люди, и остров. 4. Филист же Сиракузский[83] пишет, что переход из Италии состоялся за восемьдесят лет до Троянской войны, а народ, переселившийся оттуда, не был ни авзонами, ни элимами, но лигиями под предводительством Сикела. Он же, продолжает Филист, был сыном Итала, и люди по его царствованию были названы сикелами. 5. А лигуры были изгнаны из своих пределов омбриками и пеласгами. Антиох же Сиракузский[84] не указывает времени перехода, но утверждает, что сикелы переместились на остров под натиском энотров и опиков[85], сделав предводителем колонии Стратона. А Фукидид[86] пишет, что переселенцами были сикелы, а их изгонителями опики, время же — много лет после Троянской войны. Итак, таковы рассуждения достойных упоминания людей о сикелах, перенесших место обитания из Италии в Сикелию.

XXIII. Пеласги, овладев обширной и прекрасной страной, заняли много городов, а другие возвели сами и превратились скоро в многочисленный и богатый народ и достигли всякого иного благополучия, чем, впрочем, им пришлось наслаждаться недолго. Как только всем стало казаться, что они в полном расцвете сил, они были настигнуты божественным гневом и одни из них погибли от несчастий, ниспосланных богами, а другие — по вине обитавших по соседству варваров. Большая же часть пеласгов оказалась рассеяна по Элладе и, в том числе, по варварским землям (о чем можно бы поведать гораздо больше, если бы я намеревался писать подробно), а меньшая их часть осталась в Италии по предусмотрительности аборигинов. 2. Дело в том, что вначале пагуба в городах, вероятно, случилась по причине засухи, что опустошила поля, ибо всякий плод на деревьях, не дозревая, опадал неспелым и сколько бы ни всходило семян, ростки их не расцветали, а время, необходимое для наливания колоса, проходило согласно закону природы, и никакой травы не произрастало в достаточной мере для корма скоту, и не хватало воды для питья, некоторые источники летом мелели, а другие пересыхали. 3. Что до потомства как у скота, так и у людей, то приключилось у них нечто сходное: либо происходил выкидыш, либо плод погибал при родах, что нередко губило рожениц. Если же при родах удавалось избежать смерти, то уродливое, неполноценное или в силу других причин немощное потомство не было смысла растить. Кроме того, множество живых существ, уже будучи в полном расцвете сил, страдало от неожиданных болезней и погибало, подобно остальным. 4. Когда же пеласги вопрошали оракул, кого из богов или духов они оскорбили, раз терпят такое, и что сделать, чтобы побудить надежду на прекращение бедствий, бог ответствовал, что они, достигнув желаемого, не исполнили того, что обещали, к тому же самого сокровенного. 5. Ведь пеласги, когда у них в стране возникла всеобщая нужда, дали обет Юпитеру, Аполлону и Кабирам[87] принести в жертву десятину всего, что у них в будущем появится. Завершив же молебствие, они отобрали часть растительных плодов и скота и принесли её в жертву богам, словно это было всё, что обещано. А повествует об этом Мирсил Лесбийский[88], сообщая об этом почти то же, что и я сейчас, кроме того, что звать их следует не пеласгами, но тирренами. О причине же этого я расскажу несколько позднее.

XXIV. Когда пеласги узнали изреченное богом, они не сумели постичь его смысл. Но кто-то из старцев, понявший божественный глагол, разъяснил недоумевающим соплеменникам, что они заблуждаются, если мнят, будто боги осуждают их несправедливо. Ведь что касается имущества и плодов, они поступили правильно и справедливо, но надлежало отдать первинки всего, включая часть новорожденных людей, и этот дар по праву считается у богов наиболее ценным. И если на самом деле боги примут положенную часть первинок, то оракул, данный пеласгам, исполнится. 2. В результате, одним виделось, что изречение истинно, а другим — что оно толкуется как сплошь козни. После того как кто-то высказал мнение, что следует узнать у бога, любо ли ему получить десятину в виде людей, пеласги послали вопросить бога вторично. И бог изрек, что надо поступить именно так. С тех пор среди пеласгов начинается раздор по поводу способа определения десятины. И в первую очередь были взбаламучены друг другом лица, начальствующие над городами. 3. А затем и остальную толпу соплеменников обуяли подозрения в отношении руководителей. Развернулось беспорядочное переселение, которое только можно ожидать от безумства и нечестивости, и многие совсем крепкие домашние очаги оказались покинуты, так как часть семей поменяла местожительство. Ведь пеласги считали несправедливым, что близкие теряют уходящих, расстаются с ними и из любимейших становятся их врагами. 4. Действительно, первые, кто выселился из Италии, разбрелись по Элладе и по большей части варварских пределов. А после них и остальных постигла та же самая участь, и это происходило каждый год. Ибо властители общин не переставали отбирать первинки из цвета юношества, стремясь воздать богам должное и боясь скрытых мятежников. И многое было отнесено под всяким благовидным предлогом к враждебным действиям; так что произошло много выселений, и пеласгическое племя рассеялось по большей части земли.

XXV. И переносили вражду к себе люди, обитавшие среди воинственных народов лучше многих, благодаря своему опыту в морском деле, приобретенному в опасностях из-за соседства с тирренами. Последнее побудило живущих в тяготах людей стать отважными. Это обстоятельство оказалось для них как бы вождем и наставником во всех начинаниях, так что они без труда брали верх, куда бы ни приходили. 2. Именовать же их разные люди стали как по названию страны, из которой они произошли, так и в память о древнем племени — тирренами и пеласгами равнозначно. Я высказал о них это мнение, дабы никто не удивлялся всякий раз, когда слышит от поэтов и писателей, что пеласги прозываются также и тирренами, так как один и тот же народ имеет оба наименования. 3. Например, у Фукидида имеется упоминание об Акте на Фракийском побережье и о лежащих там городах, которые населяют двуязычные народы. А по поводу народа пеласгов у него есть такие слова: «есть же там и что-то халкидское, но по большей части пеласгическое, так как тиррены некогда населяли и Лемнос, и Афины». 4. У Софокла же в драме «Инах» устами хора в анапестах дано следующее:

Многоструйный Инах, прародителя Вод,

Океана, дитя. Твою славу блюдут

В утробе Аргоса, на холмах Геры

И среди тирренов-пеласгов.

5. Ведь название Тиррения было тогда распространено по Элладе, и вся западная Италия, лишенная наименования по народам, получила это обозначение, как это случилось повсюду в Элладе и относительно называемого так ныне Пелопоннеса. Ведь, по одному из обитавших там народов — по ахейскому — весь полуостров был назван Ахайей, а на нем проживали и аркадский, и ионийский, и многие прочие народы.

XXVI. Времена, в которые пеласгическое племя начало испытывать напасти, почти на два поколения отстояли до Троянских событий, но продолжались они и после Троянской войны, до тех пор пока численность народа не сократилась до крайности. Ведь кроме Кротона, достойного упоминания города омбриков, если и остались ещё какие-нибудь поселения в земле аборигинов, все остальные небольшие города пеласгов погибли. Кротон же, надолго сохранив древний облик, лишь недавно поменял название и обитателей. И теперь еще существует колония римлян, которая называется Кортонией. 2. После того как пеласги оставили свою страну, их городами завладели другие различные народы, которые оказывались им соседями, а среди них большими и лучшими городами — тиррены. Тирренов же одни объявляют автохтонами Италии, а другие — пришельцами. Те, кто считает народ туземным, говорят, что название им дано по укреплениям, которые они построили на этом месте до прихода новых поселенцев. Ибо у тирренов, как и у эллинов, защищенные стенами и крышами жилища называются «башнями»[89]. По этому случаю, они полагают, им дано имя, подобно тому как в Азии — моссинойкам. Действительно, ведь и те живут в высоких бревенчатых укреплениях, как бы в башнях, называя их моссинами.

XXVII. А приверженцы преданий сообщают, будто они — какие-то приблудные, и заявляют, что Тиррен, став предводителем колонии, дал народу имя по самому себе. Родом же он был лидийцем из называемой прежде Меонии и переселился оттуда в древние времена. Утверждают также, что он был пятым рожденным от Зевса, а именно: от Зевса и Геи[90] родился Манес[91], первый царь в этой земле. А у него от Каллирои, дочери Океана, родился Котис. У Котиса же, женившегося на Галии, дочери Тилла, рожденного Землей, появилось двое детей — Асий и Атис. 2. А от Атиса и Каллитеи, дочери Хорайя, родились Лид и Тиррен. И Лид, оставшись на родине, получил отцовскую власть, и по нему земля была названа Лидией. Тиррен же, став во главе колонии, приобрел большую часть Италии и дал свое имя участникам возглавляемого им похода. 3. У Геродота же сказано, что переселение в Италию детей Атиса, сына Манеса, которые сопровождали Тиррена, а также меонов, не было добровольным. Поскольку он передает, что в правление Атиса в стране меонов разразился неурожай, и люди, пока они испытывали глубокую привязанность к своей отчизне, прибегали ко многим средствам для отвращения беды и в иной день употребляли умеренное количество пищи, а в другой вовсе воздерживались от еды. Так как это бедствие не кончалось, они, поделив весь народ на равные части, бросили жребий для решения своей судьбы — кому выпадет исход из страны, а кто останется на месте — из детей Атиса один присоединился к одним, другой ко вторым. 4. После того, как части, бывшей с Лидом, выпала лучшая доля, другая, собрав свои пожитки, выселилась из страны и, причалив к западным берегам Италии, где имелись поселения омбриков, осталась там и основала города, существующие еще и поныне.

XXVIII. Как мне известно, многие писатели разделяли это мнение о тирренском племени, либо присоединяясь к изложенному, либо изменяя причины и время событий. Так, некоторые говорят, что Тиррен был сыном Геракла от лидийской Омфалы[92], что он, придя в Италию, изгнал пеласгов, но не из всех городов, а только из тех, что располагались по ту сторону Тибра, т. е. в северной части страны. Другие же писатели объявляют Тиррена сыном Телефа[93], явившегося в Италию после падения Трои. 2. Ксанф[94] же Лидиец, более чем кто бы то ни было сведущий в области древней истории, а в отношении отечественной надежный как никто из историков, не назвал нигде в своем сочинении Тиррена правителем Лидии, не знает он и колонии меонов, выведенной в Италию, и не упоминает о Тиррении как о колонизованной лидийцами, хотя помнит о других, значительных вещах. Ксанф говорит, что у Атия родились сыновья, Лид и Торэб, и оба они, поделив отцовскую власть, остались в Азии, а каждому народу, которым правили, дали название по своему имени, и заявляет следующее: «От Лида произошли лидийцы, от Торэба — торэбы». Языки же их мало различаются, и теперь еще они пользуются многими словами друг друга, подобно ионийцам и дорийцам. 3. Гелланик же Лесбосский сообщает, что тиррены назывались раньше пеласгами, а когда они поселились в Италии, то приняли наименование, которое носят и ныне. В «Форониде» у него имеется такой рассказ: «От царя Пеласга и Мениппы, дочери Пенейя, родился Фрастор, а от него — Аминтор, а от этого — Тевталид, а от него — Навас. В его правление пеласги были изгнаны эллинами и, оставив корабли у реки Спинет в Ионийском заливе, захватили город Кротону во внутренней части страны и, двигаясь оттуда, дали начало области, называемой теперь Тирсенией». 4. Мирсил же высказывает противоположное Гелланику мнение и заявляет, что, когда тиррены оставили свою землю, во время блужданий они были переименованы в пеларгов, уподобленные одному виду птиц — так называемым аистам, так как они перемещались стаями в Элладу и в варварскую землю, а у афинян сложили вокруг акрополя стену, называемую «Пеларгикон».

XXIX. Однако мне кажется, что все, убежденные в тождестве тирренского и пеласгического народов, ошибаются. Ведь нет ничего удивительного в том, что они получили наименование друг от друга, поелику и у некоторых иных народов (как эллинских, так и варварских) происходило то же самое. Так, например, троянцев и фригийцев, живших по соседству друг с другом, многие считали принадлежащими к одному и тому же корню, различными лишь по названиям, а не по природной сущности, и не менее часто, чем у народов, которых смешивали по названиям в различных местах, то же имело место и в Италии. 2. В самом деле, было время, когда латинов и омбриков, авзонов и многих других эллины называли тирренами, потому что расселение народов на большом пространстве делало неясным и неточным их наименование для людей, живущих вдалеке от них. И многие писатели предполагали, что и сам Рим — тирренский город. Так вот, я убежден, что у народов изменялось название с изменением образа жизни, но не уверен, что они имели общий корень, по той причине (среди прочих), что их языки различны и не сохранили ничего общего. 3. «Ведь и кротонийцы[95], — как говорит Геродот, — не имеют единого языка ни с кем из ныне окрест живущих, как и плакиенцы[96], хотя говорят на одном языке с первыми. Но ясно, что плакиенцы, придя в эти места, принесли с собой характерные черты своего языка и сохраняют его». Хотя кто-нибудь, пожалуй, подивится тому, что с плакиенцами, живущими возле Геллеспонта, кротонийцы имеют общее наречие, но ведь оба народа в древности относились к пеласгам, с тирренами же, ближайшими соседями, их язык не имеет никакого сходства. В самом деле, если предполагать, что родство является причиной близости речи, то отсутствие родства — причиной несходства языков. 4. Ведь нельзя по одному и тому же признаку судить и о том и о другом. Одно дело, когда одни и те же народы, поселившись вдали друг от друга, уже перестают сохранять единый язык из-за общения с близживущими, но чужими людьми. В то же время, если живущие в стране люди, вышедшие из единого племени, не сходятся друг с другом ни в чем по языку, то это представляется лишенным смысла.

XXX. Так вот, опираясь на это рассуждение, я пришел к убеждению, что пеласги отличны от тирренов. И я не думаю, что тиррены были выходцами из Лидии. Так как тиррены не имеют общего языка с ними, и нельзя сказать, что они пусть даже не употребляют близкое наречие, но сохраняют какие-то следы языка метрополии. Ведь тиррены не признают тех богов, каких почитают лидийцы, и не пользуются схожими законами и установлениями, но во всем этом больше отличаются от лидийцев, чем от пеласгов. 2. Сдается мне, что те, кто объявляет этот народ ниоткуда не пришедшим, но туземным, более близки к правде, потому что народ сей очень древен и ни на какое другое племя не похож по языку и образу жизни. И ничто не мешает эллинам называть его именем, которое он носит, как по обитанию в башнях, так и по мужу-правителю. 3. Однако римляне применяют к нему другие названия. Так по стране, в которой они когда-то жили, по имени Этрурия, они называют этих людей этрусками, а по опытности в богослужениях, в чем они отличаются от прочих, именуют тусками, — это ныне совсем непонятно, а раньше римляне точно знали их имя, как и эллины, и называли их «тюосками». Сами же они обозначают себя, по имени какого-то вождя Расенна, также расеннами. 4. О том, какие города населяли тиррены, какие порядки в них установили, какой силой они обладали, и какие приснопамятные деяния совершали, а также какая участь им выпала, будет изложено в другой книге. 5. Так вот, пеласгическое племя, все, которое не погибло и не рассеялось по колониям, но сохранилось малым числом от некогда великого, осталось согражданами аборигинов в тех же краях, где со временем их потомки вместе с другими[97] основали Рим. Вот каковы предания по поводу рода-племени пеласгов.

XXXI. Спустя немного времени эллины отправляются в странствие в эти же земли Италии, а именно за шестьдесят лет до Троянской войны, как говорят сами римляне, выступив из аркадского города Паллантия. А предводительствовал переселенцами Эвандр, как говорят, сын Герма и одной местной аркадской нимфы, которую эллины именуют Фемидой и называют пророчицей, а писавшие о ранней римской истории называют её на отчем языке Карментой. Но возможно на элладском наречии имя нимфы было «Феспиода»[98]. Дело в том, что римляне называют песни «кармина», а женщину эту единодушно считают одержимой божественным духом, прорицающей множеству людей с помощью песни о том, что случится в будущем. 2. А поход этот самый был отправлен не по общему решению, но потому что народ[99] восстал и потерпевшая поражение часть его добровольно удалилась. Тогда же царскую власть над аборигинами обрел Фавн, как говорят, потомок Марса, человек деятельного характера и большого ума; римляне почитают его как местное божество жертвоприношениями и песнопениями. И этот вот муж, приняв с великим радушием аркадцев, немногих числом, дает им из своих земель столько, сколько они пожелали. 3. Аркадцы же, как посоветовала им Фемида, выбирают небольшой холм, невдалеке от Тибра, который находится теперь прямо-таки посреди города Рима, и устраивают близ него небольшое селение, достаточное для пристанища двум рыбачьим суденышкам, на которых они покинули Элладу. Судьба со временем возжелает вознести это селение на такую высоту, какой ни один эллинский ли, варварский ли город ни по размерам ни могуществу, ни по всему прочему не достигнет, и помнить о нем будут средь смертных больше, чем о других городах. 4. А имя этому маленькому городу дают Паллантий по их метрополии в Аркадии. Теперь, однако, он называется у римлян «Палатием»[100], потому что время смешало точность наименований, чем и предоставило многим повод для неуместных этимологий.

XXXII. А как передают некоторые, в том числе и Полибий Мегалополитанец, название было дано в честь некоего отрока Палланта, здесь скончавшегося. Был же он сыном Геракла и Лавинии[101], дочери Эвандра. Дед по матери соорудил ему гробницу на холме, и по этому отроку место стало называться Паллантием. 2. Я же, однако, не видал в Риме могилы Палланта, не слыхал о совершении возлияний и не сумел обнаружить ничего другого из подобных обрядов, но род этот не оставлен в забвении и не лишен почестей, которыми люди отмечают божества. Так, я узнал о жертвоприношениях Эвандру и Карменте, совершаемых римлянами публично из года в год, так же как остальным героям и божествам; и увидел алтари, водруженные Карменте под так называемым Капитолием у Карментских ворот, а Эвандру — у другого из холмов, называемого Авентином, невдалеке от Тридимских ворот. К Палланту же, насколько мне известно, ничто из этого не относится. 3. И вот аркадцы, поселившиеся все вместе у подножия холма, принялись и во всем остальном обустраивать основанное ими поселение, согласно отчим законам, и воздвигать святилища — в первую очередь Ликейскому Пану, по велению Фемиды. Ведь у аркадцев самым древним и почитаемым из богов является Пан. Они отыскали подходящее место, которое римляне именуют Луперкалий, а мы могли бы назвать Ликейон. 4. Кстати, ныне, вследствие густой застройки вокруг священного участка, вид древней местности стал неузнаваемым. А представляла она собой, как говорят, во время оно большую пещеру под холмом, защищенную густым лесом, с подземными родниками под скалами, а также примыкающую к крутому отрогу тенистую долину с высокими ветвистыми деревьями. 5. Поставив там алтарь богу, аркадцы совершили жертвоприношение по отеческому обычаю, которое римляне отправляют вплоть до нашего времени в феврале месяце после зимнего солнцеворота, не внося никаких изменений в тогдашнее установление. О виде жертвоприношения будет рассказано далее. Выбрав на вершине холма участок, посвященный Нике[102], они и ей учредили ежегодные жертвоприношения, которые римляне соблюдают и в мое время.

XXXIII. Аркадцы хранят предание, что Ника — дочь Палланта, сына Ликаона, и что почести от людей, которые теперь имеет, она обрела по желанию Афины, будучи вскормленной вместе с богиней, поелику Афина тотчас после рождения была отдана Зевсом Палланту и воспитывалась у него до тех пор, пока не повзрослела. Аркадцы также возвели храм Цереры[103] и приносят ей безвозлиянные жертвы с помощью женщин, как это в обычае у эллинов, который время и доныне никак не изменило. 2. Они отвели также священный участок Нептуну[104] Коннику, и учредили празднество, которое аркадцы именуют Гиппократиями, а римляне — Консуалиями, когда у них по обычаю отдыхают от работы лошади и мулы, чьи головы украшаются венками цветов. 3. Вдобавок они освятили также много других священных рощ, алтарей и кумиров богов и ввели священнодействия по отчим обычаям и жертвоприношения, которые совершаются вплоть до моего времени неизменным образом. И я не удивлюсь, пожалуй, если даже некоторые из них стерлись из памяти потомков из-за их глубокой древности, но их и теперь еще довольно, чтобы засвидетельствовать их принадлежность давним аркадским установлениям. Подробнее о них расскажем в других книгах. 4. Говорят, что первыми эллинскую грамоту принесли в Италию аркадцы, а также и мелодии, исполняемые на инструментах, которые называются лирами, треугольниками и флейтами, в то время как предшественники здесь никаким музыкальным изобретением кроме пастушьей свирели не пользовались. Именно они установили законы и изменили звероподобный образ жизни на в высшей степени культурный, и обучили здешних людей искусствам и ремеслам, а также многому другому полезному для общества. И благодаря этому аркадцы удостоились большого уважения у принявших их жителей. 5. Это второй эллинский народ, после пеласгов, прибывший в Италию, который основал общее с аборигинами поселение — в наилучшей части Рима.

XXXIV. Немного лет спустя после аркадцев заявляются в Италию другие эллины под предводительством Геракла, который предварительно подчинил Иберию и все земли вплоть до крайнего Запада. Некоторые из прибывших упросили Геракла отпустить их с воинской службы и остались близ этих мест, где и основали город, найдя расположенный в трех стадиях от Паллантия удобный холм, который ныне зовется Капитолийским, а тогдашними людьми назывался Сатурнийским, т. е. можно, пожалуй, на эллинском языке, сказать — Кронийским. 2. Большую часть оставшихся составляли фенеаты, которые были пелопоннесцами, и эпейи, уроженцы Элиды, которые не имели уже желания вернуться домой, так как их родина оказалась разоренной в войне против Геракла; когда Геракл овладел их городом, к ним примешалась какая-то часть пленных троянцев Лаомедонта[105], происходящих из Илиона[106]. Но мне думается, что и все остальное войско, поскольку тяготилось трудами и утомилось в своих скитаниях, испросив увольнения от военной службы, осталось в этой самой местности. 3. Как я уже сказал, некоторые думают, что название холма — древнее, и потому эпейи весьма привязались к холму в память о холме Кроноса в Элиде. Он находится в области Писатиде, близ реки Алфей, и элейцы[107], считая его посвященным Кроносу, на общих сходках чествуют бога жертвоприношениями и другими способами в установленные для того сроки. 4. Эвксен же, древний поэт, а также некоторые другие из италийских песнопевцев думают, что имя этому месту дано самими писийцами из-за сходства с их холмом Кронием, и что алтарь Сатурну эпейи воздвигли вместе с Гераклом. Алтарь этот еще и теперь находится у подножья холма на подъеме от Форума[108] на Капитолий. Что касается жертвы, то её и в мое время римляне приносят, соблюдая эллинский закон, так, как установили её ещё эпейи. 5. По моему личному разумению, и до прибытия Геракла в Италию холм этот был посвящен Сатурну и назван местными жителями Сатурнийским[109]. И весь остальной приморский край, зовущийся ныне Италией, находился под покровительством этого бога и назывался у коренных обитателей Сатурнией, и эти сведения можно почерпнуть в некоторых Сивиллиных[110] изречениях и в других оракулах, данных богами. И повсюду в стране стояли святилища этому богу, и некоторые города назывались тогда, как и вся прибрежная страна, таким же образом, в частности многие земли и даже скалы и небесные явления именовались по этому божеству.

XXXV. А с течением времени Италия получила свое имя по правителю Италу. Антиох Сиракузский сообщает, что Итал, доблестный и мудрый от рождения, покорил всю землю между Напетинским и Скиллетинским заливами, одних из соседей силой убеждения, а других оружием. Именно этот край был первым назван Италией по Италу. Усилившись и подчинив своей власти множество людей, Итал незамедлительно обратился к захватам и овладел многими городами. Происходил же он из энотров. 2. А Гелланик Лесбосский передает такой рассказ: когда Геракл угонял быков Гериона в Аргос, он очутился в Италии, там одна из телок отбилась от стада, убежала, прошла вдоль всего берега и, переплыв морской пролив между Италией и Сицилией, оказалась в Сицилии. Тогда Геракл, преследуя телку, постоянно расспрашивал чуток понимающих эллинский язык местных жителей, среди которых он оказался, не встречал ли ее где-нибудь кто-либо из здешних людей. Поскольку на их родном языке животное в виде телки называлось, как и теперь, uitulus, то по этому слову всю страну, по которой он прошел, Геракл назвал Витулией. 3. Неудивительно, что со временем это название перешло в нынешнюю форму, ведь даже многие из эллинских названий претерпели превращение. Кроме того, будь то Италия поименована, по словам Антиоха, по предводителю (что, возможно, и более убедительно), будь то по мысли Гелланика, по теленку, но и то и другое мнение подтверждают, что страна обрела свое наименование при жизни Геракла или несколько ранее. А до этого эллины называли страну Гесперией[111] и Авзонией, местные же жители — Сатурнией, как я рассказывал ранее.

XXXVI. Но существует и другой рассказ, отраженный местными писателями в предании о том, что до правления Зевса в этой стране правил Сатурн, и, как говорят, жизнь при нем была изобильна всем, что только ни порождает природа во все времена года, так что жизнь у прочих народов оказалась не богаче, чем у них. 2. И если кому-либо, отбросив из рассказа мифологические детали в этой истории, захотелось бы удостовериться в достоинствах страны, от которой только что возникший род людской обрел наибольшую радость, — от её земли или иным каким способом, как сообщают древние, — то он не обнаружил бы ничего удобнее данного края. Ибо при сравнении его с каким-либо другим такого же размера — не только в Европе, но и на прочих частях мира, — то наилучшей, по-моему, окажется Италия. 3. Хотя не секрет, что многие считают, будто и Египет, и Ливия, и Вавилон, и многие другие страны являются счастливыми, лично я все же полагаю, что богатство — не в одной только земле и сорте плодов, и я не завидую поселению, где лишь тучные нивы, а из прочего нет ничего полезного; мне представляется лучшей та земля, которая обладает множеством собственных благ и испытывает лишь самую незначительную нужду в привозимых, и я убежден, что Италия изобилует всем полезным в сравнении с любой другой страной.

XXXVII. В самом деле, в ней много добрых нив, но нет недостатка в лесах, как в хлебородной стране. С другой стороны, хотя она пригодна для произрастания всех видов растений, Италия при засевании не производит скудных урожаев, словно лесистая страна. А кроме того, хотя она изобильна как зерном, так и лесом, она будто отнюдь не пригодна для скотоводства. И никто, пожалуй, не скажет, что хотя она богата плодами и в ней много лесов и прекрасных пастбищ, она, скорее, предоставляет людям непривлекательные условия обитания. Напротив, всякий скажет, что в ней полно всего для удовольствия и пользы. 2. Что же до плодородных земель, орошаемых не реками, а небесными водами, так Италия располагает так называемыми кампанскими равнинами, на которых я сам видел пашни, трижды в год плодоносящие, где вызревает посев летний — после зимнего, а осенний — после летнего; а какие там земли из маслиноносных, так это — мессапийские[112], давнийские, сабинские и многие другие, что до производящих вино — так это тирренские, альбанские и фалернские области, удивительно богатые виноградной лозой и пригодные для получения множества отменных плодов при незначительных усилиях труда. 3. Но кроме плодоносной, возделанной земли можно, пожалуй, найти и обширную часть её незасеянных полей, удобных для пастбищ, пригодных для пропитания овец и коз, но еще более замечательных — для разведения лошадей и крупного рогатого скота. Ведь изобильные болотные и луговые травы, освежаемые росой, в безграничном количестве летом и зимой, обеспечивают благополучие стад. 4. Самым удивительным из всего являются дубовые рощи вокруг скалистых кряжей, долин и невозделанных холмов, где добывают много отличной древесины для постройки судов, а также для разных поделок. И ни одно из этих мест не труднодоступно и не удалено от всего, что необходимо человеку, но все удобно расположено и достигаемо благодаря множеству рек, которые пересекают все побережье и делают легкой и выгодной перевозку плодов земли и обмен ими. 5. Край богат также источниками теплых вод, которые встречаются во многих местностях, способными доставить приятные купания и отменно вылечить хронические заболевания, и всевозможными рудами металлов. Он благоприятствует охоте на диких зверей, богат многообразными дарами моря и множеством другого полезного и удивительного. Но самое замечательное из всего — это воздух, который равно благоприятен во все времена года и наносит меньше всего вреда ужасными перепадами морозов или жары созреванию плодов и живым существам.

XXXVIII. Так вот, ничего нет удивительного в том, что древние предполагали, будто страна эта — священная обитель Сатурна. Понеже они думали, что этот бог является подателем и умножителем всяческого благоденствия для людей. И называть бога надо то ли Кроносом, как считают эллины, то ли Сатурном, как римляне, но как бы его ни называли, божество это включает в себя всю природу мира. Древние люди видели, что страна эта исполнена всевозможными изобилием и благодатью, к коему стремится род смертных. Они также считали, что и для богов, и для людей она является самым желанным даром: горы и леса — для Пана; луга и цветущие местности — для нимф; побережья и острова — для морских божеств; а прочее — что каждому богу и божеству подходит. 2. Говорят, что древние совершали человеческие жертвоприношения Сатурну, как в Карфагене, пока существовал этот город, как это происходит теперь у кельтов и у некоторых других западных племен, умерщвляющих в этих целях людей. Геракл же положил конец обычаям подобных жертвоприношений, пожелав воздвигнуть алтарь на холме, посвященном Сатурну, и начать непорочные приношения на очищающем огне. Но, чтобы у людей, лишившихся привычных жертв, не осталось уныния в душе, Геракл научил туземцев умилостивлять бога сбрасыванием в Тибр вместо людей, которых они связывали, чтобы лишить сил, изображения, изготовленные наподобие человеческих фигур, чтобы действительно зло, что когда-то пряталось в душах, изымалось, хотя приверженность древним обычаям еще сохранялась. 3. И римляне совершают этот обряд вплоть до моего времени, проводя его ежегодно немного позднее весеннего равноденствия, в мае месяце, в так называемые Иды[113], которые они считают серединой месяца. И они хотят, чтобы в этот день, подготовив установленные священнодействия, понтифики[114], знаменитейшие из жрецов, и вместе с ними девы, хранящие неугасимый огонь[115], а также преторы и другие граждане, которые имели право присутствовать при священнодействиях, скидывали со священного моста в поток Тибра тридцать человеческих изображений, называя их Аргеями. 4. Однако о жертвоприношениях и других священнодействиях, которые город римлян совершает и по эллинскому, и по собственному обряду, мы поведаем в другом месте, а настоящий момент требует рассказать тщательнейшим образом о прибытии Геракла в Италию и не упустить каких-либо достопамятных свершений там.

XXXIX. Дело в том, что в сказаниях о Геракле присутствует и сказочное, и вполне правдивое. Так вот, сказочная история о пребывании его такова: когда по приказанию Эврисфея[116] Геракл наряду с другими испытаниями должен был пригнать коров Гериона[117] из Эрифеи в Аргос, он завершил этот подвиг и на обратном пути миновал многие края в Италии и достиг той части земель аборигинов, которая примыкает к Паллантию. 2. Обнаружив обилие отличной травы для скота, он отпустил коров на пастбище, а сам, отягощенный усталостью, улегся на землю и предался сну. А в это время на пасущихся без присмотра коров наталкивается местный разбойник по имени Как и заманивает их к себе. Когда же он увидал, что здесь расположился Геракл, то смекнул, что не сумеет скрытно отогнать всех животных, и понял, что дело это — нелегкое. Однако, немногих из них он укрывает в ближайшей пещере, в которой проживал сам, при этом таща каждую корову за хвост задом наперед. Это и помогло ему скрыть улики, так как путь в пещеру оказался ведущим в сторону, противоположную направлению следов. 3. Спустя немного времени, Геракл встал и пересчитал коров. Как только он понял, что некоторых недостает, то, поскольку он не знал, куда они подевались, решил, что они покинули пастбище и принялся искать их по всей стране. Когда же он вернулся ни с чем, то отправился к пещере, но хотя обманулся следами, все же подумал, что следовало бы обыскать местность. Но Как, стоя у входа в пещеру, на вопрос Геракла отрицал, что видал коров, и не позволил их разыскивать, да еще воззвал за помощью к находящимся поблизости, будто терпит оскорбление от чужеземца. Тогда Геракл, не зная, чем ещё можно помочь делу, придумал пригнать к пещере остальных коров. И вот, значит, когда находившиеся внутри пещеры коровы учуяли голос и запах стада, в котором все вместе паслись, они замычали, обращаясь к тем, кто был снаружи, и рев их разоблачил похищение. 4. Когда стало ясно, что Как совершил злодеяние, он призвал на защиту знакомых пастухов. Тут Геракл убивает его дубиной и выводит коров. Увидев, что местность подходит для совершения разбоя, он разрушает пещеру, засыпав ее вместе с вором. Очистив же себя речной водой от убийства, он воздвигает близ этого места алтарь Зевса Эврисейского[118], который находится в сегодняшнем Риме у Тридимских ворот, и приносит богу за возвращение коров одну телку в качестве благодарственной жертвы. Данное жертвоприношение римский город совершает еще и в мое время, пользуясь всеми эллинскими установлениями именно в том виде, в каком их учредил Геракл.

XL. Как только аборигины и обитавшие в Паллантии аркадцы узнали о смерти Кака и узрели Геракла, то первого возненавидели за воровство и изумились наружности второго, в котором усмотрели нечто божественное, и воздали ему почести за большое счастье избавления от разбойника. А бедняки из них, сорвав ветви лавра, который во множестве рос в этих местах, увенчивали ими героя и себя, а цари их пришли, приглашая Геракла быть их гостем. И как только они узнали его имя и его род, ибо он поведал обо всех делах, то из дружеских чувств вручили ему страну и самих себя для дружбы. 2. Эвандр же, еще давно от Фемиды наслышанный, что Геракл, рожденный Зевсом и Алкменой, благодаря своей доблести определен судьбой поменять смертную природу на бессмертную, как только проведал про него, желая упредить всех остальных, первым стал воздавать герою божеские почести. Эвандр немедленно со всем тщанием воздвиг отдельный алтарь и принес Гераклу в жертву безъяремную телку, сообщив ему о данном богами пророчестве, и молил его возглавить священнодействия. 3. А Геракл в благодарность людям за их гостеприимство начинает угощать народ, принеся в жертву некоторых из коров и выбрав из прочей добычи десятину. Царей же он одарил большой территорией лигиев и других соседей, над которой они получили великую власть, и выслал из неё некоторых нарушавших закон людей. Говорят, что сверх этого Геракл совершил моления за местных поселенцев, так как они первые посчитали его богом, с тем чтобы они вечно воздавали ему почести, принося ежегодно в жертву безъяремную телку и отправляя священнодействия по эллинским обычаям. И дабы научить их жертвоприношениям, чтобы они всегда их ему совершали, он вменяет эту обязанность двум самым знатным семьям. 4. И были тогда обучены эллинским священнодействиям Потиции и Пинарии, потомки которых долгое время продолжали заботиться о совершении жертвоприношений в том виде, как их установил Геракл: Потиции предводительствовали священнодействиями и начинали сожжение жертв, Пинарии же были лишены вкушания внутренностей, но во всем другом, что полагалось для обоих родов, получили вторую по значению почесть. Такое умаление почести было им определено из-за опоздания, так как им было велено явиться на заре, а они прибыли в то время, когда другие уже прикоснулись к внутренностям жертвы. 5. Ныне, однако, попечение о священнодействиях уже не возлагается на их потомков, но совершают их юноши из рабов на общественный счет. По каким причинами изменился обычай и какие были божественные явления, касающиеся смены жрецов, я расскажу, когда дойду до этого в соответствующей части повествования. 6. А алтарь, на котором принес десятинные жертвы Геракл, называется у римлян Величайшим и находится близ так называемого Бычьего рынка, и местные жители чтут его как никакой другой. Ведь у алтаря даются клятвы и заключаются договоры теми, кто хочет надежно устроить дело, а также взимаются десятины всякого рода по обету. По внешнему украшению алтарь уступает своей славе. Но и повсюду в других местах Италии выделяют священный участок этому божеству и водружают алтари в городах, а также на дорогах, и редко кто сыщет там место, где бы не почитался этот бог. Вот таков мифологический рассказ о нем, каким его и передают.

XLI. А более правдивое, чем то, каким воспользовались многие из излагавших деяния Геракла в виде истории, таково: став сильнейшим из всех в его время полководцем, предводительствуя большими силами, пройдя всю землю вплоть до Океана, уничтожая всякую тиранию, тягостную и горестную для подданных, или город, оскорбляющий и позорящий близлежащие города, или преобладание людей дикого образа жизни, применявших нечестивые убийства чужестранцев, Геракл учредил законные царства, мудрое управление и для всех приемлемые и человеколюбивые обычаи. Сверх того, он перемешал эллинов и варваров, живших в глубине страны, с прибрежным населением, отношения которых до той поры были недоверчивы, и которые были отчуждены друг от друга. Он основал в пустынных землях города и повернул реки для орошения равнин, прорубил тропы в неприступных горах, а также изобрел еще и другое, так что вся земля и все море стали открытыми для всеобщей пользы. 2. Геракл прибыл в Италию не в одиночку и не вслед за стадом коров (ибо местность не лежала на пути переправлявшихся в Аргос из Иберии и не считалась достойной чести прохода через неё), но для подчинения и властвования в ней над людьми, ведя за собой большое войско и уже прибрав к рукам Иберию. Он вынужден был провести в Италии долгое время из-за отсутствия флота, наступившей зимней погоды и поскольку не все народы, обитавшие в Италии, охотно к нему присоединялись. 3. Ведь помимо прочих варваров многочисленное и воинственное племя лигуров, поселившееся в проходах Альпийских гор, попыталось оружием воспрепятствовать его вторжению в Италию. И произошло у них такое великое сражение с эллинами, что даже все стрелы во время битвы у них иссякли. Об этой войне из древних поэтов рассказывает Эсхил в «Освобожденном Прометее». Он говорит, как Прометей, предсказывая Гераклу будущее, знает в том числе и о том, как именно случится с ним каждое событие во время похода к Гериону и, конечно, о том, какой нелегкой будет Лигистикская[119] война. В поэме сказано следующее:

Ты идешь на бесстрашное войско лигуров,

Где, я знаю точно, если ты неутомимый,

За битву не будешь судьбу порицать, ведь

Определено судьбой стрелам тебя миновать.

XLII. Когда же Геракл, покорив лигуров, овладел горными проходами, некоторые из их союзников добровольно открывали ему города, особенно те, что имели эллинское происхождение или не обладали достаточными силами для сопротивления, большая же часть была подчинена войной и осадой. 2. Среди побежденных в битве оказался Как, отмеченный в римских преданиях, вождь вполне варварский, предводительствовавший совершенно дикими людьми; обитал он в неприступных местах и в силу этого представлял немалую трудность для соседей. Когда же Как узнал, что Геракл расположился лагерем в соседней долине, он, по-разбойничьи изготовившись, совершил внезапный набег, пока войско спало, окружил и угнал все, что сумел захватить из неохраняемой добычи. 3. Позже Как был осажден эллинами, охрана его силой взята была в плен, а затем и он сам был уничтожен в своих укреплениях. Когда крепости были уничтожены, спутники Геракла — аркадцы, которые были с Эвандром, и Фавн, царь аборигинов — взяли и поделили между собой окрестные земли. Пожалуй, можно предположить, что те эллины, что остались там, а это эпеи и аркадцы из Фенея, а также троянцы, были оставлены победителем для защиты страны. 4. В самом деле, среди деяний Геракла это присуще ему как воителю и ничуть не менее иных достойно удивления. Ведь, он привлек изгнанников из покоренных тогда городов к участию в походе, а после того как воодушевил их на совместное военное предприятие, начал расселять их по завоеванным краям и даровал богатства, отнятые у других. Именно благодаря этому деянию возвеличилось имя и воссияла слава Геракла в Италии, а вовсе не из-за того, что он-де проследовал через страну, в чем не содержалось ничего достойного преклонения.

XLIII. Иные передают, что Геракл в тех местах, кои ныне населяют римляне, оставил детей от двух женщин: во-первых, Палланта — от дочери Эвандра, имя которой, говорят, было Лавиния; во-вторых Латина — от некой гиперборейской[120] девы, которую он взял себе, отданную отцом в залог, и хранил её непорочной для брака. Но приплыв в Италию, Геракл влюбился в неё, и она понесла, а когда он вознамерился вернуться в Аргос, то отдал её в жены царю аборигинов Фавну. По этой причине многие считают, что Латин был сыном Фавна, а не Геракла[121]. 2. Ещё рассказывают, что Паллант, не достигнув юношеского возраста, умер, Латин же, возмужав, взял власть над аборигинами. Так как он, сражаясь против соседних рутулов, погиб, не оставив мужского потомства, власть перешла к Энею, сыну Анхиса[122], который был зятем Латина. Но это случилось уже в другие времена.

XLIV. Когда же Геракл установил по Италии все по своему усмотрению и к нему прибыл из Иберии в целости и сохранности военный флот, он принес богам десятину из добычи и основал названное по нему поселеньице[123], где у него стоял на якоре флот, которое и теперь населяют римляне. А расположено оно между Неаполем и Помпеями на берегу залива и обладает надежными гаванями в любое время года. Достигнув у всех жителей Италии славы, восхищения и богоравных почестей, Геракл отбыл в Сицилию. 2. Оставленные же им в Италии ополченцы и поселенцы обосновались около Сатурнийского холма и пока стали сами управлять собой. Но спустя немного времени, объединив свои уклад жизни, законы и святилища богов с аборигинскими, подобно аркадцам (а еще раньше пеласгам), они воссоединились в одном и том же городе и сошлись на том, чтоб считаться единым народом. Пусть этого будет достаточно сказано о походе Геракла и о пребывании пелопоннесцев в Италии. 3. Двумя же поколениями после отбытия Геракла (и на 55-м году от этого события, как считают сами римляне) царем аборигинов стал Латин, сын Фавна, потомок Геракла, который удерживал власть тридцать пять лет.

XLV. В это время троянцы, которые спаслись бегством вместе с Энеем из Илиона, после взятия города врагом, прибыли к Лавренту на побережье Тирренского моря, расположенное невдалеке от устья Тибра, которое принадлежало аборигинам. Получив от аборигинов место для поселения и все, чего ни посчитали нужным, троянцы основали на холме невдалеке от моря город, и нарекли его Лавинием[124]. 2. А спустя недолгое время, троянцы поменяли свое древнее наименование и стали вместе с аборигинами прозываться по имени царя этой страны латинами[125]. Выселившись из Лавиния вместе с туземцами, они основали более крупный, окруженный стенами город, который назвали Альба. Тронувшись из него далее, они возвели и другие города так называемых древних латинов, из коих многие обитаемы вплоть до моего времени. 3. Шестнадцатью же поколениями позднее взятия Илиона латины вывели колонию в Паллантий и в Сатурний, где устроили первое поселение пелопоннесцы и аркадцы и где еще сохранялись остатки древнего племени. Латины начали заселять эти места и окружили Паллантий стенами, так что тогда он впервые приобрел вид города. Основанному городу они дают имя Рома по выславшему колонию Ромулу, который являлся потомком Энея в семнадцатом колене. 4. Но поскольку одним писателям рассказ не известен, а у других он звучит по-разному, мне хочется не походя, а собрав сведения у наиболее достойных доверия эллинов и римлян, поведать о появлении Энея в Италии.

XLVI. После захвата Илиона ахейцами то ли обманом с помощью деревянного коня, как говорится у Гомера, то ли из-за предательства Антеноридов[126], то ли как-то иначе, масса людей в городе — и троянцы и союзники — были застигнуты и умерщвлены еще в постелях — действительно, так случилось, что на них, беззащитных, ночью обрушилось бедствие. Эней же и те, кто находился при нем в качестве помощников илионцев, т. е. троянцы из городов Дардана и Офриния, а также все прочие, кто заранее почуял опасность, сколько их осталось в живых после падения нижнего города, сообща ускользнули в крепость Пергам[127] и захватили акрополь, защищенный особой стеной. В нем у троянцев хранились и отеческие святыни, и огромные денежные богатства (что принято было содержать в укрепленном месте), а также отборная часть войска. 2. Очутившись там, они принялись отбивать попытки врагов взобраться на кручу и путем тайных вылазок поднимать на гору толпу, рассеянную в поисках спасения от плена, для чего использовали теснины в обрывистых кручах. Так большинство жителей избежало пленения. Эней разгадал замысел врагов внезапно уничтожить город целиком, и, дабы укрепленный город с ходу не был весь захвачен, замыслил собственный план. Проницательно глядя в будущее и понимая, насколько безнадежно спасать город, большая часть которого уже утеряна, он задумал уступить противнику часть стены, лишенную защитников, а живую силу, отеческие святыни и сколько можно унести денег спасти. 3. Сообразуясь со своим планом, он приказывает детям, женщинам, престарелым и всем прочим, кто вынужден медленно передвигаться, покидать город по дорогам, ведущим к Иде[128], пока ахейцы, рвавшиеся захватить крепость, не додумались преследовать толпу, ускользающую из Трои. Одну часть войска Эней выделил охранять беглецов, чтобы по возможности обезопасить и облегчить их бегство. Этим же воинам было велено занять наиболее неприступные отроги Иды. Остальное войско, самое отборное, он оставил на стенах и обеспечивал уходящим щадящие условия для бегства, благодаря тому что враги в схватке за стену оказались разобщены. 4. Когда же Неоптолем[129] вместе с товарищами ворвался в одну из частей акрополя при общей поддержке ахейцев, Эней оставил крепость врагам и, открыв ворота, ушел с выстроенными колонной остатками беглецов, увозя на лучших колесницах отца, отчих богов, жену, детей, а также прочий люд и наиболее ценное имущество.

XLVII. Тем временем ахейцы овладели городом и предались грабежу, тем самым предоставив беглецам полную свободу для спасения. А спутники Энея, нагнав уже по дороге своих и, объединившись, заняли самую укрепленную из вершин Иды. 2. К ним явились не только тогдашние жители Дардана[130], которые как только увидели огромное пламя, бушующее в Илионе, покинули ночью опустевший город (кроме тех, кто вместе с Элимом[131] и Эгестом[132] подготовили несколько кораблей и еще ранее отчалили оттуда), но и все население Офриния и остальных троянских городов, жаждавших свободы. И военные силы у троянцев вскоре стали весьма значительны. 3. Конечно спасенные вместе с Энеем от порабощения, обретаясь в этих местах, спустя некоторое время возымели надежду вернуться назад в свои земли, когда враги отплывут. Ахейцы же, поработив полис и близлежащую округу, перерезав стражников, стали готовиться прибрать к рукам и тех, кто оказался в горах. 4. После того как троянцы отправили вестников с предложением прекратить военные действия и просили не заставлять их вновь браться за оружие, ахейцы, сойдясь на народное собрание, заключили с ними перемирие на следующих условиях: Эней и его спутники, забрав столько имущества, сколько спасли во время бегства, в назначенный срок удаляются из Троады, передав ахейцам укрепления. Ахейцы же, согласно договору, предоставляют изгнанникам безопасность на всей захваченной ими земле, а также и на море. 5. Эней принимает эти условия, посчитав их в данных обстоятельствах самым лучшим и посылает старшего из детей, Аскания[133] вместе с отрядом союзнического войска, в большинстве состоявшего из фригийцев, в землю, называемую Даскилитийской, где расположен Асканийский залив. Ведь Асканий был призван местными жителями царствовать над ними, но проживал там недолго. После того как к нему явились Скамандрий[134] и другие Гекториды[135], отпущенные из Эллады Неоптолемом, он повел их в отеческую землю и прибыл в Трою. 6. Вот что сообщается об Аскании. Собрав остальных своих детей, а также отца и изображения богов, Эней со снаряженным для этого флотом, переплыл Геллеспонт, держа курс на близлежащий полуостров, который лежит у побережья Европы, а зовется Паллена. Владел же им союзный фракийский народ, именуемый крусейским, который проявил наибольшую преданность из всех, поднявшихся вместе с троянцами на войну.

XLVIII. Так выглядит самый достоверный рассказ о бегстве Энея, которым из числа древних писателей воспользовался Гелланик в своем повествовании «О троянских делах». Но у некоторых других писателей встречаются и иные сообщения о том же самом событии, каковые лично я полагаю менее убедительными. Пусть каждый из читателей судит, как он пожелает. 2. Так, трагик Софокл в драме «Лаокоон» изобразил Энея в тот момент, когда городу предстояло пленение, собирающимся по приказу отца Анхиза на Иду, памятуя о тех, за кого просила Венера[136] и о тех знамениях в отношении Лаоконтидов, какие все вместе возвещали грядущую гибель города. И содержатся в драме следующие ямбы, которые произносит некто под видом вестника:

И вот Эней, сын богини, находится в воротах,

Неся на плечах отца, орошающего слезами

Мягкую ткань на пораженной молнией спине;

А кругом — вся масса ойкетов[137],

И сопровождает толпа, которую ты не представляешь,

Как говорят, присоедините к этой колонии фригийцев.

3. Менекрат же Ксантий[138] заявил, что Эней предал город ахейцам из вражды к Александру[139], и благодаря этому благодеянию ахейцы согласились на то, чтобы была спасена его семья. Примыкает же этот рассказ к тому, который начинается с похорон Ахилла, таким образом: «Тоска взяла ахейцев, и им показалось, что войско лишилось головы. Однако после погребального костра они стали воевать в полную силу, пока не был пленен ими Илион, отданный Энеем. Ведь будучи отлученным от святых даров из-за Александра, Эней отверг Приама. Совершив же это, он превратился в одного из ахейцев». 4. Некоторые же другие уверяют, будто Энею случилось в то время оказаться у троянской корабельной стоянки, а иные — что он с войском был послан Приамом по какой-то военной надобности во Фригию; но находятся и такие, которые изображают его изгнание более сказочно. Пусть каждый держится своего убеждения.

XLIX. То же, что произошло после ухода Энея, ставит многих перед еще большими трудностями. Ибо одни доводят его до Фракии, говоря, что он окончил жизнь там, — в их числе Кефалон Гергитий[140], а также Гегесипп[141], написавший о Паллене, мужи старинные и достопамятные. Другие же, выводя его из Фракии, доводят его странствия до Аркадии и уверяют, что он поселился в аркадском Орхомене и в местечке Остров, который, хоть и расположен на суше, но получил название от влажных низин и реки. И добавляют, что Энеем и троянцами были основаны так называемые Капии[142], а прозваны они так по троянцу Капию. Рассказывают, что данные об этом встречаются и у других писателей, в том числе у Ариайта[143], создавшего «Аркадику». 2. Находятся и такие, кто упоминает, будто Эней пришел в Аркадию, однако конец жизни встретил не в тех краях, но в Италии, об этом же свидетельствуют и многие другие и в числе прочих поэт Агатилл Аркадский, который пишет в элегии:

Он пришел в Аркадию и поселил

На Несе двух детей от ложа Кодоны и Антемоны.

Сам же поспешил в Гесперийскую землю,

А сына произвел Ромула.

3. Относительно прибытия Энея и троянцев в Италию являются надежными свидетелями все римляне, да и деяния их, нашедшие выражение в жертвоприношениях и празднествах, указывают на это событие, и речения Сивиллы и пифийских оракулов[144], как и многое другое, чем никто из-за величия дела не станет пренебрегать. Много ясных сведений сохраняется у эллинов до сего времени: где троянцы бросили якорь и среди кого пребывали, отказавшись от продолжения плавания из-за погоды. Хотя таких данных несть числа, суть их я изложу настолько кратко, насколько сумею. 4. Сначала троянцы достигли Фракии, полуострова Паллены, и бросили там якорь. Владели же полуостровом, как я упоминал, варвары-крусеи. Они предоставили пришельцам безопасное пристанище. Пережидая зимнее время, троянцы воздвигли здесь на одном из мысов храм Венеры и основали город Энея[145], в котором оставили тех, кто не способен был продолжать плаванье из-за усталости, и всех тех, кто хотел там задержаться, чтобы обосноваться, как на родной земле. Город этот существовал вплоть до начала власти македонян, которая установилась при диадохах Александра. Но в правление Кассандра, когда был основан город Фессалоника, он подвергся уничтожению, и энеаты вместе со многими другими народами перебрались в новый город.

L. Покинув Паллену, троянцы прибывают на Делос, в то время когда им правил Аний[146], и много следов присутствия Энея и троянцев на Делосе сохранилось до тех пор, пока остров был населен и процветал. Затем, переправившись на другой остров, Киферу[147], который расположен близ Пелопоннеса, они воздвигают там святилище Венеры. 2. Совершая плавание от Киферы, они одного из спутников Энея, скончавшегося Кинетия, погребают невдалеке от Пелопоннеса на одном из мысов, что по нему ныне носит имя Кинетий. Памятуя о своем родстве с аркадцами (о чем я поведаю в следующем рассказе[148]), троянцы остановились ненадолго в этих местах и оставили некоторых сотоварищей. Наконец, троянцы добираются до Закинфа[149]. 3. Надо сказать, закинфяне приняли их дружески благодаря родственным связям; говорят ведь, что у Дардана, сына Зевса, и Электры Атлантиды, имелось двое детей, от Батейи — Закинф и Эрихтоний[150], из них второй стал предком Энея, а Закинф — первым поселенцем острова. В самом деле, изгнанники задержались здесь подольше как в память об этом родстве, так и в ответ на расположение туземцев, к тому же лишенные возможности продолжать плавание. Они приносят около сооруженного святилища жертву Венере (её закинфяне совершают сообща вплоть до настоящего времени) и устраивают состязания эфебов[151] в разных видах борьбы и в беге, а победной награды удостаивается вбежавший в храм первым. Бег называется Энеевым и Венериным, а в храме поставлены деревянные статуи обоих. 4. Оттуда морем троянцы попадают на Левкаду[152] в те времена, когда этим островом владели акарнанцы. И в ней они опять-таки воздвигают святилище Венеры, которое и сейчас еще сохраняется на островке между Диориктом и городом, а зовется оно храм Венеры Энеады. Снявшись оттуда с якоря, по направлению к Акцию, они пристают к мысу в Амбракийском заливе. А оттуда они посещают город Амбракий, где правил царь Амбрак, сын Дексамена, сына Геракла. И там и там они оставляют памятники своего пребывания: в Акции — храм Венеры Энеады и близ него — святилище великих богов (оба действующие в мое время), в Амбракии — святилище той же богини и героон Энея близ небольшого театра, в котором находилось маленькое деревянное старинное изображение Энея, о котором уже говорилось, и почитали его жертвами люди, называемые у них прислужниками.

LI. Направляясь из Амбракии на корабле вдоль берега, Анхис вместе со спутниками, достиг Бутрота[153], в заливе в Эпире. Эней же с воинами самого цветущего возраста, совершив двухдневный переход, прибывает в Додону, дабы вопросить бога[154], и застает там троянцев, бывших с Эленом[155]. Получив же оракул по поводу колонии и отблагодарив бога различными троянскими дарами, в том числе медными сосудами, некоторые из которых еще сохранились, а весьма древние надписи указывают на тех, кто их возложил здесь, они прибывают к стоянке флота после примерно четырехдневного пути. Присутствие в Бутроте троянцев подтверждается неким холмом, известным как Троянский, которым тогда воспользовались для разбивки лагеря. 2. Из Бутрота, идя вдоль берега до залива, тогда называвшегося Анхисовым, а теперь непонятно как, они воздвигли и здесь святилище Венеры, и переправились через Ионийское море. Водителями их флота были акарнанцы, которые добровольно отплыли вместе с ними, увлекая за собой тех, кто был с фурийцем Патроном[156]. Когда войско в целости и невредимости высадилось в Италии, большинство из них снова разошлись по домам. Патрон же, убежденный Энеем совместно основать колонию, и ряд его друзей остались вместе с ним продолжать поход. Некоторые писатели сообщают, что троянцы остались жить в сицилийском Алунтии. В память об этом благодеянии римляне со временем и подарили акарнанцам Левкаду и Анакторий, лишив такого подношения коринфян, и позволили эниадцам[157], желающим того, отложиться, а также разрешили жителям Эхинадских островов[158] собирать плоды сообща с этолийцами. 3. Что же касается Энея и его спутников, то они сходили на берег не в одном только месте Италии, большинство кораблей пристали к мысу Япигии, который тогда назывался Салентином, а другие на остальных кораблях шли по так называемому Атенею и высадились там, где и сам Эней вступил в Италию. Это был мыс, а рядом с ним — летняя гавань, которая с той поры зовется гаванью Венеры. Так вот, они проследовали до пролива, имея по правую руку Италию, оставив и в этих местах следы своего пребывания, в том числе в святилище Юноны — медный фиал с древней надписью, содержащей имя Энея, одарившего богиню.

LII. Приблизившись к Сицилии, троянцы, то ли решив бросить здесь якорь, то ли прибитые неблагоприятными ветрами, какие дуют в этом море, высаживаются на острове у так называемого Дрепана[159]. Там они встречаются с троянцами, которые во главе с Элимом и Эгестом ранее вышли из Трои. Подстегнутые удачей и попутным ветром — к тому же не отягощенные грузной поклажей, — те быстро переправились прямо в Сицилию и поселились у реки Кримис, в земле сиканов, приняв от них по дружбе это местечко, благодаря родству их с Эгестом, родившимся и воспитанным в Сицилии вот по какому тяжкому случаю. 2. Кто-то из его предков, знаменитый муж троянского происхождения, воспротивился Лаомедонту, и царь, схватив его по какому-то обвинению, предал смерти его и все мужское потомство со страха, как бы не претерпеть чего от них. Дочерей же их, бывших еще девицами, умертвить он посчитал не приличествующим, но пренебречь тем, что они живут вместе с троянцами — небезопасным. Поэтому он отдает их купцам, приказав отвезти как можно дальше. 3. Вместе с ними отплыл некий отрок из знатных, охваченный любовью к одной из дев, на которой женился по прибытии в Сицилию. И родилось у них в Сицилии дитя по имени Эгест, который изучил обычаи и язык местных жителей. После смерти своих родителей в царствование в Трое Приама он добился того, чтоб ему дозволено было вернуться. Эгест перенес вместе с троянцами войну против ахейцев, а после того как троянский град пал, он снова отплыл в Сицилию, совершив побег вместе с Элимом на трех кораблях, которые имелись у Ахилла, когда тот грабил города Троады, но поскольку они сели на подводные рифы, Ахилл их бросил. 4. Встретившись с упомянутыми мужами, Эней благосклонно принимает их и закладывает для них городки Эгесту и Элиму, а также оставляет в них некоторую часть своего войска — как мне кажется, по доброй воле, чтобы отягощенные усталостью или иначе пострадавшие на море обрели бы отдых и безопасные стоянки. Но по словам некоторых, после потери части флота, которую подожгли некие женщины, измученные блужданиями, Эней поневоле оставил там весь сброд со сгоревших кораблей, который по сей причине был лишен возможности продолжать совместное плаванье.

LIII. Имеется много других свидетельств о приходе Энея и троянцев в Сицилию, но самые явные — это алтарь Венеры Энеады, воздвигнутый на высоте Элимы, и святилище Энея в Эгесте. Первый Эней водрузил здесь в честь матери, второе же — отставшими от похода в честь своего спасителя. А троянцы с Элимом и Эгестом осели в этих местах и зажили под именем элимов[160]. Ведь Элим, будучи царского рода, отличался достоинством, потому от него все остальные и обрели имя. 2. А Эней со спутниками, плывущие из Сицилии через Тирренское море, сначала пристали к Италии в заливе Палинур[161], который, как говорят, получил это название от одного из кормчих Энея, здесь скончавшегося. Затем они причалили к острову, которому дали имя Левкасия по двоюродной сестре Энея, почившей неподалеку от этого места. 3. Направившись оттуда к глубокому и прекрасному заливу в стране опиков, троянцы после смерти и там одного из знатных людей, Мисена, по нему окрестили этот залив. Волею случая пристав к острову Прохита и мысу Кайета, странники по той же причине, желая увековечить память умерших тут троянок, так их называют. Как передают, одна из них была родственницей Энея, а другая — кормилицей. Наконец, изгнанники в Италии[162] достигают Лаврента, где и закончили странствия. Они воздвигают укрепления, а место, где они разбили лагерь, с той поры зовется Троей. Оно отстоит от моря примерно на четыре стадия. 4. А поведал я обо всем об этом и отступление сделал в силу необходимости, поелику одни из писателей утверждают, будто Эней с троянцами не достигал Италии, другие — что приходил совсем другой Эней, рожденный не от Венеры и Анхиса, третьи же — что это был Асканий, сын Энея, а иные уверяют, будто заявлялись какие-то другие люди. Но есть и такие, кто рассказывает, что Эней, сын Венеры, отправив в Италию отряд, вновь возвратился домой и царствовал в Трое, а при смерти оставил царство сыну Асканию, и род, пошедший от него, удерживал власть очень долго. Но мне лично кажется, что они были сбиты с толку неверно понятыми словами Гомера. 5. Ведь у него в «Илиаде» выведен Посейдон, который предсказывает будущее чудесное явление относительно Энея и его потомков таким манером:

Будет отныне Эней над троянцами царствовать мощно,

Он, и сыны от сынов, имущие поздно родиться[163].

Потому-то предполагая, будто Гомер знал, кто властвовал во Фригии[164] (ибо невероятно, живя в Италии, царствовать над троянцами), писатели и измыслили возвращение Энея. На деле, возможно, что Эней властвовал над троянцами, которых привел с собой, хотя и создававшими государство в других краях. Но у кого-нибудь, может быть, найдутся и иные причины поддаться обману.

LIV. Если же некоторых смущает, что повсюду рассказывают о могилах Энея и показывают их, хотя невозможно быть похороненным в нескольких местах, то — принимая во внимание, что именно это обычно затрудняет всех, особенно коли речь заходит о мужах блистательной судьбы, но проведенной в скитаниях жизни, — пусть смущающиеся постигнут, что место упокоения их тел было единственным, памятники же им установлены во многих краях и весях из-за благорасположения людей, испытавших от них добро, в особенности, если остаются от последних некие следы, например, основанный город или знаки их длительного и милосердного пребывания и деяний. Вот такие предания мы знаем об этом герое. 2. В самом деле, Эней сделал для Илиона так, чтобы город не погиб окончательно в пылу погрома, и дал возможность вспомогательному отряду найти спасение в так называемой Бебрикии[165]. Во Фригии же он поставил царем своего сына Аскания, а в Паллене основал город под тем же именем. В Аркадии он выдал замуж дочерей, а в Сицилии оставил часть войска, во многих других краях явил свое человеколюбие, за что и встретил везде искреннее расположение, благодаря чему, оставив земной мир, он был повсюду почтен возведенными в его честь памятниками и героонами[166]. 3. Разве возможно измыслить причины установления ему памятников в Италии, не правь он в тех местах, не пребывая в них и будучи совершенно у них не известен? Но об этом опять-таки пойдет речь тогда и в том случае, если повествованию потребуются объяснения.

LV. Причинами, по которым троянская экспедиция не двинулась дальше в Европу, стали как предсказания, исполненные в этих краях, так и многократно являвшее свою волю божество. Ведь вначале те троянцы, которые пристали в Лаврентской бухте и разбили на морском берегу палатки, страдали от жажды, так как место было безводным, (я сообщаю то, о чем узнал от местных жителей). Но затем они узрели родники с вкуснейшей водой, бьющие сами по себе прямо из-под земли. Из них потом утоляло жажду и все воинство, а участок стал орошаем до моря, куда стекала вода из всех ключей. 2. Однако ныне родники уже не так полноводны, чтобы переливаться через край, но лишь немного воды собирается во впадине, которую местные жители зовут Солнечным святилищем. А близ него показывают два алтаря троянцев: один — обращенный к востоку, другой же — к западу. На алтарях, рассказывают, Эней совершил первое благодарственное жертвоприношение богу за воду. 3. Затем, поскольку им пришлось трапезничать прямо на земле, для чистоты многие подстелили сельдерей послужить столом для яств, которыми стали, по словам некоторых, пшеничные лепешки. Когда же с пищей покончили, кто-то съел самую нижнюю лепешку, принялись и за подстилку из сельдерея. И так случилось, что то ли один из детей Энея, то ли из разделивших с ним шатер спутников, воскликнул: «Ну вот, у нас уже и стол съеден!» Лишь только эти слова достигли ушей остальных, все сразу всполошились и закричали, что сбылась первая часть пророчества. 4. Дело в том, что троянцам было дано прорицание, по словам одних, в Додоне, а по письменам других — в прорицалище Иды в Эритрах, где проживает местная нимфа, предсказательница Сивилла. Она молвила им плыть на запад, пока не достигнут они того места, где съедят столы; когда же они узнают, что это произошло, то сделают своим вожаком четвероногое животное и там, где оно притомившись остановится, изгнанники и заложат город. 5. И правда, вспомнив об этом пророчестве, одни, по приказу Энея, принялись выносить на предназначенные места кумиры богов из корабля, другие — устанавливать для них постаменты и алтари, женщины же, стеная и приплясывая, сопровождали святыни. Эней со товарищи приготовив жертвы, с венками на головах окружили алтарь.

LVI. Во время совершения молебствия супоросая свинья, предназначенная в жертву, как только жрецы подступили к ней, задрожала и, вырвавшись из рук державших её, бросилась прочь. Эней же, сообразив, что этот четвероногий вожак и являет собой пророчество, устремился с немногими людьми преследовать свинью, держась от нее поблизости из опасенья, как бы от шума преследователей свинья не отклонилась от предначертанного божеством пути. 2. Свинья же, промчавшись без малого двадцать четыре стадия[167] вглубь от моря, подбегает к какому-то холму и, сраженная усталостью, валится с ног. Когда Эней увидел (ибо стало ясно, что предсказанное свершилось), что местечко не имеет пригодной земли и далеко от моря, к тому же лишено удобной корабельной стоянки, то ему сделалось не по себе, и он пришел в недоумение, неужели, веря пророчеству, суждено осесть именно здесь, и провести безрадостную жизнь, не изведав ничего хорошего, или надлежит следовать далее на поиски лучшей земли. 3. Во время его размышлений об этом и порицаний богов, Энею внезапно, как сообщают, послышался из леса некий глас, причем сам возвещавший остался незрим. Глас повелел остановиться здесь, поспешить заложить город, и не отвергать хотя еще не наступившего, но грядущего счастья, если он устроит жизнь в благодатной земле, презрев трудности в настоящем. 4. Ведь ему выпало на долю, положив началом это унылое и крохотное поселение, со временем приобрести обширную и благодатную землю, а детям его и потомкам предстояло править, обладая огромной властью, весьма длительное время. И хотя теперь именно это поселение послужит убежищем троянцам, через такое количество лет, сколько свинья принесет поросят, его потомками будет основан другой город, счастливый и большой. Услышав такое и сочтя, что изреченное гласом — из рода божественного, Эней поступает, как велел ему бог. 5. Другие же уверяют, что сему мужу, впавшему в уныние и изнемогшему от горя до того, что он не смог ни вернуться в лагерь и ни добыть хлеба, но провел в этом месте ночь, предстало во сне великое и восхитительное видение, образом подобное одной из богинь его краев, которое подтвердило изложенное нами чуть немного раньше. Насколько это правда, известно только богам. На следующий день, говорят, свинья родила тридцать поросят, и столько же лет спустя троянцами был основан новый город в соответствии с прорицанием, о чем я поведаю в своем месте.

LVII. Эней же посвятил потомство свиньи вместе с производительницей отеческим богам в том самом месте, где ныне высится его храм, который лавинийцы, охраняя совместно с другими как зеницу ока, считают священным. Приказав троянцам раскинуть лагерь на холме, он на самом лучшем участке воздвигает кумиры богов и тотчас же с головой окунается в обустройство города. Рыща по окрестностям, Эней завладевает всем, что потребно для строительства поселения, преимущественно железом, деревом и земледельческими орудиями, что обескуражило тех, кто лишился всего этого. 2. Латину же, который был тогда царем, воевавшим против соседнего народа рутулов и терпел неудачи в битвах, доносят о том, что творится, в очень преувеличенном виде, будто бы все побережье разоряется иноземным войском и, если он поспешно не пресечет все бесчинства, то тяжкая борьба с соседними городами покажется шуткой. В душу Латина, услышавшего такое, вселяется беспокойство, и он, тотчас оставив текущую войну, обрушивается на троянцев с большим войском. 3. Но при виде троянцев, вооруженных подобно эллинам и ожидающих сражения в боевом строю в полной готовности и бесстрашии, Латин мигом отказывается от рискованного предприятия, ибо ему не одолеть их первым же натиском, как он намеревался, выходя из дому. Расположившись лагерем на холме, Латин предпочел сначала дать роздых войску, утомленному долгим путем и изматывающим преследованием противника. 4. Проведя ночь под открытым небом, Латин принимает решение с восходом зари сойтись с врагами. Но представшее ему во сне одно из местных божеств просветило его, что надлежит принять эллинов в страну для совместного житья. Ведь они явились в качестве серьезной помощи Латину и для общего блага аборигинам. А посетившие той же самой ночью Энея отечественные боги призывают его убедить Латина добровольно предоставить им поселение в том месте, где они пожелают, и воспользоваться эллинским войском, как скорее союзным, чем враждебным. Таким образом обоим видения во сне помешали начать битву. А как только занялся день и боевые силы изготовились к сражению, примчались гонцы, передавшие, чтобы предводители обеих сторон в едином порыве сошлись друг с другом на переговоры. И это свершилось.

LVIII. Первым же Латин, обвиняя пришельцев во внезапной и необъявленной войне, посчитал необходимым потребовать, чтобы Эней доложил, кто он таков и чего желает, раз грабит местность, не претерпев никаких обид и зная, что всякий защищается от развязавшего войну. Местные жители могли бы по доброй воле предоставить ему из чувства дружбы помощь, в которой он нуждается, но пренебрегши законными требованиями людей, он решил получить то же самое гнусно, неблагородно и насильно. 2. После того как Латин высказал это, Эней ответствовал: «Мы родом троянцы, а произошли из славного среди эллинов града. Когда он был захвачен ахейцами в итоге десятилетней осады, то мы оказались скитальцами. Блуждая вокруг в поисках города и края, в которых нам суждено прожить в силу безысходности, мы и прибыли сюда, ибо мы повинуемся велениям богов. И для нас, как говорится в предсказании, конечной пристанью скитаний станет единственно данная земля. И мы добываем себе в краю то, что нам необходимо, скорее из горести, чем для обогащения, в то время как до сих пор желали только самого малого. 3. Но мы взамен возместим ущерб многими добрыми деяниями, вручая вам и тела и души наши, достаточно привыкшие ко всяческим бедам, чтобы вам использовать нас по своему усмотрению для защиты вашей земли от разора или для совместного и единодушного приобретения новой у врагов. И мы умоляем вас не принимать содеянное во гнев, а учесть, что не с намерением обидеть, но подгоняемые нуждой, творили мы это. А все, что совершено без умысла, достойно прощения. 4. И вам не следует решать, что надо попытаться как-то навредить нам, тем, кто протягивает вам руки. В противном случае мы, прося богов и гениев[168], которые владеют здешней землей, о снисхождении за наши невольные проступки, предпримем все усилия для защиты от вас, если вы начнете военные действия. Понеже ныне уже не первой и не самой тяжкой войны мы хлебнем». 5. Выслушав это, Латин сказал Энею: «Лично я питаю расположение ко всему эллинскому роду и весьма сокрушаюсь по поводу вынужденных страданий людских. Я расценил бы превыше всего ваше спасение, если бы ясно убедился, что вы пришли в поисках крова и земли в количестве достаточном, а не чрезмерном, и по дружбе станете сообща с нами владеть тем, что будет вам подарено, но что вы не намереваетесь отобрать у меня власть силой. Если речь моя покажется вам искренней, то, по моему разумению, надо взаимным образом обменяться залогами, которые будут блюсти наше соглашение без обмана».

LIX. После одобрения Энеем сказанного, между обоими народами заключаются клятвенные соглашения такого рода: аборигины выделяют троянцам земли столько, сколько считают нужным — около сорока стадиев во все стороны от холма. Троянцы же разделят с аборигинами ведущуюся теми в настоящее время войну и будут сообща сражаться, где бы те ни потребовали. И обе стороны приложат все усилия чтобы стоять друг за друга и словом и делом. 2. Заключив такой договор и подкрепив доверие взаимной отдачей детей в заложники, они вместе двинулись войной против городов рутулов. Немного времени спустя аборигины и троянцы, прибрав к своим рукам все, что было у рутулов, возвращаются к небольшому городку троянцев, еще наполовину недостроенному, и все войско, в едином порыве, обносит его стенами. 3. А имя городу Эней дал «Лавиний», как полагают сами римляне, в честь дочери Латина, которую, говорят, звали Лавинией; но по сообщениям отдельных эллинских сказателей — в честь дочери царя делийцев Ания, имя которой тоже было Лавиния[169], так как она скончалась от болезни примерно во время закладки первого города; поскольку ее погребли там же, где она страдала, то город сделался ей памятником. Передают, что она сопровождала троянцев, отданная отцом Энею, который нуждался в ней как в мудрой прорицательнице. 4. Согласно легендам относительно города Лавиния, троянцев посетили следующие знамения: когда самопроизвольно вспыхнул огонь, волк, таща в пасти сухое полено из рощи, бросил его в огонь, а прилетевший орел раздул взмахами крыльев пламя. Лиса же, замышляя обратное, стала бить намоченным в реке хвостом и тушить разгорающийся пожар; и тогда те, что поджигали, брали верх, а лиса старалась им помешать, но в конце концов победила первых двоих и удалилась, в бессилии что-либо еще сделать. 5. Эней, узрев такую картину, объявил, что колония станет и знаменитой и дивной, и шествующей к вершинам славы, но с ростом превратится в предмет зависти и укоризны для соседей, однако все же осилит противников, обретя по воле богов лучшую долю, невзирая на людскую корысть. Таким образом, говорят, были явлены полису ясные знаки грядущего. И на форуме лавинийцев сохранились памятники этих знамений в виде медных фигурок животных, издревле оберегаемые.

LX. После основания троянцами своего города, всех охватило воодушевление обрести обоюдную пользу, и первыми пример подают цари, укрепив достоинства местного и пришлого племен взаимными браками — например, Латин отдал свою дочь Лавинию в супруги Энею. 2. А затем и прочий люд перенял от царей то же стремление и в скором времени они смешали обычаи, законы, святилища богов, а также священнодействия богам, завязали родство друг с другом, и стали сообща воевать. Все они вкупе обозначили себя по имени царя аборигинов латинами и нерушимо соблюдали условия соглашения, так что уже никаким обстоятельствам не суждено было отторгнуть их друг от друга. 3. В итоге, сошлись вместе и объединили свой жизненный уклад следующие народы, от которых пошел римский корень, прежде чем населить существующий ныне город: во-первых, это были аборигины, которые изгнали из этих мест сикелов, они родом были древними эллинами из Пелопоннеса (после того как они вместе с энотрами переселились из области, называемый ныне Аркадией, в чем я лично убежден); затем из тогдашней Гемонии, ныне Фессалии, пришли пеласги; третий же поток перебрался вместе с Эвандром в Италию из города Паллантия; вслед за ними появились воевавшие вместе с Гераклом пелопоннесцы — эпейи и фенеаты[170], с которыми смешалась какая-то часть троянцев; наконец, прибыли с Энеем спасенные троянцы из Илиона, Дардана и других троянских городов.

LXI. О том, что троянский народ по большей части принадлежал к эллинскому и некогда выселился из Пелопоннеса, отмечено у некоторых старинных писателей и будет поведано вкратце мной. Суть легенды такова. Первым царем в нынешней Аркадии был Атлант, обретавшийся близ Таумасийской горы[171]. У него родилось семь дочерей, которые ныне, как говорят, находятся на небе под именем Плеяд. Одну из них, Электру, взял в жены Зевс и произвел от нее детей — Ясона и Дардана. 2. Так вот, Ясон остался холостым, Дардан же женился на Хрисе, дочери Палланта, от которой у него родились дети — Идей и Деймант. В то время когда они, восприняв власть Атланта, правили Аркадией, во всей стране произошло страшное наводнение, равнины оказались залиты водой и на долгое время непригодны для земледелия. Людям пришлось жить на горах, с трудом добывая себе пропитание. Тогда по зрелому размышлению они пришли к заключению, что оставшейся в их распоряжении земли не хватит всем для прокормления, и разделились на две части. Одни из них остались в Аркадии, выбрав царем Дейманта, сына Дардана, а прочие, собрав пожитки, отправились в дальнее странствие из Пелопоннеса. 3. Плывя вдоль европейского побережья, они достигают Меланского залива и случайно пристают к какому-то острову близ Фракии — не могу сказать, был ли он ранее заселен или необитаем. И они наделяют его прозвищем, составленным из имен человека и места — Самофракия. Ведь островок относился к Фракии, а основателем колонии был Самон, сын Гермеса[172] и нимфы Киллениды, которая звалась Реной. 4. Недолго странники оставались на острове из-за тяжкой доли, ибо им приходилось бороться со скудной землей и бурным морем. Поэтому они, оставив на острове немногих поселенцев, в большинстве своем возобновили путешествие в Азию, где сделали основателем колонии Дардана (поскольку Ясон, как гласит молва, скончался на острове от удара молнии, ибо возжелал взойти на ложе Деметры). Сойдя с кораблей в Геллеспонте, они осели в краю, позднее названном Фригией. Идэй, сын Дардана, с частью воинства обосновался в горах, которые теперь в честь него зовутся Идэйскими. Там он воздвигнул святилище Матери богов и учредил таинства и празднества, кои справляются во Фригии и по сию пору повсеместно. Дардан же основал в Троаде город своего имени, поскольку выделил ему для этого землю Тевкр[173], отчего и земля эта в старину звалась Тевкрией. 5. Многие однако, в том числе Фанодем[174], написавший «Аттические древности», приписывали ему переход в Азию из Аттики в качестве правителя дома ксипетэев, и приводили немало свидетельств в пользу этого предания. А Тевкр, повелевая страной обширной, благодатной и мало населенной, охотно принял Дардана и прибывших с ним эллинов в надежде на союз с ними в войнах против варваров, а также чтобы земля не оставалась безлюдной.

LXII. Однако необходимо прояснить происхождение самого Энея; что я и сделаю кратким отступлением. Когда пришел срок скончаться Хрисе, дочери Палланта, которая подарила Дардану первых детей, он женился на Батиэе, дочери Тевкра. От нее родился у него Эрихтоний, который, как говорят, оказался благополучнейшим из всех людей, так как унаследовал власть от отца и деда по матери. 2. От Эрихтония и Каллирои, дочери Скамандра, произошел Трос[175], который и передал народу свое имя. От Троса и Акаллариды, дочери Эвмеда, родился Ассарак; от него и Клитодоры, дочери Лаомедонта, — Капис; от Каписа же и наяды Гиеромнемы — Анхис; а от Анхиса и Афродиты — Эней. А об исконных эллинских корнях троянского рода я уже сообщал.

LXIII. Существуют иные мнения разных авторов о времени основания Лавиния. Мне представляется, однако, более вероятными те, что переносят это событие на второй год исхода из Трои. Ведь Илион пал уже летом, за семнадцать дней до летнего солнцеворота и в восьмой день до конца месяца Таргелиона[176] по афинскому летоисчислению, поэтому в том году выпали лишние двадцать дней, наступившие после солнцеворота. В течение тридцати семи дней после падения Трои ахейцы, я думаю, расселились по окрестностям, приняли посольства от переметнувшихся к ним племен и обменялись с ними клятвами. 2. На следующий же год после падения Трои около времени осеннего равноденствия троянцы, с молитвами, снимаются с места, переправляются через Геллеспонт и, добравшись до Фракии, зимуют там, принимая в свою среду товарищей по изгнанию и готовясь к дальнейшему плаванию. С началом весны они из Фракии совершают промежуточный морской переход до Сицилии. Бросив там якорь, троянцы проводят лето и вторую зиму на острове, участвуя в заселении городов вместе с элимами. 3. Когда же открылся сезон мореплавания, троянцы покидают остров и направляются в Тирренское море. Наконец, в середине лета они достигают Лаврента на побережье племени аборигинов. Заняв местность, троянцы основывают в ней Лавиний на второй год после пленения Трои. И мое мнение об этом уже изложено выше.

LXIV. Эней же, устроив в городе святилища и другие живописные сооружения, большая часть которых сохранялась еще и по сию пору, в следующем году — на третий год от исхода — стал править одними троянцами. На четвертый же год, после смерти Латина, Эней принимает и его царство по причине как свойства по супружеству (ибо Лавиния стала наследницей Латина), так и ожидавшихся стычек с соседями. 2. Ведь от латинов вновь отложились рутулы[177], избрав себе предводителем некоего перебежчика по имени Тиррен[178], родственника супруги Латина Аматы. Тиррен порицал своего свойственника Латина за замужество Лавинии, потому что та пренебрегла узами родства, вступила в брак с чужеземцем, да и Амата подстрекала своего родича, нашлись также другие пособники. В результате Тиррен с возглавляемым им войском присоединился к рутулам. 3. Поскольку из-за этих козней разразилась война и жестокая битва, уже после смерти Латина, то Тиррена и всех прочих одолевают все те, кто был с Энеем. С этого момента Эней и принимает царскую власть, оказавшуюся у него ранее благодаря свойству. Процарствовав три года после смерти Латина, он погибает во время войны. 4. Дело в том, что рутулы единодушно двинулись против Энея, а с ними царь тирренов Мезенций, опасавшийся за свои владения. Ему было отчего беспокоиться, наблюдая за усилением и численным ростом эллинского войска. В ходе кровопролитной битвы близ Лавиния, в которой пали многие с обеих сторон, с наступлением ночи вражеские войска были разделены, но тело Энея нигде не могли обнаружить. Поэтому одни уверяют, что он вознесся к богам, а другие, — что погиб в реке, на берегу которой разыгралось сражение. 5. Латины устроили ему героон, отмеченный таким посвящением: «Отцу и подземному божеству, который разгоняет воды реки Нумик». Но находятся такие, кто утверждает, что этот памятник сооружен Энеем Анхису, почившему за год до этой войны. От него остался небольшой холмик, а вокруг него — деревья, выросшие в ряд, приятно ласкают взор.

LXV. После того как Эней покинул мир людей, точно на седьмой год после гибели Илиона, предводительство над латинами принял Эврилеон, еще во время скитаний получивший имя Аскания. Троянцы в тот период подверглись осаде, причем силы врагов все возрастали, а латинские войска были бессильны оказать помощь осажденным в Лавинии. 2. Вначале Асканий со товарищи попытались склонять неприятелей к дружбе и к справедливым соглашениям. Но так как те не шли ни на какие уступки, латины вынуждены были обратиться к ним с предложением прекратить войну на условиях, которые те сочтут приемлемыми. Однако царь тирренов выставил им как почти порабощенным всякие непосильные условия, в том числе доставлять тирренам ежегодно все вино, производимое на латинской земле. Латины посчитали это бремя нестерпимым и постановили, чтобы священный плод виноградной лозы принадлежал Юпитеру. Эту мысль подал им Асканий, после чего латины, ободряя друг друга, призывая к борьбе и моля богов разделить с ними опасную долю, в безлунную ночь совершили вылазку из города. 3. Тотчас же они обрушились на ту часть лагеря врагов, что была расположена ближе всего к городу и являлась передовым укреплением остального войска. Он был разбит на хорошо защищенной местности, и в нем находился цвет тирренской молодежи, которым предводительствовал сын Мезенция по имени Лавс. Внезапным приступом латины Аскания с легкостью овладели этим оплотом. После захвата сего укрепления неприятель в лагере на равнине, увидев неурочные огни и услышав вопли гибнущих людей, бросил лагерь и устремился с равнины в горы. 4. Тотчас всех охватило сильное смятение и начался переполох, обычный при ночном передвижении войска, так все боялись, что на него внезапно нападут враги, пока оно в беспорядке и при расстроенных боевых рядах. Когда же латины захватили внезапным натиском крепость и обнаружили, что остальное войско врагов рассеяно, они обрушились на них, сея смерть и преследуя. Никому из тирренов не пришло в голову не то чтобы проявить боевой дух и сопротивляться, но даже осознать, в каком тяжком положении они очутились. От смятения и неразберихи одни погибали, бросаясь с круч, другие попадали в плен, застревая в непролазных ущельях, большинство же, не узнавая друг друга во тьме, всех и вся принимали за врагов, а потому гибли страшной смертью от рук своих же. 5. Мезенцию удалось захватить с горсткой людей какой-то холм, где он узнал о судьбе сына. Но когда от недостатка припасов он лишился всего войска на том самом пятачке, где он закрепился, он принялся слать гонцов в Лавиний для мирных переговоров. Асканий счел положение безопасным и посоветовал латинам решить его судьбу по-хорошему. Поэтому, заключив перемирие, Мезенций удалился вместе с остатками войска, и с той поры навсегда прекратил вражду и сделался надежным другом латинов.

LXVI. На тридцатый год после основания Лавиния сын Энея Асканий закладывает новый город, согласно явленному Энею знамению, и переводит как жителей Лавиния, так и часть других латинов, кто возжелал лучшей доли, во вновь созданное поселение, назвав его Альбой[179]. А на эллинском языке Альба значит «Белая»; и чтобы легче было отличить название города от одноименного другого, то его обозначили по его форме. Таким образом, название города оказалось сложенным из двух — Альба Лонга, или «Белая Длинная». 2. Ныне она в запустении, ибо в правление римского царя Тулла Гостилия Альба Лонга была разгромлена, потому что вступила в распрю с колонией из-за верховенства; но население ее принял Рим, уничтоживший метрополию. Но это произошло гораздо позже; в самом же начале заселения город был выстроен между горой и озером, и они служили как бы оборонительной стеной города, делающей его неприступным. Ведь гора в тех краях очень кряжистая и высокая, а озеро глубокое и широкое, и равнина принимает его словно через открытые ворота, так что люди пользуются водой вдоволь. 3. А раскинувшиеся вокруг долины — дивные на вид, плодородные и обильные виноградом и всяческими плодами, нисколько не уступающими дарам природы остальной Италии. Особенно же славится Альбанское вино, сладкое и вкусное, оно превосходит по своим качествам все прочие, за исключением, разумеется, небезызвестного Фалернского.

LXVII. Во время основания города случилось, как говорят, великое чудо. После того как в неприступном месте был сооружен храм для богов, статуи которых Эней вывез из Троады и водрузил в Лавинии, а затем кумиры были перенесены во внутреннее помещение святилища, с наступлением ночи — при том, что двери были заперты, стены ничуть не повреждены и крыша не тронута — они были обнаружены поставленными на прежних постаментах в Лавинии. 2. А когда их опять переправили из Лавиния с молитвами и умилостивительными жертвами, они вновь заняли прежнее положение. И люд терялся в догадках, как поступить в подобных обстоятельствах, не желая ни разделить людей и богов на две части, ни вернуться на покинутое поселение. Вдруг их осенила мысль, способная утолить обе возможности: дозволить богам пребывать на старом месте, а людей для попечения о них, возвратить из Альбы в Лавиний для проживания. И были выделены шестьсот блюстителей священнодействий, которые перебрались обратно вместе со своими домочадцами. Предводителем их был назначен Эгист. 3. Именуют же римляне этих богов Пенатами. Перелагая их имя на греческий язык, одни толкуют их «Отечественными», другие — «Родовыми», третьи видят в них «Основателей», иные — «Внутренних», а прочие переводят как «богов Домашнего очага». Но складывается впечатление, что каждый нарицает их по чему-то близкому ему самому, и сдается, что все подразумевают одно и то же. 4. Вид и форму кумиров описывает Тимей: это железные и медные жезлы и троянские глиняные сосуды, которые установлены в качестве святынь в заповедном месте в Лавинии, — а узнал он об этом от местных жителей. Я же лично полагаю, что не следует глазеть всем на все и расписывать все, что узрели, и не полезно слушать всяческие россказни от видавших. И я негодую на охотников совать нос, куда не следует, и разузнавать больше дозволенного обычаем.

LXVIII. Но то, чему я сам был очевидцем и без всякой опаски могу поведать об этом, состоит в следующем: в Риме недалеко от Форума по кратчайшей дороге, ведущей к Каринам[180], возведен храм, довольно угрюмый и небольшой, а место на тамошнем[181] языке зовется Велией. Вот там-то находятся изображения троянских божеств, которые открыты для обозрения, а сопроводительная надпись сообщает, что это и есть Пенаты[182]. 2. Они представляют собой двоих сидящих юношей с копьями, которые являются творениями древнего мастерства. Мы лицезрели в древних святилищах немало иных изображений тех же богов, но всегда в виде двух юношей в облике воинов. И действительно, видеть их можно, а узнать и сообщать о них следует то, что рассказывает Каллистрат[183], оставивший сочинение о Самофракии, и Сатир[184], собравший древние предания, а также многие другие, старейшим из которых, как мы знаем, был поэт Арктин[185]. 3. Так вот, передают следующее: дочь Палланта Хриса, выданная замуж за Дардана, принесла в качестве приданого дары Афины: Палладий и святыни великих богов, будучи сама сведущей в обрядах этих таинств. Когда же аркадцы, спасаясь от наводнения, покинули Пелопоннес и обосновались на острове «Фракия», Дардан поставил там святилище этих богов, сокрыв от других людей их собственные имена, и учредил мистерии в их честь, которые совершаются самофракийцами вплоть до данного времени. 4. Когда Дардан перевел большую часть народа в Азию, то предоставил святыни богов и мистерии пожелавшим не покидать остров, Палладий же и изображения божеств он собрал и увез с собой. Гадая о выборе поселения, Дардан среди прочего и по поводу сохранности святынь получил любопытный оракул:

В город, который ты заложил,

Доставь предметы вечные почитания

И блюди их с помощью стражи, и жертв, и хоров.

Пока на нашей земле будут стоять эти святыни,

Дары твоей дочери Зевса для супруга,

Город твой останется невредим на вечные времена.

LXIX. Дардан в городе своего имени выделил специальные места для хранения святынь. Когда же основал позднее поселение Илий[186], святыни были перенесены туда потомками Дардана. А илионцы воздвигли для них храм и священный участок на вершине неприступной горы и стерегут его с величайшим тщанием, на какое только способны, рассуждая, что они ниспосланы им богами в качестве залога спасения города. 2. После того как была захвачена низовая часть Трои, Эней продолжал удерживать крепость и спас из неприступных укрытий святыни великих богов и Палладий[187], еще сохраненный (ведь, существуют домыслы, что следующей ночью проникнув в Илион, его выкрали Одиссей с Диомедом). Эней же вынес Палладий, покидая город, и доставил его в Италию. 3. По словам же Арктина, Дардану Зевсом был дарован единственный Палладий, именно он был сокрыт в неприступном убежище и оставался в Илионе вплоть до падения города. А копия его, изготовленная с целью обмануть злоумышленников, ни в чем не отличалась от оригинала и выставлялась открыто, ее-то и похитили злокозненные ахейцы. 4. Итак, я следую помянутым выше авторам, святыни доставленные Энеем в Италию были изображениями великих богов, которых из всех эллинов более всего почитают священнодействиями самофракийцы, а также Палладием, который, как известно, хранят святые девы. Он находится в храме Весты[188], где поддерживается неугасимый огонь, о чем будет сказано в свою очередь. Все же остальное в сравнении с изложенным, для нас, непосвященных, сокрыто мраком. А потому ограничимся сказанным о троянских святынях, и этого будет довольно.

LXX. По завершении на тридцать восьмом году царствования Аскания правление принял его брат Сильвий, родившийся уже после смерти Энея от дочери Латина Лавинии. Поговаривали, что его воспитывали в горах пастухи. 2. Ведь после того как Асканий вступил на царствование, Лавиния, будучи в тягости, опасалась какой-либо каверзы с его стороны, поскольку приходилась ему лишь мачехой. Поэтому она вверила себя попечению некоего Тиррена[189] из царских свинопасов. Она знала, что он слыл самым близким советником у Латина. Тиррен же отвел ее в непролазный лес, словно простолюдинку, из опасения, как бы не углядели знакомые. Там он содержал ее в срубленном им домишке в мало кому известной лесной долине. Родившееся у неё дитя Тиррен забрал к себе и стал воспитывать, нарекши его Сильвием от слова «лес», что на эллинском языке звучит как «Лесовик». 3. По прошествии срока он проведал, что латины сбились с ног в поисках царицы, а в глазах простонародья на Аскании лежит вина за убиение младенца. Тогда Тиррен раскрыл народу правду и привел Лавинию вместе с ребенком из леса. Таким вот образом благодаря уготованной ему необычайной судьбе Сильвий обрел означенное имя, а после него и весь его род. Когда его брат скончался, возникло сомнение в правах на царство одного Юла, старшего из детей Аскания, считавшего себя достойным принять отеческую власть. 4. Но народ вынес справедливое решение не без влияния всяческих соображений и более всего того, что мать Сильвия была единственной наследницей царства. Юл же вместо царской власти был наделен некой священной силой и почетом, как для безопасности свойственной монархии, так и для приятной жизни[190], чем еще и в мою пору пользуется пошедший от него род Юлиев. Род этот прославился величием и вместе с тем стал блистательнейшим из всех родов, какие мы знаем. Он дал самых выдающихся полководцев, доблести которых не позволяют усомниться в их благородном происхождении. Подробнее о них будет рассказано в другой книге.

LXXI. Сильвий двадцать девять лет находился у власти. Сын его, Эней, унаследовал ее и царствовал тридцать один год. А вслед за ним пятьдесят один год правил Латин; затем тридцать девять лет — Альба; после же Альбы двадцать шесть лет — Капет; потом двадцать восемь лет — Капис. А после Каписа около тринадцати лет владел троном Кальпет. 2. Его сменил Тиберин, который процарствовал всего восемь лет. По слухам, он погиб в бою у реки и был унесен ее потоком. В память об его имени река получила название Тибр, вместо прежнего — Альбула. Потомок Тиберина, Агриппа, властвовал сорок один год. 3. Вслед за Агриппой в течение девятнадцати лет власть пребывала в руках Аллодия, который отличался тираническими повадками и был ненавистен даже богам. Презирая все божеское, он велел изготовить некие подражания молниям и механизмы, издававшие шумы, подобные громам. Они использовались по его требованию для устрашения людей, будто бы их насылало божество. Когда же настоящие ливень и молнии поразили его жилище, а озеро, на берегу которого, как получилось, стоял его дом, словно по волшебству, вышло из берегов, Аллодий потонул и погиб со всеми домочадцами. И теперь еще, когда определенный участок озера просвечивает, а вода схлынет, а рябь устоится, то на дне видны обломки колоннад и другие руины. 4. От Аллодия власть перешла к Авентину, по которому получил имя один из семи холмов Рима. Он удерживал ее тридцать семь лет, а вслед за ним Прока — двадцать три года. Затем Амулий неправым образом отнял царскую власть у Нумитора, который приходился ему старшим братом, и правил сорок два года. 5. Когда же Амулий был свергнут Ромулом и Ромом[191], родившимися от священной девы, как вскоре будет сказано, то власть по закону вернулась к Нумитору, деду этих юношей по матери. А в следующем году правления Нумитора и на четыреста тридцать второй год после взятия Илиона альбанцы, выслав колонистов под водительством Ромула и Рома, основывают Рим в первый год седьмой Олимпиады, в которой победил в беге на стадий Даикл Мессенский, в то время как у афинян архонтом был Хароп в первый год десятилетия[192].

LXXII. Поскольку существует много разногласий относительно как времени, так и основателей Рима, мне и самому кажется, что не следует без предварительных замечаний подступить к рассказу, как если бы все были согласны. Так, Кефалон Гергитий, писатель очень древний, сообщает, что город был основан при втором поколении после Илионской войны людьми, спасшимися из Илиона вместе с Энеем; а основателем он объявляет предводителя колонии Рома, который был одним из детей Энея. По словам Кефалона, у Энея было четверо детей — Асканий, Эврилеон, Ромул и Ром. Демагор[193] же, Агатилл и многие другие согласны с ним в отношении как времени, так и личности основателя колонии. 2. Но создатель[194] истории жриц Аргоса и событий, происходивших при каждой, утверждает, что Эней прибыл в Италию вместе с Одиссеем от молоссов[195], и стал основателем города, а назвал его по одной из троянок Ромой[196]. Именно она, продолжает он, устав от блужданий, подговорила остальных троянок сообща сжечь корабли. С ним соглашается Дамаст Сигейский[197] и некоторые другие. 3. Но философ Аристотель дает свое толкование, что некоторые из ахейцев, возвращавшиеся из-под Трои, после того как обогнули мыс Малею[198], были застигнуты суровой бурей и, сбитые с пути, гонялись ветрами по волнам туда и сюда, наконец, достигли того самого места Опики[199], которое простирается вдоль берега Тирренского моря и называется Латинием[200]. 4. Исполнившись радости при виде земли, они выволакивают на берег корабли и зимуют, готовясь к дальнейшему плаванию с наступлением весны. Но после ночного поджога кораблей они лишились возможности сняться с места, а потому против воли и по нужде они обосновываются в том краю, где оказались. Приключилось с ними это из-за пленных женщин, которых они увезли из Илиона. Они-то и спалили суда из страха, что по возвращении ахейцев домой им предстоит рабство. 5. Каллиас же, описавший Агафокловы деяния, упоминает, что какая-то троянка Рома из прибывших вместе с другими троянцами в Италию вышла замуж за Латина, царя аборигинов, и родила ему трех детей — Рома, Ромула и Телегона[201]… которые заложили град и нарекли его именем матери. Писатель Ксенагор[202] сообщает, что у Одиссея и Кирки[203] родилось трое сыновей — Ром, Антей и Ардей, которые основали каждый по городу и дали им свои имена. 6. А Дионисий Халкидийский[204] объявляет основателем города Рома и заявляет, что он, по одним версиям, был сыном Аскания, по другим — Эматиона[205]. Но есть и такие, кто уверяет, будто Рим был основан Ромом, сыном Итала, а матерью его была Левкария[206], дочь Латина.

LXXIII. Хотя можно привести мнения многих других эллинских писателей, которые по-разному именуют основателей города, дабы не показаться многоречивым, я перейду к писателям римским. Так вот, у римлян нет ни одного старинного писателя или логографа[207]. Однако сохранились древние писания на священных таблицах, и каждый потом в своих сочинениях что-либо заимствовал из них. 2. Одни утверждают, что основателями Рима являются Ромул и Ром, сыновья Энея; другие же — что они являлись детьми дочери Энея, не уточняя отцовства, и уверяют, что они были даны Энеем царю аборигинов Латину в качестве будущих заложников, когда у местных жителей с чужестранцами будут заключены договоры о доверии. Латин же полюбил их, окружал всяческими заботами и, умирая без мужского потомства, оставил их преемниками своей власти над какой-то частью страны. 3. Другие же отстаивают мнение, что после смерти Энея Асканий, став единоличным властителем над латинами, разделил страну и власть на три части между собой и братьями — Ромулом и Ромом. Сам он основал Альбу и другие небольшие города; Ром — Капую, названную по имени прапрадеда Каписа, Анхису — по пращуру Анхису, Энейю (позднее ставшую Яникулом) — по отцу, и Рим, наименованный по себе самому[208]. Рим на какое-то время был покинут, но после того как появилась новая колония, которую вывели альбанцы во главе с Ромулом и Ромом, город принял свое древнее имя. Таким образом, Рим был основан дважды: в первый раз спустя немного времени после Троянских событий, а во второй — через пятнадцать поколений после первого. 4. Если же кому-нибудь придет охота заглянуть еще дальше вглубь веков, то он сможет обнаружить и третий Рим, еще древнее первых двух, и возникший раньше, чем Эней и троянцы явились в Италию. Но об этом не поведал никто ни из старинных, ни из современных писателей, а только Антиох Сиракузский, о котором я упомянул ранее. Он уверяет, что в царствование в Италии Моргета — а Италией называлась тогда прибрежная страна от Таранта до Посейдонии — явился к нему некий беглец из Рима. И рек он следующее: «Когда Итал состарится, воцарится Моргет. А к нему прибудет беглец из Рима. Имя ему — Сикел». 5. Действительно, согласно сиракузскому историку, существовал какой-то древний Рим, предшествовавший троянской эпохе. Я лично не могу прийти к определенному выводу, так как Антиох оставил неясным, стоял ли он в тех самых краях, где ныне находится заселенный город, или иное место носило такое название. Как бы то ни было, я полагаю, что вполне достаточно высказался по поводу древних оснований Рима.

LXXIV. Тимей Сицилийский, не знаю, на основании каких источников, передает, что возникновение последнего по времени поселения Рима или его основание, или как бы иначе ни назвать это событие, произошло одновременно с основанием Карфагена[209] за триста восемь лет до первой Олимпиады. Луций же Цинций[210], муж из сенаторского совета, относит его примерно к четвертому году двенадцатой Олимпиады, а Квинт Фабий[211] к первому году восьмой Олимпиады. 2. Порций Катон, не разделяя эллинского летоисчисления, но как никто заботясь о собирании фактов древней истории, заявляет, что основание произошло позже Троянских дел на четыреста тридцать два года. Срок этот, согласно «Хронографиям» Эратосфена[212], падает на первый год седьмой Олимпиады. А о точности используемых Эратосфеном канонов летоисчисления и о порядке соразмерения римских дат с эллинскими, изложено у меня в другой истории. 3. К тому же я не счел оправданным, как Полибий Мегалополец[213], ограничиться только заявлением, что убежден, будто Рим основан на втором году седьмой Олимпиады, и оставить без внимания доказательство, содержащееся в одной-единственной таблице, хранящейся у жрецов[214]. Но я решил в центр внимания поставить свои обоснования, которые окажутся полезными для желающих разобраться в данном вопросе. 4. Так вот, в той таблице содержится точное указание, но подробности о выводах, заключенных в ней, воспоследуют далее. А дело обстоит таким образом: нашествие кельтов, во время которого был захвачен город римлян, что признается почти всеми, произошло, когда архонтом в Афинах был Пиргион, иными словами в первом году девяноста восьмой Олимпиады. Период же от захвата до первых в Риме после ниспровержения царей[215] консулов Луция Юния Брута и Луция Тарквиния Коллатина, охватывает сто двадцать лет. 5. Еще более проясняют дело и многочисленные так называемые цензорские списки, которые передаются от отца к сыну и выше всего ценятся потомками как семейные святыни; и немало выдающихся мужей из цензорских семей хранят их. В этих заметках я нахожу двумя годами ранее захвата города цензовую перепись римского гражданства, в которой, как и в других, отмечено его время: «В консульство Луция Валерия Потита и Тита Манлия Капитолийского на сто девятнадцатом году после изгнания царей». 6. Как видим, кельтское нашествие, случившееся на второй год после того ценза, отстояло на сто двадцать лет от первого консульства. Поскольку данный период укладывается в тридцать Олимпиад, необходимо согласиться, что первые избранные консулы приняли власть, когда в Афинах архонтом был Исагор, т. е. на первом году шестьдесят восьмой Олимпиады.

LXXV. Так вот, время, исчисляемое от изгнания царей до первого правителя города Ромула, составляло двести сорок четыре года. Оно устанавливается по количеству царей и по времени правления каждого. Считается, что основатель города Ромул владычествовал тридцать семь лет. А после смерти Ромула город оставался без царя в течение одного года[216]. 2. Затем Нума Помпилий, избранный народом, царствовал сорок три года. После же Нумы Тулл Гостилий правил тридцать два года. А вслед за ним царствовал двадцать четыре года Анк Марций. После же Марция Луций Тарквиний, прозванный Приском[217], находился у власти тридцать восемь лет. Наследовавший ему Сервий Туллий занимал трон сорок четыре года. Устранивший Сервия Луций Тарквиний, человек тиранического склада и заслуженно прозванный за надменность Супербом[218], удерживался у власти двадцать пять лет. 3. А поскольку исполнилось двести сорок четыре года правления царей и прошла шестьдесят одна Олимпиада, остается признать, что первый правитель города, Ромул, принял власть в первый год седьмой Олимпиады, когда в Афинах в первый год десятилетия архонтом был Хароп. Ведь это вытекает из подсчета лет. А число правления лет каждого из царей мне кажется точным, благодаря свидетельству таблицы, изложенному выше. 4. Таковы рассуждения о времени возникновения господствующего ныне города как моих предшественников, так и мои собственные. А кем являлись основатели Рима, какими судьбами они создали колонию и какая разноголосица звучит при рассказах многих об этом событии, обо всем поведаю и я, но все же ограничиваясь наиболее правдоподобными сведениями. Начнем же так.

LXXVI. Приняв царствование над альбанцами, Амулий[219] отстранил старшего брата Нумитора от трона отцов, отняв у него власть насильно, высказав полное презрение ко всякой справедливости. Он совершил и другое злодеяние, замыслив в конце концов из страха перед неотвратимым возмездием и из желания никогда не потерять власть лишить дом Нумитора продолжения рода. 2. Давно задумав это, он сперва завлекает только еще взрослеющего сына Нумитора Эгеста в лес и подбивает на охоту, предварительно устроив в потайном месте засаду. Решившего же поохотиться племянника он приказывает убить и подстраивает все так, чтобы после злодеяния разнесся слух, будто юноша погиб от рук разбойников. Однако надуманная ложь не заслонила Амулия от правды, которую он пытался скрыть, и у многих вопреки опасности достало смелости говорить о том, что было действительно содеяно. 3. Нумитор прознал об этом, но предпочтя расчет чувству, притворился, что ничего не ведает, решив отложить возмездие до более подходящего случая. Амулий же в уверенности, что преступления в отношении отрока остались сокрыты в тайне, совершает второе, вот какое деяние: дочь Нумитора Илию, а, как именуют ее некоторые, Рею и по прозвищу Сильвию, находящуюся в брачном возрасте, он назначает жрицей Весты[220], так, чтобы она не вошла в сношения с мужчиной и не родила мстителей за свой род. Не менее пятилетнего срока[221] нужно было священным девам оставаться безбрачными. На них была возложена обязанность поддержания неугасимого огня, и все другие таинства, что были установлены законом и исполнялись девами ради общего блага. 4. Амулий же воспользовался для своих целей благовидным предлогом, как бы во имя чести и славы рода. Притом, он не сам вводил закон, а принудил брата последовать общему правилу, ведь в обычае (причем добром) у альбанцев было назначать служительницами Весты самых знатных девственниц. Нумитор же почуял, что брат руководствуется в этом отнюдь не лучшими побуждениями, но не стал проявлять гнев, чтобы не вызвать недовольства народа, и затаил в себе обиду за эту каверзу.

LXXVII. Четыре года спустя Илия посещает как-то священную рощу Марса[222] ради святой воды, которую она намеревалась использовать для жертвоприношений, и в этом святом месте подвергается насилию со стороны кого-то. Некоторые рассказывают, что это был один из женихов девушки, влюбленный в нее с детства. Иные же сообщают, что это был сам Амулий, скорее не из похоти, а по злому умыслу, прикрытый доспехами, в которых он собирался выглядеть устрашающе, так что смог сделать свою известную всем внешность неузнаваемой. 2. Большинство же предпочитает сказ о явлении божества, которому принадлежала эта роща, и наряду с этим о многих других божественных знамениях, возбуждающих чувства, а именно: о затмении солнца, о тьме и мраке в небе. Видение имело необычайно дивный облик, который превосходил человеческий статью и очарованием. И, говорят, что надругатель, утешая горюющую деву, произнес нечто такое, что прояснило его божественную сущность, — что нечего огорчаться из-за приключившегося, ибо она вступила в союз с божеством, владеющим этой местностью, и произведет на свет двух мальчиков, самых могучих среди людей по доблести и по воинственности. Изрекши такие слова, он окутался облаком и, оторвавшись от земли, вознесся ввысь. 3. Здесь не место решать, как же следует относиться к взглядам на это происшествие: то ли пренебречь ими как примером человеческого легковерия касательно богов (хотя божество не способно к какому-либо поступку, недостойному его бессмертной и блаженной природы), то ли принять эти предания как проявление смешанной сущности мироздания — т. е. о находящейся между богами и смертными некоей третьей природе, каковой является племя демонов, порой смешивающихся с людьми, порой — с богами, из чего, как говорят, рождается мифологический род героев. Как я уже сказал, тут не время рассуждать об этом, да и к настоящему времени философы достаточно высказались по этому поводу. 4. Так вот, после насилия девушка на людях выглядела немощной (необходимость такого поведения ей внушила мать ради ее безопасности и благочестия к богам), она уже не приближалась к святыням, но пребывала среди других дев, которые исполняли все те обязанности, что были возложены на нее.

LXXVIII. Амулий же, то ли зная о том, что случилось, то ли одолеваемый подозрениями о вероятном ходе дел, учинил следствие, по какой-такой причине происходит столь длительное воздержание племянницы от святынь, и пригласил наиболее доверенных знахарей. А когда женщины принялись растолковывать, что существует неведомая для мужчин хворь, он приставил к деве соглядатаем собственную жену. 2. Она-то сумела изобличить причину тягости девушки, с женской сообразительностью догадавшись о непонятном для мужчин, и сообщила об этом мужу. Тогда Амулий приставил к девушке вооруженную стражу, чтобы она не родила тайно, ведь она была на сносях. А сам он, призвав брата на совещание в сенате, стал обличать скрытую для остальных пагубу потери девственности и обвинять родителей в сообщничестве с ней, а также потребовал от Нумитора не прятать виновника и привести его на суд. 3. Нумитор возразил, что слышит чудовищные речи и что дочь неповинна в предъявленных прегрешениях. Он потребовал времени для выяснения истины. С трудом добившись отсрочки, Нумитор выведал подробности дела от своей жены, которая сообщила, что именно рассказала сама девушка. После этого он объявил о насилии, совершенном божеством, и сообщил о его словах по поводу рождения близнецов, а также потребовал установить их истинность — окажется ли потомство после родов именно таким, как предсказал бог. Ведь дева вот-вот родит, так что, если она бесчестна, это скоро обнаружится. Поэтому он приставил к девушке прислужниц в интересах расследования, дабы ни одна из улик не была оставлена без внимания. 4. Во время речи Нумитора большинство сената склонилось к признанию правоты его доводов, но Амулий не признал его требования здравыми, а изо всех сил старался погубить роженицу. Пока суть да дело, примчались отряженные наблюдать за родами и доложили, что дева произвела на свет младенцев — близнецов мужского пола. И Нумитор тотчас же в пространной речи объявил это делом бога и потребовал не подвергать девушку противозаконным карам, ибо она невиновна в своем позоре. Однако Амулию почудились какие-то людские махинации в связи с родами, будто бы кто-то из повитух тайком от стражи или при ее содействии подложил второго младенца, и он долго распространялся на этот счет. 5. Когда же члены сената уяснили, что царь преисполнен непреклонной решимости, они также осудили запятнанную, как он того и требовал, т. е. что надлежит применить закон, предписывающий опозорившую свое тело весталку забить палками до смерти, а ее отродье выбросить в речной поток[223]. Теперь, однако, священный закон велит таких закапывать заживо.

LXXIX. До этого момента большинство писателей излагают почти одно и то же, склоняясь, одни к мифологическому варианту, другие к житейскому. Но в изложении последовавших событий они расходятся. 2. Ведь одни говорят, что дева была умерщвлена немедленно, другие — что она сгинула в неизвестной темнице, что дало народу повод подозревать о тайной казни. Амулий же был подвигнут на это из-за своей собственной дочери, которая умоляла его пощадить двоюродную сестру, ибо они вместе воспитывались, были ровесницами и любили друг друга, как родные сестры. И будто бы Амулий из любви к дочери, поскольку она была у него единственной, избавляет Илию от казни, но запирает ее в темницу. Однако со временем после смерти Амулия, она была освобождена. 3. Насколько древнейшие сказания об Илии разнятся друг с другом, настолько каждое содержит зернышко истины. Поэтому я и упомянул об обеих версиях, а какой нужно верить, пусть каждый из читателей решает сам. 4. О судьбе потомства Илии Квинт Фабий, прозванный Пиктором (ему следовали и Луций Цинций, Катон Порций, Пизон Кальпурний, и большинство других сочинителей) написал, что некие слуги по приказу Амулия, положили младенцев в корыто и отнесли к реке на расстояние от Альба-Лонги примерно в сто двадцать стадиев. 5. Приблизившись к Тибру, слуги застали его в разгар половодья вздувшимся от непрерывных бурь и затопившим долины. Они спустились с вершины Паллантия к поднявшейся воде, — ведь они сумели приблизиться лишь к тому месту, где разлив реки достигал предгорья, — и бросили корыто в воду. Корыто некоторое время держалось на воде, а затем вода немного отступила от залитых участков и корыто, зацепившись за камень, перевернулось, и младенцы вывалились из него. 6. Они лежали в образовавшемся болоте, хныча, но тут появилась недавно ощенившаяся волчица с налитыми млеком сосцами и вложила их в уста младенцев, принявшись слизывать языком грязь, в которой они полностью вымазались. Случайно в это время пастухи выгоняли стада на пастбище — поскольку луга уже обнажились для прохода, — и один из них, увидав как волчица ласкала младенцев, на какое-то время застыл с разинутым ртом от изумления, не веря глазам своим. Затем, он бросился прочь, собрал, сколько мог из людей, пасших поблизости скот, и повел их взглянуть на это чудо, ибо словам его не поверили. 7. Когда же и остальные пастухи приблизились и увидели, что волчица обходится с близнецами, как со своими детенышами, а они льнут к ней, как к матери, то они возомнили, что узрели нечто божественного рода, и всем скопом подступили поближе, пугая зверя криком. А волчица, не озлившаяся при виде людей, но словно ручная, спокойно отошла от младенцев и удалилась с полным безразличием к толпе пастухов. 8. Неподалеку имелось священное урочище, густо заросшее дремучим лесом, а в нем — полая скала с бьющими из нее родниками. Поговаривали, что роща принадлежит Пану и помещался там алтарь этого бога. В этом-то месте волчица и скрылась. Так вот, священная роща уже не существует, но пещера, из которой изливается струя, расположенная рядом с Паллантием по дороге, ведущей к Цирку[224], еще виднеется. И поблизости расположен священный участок, где стоит бронзовое изделие старинной работы, изображающее это явление — волчица, протягивающая сосцы двум детям. Говорят, что это место считалось некогда самым священным у аркадцев, живших здесь с Эвандром. 9. Когда же зверь отошел, пастухи подбирают младенцев, и порываются их накормить, поскольку боги возжелали их спасти. Среди них был один добродетельный человек, смотрящий за царскими свиными хлевами, по имени Фаустул, который оказался в городе по какой-то надобности как раз тогда, когда обнаружились погибель Илии и рождение детей. Когда после этого младенцев доставляли к реке, он шел по той же самой дороге вслед за несущими их, держа путь по божескому наитию к Паллантию. Смешавшись с прочими и делая вид, будто бы в неведении об обстоятельствах дела, он просит уступить ему младенцев, с общего согласия забирает их у пастухов и относит жене. 10. Застав ее после родов и опечаленную, поелику ребенок оказался мертвым, он утешает ее и взамен него как бы подменяет его детьми, поведав с самого начала всю постигшую их судьбу. Когда они подросли, он дает имена — одному Ромул, другому Ром. Возмужав, они внешней статью и остротой ума выказали себя не свинопасами, не пастухами, но всякий готов был отнести их к царскому роду или считать их порождением божественного семени, как распевается еще и теперь римлянами в отечественных гимнах. 11. Но жизнь они вели пастушескую и пропитание добывали собственным трудом, живя в горах в хижинах, которые они построили из дерева и покрыли камышом. Одна из них стояла еще в мое время на кряже Паллантия, обращенном к Цирку. Называется она Ромуловой, ее как святыню охраняют те, в чье попечение она входит. И ничего в ней не утрачивают, но чинят ее и возвращают ей прежний облик, буде в ней что-нибудь приходит в негодность от непогоды и времени. 12. Когда же близнецам исполнилось около восемнадцати лет, у них возник спор с пастухами Нумитора, которые держали загоны вокруг Авентина, — холма прямо напротив Паллантия. Они нередко обвиняли друг друга то в делении пастбища ненадлежащим образом, то в том, что только одна группа занимает общий луг, то в чем-то еще. И из-за этих перепалок вспыхивали драки то врукопашную, а то и с оружием. 13. Люди же Нумитора, получив множество увечий от юношей и потеряв нескольких своих людей и будучи изгнаны уже силой соперников с этой земли, стали строить козни против них. Они устроили засаду в скрытой части лощины и, условившись о времени нападения с теми, кто поджидал юнцов в засаде и остальные целой толпой ночью набросились на их загоны. Так вышло, что Ромул в это самое время вместе с наиболее уважаемыми из поселян направился в местечко под названием Ценина, собираясь справить там священнодействия на общее благо в соответствии с обычаями отечества. 14. Ром же, проведав о нападении противников, быстро схватил оружие, собрал немногих из поселян и бросился на выручку брату. Но враги уклоняются от боя с ними и отступают туда, куда хотели, чтобы, развернувшись в удобном для себя месте, напасть на преследователей. Ром же, не подозревая до поры до времени об их кознях и преследуя их, минует место засады, тотчас же оттуда выскакивают люди, а бегущие разворачиваются назад. И все они, окружая соратников Рома и забрасывая их градом камней, захватывают в полон попавших в их руки, так как они получили приказание от хозяев доставить юношей живыми. Вот таким образом схваченный Ром и был ими уведен.

LXXX. А как пишет Элий Туберон, почтенный муж, старательно собиравший сведения по истории, люди Нумитора, узнав, что юноши собираются праздновать посвященные Пану[225] Луперкалии[226] по аркадскому обычаю, который установил Эвандр, и устроили засаду, подгаданную ко времени, когда полагалось, чтобы живущие вокруг Паллантия юноши, принеся жертву и выйдя из Луперкала, нагими обежали селение, прикрыв стыд свежими шкурами жертвенных животных. Эта церемония служила неким очищением поселян, и оно совершается и поныне. 2. Вот тогда-то пастухи и сделали в теснине засаду юношам, отправлявшим священные обряды; когда же появился перед ними первый отряд во главе с Ромом — остальные же, которые были с Ромулом, а также третьи, запаздывали (они были разделены на три отряда и бежали на расстоянии друг от друга), — то не дожидаясь этих отставших, пастухи двинулись против первых, с дружным кличем окружив их, и забросали их кто дротиками, кто камнями — что у кого оказалось под рукой. Будучи приведенными необычайным нападением в замешательство и не зная что делать, сражаясь безоружными против вооруженных, близнецы со товарищи были с легкостью пленены. 3. Затем Ром, оказавшись в руках врагов, как передал Фабий, был в оковах препровожден в Альбу. Когда Ромул узнал о беде брата, то вознамерился тотчас преследовать похитителей с самыми отборными пастухами, чтобы перехватить Рома еще в пути. Но его удержал от такого шага Фаустул. Он видел, что рвение юноши слишком безрассудно. Считаясь их отцом и сохраняя до сих пор для отроков тайну, он поступал так, чтобы они не отважились быстро на что-либо рискованное, прежде чем вступят в пору расцвета. Но теперь Фаустул, побужденный необходимостью, рассказал обо всем Ромулу наедине. 4. Когда же юноша узнал подробности о постигшей их участи, с самого начала он был тронут страданиями матери и заботами Нумитора. Поэтому после многократных бесед с Фаустулом он решил удержаться от немедленного броска, но подготовив силы побольше, освободить всю свою семью от беззакония Амулия. И он отважился на крайний риск за величайшие награды судьбы и уже вместе с дедом по матери совершить то, что тому показалось бы угодным.

LXXXI. Когда Ромул решил, что так будет лучше всего, он созвал всех поселян и попросил их поспешить изо всех сил в Альбу, но не входить всем вместе в одни и те же ворота, дабы у находящихся в том городе не возникло никакого подозрения, а затем дожидаться на площади и быть готовыми выполнить любое приказание, после чего сам он первым отправился в город. 2. Тем временем те, кто вел Рома, представили его царю и начали рассказывать про все оскорбления, полученные от близнецов. Они выставляли свои раны, грозясь покинуть загоны, если не добьются отмщения. Амулий же, возжелав угодить как сошедшейся толпе, так и Нумитору (тот случайно присутствовал там и разделял негодование вместе с клиентами[227]), а также стараясь, чтобы в стране был мир и вместе с тем с подозрением глядя на самонадеянность юноши, в чьих словах сквозила непреклонность, изрекает такой приговор: назначить Нумитора ответственным за наказание Рома, говоря, что лучше всего, чтобы совершивший ужасное деяние претерпел бы за это не от кого иного, как от пострадавшего. 3. Пока пастухи Нумитора вели Рома со связанными сзади руками и осыпаемого оскорблениями, сопровождавший их Нумитор был поражен какой-то царственной красотой тела юноши и заметил благородство духа, которое тот сохранил в тяжелых обстоятельствах, не взывая к жалости, не проявляя назойливости, как поступают все в подобных случаях, но шел навстречу своему жребию в благопристойном молчании. 4. Когда же они добрались до своего поселения, Нумитор, приказав прочим удалиться, спросил оставшегося с ним наедине Рома, кто он и из каких, так как он способен оказаться не тем человеком, кем был. На это Ром ответствовал, что знает от своего воспитателя лишь то, что он с братом-близнецом еще младенцем был выброшен в лес сразу после рождения и воспитан, подобранный пастухами. Помедлив немного после краткого раздумья, Нумитор, то ли заподозрив толику правды, то ли по внушению божества, для прояснения дела говорит ему: 5. «То, что ты оказался передо мной, Ром, дабы претерпеть, что бы я тебе ни присудил, и так как доставившие тебя сюда много ущерба понесли от твоих рук и свято уверены, что ты должен умереть, — все это понимающему человеку объяснять не надо. Если же я избавлю тебя от казни и всякого другого наказания, почувствуешь ли ты ко мне благодарность и поможешь ли мне в нужде, что послужит общему благу для нас обоих?» 6. Отрок в ответ заявил, что надежда на спасение вдохновляет лишенного ее все говорить и обещать владыкам. Нумитор, повелев освободить его и всем уйти прочь, знакомит его со всеми перипетиями собственной судьбы: как его брат Амулий лишил его царства и отнял у него детей, тайно умертвив сына на охоте и заключив дочь в темницу, а кроме того совершал все прочие злодеяния, обращаясь с ним, как господин с рабом.

LXXXII. Высказав это и пролив много слез вместе со словами, Нумитор начал просить, чтобы Ром сделался мстителем за все бедствия, причиненные его семье. После того как юноша охотно принял его предложение и потребовал, чтобы тот немедленно приступил к делу, Нумитор похвалил его пыл и сказал: «Я выберу подходящее время, а ты пока пошли брату тайно от всех других весть, давая знать, что ты жив, и требуя, чтобы он явился как можно скорее». 2. Вслед за ним находят и отправляют того, кто способен добросовестно выполнить службу. Тот же, встретив невдалеке от города Ромула, разъясняет доверенную ему весть. Ромул же возрадовался и устремился к Нумитору. Заключив обоих в объятья, он сначала приветствует их, а затем рассказывает о том, как его с братом выбросили и воспитали и обо всем прочем, что он узнал от Фаустула. А так как остальные ждали, чтобы история оказалась правдой, то нуждались в немногих свидетельствах, чтобы поверить, и рассказ был им в радость. Когда же они узнали друг друга, то сразу условились обо всем и стали раздумывать, каким способом и случаем удобнее предпринять нападение. 3. Пока они занимались этим, Фаустула отводят к Амулию. Поскольку он из опасения, как бы Нумитору не показалось неправдой, то, что говорит Ромул, который оказался обличителем столь важного дела без достаточных доказательств, захватив в качестве свидетельства корыто, в котором выбросили младенцев, вскоре поспешил в город. 4. Но когда он проходил в большом смятении через ворота и больше всего старался, чтобы никто не понял, что он несет, его заметил один из стражников (так как из опасения перед нападением врагов ворота охраняли самые верные царю люди). Этот страж хватает Фаустула и, считая, что можно разузнать то, что он скрывал, силой срывает с него одежду. Но как только он увидел корыто и опознал смущенного человека, он потребовал сказать, откуда такое смущение и с каким намерением он не вносит открыто барахло, которое не имеет смысла скрывать. 5. Тем временем к нему стекаются многие стражники, один из них узнает корыто, в котором он сам доставлял детей к реке, и он возвещает об этом присутствующим. Тогда собравшиеся влекут Фаустула к самому царю и рассказывают о том, что случилось. 6. Амулий начал запугивать Фаустула угрозой пытки, если он добровольно не скажет правду, но прежде спросил, живы ли дети. И как только узнал об этом, поинтересовался, каким образом они спаслись. А после того как Фаустул изложил, как все случилось, царь сказал: «Ну-ка, коли ты действительно владеешь истиной, скажи, где они теперь могут находиться? Несправедливо ведь им влачить жизнь среди пастухов, в то время как мне они приходятся родственниками и спасены не иначе как по промыслу богов».

LXXXIII. Фаустул же заподозрил неладное в такой необъяснимой нежности и встревожился, что тот говорил не то, что думал на самом деле, а поэтому отвечает такими словами: «Дети находятся в горах, ведя жизнь пастухов, я же лично был послан ими к матери, чтобы открыть ей, какова их участь. Услыша, что она под твоей охраной, я намеревался связаться с твоей дочерью, чтобы она отвела меня к ней. А корыто я нес, чтобы сопроводить слова ясными доказательствами. И вот теперь, когда ты решил доставить юношей сюда, я рад. Так что отправь кого хочешь вместе со мной. Я предоставлю пришедшим детей, и они расскажут им о твоих намерениях». 2. На самом деле он так сказал, пытаясь найти для юношей отсрочку от верной смерти и вместе с тем надеясь скрыться от ведущих его, когда он окажется в горах. Амулий же срочно посылает вернейших из оруженосцев с тайным приказом схватить тех, на кого им укажет свинопас, и как можно скорее доставить к нему. Проделав это, он замыслил тотчас призвать брата и держать его под стражей без оков, до тех пор пока обстоятельства не улучшатся. Так что он призывает Нумитора под видом каких-то дел. 3. Но отправленный вестник, благодаря расположению к находящемуся в опасности Нумитору и жалея его в беде, и из сострадания к его судьбе, изобличает перед Нумитором замысел Амулия. Нумитор, указав юношам на нависшую над ними опасность и приказав им проявить себя доблестными мужами, прибыл ко дворцу, ведя немалый вооруженный отряд из клиентов, друзей и верных слуг. К ним присоединились люди, крепким боевым строем пришедшие с полей в город, минуя Форум, спрятав под одеждой мечи. Все они единым натиском преодолевают вход, охраняемый немногими тяжеловооруженными пехотинцами, без труда закалывают Амулия и после этого захватывают крепость. Такое освещение событий дано Фабием.

LXXXIV. Другие же, уверенные, что историческому сочинению не пристало ничего из мифологических россказней, утверждают, что выбрасывание младенцев так, как было приказано слугам, невероятно. Они насмехаются также над ручной волчицей, которая дала детям свои сосцы, как над полной нелепицей, свойственной драматургическому жанру. 2. Возражающие против этого говорят, что, когда Нумитор узнал о беременности Илии, приготовив других новорожденных, он подменил у роженицы младенцев. Затем он дал присутствующим при родах избавиться от чужого потомства, то ли купив верность за деньги, то ли замыслив подмену детей с помощью женщин. Амулий, взяв их, действительно каким-то способом избавился от них. А дед по матери, выше всего ставя спасение рожденных Илией, вручил их Фаустулу. 3. Фаустул же этот, говорят, был родом аркадец из потомков тех, что прибыли с Эвандром, а жил он около Паллантия, опекая владения Амулия. И угодил он Нумитору взятием на воспитание детей, послушавшись своего брата по имени Фаустин, который пас около Авентина стада Нумитора. 4. Добавляют, что выкормившая детей и давшая им сосцы была не волчицей, но, вероятно, женщиной — сожительницей Фаустула по имени Ларенция[228]. Так как она предоставляла свое цветущее тело в общее пользование тем, кто проживал около Паллантия, то ей дали прозвище «Лупа». Это эллинское древнее наименование, которым наделяются те, кто получает плату за любовные утехи — ныне они называются более пристойным именем гетер. Некоторые же неосведомленные писатели сочинили миф о волчице, так как на языке латинского народа этот зверь зовется «лупой»[229]. 5. Когда же дети были отняты от груди, они были отданы воспитателям в город Габии[230], расположенный недалеко от Паллантия, чтобы они усвоили греческое образование. И там у людей, которые были связаны узами частного гостеприимства с Фаустулом, они и росли вплоть до юношеских лет, изучая литературу, музыку и владение греческим оружием. 6. А когда они вернулись к тем, кто считался их родителями, возникла у них ссора с пастухами Нумитора по поводу пастбищ. После они их даже побили как прогонявших стада. Сделано это было по указанию Нумитора, чтобы дать повод к обвинению и одновременно создать предлог для присутствия в городе толпы пастухов. 7. Когда это случилось, Нумитор взывает к Амулию, заявляя, что терпит ущерб от его пастухов, и требует, что, если за ним нет ни в чем вины, следует пастуха и его сыновей передать ему, Нумитору, для суда. Амулий же, желая очистить себя от обвинения, приказывает не только тем, кто действительно виновен, но и всем прочим, обвиненным в участии в этих событиях, явиться пред Нумитором, чтобы тот все-таки произвел разбирательство. 8. А когда многие пришли вместе с обвиненными под предлогом суда, дед по матери подробно рассказал юношам о доставшейся им судьбе и, сказав, что сейчас (или никогда) наступил удобный миг для воздаяния, внезапно вместе с толпой пастухов напал на Амулия. Вот что сообщается о рождении и воспитании основателей Рима.

LXXXV. А к изложению того, что случилось во время самого основания Рима (ведь мне остается еще эта часть сочинения), я теперь и перехожу. Так вот, когда Амулий умер, Нумитор восстановил свою власть, спустя немного времени вернул прежние порядки в городе, пребывавшем до последнего времени в расстройстве, и тотчас задумал подготовить для юношей их собственную власть путем основания другого города. 2. Вместе с тем, когда толпа граждан[231] возросла, он подумал, что было бы полезно избавиться от какой-то части людей, особенно некогда несогласных с ним, чтобы ему не питать к ним подозрения. Договорившись с юношами и получив их согласие, он выделяет им земли, которыми им предстоит править, расположенные там, где они детьми воспитывались. И в частности он решил, что не только оказавшиеся у него на подозрении в том, что вот-вот устроят переворот, но и все те, кто желал добровольно, могли удалиться. 3. Были же среди них, как это обычно бывает в городе при отселении, множество простого люда, но также знатнейшие из наилучшей части народа, а также из троянцев признаваемые благороднейшими, потомки которых сохранились еще до моего времени, — а именно пятьдесят семей. И Нумитор стал собирать для юношей и деньги, и оружие, и хлеб, и рабов, и тягловый скот и все прочее, потребное для строительства города. 4. После того как юноши вывели своих людей из Альбы и смешали их с местными жителями на Паллантии и вокруг Сатурнии, они поделили всю эту массу на две части. Это было сделано для возбуждения честолюбия и стремления во взаимном соперничестве скорее завершить начатое дело, но это же стало причиной величайшего зла — их распри. 5. Суть в том, что каждая часть присоединившихся к близнецам, восхваляя своего предводителя, стала возвеличивать его как способного начальствовать над всеми; и сами братья, более не испытывая согласия и не считая нужным питать друг к другу братские чувства, так как каждый предполагал командовать другим, отбросили принцип равенства власти и стали стремиться к преобладанию. До поры до времени их корыстные побуждения не были заметны, а затем прорвались при следующих обстоятельствах. 6. Местность, где они намеревались основать свой город, каждый выбрал свою. Так, у Ромула была мысль заселить Паллантий среди прочего и потому, что место оказалось счастливым, так как предоставило им и спасение, и пропитание; Рому же представлялось нужным заселить участок, теперь называемый по нему Реморией. Действительно, там было место, подходящее для города, — холм, неподалеку от Тибра, примерно в тридцати стадиях от центра Рима. И из этого соперничества вскоре стала проступать разобщающая страсть к власти. Ведь для уступившего в выборе места победа брата грозила распространиться вообще на все.

LXXXVI. При этом время тянулось, а раздор нисколько не стихал, тогда они прибыли в Альбу поведать деду по матери о своих замыслах. Он же предложил им такой выход: сделать судьями богов, дабы они определили, кому принадлежать колонии и кому иметь власть в ней. Назначив определенный день, Нумитор приказал им сесть на заре отдельно друг от друга в том месте, которое каждый из них сочтет достойным для себя, и, заранее принеся богам установленные жертвы, поджидать вещих птиц; тому же, кому птицы первому окажут благоволение, и править колонией. 2. Юноши, воздав хвалу этому решению деда, удалились и в соответствии с соглашением явились в условленный для проверки день. Ромулу местом для птицегадания послужил Паллантий, где он счел нужным основать колонию, Рому же — лежащий напротив него холм, называемый Авентином, а как передают некоторые — Реморией. И к обоим была приставлена стража, дабы не позволить им объявить то, что не было явленным. 3. Когда же они заняли надлежащие места, Ромул некоторое время спустя от ревности и зависти к брату, — а может быть и божество подталкивало его к тому же, — и даже прежде чем увидеть какое-либо знамение, послал к брату вестников и потребовал, чтобы он как можно быстрее шел, так как он первым увидел вещих птиц. В то время как посланные им, посчитав обман позором, двигались не спеша, Рому дали знак шесть коршунов, летящих справа. И он, увидев птиц, возликовал, но немного времени спустя, посланные Ромулом, попросили его подняться и повели на Паллантий. 4. Когда они сошлись вместе, Ром спросил Ромула, каких именно птиц он увидал первым, а Ромул оказался в затруднении, не зная, что ответить. И в это время появились двенадцать вещих коршунов. При виде их Ромул осмелел и, указывая на них, ответил Рому: «Что тебе за нужда узнать о случившемся прежде, ты ведь, небось, сам видишь этих птиц». Тот же вознегодовал и посчитал ужасным, что он обманут братом, поэтому заявил, что не уступит ему колонии.

LXXXVII. А от этого вражда разгорается пуще прежнего, так как каждый тайно преследуя цель получить преимущество, открыто присоединяется к законному равенству по следующим причинам. Ведь дедом по матери им было установлено: кому первому показался знак в виде большего числа птиц, тому и править колонией. Так как род птиц обоим явился одинаковый, то один утверждал, что победил тот, кто увидел их первым, а другой, что тот, кто насчитал большее число птиц. Остальной люд также ввязался в их ссору и, кое-как вооружившись, развязал войну без приказа вождей; и разразилась жестокая битва, и много крови пролилось с обеих сторон. 2. Некоторые говорят, что во время этой битвы Фаустул, который вскормил юношей, желая покончить с враждой братьев, но ничего не в состоянии сделать, безоружным ворвался в гущу сражающихся, ища скорой смерти, что и случилось. Сообщают также, что каменный лев, который стоял на римском Форуме в самом лучшем месте около ростр[232], был воздвигнут над телом Фаустула, которого нашедшие погребли там, где он упал. 3. Поскольку Ром погиб в этом бою, Ромул, одержавший несчастную победу над братом и соплеменниками, хоронит Рома на Ремории, потому что при жизни тот сам определил это место для поселения. Сам же Ромул с горя и раскаяния в содеянном, потеряв интерес к жизни, впадает в угнетенное состояние. Так как Ларенция которая, приняв новорожденных, вскормила их и любила не меньше чем мать, умоляла и утешала его, он, повинуясь ей, воспрял духом. Собрав латинов, всех, избежавших гибели в бою, числом чуть более трех тысяч из той, вначале весьма многочисленной толпы, когда он выводил колонию, Ромул строит город на Паллантии. 4. Итак, мне кажется, что мое мнение наиболее убедительно из всех рассказов о конце Рома. Однако, если кто-нибудь сумеет передать это по-другому, пусть поведает. Все же, некоторые говорят, будто уступив первенство Ромулу, Ром в печали и гневе на обман, когда была построена городская стена, желал показать, что защита эта негодная, заявил: «Пожалуй, любой из ваших врагов перешагнет ее без труда, как и я», — и тотчас перепрыгнул через стену. А Целер[233], один из стоявших на стене, который был надзирателем за строительными работами, воскликнул: «Ну, что до этого-то врага, то кто угодно из нас может отразить его без труда», — ударил Рома заступом по голове и тут же на месте убил его. Так вот, рассказывают, закончилась вражда братьев.

LXXXVIII. Когда же не осталось никаких препятствий для основания города, Ромул назначил день, в который он намеревался, умилостивив богов, положить начало строительству, приготовил все, сколько необходимо для жертв и для приема людей, и собрался употребить это с пользой для дела. Как только наступил условленный час, он и сам первым принес жертвы богам и приказал остальным делать по мере сил то же самое. Сначала же он замечает вещих птиц, которые дают благоприятные знамения. После этого, повелев зажечь костры перед палатками, он выводит людей, чтобы они прыгали через пламя ради очищения от скверны. 2. Когда Ромул решил, что все, что было угодно богам, уже исполнено, он созывает весь люд в намеченное место и начертывает на холме плугом четырехугольник, проводя с помощью быка, сопряженного с телкой, длинную борозду, на которой будет воздвигнута стена. С того времени при основании городов у римлян сохраняется этот обычай опахивания их территории. Закончив это и принеся в жертву обоих животных, а также совершив многие другие жертвоприношения, он приставляет людей к работам. 3. Еще и по сию пору город римлян ежегодно чествует этот день, считая, что он не менее значителен, чем любое другое празднество, а называют его «Парилии»[234]. В этот день в начале весны земледельцы и пастухи приносят умилостивительную жертву за приплод четвероногих. Но проводили ли раньше этот день в отдохновении и поэтому сочли именно его наиболее подходящим для основания города, или он знаменовал начало города и священным днем сделали его те, кто полагал, что следует почитать в этот день богов-покровителей пастухов, я точно сказать не могу.

LXXXIX. Вот, что удалось найти мне, с большим тщанием изучив многочисленные сочинения эллинов и римлян о корнях римского племени. Так что действительно любой, отважившись многократно повторить «прощай» тем, кто представляет Рим убежищем варваров[235], беглецов и бездомных, может утверждать, что это — город эллинский, показав, что он — самый общедоступный и приветливый из городов, обратив также внимание на то, что племя аборигинов было энотрским, а оно в свою очередь — аркадским. 2. Следует вспомнить и о поселившихся вместе с ними пеласгах, которые, будучи родом аргивянами, оставили Фессалию и пришли в Италию. Надо учесть также прибытие Эвандра и аркадцев, которые осели близ Паллантия, где аборигины предоставили им место; а еще сказать о пелопоннесцах — спутниках Геракла, которые поселились на холме Сатурний; наконец, об изгнанниках из Троады, которые смешались с предыдущими. Ведь, пожалуй, не найдешь ни единого средь народов ни более древнего, ни более эллинского. 3. А смешение с варварами, вследствие чего полис подзабыл многие из древних установлений, началось в более поздние времена. И для многих, размышляющих об этом, пожалуй, поразительно, как это Рим весь не варваризовался, приняв опиков и марсов, самнитов и тирренов, бруттиев и омбриков, а также лигиев, иберов и кельтов, и мириады других народов вдобавок к уже названным, одних — из самой Италии, прочих — пришедших из других мест, не имевших ни общего языка, ни схожего образа жизни; и естественно, поскольку жизнь случайно собравшихся вместе людей пришла в расстройство из-за такого разноязычия, это вносило много нового в древнее устройство полиса. 4. Так как другие народы, жившие среди варваров, спустя какое-то время утратили все эллинское, так что и не говорили по-эллински, и не пользовались эллинскими нормами жизни, и не почитали тех же самых богов, и не пользовались подобающими законами (чем особенно отличается эллинская природа от варварской), и не принимали других признаков эллинства и вообще чего бы то ни было эллинского, это доказывают живущие по берегам Понта[236] ахейцы: элейцы по происхождению, т. е. из глубин эллинства, являющиеся ныне самыми дикими из всех варваров.

XC. Римляне же не употребляют ни чисто варварской речи, ни полностью эллинской, но, говорят на какой-то смешанной из обеих, основная часть которой — эолийская, испытывая от смешения многих народов только то неудобство что они не все звуки произносят правильно. В отношении же всего остального есть признаки их эллинского происхождения. Они, как никто другой из покинувших родину, сохранили их, сразу начав жить в дружбе со всеми, а не теперь только, когда имеют великую и удачно текущую судьбу, являясь наставником прекрасного, и не оттого, что сперва устремились к заморским краям, сокрушив владычество карфагенян и македонян, но все время с тех пор, как они воссоединились здесь для основания города, они ведут жизнь на эллинский манер. И они не упражняются ни в чем более выдающемся в доблести ныне по сравнению с прошлым. 2. Я имею бесчисленные возможности поведать об этом и в состоянии подкрепить мои слова множеством свидетельств, а также привести суждения людей, достойных доверия, но я все это оставляю для своего повествования, которое будет посвящено их государственному устройству. Теперь я продолжу по главам свое сочинение, подытожив вкратце во введении к следующей книге то, что содержалось в данной.

Книга II

Народы, владевшие городом римлян — Ромул — основатель города, которому он дает название по собственному имени — Рассмотрение вопроса о порядке управления общиной — Назначение Ромула людьми и богами царем — Порядок управления, введенный Ромулом — Установившиеся обычаи у римлян относительно патроната — Учреждение совета старейшин. Распределение прав и почестей — Упорядочение расселения и быстрота решения военных дел — Установленное Ромулом государственное устройство — Выполнение религиозных обрядов — Закон о браке — Взаимоотношения отцов и детей — Учреждение судов — Решение устроить браки всех римлян с помощью похищения девушек — Первые общины, начавшие против Ромула войну — Учреждение Ромулом победной процессии, названной впоследствии триумфом — Решение вопроса о покоренных городах — Начало войны римлян с сабинянами — Захват Тацием и сабинянами Капитолия и большей части военных укреплений — Решающие сражения обеих сторон — Решение римских женщин самим начать переговоры о примирении — Заключение договора о дружбе. Соединение в одну общину, с сохранением наименования «Рим» — Относительно общины куритов — Совместное царствование Ромула с Тацием в течение пяти лет — Вторичное единовластие Ромула после смерти Тация — Триумфальные войны Ромула — Различные версии по поводу кончины Ромула, основанные на мифах — Междуцарствие. Приход Нумы на царство — Сферы управления Нумы. Законодательство, касающееся божественных дел — Сооружение святилища. Осуществление охраны негаснущего огня — Мифологические рассказы о явлениях богини несправедливо обвиненным девам — Святилище, расположенное на Палатине — Законоположение об определении имущества — Предоставление необходимых средств жизни

I. Город римлян расположен в западной части Италии у реки Тибр, которая впадает в Тирренское море, примерно посередине побережья, и отстоит от моря на 120 стадиев. А первыми из упомянутых выше им владели некие варвары — автохтоны, называемые сикелами[237], которые обитали и во многих других краях Италии. От них до наших времен сохранилось немало неясных памятников и помимо этого названия некоторых мест, считающихся сикелийскими, что доказывает древность их расселения. 2. Изгнав их, аборигины[238], потомки энотров[239], населявших побережье от Таранта[240] до Посейдонии[241], сами завладели этой местностью. Некая священная часть молодежи, посвященная богам по местному обычаю, говорят, была отправлена родителями для заселения страны, предназначенной им божеством. Племя же энотров являлось аркадским из Ликаонии, как она называлась тогда, а ныне — Аркадии. Оно охотно отправилось, чтобы обосноваться на лучшей земле, причем предводителем колонии в то время был Энотр, сын Ликаона, от которого и пошел народ. 3. Когда же аборигины овладели местностью, первыми соседями вместе с ними оказались пеласги[242], скитальцы из называвшейся некогда Гаймонии, а теперь — Фессалии, в которой они какое-то время обитали. После же пеласгов явились аркадцы, происходившие из города Паллантия, утвердившие предводителем переселенцев Эвандра, сына Гермеса и нимфы Фемиды. Они остановились у одного из семи холмов, который расположен как раз в центре Рима, и назвали его Паллантием в честь своей родины в Аркадии. 4. Некоторое время спустя в Италию пришел Геракл, когда он возвращал войско из Эритеи[243] по домам, тогда определенная часть эллинских воинских сил осталась и обосновалась неподалеку от Паллантия, иными словами, у одного из холмов, который ныне включен в черту города. Туземцами он тогда прозывался Сатурнием, теперь же римлянами зовется Капитолийским. Большинство из этих эллинов составляли эпеи, отколовшиеся от полиса Элиды, после того как их отечество было разрушено Гераклом.

II. Через шестнадцать поколений после Троянской войны альбанцы заселяют оба этих места, окружив их стеной и рвом. До поры до времени они служили овчарнями и пристанищем для пастухов, пасших коров, поскольку земля здесь изобиловала травой не только в зимнее, но и в летнее время, благодаря рекам, освежающим и орошающим ее. 2. Народ же альбанцев произошел из смешения пеласгов и аркадцев, а также эпеев родом из Элиды и, наконец, прибывших после взятия Илиона троянцев, которых в Италию привел Эней, сын Анхиса и Афродиты. Вероятно, какое-то варварское население из соседствующих или уцелевших древних поселенцев также смешалось с эллинами. А все вместе они получили общее имя латинов по правившему в этих краях мужу Латину, утратив, таким образом, прежние названия по племенам. 3. И вот, этими-то народами город был обнесен стеной на четыреста тридцать второй год после взятия Трои, в седьмую Олимпиаду. Вывели же поселение братья-близнецы, принадлежавшие царскому роду. Имя одного из них было Ромул, а другого — Ром. По материнской линии со стороны Энея они принадлежали к Дарданидам, от какого отца они рождены, сказать точно нелегко, римляне же верят, что они являлись сыновьями Марса. 4. Однако совместно они не стали предводителями колонии, так как поссорились из-за власти. Но Ромул после гибели в борьбе с ним второго брата становится основателем города и дает ему название по собственному имени. Количество же участников в основании колонии, большое поначалу, затем сократилось до трех тысяч пеших и трехсот всадников.

III. И вот, когда у них был вырыт ров и завершено сооружение укреплений, а поселенцы предприняли необходимые работы для строительства жилищ, возникла необходимость рассмотреть вопрос о том, какой порядок управления общиной следует установить. Тогда Ромул, созвав народное собрание по совету деда по матери, который научил его, о чем вести речь, заявил, что недавно основанный город уже достаточно украшен общественными и частными сооружениями. Но он попросил, чтобы все приняли во внимание, что не это является наибольшим достоинством полисов. 2. Ведь и во внешних войнах глубокие рвы и высокие укрепления недостаточны, чтобы предоставить тем, кто внутри них, праздность и надежду на спасение, но они способны лишь дать людям возможность не потерпеть никакого ущерба от неожиданного нападения врагов, а, когда внутренние беспорядки овладевают обществом, они не оставляют никому безопасного убежища в их собственных домах и жилищах. 3. Ведь по этой причине люди склоняются находить утешение в безделье и в легкости жизни, из-за чего и козни близких не встречают противодействия злу; а тот, против кого направлен злой умысел, не уверен, что достиг безопасности. И ни один полис, подвергнутый этому, не сможет надолго оставаться счастливым и мощным. И опять-таки если случится кому-нибудь воспрепятствовать в устройстве собственных и общественных дел, требующих больших расходов, полис не станет великим и счастливым. Ведь спасение полисов и превращение из малых в великие заключено в ином. 4. Во внешних войнах сила — в оружии, и она связана с отвагой и трудами, а во внутренних смутах — в единодушии подданных, а это выявляет разум и добродетель каждого, столь нужную для общества. 5. Действительно, предающиеся ратному делу и держащие в крепкой узде свои страсти возвеличивают собственное отечество, а также ставят неприступные стены и безопасные для своей жизни убежища на общее благо. Такие смелые и справедливые люди, преданные и другим добродетелям, составляют план государственного управления для тех, кто установил его разумно, изнеженный же и себялюбивый люд, а также рабы своих постыдных страстей, наоборот, совершают гнусные поступки. 6. И Ромул сказал, что слышал от старцев и сведущих людей, что многие могучие колонии, возникшие в прекрасных краях, либо в скором времени погибали, впав в раздоры, либо, недолгое время борясь с соседями, оказывались принужденными покориться им и вместо лучшей земли, которой они владели, получить худшую, став из свободных рабами. Другие же малолюдные полисы, возникшие в не слишком благоприятных местностях, но изначально свободные, затем обрели власть над другими. И причиной благоденствия немногих и уничижения многих является не что иное, как образ правления. 7. Так вот, если бы существовал какой-то единственный для всех народов порядок жизнеустройства, дарующий полисам счастливую жизнь, то нетрудно, пожалуй, для них было бы сделать выбор. «Ныне же, — продолжал Ромул, — известны многие устройства, бытующие у эллинов и варваров». Но, как он слышал, из всех них наиболее возносят те, кто ими пользуется, только три, причем из этих государственных управлений ни одно не является чистым, но каждому присущи какие-то природные пороки, так что выбор вида правления нелегок. Поэтому Ромул посчитал, что сами римляне, посовещавшись на досуге, дадут ответ, хотят ли они находиться под властью одного человека или немногих, либо же, учредив законы, вручить попечение над общим делом всем сообща. 8. «Я же, — закончил он речь, — готов принять такое государственное устройство для вас, какое вы сами учредите, и не против того, чтоб властвовать, и не отвергаю того, чтоб подчиниться. Что же касается почестей, которые вы мне воздадите, назначив меня первым предводителем колонии и затем дав городу имя в мою честь, то мне этого вполне достаточно. Ведь их не отнимет у меня ни грозная война, ни междоусобные распри, ни время, губящее все прекрасное, и никакая другая злая судьбина. Но и для живых, и для покинувших земную юдоль я останусь при этих почестях на веки вечные».

IV. Вот что поведал Ромул, выступая перед собранием, памятуя о наставлениях деда по матери. Римляне же, обменявшись мнениями, дают следующий ответ: «Мы нисколько не нуждаемся в новом государственном устройстве, понимая, что проверенное отцами является наилучшим, и не изменяем его, следуя выбору предшественников, которые установили его, как мы думаем, по зрелом размышлении, довольные своей судьбой. Ведь мы не можем порицать строй, который доставил нам, пребывающим под рукою царя, величайшее из благ у людей — свободу, а также господство над другими. 2. Мы решили по поводу государственного устройства следующее. Мы полагаем, что высшая почесть подобает тебе более, чем кому-либо другому благодаря и царскому происхождению, и доблести, — особенно же потому, что, поставив тебя во главе колонии, мы сознаем в тебе огромную силу и великую мудрость, постигая ее не столько в твоих словах, сколько в делах». Услышав это, Ромул сказал, что ценит то, что по суждению людей он достоин царской власти; однако он не примет этой почести, прежде чем божество не явит знамения через вещих птиц.

V. Так, в соответствии с их желанием был назначен день, в который Ромул намеревался провести гадание о власти, а когда настал срок, он на заре вышел из палатки. Встав под открытым небом в чистом поле и принеся положенные жертвы, он стал молиться владыке Юпитеру и другим богам, которых он объявил господами колонии, вопрошая, желательно ли им, чтобы он царствовал в общине, и небесные знамения были явлены добрыми. 2. После моления прошла слева направо молния. Римляне полагают, что молнии, идущие слева направо — благоприятны, либо потому, что их так научили тиррены, либо потому, что так считали отцы. Основанием таких рассуждений, как я убежден, служит то, что сидеть и стоять, обратившись к востоку, откуда начинается восход солнца и луны, а также звезд и планет, является лучшим положением для совершающих птицегадание; и вращение вселенной, из-за которого в ней все оказывается то над землей, то под землей, начинает свое круговое движение оттуда. 3. Тем, кто глядит на восток, части, обращенные к северу, кажутся левыми, а части, обращенные к югу, — правыми. Сложилось представление, что первые более ценные, чем вторые. Ведь оконечность земной оси, вокруг которой происходит вращение, начинается в северной части, и из пяти кругов, опоясывающих земную сферу, так называемый арктический всегда здесь виден, а южные круги спускаются к так называемой антарктической, невидимой отсюда части. 4. И можно признать, что наиболее значимым из небесных знамений, идущих по воздуху, является то, которое показывается со стороны лучшей части. А так как часть, обращенная к востоку, превосходит часть, обращенную к западу, а в самих восточных частях северные — более высокие, чем южные, они, пожалуй, и самые лучшие. 5. Но некоторые уверяют, что еще с древности, прежде чем научиться этому у тирренов, у римлян считались благоприятными молнии слева. Поскольку, как говорят, рожденный Энеем Асканий, когда он воевал и был осажден тирренами, во главе которых стоял царь Мезенций, отчаявшись в успехе и намереваясь отступить, стал просить Юпитера и других богов подать благоприятные знаки. В этот момент, хотя погода была ясной, небо метнуло молнии с левой стороны. А поскольку сражение это получило счастливый исход для Аскания, у потомков создалось убеждение, что знаменье было благоприятным.

VI. И вот, когда Ромул получил надежные знамения от божества, созвав народ[244] на собрание и объявив о пророчестве, он был выбран царем; и он устанавливает обычай для всех не принимать ни царской, ни другого вида власти, пока божество не изречет им пророчество. И это установление относительно птицегаданий, соблюдаемое римлянами, оставалось в течение долгого времени, не только когда цари правили общиной, но и после свержения монархии при выборах консулов, преторов и других законных магистратов. 2. Но оно пришло в упадок в наши времена, если не считать того, что остается некая его видимость благодаря его святости. Ведь те, кто намеревается принять власть, ночуют под открытым небом и, встав с зарей, выходят наружу и совершают некие моления. Некоторые же из присутствующих птицегадателей, получающие вознаграждение из общественной казны, возвещают о том, что показывает молния, появившись слева, хотя бы ее и не было. 3. Получающие же знамения о принятии власти по их крикам, удаляются, полагая достаточным то, что ничего из противоречащего и запрещающего в знамениях не оказалось, а другие, вопреки желанию божества, скорее насильно похищают власть, чем принимают ее. 4. Из-за таких людей многие римские войска полностью были уничтожены на суше, другие же — потеряли всех людей в морских походах; случались и прочие крупные и ужасные неожиданности в полисе как во время внешних войн, так и во внутренних раздорах. Но самое известное и огромное бедствие произошло примерно в то время, когда Лициний Красс[245], муж, не уступающий никому из современных ему полководцев, повел войско против народа парфян, несмотря на несогласие божества, презрев тех, кто хотел отвратить его из-за бесчисленных знамений от выступления в поход. В защиту небрежения божества и того, как с ним обходятся некоторые вплоть до наших дней, можно сказать много слов.

VII. Ромул, объявленный таким образом людьми и богами царем, обещает быть сильным и смелым в ратных делах и как можно разумнее управлять наилучшим государством[246]. Я расскажу о его свершениях в политических делах и в военных, о которых кое-кто смог бы создать историческое повествование. 2. Я начну с рассказа об устройстве государства, который я лично считаю наиболее самодостаточным из всех и в мирное время, и на войне. А было оно следующим: поделив весь народ на три части, он поставил над каждой из них наиболее выдающегося предводителя. Затем, разделив снова каждую из трех частей на десять, Ромул назначил начальников из наиболее храбрых. Большие части он назвал трибами, а меньшие — куриями, как они зовутся еще и в наше время. 3. На эллинский же язык названия эти можно перевести так: триба — это фила и триттия[247], курия — фратрия и военный отряд[248] тех мужей, которые предводительствуют трибами, т. е. филархов и триттиархов, которых римляне называют трибунами; тех же, кто начальствует над фратриями и военными отрядами, они зовут курионами. 4. А курии поделены Ромулом на десятки, порядок в каждом из них блюдет предводитель, называемый на местном языке декурионом. Когда же все были разделены и распределены по трибам и куриям, он, поделив землю на тридцать равных клеров[249], выделил каждой курии один клер, отрядив достаточно места для святилищ и священных участков и оставив определенную часть земли для общинного пользования. Вот таким было произведенное Ромулом разделение людей и земли, заключающее в себе для всех величайшее равенство.

VIII. Но было и другое деление уже самих людей, которое распределяло милости и почести по достоинству, о чем я намереваюсь рассказать. Ромул знатных родом и доблестью, а также состоятельных и удачливых в достаточной мере для того времени, и у кого уже были дети, отделил от безвестных, бедных и нуждающихся. И тех, что с незавидной участью, он назвал плебеями, как сказали бы эллины, демотиками[250]; тех же, кому выпала лучшая доля, — отцами, либо из-за большего возраста по сравнению с другими, либо потому, что у них уже были дети, либо из-за знатности рода, либо из-за всего вместе. Как можно судить, он взял пример с государственного устройства афинян, сохранявшегося еще в то время. 2. Дело в том, что они, поделив людскую массу на две части, назвали патрициями тех, кто был из знатных домов и обладал средствами, на них было возложено руководство полисом; «мужичьем»[251] же назвали других граждан, которые не принимали участия тогда в общественных делах, но со временем и они были допущены к управлению. 3. Те, кто рассказывает вполне достоверно о государственном устройстве римлян, говорят, что именно по таким причинам те мужи были названы отцами, а потомки их патрициями. Другие же, рассматривая дело из личной неприязни, обвиняют город в низком происхождении и говорят, что они были названы патрициями не по такой причине, но оттого, что только они имели возможность указать на своих отцов, тогда как другие, будучи беглецами, свободных отцов назвать не могли. 4. В качестве доказательства они приводят то, что, всякий раз как царям требовалось созвать патрициев, глашатаи призывали их по имени и имени отца, простолюдинов же всех вместе собирали на народное собрание какие-то слуги, трубя в бычьи рога. На самом же деле призыв с помощью глашатаев не является признаком благородства патрициев, а звук трубы — символом безвестности простолюдинов, но одно — знаком почести, а другое — быстроты действия. Ведь за короткое время невозможно было назвать массу людей по имени.

IX. Когда же Ромул отделил лучших от худших, он стал после этого заниматься законодательством и определил, что нужно делать каждому из названных: патрициям — быть жрецами и управлять, вершить суд и вместе с ним самим — общественные дела, посвящая себя государственным заботам; простолюдинов же освободить от этих дел как неопытных в них и не имеющих за недостатком средств свободного времени, но предоставив им заниматься земледелием, скотоводством и полезными ремеслами, чтобы они не устраивали бунты, как в других государствах в тех случаях, когда оскорбляют низших или когда бедные завидуют выдающимся. 2. И он предназначил простолюдинов патрициям, поручив каждому из них того из толпы, кого он сам пожелает опекать в качестве покровителя, взяв за лучший образец древний эллинский обычай, которому следовали очень долго фессалийцы и с самого начала — афиняне. Ведь фессалийцы третировали своих клиентов, поручая им занятия, не подобающие свободным, а всякий раз как те не выполняли чего-нибудь из приказанного, применяли побои и использовали их во всех делах, словно купленных рабов. А афиняне стали называть клиентов «поденщиками» по роду их службы, фессалийцы же — «зависимыми», порицая уже самим названием их участь. 3. Ромул же украсил дело как благопристойным наименованием, назвав покровительство бедных и низких патронатом, так и предоставлением тем и другим честных обязанностей, определив их связи как гуманные и гражданственные.

X. И были тогда им определены сохранявшиеся в течение веков у римлян такие обычаи относительно патроната: патрициям надлежало разъяснять своим клиентам их права, в которых те были несведущи; заботиться о них и в присутствии, и в отсутствии их; выполнять все, что выполняют отцы в отношении детей насчет имущества и договоров, касающихся имущества; вчинять иск за обиженных клиентов, если кто-нибудь нанесет им вред в связи с договорами; оказывать поддержку тем, кого призывают в суд, а, коротко говоря, — оказывать им всякое благо и в частных, и в общественных делах, где они особенно нуждаются. 2. И следовало клиентам помогать своим покровителям выдавать замуж дочерей, если их отцы стеснены в средствах, и платить выкуп врагам, если кто-нибудь из покровителей или детей их оказывался в плену. Клиенты были обязаны выплачивать штраф в пользу частных лиц, если патроны к тому присуждались, или в пользу общины, если те несли наказания за долги, причем следовало также, чтобы клиенты, как относящиеся к роду, принимали участие в расходах на магистратуры, отправление почетных обязанностей и в прочих расходах на общественные нужды. 3. И обеим сторонам не было дозволено и не приличествовало выступать в тяжбах, свидетельствовать или подавать голос перед народом друг против друга, а тем более выступать на стороне противников. Если же кто-нибудь из них бывал уличен в совершении какого-то неблаговидного проступка, то он подлежал наказанию по закону о предательстве, который утвердил Ромул и который разрешал всякому желающему убить изобличенного в качестве жертвы Юпитеру Подземному. Ведь у римлян существовал обычай: тела тех, кого они хотели безнаказанно убить, посвящать тем или иным богам, чаще всего подземным. Вот что совершил тогда Ромул. 4. Итак, во многих поколениях сохранялись ничуть не отличающиеся от кровных связей узы клиентов и патронов, и они передавались детям их детей, и было великой честью для знатных семей иметь как можно больше клиентов и не только сберечь наследственный патронат прародителей, но и благодаря своей добродетели приобретать других клиентов. И настолько значительной была борьба за благоволение и за то, чтобы не пресеклось взаимное расположение, что во всем, о чем клиенты просили покровителей, последние, сколько было сил, помогали; а так как патриции менее всего хотели отягощать клиентов, то они не допускали никаких денежных подношений. Таким образом, жизнь у них была воздержанной от всяческих удовольствий, а мерилом счастья служила доблесть, а не удача.

XI. И не только в самом римском государстве простой народ состоял под патронатом патрициев, но и каждая колония Рима и каждый город, вошедшие в союз и дружбу с ним, будучи побежденными в войне, получали покровителей и патронов в лице тех римлян, кого они предпочитали. И нередко сенат отправлял дела о спорах этих городов и народов на рассмотрение их патронов, считая их решения предпочтительными. 2. Так вот, столь прочным было у римлян согласие, берущее начало от установленных Ромулом обычаев, что они никогда не решали дела друг друга кровопролитием и смертоубийством в течение шестисот тридцати лет, хотя в народе возникало множество раздоров с власть предержащими по поводу общественного блага, как это обыкновенно случается во всяких малых и крупных государствах. 3. Но убеждая и наставляя друг друга, частично уступая, частично получая взамен уступки, они разрешали несогласия политическими мерами. Но со времени, когда Гай Гракх[252], получив трибунскую власть, начал губить гармонию государственного устройства, они уже не переставали убивать друг друга, отправлять из города людей в изгнание и не удерживались от жестокостей ради достижения победы. Однако для речи об этом будет другой, более подходящий, момент.

XII. Когда Ромул привел все это в порядок, то тотчас он решил назначить советников, с которыми намеревался вести общественные дела, избрав сто мужей из патрициев. Их он разделил по такому порядку: он назначил одного, наилучшего, кому посчитал возможным вверить управление городом всякий раз, как сам он поведет войско за пределы Рима. 2. А каждой из триб он предписал выбрать трех мужей, пребывавших тогда в наиболее рассудительном возрасте и отличающихся благородством происхождения. Вслед за этими девятью Ромул приказал каждой курии избрать опять-таки трех самых подходящих человек из патрициев. Затем, к первым девяти, назначенным трибами, Ромул добавил по девяносто, которых выдвинули курии, поставив предводителем их того, кого выбрал сам, таким образом Ромул довел число сенаторов до ста человек. 3. Сенат этот по-эллински можно обозначить как совет старейшин, и он называется римлянами так до сих пор. Затрудняюсь сказать, произошло ли такое название из-за старости избранных в него мужей или из-за достоинств их. Ведь древние имели обыкновение называть сенаторами[253] старших и лучших. А еще заседающие в сенате были названы «отцами, внесенными в список»[254], и это прозвище сохраняется вплоть до моего времени, — так вот, и этот обычай был эллинским. 4. Так как при всех эллинских царях, — и тех, кто принимал отеческую власть, и тех, кого сама народная масса устанавливала вождем, — имелся совет из самых лучших людей, как свидетельствуют Гомер и древнейшие из поэтов. И не было правление древних царей, как в наши времена, своенравным и единоличным.

XIII. Уже после учреждения совета старцев из ста мужей Ромул, видя, вероятно, что ему понадобится и юношеский отряд, который он намеревался использовать для своей охраны, а также для срочных дел, он набрал триста человек из знатнейших домов, притом самых крепких телом, которых назначили курии тем же самым образом, что и сенаторов, — каждая курия по десять юношей, — и держал их всегда при себе. 2. Все вместе они носили общее наименование — «целеры». По мнению большинства, — по быстроте[255] выполнения службы (ведь римляне называют целерами всегда готовых и скорых в исполнении дел) но, как говорит Валерий Анциат, — по их командиру с таким именем. 3. Командир же их был славнейшим, ему подчинялись три центуриона, ниже них, в свою очередь, стояли другие, с меньшей властью. По городу Ромула сопровождали копьеносцы и выполняли его приказания, а в походе они были передовыми бойцами и помощниками. Многое в сражениях зависело от них, так как они первыми начинали битву и последними отступали; они сражались на лошадях там, где была удобная равнина для конного боя, и пешими в неровных местах, непригодных для конницы. 4. Мне кажется, этот обычай был заимствован у лакедемонян. Он предписывал, как и у римлян, наиболее родовитым из юношей числом триста составлять стражу царей, и те использовали их во время войн в качестве помощников и всадниками, и пехотинцами.

XIV. Закончив эти установления, Ромул распределил почет и права, которые он хотел иметь для каждого. Так вот, за царем он закрепил следующие почести: прежде всего осуществлять руководство священнодействиями и жертвоприношениями, чтобы все, касающееся богов, совершалось при его участии; затем, выступать на страже законов и отеческих обычаев, печься о всяческой справедливости, основанной на природе или договорах, и судить тягчайшие из преступлений, а менее тяжкие поручать сенаторам, предусмотрев, чтобы не случилось ничего небрежного в отношении правосудия; собирать сенат и созывать народ; вносить предложения и исполнять то, что угодно большинству. Эти привилегии он предоставил царю, а, кроме прочего, еще и единовластное командование на войне. 2. А сенату он назначил почести и власть следующие: прежде всего обсуждать все, что бы ни высказал царь, и вносить это на голосование, и что бы ни показалось правильным большинству, это мнение пусть и одерживает верх. Сие Ромул также перенял из лаконского государственного устройства. Ведь лакедемонские цари не являлись самодержцами, которые делали то, что хотели, но совет старейшин был полновластен во всем, что касалось общего блага. 3. Простонародью Ромул даровал три таких права: выбирать должностных лиц, утверждать законы и выносить решение о войне, когда прикажет царь. И даже в этих делах власть народа не была безусловной, если его решение не покажется верным сенату. А голосование народ проводил не весь целиком, но собираясь по куриям, и то, что казалось нужным большинству курий, народ вносил в сенат. Но в наше время обычай изменился, так как сенат не утверждает то, что постановил народ, но сам народ имеет власть над решениями сената. Лучший ли это из обычаев, я оставляю в общем рассмотреть всем желающим. 4. Благодаря такому разделению Ромул обеспечил не только разумное ведение государственных дел и упорядочил управление, но и расселение, и воинские дела решались быстро и со строгим послушанием. Ведь всякий раз когда ему требовалось выводить войско на войну, не надо было ни военных трибунов назначать по трибам, ни центурионов по центуриям, ни начальников конницы, ни определять численность, ни распределять по отрядам, ни назначать место в строю, надлежащее каждому воину. Но царь отдавал приказ военным трибунам, те, в свою очередь, центурионам, а, получив сигнал от них, каждый декурион выводил тех, кто находился у него в подчинении. И по единой команде либо все воинские силы, либо какая-то призванная часть их с оружием в руках прибывала в полной готовности в назначенное место.

XV. Обустроив и упорядочив город в достаточной мере для мирной жизни и готового к войне на основе этого государственного устройства, Ромул довершил создание государства, великого и густонаселенного. 2. Первым делом он связал его жителей обязательством воспитывать мужское потомство и первородных дочерей и не убивать никого из младенцев до достижения трех лет, за исключением случаев, если дитя оказывалось увечным или уродцем уже с рождения. Их он не воспрещал родителям выбрасывать, но при условии, что они предварительно покажут его пяти ближайшим соседям и все они одобрят. А на неповинующихся закону Ромул наложил разные наказания, в том числе и то, чтобы половина их имущества становилась общенародным достоянием. 3. Затем, выведав, что многие из городов Италии скверно управляются тиранами и олигархами, Ромул постарался привлечь беглецов из таких городов, довольно многочисленных, не разбирая ни их несчастий, ни удач, лишь бы были свободными, и перевести их под свою руку, желая усилить римлян и уменьшить силы соседей; и он сделал это, изыскав благовидный предлог, разнося слух, что он выказывает почтение к божеству. 4. Дело в том, что место между Капитолием и крепостью, которое ныне называется на языке римлян «Между двумя рощами», да и тогда употреблялось то же прозвище, было тенистым благодаря раскинувшимся на склонах с обеих сторон лесам. Ромул сделал его священным и устроил в нем убежище, безопасное для просящих защиты, и там же соорудил храм, — а вот кому из богов или демонов, сказать точно не могу. А для прибегающих к нему как к убежищу просителей Ромул выступил поручителем в том, что они не потерпят никакого зла от врагов благодаря благочестию в отношении божества, и обещал, если они пожелают остаться у него, дать им права гражданства, а также участок земли, которую сможет отобрать у неприятелей. И люди стекались изо всех мест, убегая от домашних бедствий, и уже не помышляли об уходе в другое место, удерживаемые ежедневными беседами и благодеяниями с его стороны.

XVI. Третьим основанием правления Ромула, что более всего по необходимости развивали еще эллины, было наилучшее начало для всех государственных институтов, как дошла до меня молва, то, что заложило исток прочной свободы у римлян и в немалой степени способствовало возрастанию их владычества. Состояло оно в том, чтобы не губить покоренное в результате войн взрослое население городов, не обращать его в рабство и не пускать их землю под пастбища, но высылать туда поселенцев и на определенную часть сельской округи выводить в покоренные Римом города колонии, а некоторым из них предоставлять римское гражданство. 2. И на самом деле, учредив данные и подобные им общественные порядки, Ромул создал великий город из ничтожной колонии, как это выявили сами обстоятельства. Ведь число присоединившихся к Ромулу в заселении Рима не превышало трех тысяч пеших и примерно трехсот всадников; в то время как оставленных им, когда он исчез из мира людей, оказалось сорок шесть тысяч пехотинцев, а всадников — немногим менее тысячи. 3. Поскольку он заложил такие начала управления, то и цари, правившие городом после него, сохраняли его предначертания, и те, которые приняли годичную должность после них, тоже увеличивают таким образом, насколько возможно, население, так что римский народ стал не меньше, чем любой другой народ, каким бы многочисленным тот ни был.

XVII. Сравнивая с этими обычаи эллинов, я не понимаю, как можно восхвалять устои, присущие лакедемонянам, фиванцам и весьма гордящимся мудростью афинянам, которые, ревниво храня свое благородство, за редким исключением не давали никому своего гражданства (позволю себе сказать, что некоторые даже изгоняли чужеземцев), при этом сами они, не вкусив никакого блага от подобной кичливости, наносили себе большой вред. 2. Например, спартиаты, сокрушенные в битве при Левктрах[256], где их потери составили тысячу семьсот человек, не смогли уже возвысить свое государство до прежнего уровня после такого несчастья, но с позором утратили господство. А фиванцы и афиняне из-за одной проигранной битвы при Херонее[257] вместе с главенством в Элладе были лишены македонянами свободы, доставшейся от предков. 3. Римское же государство, оказавшись ввергнутым в тяжкие опасности — имея множество врагов в Иберии, вновь приобретя отпавшую было Сицилию и Сардинию, в то время как события в Македонии и по всей Элладе угрожали ему войной, да и Карфаген вновь стал претендовать на господство, а Италия не только почти вся восстала, но и призывала к Ганнибаловой войне — не только не понесло урона из-за тогдашних превратностей судьбы, но и черпало в них силу, еще большую, чем прежняя. Более того, благодаря численной мощи войска смогло преодолеть безмерные тяготы, а не воспользовавшись благосклонностью судьбы, как воображают некоторые. 4. И так же случилось, когда по воле судеб Рим был почти сокрушен после разгрома при Каннах[258], где из шести тысяч конницы спаслось только триста семьдесят, а из общего числа в 80 тысяч призванных в войско пехотинцев уцелело немногим более трех тысяч.

XVIII. В самом деле, я восхищаюсь свершениями этого мужа и намерен добавить к этому, что он усматривает истинные причины прекрасного обустройства полиса; о нем болтают все политики, но заботятся немногие. Что касается благосклонности богов, то при ее наличии у людей все идет к лучшему. А благодаря мудрости и справедливости люди менее вредят друг другу и скорее достигают согласия и подготавливают счастье не постыдными удовольствиями, а добром. Если же коснуться внешнего благородства в войнах, то оно также подготавливается людьми, и полезно для обладающих прочими добродетелями. И Ромул посчитал, что не случайно присуще добро каждому. 2. И он понял, что дельные законы и ревностное отношение к благу развивают в государстве благочестивость, мудрость, справедливость и отвагу в военных делах. Ромул обладал большой дальновидностью, положив в основу власти почитание богов и гениев. Ромул установил храмы, священные участки, алтари и статуи из дерева с изображениями и символами богов, определил значимость их и дары, которыми род людской благодарит божества, а также праздники, сколько их ни полагается устраивать каждому из богов или божеств, и жертвы, с помощью которых люди их почитают, — всему, чему боги радуются, — и сроки перемирий, и опять-таки всенародные празднества и дни отдохновения от трудов, и все в том же роде он учредил с помощью наилучших из эллинских законов. 3. А слагаемые о богах басни, в которых содержатся какие-либо хулы или злословия против них, Ромул все отринул, полагая, что они являются дурными, вредными и безобразными и что они не достойны ни богов, ни добрых людей, и он настроил людей на то, чтобы говорить и думать о богах только самое лучшее и чтобы люди не касались обычаев, не достойных блаженной природы.

XIX. Ведь у римлян и речи нет о том, что Урана[259] охолостили собственные дети и что Крон[260] уничтожал свое потомство из страха, что оно восстанет против него, а Зевс покончил с владычеством Крона и запер своего отца в темнице Тартара[261]; или, к примеру, о войнах, ранах, оковах богов и о служении богов людям. 2. И ни одно празднество не проводится у римлян в черных одеждах или как траурное, сопровождаемое биением в грудь и плачем женщин по исчезнувшим богам, подобно тому, как это совершается у эллинов по поводу похищения Персефоны[262], страданий Диониса[263] и всякого подобного рода. И никто, пожалуй, у них не обнаружит — хотя их нравы уже испортились — ни одержимости богами, ни корибантствований[264], ни сборищ, ни вакханалий[265], ни недозволенных таинств, ни всенощных бдений в святилищах мужчин и женщин скопом, и ничего близко похожего на такого рода чудеса, но все в поступках и словах относительно богов делается богобоязненно, чего не увидишь ни у эллинов, ни у варваров. 3. Я же лично поражался более всего тому, сколь много чужестранцев ни бывало бы в Риме, которым требовалось почитать родных богов в соответствии с домашними правилами, город римлян ни разу не проявил ненависти публично ни к одному иностранному ритуалу, что многим уже выпало испытать в других местах, но если даже согласно оракулам и привносились сюда чужие святыни, то Рим, отбросив всяческие баснословные хитросплетения, начинал почитать их, используя собственные обряды, подобно тому как это произошло со священнодействиями в честь Идэйской богини[266]. 4. Ведь консулы[267] ежегодно совершают в ее честь жертвоприношения и проводят состязания по римским законам, но жрецами ее являются фригиец и фригийка, и попеременно они обносят по всему городу ее изображение, собирая подношения в соответствии со своим обычаем, бия себя в грудь и сопровождая песнопения во славу Матери богов игрой на флейте и ударяя в тимпаны. 5. Но из римских уроженцев никто не расхаживает по городу в пестрых одеждах, собирая подношения и играя на флейте. В соответствии с законом и постановлениями сената никто не совершает этих таинств богине фригийскими оргиями. Таким образом общество выказывает осторожность к неместным обычаям в отношении богов и опасается всякой спеси, которой не присуще благочестие.

XX. Пусть никто не заподозрит, будто я в неведении, что иные из эллинских басен полезны людям. Ведь одни аллегорически объясняют явления природы, другие сложены ради утешения в человеческих бедах, а третьи унимают смятение души и страх и очищают нездоровое воображение, остальные же сочинены ради другой какой-нибудь пользы. 2. Но, хотя мне ведомо это не хуже любого другого, я все-таки отношусь к ним с осторожностью и скорее принимаю римское учение о богах, замечая, что польза, извлекаемая из эллинских мифов ничтожна и способна оказать помощь лишь немногим, причем одним только исследующим, ради чего они возникают, и редко находится тот, кто эту философию перенимает. Многочисленная же и далекая философии чернь предпочитает наихудшим образом воспринимать рассказы о богах и пытается склониться к одному из двух: либо презирать богов, которые оказались в великом несчастье, либо самим не воздерживаться ни от чего гнусного и беззаконного, видя, что подобное присуще и богам.

XXI. Однако оставим рассмотрение этого тем, кто выделил единственно теоретическую часть философии. Но относительно установленного Ромулом государственного устройства, я счел достойным упоминания в истории следующего. Прежде всего, сколь многим лицам предоставил Ромул иметь попечение о божественном. И, пожалуй, никто не назовет какой-нибудь другой новооснованный город, где с самого начала было бы назначено столько жрецов и служителей богов. 2. Ведь кроме тех, кто отправлял родовые священные обряды, в его правление были учреждены шестьдесят человек, которые совершали общественные священнодействия о благе государства по трибам и куриям. Я просто повторяю то, что написал в «Древностях» Теренций Варрон, наиболее сведущий муж в его время. 3. Затем, в то время как у других по большей части как-то дурно и необдуманно совершался выбор настоятелей храмов, и одни считали достойным объявлять оплату их службы в серебре, а другие распределяли жрецов по жребию, Ромул не позволил жречеству ни стать покупным за деньги, ни доставаться по жребию, но узаконил, чтобы из каждой курии назначались двое мужей старше пятидесяти лет, выделяющихся среди других происхождением, отличающихся добродетелью и обладающих солидным достатком, а также без телесных изъянов. И он установил, чтобы они сохраняли сан не в течение какого-то срока, а пожизненно, и чтобы они были освобождены по закону из-за возраста от военной службы и от государственных тягот.

XXII. А поскольку одни священнодействия следовало исполнять с помощью женщин, а другие — детей, у которых живы оба родителя[268], дабы и это регулировалось наилучшим образом, Ромул назначил женам жрецов помогать в священнодействиях своим мужьям, и если по местному обычаю не было положено совершать таинства мужчинам, то женам исполнять их, а детям помогать в их обязанности. А бездетным жрецам надлежало выбрать из других семей в каждой курии самых миловидных юношу и девушку, первого он назначил помогать жрецам до возмужания, вторую же на столько времени, сколько она останется девственницей, т. е. до брака, — я убежден, что все это он заимствовал из эллинских законов. 2. Ведь какие таинства совершают в эллинских храмах так называемые канефоры[269] и аррефоры[270], как их именуют, такие же исполняют у римлян так называемые тутиэлы[271], украсив голову венками, подобными тем, какими увенчивают статуи Артемиды Эфесской у эллинов. А то, что у тирренов, а еще раньше у пеласгов исполняли во время церемоний, посвященных куретам[272] и великим богам, величаемые у них «кадмилы», ту же помощь ныне жрецам у римлян оказывают те, кого именуют «камиллами»[273]. 3. А кроме того, Ромул повелел, чтобы от каждой трибы на жертвоприношениях присутствовал гадатель, которого мы называем гиероскопом, римляне же, сохраняя немногое из древних названий, именуют гаруспиком[274]. И он установил законом, чтобы всех жрецов и служителей богов назначали курии, а утверждали с помощью божественных знамений те, кто сведущ в их толковании.

XXIII. Сделав распоряжения относительно выполнения религиозных обрядов богам, Ромул вновь, как я сказал[275], распределил между куриями надлежащие им священнодействия, предназначив каждой богов и гениев, которых они обязаны всегда почитать, и определил расходы на священнодействия, которые необходимо выделять им из общественной казны. 2. И члены курий вместе со жрецами приносили назначенные богам жертвы и совместно вкушали от них у очага курии во время празднеств; поскольку для каждой курии было устроено помещение с очагом, подобное пританеям[276] у эллинов, и был освящен общий очаг для всех членов курии. Название же у этих помещений было такое же — «курии», и они сохраняют его вплоть до наших дней. 3. Мне кажется, этот обычай римляне заимствовали у лакедемонян, из-за их фидитий[277], которые тогда были в расцвете. Сдается мне, что ввел его Ликург[278], проведав о нем у критян, и тем принес великую пользу государству, направляя жизнь людей в мирное время к умеренности и благоразумию в каждодневных занятиях, на войне же пробуждая в каждом и совесть, и заботу о том, чтобы не покинуть ближнего, с которым он вместе совершал возлияния, приносил жертвы и соучаствовал в общих священнодействиях. 4. И не только за такую мудрость Ромул достоин похвалы, но и за простоту жертвоприношений, которыми он велел почитать богов, большая часть которых, если не все, сохранилась до нашего времени и совершается согласно древнему способу. 5. Так вот, я своими глазами видел в домашних святилищах на древних деревянных столах предложенную богам в корзинах и на глиняных дощечках трапезу — ячменный хлеб[279] и лепешки, полбу и первинки каких-то плодов и тому подобное, простое и дешевое, лишенное всякого дурного вкуса. И я видел возлияния, смешанные не в серебряных и золотых сосудах, но в глиняных киликах[280] и кружках, и очень порадовался за людей, ибо они остаются верны отечественным нравам, ничуть не отклоняясь от древних священных обычаев в угоду крикливой роскоши. 6. В самом деле, существует ведь то достойное памяти и слова, что установил правивший городом после Ромула Нума Помпилий, муж, преисполненный разумом и умением толковать божественные знамения в немногих словах, о чем я расскажу позже, а также — Тулл Гостилий, бывший третьим царем, начиная от Ромула, да и все, обретшие царскую власть вслед за ним. Однако тем, кто предоставил им, так сказать, семена и первоначала, и кто учредил самое существенное относительно божеских законов, был Ромул.

XXIV. Представляется также, что Ромул начал упорядочение и прочих дел, благодаря чему римляне сохранили благополучие полиса на протяжении жизни многих поколений. Он учредил прекрасные и благодатные законы, по большей части неписаные, но среди них есть и такие, что, возможно, были записаны. Ныне ряд из них вовсе нет необходимости описывать, но о других из тех, которыми я особенно восхищался, следует поведать, так как из них становятся ясными и особенности остального законодательства Ромула. Ведь оно было суровым, ненавидящим дурное и ближе всего стояло к той героической жизни. 2. Следует вкратце упомянуть прежде всего только то, что, по-моему, все созидатели как варварских, так и эллинских государственных устройств правильно подметили нечто общее, а именно, что всякий полис, состоящий из многих семей, гораздо больше подобен идущему верным курсом кораблю, когда жизнь частных людей благополучна, и подвержен частым бурям всякий раз, как частные дела каждого человека находятся в плачевном состоянии. Поэтому обладающему государственным складом ума, будь то законодатель или царь, <следует> издавать такие законы, кои сделали бы справедливой и разумной частную жизнь людей. 3. По-моему, из них не все равным образом увидели, из каких обычаев и посредством каковых установлений могли бы проявиться именно такие законы, но некоторые во многом, если не во всем, так сказать, в главных и первостепенных частях законодательства совершают ошибку. 4. К примеру, в отношении брака и связей с женщинами, с чего законодателю и надлежит начинать законотворчество, — одни, беря пример со зверей, допускали свободные и общие связи особей мужского и женского пола с целью освободить жизнь от любовных страстей и изгнать взаимоистребляющее соперничество, а также покончить со многим другим злом, которое овладевает и отдельными семьями, и целыми городами из-за женщин. 5. Другие же изгнали из государств эти дикие и скотские сожительства, связав мужчину с одной женщиной. Но они не предприняли ни малейшей попытки издать законы относительно защиты браков и женской скромности, но отстранились от этого дела как от невыполнимого. 6. Третьи же не допустили любовных сожительств вне брака, как некоторые из варваров, и не оставили, как лакедемоняне, женщин без присмотра, но ввели немало законов для их обуздания. А есть и такие, кто учредил некоего заботливого магистрата для надзирания за благопристойностью женщин. Только попечение об их охране оказалось недостаточным, но более мягким, чем требовалось, и не способным направить из-за природной горячности смешение женщин с мужчинами по необходимости в целомудренное русло.

XXV. Ромул не дал возможность мужу обвинять жену в том, что она изменяет ему или беспричинно покидает дом, а супруге — обвинять мужа в злодеяниях или несправедливом оставлении ее, не издал законов относительно возврата приданого, вообще не касаясь ничего в тому подобных делах, установив один только закон, наиболее значимый из всех, как показало его применение, побудив женщин к благоразумию и полной благопристойности. 2. Закон этот был таков: женщина, вступившая в брак по священному закону, разделяла с мужем обязанности в священнодействиях. Древние называли эти браки священными и законными, определяя их, согласно римскому названию, «фарреатными» в связи с применением у них «фарра», что мы называем полбой. Ибо для всех римлян с давних пор и в течение долгого времени она была привычной пищей, а римская земля обильно родит прекрасную полбу. И подобно тому как мы, эллины, полагая древнейшим ячменный колос, начиняем жертвы ячменем, называя его «жертвенными зернами», так и римляне, считая полбу наиболее ценным и древним злаком, начинают жертвоприношения с ее сожжения. Этот обычай соблюдается и поныне и не заменяется на принесение в жертву более дорогостоящих первинок. 3. На деле данный обычай выразился в том, что полба оказывалась священной и первой общей едой, и супруги соединялись в единой судьбе, а союз их получил наименование по «фарру», а это неизбежно приводило к неразрывной связи семьи, поэтому подобные браки были нерасторжимы. 4. Этот закон вынуждал замужних женщин жить, как бы не имея никакого другого выхода, не иначе как в браке, а мужьям — обладать женами как необходимой и неотчуждаемой собственностью. 5. Соответственно, благоразумная и во всем повинующаяся супругу жена была наравне с мужем госпожой в доме, а после его смерти становилась наследницей части имущества, подобно дочери у отца. Если же он умирал бездетным и без завещания, жена становилась хозяйкой всего оставленного имущества, если же у них имелось потомство, она получала равную с детьми долю. 6. А совершив прегрешение в чем-либо, она получала в его лице судью, который определял тяжесть наказания. И суд вершили родичи вместе с мужем. К проступкам относились осквернение тела или если какую-нибудь женщину застанут выпившей вино, что у эллинов считалось наименьшим из прегрешений. И то и другое как крайние из женских преступлений Ромул согласился наказывать смертью, считая телесное осквернение началом безрассудства, а опьянение — пагубы. 7. И в течение долгого времени оба эти проступка оставались у римлян предметом неумолимого гнева. Подтверждением же ревностного соблюдения закона о женщинах выступала сама долговременность его действия. Признано, что в течение пятисот двадцати лет в Риме не был расторгнут ни один брак. А в четыреста тридцать седьмую Олимпиаду в консульство Марка Помпония и Гая Папирия[281], говорят, первым отпустил свою жену Спурий Карвилий, муж, не лишенный знатности, принужденный цензорами поклясться, что он сходится с другой женщиной ради появления детей (жена его была бесплодной). Он же из-за этого обстоятельства, хоть и возникшего в силу необходимости, провел жизнь, ненавидимый народом.

XXVI. Вот, следовательно, то хорошее, что ввел законом Ромул в отношении женщин, и на основе чего он сделал их более скромными в отношении мужчин. А для воспитания стыдливости и послушания детей, дабы они почитали отцов, выполняя в делах и словах все, что бы те ни приказывали, было создано нечто, еще более восхитительное и грандиозное, нежели это, и имеющее серьезные отличия от наших законов. 2. Ведь те, кто творил эллинские общественные порядки, назначили для попечения какое-то совсем краткое время, чтобы дети оставались под властью отцов: одни — вплоть до третьего года возмужалости, другие же — на период, пока дети остаются холостыми, а иные — пока их не внесут в официальные списки дема[282], как я узнал из законодательства Солона, Питтака[283] и Харонда[284], чья мудрость достаточно засвидетельствована. 3. Наказания детям в случае их неповиновения отцам эллины наложили не тяжкие, разрешив отлучать их от дома и не оставлять им в наследство имущества, а сверх того — ничего. Но мягкие наказания недостаточны для сдерживания неразумия и своевольных нравов юности, а также для направления на стезю мудрости тех, кто не стремится к добру. Вследствие этого у эллинов много бесстыдного совершается детьми в отношении своих отцов. 4. Римский же законодатель предоставил отцу, так сказать, полную власть над сыном и притом на всю жизнь — заключать его в темницу и бичевать, держать в оковах на полевых работах и, коли предпочтет, предать смерти, даже если сын уже занимается государственными делами, исполняет высшие должности или стяжал похвалы на почетном общественном поприще. 5. Следуя этому закону знаменитых мужей, поднимающихся на ростры[285] с публичными речами, враждебными сенату, но угодными простолюдинам, весьма прославившихся благодаря им, отцы стаскивали с трибуны и подвергали наказанию по собственному усмотрению. И когда тех уводили с Форума, никто из присутствующих не осмеливался забрать их от отцов — ни консул, ни плебейский трибун, ни улещаемая ими чернь, считающая всякую власть ниже своей собственной. 6. В самом деле, я позволю себе напомнить, сколько отцы обрекли на смерть прекрасных мужей, движимых доблестью и рвением совершить какое-нибудь благородное деяние, не поддержанное их отцами, как в случае с Манлием Торкватом[286] и многими другими, о чем я поведаю в свое время.

XXVII. И римский законодатель не остановился на этом, но позволил отцу продавать сына, пренебрегши тем, что кто-то заподозрит, что постановление принято жестокое и более суровое, чем сообразно природе. А чему более всего может поразиться человек, воспитанный на вольных эллинских нравах, как тяжкому и тираническому, так это тому, что римский законодатель разрешил отцу обогащаться за счет сына, продавая его вплоть до трех раз, дав отцу власть над ребенком большую, нежели господину над рабом. 2. Ведь единожды проданный раб, обретя впоследствии свободу, впредь уже остается сам себе господином. Сын же, проданный отцом, даже став свободным, вновь переходит под отцовскую руку и вторично проданный и освобожденный, словно раб, пребывает во власти отца. Лишь после третьей продажи он освобождается от отца. 3. Именно этот закон, то ли записанный, то ли неписаный (этого я сказать не могу), в незапамятные времена блюли цари, считая его наиболее важным из всех законов. А после свержения монархии, когда впервые римлянами было решено обнародовать на Форуме для сведения всех граждан отчие обычаи и законы вкупе с принятыми иноземными, чтобы права общества не менялись вместе с полномочиями магистратов, децемвиры, получившие право собрать и записать их, включили и его вместе с другими законами, что расположены в четвертой из так называемых XII таблиц, которые эти магистраты выставили на Форуме. 4. То, что не децемвиры, которые тремястами годами позже были назначены для записи законов, первыми ввели этот закон у римлян, но что, обнаружив его применение издревле, они не осмелились его отменить, я узнал из многих других свидетельств, но особенно из законов Нумы Помпилия, правившего после Ромула, где был записан и такой: «Если отец позволит сыну привести жену, которой предстоит по законам стать соучастницей в священнодействиях и имуществе, да не будет у отца власти продать сына». И этого, пожалуй, он не написал бы, если бы во всех предыдущих законах не разрешалось отцу продавать сына. 5. Но об этом достаточно, а я хочу в общих чертах рассказать о другом, о том, чем Ромул упорядочил жизнь частных людей.

XXVIII. Итак, видя, что для того, чтобы всем жить разумно и предпочитать справедливость корысти, чтобы упражнять выносливость в тяготах и не считать никакую вещь ценнее доблести, Ромул привил гражданскому сообществу, в котором большинство склонно к непокорности, стремление не на словах, а на деле состязаться в достижении добродетели. Он понимал, что многие участвуют в этом по необходимости, а не по разумению, а затем, если никто не удерживает их, возвращаются к природному состоянию. Поэтому он повелел рабам и иноземцам предаваться занятиям возчиков и ремесленников, приводящим к низменным желаниям, которые уничтожают и калечат тела и души тех, кто им предается. И весьма долго подобные дела рассматривались как позорные, и никто из урожденных римлян ими не занимался. 2. Два только занятия оставил Ромул свободным — земледелие и военное дело, подметив, что, ведя такую жизнь, люди становятся повелителями своего желудка, меньше пленяются любовными излишествами и преследуют не корысть, вредящую друг другу, но пользу от обогащения за счет врагов. Он полагал, что каждый образ жизни по отдельности является несовершенным и чреватым склочностью, и не позволил одним только обрабатывать землю, а другим — только вести военные дела, как это было узаконено у лакедемонян, но предназначил всем людям вести жизнь и воина, и земледельца. 3. Он приучал всех в мирное время пребывать на полевых работах, если не возникает нужда посетить рынок, а в таких случаях сходиться в город на Форум для торговых дел каждый девятый день[287]. Когда же случалась война, он учил людей воевать и не уступать никому ни в ратных трудах, ни в получении выгоды, так как он разделял между ними поровну землю, сколько бы ни захватывали у врагов, а также рабов и имущество, и настроил их к тому, чтобы они охотно желали участвовать в военных походах.

XXIX. По делам о взаимных обидах Ромул учредил суды не долгие, но незамедлительные, одни дела разбирая сам, а иные — поручая другим, и установил наказания в соответствии с тяжестью преступления. Видя, что страх наиболее способен отвратить людей от всяческих позорных поступков, он приготовил для этого много устрашающего — и возвышение в самой заметной части Форума, восседая на котором он творил суд, и грозных видом воинов, которые сопровождали его числом триста[288], и розги и секиры, которые несли двенадцать мужей[289]. Ими они секли прямо на Форуме тех, кто заслуживал бича, и у всех на виду обезглавливали тех, кто был виновен в тягчайших преступлениях. 2. Таким вот, действительно, был порядок созданного Ромулом государственного устройства[290]. Он достаточно ясен как из сказанного, так и в отношении других дел.

XXX. О других деяниях, которые совершались Ромулом, как в войнах, так и в городе, из которых всякое способно оставить след в исторических сочинениях, передают следующее. 2. Поскольку вокруг Рима обитало немало племен, выдающихся численностью и отважных в войне, из которых ни одно не было дружественным римлянам, Ромул стремился сблизиться с ними посредством обоюдных браков, что казалось древним наиболее надежным способом в достижении дружбы. Понимая, что жители соседних городов не явятся к ним добровольно и не поселятся вместе с ними, потому что римляне не сильны богатством и не проявили себя ни в каком славном подвиге, но что они уступят лишь насилию, если никакое бесчестие не будет сопутствовать принуждению, Ромул возымел замысел, к которому склонился и дед его Нумитор, — устроить взаимные браки всеобщим похищением девушек. 3. Приняв такое решение, Ромул прежде всего дает обет богу, повелителю неизреченных замыслов, буде задуманная попытка удастся, устраивать ежегодно жертвоприношения и празднества. Затем, внеся предложение на собрание старейшин и получив одобрение предприятия, он объявил провести празднество и всенародное ристалище в честь Нептуна[291] и разослал вести в ближайшие города, призывая желающих из числа благородных принять участие в собрании и в состязаниях, поелику он намеревался устроить конные ристания и разнообразные соревнования мужей. 4. На празднество собралось множество гостей вместе с женами и детьми. После того как он справил жертвоприношения Нептуну и завершил состязания, в последний из дней, в который он намеревался окончить торжество, он отдал своим юношам приказ, как только сам подаст знак, хватать присутствующих на зрелище девушек, какая каждому из них попадется, и хранить их в ту ночь неприкосновенными, а на следующий день привести их к нему. 5. И в самом деле, когда юноши, смешавшись со скопищем людей, увидели поданный знак, они бросились похищать девушек, а среди гостей тотчас же поднялось смятение и началось бегство, потому что те заподозрили еще большее зло. На следующий день девы были приведены к Ромулу, и тот смягчил их отчаяние, уверив, что похищение совершилось не для насилия, а ради брака. Объявив обычай эллинским, старинным и наиболее известным из всех способом, которым заключаются браки с женщинами, он потребовал возлюбить данных им судьбой мужей. 6. И насчитав после этого дев в количестве шестисот восьмидесяти трех, Ромул, со своей стороны, отобрал из неженатых равное им число мужчин и обручил их согласно обычаям страны каждой девушки, основав брак на совместном пользовании огнем и водой, как это делается вплоть до наших дней.

XXXI. Некоторые пишут, что случилось это событие в первый год правления Ромула, а Гней Геллий — что в четвертый, и это более вероятно. Ведь сомнительно, чтобы новый правитель заселяемого города предпринял такую авантюру, прежде чем установить государственный строй. Причину же похищения девушек одни усматривают в недостатке женщин, другие же — в поводе к войне. Но те, кто пишет наиболее убедительно — с чем согласен и я, — относят ее к завязыванию дружбы с близлежащими общинами, вызванной необходимостью. 2. Учрежденный тогда Ромулом праздник римляне продолжают справлять и в наше время под именем «Консуалий», причем бог почитается жертвоприношениями и сожжением первинок на водруженном близ Большого цирка подземном алтаре, который для этого освобождается от земли, а также устраивается ристание запряженных в колесницы и незапряженных коней. А бог, для которого устраивается празднество, называется у римлян Консом. Некоторые при переводе на греческий язык отождествляют его с Посейдоном-Землеколебателем и считают, что и почтен он подземным алтарем за то, что является владыкой земли. 3. Я же сам по слухам знаю также и другое мнение, что праздник проводится именно в честь Посейдона, и конские бега устраивают именно в его честь, а вот подземный алтарь установлен уже позже для некоего неизреченного божества — подателя и охранителя тайных советов. Ведь Посейдону невидимый алтарь не сооружен нигде на земле ни эллинами, ни варварами. Но трудно сказать, как действительно обстоит дело.

XXXII. Когда весть о похищении девушек и их бракосочетаниях долетела до близлежащих городов, то в одних восприняли содеянное с гневом, а в других, поняв его причины и цели, ради которых это было сделано, восприняли все спокойно. Но все же со временем Ромулу пришлось перенести ряд войн, обычно легких, но одна, против сабинян, оказалась значительной и тяжелой. Всем им сопутствовал счастливый конец, каковой и был Ромулу наперед дан в предсказаниях, полученных прежде, чем взяться за дело, которые предвещали трудности и великие опасности, но успешное завершение. 2. Первыми из городов начали против него войну Ценина[292], Антемны и Крустумерий, выставив в качестве предлога похищение девушек и то, что они не получили правосудия, на деле же они возмущались самим основанием города и его заметным ростом в короткий срок и не считали возможным допустить возрастание угрозы, общей для всех соседей. 3. Но прежде всего они отрядили послов к народу сабинян, моля их взять на себя предводительство в войне, так как они располагают наибольшей военной силой, гораздо состоятельнее, достойны управлять соседями и не менее других оскорблены, поелику большинство похищенных были из сабинянок.

XXXIII. Но поскольку они не получили помощи, так как их опередили послы от Ромула, которые улещали сабинян и словами, и делами, то они гневались на пустую трату времени, поскольку сабиняне постоянно медлили и откладывали на длительное время решение о войне. Поэтому латины постановили воевать против римлян самим, полагая, что у них своих сил достаточно, если три города встанут как один, чтобы уничтожить один-единственный небольшой полис. Таково было решение, но они не успели все вместе собраться в одном лагере, так как ценинцы, которые более всего ратовали за войну, смелее выступили тотчас же. 2. Когда ценинцы начали поход и стали разорять приграничные земли, Ромул вывел свое войско, внезапно напал на них, еще не укрепленных, и овладел только что сооруженным лагерем. Преследуя по пятам бежавших в город, жители которого предчувствовали беду, нависшую над ними, и найдя стены без охраны, а ворота нараспашку, Ромул сходу берет город, затем, встретив царя ценинцев с сильным отрядом, он собственными руками убивает его в сражении и снимает с него доспехи.

XXXIV. Когда таким образом город ценинцев был захвачен, Ромул приказал пленным сдать оружие и, взяв в заложники детей, сколько считал достаточным, обратился против антемнатов. Одолев и их войско, как и в первом случае, напав неожиданно, когда они рассеялись в поисках фуража, он устроил пленных таким же образом, что и первых, отвел свое войско домой, везя доспехи павших в битве и отборную часть добычи для богов. И он совершил множество жертвоприношений вместе с воинами. 2. Сам Ромул шествовал в конце торжественной процессии, облаченный в пурпурные одежды, увенчав волосы лавром и, дабы соблюсти царское достоинство, выехав на квадриге[293]. Остальное же войско из пеших и конных следовало за ним в боевых порядках по своим отрядам, воспевая богов в отеческих гимнах и восхваляя предводителя в импровизированных стихах. Горожане вместе с женами и детьми встречали их, сгрудившись по обе стороны дороги, поздравляя их с победой и выказывая всяческое благорасположение. Когда же войско вступило в город, оно нашло чаши с вином, смешанным с водой, столы, ломившиеся от изобилия яств, которые были выставлены у самых именитых домов, чтобы предоставить их желающим. 3. Так победную процессию с несением трофеев и последующим жертвоприношением, которую римляне называют триумфом, впервые учредил Ромул, и была она примерно такой. В наши же дни триумф стал чрезмерно пышным и хвастливым, скорее связанным с демонстрацией богатства, нежели доблести, и во всем отошел от древней простоты. 4. После описанной процессии и жертвоприношения Ромул основал храм на вершине Капитолийского холма, посвященный Юпитеру, которого римляне зовут Феретрием[294]. Он невелик (ведь еще сохранились древние следы от него с самой длинной стороной менее пятнадцати шагов), и в нем Ромул освятил доспехи ценинского царя, которого убил собственными руками. Если кто-нибудь пожелает назвать Юпитера Феретрия, которому Ромул посвятил доспехи, Трофеедержцем или Доспехоносцем, как считают некоторые, потому что он превосходит всех и объемлет всю природу и движение сущего, либо Превосходящим, тот не погрешит против истины.

XXXV. А когда царь воздал богам умилостивительные жертвы и первинки плодов, то, прежде чем перейти к другим делам, он собрал заседание сената по вопросу о том, как следует поступить с покоренными городами. И сам высказал мнение, которое считал наиболее верным. 2. Когда же всем присутствующим в сенате пришлись по душе и надежность предложений правителя, и их ясность, и то, что все они послужат на всякую пользу полиса не только в данный момент, но и на все будущее время, то они одобрили слова царя. Ромул же приказал собраться вместе всем женщинам, сколько их было из родов антемнатов и ценинцев, похищенным с остальными. А когда они собрались, рыдая, бросаясь ему в ноги и оплакивая судьбу своих отечеств, он, повелев сдержать сетования и замолчать, сказал: 3. «Отцам вашим, братьям и всем вашим городам следует вытерпеть все тяготы, потому что они сами возбудили войну против дружбы, вовсе ненужную и несправедливую. Мы же решили по многим причинам поступить с ними благоразумно, памятуя о возмездии богов, направленном против всех возгордившихся, и опасаясь людской зависти, кроме того, мы считаем, что сострадать людям является немалым вкладом в исправление общественных бед и что нам самим когда-нибудь придется выбирать одно из двух, и мы думаем, что и вам, не жалующимся до сих пор на ваших мужей, почет и благодарность будут немалыми. 4. Мы оставляем, однако, прегрешение их безнаказанным и не отбираем ни свободы, ни имущества и ничего другого из благ, которыми пользуются их граждане. И мы позволяем тем, кто сильно желает, остаться в своих городах, а тем, кто стремится изменить место жительства, — сделать выбор без опасения и без раскаяния. А чтобы они не совершили еще какой-нибудь ошибки и не выдумали чего-нибудь, что приведет к тому, что города разрушат дружбу с нами, мы посчитали, что лучшей мерой и весьма полезной для достижения доброй славы и безопасности для всех станет, если мы превратим те города в колонии и отправим в них отсюда достаточное число поселенцев для совместного проживания с местными горожанами. Так вот, ступайте, имея добрые мысли, и вдвойне по сравнению с прежним возлюбите и оцените мужей, которым родители и братья ваши обязаны спасением, а отчие города — свободой». 5. Как только женщины это услышали, они пришли в восторг и, пролив много слез от радости, покинули Форум. Ромул же отправил по триста человек в каждую колонию, и города уступили им треть своих земель для раздела ее на участки по жребию. 6. Ценинцы же и антемнаты, кто желал перевести свое жилище в Рим, переселились вместе с женами и детьми, и им позволили оставить свои наделы и взять с собой имущество, сколько его нажили. И царь тотчас же записал их в количестве не менее трех тысяч человек в трибы и курии, так что у римлян тогда впервые оказалось по спискам военнообязанных всего шесть тысяч пеших воинов. 7. Так Ценина и Антемны, города небезвестные, с эллинскими корнями (ведь аборигины, будучи частью прибывших из Аркадии энотров, владели ими, отобрав у сикелов, как уже мною сказано ранее), после этой войны стали колониями римлян.

XXXVI. Завершив эти дела, Ромул двинул войско на крустумерийцев, подготовленных лучше, чем предыдущие. Разбив их в битвах в открытом поле и у городских стен, поскольку они выказали себя в сражении доблестными мужами, он счел нужным не причинять никакого зла, но сделать их город колонией римлян, подобно тем, первым городам. 2. Крустумерий был выселками альбанцев[295] и основан за много лет до Рима. Когда же по многим городам разнеслась молва о благородстве военного вождя и о его добром отношении к противнику, к нему стали присоединяться многие влиятельные люди, которые вели за собой значительные отборные военные силы, переселявшиеся в Рим целыми семьями. По одному из их предводителей, пришедшему из Тиррении, чье имя было Целий, один из холмов, на котором он обосновался, и поныне называется Целием. Целые города вручали себя Ромулу, начиная с Медуллии, и становились колониями римлян. 3. Сабиняне же, наблюдая происходящее, очень огорчались и обвиняли друг друга в том, что не воспрепятствовали мощи римлян с самого начала, а теперь им придется вступить в схватку со значительно возросшей силой, исправить прежнее недомыслие посылкой крупных воинских сил. Вскоре сабиняне собрали всеобщую сходку в самом большом и имевшем наибольший авторитет у этого народа городе под названием Куры и вынесли постановление в пользу войны, назначив предводителем войска царя куретов Тита, которого прозывали Тацием. Проведя совещание об этом и вернувшись по своим городам, они начали готовиться к войне, чтобы в следующем году с сильными отрядами напасть на Рим.

XXXVII. Тем временем Ромул в свою очередь самым тщательным образом готовился к тому, чтобы отразить храбрых и сильных в военном деле мужей; и чтобы стена Палатина была понадежнее, он принялся возводить более высокие укрепления над ней, а прилежащие к нему холмы — Авентин и так называемый ныне Капитолий — начал окружать рвами и крепкими частоколами. В этих укреплениях он велел земледельцам располагаться на ночь с небольшими стадами под надежной охраной и равным образом любое другое место, которое хотел бы сделать безопасным, он окружал рвом и частоколом и ставил стражу. 2. На помощь Ромулу прибыл из города Солония[296] деятельный и прославленный в военном деле муж по имени Лукумон, недавно ставший ему другом, ведя значительный отряд тирренов, а также явились от альбанцев посланцы деда — многочисленное войско и оружейных дел мастера, — он также доставил и хлеб, и оружие, и все нужное вдоволь. 3. Когда же для битвы с обеих сторон все было готово, сабиняне, намеревавшиеся с началом весны вывести военные силы, решили сначала отправить посольство к римлянам с требованием вернуть женщин и дать городам удовлетворение за их похищение, чтобы наглядно показать, что они решились на войну вынужденно, поскольку не добились справедливости; и для этого они отправили вестников. 4. Ромул, однако, считал, поскольку женщины ведут жизнь с мужьями не против воли, следует оставить их с супругами, а если сабинянам чего другого требуется, надо принять это от римлян, как от друзей, а не начинать войну. Сабиняне же, не внимая никаким его доводам, вывели войско в составе двадцати пяти тысяч пехотинцев и чуть менее тысячи всадников. 5. Войско же римлян было немногим меньше сабинского, численностью в двадцать тысяч пехоты и восемьсот всадников. И расположилось оно у города, разделенное на две части: одна часть заняла холм Эсквилин, где находился сам Ромул, а другая — Квиринал, еще не носивший тогда такого названия, где командующим был Лукумон-тирренец.

XXXVIII. Узнав об их приготовлениях, Таций, царь сабинян, подняв с наступлением ночи войско, повел его через сельскую местность, не чиня никакого вреда тем, кто был на полях, и до восхода солнца разбил лагерь на равнине между Квириналом и Капитолием. Видя же, что все надежно охраняется неприятелем и что для него не оставлено ни одной крепкой позиции, он, не рискуя попасть в затруднительное положение, решил выждать. 2. Ему, ничего не придумавшему, выпала нежданная удача, так как по счастливому для него случаю было предано сильнейшее из укреплений. Дело в том, что сабинян, пробравшихся вдоль подножья Капитолия для осмотра местности, не найдется ли какая-нибудь часть холма для захвата ее хитростью или силой, углядела с высоты некая дева по имени Тарпейя, дочь знатного мужа, которому была поручена охрана этого места. 3. По сообщениям Фабия[297] и Цинция[298], ее охватила страсть к кольцам и браслетам, которые они носили на левых руках и пальцах. Ведь сабиняне украшались тогда золотом, будучи не менее преданы роскоши, чем тиррены. А, как рассказывает цензор Луций Пизон[299], ее желание, напротив, было благородным — лишив их щитов, выдать своим гражданам врагов. 4. Какое из этих утверждений вернее, можно продемонстрировать на основе последовавших событий. Так вот, послав одну из служанок за калитку, которая была отперта, о чем никто не знал, она попросила, чтобы царь сабинов пришел к ней для переговоров один, так как она собирается условиться с ним о насущном и важном деле. Получив такое известие и рассчитывая на предательство, Таций пришел в назначенное место, девушка, подойдя туда, заявила, что ее отец отлучился ночью из укрепления по какому-то делу, а ключи от ворот хранятся у нее и она передаст им ночью крепость, потребовав в качестве платы за предательство то, что все сабиняне носят на левой руке. 5. А когда Таций согласился, она взяла с него клятву верности и сама дала клятву в том, что не обманет, после чего, определив место, куда должны прийти сабиняне в наиболее укрепленной части и точный час ночи, когда стража наименее бдительна, возвращается втайне от тех, кто находился в крепости.

XXXIX. Итак, до этого момента все римские писатели пишут одинаково, но о последующих событиях рассказывают по-разному. Ибо Пизон-цензорий, коего я упоминал раньше, утверждал, что ночью Тарпейей к Ромулу был послан вестник, чтобы сообщить ему о заключенных ею соглашениях с сабинянами, что она, дескать, хочет выманить у них щиты, воспользовавшись двусмысленностью ее предложения. И она попросила Ромула отправить ночью отряд для усиления крепости, дабы легко захватить лишенных щитов неприятелей со своим предводителем. Но вестник, перебежав к сабинскому вождю, выдал замысел Тарпейи. Приверженцы же Фабия и Цинция говорят, что ничего подобного не было, но утверждают, что девушка соблюла предательский договор. А о том, что было потом, все снова сообщают согласно. 2. По их словам, когда царь сабинян появился с сильнейшей частью войска, Тарпейя, верная обещаниям, открыла неприятелям условленные ворота, подняла на ноги стражу в крепости и понуждала спешно спасать самих себя через другие, неизвестные врагам выходы, поскольку сабиняне уже овладели укреплением. 3. И когда они разбежались, сабиняне, найдя ворота незапертыми, завладели лишенным стражи укреплением. Тарпейя же, поскольку она исполнила все, что от нее требовалось по соглашению, стала настаивать на получении платы за предательство в соответствии с клятвами.

XL. Затем опять-таки Пизон передает, что, когда сабиняне были готовы отдать девушке золото, которое они носили на левой руке, Тарпейя запросила у них не украшения, а щиты. А Тацием овладели подозрение в обмане и расчет, как действовать, не нарушив соглашений. И вот, он решил дать юной девушке оружие, как она и просила, но сделать так, чтобы, получив его, она никак им не смогла бы воспользоваться. И тотчас Таций, напрягшись, что было сил, метнул щит в девушку и приказал сделать так остальным. Таким образом Тарпейя, подвергаясь со всех сторон ударам, от их множества и силы свалилась с ног и под грудой щитов погибла. 2. А те, кто следует за Фабием, изображают сабинян виновниками нарушения соглашения. Ведь когда золото, что требовала Тарпейя, в соответствии с договоренностью они по необходимости отдали, то в негодовании от величины мзды бросили в нее щиты, будто это то, что они клятвенно обещали дать ей. Но представляется, что в рассказе Пизона изображена более верная картина. 3. Ведь Тарпейю сочли достойной погребения там, где она погибла, на самом священном холме города, и римляне ежегодно совершают в ее честь возлияния — я повторяю сказанное Пизоном, — и ничего из этого ей не полагалось бы, если б она умерла, предав родину врагам, ни со стороны преданных ею, ни со стороны убивших ее, и со временем останки ее были бы выкопаны и выброшены вон от ужаса и отвращения в назидание тем, кто посмел бы совершить нечто подобное. Но позволим любому судить об этом, как ему угодно.

XLI. Так как Таций с сабинянами овладели сильным укреплением и захватили без труда большую часть римского добра, то повели войну уже в безопасности. И вот, большая часть войск оказалась в силу множества причин в лагерях неподалеку друг от друга, поэтому происходили стычки и схватки войск, не приносящие каждому ни больших военных успехов, ни неудач, но дважды вступали и в крупные сражения в боевых порядках целыми войсками друг против друга, и огромное кровопролитие имело место с обеих сторон. 2. Так по прошествии времени обе стороны пришли к одной и той же мысли — окончить борьбу решительной битвой. Сойдясь на пространстве между двумя лагерями, вожди, отменные в ратном деле, равно как и воины, закаленные во многих боях, явили подвиги, достойные памяти, то нападая, то отражая нападения, то снова восстанавливая равновесие сил после отступления. 3. А те, кто стоял на валах, наблюдали за равносильной борьбой, часто перекидывавшей успех то на одну, то на другую сторону. Если кто-то из своих побеждал, то, подбадривая призывами и пением пеанов[300], они придавали ему воодушевления, а если кого-то теснили и гнали, вслед ему неслись мольбы и вопли, чтобы вконец не потерял мужество. По этой причине обе стороны были вынуждены через силу переносить опасности битвы. Проведя весь день таким образом в битве без чьего-либо перевеса, когда уже наступили сумерки, обе стороны с облегчением возвратились каждая в свой лагерь.

XLII. В следующие же дни они совершали погребение умерших и оказывали помощь раненым, а также, восстановив военные силы, когда им показалось возможным завязать новую битву, они, сошедшись в том самом месте, что и в первый раз, сражались до ночи. 2. В этой битве, когда на обоих флангах побеждали римляне — правым командовал сам Ромул, левым — тиррен Лукумон, а в центре дело решено не было, окончательному поражению сабинян помешал и остановил тех, кто противостоял побеждающим римлянам, один муж по имени Меттий Курций, человек огромной телесной силы и крепкой руки, особенно же почитаемый за то, что не смущался никаким страхом или опасностью. 3. Он был назначен командовать центром фаланги сражающихся и начал одолевать тех, кто стоял напротив. Пожелав же восстановить строй уже измученных и оттесненных на флангах сабинян, Меттий Курций, приказав своим держаться, пустился преследовать неприятеля, кто уже побежал, и гнал их до ворот города. Поэтому Ромул был вынужден, оставив мысль о неясной еще победе, повернуть людей назад и даже бросить их против побеждающей части противника. 4. Так терпевшие урон отряды сабинян вновь оказались в равном с врагом положении, когда войско, бывшее с Ромулом, отступило, а вся опасность сосредоточилась на Курции и его окружении. И вот, какое-то время сабиняне, отразив натиск римлян, блистательно сражались с ними. Затем, поскольку многие римляне превосходящими силами устремились прямо на них, сабиняне дрогнули, повернули и стали искать спасения за лагерным частоколом, так как Курций прикрыл их отступление и предоставил им возможность не бежать в беспорядке, но отходить безопасно шагом. 5. Ведь он стоял прочно, сражаясь, и поджидал приближающегося Ромула, а когда вожди схватились друг с другом, разразился ожесточенный и славный поединок. Израненный и потерявший много крови Курций стал понемногу отступать, и сзади его ожидало глубокое озеро, обойти которое было трудно, так как со всех сторон его теснили враги, а перейти — невозможно из-за массы ила на заболоченных берегах и глубокой воды, которая застаивалась в середине его. 6. Приблизившись к озеру, Курций бросился в полном вооружении в воду, а Ромул, поскольку был уверен, что этот человек неминуемо погибнет в озере — и вместе с тем невозможно было преследовать его по болоту и глубокому омуту, — обратился против других сабинян. Курций же с огромным трудом все же выбрался из омута, даже сохранив оружие, и удалился в лагерь. Место же это, теперь уже засыпанное, зовется в память об этом происшествии Курциевым озером и находится посреди римского Форума.

XLIII. А Ромул, преследуя остальных, оказался близ Капитолия в большой надежде захватить укрепление; однако, получив много ран, он был оглушен внезапно страшным ударом камня в висок, его полумертвого подняли окружающие и отнесли за городскую стену. 2. На римлян же, которые уже не видели предводителя, нападает страх, и правый фланг их обращается в бегство. Но выстроенные на левом фланге войска вместе с Лукумоном до поры удерживают позиции, воодушевляемые своим военачальником, блистательным мастером в военных делах, который свершил многочисленные подвиги за время этой войны. Когда же и он пал без сил, пронзенный копьем меж ребер, его соратники не выдержали, после чего началось всеобщее бегство, а сабиняне, осмелев, преследовали их до самого города. 3. Но когда беглецы уже достигли ворот, их начали оттеснять свежие силы молодежи, вышедшие против них, которым царь поручил охранять стены. Да и сам Ромул, уже почувствовав облегчение после ранения, выступил как можно скорее на помощь, и тут удача повернулась и привела к значительным переменам в другую сторону. 4. Ведь как только бежавшие римляне увидали, что их предводитель неожиданно появился, они оправились от прежнего страха, восстановили боевой строй и, ничуть не медля, вступили врукопашную с неприятелем. И пока сабиняне теснили их и полагали, что нет никакой возможности, кроме того, чтобы захватить город силой, увидев неожиданную и необычную перемену, задумались о собственном спасении. Но в условиях преследования их отступление к лагерю по косогорам и лощинам было нелегким, и бегство сопровождалось страшным кровопролитием. 5. Итак, сражаясь таким образом в течение целого дня с переменным успехом, обе стороны, столкнувшись с неожиданным поворотом судьбы, на заходе солнца разошлись.

XLIV. В последующие дни сабиняне держали совет, не распустить ли по домам войска, нанеся, сколько возможно, ущерба сельским угодьям неприятеля, или призвать из дому другое войско и упорно держаться, пока оно не положит счастливый конец войне. 2. Им казалось дурным отступить с позором, не принеся никакой пользы, и оставаться на месте в надежде, что никто на них не нападет. Сабиняне полагали, что им не более, чем римлянам, подобает говорить с врагами о примирении, которое они считали единственно достойным средством для прекращения войны. 3. Римляне же ничуть не менее, но даже более сабинян, очутились в затруднении, не зная, как воспользоваться обстоятельствами. Ибо они не считали достойным ни отдать женщин, ни удерживать их. Они были уверены, что в первом случае их постигнет добровольное поражение и неизбежность претерпеть все, чего бы им ни приказали сабиняне, а во втором случае они предвидели много несчастий, так как страна будет опустошена, а цвет молодежи погублен. А заведи они разговор с сабинянами о дружбе, то, по их разумению, ничего умеренного не вышло бы по многим причинам, особенно же потому, что из-за гордыни возникнет не умеренность в отношении противника, проявившего уважение, но суровость.

XLV. А пока обе стороны проводили время в подобных рассуждениях и не осмеливались ни начать битву, ни вести переговоры о мире, римские женщины, сколько их было сабинского рода, из-за которых и разразилась война, собрались отдельно от мужей в одно местечко и, посоветовавшись между собой, сошлись на том, чтобы самим начать переговоры и с теми и с другими о замирении. 2. Ту из них, кто внесла такое предложение, звали Герсилией, и принадлежала она к знатному сабинскому роду. Одни говорят, что она была похищена как девица вместе с другими девушками, будучи уже замужней, а другие, кто пишет наиболее убедительно, рассказывают, что она вместе с дочерью осталась в Риме добровольно, поскольку была похищена и ее единственная дочь. 3. Когда женщины пришли к такому решению, они заявились в сенат и, получив слово, обратились к сенаторам с обильными мольбами, прося разрешения выйти к сородичам, уверяя, что они полны добрых надежд на объединение всех в один народ и на достижение дружбы. Когда присутствовавшие вместе с царем услыхали об этом, они сильно обрадовались и посчитали, что это — единственный выход в сложившихся тяжелых обстоятельствах. 4. Вслед за тем появляется следующее решение сената: всем женщинам сабинского рода, имеющим детей, дать возможность, оставив детей у своих мужей, принять участие в посольстве к соплеменникам, а всем матерям с большим количеством детей, привести из них, сколько хотят, чтобы таким образом действовать в пользу объединения народов в дружбе. 5. После этого женщины вышли в скорбных одеждах, а некоторые из них, неся грудных детей. Как только они подошли к сабинскому лагерю, стеная и припадая к коленям встречающих, а также подняв громкий плач на виду у всех, никто не смог сдержать слез. 6. Когда же ради них был собран совет из знатнейших людей и царь повелел поведать, для чего они пришли, Герсилия, которая предложила план и была предводительницей посольства, изложила продолжительную и прочувственную мольбу, прося даровать мир им, молящим за мужей, и пояснила, что война возникла из-за женщин, и что перемирие должно быть заключено на справедливых основах, когда сами вожди соберутся и договорятся друг с другом, предусматривая общую пользу.

XLVI. После таких слов все женщины вместе с детьми пали к стопам царя и оставались распростертыми, покуда присутствующие не подняли их с земли, обещая сделать все надлежащее и возможное. Отослав их из сената и посоветовавшись между собой, сабиняне решили заключить договор. Сначала перемирие воцарилось между народами, а затем, когда встретились цари, был заключен договор о дружбе. 2. Между мужами было достигнуто соглашение такого рода, подкрепленное клятвами: быть царями над римлянами Ромулу и Тацию, облеченными равными полномочиями и пользующимися равными почестями, а городу — называться по его основателю, сохранив наименование «Рим», каждого из граждан[301] в нем по отдельности, как и прежде, называть римлянином, всем же сообща иметь одно определение и по родине Тация именоваться квиритами[302]. А желающим из числа сабинян предоставить гражданство в Риме с совместными святынями и будучи распределенными по куриям и трибам. 3. После того как они поклялись в этом и по обету воздвигли алтари как раз посередине так называемой Священной дороги[303], они объединились друг с другом. И все вожди, собрав отряды, возвратились по домам. Но царь Таций вместе с тремя мужами из самых прославленных родов остались в Риме и обрели почести, которыми пользовались роды, пошедшие от них. Это были Волузий Валерий, Талл, по прозвищу Туранний, и, наконец, Меттий Курций, который переплыл в доспехах озеро. С ними остались также их дружинники, сородичи и клиенты, числом не меньше местных жителей.

XLVII. Когда же дела пошли на лад, то, поскольку община получила значительную прибавку к числу народа, цари постановили удвоить число патрициев по сравнению с прежним, приписав к самым знатным семьям равное им количество из поселившихся позже, которых они назвали «младшими патрициями»[304]. И сто из этих мужей, которых выбрали курии, они приписали к прежним сенаторам. 2. Так вот, почти все, писавшие о римской истории, сходятся на этом, но некоторые же отличаются в определении количества приписанных сенаторов. Ибо они сообщают, что тех, кто вошел в сенат, было не сто, а пятьдесят. 3. Касательно почестей, которые цари воздали женщинам за то, что они привели враждовавших к дружбе, не все римские писатели единодушны. Так, некоторые из них пишут, что вожди даровали женщинам множество всяческих значительных привилегий, в том числе назвали именами женщин курии, которых было тридцать, как я сказал, ибо столько же входило в женское посольство. 4. Но Теренций Варрон не соглашается в данной части, добавляя, что еще раньше Ромул дал куриям наименования, когда впервые разделил народ, частью по тем людям, кто был там вождем, а частью — по пагам[305]; он утверждает, что женщин, участвовавших в посольстве, было не тридцать, а пятьсот двадцать семь, и думает, что при таком количестве женщин предводителям не подобает оказывать почести только немногим из них. Мне кажется, что никто из способных к тому больше не изрек и не запечатлел по сему поводу ни слова.

XLVIII. Относительно города куритов[306], из коего прибыли Таций со спутниками, — ведь повествование требует поведать и о них, кем именно они были и откуда, мы узнали следующее. В реатинском краю в те времена, когда ими владели аборигины, некая местная девушка из наиболее знатного рода отправилась к святилищу Эниалия с намерением предаться танцам. 2. Этого Эниалия сабиняне и прознавшие от них римляне величают Квирином, не имея возможности точно определить, то ли это Марс, то ли другой какой-нибудь бог, обладающий теми же почестями, что и Марс. Ведь одни думают, что оба эти имени даны одному и тому же богу, предводителю ратных дел, другие же полагают, что имена соответствуют двум разным воинственным божествам. 3. Как бы то ни было, девушка во время танца на священном участке внезапно впадает в экстаз и, прервав танец, бросается внутрь святилища бога. Затем, забеременев, как полагали люди, от бога, она рождает сына Модия по имени, Фабидия по прозвищу, который, возмужав, приобретает облик не человеческий, но богоподобный и становится блистательнее всех в военных делах. Его-то и обуяло стремление самому основать город. 4. Итак, собрав солидный отряд из окрестных жителей, он основывает в очень короткий срок так называемые Куры. Название городу, как рассказывают некоторые, он дал в честь божества[307], от коего сам он производил себя, а, как пишут другие, — по копью; ведь сабиняне называют копье — «курис»[308]. Так уверяет Теренций Варрон.

XLIX. Историк же Зенодот Трезенский рассказывает, что омбрики[309], туземное племя, населяли сначала окрестности так называемой Реатины. После изгнания оттуда пеласгами, они прибыли в ту землю, где обитают нынче и, переменив заодно с местом расселения имя, стали взамен омбриков прозываться сабинянами. 2. Порций Катон передает, что имя народу сабинян было дано по Сабу, сыну Санка, местного божества, а некоторые этого Санка называют Юпитером Фидием. И Катон рассказывает, что первым их поселением была некая деревня, именуемая Теструной, расположенная близ города Амитерна. Из этого селения сабиняне двинулись на Реатину, населенную тогда аборигинами и пеласгами, и войною одолели и завладели их самым знатным городом Котилией. 3. Выведя из Реатины колонии, они основали много других городов, в которых жили без крепостных стен, в том числе так называемые Куры. По словам Катона, они захватили землю, которая лежала в стороне от Адриатического моря примерно на двести восемьдесят стадиев, а от Тирренского — на двести сорок; и простиралась она чуть менее тысячи стадиев. 4. Но в местных исторических преданиях имеется и другой рассказ о сабинянах, а именно, что лакедемоняне подселились к ним, в то время когда Ликург, воспитывая племянника Эвнома, дал Спарте законы. В самом деле, некоторые спартанцы были удручены жесткостью ликургова законодательства и, отделившись от прочих, вообще покинули город. Затем они, долгое время носимые по морским просторам, взмолились богам (ведь ими овладело желание достичь какой бы то ни было земли), чтобы выпало им в первой попавшейся земле осесть. 5. А оказавшись в той части Италии, которая находится около так называемой Пометинской равнины, куда они сначала пристали, спартанцы назвали его Форонией в память блуждания[310] по морю и соорудили там святилище Форонии, которой воздали мольбы. Ее и теперь, изменив в слове одну букву, называют Феронией. Некоторые же из них, выселившись оттуда, стали жить среди сабинян, и благодаря этому многие из сабинских узаконений являются лаконскими, особенно же воинственность, неприхотливость и строгость во всех жизненных делах. Однако сказанного о племени сабинян достаточно.

L. Ромул и Таций тотчас же расширили город, присоединив к нему еще два холма, называемых Квириналом и Целием. И отделив поселения один от другого, каждый из них имел собственное селение. Ромул обладал Палатином и горой Целием — а она примыкает к Палатину, Таций же — Капитолием, которым он овладел изначально, а также Квиринальским холмом. 2. Вырубив лес, произраставший на раскинувшейся под Капитолием равнине и засыпав большую часть озера, которое пополнялось спадающими с гор источниками, поскольку находилось в низине, цари превратили его в Форум, которым и сейчас еще римляне продолжают пользоваться. Там они проводили сходки, занимаясь общественными делами в храме Вулкана[311], который стоял несколько выше Форума. 3. И они воздвигли храмы и освятили алтари, у которых они возносили молитвы богам во время битв: Ромул — Юпитеру-Остановителю у Мугониевых ворот, которые ведут к Палатину от Священной дороги, потому что бог, услышав его мольбы, сделал так, что остановил его обратившееся в бегство войско и вдохнул в него отвагу; Таций же — Гелиосу[312] и Селене[313], Сатурну[314] и Рее[315], а сверх того — Весте[316], Вулкану, Диане[317] и Эниалию, а также другим богам, имена которых трудно произнести по-эллински. И во всех куриях он учредил Юноне[318], называемой Куритой, трапезы, которые существуют и до нашего времени. 4. И они совместно царствовали в течение пяти лет, не отличаясь друг от друга состоянием, и в это время решились на общий поход против войска камерийцев[319]. Дело в том, что камерийцы, выслав отряды для грабежа и нанеся большой вред их сельской округе, не соглашались на установление справедливости, хотя римляне часто призывали к этому. Цари победили их в открытом поле (так как они столкнулись в одном месте). И после этого, взяв приступом их оборонительные укрепления, они в наказание разоружили камерийцев и отобрали треть земли, которую поделили между своими людьми. 5. Так как камерийцы продолжали вредить римским поселенцам, цари, выступив против них и обратив обидчиков в бегство, все их владения поделили между своими гражданами, но тем из камерийцев, кто того хотел, позволили жить в Риме. Оказалось же таких около четырех тысяч, которых цари распределили по куриям, город же камерийцев они превратили в колонию римлян. А Камерия была альбанским поселением, выведенным многими годами ранее основания Рима, в древности же она была повсеместно известным поселением аборигинов.

LI. На шестой год власть в государстве после смерти Тация, происшедшей из-за козней, вновь переходит к одному Ромулу. Устроили же эти козни против Тация предводители из числа лавинийцев[320], объединившиеся между собой по такой причине: некоторые из друзей Тация вывели разбойный отряд в страну лавинийцев, награбили большое количество добра и отогнали стада с пастбищ, а из поспевших на помощь одних убили, а других ранили. 2. Когда же от оскорбленных лавинийцев явилось посольство и потребовало удовлетворения, Ромул решил выдать тем, кто пострадал, совершивших злодеяние, Таций же, защищая интересы сотоварищей, не согласился, чтобы кто-либо из людей, к тому же сограждан, был уведен врагами. Поэтому он заявил тем, кто утверждал, будто они претерпели несправедливость, прибыть в Рим для судебного разбирательства. 3. Так вот, послы, не найдя справедливости, в негодовании удалились, а некоторые из сабинян последовали за ними в раздражении и, когда те раскинули палатки у дороги — поскольку их застал в пути вечер, — напали на спящих и отобрали у них пожитки, а всех, кого застали в постели, закололи; те же, кто сразу ощутил, что против них готовится тайное злодеяние, и сумел спастись бегством, возвратились в свой город. После этого из Лавиния и других крупных городов прибыли послы и стали обвинять сабинян в беззаконии, а также угрожали объявить войну, если не получат правосудия.

LII. Ромулу случившееся с послами показалось ужасным злодеянием, как это и было на самом деле, и требующим скорейшего очищения, так как был нарушен священный закон. И он, как только увидел, что Таций пренебрегает обвинениями, без промедления сам схватил виновников в тяжком преступлении и передал их в оковах послам, чтобы те забрали их с собой. 2. Тацием же овладели гнев из-за оскорбления, перенесенного со стороны соправителя, который так возгордился в связи с передачей мужей, а также жалость по отношению к выданным (был среди них и некий его сородич, причастный к вине). И Таций, тотчас собрав воинов, поспешил на помощь своим, захватил в пути послов и отобрал уводимых. 3. Немного времени спустя, как говорят некоторые, он прибыл вместе с Ромулом в Лавиний для жертвоприношения отеческим богам за процветание города, которое полагалось совершать царям; но против Тация восстали друзья и сородичи убиенных послов и убили его на алтаре ударами кухонных ножей и огромных рогатин. 4. А как пишут последователи Лициния[321], Таций оказался не вместе с Ромулом и не ради жертвоприношений, но прибыл один, стремясь убедить претерпевших несправедливость оставить свой гнев на содеявших ее, но народ вознегодовал на то, что обидчики не были переданы им, как рассудил Ромул и постановил сенат римлян, и, когда близкие погибших двинулись толпой на Тация, он, не имея уже возможности избежать скорого наказания, был забит камнями до смерти. 5. Таков был конец Тация, который провоевал три года против Ромула и правил вместе с ним пять лет. Тело его было доставлено в Рим и предано почетному погребению; и над его могилой город ежегодно воздает ему заупокойное возлияние на общественный счет.

LIII. Вторично оказавшись единоличным властителем, Ромул производит очищение от скверны и объявляет, что совершившие позорное деяние в отношении послов лишаются воды и огня, так как они после смерти Тация бежали из города. После этого он предал суду лавинийцев, восставших против Тация и выданных своим городом, и когда, казалось, они оправдывались более справедливо, что лишь воздали насилием на насилие, он освободил их от наказания. 2. Покончив с этим, Ромул пошел войной на город фиденян, лежавший в сорока стадиях от Рима, в то время крупный и многолюдный. Ведь однажды, когда в Рим привезли на судах съестные припасы, которые послали крустумерийцы страдавшим от голода римлянам, фиденяне, напав целой толпой на суда, разграбили их и убили некоторых из бросившихся на помощь людей, а будучи обвиненными, отказывались дать удовлетворение. 3. Негодуя против них, Ромул вторгся на их территорию с большим войском и, овладев богатой добычей, собрался с войском возвращаться, но, когда подошли фиденяне, он вступил с ними в битву. После того как произошло жестокое сражение и многие с обеих сторон пали, побежденные фиденяне обратились в бегство. Ромул, преследуя их по пятам, ворвался за беглецами внутрь городских стен. 4. Когда же город был взят с ходу, он, наказав немногих из них и оставив в городе стражу из трехсот человек, а также отрезав у них часть земли, разделил ее между своими людьми и обратил город в колонию римлян. А был этот город основан альбанцами в то же самое время, что и поселения Номент и Крустумерий, тогда выводили колонии три брата, старший из которых основал Фидены.

LIV. После этой войны Ромул повел войско против камерийцев, напавших на римских колонистов в ту пору, когда римский город страдал от чумы; именно поэтому камерийцы, сильно возбужденные этим, полагая, что римское племя сгинет от этого бедствия, одних колонистов убили, а остальных изгнали. 2. Мстя за них камерийцам, Ромул после вторичного взятия города зачинщиков мятежа казнил, а воинам своим позволил разграбить город. Отрезав половину их угодий сверх данных колонистам ранее и оставив достаточный гарнизон, чтобы ничто уже не тревожило обитателей колонии, он отвел свое войско. В итоге этой кампании он вторично справил триумф и посвятил на средства из добычи медную квадригу Вулкану, а рядом с ней поставил свою собственную статую с описанием греческими буквами своих деяний. 3. Третья же война у него случилась с городом тирренского племени, находившегося тогда в полном расцвете сил. Имя этому городу было Вейи. Он отстоит от Рима на расстояние около ста стадиев и расположен на высокой крутой горе, а по размерам сравнится с Афинами. Вейяне избрали в качестве предлога для войны захват Фиден, и отряженные послы потребовали от римлян вывести гарнизон из этого города, а землю, которой римляне завладели, отобрав у фиденян, возвратить прежним владельцам. Но поскольку римляне не подчинились, вейяне с большим войском разбили близ Фиден лагерь, заметный даже издали. 4. А Ромул, предвидя их выступление, отправляется с отборными воинскими силами и останавливается в полной боевой готовности у города фиденян. Когда же все было готово к схватке, противники выдвинулись на равнину, вступили в битву и с неистовым пылом сражались долгое время, пока наступившая ночь не развела их, оказавшихся равными в бою. Вот таким образом сразились они в этой битве.

LV. Когда же вскоре состоялась новая битва, римляне одержали победу благодаря мудрости вождя, который занял ночью некую гору, отстоящую недалеко от лагеря неприятеля, и разместил на ней в засаде лучшие силы из всадников и пеших воинов, позднее подоспевшие из Рима. 2. И вот, обе стороны сошлись на равнине и сражались таким же образом, когда Ромул подал сигнал тем, кто сидел на горе в засаде. Воины с боевым кличем обрушились с тыла на вейян и, напав на измученных людей, сами будучи бодрыми, без особого труда обратили их в бегство. Немногие из вейян погибли в битве, а большинство утонули, бросившись в реку Тибр (ведь она протекает мимо Фиден) с целью переплыть поток. Израненные и смертельно усталые, они оказались не в силах одолеть реку; а иные погибли в водоворотах от неумения плавать, не предвидя такого поворота событий, придя от страха в смятение духа. 3. Если бы теперь вейяне осознали, что они с самого начала замышляли дурное и сохранили бы спокойствие, то никакого еще большего несчастья не испытали бы. Но понадеявшись отомстить за прежние поражения и рассуждая, что с легкостью победят в войне, если основательно подготовятся, сильным войском, набранным в своем городе, и вместе с явившимся по дружбе от единоплеменников, вейяне напали на римлян. 4. И вновь вспыхивает жестокая битва близ Фиден, в которой победу одержали римляне, много вейян убив, но еще больше взяв в плен. Был взят также их лагерь, ломившийся от имущества, оружия и рабов, а также захвачены лодки, полные разного товара, в них-то и была перевезена через реку толпа пленников в Рим. 5. И был отпразднован третий триумф Ромула, значительно более пышный, чем прежние. А немного времени спустя, когда от вейян пришли послы, взыскуя окончание войны и прощение за прегрешения, Ромул положил им следующее наказание: передать римлянам область, прилегающую к Тибру, так называемые «Семь пагов», и оставить соляные разработки, что в устье реки, а также выдать пятьдесят заложников в знак ручательства в том, что больше они никакого мятежа не замыслят. 6. После того как вейяне подчинились всем требованиям, Ромул заключил с ними договор на сто лет и начертал условия соглашения на стелах. Далее он отпустил без выкупа желающих уйти восвояси, а предпочитавших остаться (а их было гораздо больше, чем других), он сделал членами римской общины, распределил по куриям и предоставил им по жребию земельные наделы по эту сторону Тибра.

LVI. Таковы были войны, достойные хвалы и памяти, которые связаны с Ромулом. Представляется, что именно скорая кончина, постигшая его в цветущем возрасте, когда он готов был к ратным подвигам, явилась причиной того, что он не покорил ни одного из соседних племен; да и по поводу его кончины передается множество различных толкований. 2. Кто придерживается мифологической стороны обстоятельств, заявляют, что Ромул находился на сходке в лагере, когда внезапно с неба пал мрак и разразилась страшная буря, и он стал невидимым, и сочинители уверяли, что сего мужа похитил его отец Марс. 3. А другие, излагающие более убедительную историю, сообщают, что его смерть была делом рук собственных сограждан. Передают, что причиной его убийства был отпуск заложников, которых он взял у вейян, что произошло без общего согласия и вопреки обычаю, а также то, что Ромул уже не относился одинаково к коренным гражданам и к позднее приписанным, но первых возвеличивал, а вновь принятых презирал. Передают и мнение о его суровости в наказании преступников — ведь он, единолично верша суд, приказал ряд римлян, обвиненных в грабежах соседних земель, людей заметных и в немалом количестве, сбрасывать со скалы. Но особенно тяжким казалось его своеволие и то, что он властвует не как царь, но, скорее, как тиран. 4. По таким основаниям, говорят, составили заговор против него патриции и замыслили убийство, а совершили они его в здании сената, затем, расчленив тело, чтобы никто не заметил труп, они вышли оттуда, каждый скрывая под одеждами какую-нибудь его часть, после чего зарыли в землю по скрытым местам. 5. А иные сказывают, что он был убит в народном собрании новыми римскими гражданами, и что они напали на него в тот момент, когда разразилась вдруг буря и тьма опустилась, народ разбежался со сходки, и царь оказался без охраны. Поэтому день, в который стряслась беда, говорят, был наречен по обращению в бегство людей и в наше время зовется «Бегством народа»[322]. 6. Представляется, что свершенное по воле бога тем, кто обожествляет смертных и возносит на небеса души выдающихся людей, подвигает к сравнению и суждению о них. Ведь, говорят, что во время насилия над его матерью то ли кем-то из смертных людей, то ли божеством, солнце затмилось и всеобщая тьма объяла землю, словно настала ночь, и что при кончине Ромула случилось то же самое несчастье. 7. Итак, как передают, Ромул, основавший Рим и первый поставленный там царем, получил в удел такую кончину. Он умер, не оставив после себя никакого потомства, процарствовав тридцать семь лет, пятидесяти пяти лет от роду. В самом деле, он стал царем совсем молодым, в восемнадцать лет, с этим согласны все, кто излагает относящиеся к нему истории.

LVII. А на следующий год никакой римский царь не был избран, но особая магистратура, которую называют междуцарствием[323], взяла на себя надзор за общественными делами, причем создана она была следующим образом: включенные в сенат Ромулом из патрициев, числом двести, как я говорил, были распределены по декуриям[324]. Затем, бросив жребий, они поручили первым десяти, на кого он выпал, отправлять в государстве высшую должность. 2. Но они царствовали не все вместе, а каждый по отдельности в течение пяти дней, имея фасции[325] и остальные знаки царского достоинства. После истечения срока своих обязанностей первый передавал правление второму, а тот — третьему, и так продолжалось вплоть до последнего. По окончании отведенного им пятидесятидневного срока правления первых десяти, следующая десятка принимала власть, а от них в свою очередь новые. 3. Когда же народ, раздраженный подобной переменой власти, порешил положить конец правлению десяти, ибо люди не обладают одинаковыми наклонностями и природными данными, сенаторы, созвав народ на собрание по трибам и куриям, позволили рассмотреть вопрос о способе правления — предпочитает ли он вручить бразды власти царю или ежегодным магистратам. 4. Но народ не принял выбора на себя и передал решение дела сенаторам, заранее признав ту форму правления, какую бы они ни установили. А всем сенаторам казалось, что следует учредить царскую власть, по поводу же того, кто будет править, начался раздор, от какой именно стороны будет царь. Ибо одни полагали, что надо назначить правителя полиса из старших сенаторов, другие же — что из добавленных, которых называли «новыми».

LVIII. Поскольку спор затянулся, то в конце концов сошлись на таком решении: выполнить одно из двух — либо предоставить старшим сенаторам право объявить царя не из их среды, а обязательно кого-либо другого, кого они сочтут наиболее подходящим, либо младшим сделать то же самое. Старшие приняли выбор на себя и, обстоятельно посовещавшись, одобрили следующее: поскольку сами они, согласно договору, от верховенства отстраняются, то и никому из приписанных сенаторов власти не прибавлять, а поставить царем какого-нибудь человека извне, но такого, чтобы он не примкнул ни к одной группировке, как наилучшее средство для искоренения распри. 2. Обсудив это, они наметили человека, родом сабинянина, сына Помпилия Помпона, знатного мужа по имени Нума, пребывавшего в самом рассудительном возрасте, около сорока лет, и обладавшего наружностью, полною царского достоинства. 3. Благодаря своей мудрости он пользовался огромной славой не только среди куретов[326], но и среди живущих окрест. Приняв такое решение, сенаторы созвали людей на народное собрание и тогдашний междуцарь от лица сената заявил, что по единодушному мнению будет установлено царское правление, сам же он, как наделенный полномочиями по принятию решения о царской власти в полисе, выбирает Нуму Помпилия. И после этого он назначает послов из числа патрициев и отсылает их к нему для наделения сего мужа властью в третий год шестнадцатой Олимпиады, победителем в которой в беге на стадий стал Пифагор Лаконский.

LIX. Итак, касательно сказанного я не имею ничего возразить тем, кто оставил свидетельства об этом муже, а вот о последующем я затрудняюсь говорить с определенностью. Ведь многие написали, что Нума был учеником Пифагора[327] и что именно тогда, когда римский полис назначил его царем, он проводил время, занимаясь философией в Кротоне. Но время жизни Пифагора противоречит этому рассказу. 2. Ибо Пифагор жил не только на много лет, но на целых четыре поколения позже Нумы, как мы узнали из исторических повествований. В самом деле, Нума принял царскую власть над римлянами в середине шестнадцатой Олимпиады, а Пифагор проживал в Италии после пятидесятой Олимпиады. 3. Я могу привести еще более красноречивое, нежели упомянутое, свидетельство того, что в исторических сочинениях об этом человеке спутаны времена событий, а именно, что тогда, когда Нума был поставлен римлянами царем, не существовало еще города Кротона; ведь Мискел[328] основал его в третий год семнадцатой Олимпиады, т. е. на целых четыре года позднее, чем Нума стал править над римлянами. И я не в состоянии признать, что Нума занимался философией одновременно с Пифагором Самосским, процветавшим четыре поколения спустя, или пребывал в Кротоне, в не существовавшем еще городе, когда его призвали на царство римляне. 4. Если же мне позволено высказать собственное мнение, то, по-моему, пишущие о нем соединяют два общеизвестных обстоятельства: пребывание Пифагора в Италии и мудрость Нумы, ведь все согласны, что он был мудрым человеком, и, связывая эти события воедино, они и превращают Нуму в ученика Пифагора, нисколько не исследовав их жизнь, т. е. приходился ли расцвет их жизни на одно и то же время, как я лично проделал. Если только вместо Пифагора Самосского не подставить другого, учившего философии, жизнь которого совпадала с Нумой. Но я не знаю, как это можно доказать, потому что никто из достойных упоминания писателей — ни римлянин, ни эллин, — насколько известно, не сообщил в историческом повествовании таких сведений. Но довольно об этом.

LX. Когда призывающие в правители явились к Нуме, тот до поры до времени возражал и долго отбивался от того, чтобы принять власть; когда же начали настаивать его братья и, наконец, отец счел недопустимым отвергнуть столь великую почесть, он согласился стать царем. 2. Оповещенные об этом послами римляне, уже прежде чем увидеть сего мужа, возымели симпатию к нему, ибо посчитали его колебания достаточным свидетельством мудрости. В самом деле, если другие сверх меры ценят царскую власть и почитают в ней счастье жизни, то Нума презрел ее как нечто дурное и недостойное домогательств, так что еще по пути они встречали его вдоль дороги и сопровождали в город громкими хвалами, приветствиями и другими почестями. 3. Но лишь после того, как состоялось народное собрание, на котором члены триб подали в пользу него голоса по куриям, а патриции утвердили решение простонародья, и в заключение к тому же птицегадатели[329] объявили о благоприятных знаках, поданных божеством, Нума принял власть. 4. Римляне говорят, что человек этот не совершил ни одного военного похода, но, будучи благочестивым и справедливым, провел все время своего правления в мире и предоставил городу отменнейшее управление. И передают о нем много восторженных рассказов, возводя его человеческую мудрость к божественным заветам. 5. Так, передают легенды о том, что некая нимфа Эгерия обычно являлась к нему и наставляла его каждый раз царской премудрости, другие же — что это была не нимфа, а одна из муз. И сказывают, что это стало явным для всех, поскольку, как полагают, люди сначала не верили и считали, что рассказ о богине выдуман, он, желая ясно предъявить им неопровержимое доказательство общения с божеством, по ее наущению поступил так. 6. Позвав немало родовитых римлян к себе в дом, показав затем им его внутренние покои, скудно обставленные, недостаток припасов, необходимых для угощения, он приказывает всем удалиться, но приглашает их вечером на пир. 7. Когда же гости прибыли в назначенный час, он предъявляет им роскошные ложа и столы, уставленные множеством изысканных кубков, а когда они возлегли, угощает их всяческими яствами, какие любому человеку нелегко было состряпать даже за весьма изрядный срок. Поэтому римляне были потрясены увиденным, и с того самого времени утвердилось прочное мнение, что с ним поддерживает связь какая-то богиня.

LXI. Те же, кто очищает историю от всяческих домыслов, уверяют, что рассказ об Эгерии был выдуман Нумой, чтобы к нему прониклись люди, питающие страх перед богами, охотно приняли установленные им законы, словно ниспосланные богами. 2. Они же заявляют, что в этом он начал подражать эллинским образцам, став приверженцем мудрости Миноса Критского[330] и Ликурга Лакедемонского[331]. Первый из них, как говорят, был последователем Зевса и, посещая Диктейскую гору[332], на которой, по рассказам критских мифов, был вскормлен куретами Зевс, спускался в священную пещеру, и, принеся составленные им там законы, объявил, что получил их от Зевса. А Ликург сказал, что посещая Дельфы, научился создавать законы под руководством Аполлона. 3. Но я понимаю, что тщательно обследовать все, касающееся мифологических историй, особенно то, что касается богов, требует долгого разговора, поэтому, мне кажется, лучше поведать о том, что римляне извлекли полезного из правления этого мужа, о чем я узнал из местных исторических повествований, я сообщу об этом, сказав сначала, в каких смятенных обстоятельствах оказались дела общины, прежде чем Нума вступил на царство.

LXII. После кончины Ромула во главе общины оказался сенат и в течение года, как я сказал, он удерживал власть, но внутри него начались раздоры и вражда по поводу верховенства и равенства. Ибо вся та часть альбанцев, которая выселилась в колонию вместе с Ромулом, считала себя вправе диктовать решения и получать величайшие из почестей, а также принимать услуги от пришельцев. 2. Те же из поселенцев, кто был позднее записан в патриции, полагали, что им не пристало лишаться почести и находиться в худшем положении по сравнению с первыми. В частности, все, кто был родом из племени сабинян, считали, что, согласно договору, заключенному Ромулом с Тацием, они получали гражданство на равных с древними поселенцами и им предоставят те же самые блага, что и первым. 3. А вместе с разделением сената оказалась расколотой надвое и толпа клиентов, которые присоединились к соответствующим враждебным группировкам. Но имелась и немалая часть плебеев[333] из тех, что недавно получили гражданство, которые ни в какой войне вместе с Ромулом не участвовали и от вождя ни доли земли и ни добычи не получили. Эта бездомная, нищая масса бродяг, естественно, была настроена враждебно к более могущественным людям и всегда готова к беспорядкам. 4. Нума, осознав, что основы полиса действительно потрясены в таком водовороте событий, сначала исправил положение бедняков из народа, поделив между ними земли из владений Ромула, а также небольшую часть общественного поля. Затем он прекратил раздоры среди патрициев, нисколько не ущемив их в том, что ввели основатели города, но распространив на новых поселенцев ряд других привилегий. 5. А настроив весь народ, словно инструмент, на стремление лишь к общественному благу и расширив пределы города за счет Квиринальского холма (ведь он до сих пор еще был без стен), он коснулся тогда и других сфер общественного устройства, полагая, что с внедрением двух вещей община будет процветающей и могучей. Во-первых, он приобщил людей к благочестию, убеждая, что боги являются подателями и охранителями всех благ для смертных, а затем — к справедливости, открывая, что благодаря ей блага, исходящие от богов, приносят пользу их обладателям.

LXIII. А на основе каких законов и государственных установлений он добился того, чтобы оба его мероприятия достигли преуспеяния, так вот, обо всем этом я не считаю нужным писать, подозревая, что рассказ будет длинным, и вместе с тем видя, что описание их не нужно для эллинской истории; но о главном, что сможет прояснить в целом намерения Нумы, я в основных чертах расскажу, начав с его упорядочения того, что касается божественных дел. 2. Как бы то ни было, все установления Ромула относительно обычаев и законов Нума оставил в силе нетронутыми, полагая, что все устроено наилучшим образом, а то, что, как ему казалось, было там упущено, стал добавлять. Он выделил много священных участков богам, оказавшимся еще без почитания, воздвиг множество алтарей и храмов, учреждая празднества для каждого из богов и назначив жрецов, которым вменялось блюсти очистительные церемонии, узаконивая священные ритуалы, жертвоприношения и очистительные обряды и много прочих служений и почитаний, сколько не имеет ни один не только эллинский, но даже варварский полис, в том числе и те, кто издавна гордился своим благочестием. 3. И самого Ромула, как явившего величие свыше смертной природы, он постановил почитать под именем Квирина возведением храма и ежегодными жертвоприношениями. Ведь когда римляне не ведали, произошло ли его исчезновение по божественному промыслу или по злому умыслу людей, некто по имени Юлий, потомок Аскания, земледелец и муж непорочной жизни, который ни в чем не солгал бы ради своей выгоды, явившись на Форум, возвестил, что когда он возвращался с поля, то видел, как Ромул удаляется из города в полном вооружении, и когда тот проходил мимо, Юлий услышал следующие слова. 4. «Возвести от меня римлянам, Юлий, что гений, от которого я получил судьбу рождения, возводит меня, завершившего смертный век, в сонм богов; я — Квирин». Изложив на письме все законодательство о божественных установлениях, Нума разделил его на восемь частей в соответствии с разделами священнодействий.

LXIV. Один род священнодействий он вручил тридцати курионам, которые, как я сказал, совершают общественные жертвоприношения за курии. 2. А второй род он отдал тем, кого у эллинов называют стефанофорами[334], а у римлян — фламинами; их так обозначают по ношению повязок и шапок[335] — «флам», которые и теперь еще носят. 3. Третий род он назначил начальникам целеров, которые, как я уже говорил, предназначены служить конной и пешей стражей при царях; ведь и начальники целеров отправляют некоторые священнодействия. 4. Четвертый же вид он поручил толкователям ниспосылаемых богами знамений, различающим, чьи указания касаются частных и общественных дел. Их римляне по одному из всех видов гаданий зовут авгурами, мы бы сказали — птицегадателями, у них они являются знатоками всех гаданий, всего, что относится к явлениям на небесах, в воздухе и на земле. 5. Пятый же он вменил девам, охраняющим священный огонь; они называются у них по богине, которой служат, весталками. И сам Нума первым воздвиг для римлян храм Весты, а также назначил дев ее жрицами. Так как изложение того требует, то о них необходимо сказать вкратце самое существенное. Действительно, у многих римских писателей на эту тему есть и такое, что требует рассмотрения. Ведь те, кто тщательно не вник в суть этого вопроса, выносят о нем пустые и необдуманные суждения.

LXV. Как бы то ни было, некоторые из неискушенных писателей приписывают сооружение храма Весты Ромулу, считая невозможным (ибо город был основан мужем, достаточно опытным в пророчествах), чтобы он не построил сначала общий очаг полиса, тем более что основатель был воспитан в Альбе, где с давних времен был возведен ее храм и его мать была жрицей Весты; а те, кто разделяет священнодействия в ее честь на два вида — одни совершаются публично за государственные дела, а другие — частным порядком за домашние дела, — говорят, что Ромул испытывал сердечную необходимость в том, чтобы почитать эту богиню обоими видами священнодействий. 2. В самом деле, для людей нет ничего более насущного, чем общий очаг, и для Ромула, когда он начинал, в соответствии с унаследованными им традициями рода, это ближе всего касалось его, ибо его предки принесли с собой святыни из Илиона, причем мать его была жрицей. И потому-то представляется, что приписывающие сооружение святилища скорее Ромулу, чем Нуме, вообще-то говорят правильно, ведь когда город заселялся, сначала надо было установить очаг и притом человеком, опытным в божественной мудрости; что же касается сооружения нынешнего храма и прислуживающих богине дев, то этого они не знают. 3. Ведь и не в том месте, в котором сейчас охраняется священный огонь, Ромул почтил богиню (безусловное доказательство чего в том, что оно находится снаружи так называемого Квадратного Рима, который он обнес стеной; но святилища для общего очага все воздвигают в наиболее укрепленном месте города и никто — вне стен). Ромул не установил служения богине с помощью дев, так как, по-моему, он помнил о страданиях матери, которая, будучи служанкой богини, потеряла девственность, так что из-за воспоминаний о собственных горестях он будет лишен возможности наказать по отечественным законам какую-нибудь из жриц, если обнаружит ее погубленной. 4. Поэтому действительно Ромул не устанавливал общего святилища Весты и не назначал ей жрицами дев, но, сложив в каждой из тридцати курий очаг, у которого приносили жертвы члены курий, он сделал жрецами глав курий, подражая обычаям эллинов, которые еще существуют в древнейших из полисов. Во всяком случае, так называемые у эллинов пританеи[336] являются святилищами Гестии, и заботу о них осуществляют люди, имеющие наибольшую власть в общине.

LXVI. Нума же, приняв власть, не снес очагов курий, но установил один общий для всех в местности между Капитолием и Палатином, поскольку холмы уже объединились в город с единой стеной, а посреди них находился Форум, на котором был сооружен храм, охрану же святынь он постановил осуществлять согласно отечественному закону латинов с помощью дев. 2. Определенное затруднение вызывает как раз то, что охраняется в святилище и по какой причине поручено именно девам? Так вот, некоторые говорят, что ничего, кроме видимого в нем огня, там нет, а то, что охрана его возложена на дев, а не на мужей, естественно, ибо огонь неоскверняем, дева же целомудренна, а наисвятейшим из богов любо чистейшее из смертных. 3. Утверждают, что огонь расположен на очаге, так же как земля, являющаяся божеством, занимает среднее место в мировом порядке и возжигает сама по себе горний огонь. Но некоторые утверждают, что кроме огня в священном помещении богини находятся тайные для многих святыни, о которых знают лишь верховный жрец[337] и девы, и основательное подтверждение этого мнения — пожар храма, случившийся во время первой Пунической войны[338], которая была у римлян с карфагенянами из-за Сицилии. 4. Так как когда вспыхнул священный участок и девы спасались бегством от огня, один из Великих понтификов Луций Цецилий, прозванный Метеллом[339], муж консульского достоинства (который привел из Сицилии сто тридцать восемь слонов, захваченных у карфагенян, для своего славного триумфа), презрев собственную безопасность ради всеобщего блага, силой прорвался в пожарище и, схватив оставленные девами святыни, спас их от огня. В связи с этим он получил от города великие почести, как свидетельствует надпись на его статуе, помещенной на Капитолии. 5. Однако признавшие этот случай в качестве достоверного добавили к нему собственные догадки. Одни утверждают, что в храме сохранилась некая часть святынь с Самофракии, что Дардан[340] перенес святыни с острова в им самим основанный город, а Эней[341] во время бегства из Троады и доставил их вместе с другими в Италию. Другие же заявляют, что это упавший с неба Палладий[342], который оказался у илионцев, и что Эней доставил его, зная о нем, а ахейцы украли его копию — так вот, по этому поводу очень много историй сложено поэтами и писателями. 6. Я же лично на основании многих данных полагаю, что там имеются какие-то неизвестные толпе святыни, охраняемые девами, а не только огонь, но что это такое, не считаю достойным любопытствовать ни для себя и ни для кого другого из желающих соблюдать благочестие.

LXVII. Прислуживающих богине весталок сначала было четыре, и их выбирали цари по справедливым законам, которые установил Нума, позднее же из-за множества священнодействий, которые они совершают, их стало шесть, и в таком составе они существуют вплоть до нашего времени, проводя жизнь при храме богини; днем они не препятствуют никому из желающих войти в храм, ночью же никому из мужчин пребывать там не позволено. 2. Необходимо, чтобы они в течение тридцати лет сохраняли целомудрие и безбрачие, и воздавали жертвы, и отправляли прочие священные обряды по закону, согласно которому десять лет им надлежало учиться, десять — совершать священнодействия, а остальные десять — учить других. По исполнении тридцатилетия службы ничто не препятствует желающим снять повязки[343] и прочие знаки жречества ради замужества. Поступили так весьма немногие, но конец жизни у них оказался незавидным и не слишком счастливым, так что остальные весталки, усмотревшие в их несчастьях предупреждающий знак, остаются при богине до смерти, но взамен выбывшей снова назначается понтификами другая. 3. Много высочайших почестей воздает им государство, благодаря которым у них нет тоски ни по детям, ни по браку, но и наказания на согрешивших налагаются строжайшие. Дознавать и наказывать их по закону предоставлено понтификам; провинившихся в чем-то малом бьют палками, а потерявших невинность предают самой позорной и жалкой смерти. 4. Так, еще живых их несут на носилках, исполняя положенное для мертвых, шествующие впереди друзья и родственники оплакивают их, доставляют их не далее Коллинских ворот и помещают в устроенный под землей склеп вместе с погребальными приношениями. И они не получают ни надгробной стелы, ни заупокойных жертв и ничего прочего из положенного при похоронах. 5. Кажется, существует немало указаний, что весталки небрежно исполняют свои обязанности, особенно же — угасание огня, чего более всех несчастий страшатся римляне, усматривая в нем знамение гибели города, по какой бы причине оно ни случилось, и вновь приносят его в храм, с помощью многих обрядов умилостивляя огонь; об этом я расскажу в подходящем месте.

LXVIII. И очень к месту рассказать здесь о явлениях богини, которая показалась несправедливо обвиненным весталкам; ведь римляне верят этому, если даже это и невероятно, и писатели написали об этом много произведений. 2. С одной стороны, существуют те, кто проповедует безбожную философию, — если и впрямь это можно назвать философией, — кто высмеивает все явления богов, случавшиеся у эллинов или варваров, усиленно поднимая на смех такие истории, приписывая их выдумкам людей, так как никому из богов нет, дескать, заботы ни о ком из людей. С другой же стороны, те, кто не освобождает богов от причастности к человеческим заботам, но заключает, что боги благосклонны к добрым, а к злым враждебны, вникнув в суть многих историй, склонны отнести эти явления к вероятным. 3. Так, рассказывают, что однажды, когда погас огонь из-за какой-то небрежности Эмилии, которая берегла его тогда, но передоверила заботу о нем другой весталке из недавно избранных и еще только обучавшихся обязанностям, по всему городу распространились беспорядки, понтифики предприняли расследование того, какая скверна коснулась жрицы огня. И вот тогда, говорят, непогрешившая, но оказавшаяся в трудном положении из-за происшествия дева, простерев руки к алтарю, в присутствии жрецов и остальных весталок взмолилась. 4. «Веста, защитница града римлян, если я благочестно и праведно исполняла для тебя священные обряды без малого тридцать лет, имея чистую душу и непорочное тело, явись мне и окажи помощь, и не позволь твоей жрице умереть жалчайшим образом; если же мной сделано что-либо нечестивое, то, наказав меня, очисти нечестие города». 5. Рассказывают, что она, произнеся это, оторвала от льняной одежды, в которую была одета, перевязь и с молитвой бросила материю на алтарь, и на давно угасшем и ни единой искры не хранившем пепле из льна возгорелось большое пламя, так что городу уже не были нужны ни очищения, ни добывание нового огня.

LXIX. Еще более удивительно, чем это, и более сродни мифу — о чем я намереваюсь поведать. Говорят, что кто-то, кто не мог вынести того, что огонь погас, несправедливо обвинил одну из священных дев по имени Тукция, и не имея возможности оправдаться угасанием огня, какие-то свидетельства и доказательства выставил подложные. Дева же, которой приказано было защищаться, сказала только одно, что она очистит себя от клеветы делами. 2. Сказав это и призвав богиню быть ей предводителем в пути, она с разрешения понтификов идет к Тибру в сопровождении всего населения города. Подойдя к берегу, она осмеливается на дерзость, которая входит в пословицу в качестве прямо-таки невозможного. Зачерпнув воду из реки решетом, она несет ее до Форума и выливает ее к ногам понтификов. 3. И затем, говорят, хотя произвели усиленные розыски, ее обвинитель не был найден ни живым, ни мертвым. Однако, имея еще много чего поведать в защиту явлений богини, я считаю, что об этом сказано достаточно.

LXX. А шестая часть законодательства о божественных делах была вверена тем, кого римляне называют «салии», которых Нума самолично назначил из патрициев в количестве двенадцати, выбрав юношей самой прекрасной наружности, святилище которых расположено на Палатине, а потому сами они именуются Палатинскими. Агональские же салии, называемые некоторыми Коллинскими, святилище которых находится на Квиринальском холме, были назначены после Нумы царем Гостилием по обету, который он дал во время войны с сабинянами. Все эти салии являются некими плясунами и исполнителями гимнов в честь воинственных богов. 2. Празднество их отмечается примерно во время Панафиней[344] в месяц, называемый мартом, и справляется всенародно в течение многих дней, когда через весь город с пляской и пением жрецы шествуют на Форум и на Капитолий, и во многие другие частные и общественные места. При этом участники по-особому одеваются, стягивая пестрые хитоны широкими медными поясами и застегивая брошами красные плащи, окаймленные пурпуром, которые называются трабеями[345] (это особенная у римлян одежда и знак высокой чести), а на головах у них так называемые апексы[346] — высокие войлочные конусовидные шапки, которые эллины называют кирбасиями[347]. 3. И каждый из салиев носит у пояса меч, в правой руке — копье или палку или что-нибудь такого рода, а в левой держит фракийский щит. А он подобен ромбовидному щиту, сужающемуся с боков, какие, говорят, носят у эллинов те, кто совершает священнодействия куретов. 4. Так вот, салии, по моему мнению, являются переводом греческого слова «куреты»[348], получившие имя у нас из-за возраста, поскольку они «юноши», а у римлян — по усиленным телодвижениям. Ведь подпрыгивать и скакать у них называется «салире»[349]. По той же самой причине и всех остальных танцовщиков, так как им присущи различные прыжки и скачки, обозначают «сальтаторами» — «прыгунами», связывая название с салиями. 5. Правильно ли мое предположение в объяснении их прозвища, любой желающий может проверить, выведя его из их действий. Ведь они совершают ритмичные движения в доспехах под звуки флейты то все вместе, то попеременно, и одновременно с пляской распевают старинные гимны. А пляску и движения при оружии, а также шум, производимый стуком копий о щит, первыми ввели куреты, и если потребуется, можно это засвидетельствовать с помощью древних рассказов. Однако мне нет необходимости упоминать мифологические истории для людей, знающих о них почти все.

LXXI. А среди щитов, которые носят салии и о которых пекутся специальные их помощники, прилаживая их согласно правилам, один щит, сказывают, упал с неба и найден был, по слухам, в царских покоях Нумы, но никто из людей не приносил его, и никто ранее среди италийцев не знал такой формы щита — вот по этим двум причинам римляне заключили, что оружие это ниспослано божеством. 2. И говорят, что Нума, желая, чтобы это оружие почитали достойнейшие юноши, пронося его в священные дни по городу и производя при этом ежегодные жертвоприношения, но опасаясь как козней врагов, так и утраты его из-за кражи, повелел изготовить еще много щитов, подобных тому, что упал с неба; труд этот взял на себя некий мастер Мамурий[350] и выковал неотличимые от первого щиты, которые не смогли бы распознать злоумышленники, позарившиеся на посланное богами. Полное сходство предметов было достигнуто благодаря умению людей. 3. Как я лично полагаю и на основании многих других признаков, но особенно исходя из того, что происходит на торжественных процессиях в цирке и в театрах, римлянам присуще неимоверно ценить то, что относится к юношеству. 4. В самом деле, во всех таких шествиях отроки, надев неподобающие хитончики, имея шлемы, мечи и легкие щиты, выступают рядами, и есть у них предводители шествий, которые называются лидионами по игре, изобретенной, кажется, лидийцами. Таким образом, думается, создается подобие салиям; хотя у куретов ничего не делается так, как у салиев — ни в гимнах, ни в плясках. Полагалось, чтобы юноши были свободными, местными уроженцами и чтобы у них были живы оба родителя. Такие являются людьми самой что ни на есть удачи. Так что же еще о них писать?

LXXII. А седьмая часть сакрального законодательства отнесена к коллегии так называемых фециалов. Они могли бы, пожалуй, на эллинском языке называться эйренодиками[351]. Это мужи, избранные из лучших семей, пожизненно посвященные служению. Нума был первым царем, установившим у римлян эту священную магистратуру. 2. Однако взял ли он пример у так называемых эквикулов[352], как думают некоторые, или у города ардеатов, как пишет Геллий[353], я не могу сказать точно, но следует подчеркнуть только одно, что до правления Нумы у римлян не было еще коллегии фециалов. 3. Они были учреждены Нумой, когда он вознамерился воевать с фиденянами, совершившими набеги и грабеж его страны, на случай, если б они захотели заключить договор с ним без войны, и сделали они это установление по необходимости. Я думаю, раз уж у эллинов не существует в обычае должность фециалов, то следует сказать, какую власть они имели над главнейшими делами, чтобы тем, кто не знает о благочестии римлян, которому они были тогда преданы, не казалось странным, что все войны у них заканчивались наиболее успешно. 4. Тогда станет ясно, что у римлян все исконные позиции и основания были в высшей степени благочестивы, и благодаря этому они пользовались во время опасностей благосклонностью богов. Так вот, все обязанности, возложенные на римских фециалов, из-за их обилия объять нелегко, если обрисовать их вкратце, то обнаруживается следующее: им надлежало следить, чтобы римляне не начинали никакой несправедливой войны против какого бы то ни было союзного полиса, если же другие вздумают нарушать договор с Римом, то сначала посредством посольства добиваться справедливости словесным образом, если же те не прислушаются к их требованиям, тогда уж решить объявлять войну. 5. Подобным же образом, если кто-либо из римских союзников потерпит несправедливость от римлян и попросит словесно правосудия, этим людям следует разузнать, не претерпели ли они какого-то вероломства, и если фециалам покажется надлежащим обвинить их, то схватить обвиняемых и выдать их обиженным. В их ведении также судить проступки в отношении послов и охранять святость договоров, а также заключать мир, а, если он окажется заключенным не в соответствии со священными законами, отвергнуть его, а беззаконные действия военачальников, связанные с клятвами и перемириями, расследовать и очистить их искупительными жертвами, о чем я поведу речь со временем. 6. А что касается послов, всякий раз как они требуют удовлетворения от города, который, по их мнению, совершил несправедливость, — так как недостойно не знать об этом вследствие их ревностного тщания о священном и справедливом — об этом я узнал такое: один из фециалов, которого они сами выбрали[354], облаченный в священные одежды и прочее убранство, чтобы он выделялся среди остальных, отправляется в город обидчиков и, встав на границе общин, призывает Юпитера и других богов в свидетели, что он пришел требовать справедливости в отношении полиса римлян. 7. После клятвы, что он придет в город только потому, что тот является нарушителем справедливости, фециал, прокляв себя и Рим страшными проклятиями, если он лжет, вступал на его территорию; потом, призвав в свидетели первого встречного, будь то сельчанин или горожанин, и повторив те же самые проклятия, он направлялся в город и, прежде чем войти в него, тем же самым способом призывал в свидетели стража у ворот или первого встречного в воротах, затем он следовал на форум и, встав там, начинал возглашать о том, ради чего он явился, сопровождая свое сообщение каждый раз клятвами и проклятиями. 8. И вот, если обидчики оказывали удовлетворение, выдав Риму виновных, он уводил их, став уже другом этой общины, и уходил от них как от друзей; если же они просили время для совещания, то, выделив им на это десять дней, он вновь возвращался к ним и дожидался их решения вплоть до их третьей просьбы. По прошествии же тридцати дней, если община не давала Риму удовлетворения, призвав на помощь небесных и подземных богов, фециал удалялся, говоря только, что римский полис будет держать совет о них, сохраняя спокойную обстановку. 9. И после этого, придя в сенат вместе с другими фециалами, он объявлял, что они выполнили все, что предписано священными законами, и если римляне пожелают вынести решение о войне, никакого препятствия боги чинить не будут. Если же чего-то из надлежащего не сделано, то ни сенат, ни народ не властны вынести решение о войне. Вот все, что мы узнали о фециалах.

LXXIII. Последний раздел уложения Нумы о святых делах касался того, что у римлян получили в ведение те, кто имеет высший жреческий сан и власть. Их на языке римлян по одной из обязанностей, которые они исполняют, а именно, по поддержанию в исправности деревянного моста, называют понтификами[355], но они являются главными распорядителями в наиболее значимых делах. 2. Ведь они вершат все суды по священным делам и над частными лицами, и над магистратами, и над служителями богов, а также учреждают законы во всем, что касается священных обрядов, но неписаные и относящиеся к обычному праву, какие кажутся им подходящими в качестве законов и обычаев; и они следят за высшими магистратами, на кого возложены какие-либо жертвоприношения или отправление обрядов, а также за всеми жрецами, и понтифики стоят на страже того, чтобы помощники их, которых привлекают при совершении священнодействий, ни в чем не погрешили против священных законов; а для всех частных лиц, которые не знают ритуалов, относящихся к богам и божествам, они являются истолкователями и прорицателями; а если они узнают, что кто-то не повинуется их установлениям, они налагают на них наказание, обращая внимание на действия каждого. И они не ограничены ни в каком суде в определении наказаний, не отдавая отчета относительно священных дел ни сенату, ни народу. 3. Так что, если кто захочет назвать понтификов учителями священнодействий или знатоками священных законов, или охранителями их, или, как мы считаем, иерофантами[356], не погрешит против истины. Когда же кто-нибудь из них уходит из жизни, на его место назначается другой, избранный не народом, но ими самими, и это тот, кто кажется им наиболее подходящим из членов общины. И он принимает на себя жреческий сан, пройдя проверку, если птицы[357] явят ему благоприятные знамения. 4. Таково величайшее и значительнейшее, помимо менее значительных, законодательство Нумы о божественных делах и распределение священнодействий среди разных групп общества, благодаря чему город преисполнился благочестием.

LXXIV. Установления Нумы, что направляют каждого человека к умеренности и к благоразумию и возбуждают в нем чувство справедливости, сохраняющей римскую общину в согласии, более чем многочисленны, частью они закреплены в письменных законах, а частью не записаны, но вошли в обычай и долговременное употребление. Обо всех них поведать — дело непростое, но достаточно двух свидетельств, наиболее достойных памяти, — и остальные станут ясными. 2. Чтобы люди стремились к самодостаточности, а не посягали ни на что чужое, об этом было законоположение об определении границ имущества. Для этого Нума, приказав каждому описать свое имение и установить на границах его межевые камни, посвятил их Юпитеру-Охранителю границ и предписал, чтобы все совершали различные жертвоприношения в его честь, ежегодно в определенный день собираясь вместе, а также учредил весьма почитаемый у римлян праздник в честь богов границ. 3. Римляне нарекают праздник Терминалиями от слова «границы», а сами межевые камни они называют «терминами», заимствовав слово из нашего языка с изменением одной буквы[358]. Если же кто-нибудь уничтожит или передвинет эти камни, то, по установлению Нумы, совершивший это посвящается богу, чтобы тот, кто пожелает, мог убить нарушителя, как святотатца, и ему обеспечивалась безопасность и не налагалось очищение от скверны. 4. А право это он установил в отношении не только частных имений, но и общенародных, обозначив и их межевыми камнями, чтобы боги границ отличали как римскую землю от соседской, так и общую от частной. И римляне сохраняют памятники этого вплоть до нашего времени по причине святости. Поелику они считают межевые камни богами и приносят им ежегодно жертвы, притом никакого вида из живых — ибо нечестиво обагрять кровью камни, — но Цереровы пироги[359] и некоторые другие первинки плодов. 5. И надо было еще охранять дело, ради которого Нума признал богами надлежащие границы их владений, чтобы другие не присваивали себе чужого ни силой, ни хитростью. Теперь же иные люди не лучшим образом, не как завещали предки, отделяют свое от чужого, не закон, а страсть к обладанию всем является для них границей их владений, т. е. позорное дело. Однако рассматривать это предоставим другим.

LXXV. Посредством этих законов Нума направил полис к умеренности и благоразумию; чтобы подчинить законности дела, касающееся сделок, он изыскал средства, неведомые никому из основателей самых отменных государственных устройств. Ибо, видя, что те из соглашений, которые заключаются явно и при свидетелях, охраняются совестью и уважением присутствующих и редко когда нарушаются, а те, которые составляются без свидетелей, и кстати, гораздо более многочисленные, чем первые, имеют единственную защиту в виде ручательства договаривавшихся, он подумал, что ему следует позаботиться об этом более всего и сделать доверие достойным божественного почитания. 2. Так, он считал, что богиня Справедливости[360], Юстиция[361], Немезида[362], и по-эллински нареченные Эриниями[363], а также все, сколько ни есть им подобных, в достаточной мере обожествлены и освящены предками. Фидес[364] же, чувства к которой в людях являются наивысшими и наисвященнейшими, не почиталась тогда еще ни в общественной области полиса, ни в сферах частных отдельными людьми. 3. Придя к такому выводу, Нума первым из людей воздвиг храм Общественной Фидес и учредил в ее честь жертвоприношения, как и другим богам, на общественный счет. А значит, он намеревался со временем ввести в городе общий обычай и верный и надежный образ мыслей, который станет присущим как всем вместе людям, так и отдельному человеку. По крайней мере настолько священным и чистым признается доверие, что сильнейшая клятва, сделанная частным лицом по собственной воле, становится более крепкой, чем всенародные свидетельства, так что всякий раз, как появлялось какое-то сомнение при заключении договоров без свидетелей один на один, взаимное доверие унимало ссору тяжущихся и не позволяло развиться вражде. И магистраты, и суды в большинстве случаев прибегали к клятве на основе доверия. 4. Эти установления, введенные тогда Нумой, поощряя умеренность и понуждая законность, превратили римское государство в наиболее упорядоченное общество из наилучших в обитаемом мире.

LXXVI. А то, о чем я намереваюсь теперь рассказать, так это то, что Нума предоставил в качестве заботливого попечения земледельцам, исходя из необходимости и блага. В самом деле, этот муж, обратив внимание на то, что общине, которая будет держаться справедливости и жить благоразумно, надо предоставить необходимые средства к жизни, разделил всю землю на так называемые паги и установил в каждом из пагов управителей — надзирателя и охранителя частных наделов. 2. И они, часто обходя поля, описывали, какие хорошо или дурно обработаны, и докладывали царю, а он заботливых земледельцев хвалил и окружал благорасположением, ленивых же, порицая и наказывая, побуждал лучше обрабатывать землю. Поэтому люди, не занятые войнами и леностью, освобожденные от обязанностей в отношении государства, платящие вместе с позором пеню за лень и вялость, все становились деятельными и начинали понимать, что достаток от земли является более справедливым и более сладким, чем от военного дела, лишенного надежности. 3. Поэтому Нуме выпало на долю быть любимым своими подданными и примером для подражания соседям, а также остаться в памяти потомков; и благодаря наилучшим и удивительнейшим установлениям ни междоусобная вражда не нарушала согласия внутри общины, ни война с иноплеменниками не тревожила ее. В самом деле, соседи настолько были далеки от мысли, что римляне в своем мире и спокойствии предпримут нападение на них, что, когда у них начиналась какая-нибудь война друг с другом, они делали римлян своими посредниками и считали, что с помощью Нумы в качестве примирителя вражда закончится. 4. Так вот, лично я не постыдился бы поставить этого человека на первое место из тех, кто прославился счастьем. Ведь он происходил из царского рода и имел царский облик, а также получил надлежащее воспитание, благодаря чему научился вести благочестивую жизнь и предаваться разным добродетелям. 5. Он же удостоился принять власть над римлянами молодым, призванный и приглашенный ими, благодаря тому что славился доблестью и провел всю жизнь, сохраняя убеждение подданных в благодетельности своего правления. Он дожил до преклонных лет в полном здравии, ни в чем не терпя зла от судьбы, и умер легчайшей из смертей, угаснув от старости, поскольку гений-хранитель, с самого начала данный ему в удел, оставался с ним вплоть до того, как он покинул людей. Он прожил свыше восьмидесяти лет, а процарствовал сорок три года, и оставил потомство, как пишут многие, — четырех сыновей и одну дочь, род которых еще сохраняется, а Гней Геллий сообщает, что он оставил после себя одну только дочь, от которой родился Анк Марций, ставший третьим после него римским царем. 6. Когда Нума умер, община выказала по нему большую печаль и устроила роскошнейшие похороны. Лежит же он на Яникуле, по ту сторону реки Тибр. Вот все, чем мы располагаем о Нуме Помпилии.

Книга III

Происхождение Тулла Гостилия, избранного царем — Предоставление земли римлянам, не имеющим надела — Объявление альбанцам войны — Опасность, грозящая обеим сторонам извне — Переговоры альбанцев с римлянами о мире — Спор обеих сторон о первенстве полиса — Разрешение спора с помощью оружия — Братоубийственное состязание за верховенство полиса — Неожиданные повороты судьбы дома Горациев — Военные действия Тулла — Коварные планы альбанцев — Спасение римского войска Туллом и сокрушение всех замыслов противников — Суд над Меттием Фуфетием и его сообщниками в предательстве — Окончательная победа Тулла над фиденянами. Второй триумф Тулла — Начало и предлог новой войны Тулла — Третий триумф Тулла — Война римлян с сабинянами и ее завершение во времена правления Тулла — Конец жизни Тулла Гостилия — Принятие власти Марцием, по прозванию Анк — Войны между латинами и римлянами. Другие военные деяния Марция — Действия Марция, направленные на то, чтобы Рим стал не только прибрежным, но и морским городом — Историки о Луции Тарквинии, принявшем власть после смерти Марция — Походы Тарквиния — Потери и приобретения попеременно у тех и у других враждующих сторон — Битвы Тарквиния с латинами. Победоносное шествие Тарквиния — Тарквиний против сабинян — Заключение перемирия с сабинянами, борьба с другими недругами — Победа над тирренами. Условия мира, продиктованные Тарквинием — Пятилетняя война с сабинянами. Подчинение сабинского народа — Мирные деяния Тарквиния — Решение, принятое Тарквинием, о строительстве храма — Наука птицегадания. Невий — самый известный из птицегадателей. Память об этом прорицателе — Убийство Тарквиния. Наказание злоумышленников

I. После кончины Помпилия сенат, оказавшись во главе общины, собрался и постановил, чтобы форма правления сохранялась неизменной, а поскольку и народ не вынес другого решения, то назначил из числа сенаторов тех, кому надлежало исполнять в течение определенного числа дней должность, именуемую междуцарствием; а междуцари провозгласили царем того, кого предпочитал и весь народ — Тулла Гостилия. А происходил он из такого вот рода. 2. Некий муж благородного происхождения и богатый, по имени Гостилий, перебравшись жить в Рим из города Медуллии[365], что был основан альбанцами, а Ромул, взяв этот город по договору, превратил в колонию римлян, берет в жены женщину из сабинского рода, дочь Герсилия, избранную в свое время соплеменницами умолять отцов за мужей во время войны сабинян с римлянами. Как считали, именно дочь Герсилия поспособствовала тому, чтобы между предводителями установились дружественные отношения[366]. Гостилий, разделив с Ромулом тяготы многочисленных войн и великие деяния, отличившись в сражении с сабинянами, умирает, оставив единственного сына, еще ребенка; хоронят же его рядом с царями, в самом почетном месте Форума, удостоив стелы, надпись на которой запечатлела его подвиги. 3. А когда этот единственный сын достиг зрелого возраста и взял жену славного происхождения, то у него родился сын, Тулл Гостилий, который и был назван царем сенаторами и выбран голосованием граждан, каковое было проведено на основании законов и поелику божество благоприятными знамениями одобрило то, что было решено народом. А принял власть во второй год двадцать седьмой Олимпиады[367], на которой в беге на стадий победил афинянин Эврибат, а архонтом в Афинах был Леострат. 4. Царь Тулл проявил величайшую щедрость, сам же одновременно с воцарением получил в удел и полнейшую бедность народа, и внутреннюю смуту. А было так. Цари до него имели обширный и плодородный участок земли, выделенный в их пользование, с доходов от которого они устраивали шествия и жертвоприношения богам и получали в изобилии все, что требовалось для своей частной жизни. Этот участок учредил Ромул, отобрав землю в результате войны у прежних владельцев, а когда сам скончался бездетным, землей стал пользоваться Нума Помпилий, воцарившийся после него. И этот участок не был общественной собственностью, а постоянным наделом царей. 5. Эту землю Тулл предоставил тем римлянам, у кого не было никакого надела, разделив ее по количеству мужей, причем объявил, что ему самому достаточно отцовского владения и для жертвоприношений, и для расходов на жизнь. И с таким вот человеколюбием он восстановил положение тех граждан, кто очутился в стесненных обстоятельствах, положив конец их кабале у чужих людей. А чтобы никто не оставался без жилища, он присоединил к городу холм, который назывался Целием[368], где все римляне, кто не имел домашнего очага, получив по жребию достаточное количество земли, устроили себе жилища. И сам Тулл имел дом в этом месте. Вот что, достойное упоминания, передаю я о свершениях сего мужа, касающихся управления Римом.

II. В памяти людей сохранились и военные, и всякие прочие его деяния, но величайшие из них — это те, о которых я собираюсь рассказать, начав с войны против альбанцев. Зачинщиком же того, что города рассорились и прервали родственные связи, стал альбанский муж по имени Клуилий, наделенный высшей властью. Тяготясь тем, что у римлян — изобилие всяческих благ, будучи не в силах превозмочь зависть и по природе заносчивый и чрезвычайно сумасбродный, он надумал начать войну между общинами. 2. Не зная, как убедить альбанцев разрешить ему вывести войско против римлян, так как не имелось ни справедливых, ни законных предлогов, Клуилий замышляет следующее. Самым бедным и самым дерзким альбанцам он позволил грабить римские поля, суля им безнаказанность, и, чтобы разжечь в пограничных краях грабительские набеги, набрал немало таких людей, кто предпочитал получать не сопряженные с опасностями барыши, но от которых те не желали отказаться даже из страха. 3. И, как показало развитие событий, затеял он это расчетливо и словно само по себе. Ведь Клуилий сообразил, что римляне не потерпят грабежей, но будут действовать оружием, и у него самого появится возможность обвинить римлян перед своим народом в том, что якобы развязали войну они, а большая часть альбанцев, завидуя своим колонистам из-за их преуспеяния, с радостью воспримет повод для раздоров и поведет против римлян войну. Так и вышло. 4. Ведь так как злоумышленники из обоих городов уводили и уносили добычу с территории противника, римское войско однажды вторглось в землю альбанцев и многие из грабителей при этом были или перебиты, или пленены. Тогда Клуилий созвал народ на собрание. На нем он и многоречивое обвинение против римлян выдвинул, и бесчисленных раненых предъявил, и родственников убитых и похищенных привел, а еще больше приврал по поводу свершившегося, решив сначала потребовать от римлян удовлетворения[369] за то, что произошло, а в случае отказа начать с ними войну.

III. Но когда послы прибыли в Рим, Тулл, заподозрив, что они будут требовать удовлетворения, решил опередить их, стремясь переложить на них вину за то, что они разорвали соглашения, которые были заключены с колонией. Ведь между общинами действовали утвержденные при Ромуле договоры[370], которые содержали различные справедливые условия — в том числе и то, чтобы ни один из городов не начинал войны; а город, обвиняющий другой в какой бы то ни было несправедливости, может требовать удовлетворения у поступающего несправедливо, и если не получит его, то имеет право вести законную войну[371], поскольку договоры уже считаются разорванными. 2. Заботясь о том, чтобы римляне не выглядели повинными, когда у них первых потребуют удовлетворения, а затем не оказались виноватыми пред альбанцами, Тулл поручил самым знатным из своих друзей принять альбанских послов как гостей, со всем радушием, и удерживать их у себя в домах, а сам, сославшись на какие-то неотложные дела, уклонился от встречи с ними. 3. Когда же наступила ночь, он отправил в Альбу самых знатных мужей вместе с фециалами, наказав им, что надо предпринять, дабы потребовать от альбанцев удовлетворения за то, в чем римляне претерпели ущерб. Посланцы еще до восхода солнца завершили путь и, когда утренний форум наполнился народом, встретили находившегося там Клуилия и, изложив все, в чем римляне претерпели несправедливость со стороны альбанцев, принялись требовать, чтобы те исполняли то, что было условлено между городами. 4. Клуилий же, поскольку-де альбанцы первыми отправили в Рим тех, кто потребует удовлетворения, но ответа не удостоились, приказал римлянам как стороне, нарушившей договор, удалиться и объявил им войну. Но глава посольства, которого как раз и изгоняли, пожелал услышать от Клуилия только одно, признает ли тот, что первыми нарушают договоренности те, у кого потребовали удовлетворения, а римляне не собираются нарушать ничего из того, что освящено богами. 5. Клуилий это признал, и тогда глава посольства воскликнул: «Теперь я призываю в свидетели богов, которых мы сделали свидетелями договоренностей, что для римлян, которые первыми не получили удовлетворения, война против тех, кто нарушил договор, будет освященной богами, а вы будете обвиняемой стороной, о чем вопиют все обстоятельства. Ведь, когда и у вас потребовали удовлетворения, вы первыми не дали его и первыми объявили нам войну. А посему недолго вам ждать тех, кто будет мстить вам с оружием в руках». 6. Выслушав вернувшихся в Рим послов, тогда-то Тулл и повелел пригласить альбанцев, чтобы те сообщили, по поводу чего они заявились. Когда же они известили об упомянутом поручении Клуилия и пригрозили войной, если не получат удовлетворения, Тулл изрек: «Я раньше вас сделал это и не получил ничего из того, что предусмотрено соглашениями, кои явно вы первыми разорвали и обратили в ничто: вот поэтому я объявляю альбанцам законную и справедливую войну».

IV. После таких предварительных действий обе стороны начали готовиться к войне, не только вооружая свое собственное войско, но и призывая ополчение от союзных им общин. Когда же у них все было приготовлено, противники устремились навстречу друг другу и стали лагерями на расстоянии сорока стадиев от Рима: альбанцы — у так называемых Клуилиевых рвов (они еще сохраняют имя того, кто их соорудил), а римляне — выбрав наиболее пригодное для стоянки место немного ближе к Риму. 2. Когда же и те и другие обнаружили, что войска противника и числом людей не уступают друг другу, и на оружие не поскупились, и в прочем снаряжении не испытывают нехватки, то они отказались начать сражение немедленно, дабы натиском обратить противника в бегство, как предумышляли поначалу, но стали больше заботиться об обороне, нежели о том, чтобы напасть первыми, и принялись воздвигать высоченные частоколы. А самые кроткие из воинов задумались над тем, что они предпринимают не лучшее, и начали порицать власти предержащие. 3. А пока время тянулось впустую — ведь они не тревожили друг друга ни вылазками пехотинцев, ни стычками всадников, ничем, что было бы достойно упоминания, — Клуилий, которого считали виновником войны, тяготясь бесполезным сидением в лагере, решил вывести войско и первым вызвать врагов на битву, а если они не примут вызова, атаковать их укрепления. 4. Подготовив все для сражения и соорудив все необходимое на случай надобности штурмовать стены, Клуилий с наступлением ночи лег спать в своей палатке — кстати, и стража, полагавшаяся ему, бдила, — а на рассвете его нашли мертвым, причем на теле его не оказалось никаких следов ни ножа, ни яда, никакого другого насилия.

V. Поскольку происшествие произошло неожиданно, естественно, искали причину его; ведь никому не пришло в голову винить в смерти Клуилия перенесенную ранее болезнь. Одни, возводя всякую человеческую участь к божественному промыслу, уверяли, что он умер от гнева богов, потому что разжег желание метрополии воевать против колонии, желание войны и несправедливой, и незаконной. Другие, считая войну весьма прибыльным делом и горюя о потере немалой добычи, относили происшедшее к злым козням и зависти человеческой, обвиняя каких-то политических противников в том, что они, отыскав неизвестный яд, против которого трудно найти противоядие, с его помощью отравили Клуилия. 2. Третьи же говорили, что он, подавленный печалью и не зная, что делать, избрал добровольную смерть, когда все пошло у него из рук вон плохо и ничто из ожидаемого не складывалось так, как было задумано вначале, когда он только приступил к делу. Но те, кто не был с военачальником ни в дружеских отношениях, ни во враждебных, имели свое суждение о произошедшем. Им казалось, что скорее всего мужа этого сразил не божественный гнев, не каверзы политических соперников и не безысходность в делах, но закон природы и необходимость исполнить обязательное предопределение, которое суждено всем рожденным. 3. Таким образом, прежде чем проявилось присущее его происхождению благородство, Клуилий встретил подобную кончину, а вместо него всеми, кто находился в лагере, был назначен диктатором Меттий Фуфетий — и на войне неумелый полководец, и в деле сохранения мира муж ненадежный. Поначалу он не меньше любого альбанца стремился к раздору между городами — почему его и сочли достойным командования после смерти Клуилия, но, получив бразды правления и осознав, что все в предпринятых делах идет тяжко, переменил былое мнение и посчитал необходимым продолжать боевые действия с отсрочками и промедлениями, заметив к тому же, что и альбанцы уже не все горят воинственным пылом и что результаты жертвоприношения его во имя войны не сулили ничего хорошего. 4. Наконец, узнав, что если и альбанцы, и римляне не прекратят войну, то им угрожает опасность извне, пренебрежение которой может привести к уничтожению обоих войск, Фуфетий решил призвать врагов к примирению и первым отправил вестников. Опасность же эта состояла в следующем.

VI. Вейяне и фиденяне, владея большими и многолюдными городами, еще в царствование Ромула развязали войну с римлянами[372] за власть и господство, после которой, сгубив свое сильное войско и лишившись в наказание части земли, были вынуждены перейти под власть победителей. Об этом я подробно рассказывал в предыдущей книге. Но, воспользовавшись долгим миром в правление Нумы Помпилия, они приумножили и людей, и имущество, и прочие виды благосостояния. И вот, вдохновленные этим, они вновь возжелали свободы, возгорелись непомерной гордыней и начали готовиться к тому, чтобы отпасть от римлян. 2. До поры до времени их замыслы об отпадении все же оставались тайными, в период же войны с альбанцами они вышли наружу. Разведав, что римляне со всем войском отправились на битву с альбанцами, они решили, что настал самый подходящий случай для нападения и составили тайный план во главе с самыми могущественными людьми, чтобы все способные носить оружие собрались в Фидены, передвигаясь скрытно и небольшими группами, дабы как можно дольше не быть обнаруженными теми, против кого они злоумышляли. 3. Собравшимися решено было ожидать удобного момента, когда войска и римлян, и альбанцев, покинув укрепления, выдвинутся на поле сражения. А известить их об этом должны были с помощью условных знаков лазутчики, устроившие дозоры в горах. Когда же знаки будут поданы, условились с оружием в руках поспешить против и римлян, и альбанцев, тем более что дорога, ведущая от Фиден к лагерям, была не длинной, и пройти по ней можно было самое большее за два-три часа, и, появившись на месте битвы, когда та уже будет подходить к концу, разумеется, ни одну из сторон не рассматривать как дружественную, напротив, кто бы ни побеждал — альбанцы или римляне — истребить победителей. Вот о чем договорились правители общин. 4. Так вот, если бы альбанцы с большим рвением устремились на битву, презрев римлян, и помышляли бы все разрешить в одном сражении, ничто не могло бы помешать тому, чтобы подготовленная для них западня осталась тайной, и оба войска были бы уничтожены. Но ныне как неожиданное для всех затягивание войны, так и длительность подготовки развеяли их замыслы. Ибо некоторые из участников заговора, то ли преследуя собственную выгоду, то ли завидуя своим вождям и тем, кто присоветовал им стать заговорщиками, то ли испугавшись доноса (что многим доводилось изведать в столь многолюдных и затянувшихся заговорах), то ли принужденные божественным внушением, которое не позволяет, чтобы неправедное дело возымело счастливый конец, — донесли о западне противнику, то есть альбанцам.

VII. Как только Фуфетий узнал об этом, он еще больше заторопился заключить перемирие, так как, по его мнению, у них не оставалось другого выбора. Но и царю Туллу поступил донос от друзей из Фиден о том же заговоре, так что и он, более не медля, принимает предложение Фуфетия. Тогда они оба сошлись в местечке, отстоявшем на равном расстоянии от обоих лагерей, каждый сопровождаемый советниками для помощи в вынесении решения, сначала поприветствовав друг друга по обыкновению и выказав дружеское и родственное благорасположение, оба повели речь о перемирии. 2. Вначале заговорил альбанец: «Мне кажется, необходимо прежде всего объяснить причины, по которым я первым посчитал нужным говорить о перемирии, — хотя и в сражении не был побежден вами, и ничто не мешало мне подвозить себе припасы, и никакая иная необходимость не принуждала меня к этому, — чтобы вы не возомнили, будто я признаю слабость моего войска, а вашу мощь неодолимой, и ищу благопристойного прекращения войны. Ведь вас из-за вашей спеси трудно было бы вынести, если бы вы надумали что-либо этакое про нас и не пожелали бы предпринять ничего разумного, словно уже побеждаете в войне. 3. Поэтому, чтобы вы не измысливали ошибочных представлений относительно моего намерения, т. е. о том, почему я считаю обоснованным прекращение войны, — выслушайте истинные причины. Я, назначенный отечеством диктатором, как только вступил в должность, начал размышлять о поводах, вовлекших наши города в распрю. Видя же, что они мелки, даже ничтожны и не способны разорвать нашу дружбу и родство, я полагаю, что верным не было решение ни альбанцев, ни ваше. 4. Но отчетливее я понял это и осознал страшное заблуждение нас обоих, когда приступил к делам и начал подмечать пристрастия каждого. Дело в том, что я обнаружил, что и на частных, и на общих сходках не все альбанцы придерживаются единого мнения о войне. А к растущему недовольству, понятному по человеческой природе, добавились еще более неблагоприятные божественные знамения относительно войны, которые мной получены во время жертвоприношений, что усилило мои глубокую печаль и колебание. 5. И вот, сознавая это, я воздержался от битвы, но начал прибегать к отсрочкам и промедлениям в военных действиях, надеясь, что вы первыми заведете разговор о дружбе. И следовало бы, о Тулл, сделать это вам, а не ждать, пока начнет метрополия, ибо вы — наши колонисты. Ведь какие почести заслуживают от детей отцы, таких же ожидают от колонистов основатели полисов. 6. Но пока мы медлим и взираем друг на друга, выжидая, кто же выступит зачинателем благоразумных речей, иная угроза, совершенно неподвластная человеческой воле, овладевает нами и объединяет нас. Я узнал о ней, когда она еще была от вас скрыта, и уже не помышлял более о необходимости искать благовидные предлоги для перемирия. Ведь вокруг, о Тулл, плетутся страшные заговоры, и против нас обоих задумана хитрая ловушка, что без борьбы и без труда может сокрушить и уничтожить все дела рук наших при нападении на нас по праву огня и воды. 7. Зачинщиками же нечестивых козней являются правители фиденян и вейян, составившие заговор. А каков был характер их преступного намерения и откуда я узнал о тайных помыслах, слушайте».

VIII. Высказав это, он дал некоторым из присутствующих огласить письма, которые ему доставил кто-то от его гостеприимцев в Фиденах, и предъявил посланца. Когда же с письмами ознакомились и приведенный поведал обо всем, что услышал непосредственно из уст их отправителей, слушателями овладело страшное смятение, как обычно случается при столь большой беде, поскольку свалилась она на них неожиданно. Фуфетий, немного выждав, продолжил речь: 2. «Вы выслушали, римские мужи, сведения о причинах, по которым я до поры до времени откладывал столкновение с вами, а теперь посчитал нужным первым завести речь о дружбе. А вы уже после этого размышляйте, следует ли продолжать непримиримую войну из-за похищения бычков и овец, войну с отцами-основателями вашего города, в которой вы погибнете — хоть побежденными, хоть победителями, — либо, прекратив вражду с сородичами, выступить вместе с нами против общих врагов, которые замыслили не только отпадение, но и нападение на вас: не претерпев ничего ужасного, не опасаясь претерпеть, они собираются напасть на вас не открыто, как требует общий закон войны, но под покровом скрытности, когда меньше всего можно ожидать осуществления их злого умысла и предостеречься. 3. Уверен в том, что против этих нечестивцев следует нам выступить со всей решимостью вместе, прекратив вражду — ведь полагать иначе сродни безумию — теперь, когда вы все узнали, вас не надо больше убеждать и побуждать к действию. А почему перемирие может стать полезным и подобающим обоим городам — ведь вы хотите услышать также про это, — я теперь попробую сказать. 4. Я считаю, что наилучшими и наиболее приемлемыми для родичей и друзей в отношении друг к другу являются такие условия мира, в которых не содержится ни гнева, ни злопамятства, поскольку все искренне простят всем то, из-за чего спорили и за что пострадали. Менее приемлемыми являются те условия, при которых простой народ освобождается от ответственности, а тех, кто совершил несправедливость, принуждают понести наказание и по обычаю, и по закону. 5. Мне кажется, нам подобает избрать наиболее выгодные и благородные условия мира и принять решение ни за что друг другу не мстить. Но если ты, о Тулл, не желаешь замиряться на таких основаниях, но предпочитаешь решать судьбу тех, кто виноват с обеих сторон, судом, знай, что альбанцы готовы, прекратив взаимную неприязнь, пойти и на это. Если же ты способен, наряду с этими условиями перемирия, предложить какие-то другие, лучшие и более справедливые, так поспеши их назвать, и я буду нижайше тебе благодарен».

IX. Когда Фуфетий завершил речь, римский царь, взяв слово, начал говорить: «И мы, о Фуфетий, понимаем, что навлечем на себя тяжелую участь, если будем принуждены к тому — разрешать ссору между сородичами кровопролитием и резней, да и вид жертв при жертвоприношениях перед началом войны не позволяет нам начать сражение. И о нечестивых заговорах фиденян и вейян — а составлялись они против нас обоих — мы проведали пораньше тебя от наших гостеприимцев, которые там находятся. Поэтому мы не окажемся пред врагами беззащитными, мы подготовились к тому, чтобы и самим не претерпеть какого-либо ущерба, и их за козни достойно покарать. И не меньше тебя мы хотим закончить войну без сражения, не силой оружия. 2. Но я подумал, что не нам первым отправлять посольство по поводу перемирия, поскольку не мы первыми и начали войну, — мы защищались от тех, кто ее начал. Но если вы складываете оружие, мы с радостью принимаем ваши предложения и никоим образом не будем перечить при обсуждении перемирия, но согласимся на наилучшие и благороднейшие условия, изгнав из города альбанцев всякую несправедливость и всякое прегрешение, если на самом деле следует называть общими прегрешениями полиса то, в чем был виновен ваш военачальник Клуилий, который и за вас, и за нас получил достойное воздаяние от богов. 3. Так вот, пусть будет отринута всякая возможность обвинения и частного лица, и всей общины в целом, и пусть изгладится память о какой бы то ни было прошлой обиде, как и тебе, о Фуфетий, следует поступить. Но одного этого, то есть раздумий, как бы нам прекратить существующее между нами недоброжелательство, недостаточно. Требуется еще подготовить все для того, чтобы уже никогда более нам не начать войны. Ведь мы собрались не ради того, чтобы отсрочить беды, но во имя того, чтобы избавиться от них. Так вот, о том, какое завершение войны будет прочным и какое именно предложение в нынешних обстоятельствах и нас, и вас и теперь, и в будущем навсегда сделает друзьями, ты, Фуфетий, в своей речи умолчал, я же попробую присовокупить и это. 4. Если альбанцы перестанут завидовать римлянам из-за тех благ, которыми те обладают, обретя их не без серьезных опасностей, и не без упорных трудов (в самом деле, вы, не испытав с нашей стороны никаких обид, ни больших, ни малых, завидуете нам именно потому, что вам мерещится, будто мы счастливее вас), то римляне перестанут подозревать альбанцев в постоянных кознях и остерегаться их, словно врагов; ведь никто не бывает надежным другом тому, кому завидует. 5. Так как же всему исполниться? Только не в том случае, если мы запишем обо всем нужном в тексте договора, и не в том, если и мы и вы поклянемся святынями, ведь они сами по себе на деле — слабая и немощная защита, но лишь в том случае, если мы объединим наши судьбы. Ведь одно только есть лекарство от скорби человеческой, проистекающей от созерцания чужих благ, — это то, чтобы завистники не считали блага тех, кому они завидуют, чужими. 6. А чтобы это произошло, я уверен, римлянам следует объединить с альбанцами все те блага, которыми они обладают сейчас и которые обретут впоследствии, а альбанцам — с радостью принять то, что им дают, и, главное, стать всем — либо большей и лучшей части жителей Альбы — членами общины римлян. В самом деле, ведь сабинянам и тирренам не было выгоды, бросив собственные города, перебраться к нам на житье. Но вам-то, самым близким нашим родственникам, разве это не будет самое выгодное? 7. Если же вы не сочтете верным делом проживать в одном с нами городе, который уже велик, а будет еще больше, но захотите остаться у отцовских очагов, то поступите следующим образом: выберите единый сенат для принятия решений от имени обоих полисов, а первенство отдайте одному из них, который сильнее и может принести пользу более слабому. Я считаю все это оправданным, и, если это осуществится, тогда, я думаю, мы будем крепкими друзьями, населяя же два города, на равных первенствующие, как теперь, мы никогда не придем к согласию».

X. Выслушав это, Фуфетий потребовал время для совещания и, удалившись с места встречи вместе с присутствующими там альбанцами, начал обсуждать, следует ли им принимать предложенное на выбор. Узнав мнение всех, кто там был, и возвратившись, он сказал: «Нам, о Тулл, не угодно покидать отечество и оставлять без попечения святыни, отчие очаги и место, которым наши предки владели почти пятьсот лет[373], и ни война не заставит нас так поступить, ни иное ниспосланное богами бедствие. Поэтому нам не подходит и учреждение общего сената, и образование единого полиса. 2. Поэтому, если угодно, пусть это условие будет записано в договоре и да будет уничтожен всякий повод к войне». Хотя они в этом пришли к соглашению, но начали спорить, какая из общин должна обрести первенство, и много по этому поводу было произнесено речей с обеих сторон, так как каждый считал справедливым, чтобы именно его собственная община правила другим. Скажем, альбанец приводил такого рода доводы: 3. «Мы, о Тулл, достойны править и целой Италией, потому что вобрали в себя эллинский народ, величайший из всех народов, что населяют эту землю, и народом латинов. А если и остальными народами считаем мы справедливым предводительствовать, то не самоуправно, но согласно общему человеческому закону, который нам всем дала природа, иными словами, чтобы предки правили потомками. Мы уверены, что помимо всех прочих колоний, которые вплоть до нынешнего времени нам не в чем было упрекнуть, нам положено управлять и вашим городом, ибо мы вывели его в качестве колонии не столь давно, чтобы забылось и изгладилось из памяти то, что род ваш пошел от нас за три поколения до нас. А если природа, поправ людские мерила правоты, установит, чтобы молодое повелевало старым, а потомки — предками, тогда и мы согласимся, чтобы метрополия подчинялась колонии, но не ранее того. 4. Итак, предлагая такое, единственно правильное обоснование власти, мы охотно не отказываем вам и в другом. К тому же поймите, что говорится это не в обиду или в порицание, но по очевидности. Каким род альбанцев был во времена основателей города, таким он и остается до сих пор, и никто не сумеет назвать хоть одно человеческое племя — помимо эллинского и латинского, — которому мы передали бы наше государство![374] Вы же строгость общественных уз у самих себя разрушали, приняв к себе и тирренов, и сабинян, и всяких прочих бездомных бродяг, и немало просто варваров, так что ваше коренное население, пришедшее из нашего города, намного уменьшилось по сравнению с пришлым и иноплеменным. 5. Поэтому передади мы власть вам, чужой род будет править коренным, варварский — эллинским и пришлый — урожденным на этой земле. Вам ведь нельзя заявить в оправдание, что, дескать, вы никогда не дозволяли толпе пришельцев обрести власть в общине, а сами как уроженцы этой земли и полисом правите, и в сенате заседаете. Вы же, напротив, и царями избираете чужеземцев, и большая часть сената состоит у вас из пришельцев, ни об одном из которых вы не можете утверждать, будто терпите его по доброй воле. Кто из более сильных добровольно ставит над собой власть более слабого? И было бы немалой глупостью и бедствием для нас по доброй воле принять то, что вы, можно сказать, терпите по безвыходности. 6. Последнее слово мое таково. Ни единая часть политического организма города альбанцев, заселенного вот уже на протяжении восемнадцати поколений[375] и сохраняющего в надлежащем порядке все, что привычно и установлено предками, уже не подвержена потрясениям, ваш же полис еще не упорядочен и не обустроен, будто он только что возник; он состоит из множества народов, и ему требуется еще много времени и разных испытаний, чтобы порядок устоялся и он перестал бурлить и пребывать в смятении, как сейчас. Любой подтвердит, что умиротворенным пристало управлять находящимися в раздорах, проверенным — еще не прошедшими проверку прав, и здоровым — теми, кто охвачен недугом. Если же вы считаете верным противоположное этому мнению, вы совершаете ошибку».

XI. После того как Фуфетий произнес это, Тулл, взяв слово, сказал: «Право доблести от природы и предков у нас и у вас, о Фуфетий и мужи альбанские, — общее: ведь мы превозносим одних и тех же прародителей, так что не должно кому-то из нас требовать большего почета. Всегда ли метрополии управляют колониями, что, по вашему разумению, является установленной законом непреложностью — так это и не соответствует истине, и несправедливо. 2. И действительно, встречается много среди рода людского племен, у которых метрополии не управляют, но подчиняются колониям. Безусловный и самый наглядный пример того — полис спартиатов, почитающий верным править не только остальными эллинами, но и всем дорийским племенем, откуда сам произошел. Что же говорить о прочих? Ведь и сами вы, основавшие наш город, являетесь колонистами лавинийцев. 3. И если в самом деле существует закон метрополии управлять колонией, может быть, сначала лавинийцам надлежит учреждать законы для нас обоих? Для ответа на ваш первый довод, хотя он и не лишен известной соблазнительности, сказанного довольно. Но когда ты, Фуфетий, принимаешься противопоставлять образ жизни наших общин, заявляя, будто благородное происхождение альбанцев всегда обеспечивает неизменность вашего устройства, а наши устои губит примесь иноплеменного, и что чужеземцы не достойны управлять коренными жителями, а пришлые — уроженцами данной земли, знай, что и этот ваш принцип в высшей степени ошибочен. 4. Ведь мы совершенно не стыдимся, объявляя наш город открытым для желающих, но, наоборот, гордимся этим, ибо не сами изобрели такой путь к счастью, но взяли пример с государства афинян, слава которого среди эллинов является величайшей, а вслед за этим примером не в меньшей, если не в большей степени, — и само государственное устройство. 5. И у нас это обстоятельство, став источником многочисленных благ, не вызвало ни недовольства, ни раскаяния, что случилось бы непременно, соверши мы ошибку. И правит, и царствует, и остальными почестями пользуется у нас не тот, кто стяжал обильные богатства, и не тот, кто готов перечислить целый ряд местных предков, но всякий, кто достоин подобных отличий. Ведь мы считаем, что благородное происхождение проявляется не в чем ином, как в доблести. Весь прочий народ есть тело, придающее мощь и силу тому, что решено лучшими людьми. И наш город возрос из малого и стал грозой соседей из крайнего ничтожества благодаря именно такому человеколюбию. А первенству этому, которое у нас не оспаривает никто из латинов, положило начало у римлян как раз то общественное устройство, которое ты, Фуфетий, охаиваешь. 6. Ведь сила гражданства покоится на мощи оружия, а сама эта мощь исходит от изобилия живых людей. Малым же и малочисленным, а вследствие этого слабым, не должно править другими, да и собою им не следует управлять. 7. В целом же я разумею, что положено хулить общественный строй других, а свой восхвалять тогда, когда можешь доказать, что свой собственный город, крупный и благополучный как раз потому, что претворяет в жизнь все, о чем говоришь, а другие, которые оговариваешь, — бедствуют из-за того, что не избрали такой же стези. В нашем же случае все обстоит наоборот! Именно ваш полис, начав с великой славы и обретя безмерные богатства, утратил свою значительность, а мы, незначительные вначале, в недолгий срок превратили Рим в сильнейший из соседних городов, причем с помощью того общественного устройства, которое ты порицаешь. 8. И наши внутренние волнения, если ты и их, Фуфетий, приписываешь к обвинениям, порождаются не к погибели и унижению общин, но к их спасению и процветанию. Ведь мы соперничаем — молодые со старшими и прибывшие на проживание с теми, кто нас пригласил, — ради того, кто сотворит больше добра для всех. 9. Говоря вкратце, тем, кто намеревается владычествовать над другими, надлежит располагать двумя вещами: силой для ведения войны и рассудительностью для принятия решений, — и мы этими вещами располагаем. И это не пустая похвальба с нашей стороны, о чем свидетельствует опыт, который убедительнее всякого слова. Конечно, невозможно было городу достичь такой величины и мощи спустя лишь три поколения после основания[376], если бы у него не имелось в избытке мужества и рассудительности. А засвидетельствовать силу его могут многие города, что принадлежат к роду латинов и ведут свое начало от вас. Так вот те, кто, презрев ваш город, перешел к нам, убеждены, что лучше находиться под управлением римлян, чем альбанцев, поскольку мы умеем исполнять оба обязательства — хорошо обходиться с друзьями и плохо с врагами, а вы не способны ни на то, ни на другое. 10. Я еще мог бы наговорить, о Фуфетий, немало резкостей относительно тех идей, которые ты выдвинул, но вижу, что слова мои тщетны в равной степени потому, что многое мне надо вам сказать в немногих словах, и потому, что в качестве судьи о справедливости вы — наши противники, а посему я заканчиваю. Но понимая, что лучшим и единственным способом рассудить наш спор является тот, к которому прибегало немало эллинов и варваров при возникновении распрей — одни из-за власти, другие из-за спорной земли — я подведу итог объяснением этого способа. 11. Решить судьбу войны надлежит сражением отдельных отрядов из наших войск, причем самой малой численности: и из какого города окажутся победители, тому и передать управление другими. Ведь столь великое дело не разбирается словами, а решается оружием».

XII. Таковы были высказаны обоими военачальниками доказательства первенства того или иного полиса. В итоге сошлись на предложении римлянина. Ведь все присутствовавшие на встрече альбанцы и римляне, хотевшие положить скорейший конец войне, надумали разрешить спор с помощью оружия. А когда пришли к согласию в главном, задумались о количестве бойцов, причем каждый из военачальников имел на этот счет свое мнение. 2. Так, Тулл желал, чтобы исход войны был решен наименьшим числом людей: иными словами, единоборством славнейшего альбанца с доблестнейшим римлянином, — и готов был сам сражаться за свое отечество и призывал альбанца к такому же подвигу, заявляя, что тем, кто взял на себя командование войском, в высшей степени пристали битвы за власть и господство не только в том случае, когда они побеждают, но и в том, когда терпят поражение от храброго. Он также перечислял полководцев и царей, которые решили подвергнуть собственную жизнь опасности за свои общины, считая недостойным изведывать почестей много, а опасностей — мало. 3. Альбанец же полагал правильным, чтобы города рисковали малым числом мужей, но относительно сражения один на один не соглашался. Он заявлял, что тем, кто предводительствует войском и стремится получить верховенство лично для себя, битва за власть один на один годна и необходима, но для государств, коль скоро они спорят о первенстве, риск единоборства — повезет им больше или меньше — не только ненадежен, но и позорен. 4. И он предложил, чтобы от каждого города боролись между собой на глазах у всех альбанцев и римлян трое избранных мужей. Потому как такое число наиболее подходит для разрешения всякого спора, ибо заключает в себе и начало, и середину, и конец. С этим мнением согласились и римляне, и альбанцы, после чего встреча была закончена, и участники разошлись каждый по своим лагерям.

XIII. Затем, созвав войска на собрания, военачальники разъяснили своим воинам то, что они обсудили лично между собой и на каких условиях порешили закончить войну. И после того как оба воинства с большим воодушевлением утвердили соглашение, центурионами и рядовыми овладело удивительное рвение, поскольку очень многие желали отличиться в сражении и спорили не только на словах, но и на деле, выказывая свое честолюбие, так что военачальники пришли в замешательство в выборе наиболее достойных. 2. Дело в том, что каждый, кто гордился славой предков или выдавался телесной крепостью, либо создал себе славу своими руками или смелостью, либо чем-то еще, иначе говоря, всяк, кто был чем-то отмечен, считал правильным, чтобы именно его включили первым в число этих троих. 3. Этому соперничеству честолюбий, долгое время будоражившему и то и другое войско, положил конец военачальник альбанцев: он проникся тем, что какое-то божественное провидение, с давнего времени предвидя будущую распрю между городами, позаботилось, чтобы появились на свет те, кто первым подвергнет себя опасности за них. Принадлежали они к небезызвестным домам и в воинских делах проявили доблесть, и наружностью были прекрасны, и рождение у них отличалось от большинства и было редкостное, удивительное и необычное. 4. Ведь за Горация, некоего римлянина, и Куриация, родом альбанца, одновременно выдал замуж своих дочерей-двойняшек альбанец Сикиний. Этим двоим их жены, в одно время забеременев, родили первенцев — тройняшек мужского пола. Родители, восприняв их как добрый знак и для общины, и для своих домов, стали растить и воспитывать их. И бог, как я сказал вначале, поспособствовал им и красотой, и телесной крепостью, и доподлинным благородством духа стать не хуже любого благородного по рождению. Этим юношам Фуфетий и решил вручить судьбу первенства общин и, призвав царя римлян на беседу, сказал ему.

XIV. «О Тулл, похоже, какой-то бог, заботясь о наших городах, проявил свою благосклонность и во многих делах вообще, и в отношении к этой битве в частности. Ведь то, что нашлись те, кому предстоит схватка, — и родом не хуже любого, и в воинских делах доблестные, и на вид совершенны, и при этом и те и другие имеют общих прародителей, произошли от одного деда, рождены сестрами и чудеснейшим образом одновременно появились на свет: у вас — Горации, у нас — Куриации, — все это подобно несказанному и незримому поразительному божественному благодеянию. 2. Так что же мы, в самом деле, не подчиняемся этому попечению божества и не выводим на бой за первенство городов тройни братьев? Ведь все возможное, что нам хотелось бы видеть в участниках благороднейшего поединка, присуще этим мужам — они не покинут сражающихся, превозмогая трудности, поскольку они братья, и им сделать это будет легче, чем любому другому римлянину или альбанцу; таким образом и спор остальных юношей, который иным способом прекратить трудно, скорее разрешится. 3. Ведь я догадываюсь, что и у вас, как и у альбанцев, многим любо померяться доблестью, и если мы сумеем убедить их, что некое божественное провидение уже опередило стремления людей, так как само указало на тех, кто на равных примет битву, мы без труда уговорим всех. Ведь они будут считать, что уступят трём близнецам не доблестью, но удачей в игре природы и милостью судьбы, равно благосклонной к обеим сторонам».

XV. После того как Фуфетий высказал это, все одобрили его решение — так как оказалось, что от обеих сторон при сем присутствовали наиболее знатные римляне и альбанцы, — Тулл, немного поразмыслив, ответствует: «Мне кажется, Фуфетий, почти все продумано верно: действительно, достойно удивления, что по некоему предопределению в обоих городах произошло такое нигде еще не случавшееся рождение в одном поколении: однако одно тебе, похоже, невдомек — та глубокая нерешительность, которая охватит юношей, если мы посчитаем их достойными сражаться между собой. 2. Ведь мать наших Горациев — сестра матери альбанских Куриациев, и младенцами их вскормили грудью обе женщины, и юноши ласково принимают и любят друг друга не меньше, чем многие своих собственных родных братьев. Смотри же, как бы не оказалось в чем-то нечестиво раздать им оружие и звать их к взаимному убийству, при том что они — двоюродные и к тому же молочные братья. Ибо если юношей вынудят запятнать себя взаимным кровопролитием, тяжесть святотатства в отношении родственных уз падет на нас, потому что мы принудили их». 3. Фуфетий ему в ответ: «И от меня не тайна, Тулл, родство между юношами, и я готов к тому, чтобы не принуждать их сражаться против двоюродных братьев, если они сами не пожелают участвовать в этой схватке, но как только мне на ум пришел такой выход, я послал за альбанцами Куриациями и сам лично выяснил, желают ли они такой битвы. Когда же я вознамерился объяснить замысел и объявить о нем открыто, они восприняли мои слова с каким-то невероятным и трогательным воодушевлением; и тебе я советую поступить так же — устроить проверку вашей тройне и узнать их мнение. 4. Если и они по доброй воле вручат свою жизнь и окажутся готовыми пойти на смерть ради своего отечества, прими этот дар. Коли же они откажутся, не принуждай их никоим образом. Но я предвижу, что их решение будет тем же, что и наших, если они в самом деле таковы, как молва о них, — подобны немногим из благороднорожденных и отважны в воинских делах: ведь слава об их подвигах дошла и до нас».

XVI. Разумеется, Тулл принял совет и, наметив себе срок в десять дней для совещаний разузнать намерения Горациев, возвращается в свой город. В дальнейшем он держит совет с лучшими людьми — а большинству показалось правильным принять предложение Фуфетия, — тогда царь посылает за тройней близнецов и обращается к ним: 2. «Мужи Горации, альбанец Фуфетий, посетив меня для беседы на последней сходке в лагере, поведал, что в двух городах по божественному промыслу появились на свет по три доблестных мужа, которые отдадут свою жизнь опасности во имя своих отечеств. А мы не сумели бы найти других, кто был бы более благородным и подходящим для этого, чем из альбанцев — Куриации, а из Рима — вы. И по его словам, он сам, постигнув это, сначала выяснил, желают ли ваши двоюродные братья отдать свою жизнь отечеству, а узнав, что они готовы на битву во имя всеобщего блага с огромным рвением, сразу же огласил это во всеуслышание и просил, чтобы и я испытал вас: желаете ли вы подвергнуть себя риску ради родины, вступив в схватку с Куриациями, либо вы уступите эту честь другим. 3. Я же, памятуя о мужестве вашем, чего вам и не скрыть, желал бы более всего, чтобы именно вы согласились принять на себя тяжкое бремя во имя тех почестей, которые получит победитель, но опасаясь, как бы для вас в вашем воодушевлении не стало препоной родство с альбанской тройней, испросил отсрочку для обсуждения сроком на десять дней. А когда я пришел сюда, то, созвав сенат, предложил обсудить это дело сообща. И в соответствии с мнением большинства было решено, что если вы по доброй воле примете на себя этот бой, который блистателен и пристал вам и в котором я сам готов сражаться за всеобщее благо, то возблагодарить вас и принять вашу жертву. А если, стыдясь осквернить себя убийством родственников (к тому же отнюдь не дурные люди признают, что существует такое чувство), вы посчитаете нужным призвать кого-нибудь не из вашего рода, то обязуемся не допускать по отношению к вам никакого принуждения. И так как сенат проголосовал за это, так и не во гнев ему будет, если вы не сразу примете на себя это бремя, и сенат всемерно возблагодарит вас, коль вы решите, что отечество более ценно, чем родство, — так пусть воля ваша будет в добрый час».

XVII. Выслушав царя, юноши отошли в сторону и, посоветовавшись немного друг с другом, вернулись с ответом, который от имени всех изложил старший: «Коль ты, о Тулл, предоставил нам возможность принимать решение о бое с двоюродными братьями, то будь мы свободными и хозяевами наших помыслов, мы не медля уже дали бы тебе ответ о наших намерениях. Но ведь у нас жив отец, и без него мы не считаем возможным ни предпринимать, ни говорить ничего, а поэтому мы заклинаем тебя потерпеть немного с нашим ответом, пока мы не переговорим с отцом». 2. Тулл похвалил их за почтительность и приказал поступить именно так, после чего они отправились к отцу. Сообщив ему о предложении Фуфетия и о посулах Тулла, а также о своем собственном окончательном выборе, они взмолились услышать его собственное суждение. 3. Выслушав их, отец ответил: «Вы поступаете благочестиво, сыны мои, тем, что при моей жизни не предпринимаете ничего без моего благоволения; но уже настал черед вам самим поразмыслить о том, сколь великое деяние зависит от вас. Понимая, что жизнь моя уже на закате, разъясните мне ваше личное предпочтение, без отца делая выбор в ваших собственных делах». 4. Старший из сыновей заявляет в ответ: «Мы, отче, предпочли бы вступить в бой во имя главенства нашего отечества и готовы претерпеть все, что угодно божеству. Мы скорее приняли бы смерть, нежели остались жить, став недостойными и тебя, и предков. Родство же с двоюродными братьями не нам предстоит разорвать, но лишь смириться с тем, что оно расторгнуто судьбой. 5. Если Куриации ставят родство ниже чести, то и для Горациев род не кажется ценнее, чем доблесть». А отец, узнав их помышления, пришел в восхищение и, простерши руки к небу, воскликнул, что испытал огромную благодарность богам за то, что они позволили его детям стать благородными и доблестными; затем, целуя и обнимая сыновей и расточая им нежнейшие ласки, он вымолвил: «Так ведайте и мое мнение, о благородные дети, и возвратившись назад, дайте Туллу достойный и славный ответ». 6. Сыновья, ободренные словами отца, удалились и, явившись к царю, дали согласие на битву. Царь же созвал сенат и, воздав многочисленные похвалы юношам, отправляет послов к альбанцу с вестью, что римляне принимают его предложение и предоставят Горациев, которые будут состязаться за верховенство полиса.

XVIII. Так как повествование требует в подробностях описать сражение и страсти, подобные театральным драмам, которые за ним последовали (и описать не равнодушно), я попытаюсь обо всем рассказать как можно точнее, насколько это в моих силах. Итак, когда наступил срок вступления в силу статей соглашения, воинство римлян вышло в полном составе, а вслед за ним выступили вперед молодые люди и, воздав молитвы отчим богам, двинулись вместе с царем, и весь народ, что оставался в городе, превозносил их и осыпал цветами их головы. 2. Но уже выходило и войско альбанцев. Когда они разбили лагеря неподалеку друг от друга и провели рубеж, отделяющий войско римлян от войска альбанцев, то сначала, совершив жертвоприношения, при сжигании жертв поклялись возлюбить ту участь, которая достанется каждому из городов в итоге поединка двоюродных братьев, и хранить соглашения нерушимыми, не замышляя против них никаких козней, — и самим им, и роду, от них идущему. Когда же они исполнили все, что положено совершать в честь богов, то, сложив оружие, с обеих сторон двинулись из лагерей те, кому предстояло наблюдать за боем, а в середине для состязающихся оставили участок в три или четыре стадия. В скором времени прибыли военачальник альбанцев, сопровождающий Куриациев, и царь римлян, ведущий Горациев, которые были блестяще вооружены и вообще облачены наподобие того, как люди одеваются в предчувствии близкой смерти. 3. Сошедшись, они вручили мечи оруженосцам и бросились в объятья друг друга, обмениваясь ласковыми именами, так что все присутствующие заплакали и стали немилосердно винить и себя самих, и вождей за то, что при возможности решить исход сражения с другими участниками, они превратили соперничество городов в резню родственников и в святотатство в отношении родовых уз. Но молодые люди, оборвав ласки, взяли мечи у отошедших недалеко оруженосцев и, выстроившись по старшинству, ринулись друг на друга.

XIX. До поры до времени оба войска сохраняли спокойствие и молчание. Но вскоре начали раздаваться частые возгласы с обеих сторон: то подбадривание тех или иных бойцов, то проклятия и скорбные вопли — словом, непрерывный гам, который возникает у зрителей сражения: у одних по причине происходящего и очевидного всем, у других — по поводу предстоящего, о чем еще только догадываются. Распаленное воображение преувеличивало неизмеримо происходящее. 2. Поединок велся на значительном удалении и виден был весьма смутно. Поэтому каждый оценивал маневры бойцов со своей стороны, исходя, как и положено, из собственного сочувствия. Беспрерывные выпады и отскоки сражающихся, которые мгновенно менялись и внезапно чередовались, не позволяли прояснить течение боя. И так продолжалось очень долго[377]. 3. И Горации, и Куриации оказались равными в крепости тела и в благородстве души. Они были облачены в искуснейшие доспехи, не оставлявшие незащищенной ни одной части тела, ранение в которую было бы смертельно. Так что многие римляне и альбанцы из честолюбия и сострадания к своим, сами того не замечая, заполучили свою долю испытаний, как и те, кто подвергался реальной опасности, и предпочитали стать участником состязания, а не зрителями. 4. И вот, наконец, старший альбанец вступает в схватку с ближайшим противником и, обменявшись чередой ударов, поражает римлянина, сразив его мечом в пах. А тот, и без того израненный, от последнего смертоносного удара падает без сил и умирает. 5. Увидев это, наблюдавшие за сражением зрители тотчас же подняли всеобщий крик: альбанцы — уверенные, будто бы уже побеждают, римляне — переживая, будто бы терпят поражение. Ведь они возомнили, что двое их воинов станут легкой добычей для трех альбанцев. Но в тот момент, когда это случилось, сражавшийся рядом с павшим римлянин, заметив, как альбанец ликует своей удаче, немедленно бросается на него и, нанеся ему множество ран, хотя и сам крайне израненный, поражает врага ударом меча в горло и умерщвляет его. 6. Так судьба в столь краткий миг изменила и силы бойцов, и чувства зрителей — римляне приободрились после недавнего уныния, альбанцы же растеряли кураж. Но тут новый, неудачный для римлян жребий ослабил их надежды, но поднял дух противников. Ибо когда альбанец пал, брат его, что бился рядом с ним, вступил в схватку с его убийцей, и оба они, одновременно, страшными ударами поражают друг друга: альбанец воткнул римлянину меч в спину до самых внутренностей, а римлянин в ответ на удар противника перерубает ему голень.

XX. Получив смертельную рану, римлянин кончается сразу, а раненный в колено альбанец уже не способен прочно стоять на ногах, но, хромая и опираясь на щит, все-таки продолжает бой и вместе с уцелевшим братом устремляется на оставшегося римлянина. Они обступают его, один спереди, другой сзади. 2. Последний Гораций испугался стать легкой добычей окружавших его врагов, так как ему предстояло сражаться с двумя, которые приближались с двух сторон. Но так как он еще оставался невредим, то его осенило, как разъединить противников и биться с каждым по отдельности. И ему показалось, что их легче разъединить, внушив им видимость своего бегства, — и тогда его будут преследовать не оба альбанца, но один, поскольку он увидит, что брат его уже не крепок на ноги. Едва его осенил такой маневр, Гораций побежал изо всех сил и напал на врага, не обманувшись в своих ожиданиях. 3. В самом деле, один из альбанцев, который получил лишь легкие раны, со всех ног бросился за ним, а второй, который не мог передвигаться, значительно отстал. И пока альбанцы подбадривали своих, а римляне поносили своего бойца — первые и пеаны распевали, и венками себя увенчивали, словно битва уже завершилась успешно, а вторые горевали, что судьба более уж не вознесет их, — римлянин, дождавшись удачного момента, внезапно поворачивается и прежде чем альбанец сумел изготовиться к защите, успевает ударом по руке отсечь ее до локтя. 4. Лишь только рука вместе с мечом коснулась земли, он нанес еще один, но смертельный удар и убил альбанца, после чего ринулся на третьего и закалывает почти полумертвого последнего Куриация. Стянув доспехи с трупов двоюродных братьев, Гораций направился в город, страстно стремясь первым известить о своей победе отца.

XXI. И сложилось же так, что и он — ибо он все же человек — не испытал всей полноты счастья, но испил свою чашу по воле ревнивого божества, которое в краткий миг из простого смертного сделало его великим и вознесло к удивительной и внезапной славе, но в тот же самый день стремительно низвергло сестроубийцей в пучину ужасного несчастья. 2. Дело в том, что Гораций, приблизившись к воротам, узрел и толпу народа, высыпавшую из города, и при этом сестру свою, мчавшуюся впереди. Вначале он был раздражен самим зрелищем того, что девушка брачного возраста[378], оставив дом, где ей подобало находиться рядом с матерью, бросилась в толпу, словно последняя простолюдинка. Но перебрав мысленно множество нелепых объяснений ее поступка, Гораций, наконец, снисходительно нашел ему оправдание в жажде первой обнять избежавшего гибели брата и чисто по-женски вызнать у него подробности о подвигах погибших братьев, а потому она и пренебрегла приличиями. 3. Но сестра рвалась не к братьям, а устремилась в неизвестное, охваченная любовью к одному из двоюродных братьев, которому была сосватана в жены отцом. Она таила недозволенную страсть, но, прознав от кого-то из очевидцев жуткие подробности сражения, перестала сдерживать себя и, выскочив из дома подобно менаде[379], понеслась к воротам, не оглядываясь на кормилицу, которая взывала к ней и бежала следом. 4. Очутившись за городом, она увидала ликующего брата, на голову которого царь возложил венок, и его спутников, несущих доспехи убитых, а среди добычи — узорчатое одеяние[380], которое она сама вместе с матерью выткала и отправила жениху в подарок к будущей свадьбе, ведь облачаться в разукрашенные узорами плащи было принято у латинов для тех, кто шел за невестами. Так вот, узрев этот плащ, обагренный кровью, она разорвала на себе хитон[381] и, колотя себя руками в грудь, принялась оплакивать двоюродного брата и взывать к нему, так что всех окружающих охватила оторопь. 5. Оплакав же участь жениха своего, она поднимает на брата пустые глаза и молвит: «Сквернейший человек, ты веселишься, пролив кровь своих двоюродных братьев, и меня, несчастную родную сестру, лишил замужества, ничтожество! В тебе не теплится жалость к погибшим сородичам, которых ты величал родными братьями. Напротив, словно совершив добрый поступок, лишился ума на радостях и венки на себя возлагаешь за это злодейство. Что же за зверь таится в твоей душе?» 6. Гораций, услышав такое, возразил: «Ведь гражданин любит свое отечество и карает тех, кто желает ему зла, будь то чужой или свой: в их число я включаю и тебя, узнавшую, что мы одновременно испытали и величайшее из благ, и горчайшую из бед — и победу нашего отечества, которую я, твой родной брат, добыл, и гибель братьев. А ты, гнусная, радуешься не общему благу для отечества и не нашего дома горем печалишься. Нет, презрев кровных братьев, ты оплакиваешь смерть жениха — и даже не скрывшись в укромном месте, творя свой позор на глазах у всех, — и меня геройством и венками попрекаешь, братоненавистница, недостойная предков. И раз уж ты не о родных братьях горюешь, а о двоюродных, то хоть телом принадлежишь живущим, а душой находишься с мертвым, то и ступай к тому, о ком слезы льешь, и не пятнай позором ни отца, ни братьев». 7. Выкрикнув это, он переступил грань отвращения к пороку и, обуянный яростью, сразил ее ударом меча в бок, а убив сестру, отправился к отцу. И в самом деле, настолько враждебными к пороку и преисполненными гордыни отличались тогда обычаи и помыслы римлян по сравнению с их поведением и образом жизни в наше время, настолько жестокими и суровыми, недалеко ушедшими от звериных нравов, что отец, узнав об ужасном злодеянии, никоим образом не вознегодовал, но вступился за сына, считая его поступок — благим и надлежащим. 8. И он не позволил внести труп дочери в дом и поместить ее в отчую усыпальницу, дабы похоронить в погребальном одеянии и со всем прочим, положенным по закону. Лишь те, кто проходил мимо нее, брошенной в месте смертоубийства, приносили камни и хоронили убиенную в земле как тело, лишенное должного погребения. 9. Таковой оказалась суровость этого мужа, и к этому следует добавить еще кое-что. Суть в том, что за блестящие и счастливые деяния отец в тот же день совершил жертвоприношения отчим богам, принеся жертвы по обету, а также пировал с родственниками на роскошном пиру из разряда тех, что даются при крупнейших торжествах, убежденный, что личные напасти менее значительны, нежели общее благо отчизны. 10. Прекрасно известно, что так поступил не один лишь Гораций, но и многие другие знаменитые римские мужи после него. Я ведаю, когда у них погибали дети, благодаря которым община обретала успех в своих делах, они совершали жертвоприношения, носили венки и проводили триумфы.

XXII. После сражения троих братьев римляне, оставшиеся в лагере, устроили пышные похороны погибших в тех местах, где они пали, и, совершив в честь богов жертвоприношения по случаю победы, пребывали в блаженном состоянии духа. А большинство альбанцев, кручинясь тому, что стряслось, и пеняя на вождя за якобы плохое командование войском, проводили этот вечер без пищи и без поддержки. 2. На следующий же день римский царь созвал их на собрание и утешил в том, что не принудит их ни к чему постыдному, тяжкому или противному родственным отношениям, но будет вместе с ними, сообразуясь с их мнением, отстаивать все самое лучшее и наиболее полезное для обоих городов, и правителя их, Фуфетия, оставит в той же самой должности, а затем, не изменив и не порушив ничего из общественных дел, возвратил войско домой. 3. После проведения триумфа согласно постановлению сената, как только Тулл приступил к государственным делам, к нему явились далеко не последние мужи из числа граждан, ведя юношу Горация на суд, так как он не прошел очищения от родственной крови после убийства им сестры. Выступив впереди, они произнесли многословную речь, в которой обращались к законам, запрещающим кого бы то ни было лишать жизни без суда, и приводили случаи того, как все боги обрушивали гнев на те города, где оставляли безнаказанными тех, кто совершил тяжкое преступление[382]. 4. Отец же Горация сам принялся судить и рядить по поводу того, что случилось с юношей. Он винил дочь и уверял, будто содеянное сыном рассматривается как месть, а не убийство, полагая верным, чтобы он сам выступил судьей над своими детьми, став как бы отцом обеих напастей. После того как с обеих сторон прозвучало немало доводов, царь пришел в замешательство, какое же решение вынести относительно суда? 5. Ведь он понимал, что раз существуют законы, которые запрещают убийство, равно скверно окажется как снять вину за убийство с того, кто признается, что умертвил сестру до суда, чтобы не запятнать собственный дом проклятьем и кровью того, кто это сделал, так и казнить как человекоубийцу того, кто первым взвалил на себя бремя опасности ради отечества, кто стал творцом его могущества, к тому же снял грех с убийцы отец, которому природа и обычай первейше предоставили право наказать дочь. 6. Находясь в затруднении и сомневаясь, как же поступить в столь необычных обстоятельствах, царь, наконец, рассудил, что лучше всего передать решение народу[383]. И народ римлян, обретя тогда впервые судебную власть и право выносить смертный приговор, присоединился к решению отца и освободил сына от ответственности за убийство. Конечно же, царь, со своей стороны, заявил, что желающим соблюдать все божеские установления недостаточно постановления людей, вынесенного в отношении Горация. Поэтому он послал за жрецами и распорядился умилостивить богов и божеств, а юношу очистить с помощью тех обрядов, которые законами предназначены для невольных убийц. 7. Жрецы же воздвигли два алтаря: один — Гере, уделом которой было надзирать за сестрами[384], другой — какому-то местному богу, именуемому на местном наречии Яном, эпониму Куриациев[385] — умерщвленных двоюродных братьев. Совершив при этих алтарях некие жертвоприношения и исполнив прочие очистительные обряды, они напоследок провели Горация под игом[386]. Ведь у римлян существует обычай, по которому всякий раз, когда они одерживают верх над противником и тот складывает оружие, они вбивают в землю два деревянных столба, третий кладут сверху поперек них, а затем проводят под ними пленных, и тех, кто прошел, отпускают на волю к своим[387]. Такое сооружение у римлян зовется игом. Им-то они совершили очищение Горация, воспользовавшись в качестве последнего из очистительных обрядов, предписанных законом. 8. Место города, где они совершили очищение, все римляне почитают священным. Расположено оно на узкой дороге, ведущей от Карин вниз, если идти к Кипрской улочке. Там еще сохранились сооруженные в то время алтари, и на них лежит столб, вбитый в две противоположные стены. Он возвышается над головами проходящих и зовется на наречии римлян «игом сестры»[388]. 9. И в самом деле, это место — памятник постигшей Горация напасти сохраняется в городе и почитается жертвоприношениями ежегодно. А второе место напоминает о доблести, которую он явил в сражении, — это угловая колонна, начинающая другую колоннаду на Форуме, где хранились доспехи, снятые с троих альбанцев. Так вот, оружие за давностью лет исчезло, а свое название — «Горациево копье»[389] — колонна еще сохраняет. 10. В связи с этим бедствием у римлян принят закон, который действует и в мое время. Закон, воздавая честь и бессмертную славу упомянутым мужам, повелевает, чтобы те, у кого родится тройня, получали пропитание на них вплоть до достижения ими совершеннолетия из общественной казны. Итак, те удивительные и неожиданные превратности судьбы, что обрушились на долю Горациев, благополучно завершились.

XXIII. Тулл, царь римлян, выждав год, в течение которого он приготовил все необходимое для войны, решил вывести войско против города фиденян под предлогом того, что они, будучи призваны к ответу за составленный против римлян и альбанцев заговор, не подчинились, но вновь подняли оружие, закрыли городские ворота и, призвав к себе союзное войско от вейян, открыто отложились от Рима. Отправленным туда послам узнать о причине отпадения, фиденяне отвечали, что они не имеют более ничего общего с Римом со времени кончины его царя, Ромула, которому они принесли клятву дружбы. 2. Получив такой ответ, Тулл и свое воинство вооружил, и отправил людей за подмогой к союзникам. Наиболее сильное и мощное вспомогательное войско, отлично вооруженное и численно превосходящее все союзные отряды, привел из Альба-Лонги Меттий Фуфетий. 3. Тулл не преминул похвалить Меттия за то, что, дескать, добровольно и из самых лучших побуждений тот решил принять участие в войне, и назначил его своим ближайшим помощником и советником. Но муж сей, прослывший у своих сограждан виновником в плохом командовании войском во время войны и третий год удерживавший должность диктатора, на самом деле склонялся к предательству. И когда Тулл отдал ему приказ, Фуфетий, мня, что его власть независима ни от кого и что он подчиняется лишь настолько, насколько сам сочтет уместным, замыслил нечестивое дело. 4. Тайно разослав гонцов к противникам римлян, которые еще не осмелились восстать, Фуфетий убедил их не робеть, так как он сам нападет на римлян; причем он и замышлял, и поступал так скрытно от всех. 5. Тулл же, снарядив собственное и союзное войско, двинулся на противника и, перейдя реку Аниен[390], расположился лагерем недалеко от Фиден. Перед городом он обнаружил крупные силы и самих фиденян, и их союзников, выстроенные в боевых порядках. Поэтому он дал своим день отдыха, а на следующий — послал за альбанцем Фуфетием и за самыми преданными друзьями и вместе с ними принялся обдумывать, каким образом вести боевые действия. После единодушного мнения, не теряя времени как можно скорее начать сражение, Тулл распределил участки и отряды, которые предназначались для каждого, и назначил битву на следующий день, после чего распустил совет. 6. Поскольку альбанец Фуфетий готовил предательство тайком даже от большинства собственных друзей, то, созвав заслуженных центурионов и командиров альбанских отрядов, он объявляет им свой план: «О мужи центурионы и командиры отрядов, я собираюсь сообщить вам о предприятии грандиозном и неожиданном, которое до поры до времени я скрывал. Поэтому умоляю вас сохранить тайну — если вы отвергнете его, вы покончите со мной, но ежели вам будет угодно согласиться со мною, то окажите мне содействие. Разглагольствовать нам некогда, поэтому перейду к сути дела. 7. С тех пор как мы покорились римлянам и по сей день, я страдал от стыда и унижения, хотя царь и удостоил меня власти диктатора, которой я обладаю вот уже третий год и, если пожелаю, сохраню ее навечно. Но полагая худшим из зол благоденствовать самому, при том что община прозябает, и ощущая в глубине своей души, что вопреки всем людским установлениям, освященным законом, римляне у нас отобрали первенство, я начал раздумывать, как бы нам возвратить его, по возможности не навлекши при этом на себя серьезных бедствий. Перебрав множество различных способов, я высмотрел один путь, который ведет к быстрому и безопасному результату — если бы на войну против них поднялись соседние города. 8. Очевидно, что ввязываясь в эту войну, римляне будут остро нуждаться в союзниках, и в первую очередь в нас. И вот тут-то я сообразил — в чем нет нужды долго вас наставлять, — что гораздо выгоднее будет предпринять битву за собственную свободу, нежели за римское верховенство. 9. Придя к такой мысли, я втайне подстрекал на войну против римлян подвластных им вейян и фиденян, внушив им взяться за оружие в расчете на мою помощь. И вплоть до нынешнего дня я скрытно от римлян проводил такую линию и по своему усмотрению подгадывал удобный для нападения миг. Просчитайте же ожидаемую пользу. 10. Прежде всего, тайно приняв решение об освобождении, нам следует опасаться любого исхода: как торопливости, недостатка подготовки, а также расчета только на собственные силы, ибо в этом случае мы одни пошли бы на риск во имя общего дела, так и того, что в ходе подготовки и сбора вспомогательных войск уже боеготовые римляне захватили бы их врасплох. Избежав же упомянутых напастей, мы обрели бы пользу и от того, и от другого. А затем мы постараемся сокрушить мощь, что огромна и неодолима, и везение противника не насильственным путем, а тем, который губит все, что кичится собой, и все, что трудно уничтожить силой, а именно путем обмана и хитрости, что не только нами и не первыми придумано. 11. Кроме того, к нашему собственному войску, которое не сравнится по силе и мощи с римлянами и их союзниками, мы присоединим военные силы фиденян и вейян, которые вам очевидны. Мною также устроено все так, чтобы наше стоящее здесь вспомогательное войско всякому придало больше отваги и упрочило оба союза. 12. Ведь вступив в битву не на нашей земле, но сражаясь за себя, фиденяне тем самым защитят и наши владения. А мы обретем то, что нравится людям более всего, но редко кому во все прошедшие века выпадало: получая добро от союзников, мы и сами предстанем их благодетелями. 13. И если дело у нас пойдет так, как задумано, что вполне вероятно, то и фиденяне, и вейяне, избавив нас от тяжкого подчинения, сами возымеют к нам благодарность, словно бы получив все от нас. Вот какой итог долгих раздумий кажется мне достаточно убедительным для того, чтобы придать вам отвагу и рвение к отпадению. 14. Выслушайте же, каким манером намерен я приступить к делу. Тулл передал мне в подчинение отряд, тот, что под горой, и поставил предводительствовать одним из флангов, а когда мы начнем наступление на врага, я, распустив отряд, устремлюсь к горе, а вы сомкнутыми рядами следуйте за мной. Но вот я захватил высоты и оказался в безопасности, — слушайте меня о дальнейших действиях. 15. Если я увижу, что задуманное выходит по-моему: иначе говоря, и противник осмелел, усмотрев нашу поддержку, и римляне падают духом и трусят из-за нашей измены, так что больше помышляют о бегстве, чем о сражении, как в таких случаях и бывает, — вот тогда я нападу на них и завалю равнину трупами, ибо обрушусь сверху вниз по склону с храбрым войском, сомкнутыми рядами устремляясь на людей, охваченных ужасом и рассеянных на местности. 16. Ведь в войнах вызывает трепет (даже беспричинно) один лишь слух о предательстве со стороны союзников или о нападении новых врагов. И нам известны случаи, когда несметные отборные войска бывали разбиты наголову не от какого иного страшного бедствия, как от простого слуха. А мы не ограничимся ни пустыми словами, ни ложной тревогой, но затеем предприятие, более ужасное, нежели видимость или попытка действия. 17. Но если я увижу, что все пойдет наперекор нашим расчетам — говорят, случается и так, что все противится человеческим замыслам, потому что жизнь наполнена несправедливостями, — то я и сам начну поступать обратно тому, что задумал. Я поведу вас тогда на врагов вместе с римлянами и подсоблю им одержать победу, а для отвода глаз сошлюсь на то, что занял высоты ради окружения врагов. И слову моему будет вера, ибо я, со своей стороны, представлю в качестве отговорки деяния, которые мы сейчас обсуждаем. Так что мы не примем участия ни в одном из этих опасных дел, но обретем при любом исходе лучшую долю. 18. Таково мое решение, и я свершу с помощью богов то, что станет наивыгоднейшим не только для альбанцев, но и для прочих латинов. А вам надлежит прежде всего хранить молчание, а затем, соблюдая порядок и решительно содействуя выполнению приказа, выказать себя ревностными бойцами и сплачивать вокруг себя ваших стойких подчиненных, сознавая, что борьба за свободу не одинаково ценится нами и теми людьми, которым привычно подчиняться другим — ведь такой государственный порядок завещали нам предки. 19. Ведь мы родились свободными, и предки оставили нам в наследство обычай править соседями, сохраняя на протяжении пятисот лет тот уклад жизни, которого и мы не хотим лишать наших потомков. И да не поселится ни в ком из вас страх, если кто-то побоится разрывать договоренности и нарушать клятвы, данные при их заключении. Но пусть каждый осознает, что он должен вернуться к тем договорам, что нарушили римляне, а они стоили немалого. Их создала природа человеческая, и подтверждает общий для всех эллинов и варваров закон, а именно, чтобы властвовали и устанавливали справедливость: отцы — для потомков и метрополии — для колоний. 20. И эти-то уговоры, которые никогда не будут отменимы людьми, нарушаем не мы, для которых они продолжают действовать и пребывать в силе, — и никто из богов и божеств не прогневается на нас за будто бы нечестивое, если мы негодуем по поводу того, что служим рабами у собственных потомков, — но те, кто их первыми непозволительно уничтожил, стремясь вознести закон человеческий выше закона божественного; и гнев божеский прольется, разумеется, не на нас, а на них, и возмездие людей поразит их, а не нас. 21. И так, буде все вы сочтете мой план годным, давайте примемся за дело, призвав в заступники богов и божеств, а если кто из вас рассудил иначе, т. е. либо считает более не нужным древнее положение государства, либо откладывает все в ожидании какого-нибудь другого случая, более подходящего, чем нынешний, то пусть он не медлит и выскажет то, что думает: ибо какое решение вам всем представляется наилучшим, его мы и осуществим».

XXIV. После одобрения этого замысла всеми присутствующими и заверения, что все выполнят, Меттий Фуфетий, взяв с каждого клятву, распустил сходку. На следующий день с восходом солнца и фиденяне, и войска их союзников вышли из лагеря и стали выстраиваться будто бы для сражения. Римляне также выступили им навстречу и начали разворачивать боевой порядок. 2. Сам Тулл и римляне занимали левый фланг напротив вейян, поскольку те стояли на правом фланге противника, а на правом фланге римлян, против фиденян, расположились у горного ущелья Меттий с альбанцами. 3. Когда же они начали сближаться, то более чем на расстоянии полета стрелы альбанцы откололись от остального войска и направились отрядами в боевом строю к горе. Тогда фиденяне, поверив, что посулы альбанцев о своем вероломстве оправдываются, уже гораздо смелее ринулись на римлян, правый фланг которых, покинутый союзным войском, был прорван и оказался в очень трудном положении. Левый же фланг, где находился Тулл, сам сражавшийся среди отборных воинов, дрался изо всех сил. 4. В этот миг какой-то всадник, подскакав к тем, кто сражался вместе с царем, выкрикнул: «У нас, Тулл, ослаб правый фланг. Альбанцы, оставив боевой строй, устремляются к высотам, а фиденяне, супротивники альбанцев, обойдя оголенный фланг, теперь преследуют цель окружить нас». Страх попасть в окружение охватил римлян, как только они услышали об этом и разглядели, как альбанцы уходят к горе, так что им уже стало не до сражения, не до сопротивления. 5. И тогда, передают, Тулл, ничуть не потрясенный столь серьезной и неожиданно возникшей угрозой, выказал сметливость, чем не только спас явно обреченное на гибель римское войско, но и сокрушил и уничтожил все злоумышления неприятеля. Едва дослушав вестника, он зычно, чтоб и враги услыхали, воскликнул: 6. «Победа за нами, о римские воины! Смотрите, как альбанцы по нашему приказу захватили для нас соседнюю гору, чтобы выйти в тыл неприятеля и напасть на него. Так ободритесь тем, что опаснейшие наши враги и наступающие с фронта, и обходящие с тыла, очутились в удобном для нас месте. Запертые с флангов рекой и горой, они лишены возможности как наступать, так и повернуть назад, и получат от нас достойное воздаяние, а потому навалитесь на них со всем презрением к ним».

XXV. Возвещал царь об этом, обходя все отряды, и сейчас же фиденянами обуревает страх перед новым предательством — страх, что альбанец их обманет. Они наблюдают, что тот и не перестроился и не повернул против римлян, как обещал. Римлянам же призыв Тулла придал мужества и наполнил сердца отвагой. С громким кличем они все без исключения обрушились на противника. После этого фиденяне обращаются в бегство и в беспорядке бегут по направлению к городу. 2. Римский же царь бросил на них, устрашенных и приведенных в расстройство, конницу и преследовал их, пока не убедился, что ряды их рассеяны и не имеют ни сил, ни помышлений о соединении. Тогда он оставил бегущих и устремился на ту рать противника, что еще сохраняла единство и продолжала сопротивляться. 3. Вспыхивает блистательная битва пехотинцев и еще более ожесточенная — всадников. Ведь размещенные здесь вейяне не дрогнули, хотя и устрашились атаки римской конницы, но длительное время оказывали сопротивление. Однако потом, чувствуя, что их левый фланг ослабевает, все войско фиденян и прочих их союзников бежит без оглядки, убоявшись, как бы их не окружили римляне, которые повернули вспять после преследования, а потом и сами фиденяне оборачиваются, ломая боевой строй, и ищут спасения в реке. 4. Кто оказался крепче, не так изранен и был в состоянии держаться на воде, бросив оружие, переплывали поток, кто не обладал этими качествами, погибал в водоворотах, так как течение Тибра у Фиден стремительное и извилистое. 5. Тулл же, отдав приказ одной части всадников рубить теснимых к реке, сам ведет войско к лагерю вейян и первым же приступом овладевает им. Вот в каких угрожающих обстоятельствах римское государство обрело неожиданное спасение.

XXVI. А Фуфетий, убедившись, что одолевают сторонники Тулла Гостилия, в свою очередь, спустил с вершин свое войско и набросился на спасающихся бегством фиденян, чтобы предстать перед римлянами действующим, как подобает союзнику, и многих из тех, кто был рассеян в бегстве, он истребил. 2. Распознав его уловку и преисполнившись ненависти к измене, Тулл не посчитал нужным разоблачать его перед множеством свидетелей до тех пор, пока альбанец сам не изобличит себя собственными поступками, так как он оправдывался тем, что совершил все по тончайшему расчету, но для вида стал хвалить его отход к высотам и, отправив к нему часть всадников, потребовал выказать верх усердия и приказал разыскать и уничтожить тех, кто не успел укрыться за укреплениями Фиден, а разбежался по всей округе; а было их очень много. 3. Фуфетий, будто исполнив одно из того, на что надеялся втайне от Тулла, радовался и, долгое время объезжая верхом долину, уничтожал каждого, кто попадался ему на пути, а, после захода солнца завершив преследование и приведя конницу в римский лагерь, всю наставшую ночь провел вместе со своими друзьями во всяческих удовольствиях. 4. Тулл, оставаясь в лагере вейян до первой стражи[391] и допросив знатнейших из пленников о том, кто же были вожаки восстания, узнал, что и альбанец Меттий Фуфетий был среди заговорщиков, и решил, что содеянное альбанцем подтверждено сообщением пленных, поэтому вскочил на коня и, взяв с собой самых верных из друзей, ускакал в город. 5. Затем, еще до полуночи вызвав сенаторов из их домов, он поведал им о предательстве альбанца, представив свидетельства пленных, и описал, каким образом он сам перехитрил и альбанцев, и фиденян. И теперь, поскольку война обрела благополучное завершение, сенаторам надлежит определять на будущее — как следует покарать изменников и как сделать общину альбанцев более благоразумной в дальнейшем. 6. Для всех было очевидно, что справедливо и необходимо наказать тех, кто приложил руку к нечестивым поступкам, а вот то, каким способом это можно сделать и быстрее, и безопаснее, вызвало у них сильное затруднение. Ведь им было очевидно, что невозможно незаметно и тайком предать смерти многих знатных альбанских мужей, и они подумали, что, если начнут в открытую хватать и карать обвиняемых, остальные альбанцы не оставят этого без внимания, но возьмутся за оружие. И римляне не желали воевать одновременно и с фиденянами, и с тирренами, и с альбанцами, у которых был с ними заключен союз. А пока они пребывали в затруднении, Тулл, в конце концов, объявил им свое решение, которое все одобрили и о котором я скажу немного позже.

XXVII. Между Фиденами и Римом было сорок стадиев, и Тулл, что есть силы погоняя коня, прибыл в лагерь прежде чем рассвело, вызвал Марка Горация, единственного оставшегося в живых из трех братьев, и, поручив ему отборных всадников и пехотинцев, приказал вести их к городу альбанцев, войти внутрь стен в качестве друга[392] и, после того как подчинит его жителей, разрушить город до основания, не щадя ни единого строения, ни частного, ни общественного, за исключением храмов, из людей же никого не убивать и не обижать, но позволить всем сохранить то, чем они владели. 2. Отправив Горация, Тулл созывает военных трибунов и центурионов и, объявив о том, что решил сенат, составляет из них телохранителей для себя. Немного погодя, приходит альбанец, будто бы обрадованный общей победой, и поздравляет Тулла. А Тулл, все еще храня свое намерение в тайне, хвалит его и заявляет, что он достоин великих наград, и просит его записать имена всех альбанцев, которые совершили выдающиеся подвиги в сражении, и принести этот список ему, чтобы и они получили свою долю наград за победу. 3. И вот Меттий Фуфетий, возрадовавшись, передает Туллу записанные на табличках имена самых верных своих друзей, тех, кого он привлек в сообщники своим нечестивым замыслам. Тогда римский царь созывает их всех на собрание, но без оружия; когда же они сошлись, он приказал, чтобы правитель альбанцев вместе с трибунами и центурионами разместился прямо перед трибуной, а остальные альбанцы приняли бы участие в собрании, расположившись за ними, а позади альбанцев — остальная толпа союзников. И вокруг всех он поставил римлян, в числе которых находились самые родовитые, которые прятали под одеждами мечи. Когда же Тулл понял, что враги расположились так, как ему нужно, поднявшись, он произнес следующее:

XXVIII. «Римские воины и прочие друзья и союзники, мы с помощью богов покарали и фиденян, открыто осмелившихся подняться на войну с нами, и их пособников, так что одно из двух: или они на всю оставшуюся жизнь перестанут беспокоить нас, или подвергнутся наказанию, еще более тяжкому, чем это. 2. Поскольку с самого начала у нас все вышло по нашему желанию, обстоятельства требуют покарать и остальных недругов, прозвавшихся нашими друзьями, которые были призваны на эту войну, действуя вместе с нами на беду наших общих врагов, но нарушили клятву верности нам и заключили с противниками тайные соглашения с целью всех нас погубить. 3. Ведь как таковые, они намного хуже явных недругов и достойны большей кары: в самом деле, тем, против кого строят козни, легче защититься, и у них есть возможность отразить натиск вступивших врукопашную с врагами; но от друзей, творящих дела, свойственные врагам, и защититься захваченным врасплох нелегко, и возможности отразить их нет. Ведь они — это союзники, отправленные нам городом альбанцев с коварным замыслом, хотя никакого зла от нас они не претерпели, но видели множество значительных благодеяний. 4. Ведь мы, будучи их колонистами, ничего от их господства себе не присвоили, но обрели собственную силу и мощь в собственных войнах, и, став стеною против могучих и воинственнейших народов, мы обеспечили альбанцам безопасность от войн со стороны как этрусков, так и сабинян. И следовало бы им более всего радоваться, когда дела в нашем городе идут хорошо, и печалиться ничуть не менее, чем о своем, когда он бедствует. 5. Но они, очевидно, не только нам из-за нашего преуспеяния все время завидовали, но и себе самим из-за нашего благоденствия, и, наконец, не в состоянии сдерживать коварную вражду свою объявили нам войну. 6. Но, узнав, что мы хорошо подготовились к битве, так что они не в состоянии причинить нам никакого зла, альбанцы стали призывать нас к переговорам и к дружбе и требовать, чтобы спор о первенстве разрешился тремя мужами от каждого города. Мы приняли и эти предложения и, победив в сражении, получили их город в свое подчинение. Так что же мы сделали после этого? Ведь нам можно было и заложников из их числа взять, и гарнизон в городе оставить, а самых главных из тех, кто поссорил наши города, — одних убить, других — изгнать, и изменить их государственное устройство на угодное нам, а также наказать их отторжением части земли и имущества и, что было бы легче всего, отобрать у них оружие, вследствие чего мы установили бы нашу власть крепко-накрепко. Ничего из этого мы решили не делать, но, обратившись более к благочестию, чем к упрочению нашей власти, и полагая, что благопристойность по отношению ко всем вообще предпочтительнее того, что полезно только нам самим, мы оставили им в пользование все то, чем они владели, и позволили, чтобы Меттий Фуфетий, которого они сами облекли величайшей властью как якобы лучшего из альбанцев, управлял государством вплоть до сего дня. 7. А теперь послушайте, какой за это они отплатили нам благодарностью, когда мы испытывали сильнейшую нужду в благорасположении друзей и союзников. Вступив в тайный сговор с нашими общими недругами, чтобы в ходе битвы совместно с ними напасть на нас, когда мы стали сближаться с противником, они покинули свое место в строю и бегом устремились к ближайшим холмам, спеша первыми захватить эти укрепления, созданные самой природой. 8. И вот, если бы их попытка удалась так, как замысливалась, ничто бы не помешало уничтожить всех нас, поскольку мы были бы враз окружены и противниками, и друзьями, а итоги бесчисленных битв нашего города, которые мы выдержали за наше первенство, в один день превратились бы в прах. 9. Когда же замысел их провалился, благодаря предупреждению благосклонных богов — ведь я все добрые и достойные деяния возвожу к ним, — после того как моя военная хитрость в немалой мере возбудила во врагах страх, а в вас отвагу — ведь то, что я возгласил тогда в битве: будто бы по моему приказу альбанцы спешат захватить холмы для окружения противника, — это было обманом и моей уловкой. 10. Когда дела пошли так, как нам выгодно, стало ясно, что мы не были бы мужами, какими нам следует быть, если бы не покарали предателей. Ведь помимо неразрывных уз, каковые им надлежало сохранять ввиду нашего с ними родства, они заключили с нами недавно договоры, сопровождаемые клятвами. И вот, не убоявшись богов — а они сделали их свидетелями соглашений, — и пренебрегши самой справедливостью и осуждением людей, не принимая в расчет опасность, если вдруг предательство не удастся им так, как задумано, они избрали ужаснейший способ, чтобы погубить нас, отселенцев и благодетелей, и это — основатели нашего полиса, переметнувшиеся на сторону самых ненавистных и крайне враждебных нам людей».

XXIX. Пока царь так говорил, разразились жалобные вопли альбанцев и всяческие мольбы со стороны как народа, уверявшего, что он не знал ничего о том, что замышлял Меттий, так и начальников, которые ссылались на то, что они узнали о позорных решениях только тогда, когда находились уже в разгаре битвы и не в их силах было ни воспрепятствовать его приказам, ни ослушаться их, а кое-кто уже ссылался на принуждение вопреки их воле в силу родства и свойства с ними. Тогда царь, повелев им замолчать, продолжил: 2. «И для меня, альбанские мужи, не тайна то, что вы приводите в свою защиту, но я считаю, что большинство из вас не ведали о предательстве, и я догадываюсь, что, хотя многие и стали соучастниками событий, как обычно, позорные замыслы долгое время оставались для них тайной, и думаю, что лишь малая часть трибунов и центурионов оказалась среди злоумышленников против нас, а большая часть была обманута и принуждена действовать против собственной воли. 3. Но даже если это вовсе неправда, но всех альбанцев — и вас, здесь присутствующих, и тех, кто остался в городе, — охватило стремление творить нам зло и не вдруг, но уже очень давно было вами решено, то это поставило перед римлянами тяжелую необходимость терпеть несправедливости с вашей стороны из-за родства с вами. 4. А дабы вы не замыслили еще какого-либо беззакония против нас, либо по принуждению правителей государства, либо обманувшись на этот счет, существует одна возможность защиты и предосторожности: всем стать гражданами одного и того же государства и всем считать его отечеством, и, пользуется ли оно счастьем или испытывает несчастья, каждому нести положенную ему судьбой долю. Но пока исходя из различных намерений, что ныне и происходит, мы с вами будем выносить решение о большом и малом, не бывать между нами прочной дружбы. Тем более, если те, кто первым замыслив зло, ожидают, что в случае успеха они получат преимущество, а потерпев неудачу, не подвергнутся по причине родства никакому возмездию, в то время как те, на которых совершено нападение, оказавшись в подчинении, претерпят крайние бедствия, а спасшись, словно враги, не вспомнят зла, что и случается в настоящее время. 5. Так знайте же, что было решено римлянами прошедшей ночью, когда я созвал сенат и предложил сенаторам принять постановление, чтобы город ваш был разрушен и не было дозволено оставить в целости ни одно из строений, ни общественных, ни частных, за исключением храмов; 6. чтобы все обитатели владели теми наделами земли, которыми владеют и сейчас, притом что их не лишат ни рабов, ни скота, ни прочего имущества, и жили бы во все времена в Риме; и чтобы ваша общественная земля была бы разделена между теми альбанцами, кто вовсе не имеет земельных наделов, за исключением владений, принадлежащих храмам, откуда доставляют необходимое для жертвоприношений богам; чтобы я позаботился о строительстве домов, в которых вы, переселившись, будете налаживать свою жизнь, и о том, в каких местах города их расселить, помогая тем из вас, кто более всего нуждается, средствами на обустройство их дел. 7. И чтобы ваш простой люд вошел в состав наших плебеев, распределенный по трибам и куриям, и чтобы в сенат вошли, магистратуры получили и к патрициям были причислены следующие семьи: Юлиев, Сервилиев, Куриациев, Квинтилиев, Клелиев, Геганиев, Метилиев[393]; и чтобы Меттий и те, кто вместе с ним задумал измену, понесли такое наказание, какое мы установим, рассматривая в суде дело каждого из обвиняемых: ведь мы никого не лишим ни судебного разбирательства, ни слова для защиты».

XXX. Когда царь закончил речь, все, сколько было альбанских бедняков, возрадовались тому, что и в Риме поселятся, и надел земли получат, поэтому они громким криком одобрили то, что предлагалось, а более знатные, имевшие лучшую долю, опечалились, оттого что им придется покинуть породивший их город, оставить прародительские очаги и остаток жизни провести на чужбине; но так как они были поставлены перед тяжелейшей необходимостью, им ничего не пришлось говорить. Когда Тулл узнал о желании большинства, он приказал Меттию защищаться, если желает что-то возразить на обвинения. 2. Меттий же, не в состоянии оправдаться перед лицом обвинений и свидетельств, заявил, что альбанский сенат поручил ему это сделать тайно, когда он вывел войско на войну, воззвав к альбанцам, для которых он и стремился вновь обрести могущество, помочь ему и не допустить, чтобы отечество было порушено, а знатнейших граждан захватили бы на расправу. Так как в собрании возникло замешательство и кое-кто кинулся бежать за оружием, окружавшие толпу по поданному знаку подняли мечи. 3. И когда все были устрашены, Тулл вновь встал и произнес: «Для вас, мужи альбанские, не остается возможности ни бунт замыслить, ни ошибку совершить. Ведь если вы осмелитесь тронуться с места, вы будете вот ими убиты, — и показал на тех, кто держал мечи. — Так примите же то, что вам предлагают и становитесь отныне римлянами. Ибо вам необходимо сделать одно из двух: или переселиться в Рим, или не иметь более отечеством никакую землю. 4. С рассветом ушел Марк Гораций, посланный мною разрушить ваш город до основания, а всех людей перевести в Рим. А поэтому, зная то, что вскоре случится, прекратите убийства и выполняйте то, что приказывают. А Меттия Фуфетия, который тайно злоумышлял против нас и теперь еще не отказался от того, чтобы звать беспокойных и мятежных к оружию, я покараю так, как приличествует злобной и коварной душе его». 5. От этих слов его возбужденную часть собрания охватил трепет. Лишь Фуфетий, единственный, еще негодовал, пораженный неизбежностью участи, страстно выступал, взывая к договорам, в нарушении которых сам же и был уличен, и даже в несчастьях не оставил своей дерзости. Но ликторы по приказу царя Туллия схватили его, сорвали с него одежды и начали стегать бичами, покрыв тело многочисленными рубцами. 6. Когда же такого наказания оказалось достаточно, подъехали две парные запряжки, к одной из них длинными постромками крепко привязали его руки, а к другой — ноги; а когда возничие погнали упряжки в разные стороны, несчастный, которого било о землю и тащило каждой повозкой в противоположном направлении, скоро был разорван на части. 7. Такая выпала Меттию Фуфетию позорная смерть, а над друзьями его и сообщниками в предательстве царь устроил суд и уличенных из их числа казнил по закону о дезертирах и предателях.

XXXI. Во время этих событий Марк Гораций, еще раньше отправленный вместе с отборным войском для разрушения Альбы, быстро пройдя весь путь и захватив незапертые ворота и никем не защищаемые стены, без труда овладел городом. Созвав народ на собрание, он поведал ему обо всем, что произошло во время сражения и изложил постановление римского сената. 2. Хотя люди умоляли его и просили времени, для того чтобы отправить посольство в Рим, Марк Гораций незамедлительно начал разрушать дома и стены, и всякие другие строения, частные и общественные, а людей стал с великой заботой переправлять в Рим, причем они гнали с собой скот и несли свои пожитки. 3. Тулл, возвратившись из лагеря, распределил их по римским трибам и куриям, подготовил им жилища в тех местах города, где они предпочитали, достаточную долю общественной земли отмерил тем, кто работал на чужих людей, и прочими человеколюбивыми деяниями привлек к себе простонародье. 4. Город же альбанцев, который заложил Асканий, сын Энея, сына Анхиса, и дочери Приама Креусы, просуществовавший со дня основания четыреста восемьдесят семь лет, в течение которых он прирастал и людьми, и богатством, и разными благами процветания, выведя тридцать городов латинян, все время находясь во главе этого народа, был разрушен своей последней колонией и остался пустынным по сию пору. 5. А царь Тулл, переждав следующую зиму, с приходом весны вновь выводит войско против фиденян. Фиденянам никакой помощи открыто ни от одного из союзных городов не пришло, но стеклись к ним из многих мест какие-то наемники, понадеявшись на которых те и дерзнули выйти из города. Построившись в боевые порядки и в сражении многих убив, а много больше понеся собственных потерь, фиденяне вновь были заперты в городе. 6. Но так как Тулл, обнеся их город частоколом и окопав рвом, привел осажденных в крайне тяжелое положение, они были вынуждены сдаться царю на тех условиях, которые он выдвинул. Став таким способом хозяином города, царь виновных в отпадении казнил, а остальных освободил и позволил им пользоваться по-прежнему доходами со всего своего имущества, а также возвратил им государственное устройство, которое они имели прежде, после чего распустил войско и, вернувшись в Рим, провел в честь богов победное шествие с несением трофеев и жертвоприношение, устроив этот триумф уже вторым по счету.

XXXII. Вслед за этой войной на римлян надвинулась другая, со стороны народа сабинян, а начало и предлог ей были такие. Есть храм, почитаемый сообща и сабинянами, и латинами и посвященный известной среди них богине по имени Ферония[394], которую те, кто перелагает имя ее на греческий язык, называют одни Антофорой, другие — Филостефаной, а третьи — Персефоной. В храм этот из окрестных городов в назначенные дни праздников обычно стекалось много народа: одни приносили богу молитвы и жертвы, другие наживались в дни праздников, собираясь в качестве торговцев, ремесленников и земледельцев, и товары здесь бывали лучше, нежели те, что привозились в другие места Италии. 2. Раз, пришедших на это празднество римских мужей схватили сабиняне, заковали и отобрали у них деньги. Когда же прибыло по поводу этого случая римское посольство, сабиняне не пожелали дать надлежащее удовлетворение, но захваченных людей и деньги удерживали, сами обвиняя римлян в том, что они принимали сабинских беглецов, учредив священное убежище, о чем в предыдущей книге у меня уже рассказано. 3. Итак, вовлеченные вследствие этих обвинений в войну, и те и другие встретились в открытом поле с крупными силами и разразилась между ними битва, они долго сражались с равным успехом, пока ночь не положила конец схватке, оставив судьбу победы неопределенной. А в последующие дни обе стороны, узнав о большом числе погибших и раненых, уже не пытались предпринять вторую битву, но, оставив лагеря, возвратились по домам. 4. И год спустя они вновь вышли друг против друга, с еще более многочисленными по сравнению с предыдущими войсками, и у города Эрет[395], в ста шестидесяти стадиях от Рима, между ними происходит бой, в котором многим с обеих сторон суждено было пасть; а так как и это сражение долгое время продолжалось без явного преимущества с чьей-либо стороны, Тулл, простерши руки к небу, дал богам обет, если в этот самый день он победит сабинян, учредить в честь Сатурна и Опс[396] общественные празднества, которые римляне проводят теперь каждый год после сбора плодов, а также удвоить число так называемых салиев[397]. Это юноши благородных родов, которые в определенные дни с оружием исполняют танцы под флейту и распевают отеческие гимны, как я рассказал в предыдущей книге. 5. После принесения такого обета римляне воспряли духом, они, словно и неутомленные, бросаются на уставших сабинян и уже к позднему вечеру прорывают их боевые порядки, вынуждая передовых бойцов обратиться в бегство. Преследуя их по пути к лагерю, они уничтожили у рвов еще большие сонмы врагов и даже тогда не повернули назад, а продолжили наступившей ночью оттеснять противников от укреплений и овладели их оплотом. 6. После такого предприятия римляне разорили столько сабинской страны, сколько пожелали, но так как никто из сабинян не вышел, чтобы сразиться с ними за свою землю, вернулись домой. После этой битвы царь справил третий триумф, а немного времени спустя, когда сабиняне прислали посольство, Тулл прекратил войну и возвратил от них всех пленных, которых сабинянам удалось захватить во время набегов, перебежчиков и весь скот, и вьючных животных, и все прочее имущество, которое было отобрано врагами у земледельцев, взыскав штраф, который установил римский сенат, оценивший ущерб в серебре.

XXXIII. Хотя сабиняне закончили войну на таких условиях и установили в храмах стелы с высеченными на них статьями договора, но когда у римлян началась война с латинскими городами, выступившими сообща, которая вряд ли могла быть прекращена за короткое время, — а по каким причинам, я скажу немного позже, — сабиняне с радостью восприняли происшедшее и забыли об этих клятвах и договорах, словно их вообще не существовало, и подумав, что для них наступил подходящий момент, чтобы отобрать у римлян денег[398] гораздо больше, чем те, что они им уплатили, сначала малым числом и тайно выступили и стали грабить пограничную область. 2. А затем сабиняне уже открыто собрались в большем количестве, и раз уж первые набеги им удались так, как они задумали, а к ополчению земледельцев никакой подмоги не пришло, то, презрев противника, они вознамерились выступить против самого Рима, для чего начали из каждого города собирать военные силы и договариваться о союзе с латинскими общинами. 3. Однако установить с латинами дружбу и военный союз у них не вышло, так как Тулл, проведав об их замыслах, заключил с латинами перемирие и решил против сабинян вывести мощное войско, вооружив благодаря присоединению альбанского населения римлян в два раза больше прежнего и послав к прочим своим союзникам за вспомогательными войсками, сколько смогут выставить. 4. И вот войско римлян сошлось с сабинским, а когда они сблизились у так называемого Злокозненного леса[399], то, оставив между собой небольшое пространство, разбили лагеря. А на следующий день вступили в бой и сражались на равных; но уже к позднему вечеру сабиняне дрогнули, теснимые римской конницей, и во время бегства произошла страшная резня. Римляне же сняли доспехи с трупов врагов, разграбили все добро, что находилось в лагере, разорили огромные поля и веси сабинян и вернулись домой. Такое завершение получила война римлян с сабинянами в правление Тулла.

XXXIV. Латинские города впервые тогда превратились в противников римлян, не считая правильным после разрушения Альба-Лонги передавать первенство тем, кто уничтожил этот город. Где-то через пятнадцать лет после уничтожения Альбы римский царь, отправив посольства в тридцать колоний Альбы и подвластных ей городов[400], потребовал, чтобы они подчинялись приказаниям римлян, потому что они вместе со всем остальным, чем владели альбанцы, получили и верховенство над народом латинов. При этом он указал на два пути, которыми одни люди приобретают власть над другими — принуждение и добровольность, — и сказал, что римляне обоими путями добились господства над теми городами, которыми владели альбанцы. 2. Когда альбанцы стали их врагами, римляне победили их с оружием в руках, а когда они лишились своего города, предоставили им свой собственный, так что альбанцам, против своей воли или согласно с ней, пришлось уступить римлянам власть над подчиненными им городами. 3. Каждый по отдельности латинские города ничего послам не ответили, но все сообща, созвав собрание племени в Ферентине[401], приняли решение не отдавать власть римлянам и сразу же избрали двух диктаторов[402], чтобы вершить дела мира и войны — Анка Публиция из города Кора[403] и Спурия Вецилия из Лавиния[404]. 4. По таким причинам разразилась война у римлян с соплеменниками и продолжалась она почти пять лет, превратившись в подобие гражданской войны и велась как обычно в старину. Ибо не сходились в решительных битвах целым войском с таким же войском противника, и несчастья и полного истребления людей не происходило, и ни один город из них не испытал, будучи побежденным в войне, ни разрушения, ни порабощения, и никакого другого ужасного бедствия; но, вторгаясь в земли друг друга в пору созревания хлебов и разграбляя поля, они отводили войска домой, обмениваясь пленными. 5. Лишь один город латинского корня, Медуллию, еще в древности, в правление Ромула, ставший колонией римлян, как я рассказал в предыдущей книге[405], но вновь присоединившийся к соплеменникам, царь римлян осадой привел к покорности и вынудил никогда впредь уже не замышлять переворота. Но никаких прочих ужасов, что несут войны обеим сторонам, в то время не произошло. Поэтому перемирие было достигнуто легко и не вызывало никакого гневного чувства, так как и римляне были к этому склонны.

XXXV. Таковы были свершения за время своего правления царя Тулла Гостилия, мужа, в числе немногих достойного восхваления и за мужество в войнах, и за здравомыслие перед лицом опасности, а, сверх того, за то, что, не спеша вступать в войну, окунувшись в нее, он стоял крепко и во всем превосходил противника. Обладая властью в течение тридцати двух лет, он окончил жизнь свою, когда сгорел его дом, и с ним вместе погибли, захваченные огнем, и его жена, дети и вся челядь. 2. Одни сказывают, что дом был зажжен молнией, потому что бог разгневался на небрежение какими-то священнодействиями, — считают, что в правление Тулла перестали совершать некоторые исконные жертвоприношения и что он ввел другие, местные, чуждые римлянам, — но большинство сходится на том, что несчастье произошло вследствие злоумышления людей, относя его на счет Марция, который правил государством после Тулла. 3. Дело в том, что Марций, происходя от дочери Нумы Помпилия, досадовал на то, что, принадлежа к царскому роду, он жил как частное лицо, и, наблюдая за подрастающим в доме Тулла потомством, подозревал, что, случись что-нибудь с Туллом, власть перейдет к его сыновьям. Питая такие мысли, он устроил заговор против царя, имея немало римлян, содействовавших ему в обретении правления. Более того, будучи другом Туллу, причем из наиболее доверенных, выжидал, когда же явится подходящий случай для нападения. 4. А так как Тулл собирался совершить некое жертвоприношение дома, которое по его желанию могли наблюдать только близкие, и так как, по воле судьбы, день этот оказался крайне ненастным — с дождем, с ураганом и глубокой тьмою, так что место перед домом, где должны были находиться стражники, оказалось ими покинутым, Марций, рассудив, что подходящее время наступило, вместе с друзьями, которые скрывали под плащами мечи, вошел в двери, убил царя и сыновей его, и прочих, на кого случайно наткнулся, пустил огонь по дому во многих местах, а содеяв это, распространил слух об ударе грома. 5. Но этот рассказ я не принимаю, не считая его ни правдивым, ни убедительным, а присоединяюсь к первому и полагаю, что Тулл встретил такую смерть по воле божества. Ведь невероятно, чтобы ужасное деяние, которое готовилось многими людьми, сохранилось в тайне, да и у того, кто задумал его, не могло быть уверенности, что после смерти Гостилия римляне назовут его царем города. И если бы даже со стороны людей к нему были верность и уверенность в нем, у богов все же не могло быть неведения, подобного человеческому. 6. Ведь после вынесения решения по трибам надлежало и богам одобрить посредством благоприятных знамений получение им царской власти. А кто из богов или божеств захочет позволить мужу нечестивому и столь страшными убийствами запятнанному приближаться к алтарям, и начинать жертвоприношения, и совершать разные богослужения? И вот, из-за этого я отношу происшествие не к людскому злоумышлению, но к божественной воле, однако пусть каждый судит, как пожелает.

XXXVI. После смерти Тулла Гостилия междуцари, назначенные сенатом, избирают по отеческим обычаям царем полиса Марция, по прозванию Анк; и после подтверждения народом решения сената и получения от богов благоприятных знамений, совершив все по закону, Марций принимает правление во второй год тридцать пятой Олимпиады[406], в которой в беге на стадий победил Сфайр Лакедемонец, и в Афинах в это время годичную должность занимал Дамасий. 2. Этот царь, найдя, что многие из священных обрядов, которые установил Нума Помпилий, дед его с материнской стороны, остаются без попечения, и видя, что большинство римлян стали воинственными и корыстолюбивыми и уже не возделывают землю, как раньше, созвал народ на собрание и потребовал, чтобы они снова начали почитать богов, как почитали в царствование Нумы. Он втолковывал, что при небрежении богами многие пагубные болезни обрушились на город и была погублена немалая часть народа, да и царь Гостилий, не проявивший, как следовало бы, никаких предосторожностей, в течение долгого времени страдал из-за разных телесных болезней, и разумом-то своим уже не будучи крепок, потеряв и телесное и душевное здоровье, и сам горестную смерть встретил, и род его. 3. И он восхвалял уклад государства, установленный Нумой для римлян, как наилучший, разумный и предоставляющий благодаря честным повседневным трудам средства к жизни каждому, и призывал восстановить этот порядок, развивая земледелие, скотоводство и прочие занятия, которым не присуща никакая несправедливость, а грабеж, насилие и прибыль, получаемую от войны, — с презрением отвергнуть. 4. Этими и подобными рассуждениями Анк вселил во всех стремление к спокойствию, к жизни без войны и к мудрому трудолюбию. Затем, созвав понтификов и взяв у них записи относительно священнодействий, которые Помпилий свел воедино, повелел переписать их на досках и выставить на Форуме, чтобы все желающие их видели. Но они были уничтожены временем — ведь медных стел еще не было, поэтому законы и записи, касающиеся священнодействий, были вырезаны на дубовых досках. Однако после свержения царей они вновь были внесены в официальную запись понтификом Гаем Папирием[407], который был надзирателем за всеми священнодействиями. Восстановив пришедшие в упадок священнодействия и обратив праздную чернь к частным трудам, Анк превозносил заботливых земледельцев и порицал как ненадежных граждан тех, кто плохо пекся о собственном имуществе.

XXXVII. Установив такой порядок в государстве и очень надеясь провести без войн и бед всю свою жизнь, как и дед его с материнской стороны, он не возымел судьбы, соответствующей его желаниям, но вопреки своим ожиданиям, вынужден был стать воином и ни единого часа не прожить без опасностей и раздоров. 2. Ведь тотчас же, как только он пришел к власти и стал устраивать правление, свободное от забот, латины, с презрением отнесясь к нему и полагая, что он от отсутствия мужества не способен вести войны, стали рассылать в приграничные пределы римлян разбойничьи шайки, от чьих рук погибло немало людей. 3. А когда к латинам пришли послы царя и потребовали дать римлянам удовлетворение в соответствии с договорами[408], латины принялись ссылаться на то, что ничего не ведают о тех, кто обвиняется в разбое, поскольку разбой совершался не по общему решению, а также на то, что римляне обвиняют их без всякой на то причины: потому что не с этими людьми заключали они договоры, а с Туллом, а когда Тулл умер, для них и договоренности о мире перестали действовать. 4. И вот Марций, вследствие подобных причин и ответов, был вынужден вывести войско против них и, подойдя к их городу Политорию[409], взял его на условиях сдачи прежде, чем к осаждаемым пришла какая-либо помощь от остальных латинов. Однако он никоим образом не поступил с людьми жестоко, но, оставив им имущество, всем народом перевел в Рим и распределил по трибам.

XXXVIII. На следующий год, так как латины отправили в опустевший Политорий своих колонистов и начали обрабатывать земли политорян, Марций, приняв начальствование над войском, повел его против них. И когда латины вышли из-за городских стен на битву, он, одержав над ними победу, взял город вторично. Лишь после того как он поджег жилища и сровнял оборонительные стены с землей, чтобы уж теперь недруги лишились места, откуда можно вести военные действия, да и землю не обрабатывали, он повел войско назад. 2. Но год спустя латины выступили против города Медуллия[410], в котором имелись римские колонисты и осадили его и, со всех сторон штурмуя стены, захватили его силой. А Марций в это самое время берет знаменитый город латинов Теллены[411], одержав победу в регулярном сражении и приступом стен принудив жителей подчиниться, а всех захваченных, ничего из того, чем они владели, у них не отобрав, он переводит в Рим и выделяет им в городе место для устройства жилищ. 3. И Медуллию, в течение трех лет пребывавшую под властью латинов, он на четвертый год получает обратно, вынудив ее после многих крупных сражений к покорности. А спустя короткое время он завладевает городом фиканов[412], который тремя годами ранее он уже брал на основании договора о сдаче, и всех обитателей перевел в Рим, но ничего в городе не разрушил, чем составил о себе мнение, что желает действовать скорее милостиво, нежели расчетливо. 4. Ведь латины, отправив туда поселенцев и продолжая обрабатывать собственные земли, начали использовать и землю фиканов, так что Марций вновь был вынужден вторично идти войной против этого города[413] и, став хозяином его с большим трудом, поджечь жилища и стены сровнять с землей.

XXXIX. После этого между латинами и римлянами, выстроенными в боевой порядок с огромными силами, происходят два сражения. В первом они бились долгое время и, посчитав, что силы их равны, развели войска и удалились каждый к своему лагерю. В следующем же бою римляне побеждают латинов и преследуют их до самого лагеря. 2. После этих сражений никаких битв в открытом поле у них не возникало, но происходили бесконечные взаимные набеги на пограничные области и схватки между полевой стражей, конницей и легковооруженными. В этих стычках верх чаще одерживали римляне, у которых было готовое к бою войско, размещенное в удобных для несения охраны засадах. Этим войском предводительствовал тирренец Тарквиний. 3. В это же самое время и фиденяне отложились от римлян, не открыто объявив войну, но малым числом людей и скрытно набегами подвергая землю их разорению; Марций, ударив на них с легковооруженным войском, прежде чем фиденяне успели подготовиться к войне, разбивает укрепленный лагерь близ города. 4. Поначалу фиденяне попытались оправдываться тем, что знать не знают, за какие провинности надвинулось на них римское войско, но когда царь заявил, что пришел получить от них удовлетворение за разграбление и опустошение его земли, фиденяне стали защищаться, ссылаясь на то, что не все они виноваты, и просили время для определения и поиска виновных. Так они протянули много дней, ничего из обещанного не выполняя, но тайком созывая союзников и занимаясь заготовкой оружия.

XL. Постигнув их замысел, Марций стал рыть подземный ход от своего лагеря под стены города и по завершении работ выстроил войско и повел его на город фиденян, имея для подмоги и военные машины, и лестницы, и прочие приспособления для штурма стен, но не в том месте, где были подкопы, а в другом. 2. Когда же фиденяне всем скопом сбежались в те концы города, что подверглись приступу, и стали мужественно отражать нападение, римляне, размещенные с другой стороны, открыв подземные ходы, оказались наверху, внутри города и, истребив тех, кто ринулся помешать им, отворили ворота осаждающим. 3. После того как многие жители при взятии города погибли, Марций приказал остальным фиденянам сдать оружие и, объявив через глашатаев, чтобы они собрались все в одно место, немногих из них, виновных в отпадении, распорядился наказать плетьми и предать смерти и позволил воинам разграбить все жилища и, оставив в городе значительный гарнизон, повел войско на сабинян. 4. Ведь и они в условиях мира не хранили верность договорам, которые заключили с царем Туллом, но, вторгшись в римские пределы, снова стали опустошать их. Поэтому, когда Марций от лазутчиков и перебежчиков получил известия, что наступил благоприятный момент для нападения, поскольку сабиняне рассеялись по полям и грабили их, он сам с пехотинцами подступил к лагерю неприятеля, который охраняла немногочисленная стража, и сходу захватывает укрепление, а Тарквинию приказывает во главе всадников поспешить на сабинян, рассыпавшихся для грабежа. 5. Сабиняне же, проведав, что на них движется римская конница, побросали добычу и остальное добро, какое они тащили и гнали, и бросились к лагерю. А когда обнаружили, что он захвачен пехотой, не ведая, куда бы им кинуться, устремились в леса и горы. Но преследуемые легковооруженными воинами и всадниками, лишь немногие из них спаслись, большинство же погибло. И после столь великого несчастья сабиняне вновь отправляют в Рим посольство и добиваются мира, которого жаждали. Да и для Рима продолжавшаяся война с латинскими городами настоятельно требовала перемирия и прекращения военных действий с остальными врагами.

XLI. Примерно на четвертый год после этой войны Марций, царь римлян, во главе общинного войска, а также призвав как можно больше союзников, сколько смог получить, выступил в поход против вейян и опустошил значительную часть их округи. А начали-то те, вторгшись годом раньше в землю римлян, много добра награбив и принеся многим людям погибель. 2. И когда со стороны вейян подошли многочисленные отряды и разбили лагерь по другую сторону Тибра, у Фиден, царь, подняв войско, двинулся как можно быстрее. Прежде всего, имея превосходство в коннице, он отрезал их от выходов к их землям, а затем, принудив выйти на ближний бой, победил и захватил их лагерь. После того как война удалась ему в соответствии с замыслом, по возвращении в город он провел победное шествие и в честь богов обычный триумф. 3. Когда же двумя годами позже вейяне вновь нарушили перемирие, которое они заключили с Марцием, и стали требовать назад салины[414], которые они при царе Ромуле оставили по договоренностям, он дал им другое сражение за эти салины, еще более крупное, чем прежнее, и легко одержал в нем победу. С этого времени он безоговорочно стал владеть соляными разработками. 4. Награды за храбрость и после этого сражения также получил начальник всадников Тарквиний, и Марций, считая его храбрейшим изо всех мужей, и в остальном постоянно его возвеличивал, даже в число патрициев и сенаторов внес. 5. И с народом вольсков[415] вступил Марций в войну, поскольку от них на римские поля выходили шайки разбойников. Двинувшись на них походом с большим отрядом, он захватил огромную добычу и, осадив их город Велитры[416], окружил его рвом и обнес частоколом, и, господствуя над открытой местностью, начал штурм стен. А когда вышли послы с оливковыми ветвями[417], которые пообещали возместить нанесенный ущерб, как царь посчитает справедливым, и согласились передать для наказания тех, кто признан виновным, Марций, заключив перемирие и получив от вольсков по их доброй воле удовлетворение, устанавливает с ними мир и дружбу.

XLII. Но снова какие-то искусные в войне люди из сабинского народа, что еще не испытали на себе силу римлян, а населяли богатый и счастливый город, не имея оснований предъявлять какие-либо претензии к римлянам, но обреченные на зависть к их преуспеянию, которое оказалось большим, нежели они рассчитывали, собравшись как-то в небольшом количестве, начали с грабежей и набегов на римские поля; затем, прельщаемые добычей, они открыто предпринимают против них поход и, разоряя большую часть пограничной области, наносят римлянам значительный ущерб. 2. Все же им не удалось ни добычу увести, ни самим уйти безнаказанными, потому что римский царь, поспешив на помощь своим и разбив близ укрытия сабинян лагерь, вынудил их вступить в сражение. 3. И вот разразилась ожесточенная битва, и обе стороны понесли крупные потери, но победили римляне, благодаря и опыту, и трудолюбию, к чему были привычны издавна, они во многом превосходили сабинян и, преследуя по пятам в беспорядке бежавших к лагерю, учинили большую резню. 4. После захвата их укрепления, полного всяческого добра, и возвращения пленников, которых сабиняне захватили в набегах, римляне ушли домой. Говорят, примерно таковы были военные свершения этого царя, которые остались в памяти в сочинениях римлян. А что до государственного управления, то к рассказу об этом я приступаю.

XLIII. Сначала Анк присоединил к городу немалую часть его, обнеся стеной так называемый Авентин[418]. Это высокий холм почти восемнадцати стадий в окружности, который тогда был покрыт смешанным лесом и зарослями прекраснейшего лавра, благодаря чему одно место на нем зовется у римлян Лавретом[419]. Теперь же он весь застроен, и в числе множества зданий там возведен и храм Дианы[420], а от другого холма из числа тех, что входят в Рим, известного как Паллантий, вокруг которого и раскинулся первоначальный город, он отделен глубоким и узким ущельем. Но в более поздние времена вся долина между холмами была засыпана. 2. Видя, что этот холм предназначен стать как бы пограничной крепостью города для любого подступившего войска, Марций окружил его стеной и рвом и поселил на нем всех людей, переведенных из Теллены и Политория, а также из остальных покоренных городов[421]. И один этот порядок устроения города, введенный царем, представляется отличным и дельным, поскольку благодаря присоединению жителей из других городов Рим значительно расширился и в гораздо меньшей степени стал уязвимым для нападения крупных отрядов врагов.

XLIV. Следующее предприятие гораздо важнее только что описанного градоустройства, которое сделало Рим много богаче во всем, что касается жизни, и что побудило его обратиться к более благородным занятиям. Дело в том, что река Тибр, спускаясь с Апеннинских гор, протекает у самого Рима и изливается на лишенный гаваней берег[422] Тирренского моря. Река приносит Риму малую и незначительную выгоду из-за того, что в устье у него нет никакого торжища, где бы принимались привозимые по морю и прибывающие вниз по течению товары и где ими могли бы обмениваться торговцы. При этом Тибр доступен для плавания на крупных речных судах вплоть до своих истоков, равно как и вплоть до Рима на тяжелых морских кораблях, поэтому Анк решил основать в месте впадения реки в море стоянку кораблей, используя как гавань само речное устье. 2. Ведь река при впадении в море расширяется, занимая большое пространство, и образует обширные бухты, которые лучше морских гаваней. Но самое удивительное то, что река не отрезана от устья отмелями из наносов песка, от чего страдают многие из крупных рек, и не извивается, блуждая в болотах и топях, прежде чем соединить свой поток с морем, но постоянно судоходна и впадает в море через единое природное устье, отталкивая волны морского прибоя, хотя дующий с запада ветер здесь бывает сильным и суровым. 3. Так вот, весельные корабли, какими бы большими они ни были, водоизмещением до трех тысяч мер груза[423], входят в устье Тибра, идут на веслах или их тянут канатами вплоть до Рима; а суда большего размера встают в море на якорь близ устья, затем их разгружают и вновь загружают с помощью речных лодок[424]. 4. И в излучине между рекой и морем царь основал и окружил стеной город[425], который по месту впадения реки в море назвал Остией[426], или, как мы сказали бы, — «воротами», и тем самым подготовил все к тому, чтобы Рим стал не только прибрежным, но и морским городом, и дал вкусить ему заморских благ.

XLV. Анк Марций обнес стеной и высокий холм, называемый Яникулом[427], расположенный на другом берегу Тибра, и поставил на нем достаточно сильную стражу ради безопасности тех, кто плывет по реке: ведь тиррены, владея всеми землями по ту сторону реки, грабили торговцев. 2. Как передают, он перекрыл Тибр деревянным мостом[428], который был сделан, по обычаю, без меди и железа и крепился только с помощью деревянных брусов. Его римляне сохраняют до сего дня, считая священным. А если какая-нибудь часть моста повреждается, то понтифики[429] чинят его, исполняя во время ремонта определенные старинные жертвоприношения. 3. Совершив такие достопамятные деяния в свое правление, Анк Марций передал Рим потомкам гораздо более могучим, чем сам принял, и, неся бремя царской власти в течение двадцати четырех лет, умирает, оставив двоих сыновей — одного еще в детском возрасте, а второго немного постарше.

XLVI. После смерти Анка Марция сенат, поскольку народ вновь препоручил ему установить такое государственное устройство, какое он предпочтет, решил оставаться при том же самом и назначил междуцарей. А они, созвав народ на комиции, избирают царем Луция Тарквиния. Когда же и знамения, ниспосланные богами, подтвердили решение общины, тот принимает на себя царскую власть приблизительно во второй год сорок первой Олимпиады[430], в которой в беге на стадий победил фиванец Клеондас, а архонтом в Афинах был Гениохид. 2. Кто были родителями Тарквиния, в каком отечестве он был рожден, по каким причинам пришел в Рим и благодаря какому образу жизни достиг он царской власти, я поведаю так, как я обнаружил это в сочинениях местных историков. 3. Некий коринфянин по имени Демарат, из рода Бакхиадов[431], решив заниматься торговлей, отплыл в Италию, ведя собственное торговое судно со своим личным грузом. Распродав товар в тирренских городах, которые были тогда в Италии наиболее процветающими из всех, и получив большую прибыль, он не захотел уже отправляться в другие гавани, но стал непрерывно вести торговлю в том же самом море, доставляя эллинские грузы к тирренам, а тирренские — в Элладу, и в результате он оказался обладателем весьма крупных богатств. 4. А когда в Коринфе вспыхнуло восстание и тиран Кипсел[432] поднялся против Бакхиадов, Демарат почувствовал, что при тирании ему оставаться небезопасно, так как он и вообще много чего приобрел и возглавлял олигархическое семейство. И, собрав все имущество, сколько смог, по морю убыл из Коринфа. 5. Так как постоянно поддерживая связи с тирренами, он приобрел среди них много добрых друзей, особенно в городе Тарквинии, который был тогда большим и богатым, он построил здесь дом и вступил в брак с женщиной знатного рода. Когда же у него родились двое сыновей, он дал им тирренские имена — одному Аррунт, другому Лукумон, а также воспитал их обоих в эллинском и тирренском духе, а когда они возмужали, он взял для них жен из славнейших домов.

XLVII. Спустя немного времени старший сын умирает без законного потомства. А через несколько дней от печали заканчивает свои дни и сам Демарат, оставив наследником всего имущества младшего сына Лукумона. Он же, приняв отцовское солидное состояние, возжелал стать гражданином, участвовать в общественных делах и войти в число первых горожан. 2. Но, подвергаясь повсюду гонениям со стороны местных жителей и не считаясь у них не только в числе первых, но и средних граждан, он мучительно переносил бесчестие. Услышав же, что римский полис охотно принимает всех чужеземцев и делает их горожанами, каждого оценивая по заслугам, Лукумон решил туда переселиться, забрал с собой свои богатства и жену, и даже прочих друзей и родственников, кто того хотел, побуждал к тому же. И желающих поехать вместе с ним оказалось много. 3. А когда они приблизились к Яникулу, откуда приезжающим из Тиррении впервые открывается вид на Рим, орел, слетев внезапно вниз, сорвал войлочную шапку с его головы, вновь взмыл вверх кругами и скрылся из виду в небесных высях; затем вдруг птица снова возложила шапку на голову Лукумону, пристроив ее точно на прежнее место. 4. А так как знамение это многим показалось удивительным и странным, супруга Лукумона по имени Танаквиль, которой от предков достались глубокие знания в искусстве птицегаданий, выделила именно мужа из всех окружающих и приветствовала его, наполнив радужными надеждами на то, что он от судьбы простого человека дойдет до царской власти. Однако она посоветовала ему обдумать, как бы получить первенство из рук римлян по их собственной воле, представ перед ними достойным такой чести.

XLVIII. Обрадованный знамением и уже приближаясь к городским воротам, он вознес богам молитвы, дабы пророчества исполнились и вступление его сопровождалось доброй судьбой, и входит внутрь. После этого, приглашенный на прием к царю Марцию, Лукумон сначала рассказывает о себе, кто он таков, затем, что пришел с желанием поселиться в городе и принес с собой все отцовское имущество, которое, как он сказал, намерен передать в общественную казну царю и государству римлян, так как оно больше, нежели возможно владеть одному частному человеку. 2. И так как царь с радостью его принял и приписал вместе с сопровождавшими его тирренами к одной трибе и к одной курии, Лукумон устраивает себе жилище на отведенном ему в городе достаточном участке и берет надел земли. А после того, как он это сделал и стал одним из горожан, он узнал, что каждому из римлян дается обычное имя, а кроме него — другое, которое у них является родовым и происходящим от отца[433]. Желая и в этом уподобиться римлянам, он взял себе в качестве обычного имя Луций вместо Лукумона, а в качестве родового — Тарквиний, по городу, в котором родился и был воспитан. 3. В короткий срок Тарквиний стал другом царя, поднося подарки, в которых, как он узнал, тот больше всего нуждался, и предоставляя средства, которые ему требовались на военные нужды. И в походах он сражался лучше всех, будь то пешие или конные, а когда возникала необходимость в верном совете, он оказывался в числе самых мудрых советчиков. 4. Все же пребывая в почете у царя, он не утратил благосклонности со стороны прочих римлян, но многих патрициев расположил к себе, оказывая им услуги, и добился приветливой обходительностью, приятным обращением и раздачей денег того, что простые плебеи были настроены дружески к нему.

XLIX. Вот таким действительно был Тарквиний и по таким причинам, пока Марций был жив, он стал самым видным из всех римлян, а когда тот умер, все рассудили, что он достоин царской власти. Когда же он принял на себя власть, то прежде всего повел войну с городом Апиолы[434], небезвестным среди латинского племени. 2. Дело в том, что апиоланцы и все остальные латины, считая, что после смерти Анка Марция договоренность о мире утратила свою силу, начали разорять римскую землю грабежами и набегами. Желая им за это воздать по заслугам, Тарквиний выступил в поход вместе с крупными военными силами и опустошил большую часть их земли. 3. Хотя апиоланцам от соседних латинов подоспело на подмогу большое войско, он дважды вступает с ними в сражения и, победив в обоих, приступает к осаде города и бросает на стены войска посменно; жители города, сражаясь малым числом против многих и не получая ни единого часа передышки, с течением времени были истреблены. После захвата города силой большинство апиоланцев погибли сражаясь, а меньшинство, сдав оружие, были проданы вместе с остальной добычей, их дети и жены были обращены римлянами в рабство и уведены, а город после разграбления сожжен. 4. Содеяв это и срыв стены города до основания, царь повел войско домой, а вскоре совершил другой поход против города Крустумерия[435]. Он был колонией латинов, но в правление Ромула покорился римлянам; а когда Тарквиний вступил на трон, вновь начал склоняться на сторону латинов. 5. И этот город не пришлось ему подчинять себе осадой и напряжением сил. Ведь крустумерийцы, осознавая и превосходство в численности выступившего на них войска, и свою слабость, тем более что никакой помощи от остальных латинов к ним не подошло, открыли ворота, и старейшие и наиболее почитаемые граждане вышли и сдали царю город, прося обойтись с ними справедливо и умеренно. 6. Эта просьба совпадала с его желанием, и, войдя внутрь стен города, он ни одного из крустумерийцев не казнил, но лишь совсем немногих виновных в отпадении покарал вечным изгнанием, а всем остальным дозволил и своим государством самим управлять, и римским гражданством пользоваться, как и раньше, а для того, чтобы они еще когда-нибудь не начали возмущаться, оставил у них римлян-поселенцев.

L. И номентанцам[436], замыслившим то же, такая же участь выпала. Ведь и они, посылая шайки разбойников на поля римлян, открыто превратились в их недругов, понадеявшись на союзничество с латинами; но когда Тарквиний выступил на них в поход, а помощь от латинов запаздывала, они, не в силах противостоять столь могучему войску, вышли из города с поднятыми масличными ветками и сдались. 2. А жители так называемой Коллации[437] попытались выступить с боем против римских войск, для чего вышли из своего города; но, терпя поражение во всех схватках и неся многочисленные потери, они вынуждены были бежать обратно под защиту стен и стали рассылать гонцов в латинские города, прося союзнического войска. Но так как помощь от тех шла весьма медленно, а неприятель во многих местах штурмовал стены, коллатинцы с течением времени вынуждены были сдать город. 3. Однако они не встретили такого умеренного обращения с собой, как номентанцы и крустумерийцы, но царь отобрал у них оружие и наказал их денежной пеней, а также оставил в городе достаточно большой гарнизон и поставил править ими с неограниченной властью пожизненно Аррунта Тарквиния, своего племянника от брата, который родился после смерти как своего отца Аррунта, так и деда Демарата и не унаследовал ни из отцовского, ни из дедовского состояния причитающуюся ему долю, и по этой причине был прозван Эгерием. Ведь римляне именуют так нуждающихся и нищих. Но с тех пор как он принял на себя попечение над этим городом, он сам получил прозвище Коллатин и все его потомки. 4. После же сдачи Коллации, царь Тарквиний пошел походом против так называемого Корникула[438], города латинского корня. Подвергнув разорению их сельскую округу при полной безнаказанности, понеже никто ее не защищал, он направился к самому городу и призвал горожан к дружбе; но поскольку те не желали прийти к примирению, надеясь на крепость стен и ожидая, что со всех сторон подойдут союзные силы, он полностью окружил город войсками и начал штурм стен. 5. Корникуланцы долгое время оказывали сопротивление, мужественно отбиваясь, и нанесли нападающим большой урон, но они изнемогли от бесконечного напряжения сил, при том что не все уже были единодушны (ведь одним казалось правильным сдать город, другим — держаться до последнего), и более всего ослабленные этой распрей они были захвачены силой. 6. Храбрейшая часть жителей погибла в сражении при штурме города, а трусливая и потому уцелевшая была продана в рабство вместе с женами и детьми, а город их был победителями разграблен и сожжен. 7. После этого латины пришли в негодование и постановили сообща вывести войско против римлян; собрав огромные силы, они вторглись в их лучшие земли, откуда увели множество пленников, и стали хозяевами огромной добычи. Но царь Тарквиний выступил против них во главе легковооруженного войска в полной боевой готовности, однако опоздал перехватить их самих и обрушился на их земли, где поступил точно так же, как и латины. 8. Подобные потери и приобретения многократно претерпевали попеременно и те и другие в военных набегах на пограничные области, но одна битва в боевых порядках со всеми своими силами произошла близ города Фидены; в этом сражении многие пали с обеих сторон, но победу одержали римляне и вынудили латинов ночью, бросив лагерь, отступить в свои города.

LI. После этой битвы Тарквиний с войском в боевом порядке двинулся на их города, предваряя свои действия предложениями дружбы. И латины, не имея собранного воедино войска и не полагаясь каждый на собственную готовность, внимали его призывам, и некоторые из них предпочитали сдавать города, видя, что тем, кто захвачен силой, достается и обращение в рабство, и разрушение города, а тем, кто сдался на условиях капитуляции — ничего более страшного, как только повиноваться победившим. 2. Поначалу к нему присоединились на справедливых условиях Фикулея[439] — значительный город, затем Камерия[440], а за ними последовали другие маленькие городки и укрепленные поселения. 3. Остальные латины, встревоженные этим и опасаясь, как бы весь народ не подчинился царю, собрались на форуме в Ферентине и приняли постановление о том, чтобы не только свои собственные силы вывести от каждого города, но и от соседних народов призвать наиболее сильных, и они отправили посольства к тирренам и сабинянам, прося помощи в войне. 4. Сабиняне же дали обещание, что как только услышат о вторжении латинов на римскую территорию, возьмутся за оружие и начнут опустошать римские земли поблизости от них. А тиррены согласились отправить союзное войско, в котором у тех будет нужда, хотя и не все поддержали это решение, а лишь пять городов: Клузий[441], Арреций, Волатерры, Рузеллы и наряду с ними — Ветулония.

LII. Ободренные надеждами, латины, снарядив собственное многочисленное войско и присоединив к нему тирренские отряды, вторглись в римскую землю, единовременно города сабинского племени, пообещавшие помочь им в войне, принялись опустошать порубежные края, находящиеся рядом с ними. Поэтому римский царь, сам тем временем подготовив крупное и отличное войско, поспешно выступил на противников. 2. Но он понял, что воевать одновременно и с латинами, и с сабинянами, разделяя войско на две части, небезопасно, решил все его вести на латинов и разбил лагерь поблизости от них. Поначалу и те и другие не осмеливались вступить в битву всеми силами, опасаясь коварства противника, лишь лучники, выходя с обеих сторон за укрепления, вели издали перестрелки, и долгое время успех не склонялся ни на ту, ни на другую сторону. 3. Но спустя некоторое время, вследствие таких стычек и тех и других обуяла жажда победы, и они, поддерживая каждый своих, сначала немногие, а потом вообще все были вынуждены выйти из лагеря. Выстроившиеся для сражения воины не были ни боями истомлены, ни в численности друг другу не уступали, как в пехоте, так и в коннице, преисполнились равным воинственным пылом и верили, что подвергаются крайней опасности, а потому и те и другие сражались отменно и разошлись, когда опустилась ночь, не определив победителя. 4. Однако поведение их после битвы оказалось неодинаковым и выказало тех, кто бился лучше другой стороны: ведь на следующий день латины уже не покидали лагерь, а римский царь, выведя войско на равнину, был готов дать следующую битву и долго держал фалангу в боевом строю. А когда выяснилось, что неприятель не выступил сражаться, он снял доспехи с трупов противника, забрал своих павших и с великой гордостью повел войско к своему лагерю.

LIII. А когда в последующие дни к латинам пришло другое союзное войско от тирренов, произошла вторая битва, намного более значительная, чем первая; в ней царь Тарквиний одержал блистательную победу, причиной которой, как соглашаются все, стал он сам. 2. Ибо когда римская фаланга уже устала и на левом крыле была прорвана, царь, узнав о том, что римляне терпят урон (а ему случилось сражаться на правом крыле), повернул отборные отряды всадников и самых сильных пеших воинов, провел их по тылам собственного войска и, обойдя левое крыло, устремился дальше вперед, за фалангу. Затем, повернув вправо и дав стрекала лошадям, он ударил в бок отрядов тирренов (так как они, сражаясь на правом крыле противника, обратили в бегство стоявших напротив) и, неожиданно представ перед ними, породил сильный ужас и смятение. 3. В это время пехота римлян, оправившись от недавнего испуга, двинулась на противника, после чего произошла кровавая резня тирренов и полное бегство их правого фланга. А Тарквиний, приказав командирам пехотинцев следовать в строю и шагом, сам поскакал к лагерю, что есть силы погоняя лошадей и, опередив тех, кто спасся во время бегства, овладел укреплениями сразу же, с первого удара, так как те, кто там был оставлен, не ведая о несчастье, что постигло их войска, и ввиду внезапного появления римлян не имея возможности рассмотреть приближающихся всадников, позволили им ворваться в лагерь. 4. После захвата лагеря латинов те, кто после бегства возвращался в лагерь как в безопасное убежище, были убиты захватившими его всадниками, а те, кто намеревался спастись из лагеря на равнину, пали жертвой римской фаланги, которая двигалась навстречу. Большинство же латинов, толкая и топча ногами друг друга, самым жалким и трусливым образом погибли у частоколов и во рвах. Таким образом, те, кто остался в живых, лишенные возможности найти хоть какое-либо средство к спасению, были вынуждены сдаться победителям. 5. Тарквиний же, овладев множеством пленников и огромной добычей, пленников продал, а то, что было захвачено в лагере, отдал воинам.

LIV. Одержав такую победу, Тарквиний повел войско на латинские города, чтобы в сражении подчинить тех, кто не покоряется ему; но ему даже не пришлось осаждать их. Дело в том, что все обратились к покорным просьбам и мольбам и, сообща отправив послов к нему, стали заклинать прекратить войну на тех условиях, какие он пожелает, и передали ему города. 2. А царь, став господином городов на основе этих договоренностей, поступил с ними в высшей степени справедливо и умеренно. Ведь он никого из латинов не предал смерти, не принуждал к изгнанию, деньгами не наказал и разрешил им с их земель извлекать доходы, даже позволил использовать государственное устройство, доставшееся от предков. Но он повелел, чтобы латины выдали римлянам перебежчиков и пленников без выкупа и вернули хозяевам слуг, которых они захватили во время набегов, а имущество, отобранное у землепашцев, возместили и восстановили, если что-нибудь еще повредили или погубили при вылазках. 3. Выполнив сказанное, они будут друзьями и союзниками римлян, делая все, что те ни прикажут. Таким образом начавшаяся война римлян с латинами пришла к своему завершению, а царь Тарквиний справил триумф в честь победы в этой войне[442].

LV. На следующий год, набрав войско, Тарквиний повел его против сабинян, которые давно уже прознали о его замысле и приготовлениях против них. Не дожидаясь, пока война придет на их землю, но в свою очередь собрав достаточно сильное войско, они выступили ему навстречу. На границе их владений между ними произошло сражение до самой ночи, ни одна из сторон не взяла верх, но и те и другие понесли серьезные потери. 2. По крайней мере, в ближайшие дни ни военачальник сабинян, ни царь римлян не выводили войска из лагеря, но и тот и другой снялись с лагеря и вернулись по домам, не нанеся землям противника никакого ущерба. Но замысел у обеих сторон был одинаков: с наступлением весны вывести на территорию неприятеля новое, еще большее войско. 3. Сделав необходимые приготовления, первыми выступили сабиняне, усиленные достаточно мощным союзным тирренским войском, и остановились близ Фиден у слияния рек Аниен и Тибр, разбив два лагеря напротив друг друга, но связанные между собой. Между ними протекал единый поток из обеих рек, через который был перекинут деревянный мост, державшийся на лодках и плотах, что делало переходы друг к другу быстрыми, а укрепленный лагерь — единым. 4. Услышав об их вторжении, Тарквиний вывел римское войско и встал несколько выше их лагеря, у реки Аниен, на укрепленном холме. И хотя и те и другие рвались на врага со всем пылом, между ними не произошло никакой регулярной битвы, ни большой, ни малой. Ведь Тарквиний, благодаря своей сметливости военачальника, сокрушил все предприятия сабинян и захватил оба укрепления. А военная хитрость этого мужа была следующей.

LVI. Он собрал на одной из рек, у которой сам встал лагерем, лодки и плоты, наполненные сухой древесиной и хворостом, а также смолой и серой. Затем, дождавшись попутного ветра в час утренней стражи, он приказал поджечь в них древесину и пустить эти лодки и плоты по течению реки. И они за короткий срок достигли расположенной в центре переправы, натолкнулись на мост и зажгли его во многих местах. 2. Увидев внезапно плывущее огромное пламя, сабиняне ринулись на подмогу и стали готовить все, что было пригодно для тушения огня. Тарквиний же выступает с рассветом, ведя уже выстроенное в боевом порядке римское войско и нападает на один из лагерей, а так как большинство воинов оставили охрану, поспешив к пожарищу, и лишь немногие обратились к защите, то царь без труда овладевает им. 3. В то время, пока это происходило, подоспело еще одно римское войско и захватило второй сабинский лагерь, который находился на другом берегу реки; это войско было отправлено Тарквинием с началом ночи и перешло единое русло, образовавшееся из двух рек, переправляясь на лодках и плотах в такой его части, где можно было скрыться от сабинян, и появилось близ второго укрепления как раз в тот момент, когда увидели пожар на мосту — ведь он и послужил для них сигналом к нападению. 4. А из застигнутых одни были изрублены римлянами в схватках, другие бросились в воду, но не в силах преодолеть водовороты потонули; однако какая-то часть их погибла и от огня, спасая мост. А Тарквиний, заняв оба лагеря, позволил воинам разделить между собой захваченное в лагерях добро, а пленников, которых было весьма много из числа как самих сабинян, так и из тирренов, отослал в Рим, где велел держать под сильной охраной.

LVII. Сабиняне, принужденные тогдашними несчастными обстоятельствами, отказались от своего прежнего намерения и, отправив послов, заключили перемирие в войне, оговорив в договоре его срок в шесть лет. Но тиррены, раздраженные не только тем, что римляне частенько побеждали их, но и тем, что Тарквиний не возвратил им пленников, хотя они и отправили посольство, но удерживал в качестве заложников, вынесли постановление, что все тирренские города сообща начинают войну против римлян, а город, не принявший участия в военном походе, исключается из союза. 2. Утвердив это решение, тиррены вывели войско и, переправившись через Тибр, делают привал у Фиден. Овладев этим городом путем предательства, поскольку в нем были распри среди граждан, они захватили многих людей и, угнав огромную добычу из римских земель, они возвратились домой, оставив в Фиденах достаточную стражу. Ведь им представлялось, что город этот станет для них оплотом для ведения войны против римлян. 3. Но царь Тарквиний в наступившем году вооружил поголовно всех римлян, от союзников получил столько людей, сколько было возможно, и вывел их на врагов в начале весны, до того как те собрались из всех своих городов против него, как поступали раньше. Он разделил все воинские силы на две части, и сам во главе римского войска выступил в поход на тирренские города, а своего родственника Эгерия назначил командующим над союзным войском, большую часть которого составили латины, и приказал ему идти на противника, что засел в Фиденах. 4. Союзное войско из-за презрения к врагу разбило лагерь близ Фиден в незащищенном месте и едва целиком не погибло; дело в том, что стража, находившаяся в городе, тайно вызвав другое войско от тирренов себе на помощь и дождавшись подходящего случая, вышла из города, приступом взяла лагерь противника, который плохо охранялся, и зверски поубивала многих из римлян, кто был послан добыть пропитание. 5. Но римское войско под предводительством Тарквиния опустошило и разграбило земли вейян, унеся оттуда большую добычу. Когда же на помощь вейянам из всех тирренских полисов пришла многочисленная рать, он вступил с ней в сражение и одержал бесспорную победу. Вслед за тем, пройдя по землям неприятеля, римляне стали безбоязненно разорять их, захватив множество людей и обретя огромную добычу, поскольку она была из процветающих земель, и уже в конце лета возвратились домой.

LVIII. Потерпев в этом бою серьезное поражение, вейяне более уже не высовывались из города, но сдерживали себя, взирая, как разоряют их земли. А царь Тарквиний предпринял три вылазки и три года подряд лишал вейян возможности пользоваться плодами их земель, когда же он превратил большую часть страны в пустыню и никакого еще ущерба не мог нанести, повел войско против города цэрийцев, который раньше, когда его населяли пеласги, назывался Агилла, а после того как он очутился под властью тирренов, был переименован в Цэре[443], и был он богат и многолюден, как никакой другой из городов Тиррении. 2. Оттуда сразиться за свою землю выступило огромное войско, но, уничтожив много врагов, а еще больше своих потеряв, оно бежало обратно в город. Римляне же, овладев их землей, которая в изобилии снабдила их всем возможным, провели здесь много дней и с приходом времени отправляться назад, вернулись домой, ведя с собой столько добычи, сколько смогли. 3. Тарквиний же, поскольку его поход против вейян прошел так, как и был им задуман, выводит войско против неприятеля в Фиденах, собираясь выбить находящуюся там стражу и горя желанием отомстить тем, кто сдал городские укрепления тирренам. Поэтому у римлян с теми, кто вышел из города, произошли и регулярное сражение, и упорная битва при взятии стен. 4. Однако город был захвачен силой, и его гарнизон вместе с прочими тирренскими пленниками был заключен под стражу, а тех из фиденян, кого сочли виновными в отпадении, одних публично подвергли позорному избиению плетьми и казнили отсечением головы, а других наказали вечным изгнанием; имущество же их получили по жребию оставленные здесь колонисты из числа римлян.

LIX. Последнее сражение между римлянами и тирренами состоялось у города Эрета[444] в земле сабинян. Ведь через него тиррены отправились в поход против римлян, так как его правители заверили их в том, что сабиняне будут сражаться вместе с ними. Поскольку заключенное ими с Тарквинием шестилетнее перемирие уже потеряло силу, у многих сабинян взыграло желание исправить прежние неудачи, так как в городе уже подросло достаточно молодежи. 2. Однако же из этого начинания у них не вышло ничего согласно их задумке, поскольку римское войско появилось стремительно, а тирренам ни один из городов не сумел направить союзное, и лишь какие-то немногочисленные добровольцы, соблазнившись большой платой, пришли к ним на помощь. 3. Благодаря этому сражению, которое оказалось крупнейшим из всех бывших ранее в войнах между обеими сторонами, дела римлян возымели настолько достойный удивления успех, так как они одержали славнейшую победу, что сенат и народ приняли постановление о том, чтобы царю Тарквинию провести победный триумф. А гордыня тирренов пала, потому что отправили они войска на битву от каждого города, но назад приняли лишь малое число спасшихся из многих. Поскольку одни пали, сражаясь в боевых рядах, а другие, очутившись при отступлении в непроходимой местности, откуда не было выхода, сдались победителям. 4. Однако, испытав столь великое потрясение, влиятельнейшие мужи, что были в этих городах, повели дело как разумные люди. Ибо когда царь Тарквиний двинулся против них новым походом, они, собравшись на одной площади, вынесли решение начать с ним переговоры о прекращении войны и отправили самых уважаемых людей от каждого города, дав им неограниченные полномочия для заключения договоров о мире.

LX. Царь выслушал тирренов, обильно излагавших обстоятельства, каковые должны были возбудить его снисходительность и умеренность, и напомнивших ему о родстве с их народом, ответствовал, что желает узнать от них только одно: ведут ли они еще споры относительно равных прав и готовы ли заключить договоры о мире лишь на определенных условиях, или же признают, что они побеждены и вручают города ему. И так как они уверяли, что не только города ему передают, но и миром будут довольствоваться на тех условиях, на которых он его заключит, Тарквиний, весьма обрадованный этому, сказал: 2. «Выслушайте теперь, на каких условиях я прекращу войну и какие милости вам окажу. Я не горю желанием ни казнить кого-либо из тирренов, ни отправить в изгнание из отечества, ни наказать тем, чтобы отобрать то, чем он владеет, и города отдаю вам все, не помещая в них гарнизонов и не облагая поборами, и управляться они будут по их собственным законам, и я разрешаю им сохранить древний порядок государственного устройства. 3. И предоставляя вам это, я полагаю, что вы обязаны позволить мне за все то, что я даю, одно — главенство над городами, владыкой которых я буду даже против вашего желания, поскольку я сильнее в оружии, но я предпочитаю получить это главенство с вашего согласия, нежели вопреки ему. Объявите это городам, а я обещаю установить с вами до вашего возвращения перемирие».

LXI. Получив такой ответ, послы удалились, а через несколько дней возвратились, не только со словами, которые мало значат, но и неся с собой знаки власти[445], которыми сами они украшают своих царей, доставив и венец золотой, и кресло из слоновой кости, и скипетр с орлом наверху, и пурпурный, отделанный золотом хитон, и пурпурный же, украшенный разноцветными узорами плащ, какие носили лидийские и персидские цари, только все же не четырехугольный по покрою плащ, как было у тех, а полукруглый. Такой вид одеяний римляне называют тогами, а эллины — тебеннами, не знаю, откуда взяв это слово: ведь название это не представляется мне эллинским. 2. И, как рассказывают некоторые, они принесли ему двенадцать секир, взяв по одному от каждого города. Ведь, кажется, существует тирренский обычай, чтобы перед каждым из царей города шествовал ликтор, который вместе с пучком фасций нес и топорик; если же собирается общее войско от двенадцати городов, то двенадцать секир передаются тому, кто принял на себя единодержавную власть. 3. Однако же не все соглашаются с теми, кто говорит так, но утверждают, что обычай нести перед царем двенадцать секир древнее правления Тарквиния, и что установил его Ромул сразу же, когда принял на себя власть. Но ничто не препятствует тому, что это — изобретение тирренов и что впервые перенял его применение у них Ромул, и Тарквинию были доставлены вместе с остальными знаками царского достоинства двенадцать секир, как и сейчас римляне даруют царям скипетры и диадемы, подтверждая таким образом их полномочия, хотя, конечно, цари обладают этими знаками власти и не получая их от римлян.

LXII. Тарквиний, получив эти почести, не сразу воспользовался ими, как пишет большинство римских историков, но передал сенату и народу право решать, можно ли их ему оставить, и принял их только тогда, когда всем это показалось угодным, и с того времени до самой смерти он носил золотой венец, одевался в расшитые пурпурные одеяния, со скипетром золотым в руках восседал в кресле из слоновой кости, и двенадцать ликторов, держащих секиры с фасциями, стояли перед ним, когда он вершил суд, и шли впереди, когда он шествовал. 2. Этот порядок полностью сохранялся и при тех, кто принял царскую власть после него, и после изгнания царей при ежегодно избираемых консулах, только кроме венка и расшитых одеяний: единственное это у них было отнято, так как представлялось пошлым и ненавистным. Но есть исключение — те, кто одерживает победу в войне, удостаиваются от сената триумфа и тогда не только золото носят, но и в расшитые пурпурные платья облачаются. Так вот война, что была у Тарквиния с тирренами и тянулась девять лет, получила такое завершение.

LXIII. Но оставалось еще только сабинское племя, соперничавшее с римлянами за господство, отличавшееся и воинственными мужами, и обширными и плодородными землями, которые раскинулись неподалеку от Рима. Поэтому Тарквиний возымел желание и их привести под свою власть и объявил им войну, вменяя сабинским городам в вину, что они не желали выдавать тех, кто пообещал тирренам, если те придут на их земли с войском, сделать так, что с ними их отечество поведет себя как друг, а с римлянами — как враг. 2. Сабиняне охотно войну принимают, не считают достойным быть мишенью могущественных людей из их городов, и еще до того, как к ним подошло римское воинство, сами выставляют против него войско. А царь Тарквиний, услышав, что сабиняне перешли реку Аниен и разграбили всю округу близ их стоянки, взял с собой наиболее легковооруженную римскую молодежь, спеша изо всех сил, повел ее на рассеявшихся в поисках добычи по полям сабинян. 3. Многих из них убив и отняв добычу, что они вели, царь разбивает лагерь рядом с сабинским, и, выждав несколько дней, пока к нему из города не присоединилось остальное войско и от союзников не собрались вспомогательные силы, он стал спускаться на равнину, чтобы дать сражение.

LXIV. Узрев римлян, с воодушевлением идущих на битву, сабиняне и сами начали выводить свои отряды, не уступая противнику ни в численности, ни в доблести. Вступив в бой, они сражались, выказывая высшую отвагу, до той поры, пока у них продолжалась битва с противостоящими один на один. Потом, узнав, что с тыла к ним подходит другое вражеское войско в боевом строю, сабиняне, побросав свои значки, обратились в бегство. Ведь позади сабинян появились те, кто были отборными римскими воинами, пешими и конными. Их Тарквиний ночью оставил в засаде в подходящих для того местах. 2. И вот, испугавшись этих воинов, которые неожиданно возникли перед ними, сабиняне больше уже не предпринимали никаких благородных деяний, но, словно уже побежденные хитростью врагов и повергнутые несчастьем, которое обрушилось на них без боя, попытались спастись каждый сам по себе, и в это время произошло большое кровопролитие, потому что римская конница преследовала их и отрезала им пути со всех сторон; так что, конечно, лишь немногим из них удалось укрыться в близлежащих городах, большая же часть, те, что не пали в сражении, оказались в руках римлян. Поскольку и резервы в лагере не отважились отразить наступление противника и даже не попытались вступить в бой, но приведенные в смятение бедой, что свалилась на них вопреки их надеждам, сами сдались без боя и укрепление сдали. 3. Конечно, города сабинян, будучи побеждены военной хитростью и лишенные недругами победы не доблестью, но обманом, стали готовиться к тому, чтобы вновь отправить еще большее войско и более опытного военачальника. Но Тарквиний, прознав об их замыслах, быстро собрал свое войско и, прежде чем те собрались все вместе, раньше них перешел реку Аниен. 4. Узнав про это, сабинский военачальник, подняв только что собранное воинство насколько возможно быстро, разбивает лагерь поблизости от лагеря римлян у высокого крутого холма, но начинать сражение не пытается, до тех пор пока не подойдут остальные силы сабинян; однако, постоянно отправляя кого-нибудь из всадников против римлян, грабивших поля, и устраивая засады в лесах и ущельях, ему удалось удержать римлян от вторжения в свою страну.

LXV. И, поскольку сабинянин прибегнул к такому способу ведения войны, множество схваток вспыхивало между небольшими отрядами легковооруженных воинов и всадников, но решительной битвы не было вообще. А так как время шло, Тарквиний, гневаясь из-за пустой его траты, решил направить войска на вражеские укрепления и постоянно предпринимал атаки. 2. Затем, сообразив, что силой захватить их нелегко по причине их прочности, он вознамерился подавить тех, кто находился внутри укреплений, лишив их съестных припасов. Расставив стражу на всех дорогах, что вели к лагерю, не позволяя им ни за дровами выбраться, ни корм для лошадей запасать, ни всего остального, что необходимо брать с полей, он вверг их в жестокую нужду во всем; таким образом, сабиняне вынуждены были, дождавшись непогожей ночи с ливнем и ветром, позорно бежать из лагеря, бросив там вьючных животных, палатки, раненых и все снаряжение. 3. На следующий день римляне проведали об их уходе и, без боя став хозяевами лагеря, разграбили палатки и возвратились в Рим, ведя с собой скот и пленников. Эта война продолжалась пять лет и велась без перерыва, в ней обе стороны постоянно опустошали территорию противника и постоянно сходились в сражениях, менее и более значимых, причем сабиняне имели удачу в битвах редко, а римляне — в большинстве случаев; и в последнем сражении эта война получила окончательное завершение. 4. Ведь сабиняне выступили на войну не так, как прежде, по очереди, а разом, все, кто был в возрасте, пригодном для военной службы, и римляне все вместе, взяв войска и латинских, и тирренских, и прочих союзников, выдвинулись навстречу неприятелю. 5. И вот сабинский военачальник, разделив войско на две части, разбивает два лагеря, а царь римлян, составив три легиона и расположив три укрепления недалеко друг от друга, сам принимает предводительство над римскими силами, Аррунта же, своего племянника, он назначает военачальником над союзным войском от тирренов; 6. а над латинами и остальными союзниками он поставил начальствовать мужа, необычайно проявившего себя в военных делах и весьма искусного дать нужный совет, но чужеземца, не имеющего отечества. Собственное имя его было Сервий, а родовое — Туллий;[446] и именно ему римляне после смерти Луция Тарквиния, не оставившего мужского потомства, доверили царскую власть в государстве, восхищаясь этим человеком, преисполненным как мудрости в политических делах, так и доблести в ратных трудах. Но о происхождении сего мужа, о воспитании, о превратностях его судьбы, и о божественном знамении, случившемся относительно него, я расскажу, когда дойду до этой части повествования.

LXVI. И вот тогда, когда с обеих сторон было подготовлено все необходимое для боя, они вступили в сражение, причем левое крыло занимали римляне, правое — тиррены, а в центре расположилась фаланга латинов. И хотя битва была упорной и продолжалась целый день, римляне начали решительно побеждать. Убив многих из стана противника, выказавших себя в сражении доблестными воинами, и гораздо больше захватив в плен во время их бегства, римляне овладели обоими укрепленными лагерями и огромным богатством добычи. Без всякой опаски они держали под своей властью всю открытую местность, истерзав ее огнем и мечом, и всеми возможными бедами; когда же лето подошло к концу, снявшись с лагеря, римляне ушли домой. И царь Тарквиний за это сражение справил третий триумф за свое правление. 2. Когда год спустя царь вновь начал готовиться вывести войско против сабинских городов с намерением подчинить их своей власти с помощью осады, уже ни у одного из них не оказалось отважного или пылкого порыва к боям, но все города, придя к общему мнению, решили закончить войну прежде чем ринуться в гущу опасности, чреватой порабощением и разрушением городов. 3. И вот, к царю Тарквинию, уже выступившему со всем войском, явились от каждого города влиятельнейшие сабинские представители и вручили ему стены градов своих, умоляя его сделать условия мира щадящими. Царь же с радостью принял подчинение со стороны этого народа, безо всякой при этом опасности для Рима, и заключил с ними договор о мире и дружбе на тех условиях, на которых раньше взял под свою власть тирренов, и возвратил им пленников безо всякого выкупа.

LXVII. Вот таковы были достопамятные ратные подвиги царя Тарквиния, а вот каковы его мирные деяния, направленные на обустройство гражданства, — ведь я не хочу пренебречь ими и оставить в забвении. Итак, сразу же, как только он принял на себя правление, возжелав настроить толпу плебеев дружественно по отношению к себе, как поступали правившие до него цари, он прельстил ее следующими благодеяниями, а именно: избрав из всех плебеев сто мужей, у которых все засвидетельствовали военную доблесть или мудрость в политических делах, он сделал их патрициями и включил в число сенаторов — и тогда впервые у римлян оказалось триста сенаторов, а до этого их было двести. 2. Затем к священным девам, которые хранят негасимый огонь — а их было четыре, — он добавил еще двух: потому что исполняемые полисом обряды, на которых обязаны были присутствовать жрицы Весты, умножились, и посчитали, что четырех недостаточно. Примеру Тарквиния следовали и остальные цари, и вплоть до нашего времени назначают шесть служительниц Весты. 3. Полагают, что и наказания, которыми понтифики карают жриц, не сохраняющих девственность, он придумал первым либо по собственному размышлению, либо, как кое-кто считает, поверив сновидению; и истолкователи священнодействий уверяют, что после смерти Тарквиния предписания об этих наказаниях были обнаружены в Сивиллиных оракулах[447]: ведь в царствование его некая жрица Пинария, дочь Поплия[448], была изобличена в том, что она приблизилась к святыням, не будучи непорочной. Способ же наказания, каким наказывают развратниц, был тем же, что описан мной в предыдущей книге[449]. 4. Также он украсил Форум, на котором вершили суд, и проводили народные собрания, и решали прочие общественные дела, окружив его лавками и портиками, а стены города, которые ранее были сделаны на скорую руку и непрочной постройки, он первым возвел из камней размером с повозку, сложенных по определенному правилу. 5. Более того, он начал и подземные каналы копать, по которым в Тибр стала отводиться вся стекавшаяся из узких улочек вода, сотворив дела замечательные, превыше всякой хвалы. Я, в свою очередь, причисляю к трем великолепнейшим деяниям, в которых со всей очевидностью проявилось величие этого правителя, отведение воды, мощение дорог и сооружение подземных каналов, принимая в расчет не только пользу от таких предприятий, о чем я скажу в свое время, но и размеры расходов, о чем любой может сделать вывод на основе одного только сообщения, взяв в свидетели [того, о ком нужно сказать] Гая Ацилия[450], который утверждает, что когда-то рвы были оставлены в небрежении и уже стали непроходимыми и цензоры[451] отдали подряд[452] на их расчистку и починку за тысячу талантов[453].

LXVIII. Тарквиний воздвиг и величайший из ипподромов[454], который находится между Авентином и Палатином, первым соорудив вокруг него крытые сидения на помостах (до тех пор ведь смотрели стоя), причем под деревянными навесами. Распределив места между тридцатью куриями, каждой курии отвел одну часть, так чтобы каждый следил за зрелищем, сидя в полагающемся ему секторе[455]. 2. И этому творению со временем суждено было стать одним из поистине прекрасных и удивительных сооружений города. Ведь длина ипподрома составляла три с половиной стадия[456], а ширина — три плетра[457], а вокруг него вдоль длинных сторон и одной из коротких был прорыт канал для подачи воды глубиной и шириной в десять футов[458]. А за каналом были возведены трехъярусные портики. И на нижних ярусах были каменные сидения, немного возвышавшиеся друг над другом, как в театре, а на верхних — деревянные. 3. Длинные стороны сближаются и соединяются между собой короткой стороной, которая имеет форму полукруга, так что в целом все три стороны образуют единый портик-амфитеатр в восемь стадиев, способный вместить сто пятьдесят тысяч человек. А на меньшей противоположной стороне, оставленной открытой, находятся арочные стартовые ворота, которые открываются все одновременным снятием стартовой веревки. 4. И рядом с ипподромом, снаружи, есть другой, одноярусный портик, в котором располагаются лавки и над ними жилища, и около каждой лавки для тех, кто приходит на зрелище, имеются входы и выходы, поэтому нет никакого беспокойства, что столь многие люди входят и выходят.

LXIX. Царь Тарквиний начал возводить и храм Юпитера, Юноны и Миневры, исполняя обет, данный им богам во время последнего сражения с сабинянами. Холм, на котором он собирался воздвигнуть святилище, требовал много труда (ведь он ни легкодоступным не был, ни площадок ровных не имел, но зато был обрывист и заканчивался острой вершиной), поэтому он со всех сторон окружил его высокими подпорами и насыпал большое количество земли между этими подпорами и вершиной, выровняв его и сделав вполне пригодным для размещения там святилищ. 2. Но царь не успел заложить основание храма, ибо прожил после окончания войны только четыре года. Лишь много лет спустя царствовавший третьим после него Тарквиний, который был лишен власти, заложил фундамент храма, и возвел большую часть здания. Но и он не завершил этот труд, и только при ежегодно сменяемых правителях, получивших в третий год консульскую власть, строительство храма было закончено[459]. 3. Но достойно упоминания и происшествие, случившееся перед его строительством, о чем сообщили все те, кто собрал воедино местные истории. Ведь когда Тарквиний решил строить храм, он, созвав птицегадателей, приказал им сперва произвести гадание относительно самого места, чтобы определить, какая местность в городе наиболее подходит для посвящения и в наибольшей мере угодна богам. 4. И после того как они указали на холм, который высится над Форумом и тогда назывался Тарпейским[460], а ныне Капитолийским, он вновь приказал, чтобы жрецы произвели гадание и сказали, в каком месте холма следует заложить фундамент. А это было совсем нелегко: ведь на нем находились многочисленные, ненамного отстоящие один от другого, алтари богов и божеств, которые надлежало перенести куда-нибудь в другое место и всю площадь отдать под тот священный участок богам, который должен здесь появиться. 5. Птицегадателям показалось правильным производить гадание о каждом из воздвигнутых алтарей по отдельности и в случае позволения передвинуть их. И когда все боги и божества разрешили им перенести свои алтари в другое место, боги Термин и Ювентас[461] не согласились уступить свои места, хотя гадатели и просили их усиленно, и даже настаивали. Вот потому-то их алтари и были включены в круг святилища, и теперь один находится в пронаосе Миневры, а другой — в самой священной ограде, рядом со статуей богини. 6. И из всего этого прорицатели заключили, что никакая причина ни границ римского города не сдвинет, ни поры расцвета не переменит; и на протяжении вот уже двадцати четырех поколений вплоть до моего времени и то и другое истинно.

LXX. А самый известный из птицегадателей, кто и алтари передвинул, и священный участок для храма Юпитера определил, и вообще всегда божественную волю народу объявлял посредством прорицания, звался первым именем Невий, а родовым — Аттий[462]. Считали, что из тех, кто блюдет это искусство, он стал наиболее угодным богам и достиг величайшей славы, не единожды доказав невероятную силу науки птицегадания. Из всего этого я, выбрав, расскажу об одном случае, которому я очень и очень дивился, предварительно сообщив, какой судьбы этот муж был в начале своего пути и какое побуждение от божества получил, стяжав столь великую известность, что всех, кто был одного с ним поколения, показал просто жалкими. 2. Его отец был бедняком, возделывавшим скудный клочок земли, и Невий, будучи ребенком во всех делах ему помогал, насколько ему хватало сил в его возрасте, и свиней выгонял на пастбище. И однажды он задремал, а проснувшись и недосчитавшись нескольких свиней, сначала заплакал в страхе перед побоями отца, а потом, подойдя к воздвигнутому на этом участке небольшому храму героям[463], взмолился помочь ему разыскать свиней и пообещал им, если это произойдет, лучшую виноградную кисть с этого участка. 3. Спустя немного времени он отыскал свиней и решил исполнить обет, данный героям, но очутился в большом затруднении, так как не в силах был найти лучшую кисть винограда. Томимый этим обстоятельством, он попросил, чтобы боги с помощью птиц явили ему то, что он искал. А когда птицы явились ему, по воле божества он разделил виноградник на две части, одну оставив по правую руку, другую — по левую, а затем начал следить за птицами, что находились над каждой частью. Когда же над одной из частей появилось столько птиц, сколько соответствовало его желанию, он снова разделил теперь уже этот участок на две части и повел наблюдение за птицами, появившимися на нем. Используя такой способ деления местности и подойдя к последней указанной птицами лозе, он обнаружил виноградную кисть какого-то невероятного размера, а, когда он понес ее к храмику героев, его заметил отец. 4. Когда отец изумился величине кисти и начал расспрашивать, откуда Аттий ее взял, тот рассказал все с самого начала. И отец, сообразив — как это и обстояло на самом деле, — что в сыне природой заложены способности к искусству гадания, привел его в город и отдал наставникам для обучения чтению и письму[464]; когда же он в достаточной мере постиг общее образование, передает его самому ученому из тирренских предсказателей, чтобы он выучился искусству наблюдения за птицами[465]. 5. Поэтому Невий, владея этим искусством от природы, да еще от тирренов обретя в нем дополнительные навыки, в самом деле, как я сказал, намного превосходил остальных птицегадателей, и для всех общественных гаданий жрецы города призывали его (хотя он и не был из их коллегии) благодаря его удачам в прорицаниях и ничего не делали без его одобрения.

LXXI. И когда однажды Тарквиний вознамерился учредить три новые трибы из числа ранее набранных им самим всадников и дать вновь созданным трибам свое собственное имя и имена своих ближайших сподвижников[466], только Невий, единственный, резко высказался против, чтобы не менять ничего из того, что было установлено Ромулом. 2. А царь в досаде на помеху и в гневе на Невия попытался представить его умение как ничего не значащее, будто бы тот лишь хвастает и не говорит ничего истинного. Придумав это, он вызывает Невия к помосту, когда на Форуме собралась большая толпа. И поговорив до этого со своим окружением, каким способом он разумеет выставить птицегадателя лжепрорицателем, когда тот появился, он принял его с дружескими приветствиями и сказал: «Сейчас удобное время для того, чтобы ты показал нам основательность своего прорицательского умения, Невий. Ибо я задумал взяться за великое предприятие и хочу знать, есть ли возможность для его осуществления. Сейчас удались, а когда проведешь гадание, возвращайся скорее, я же буду ждать тебя, сидя здесь». 3. Птицегадатель сделал то, что ему приказали, и спустя немного времени вернулся с известиями, что знамения он получил благоприятные и объявляя, что дело возможно. Тарквиний же, рассмеявшись при этих словах, вытащил из-за пазухи бритву и точило и говорит ему: «Ты пойман, Невий, на том, что морочишь нас и явно наговариваешь на божество, потому что дерзнул сказать, будто возможны невозможные дела. Ведь я-то загадывал о том, смогу ли разрубить бритвой точило на куски»[467]. 4. И хотя столпившиеся в круг помоста в один голос начали смеяться, Невий, ничуть не смущенный насмешками и гамом, ответствовал: «Смело ударь, Тарквиний, по точилу, как и решил: ведь оно будет разбито, или я готов претерпеть все, что угодно». И царь, изумившись смелости предсказания, ударяет бритвой по точилу, и острие железной бритвы, пройдя сквозь весь камень, не только расщепляет точило, но даже частично разрезает державшую его руку. 5. Тотчас же все при виде такого невероятного и удивительного явления от потрясения подняли крик, а Тарквиний, пристыженный испытанием умения Невия и желая загладить непристойность своих упреков, прежде всего отказался от всяких нововведений относительно триб, а, кроме того, решил и к самому Невию выказать почтение, как к тому, кого боги возлюбили сильнее всех людей. Он всяческими изъявлениями благоприятствия привлек его к себе и, чтобы память о нем навеки сохранилась у потомков, повелел соорудить его медную статую и установить ее на Форуме[468]. Она и при мне еще сохранилась — поменьше человеческого роста, с повязкой на голове[469] — и стояла перед Курией близ священной смоковницы[470]. А чуть поодаль от нее, говорят, были спрятаны точило под землей, а бритва — под каким-то алтарем. И место это зовется у римлян Фреар[471]. Вот что сохранила память об этом прорицателе.

LXXII. Царь Тарквиний, уже на склоне лет оставивший ратные труды — ведь было ему восемьдесят лет, — погибает, коварно убиенный сыновьями Анка Марция. Они и раньше пытались отстранить его от власти и неоднократно предпринимали такие усилия в надежде, что, если он будет свергнут, правление перейдет к ним, поскольку-де оно принадлежит им как отцовское наследие и достаточно легко будет дано им согражданами. 2. Но так как они обманулись в своих надеждах, то у них родился против него хитрый замысел, которому божество все же не позволило остаться безнаказанным. И я поведаю о способе осуществления этого замысла, начав с самых первых их попыток. 3. Тот самый великий прорицатель Невий, который, как я сказал, некогда воспрепятствовал тому, чтобы царь увеличил число триб, когда он особенно выдвинулся вследствие своего искусства и стал самым влиятельным из всех римлян, внезапно исчез, то ли по причине зависти какого-нибудь соперника, то ли из-за злого умысла врага, а может, какого иного бедствия; и никто из близких не мог ни об участи его догадаться, ни тела его отыскать. 4. И в то время как народ печалился, тяжело воспринимал случившееся и питал подозрения против многих, сыновья Марция, ощутив настроение толпы, начали возводить поклеп за святотатство на царя Тарквиния. Но поскольку они не могли привести никакого свидетельства в поддержку своей клеветы, то ссылались на два таких соображения: во-первых, царь замыслил много нововведений, что противоречили законам, касающимся государственного устройства, и решил убрать с дороги того, кто не соглашался с этим, как случалось и раньше; а во-вторых, когда произошло ужасное несчастье с Невием, царь не предпринял никаких розысков, но пренебрег происшедшим, чего не сделал бы никто, кто был бы невиновен в злодеянии. 5. Собрав вокруг себя крупные шайки сподвижников из числа как патрициев, так и плебеев, которым они расточали свое имущество, и возводя страшные обвинения на Тарквиния, они убеждали народ не допускать, чтобы запятнавший себя муж простирал руки к священнодействиям и осквернял достоинство сана, и что все это он делает, будучи не римлянином, но пришлым и не имеющим родины. 6. Разглагольствуя обо всем этом на Форуме, мужи дерзкие и не без способностей к ораторству многих из простонародья подстрекали к тому, чтобы они царя, который пришел сюда ради оправдания, попытались изгнать, потому что он, дескать, не чист; но они не были в состоянии побороть истину и не смогли возбудить народ к тому, чтобы сбросить царя и лишить его власти. 7. А когда царь убедительнейше защищался и отверг облыжное обвинение, а зять его Туллий, кому отдана была одна из его дочерей и кто пользовался величайшим уважением у народа, возбудил в римлянах сострадание, сыновей Анка посчитали лжедоносчиками и низкими людьми, поэтому они с величайшим позором удалились с Форума.

LXXIII. Потерпев неудачу при этой попытке и изыскивая с помощью своих друзей возможность примирения от вражды, — тем более что Тарквиний стойко переносил их необдуманные поступки из-за доброго отношения к себе их отца и предполагал серьезную перемену в образе их мыслей в качестве оправдания их опрометчивого поведения, — братья в течение трех лет поддерживали видимость дружбы. А когда они почувствовали, что наступило подходящее время, замыслили для него такую ловушку. 2. Двух юношей, самых дерзких из заговорщиков[472], одетых в пастушеское платье и вооруженных плотницкими топорами, они средь бела дня отправляют к жилищу царя, подучив их, что нужно говорить и что делать, и наставив, каким образом совершить нападение. Те, приблизившись к царскому дворцу, принялись бранить друг друга, будто бы претерпев какую-то несправедливость; и не удержавшись от рукопашной, громкими криками взывали к помощи царя — а рядом тем временем появилось много заговорщиков, которые были по-деревенски грубы в словах и ругались одновременно с обоими, каждая сторона свидетельствуя в пользу своего. 3. И когда царь призвал их и приказал изложить, из-за чего они ссорятся, они ссылались на то, что спорят из-за коз, но так как они вопили все сразу и оправдывались по-деревенски грубо, ничего по существу не сообщая, то возбудили у всех присутствующих веселый смех. И поскольку на них перестали обращать внимание, что давало, как им казалось, удобный случай для нападения, они стали наносить удары царю по голове своими топорами, после чего побежали к воротам. 4. Но при этом злодеянии поднялся крик и со всех сторон сбежались на помощь люди, так что им не удалось убежать и их захватили преследователи. После этого, изуродованные пытками, они были принуждены назвать руководителей заговора и со временем получили заслуженную ими кару. Так погиб царь Тарквиний, оказавший римлянам немалые и немалочисленные благодеяния и удерживавший власть тридцать восемь лет.

Книга IV

Рассказ о происхождении Туллия, наследника Тарквиния Древнего — Приобретение Туллием царской власти — Раздел римской территории на части. Установление ценза податей — Устройство войска — Государственный порядок, установленный Туллием — Усиление политического единения — Соединение всех полисов, живущих по соседству. Установление законов об их отношениях между собой — Отпадение от Рима городов, передавших ранее власть Тарквинию. Двадцатилетняя война с ними — Прекращение войны. Признание городами власти римлян над собою — Заговор против Туллия. Тарквиний Гордый не достигает успеха — Смерть Туллия — Правление над римлянами принимает Луций Тарквиний — Разрушение и уничтожение Тарквинием обычаев, законов и всего местного порядка, которыми предыдущие цари упорядочили полис — Учреждение общей святыни, и римлян, и латинов, и герников, и вольсков, внесенных в списки союза — Упрочение власти Тарквиния — Многочисленные войны римлян с пограничными областями — Война против габийцев — Знамения и толкования их — Ниспровержение Тарквиния — Совещание по обсуждению вопроса, каким будет правление в общине — Утверждение народом власти. Упразднение царского правления в государстве

I. Итак, царь Тарквиний, став источником немалых и притом значительных благ для римлян, обладая властью тридцать восемь лет, обретает такой конец, оставив после себя двух внуков и двух дочерей, уже замужних. Наследником же власти становится зять его Туллий в четвертый год пятидесятой Олимпиады[473], на которой в беге на стадий победил эпителидец Лакон, а в Афинах был архонтом Архестратид. Теперь настало время сказать о том, что я оставил поначалу, а именно, от каких родителей он происходил и какие совершил деяния, будучи еще частным лицом, прежде чем достичь царской власти. 2. Рассказ же о происхождении его, с которым я совершенно согласен, таков. В Корникуле[474], городе латинского племени, жил некий человек царского рода по имени Туллий, женатый на Окрисии, прекраснейшей и разумнейшей из всех корникульских женщин. После того как римляне захватили его город, этот самый Туллий в сражении с ними погибает, а Окрисию, которая ждала ребенка и которую отделили от прочей добычи, берет царь Тарквиний и отдает в дар своей жене. Та же, узнав все о своей рабыне, спустя некоторое время отпускает ее на свободу и любит и почитает ее более всех женщин. 3. У этой Окрисии, еще в бытность ее рабыней, рождается ребенок, которому, когда он вырос, мать дает по отцу соответственное родовое имя Туллий, а общеупотребительное, т. е. личное, Сервий — по собственной участи, потому что родила она его будучи рабыней. Сервий на эллинский язык можно было бы перевести как «Рабский»[475].

II. В местных записях передается еще и другой рассказ, который возводит к мифу то, что говорится о Туллии, он содержится во многих римских исторических сочинениях. Я нашел, что о нем говорят, будто он был любимцем богов и божеств. В этих сочинениях сказано, что в царском жилище из домашнего очага, на котором римляне посвящают отборные кусочки пищи и исполняют другие священные обряды, над огнем поднялся мужской детородный орган, и что Окрисия, неся обычные жертвенные пироги к огню, первой увидела его и сразу пришла к царским особам, чтобы рассказать об этом, 2. и что Тарквиний, услышав это и после увидев знамения, пришел в изумление. А Танаквиль, будучи не только мудрой в остальном прочем, но и, конечно, знающая все, что относится к прорицаниям, получше любого тиррена, объяснила ему, что порождению царского очага суждено стать сильнее человеческой природы из совокупления женщины с видением. И когда то же самое проявилось и в остальных знамениях, царь решил, чтобы Окрисия, которой первой явилось чудо, вступила с ним в связь. После этого женщину, украшенную так, как велит обычай украшать тех, кто выходит замуж, запирают одну в помещении, в котором видели знамение. 3. Когда в связь с ней вступил кто-то из богов или божеств, Вулкан[476], как считают некоторые, или хранитель жилища, и после совокупления исчез, она забеременела и в надлежащие сроки родила Туллия. Это повествование, которое кажется чем-то не вполне достойным доверия, делает менее неправдоподобным другой божественный промысел, связанный с этим человеком, удивительный и необычный. 4. Так, однажды, когда Туллий уснул днем во внутреннем портике царского дворца, вокруг его головы вспыхнул огонь, и мать его, и жена царя, проходя через покой, и все, кто оказался тогда вместе с женщинами, увидели, что пламя[477], осветившее всю его голову, держалось все время, пока рядом не встала подбежавшая к нему мать и не разбудила его, тогда пламя, рассеявшись вместе со сном, исчезло. Вот что рассказывают о его происхождении.

III. Действительно достойно рассказа то, что он совершил, прежде чем стал царствовать, из-за чего и Тарквиний восхищался им, и народ римлян посчитал, что он заслуживает чести унаследовать царство. Так, Туллий отроком в первом же военном походе, который Тарквиний предпринял против тирренов, служил в коннице и так отменно сражался, что сразу же прославился и первым из всех получил награду за доблесть. Потом, когда начался второй поход против того же народа и произошла тяжелая битва у города Эрета[478], он, явив себя самым мужественным из всех, снова получил от царя в награду за доблесть венок. 2. Когда ему исполнилось примерно двадцать лет, он был назначен командиром союзного войска, которое прислали латины, и принес царю Тарквинию господство над тирренами. И в первой войне, завязавшейся с сабинянами, назначенный начальником конницы, он обратил в бегство вражеских всадников и, преследуя их вплоть до города Антемны[479], получил и после этой битвы награду за доблесть. Участвуя в других многочисленных битвах с этим же самым народом, во главе то всадников, то пеших воинов, во всех них он проявил себя человеком храбрейшего духа и всегда награждался первым из всех. 3. И когда сабинский народ подчинился римлянам, став им подвластным и вручив их власти свои города, Сервий, по мнению Тарквиния, был главным виновником и этого господства и был увенчан царем победными венками. Кроме того, он был весьма рассудительным в государственных делах и не уступал никому в том, чтобы свое мнение выразить словами, и прекрасно мог приспособиться ко всем поворотам судьбы и к любому лицу. 4. Вследствие этого римляне, проведя голосование, удостоили перевести его из плебеев в патриции, точно так же как и ранее Тарквиния, а еще раньше Нуму Помпилия; а царь сделал его зятем, дав в жены вторую дочь, и все дела, что он из-за болезней или старости не мог исполнять, еще при жизни стал поручать ему, не только доверив собственный дом, но и решив, что тот достоин управлять общественными делами города. Во всем этом он обнаружил верность и справедливость, и члены римской общины совсем не думали о том, кто, Тарквиний или Туллий, заботится об общественном благе: так они были к обоим привязаны за их добрые деяния.

IV. В самом деле, сей муж, наделенный природой, вполне подходящей для верховенства, и получив волею случая большие возможности для того, чтобы проявить себя, когда в результате заговора, устроенного сыновьями Анка Марция, желавшими возвратить себе власть отца, умер Тарквиний, как я уже сообщал об этом, подумав, что самим ходом событий он призван на царство, и будучи человеком решительным, не упустил из рук удобного момента. 2. Та, кто подготовила для него высшую власть и стала основой всего доброго в его жизни, была вдова умершего царя, которая и просто помогала собственному зятю, и из многих пророчеств узнала, что сему мужу суждено судьбой царствовать над римлянами. На ее же долю выпала недавняя смерть юноши-сына, от которого остались два младенца. 3. Горюя об опустевшем доме и опасаясь, как бы Марции, захватив власть, не уничтожили детей и не истребили всю царскую родню, она сначала повелела закрыть ворота царского жилища и поставила при них стражников, приказав, чтобы никто к ним не приближался ни снаружи, ни изнутри. Потом, распорядившись всем остальным выйти из комнаты, в которой положили полумертвого Тарквиния, Окрисию, Туллия и дочь, состоявшую в браке с Туллием, оставила там и, наказав кормилицам принести детей, она и говорит им: 4. «Тарквиний, наш царь, о Туллий, от которого ты получил и пропитание, и воспитание, ценя тебя больше всех друзей и родственников, пострадав от нечестивых деяний, до конца выполнил то, что определено ему судьбой, и не только ничего из частных дел не устроил, но и об общих государственных делах не позаботился, даже приласкать кого-либо из нас и явить свою последнюю волю не смог. Он оставляет после себя одиноких и осиротелых, поэтому несчастных детей, жизнь которых подвергается немалой опасности: ведь если Марциям, которые убили деда их, будет принадлежать управление государством, дети ужасным образом погибнут от их рук. И если те, кто убил царя, завладеют властью, ваша жизнь не будет безопасной, потому что вам Тарквиний дал в жены дочерей, пренебрегши ими, а также жизнь остальных друзей и родственников его, и нас, несчастных женщин: всех нас явно и тайно они постараются уничтожить. 5. Итак, принимая все это в расчет, нам необходимо не взирать на то, как его убийцы, ужасные и враги для всех нас, получили бы столь великую власть, но противодействовать и помешать этому, прибегнув теперь к обману и уловкам — ведь в этом сегодня есть нужда, — а когда первый шаг нам удастся совершить так, как задумано, тогда и открыто всей силой и при оружии мы двинемся на них, если и это будет надо. Но это и не понадобится, если мы решим сегодня делать то, что необходимо! 6. Так что же это? Прежде всего мы скроем смерть царя и скажем всем, что у него нет никакой смертельной раны, и лекари будто бы сказали, что через несколько дней он выздоровеет; потом я, выйдя, открыто скажу также, будто Тарквиний мне поручил сообщить, что он назначает управителем и хранителем всех своих частных и общественных дел, пока он сам не залечит раны, второго из своих зятьев, назвав твое, Туллий, имя, и оно не встретит возражений у римлян, которые предпочтут, чтобы государством управлял ты, который и раньше часто им правил. 7. Когда же мы предотвратим текущую опасность, сообщив, что жизнь царя вне угрозы, — ты, приняв ликторские фасции и военную власть[480], созови членов сената и оповести народ о попытке убить Тарквиния, начав речь с детей Марция, и назначь им суд. Покарав же их всех смертью, если народ примет такой приговор, а если он отвергнет это решение, что, я полагаю, они скорее всего сделают, то пожизненным изгнанием и лишением имущества, устанавливай затем все, что касается власти, завоевывая толпу ласковым обхождением и человеколюбием, а также заботясь о том, чтобы не было никакой несправедливости, и привлекая к себе неимущих граждан разного рода благодеяниями и дарами. Потом, когда мы поймем, что наступило подходящее время, мы объявим, что Тарквиний скончался и открыто похороним его. 8. Что до тебя, Туллий, то ты вскормлен и воспитан нами, приобщен ко всем благам, которые сыновья получают от матери и от отца, и живешь в браке с дочерью нашей, а если еще станешь и царем римлян, потому что и в этом я тебе помогу, то стань по-отечески благосклонен к находящимся здесь детям, а когда они повзрослеют и станут достаточно способными к занятию государственными делами, старшего из них назначь правителем римлян».

V. Сказав это, она каждого из детей передала в руки зятя и дочери, вызвав глубокое сострадание обоих. Когда наступило подходящее время, она вышла из спальни и обратилась к домочадцам, чтобы они подготовили все необходимое для лечения и созвали лекарей. Выждав ночь, на следующий день, когда большая толпа сбежалась к царскому жилищу, она подошла к окошку, выходящему на улочку перед воротами, и сначала поведала присутствующим о тех, кто замышлял убийство царя, и представила связанными тех, кого они отправили для свершения этого дела. 2. Потом, увидев, что многие оплакивают несчастье и проникаются ненавистью к тем, кто это сделал, она заявляет, что у них в конце концов не вышло ничего из нечестивых замыслов, так как они не смогли убить Тарквиния. Когда все возрадовались этому известию, она представляет им Туллия как назначенного царем управлять всеми частными и общественными делами, пока сам царь не выздоровеет. 3. Народ же расходится в ликовании, что с царем не произошло ничего ужасного, и долгое время остается при таком мнении. А Туллий с изрядным отрядом впереди себя и в сопровождении царских ликторов вступил на Форум и через глашатаев огласил повеление Марциям прийти выслушать приговор. Так как они не подчинились, он через глашатаев известил их о позорном изгнании[481] и, передав их имущество в общественную казну, уже прочно стал держать власть Тарквиния в своих руках.

VI. Я хочу, прервав ход повествования, изложить основания, по которым я не согласился с Фабием[482] и с остальными историками, которые пишут, что оставленные Тарквинием дети были его сыновьями, чтобы кто-либо из тех, кто натолкнется на эти исторические сочинения, не принял бы за мою небрежность то, что я написал не «сыновья», но «внуки» его. Ведь пишущие о них рассказывают эту историю совершенно необдуманно и легкомысленно, не проверив ничего из невозможного и необычайного, что перечеркивает ее. 2. Тарквиний переселился из Тиррении, собрав весь свой дом, в полном расцвете лет. Ведь передают, что он был достойным и заниматься государственной деятельностью, и иметь власть, и вершить общественные дела и что он оттуда ушел из-за того, что не пользовался в государстве никаким почетом. 3. Кто-то другой считает, будто он был в возрасте, по меньшей мере, тридцати лет, когда покинул Тиррению: ведь именно с этих лет законы призывают тех, кто стремится управлять и вести общие дела. Я же считаю, что он был еще на пять лет моложе, и сказал бы, что он переселился в возрасте двадцати пяти лет, а в том, что он привел с собой жену-тирренку, на которой женился, когда еще был жив его отец, согласны все, кто пишет римскую историю. 4. Появляется он в Риме, когда царем был Анк Марций, в первый год его царствования, как повествует Геллий[483], а как пишет Лициний[484] — в восьмой. Пусть он пришел в тот год, о котором пишет Лициний, и не раньше. В самом деле он не мог бы появиться в более позднее время, если на девятый год своего царствования Анк отправил его начальником конницы на войну против латинов, как говорят и те и другие писатели. Если же он прибыл в Рим в возрасте не более двадцати пяти лет, а царю стал другом в восьмой год его правления, то семнадцать остальных лет он жил при нем: ведь Анк царствовал двадцать четыре года. А Тарквиний обладал царской властью тридцать восемь лет, как повествуют все, и он должен был быть восьмидесяти лет, когда умер. Ибо такое число получается из сложения годов. 5. А если жена была на пять лет моложе его, что правдоподобно, то ей исполнилось бы в действительности семьдесят пять лет, когда скончался Тарквиний. Если же самого младшего из сыновей, последнего, она родила пятидесяти лет — далее этого времени ведь женщина уже не рожает, есть такой предел для деторождения, как пишут те, кто это исследовал, — этот сын, таким образом, был бы в возрасте не менее двадцати пяти лет во время смерти отца, а старший, Луций, — не менее двадцати семи лет. Следовательно, Тарквиний не оставил после себя малолетних сыновей, рожденных от этой жены. 6. Ну так вот, если сыновья были уже взрослыми во время кончины их отца, не была же их мать столь жалкой и безумной, чтобы отнять у своих детей ту власть, которую им оставил отец, и облагодетельствовать все же чужака, рожденного от рабыни. И сами сыновья, лишенные отцовской власти, не перенесли бы легко и просто несправедливость, находясь в цветущем возрасте, позволяющем и говорить и действовать; да и Туллий, рожденный от матери-рабыни, не был более благородного происхождения, чем они, и в возрасте имел не слишком большое преимущество, будучи лишь тремя годами старше одного из них, так что они по собственной воле не уступили бы ему царскую власть.

VII. Это дело отличается какими-то другими странностями, о которых было неизвестно тем, кто писал римскую историю, за исключением одного, имя которого я назову немного позже. Ведь рассказывают, что после смерти Тарквиния Туллий, приняв на себя царскую власть, владел ею в течение сорока четырех лет, так что, если во время лишения власти старшему из Тарквиниев-потомков исполнилось двадцать семь лет, то, когда он убил Туллия, ему было бы более семидесяти лет. 2. Но историки сообщили, что он находился тогда в наилучшем возрасте, и, говорят, что он, вынеся Туллия из здания сената наружу, кинул его вниз с высоты. Свергли же самого Тарквиния на двадцать пятый год после этих событий, в тот самый год, когда он, отправляясь в поход, начал войну против ардеатов и вершил все дела самолично: а ведь не было случая, чтобы люди участвовали в войнах, прожив девяносто шесть лет. 3. И после лишения власти он еще не менее четырнадцати лет воевал с римлянами и, как говорят, участвовал в общественных делах, что противоречит общему мнению. И срок его жизни оказывается таким, будто он прожил более ста десяти лет, а о таком долголетии не сообщают и современные нам записи. 4. Некоторые римские историки, понимая, что это нелепо, попытались разрешить несуразицу с помощью других нелепиц, делая не Танаквиль матерью Тарквиниевых детей, но какую-то Геганию, о которой не осталось никаких сведений. И опять тут появляются неподобающий возрасту брак Тарквиния, только что перешагнувшего восьмидесятилетний рубеж, и невероятность рождения детей у людей столь преклонного возраста. А ведь он не был бездетным, чтобы всей душой желать детей, но имел двух дочерей и они уже были отданы замуж. 5. Размышляя над каждым из этих невероятных и странных сообщений, я и пишу, что дети были не сыновьями Тарквиния, но внуками, согласившись в этом с Луцием Пизоном Фруги[485]. Ведь он единственный написал в работе, где погодно изложил события истории, что в действительности дети были внуками царю, но он усыновил их, и это стало причиной ошибки у всех прочих, кто писал римскую историю. После того как об этом сказано, время продолжить повествование.

VIII. Когда же, приняв на себя заботу о царстве и изгнав приверженцев Марциев, Туллий посчитал, что уже прочно владеет властью, он царя Тарквиния, будто бы тот недавно скончался от ран, почтил пышными похоронами, сооружением памятника с надписью и прочими знаками уважения и в то же время, будучи попечителем детей из царского рода, вел их частные дела, как и общие дела полиса, с заботой и осторожностью. 2. Для патрициев происходящее, однако, не было в радость, напротив они испытывали негодование и с трудом Туллия переносили, считая неправильным, что он сам как-то приобрел для себя царскую власть, при том что ни сенат не голосовал, ни все остальное не было проведено согласно закону[486]. И частенько наиболее влиятельные из них, собираясь, заводили разговоры промеж себя о свержении незаконной власти и полагали, что как только их соберет в сенат Туллий, то они бы вынудили сего мужа сложить фасции и остальные знаки власти; когда же это случится, надо будет назначить тех, кого называют междуцарями, и посредством их избрать того, кто будет править городом на основании законов. 3. Туллий, проведав про их расчеты обратился к увещеванию народа и услуживанию бедным гражданам, с помощью которых он надеялся удержать власть, и, созвав плебеев на народное собрание, он поставил перед трибуналом[487] также детей и произнес такую вот речь:

IX. «Возникла, граждане, серьезная необходимость в том, чтобы мне позаботиться об этих малых детях. Ведь Тарквиний, их дед, принял меня, не имеющего отца и отчизны, кормил, ставя не ниже кого-либо из детей своих, вторую из дочерей дал мне в жены и в течение всей своей жизни продолжал почитать меня и любить, будто я родился от него, как вы это знаете. И так как ему выпала участь пасть жертвой коварного заговора, он доверил мне заботу о детях, если с ним случится то, что уготовано людям. 2. Итак, кто же сочтет меня незапятнанным перед богами и справедливым перед людьми, если я оставлю и предам сирот, которых обязан так сильно благодарить? Но я не предам доверие ко мне и не оставлю одинокими детей, насколько мне хватит сил. Но будьте справедливы и вы, помните о благодеяниях, которыми дед их облагодетельствовал общину, подчинив вам те грады латинские, которые вели спор с вами из-за власти, покорив всех тирренов, наиболее могущественных из всех окрестных народов, и принудив народ сабинский покориться вам, и все это совершив в условиях бесчисленных и тяжких опасностей. 3. Так вот, когда он был жив, вам подобало воздавать ему благодарность за благодеяния, а когда он окончил жизнь — вернуть в ответ должное родственникам его и не хоронить вместе с останками благодетелей память об их деяниях. Примите же решение о том, что вы все вместе остаетесь опекунами детей и упрочьте для них ту власть, которую оставил дед. Ведь им не столько пользы от одного покровительства, сколько от защиты со стороны вас всех вместе взятых. 4. Я был вынужден сказать это, чувствуя, что некоторые объединяются против них и желают передать власть другим. Полагаю, что вы, римские мужи, помня о моих сражениях, которые я вел за обретение первенства Рима — а они были не ничтожны и не малочисленны, — о них, я думаю, нечего говорить вам, знающим все это, воздадите этим детям причитающуюся мне за эти сражения благодарность. Ведь я предпочитал не личную власть для самого себя (которой, пожелай я ее получить, достоин не меньше кого бы то ни было), а стараюсь помогать роду Тарквиния и вершить дела на благо общества. 5. Я предстаю перед вами просителем не оставить сирот теперь, когда они подвергаются опасности из-за власти, ведь, если первая попытка их врагов удастся так, как ими задумано, дети будут изгнаны из города. Но поскольку вы узнали об этом и сделаете, что нужно, я думаю, нечего больше тут рассуждать. Услышьте же от меня о том, что я приготовил сам во благо вам и ради чего я созвал народное собрание. 6. Тем из вас, кто уже будучи должником в силу своей бедности не может вернуть долги, я хочу помочь, поскольку они — сограждане и изведали великие тяготы ради отечества; так вот, чтобы не лишились личной свободы те, кто упрочил нашу общую свободу, я даю собственные средства для освобождения их от кабалы. 7. А в отношении тех, кто впредь будет брать взаймы, я не позволю, чтобы их уводили в рабство за долги, и установлю закон, дабы никто не ссужал в долг за свободу человека, полагая, что достаточно для кредиторов иметь власть над имуществом тех, кто заключил сделку. А чтобы поступающие в собственную казну налоги, которые обременяют бедняков и вынуждают влезать в долги, вы в будущем переносили бы легче, я прикажу всем оценить имущество и каждому вносить то, что ему следует, как, я узнал, происходит в величайших и хорошо управляемых государствах. Ибо я уверен, что справедливо и на пользу обществу, чтобы те, кто владеет многим, много и вносил бы в казну, а те, кто имеет мало, и платил бы мало. 8. Мне кажется правильным, чтобы и общенародной землей, которую вы имеете, обретя ее с помощью оружия, владели бы не самые бесстыдные, как теперь, получив ее в дар или купив ее, а те из вас, кто не имеет ни единого клочка земли, чтобы вы не поденщиками работали, будучи свободными, и обрабатывали не чужие владения, но собственные: ведь благородный дух не родится у людей, нуждающихся ежедневно в самом необходимом. 9. А кроме всего этого я решил сделать права гражданства равными для всех и справедливость во всем одинаковую для всех. Ведь некоторые дошли до такой степени высокомерия, что считают возможным держаться надменно с простолюдинами и не считать свободными тех из вас, кто беден. А чтобы люди более высокого положения в обществе получали правосудие и подвергались наказанию наравне с людьми более низкого положения, я установлю законы, препятствующие насилию и защищающие справедливость, и сам никогда не прекращу заботиться о равноправии для всех».

X. После таких слов в народном собрании возникло шумное одобрение: у одних — за его верность и справедливость по отношению к благодетелям, у других — за человеколюбие и благородство к бедным, у третьих же за то, что он воздержан и дружески относится к людям самого низкого происхождения, а у всех вместе с любовью и восхищением за то, что он законопослушный и справедливый правитель. 2. После роспуска народного собрания в последующие дни Туллий приказал переписать должников, которые не могли сдержать слово и вернуть долг, с указанием, кому и сколько они были должны; когда же он получил список, то, велев поставить на Форуме стол, на глазах у всех подсчитал долги кредиторам. 3. Покончив с этим, он оглашает царское распоряжение, чтобы с общенародной земли ушли те, кто пользуется ею и держит ее в личном владении в течение определенного времени, и чтобы те из граждан, кто вообще не имеет надела, подали ему письменно сведения о себе. И он записал законы, возобновив некоторые из числа древних, введенных еще Ромулом и Нумой Помпилием, которыми пренебрегали, а другие составив сам. 4. То, что он таким образом управлял государством, патриции воспринимали враждебно, видя, что рушится власть сената, и стали вынашивать замыслы, но не те же самые, а противоположные прежним. 5. Ведь ранее они стремились отнять у него беззаконную власть, назначить междуцарей и при их посредстве выбрать того, кто будет иметь власть на основании закона. Теперь же они думали, что нужно довольствоваться тем, что есть, и ничего не предпринимать. Так как они считали, что, если сенат поставит во главе дел того, кого сам выбрал, народ при подаче голосов, выступит против; если же они предоставят выбор царя народу, то все курии проголосуют за Туллия, и о нем сложится мнение, что он правит по закону. Патрициям показалось более полезным, чтоб этот муж являлся человеком, крадущим власть и обманывающим граждан, что это лучше, чем если б он обладал ею, уговорив граждан и получив ее открыто. 6. Но ничего из того, на что они рассчитывали к своей выгоде, у них не вышло: вот так Туллий перехитрил их и стал обладателем царской власти против их желания. Дело в том, что он заранее озаботился тем, чтобы распространять по городу слух, будто патриции строят ему козни, и вышел на Форум в грязной одежде и преисполненный печали, сопровождаемый своей матерью Окрисией, вдовой Тарквиния Танаквиль и всей царской родней. Поскольку на неожиданное зрелище стеклась огромная толпа, он созвал народное собрание, взошел на трибунал и произнес вот такую примерно речь:

XI. «Мне приходится опасаться уже не только за детей Тарквиния, как бы они не претерпели чего ужасного от врагов, но меня охватывает страх и за самого себя, как бы я не получил горькую расплату за свою справедливость. Ведь против меня злоумышляют патриции, и мне доносят, что некоторые из них составили заговор с целью убить меня, не имея возможности обвинять меня ни в каком — ни в большем ни в малом — преступлении, они удручены и возмущены тем, что я уже сделал на благо народа и что еще приготовился сделать. 2. Кредиторы сердиты на то, что я не позволил им бедных из вашего числа бросать в тюрьму и лишать за долги свободы; а те, кто захватил народную землю и овладел тем, что вы добыли своею кровью, возмущены необходимостью оставить ее, как если бы у них отбирали отцовское имущество, а не возвращали чужое; а освобожденные от военного налога недовольны тем, что их вынудили оценить имущество и в соответствии с оценкой вносить налог; а все вместе — тем, что их хотят приучить жить по законам, воздавая вам справедливость и получая ее на равных, и что они не смогут кроме того пользоваться бедняками, будто купленными за деньги рабами, как они поступают сейчас. 3. И патриции, собрав все эти обвинения воедино, посоветовались и составили заговор, с тем чтобы возвратить изгнанников и передать царскую власть детям Марция, а ведь вы же вынесли постановление лишить их огня и воды за убийство Тарквиния, вашего царя, человека полезного и любящего свое отечество, и совершив столь великое преступление, они избежали заочно вынесенного приговора и наказали сами себя изгнанием[488]. И враги мои намеревались, если бы донос, сделанный мне об этом, не упредил их, с помощью чужеземного войска возвратить изгнанников среди ночи в город. 4. Все, что произойдет за этим, очевидно, даже если бы я ничего не сказал, а именно, что Марции объединившись с патрициями, без труда овладеют государством, а так как в своей природе имеют много дикого и тиранического, они сначала захотят схватить меня, защитника царей и вершителя правосудия над ними, а затем убить этих детей и всех остальных родственников и друзей Тарквиния, жен же наших, матерей, дочерей и всю женскую родню сделать рабынями. 5. Если же и вам по сердцу, сограждане, возвратить убийц и избрать их царями, а детей благодетелей изгнать и лишить власти, оставленной им дедом, мы стерпим эту участь. Но ради всех богов и божеств, которые следят за человеческой жизнью, мы все вместе с женами и детьми, представ просителями перед вами, во имя того многого, что ваш благодетель Тарквиний, дед этих детей, вам предоставил, и того многого, в чем я и сам по мере моих сил оказался вам полезным, желаем, чтобы вы дали нам единственный дар — прояснить вашу собственную волю. 6. Если же вы решите, что кто-то иной, нежели мы, более заслуживает такой награды, то дети и остальная родня Тарквиния уйдут из оставленного вам города. Я же приму относительно себя самого другое, более благоразумное, решение. Ведь я уже достаточно пожил, и с доблестью, и со славой, и я не считаю для себя достойным с позором жить среди каких-то других людей, обмануться в вашей любви, которую я предпочитаю всем прочим благам. Заберите же ликторские фасции и отдайте их, если желаете, патрициям: я же не буду беспокоить вас своим присутствием».

XII. После того как он это сказал и готов был сойти с трибунала, раздался единодушный неудержимый вопль, и посыпались мольбы вперемешку со слезами, чтобы он остался и правил, не опасаясь никого. А затем некоторые, расставленные по его плану на Форуме, подняли крик, — избрать его на царство и требовали собрать курии и провести голосование. Вслед за тем, как они показали пример, весь народ тотчас пришел к такому же мнению. 2. Туллий, узнав об этом, не стал уже дожидаться надлежащего срока, но, сказав, что он чувствует к ним сердечную благодарность за то, что они помнят его благодеяния, и пообещав, что сотворит еще больше добра, если они его выберут царем, назначил день для выборов и наказал, чтобы в этот день все люди с полей присутствовали здесь. 3. Когда народ собрался, он вызвал курии подать голоса каждую по отдельности. Так как всеми куриями было определено, что он достоин царской власти, он принял ее от народных масс, пренебрегая сенатом, объявив при этом, что не посчитал нужным, чтобы тот подтверждал решения народа, как обычно делается. Обретя таким образом царскую власть, он становится зачинателем многих других государственных нововведений и крупной приснопамятной войны с тирренами. Я же прежде всего начну рассказ о его делах по устройству государства.

XIII. Сразу же после вступления на трон Туллий разделил общественное поле среди тех римлян, кто работал поденщиком[489]; потом он утвердил в куриях законы о договорах и правонарушениях; а было их числом что-то около пятидесяти, из которых сейчас я не считаю нужным упомянуть ни одного. 2. К городу он присоединил два холма, один назывался Виминал[490], другой — Эсквилин[491], из коих каждый размером с добрый город, и поделил их территорию среди бездомных римлян для строительства жилищ. Там же и сам он в лучшем месте Эсквилина построил себе дом. 3. Этот царь последним раздвинул границы города, присоединив к пяти холмам еще два после совершения птицегаданий, как того требовал закон, и отправления прочих необходимых церемоний в честь богов. За эти пределы постройки города уже не продвинулись, потому что, как говорят, этому воспрепятствовало божество. Но вокруг города раскинулись еще населенные пригороды, многочисленные и обширные[492], не прикрытые и не защищенные стенами, так что подступившим врагам легко было их захватить. 4. И ежели кто-нибудь, глядя на эти пригороды, пожелает определить размеры Рима, он будет вынужденно введен в заблуждение, так как не найдет никакого точного знака, по которому можно бы проследить, до какого предела простирается город и откуда начинается то, что уже не является городом. Так город и сельская местность объединяются, и это порождает у наблюдателя впечатление, что город тянется бесконечно. 5. Если же кому-нибудь вздумается сравнить Рим по длине городской стены, которую трудно отыскать из-за окружающих ее со всех сторон построек и которая хранит еще во многих местах следы древней кладки, с кольцом стен, охватывающим Афины, то окружность римской стены ему покажется ненамного большей. А о величине и красоте города, каков он в наш век, лучше будет сказать в более подходящем месте.

XIV. Когда Туллий окружил стеной семь холмов, он разделил город на четыре части, дав этим частям названия по холмам: одной — Палатинская, другой — Субуранская, третьей — Коллинская, а четвертой из частей — Эсквилинская, — тем самым он сделал так, чтобы город состоял из четырех триб, в то время как до этого имелось три трибы[493]. 2. И он предписал, чтобы люди, проживающие в каждой из четырех частей, подобно сельским жителям не меняли своего места жительства на другое и не платили подати где-нибудь в другом месте. Он ввел также набор воинов и взимание средств на военные и прочие нужды, которые каждому надлежит вносить в общественную казну уже не по трем родовым трибам, как раньше, но по четырем местным, им учрежденным, и назначил в каждой из них предводителя, как бы начальника трибы или пага, которым приказал ведать, в каком доме каждый живет. 3. Потом он повелел, чтобы на всех перекрестках соседями были устроены часовни для Ларов[494] перекрестков, и предписал совершать ежегодно им жертвоприношения, а каждому дому вносить жертвенный пирог. Повелел он также, чтобы тем, кто исполняет священные обряды от имени соседей, прислуживали на священнодействиях не свободные, а рабы, поскольку служение рабов рассматривалось как угодное Ларам. 4. Римляне еще и в наши дни справляют это весьма всеми почитаемое и роскошное празднество через несколько дней после празднества Сатурналий, именуя его Компиталиями, по перекресткам — ведь они зовут перекрестки compita. Они сохраняют эти обряды в соответствии с древним обычаем, умилостивляя Ларов освобождением рабов в эти дни от всего рабского, чтобы те, становясь покорными благодаря такому человеколюбию, несущему печать некоего величия и святости, лучше бы относились к своим господам и меньше бы тяготились своей печальной участью.

XV. А как сообщает Фабий, Туллий разделил всю сельскую округу на двадцать шесть частей, которые нарек также трибами, прибавив к ним четыре, что были в самом городе, так что, по его словам, при Туллии оказалось тридцать триб. Но, как рассказывал Венноний[495], Туллий разделил римскую территорию на тридцать одну часть, так что вместе с городскими число триб достигло тридцати пяти и продолжает сохраняться вплоть до нашего времени. Однако Катон, более достоверный, чем оба автора, говорит, что все тридцать триб появились при Туллии, и не определяет количество частей страны. 2. Итак, Туллий, разделив на определенное количество частей (сколько бы их ни было) землю, устроил убежища на крутых холмах, которые могли обеспечить земледельцам совершенную безопасность, назвав их греческим словом «паг»[496]. Туда все сбегались с полей всякий раз, когда случалось нападение врагов, и там большей частью ночевали. 3. Они также имели управляющих, в обязанности которых входило знать как имена земледельцев, входивших в данный паг, так и имущество, доставлявшее им средства к жизни. И как только возникала необходимость призвать сельских жителей к оружию или взыскать подушные военные налоги с каждого человека, управители собирали людей и взимали деньги. А чтобы численность их было не трудно определить, но легко подсчитать и выявить, он приказал им соорудить алтари богов, попечителей и защитников пагов, которых он повелел чтить общественными жертвоприношениями на ежегодных всеобщих собраниях, для чего и учредил всеми весьма почитаемое празднество, нареченное Паганалиями[497]. Он также издал законы о соответствующих священных обрядах, которые римляне все еще соблюдают. 4. Для расходов на жертвоприношения и всеобщее собрание членов одного пага он приказал вносить подушный определенный денежный взнос, одна сумма для мужчин, другая — для женщин, третья — для несовершеннолетних. После подсчета этих взносов руководителями священнодействий обнаруживалась численность людей и по полу, и по возрасту. 5. Как передает Луций Пизон в первой книге «Анналов», царь, желая знать количество тех, кто проводит жизнь в городе, а также рожденных, умерших и внесенных в списки взрослых граждан, установил, какой именно взнос нужно вносить родственникам за каждого: в сокровищницу Элетейи, которую римляне называют Юноной Светоносной[498], за новорожденных; в сокровищницу Венеры, нареченной Либитиной[499], расположенную в священной роще, — за умерших; в сокровищницу Ювенты[500] — за достигших совершеннолетия. Исходя из подсчетов, царь намеревался узнавать ежегодно как общее количество людей, так и сколько из них были в возрасте, годном для несения военной службы. 6. Введя эти установления, Туллий приказал, чтобы все римляне записывались и оценивали свое имущество в серебре[501], дав установленную обычаем клятву, что они все оценили на самом деле истинно и добросовестно. И он повелел, чтобы записывали, от каких отцов они происходят, и указывали свой возраст, а также имена жен и детей, и добавляли бы сведения о том, в какой трибе города или в каком паге сельской местности каждый живет. Для того, кто не подвергся цензу[502], он назначил наказание в виде лишения его имущества и продажи в рабство после бичевания[503]; и у римлян этот закон сохранял силу в течение долгого времени.

XVI. После того как все было оценено, он составил цензовые списки и определил по ним количество людей и размеры их состояния; Туллий ввел самое мудрое из всех государственных устройств, ставшее, как показал ход событий, источником наивысшего благоденствия римлян. 2. А государственное устройство было таково: он отделил из всех одну часть людей, имущество которых было самым крупным и оценивалось не менее чем в сто мин[504]. Распределив их в восемьдесят центурий, он предписал им иметь вооружение в виде арголийских щитов[505], копий, медных шлемов, панцирей, поножей и мечей. Разделив их пополам, он образовал сорок центурий из молодых, на которых возложил вести войну на поле брани, а сорок составил из людей более пожилых, которые должны были, когда молодежь выступает в поход, оставаться в городе и охранять пространство внутри стен. 3. Это был первый разряд войска — в боевых действиях он занимал место впереди всей фаланги. Затем из оставшихся воинов он отобрал вторую часть, цена имущества которых была до десяти тысяч драхм[506], но не менее семидесяти пяти мин. Распределив их в двадцать центурий, он предписал им носить такое же оружие, как и первым, но лишил их панцирей и вместо круглых щитов дал продолговатые[507]. И из них, отделив людей старше сорока пяти лет от тех, кто принадлежал к призывному возрасту, царь составил десять центурий из более молодых, которые должны были воевать вне города, и десять — из старших, на которых он возложил охрану стен. Это был второй разряд, и в боевых порядках он занимал ряд после передовых бойцов. 4. Третий же разряд он составил из прочих, которые имели ценз до семи тысяч пятисот драхм[508], но не меньше пятидесяти мин. У них он уменьшил вооружение за счет не только панцирей, как у вторых, но и поножей. 5. Он распределил и этих по двадцати центуриям и разделил их таким же образом, что и предыдущих, по возрасту — десять центурий предоставил более молодым, десять — старшим. Место же и боевые порядки этих центурий располагались в третьей линии за передовыми бойцами.

XVII. Снова же отделив от оставшихся тех, кто обладал имуществом от пяти тысяч драхм до двадцати пяти мин[509], царь составил четвертый разряд. Разделил он и их на двадцать центурий, десять создал из тех, кто находился в цветущем возрасте, а десять — из пожилых, подобно предыдущим. Он обязал их носить в виде вооружения длинные щиты, мечи и копья, и их ряд в сражениях был самым последним. 2. А пятый разряд, у кого имущества насчитывалось от двенадцати с половиной мин[510] до двадцати пяти мин, он распределил в тридцать центурий. Но и они были разделены по возрастам: пятнадцать центурий из них включали в себя старших, а пятнадцать — младших. Он установил, чтобы они с дротиками и пращами сражались вне боевого строя. 3. И царь приказал, чтобы четыре центурии, не имеющие никакого вооружения, сопровождали вооруженных; из их числа две центурии были подразделениями оружейников и плотников и прочих изготовителей всего, что необходимо на войне; две же центурии были трубачами и горнистами, а также побуждающими к битве с помощью прочих инструментов. Ремесленники были приданы ко второму цензовому разряду, разделенные так, что одна центурия сопровождала старших, другая — младших. 4. А трубачи и горнисты были добавлены к четвертому разряду[511]. И у них одна центурия была из старших и одна — из младших. Из всех центурий были выбраны центурионы, наиболее выдающиеся в ратном деле, и каждый из них держал свою центурию прекрасно готовой к выполнению приказа.

XVIII. Таково было устройство пешего войска, состоявшего из тяжеловооруженных и легковооруженных воинов. А личный состав всадников Сервий набрал из тех, кто имел высший имущественный ценз и был знатным по рождению. Царь распределил их в восемнадцать центурий[512] и добавил их к первым восьмидесяти центуриям тяжеловооруженных воинов; и они возглавлялись центурионами из самых знатных. 2. Остальных же граждан, которые имели имущества меньше двенадцати с половиной мин, но были гораздо многочисленнее предыдущих, сведя их всех в одну центурию, Туллий освободил от военной службы и сделал свободными от всяких налогов. Всего оказалось шесть разрядов, которые римляне называют «классами», производя от эллинского слова kleseis (призыв): ведь мы, придавая речи повелительную форму, произносим «kalei», а они говорят: «kala», и «классы» в древности они называли «kaleseis». 3. Центурий же, из которых состояли разряды, насчитывалось сто девяносто три. К первому разряду вместе с всадниками относились девяносто восемь центурий; ко второму — двадцать две вместе с ремесленниками; к третьему — двадцать, к четвертому — опять двадцать две с трубачами и флейтистами; к пятому — тридцать; а к устроенной для всех прочих — одна центурия бедняков.

XIX. Используя такое устройство, Туллий составил списки воинов в соответствии с делением на центурии, а налогообложение — соответственно оценке имущества людей. Всякий раз как случалось, что ему требовалось десять или двадцать тысяч воинов, он, распределив это количество по ста девяноста трем центуриям, приказывал, чтобы каждая центурия выделяла пришедшееся на нее число людей. Рассчитав средства, которые будут тратиться на снабжение воинов продовольствием и на военные расходы, сколько чего будет достаточно, и разделив их тем же самым способом между ста девяноста тремя центуриями, Туллий велел, чтобы все вносили подати в соответствии с цензом каждого. 2. И вот, тем, кто обладали большим имуществом, но сами находились в меньшинстве, и были разделены на большее число центурий, выпало и воевать в большем количестве походов, без передышки, и средств вносить больше остальных; а тем, кто обладал средним и малым достатком, которых было больше числом, но в меньшем количестве центурий, и нести службу приходилось редко и попеременно, и налог вносить малый, а те, кто нажил менее того, что достаточно, были освобождены от всякого бремени. 3. Делал же царь все, о чем говорилось, не без причины, но будучи убежденным, что для всех людей наградой в войнах является имущество, и ради защиты его все претерпевают лишения. Поэтому он считал справедливым, чтобы те, кто подвергается опасности за большие награды, переносил бы больше телесных тягот и материальных затрат, а те, кто за меньшие — меньше бы страдали и в том и в другом; а те, кто не опасается ни за что, ничего и не претерпевает, будучи освобожденным от налога по бедности, а от военной службы — из-за неплатежеспособности. Ведь тогда римляне не получали из общественной казны плату за участие в походах, но воевали на собственный счет. 4. Туллий считал нужным, чтобы не вносили подати те, кто не знает, из чего их выплачивать, но нуждается в самом необходимом ежедневно, а также чтобы ничего не давшие не воевали бы за чужой счет, словно наемники.

XX. Когда царь, возложив таким образом все бремя опасностей и издержек на богатых, увидел, что они негодуют, он другим способом утолил их печаль и смягчил гнев, даровав преимущество, на основании которого они стали бы хозяевами всего государственного порядка, и отстранили бедняков от общественной деятельности; и предпринял он это втайне от плебеев. Преимущество же было в отношении народных собраний, в которых народ принимал важнейшие решения. 2. Мной уже было сказано раньше, что по древним законам народ ведал тремя важнейшими и насущнейшими делами — выбирал должностных лиц и в городе, и в войске, законы — одни поддерживал, другие — отменял, и выносил решения о начале и прекращении войны. Римляне проводили обсуждения и принимали постановления об этом голосованием по куриям; и те, кто владел малым, при подаче голосов были равны тем, кто имел богатейшее состояние. Так как богатых, как всегда бывает, было немного, бедняки при голосовании побеждали, будучи гораздо многочисленнее тех. 3. Туллий, поняв это, передал перевес при голосовании богатым. Ведь всякий раз, когда он считал нужным назначать магистратов, спрашивать мнение относительно законов или объявить войну, он созывал народное собрание по центуриям, а не по куриям. Первыми же он призывал для высказывания мнения первые центурии, приписанные к высшему цензу, в числе которых были восемнадцать центурий всадников и восемьдесят — пеших. 4. Если все приходили к одному мнению, так как их было на три центурии больше, чем остальных, то они побеждали других, и их решение было окончательным. Если же они не все приходили к одному и тому же мнению, он призывал к голосованию еще двадцать две центурии от второго имущественного разряда. Если же и тогда голоса разделялись, он созывал людей третьего разряда, и четвертыми — от четвертого. И царь продолжал до тех пор, пока единогласными не оказывались девяносто семь центурий. 5. Если же вдруг этого не случалось вплоть до пятого разряда, но голоса ста девяноста двух центурий разделялись, он призывал последнюю центурию, в которую входила толпа бедных и потому освобожденных от военной службы и от внесения налога граждан; к какой из частей примкнет эта центурия, та и одерживала верх. Но это было редко и немногим отличалось от невозможного. В большинстве случаев конец уже достигался при голосовании первого призыва и редко доходило дело до четвертого разряда, пятый же разряд и последний оставались в стороне.

XXI. Такой вот государственный порядок установил Туллий, чем и предоставил столь большое преимущество богатым скрытно от народа, как я сказал, победив хитростью и отстранив бедняков от общественных дел. Ведь все думали, что имеют равную долю политических прав, когда каждого одного за другим спрашивали о его мнении в его собственной центурии, но они были обмануты, потому что вся центурия целиком имеет всего один голос — и при малом числе граждан в ней, и при весьма большом; и народ был обманут еще и потому, что первыми вносят голос центурии, имеющие высший имущественный ценз, которые числом превосходили остальных, но состояли из гораздо меньшего числа людей; а больше всего потому, что бедные имеют один голос, хотя они более многочисленны, и призываются последними. 2. И так случилось, что богатым, которые несли большие расходы и не получили никакого освобождения от военных опасностей, выпало меньше тягостей, потому что они стали обладать очень многим и всю силу отняли у тех, кто не делал того же самого, что и они. А беднякам, обладавшим самой малой долей политических прав, выпало на долю разумно и кротко переносить потерю значения в обществе, так как они были освобождены от налогов и военной службы; полису выпало то, что те же самые должны теперь решать, что нужно для государства, потому что они участвуют в опасных предприятиях больше остальных, и исполняют, что необходимо. 3. Этот порядок в государстве сохранялся римлянами на протяжении многих поколений. К нашим же временам он изменился и больше повернулся в сторону плебеев; это пришлось сделать в силу суровой необходимости, причем центурии не были распущены, но призыв их уже не сохраняет древней точности, как я узнал, часто присутствуя на их собраниях по выбору магистратов. Но прибавлять что-то к сказанному сверх этого — не время.

XXII. После того как Туллий установил ценз, он распорядился, чтобы все граждане сошлись на самую большую равнину перед городом[513] при оружии и, расставив всадников по их отрядам, пеших воинов — в фаланге, а снабженных легким вооружением — каждого в свои собственные центурии, он совершил обряд их очищения жертвоприношением быка, барана и козла. Приказав, чтобы эти жертвенные животные были трижды проведены вокруг войска, он принес их в жертву Марсу, владеющему Полем. 2. И в мое время после проведения цензов римлян таким же образом очищают те, кто обладает высшей священной властью, называя это Люстром[514]. А общее число римлян, прошедших ценз, как сообщается в цензовых списках, оказалось восемьдесят пять тысяч без трехсот. 3. Именно этот царь немало позаботился о возрастании политического коллектива, обратив внимание на то, что все цари до него упускали из вида. Ибо они принимали иноземцев и возлагали на них равные с римлянами политические права, не пренебрегая ни природой, ни судьбой их, чем привели город к многолюдству. 4. А Туллий позволил даже отпущенным на волю рабам, если те не хотели возвращаться в свои края, приобщиться к правам в Риме наравне с его гражданами; поскольку он обязал им вместе со всеми прочими свободными подвергнуться цензу и распределил их по четырем городским трибам, по которым вплоть до нашего времени продолжает созываться сословие вольноотпущенников, сколь бы велико оно ни было. Царь также предоставил им возможность участвовать во всех общественных делах, открытых и для остальных плебеев[515].

XXIII. Так как патриции были огорчены такими обстоятельствами и сетовали, царь, созвав граждан на народное собрание, заявил, что он дивится на тех, кто недоволен, которые считают прежде всего, будто свободный отличается от раба по природе, а не по участи, а затем, что они признают кого-либо достойным благ не по обычаю и праву, а по случайности, видя, что удача является делом непостоянным и быстро меняющимся, и никому из совершенно счастливых невозможно с легкостью сказать, сколько времени он будет счастлив. 2. И Туллий призвал их посмотреть, сколько полисов — и варварских, и эллинских — уже пришли к свободе из рабства, а сколько из свободы — к рабству. И он заметил, что это большая глупость с их стороны, если они, отпуская достойных людей из числа рабов на свободу, отказывают в гражданских правах для них; а также посоветовал им, если они считают тех дурными, не делать их свободными, а если хорошими, — не пренебрегать ими, как чужаками. 3. Он заявил, что они поступают нелепо и нерасчетливо, позволяя всем иноземцам войти в состав гражданства, не выясняя их судьбу и не проявляя любопытства, не стал ли кто-либо свободным из рабов, тех же, кто порабощен своими, считают недостойными такого дара. И он утверждал, что те, кто считает, будто они мудрее остальных, не видят самого простого в известном всем, что очевидно и для самых простодушных, т. е. того, что хозяевам не принесет много хлопот не освобождать кого-либо с легкостью, поскольку они даруют освобожденным величайшее из благ, существующих у людей. А рабам будет еще больше присуще стремление быть верными господам, если они осознают, что в случае, если их посчитают достойными свободы, они скоро станут и гражданами счастливого и большого государства, и что и то и другое благо они получат от хозяев. 4. Подытоживая, он произнес увещевания, напоминая тем, кто уже проникся пониманием, и поучая еще не осознавших, что именно для государства, чающего владычества и достойного великих свершений, полезно, а также о том, что более всего насущно многолюдство, чтобы иметь возможность во всех войнах пользоваться в достаточном количестве собственным войском и чтобы не расточать средства на оплату жалования наемным войскам. Именно поэтому, пояснил он, прежние цари предоставляли гражданство всем иноземцам. 5. Если же римляне этот закон примут, — говорил он, — то у них возрастет количество молодежи из вольноотпущенников, и никогда уже в государстве не будет недостатка в своих воинах, но там всегда хватит воинских сил, даже если придется воевать против всего человечества. 6. Помимо всеобщей пользы, самым богатым римлянам, в частности, это принесет много выгоды, разреши они вольноотпущенникам участвовать в общественной жизни, добиваясь, чтобы те их поддерживали и в народных собраниях, и при подаче голосов, и при прочих политических мероприятиях, каждый раз, как они будут в этом нуждаться, и оставляя своим потомкам клиентов, которые вышли из вольноотпущенников. 7. Когда он это сказал, патриции согласились на то, чтобы установить такой обычай в государстве, и вплоть до нашего времени он продолжает сохраняться как один из священных и неколебимых устоев.

XXIV. Теперь, когда я подошел к этой части повествования, мне кажется необходимым сообщить, что у римлян имелись тогда обычаи, касающиеся рабов, чтобы кто не подумал, будто царь, принявшись за это дело, первым сделал порабощенных гражданами, и чтобы никто не обвинял тех, кто принял данный закон, будто они необдуманно расточают блага. 2. В самом деле, римляне приобретали рабов совершенно законным образом. Либо они получали из общественной казны тех, кто «продается под копьем» в составе добычи, либо, когда военачальник разрешал воинам, захватившим вместе с другой добычей пленников, владеть ими, или же они покупали их у других, которые стали владельцами рабов тем же самым манером. 3. И ни Туллий, установивший данный закон, и ни те, кто его принял и сохранил, не считали, что совершают нечто позорное или вредное для общественных интересов, если те, кто в войнах лишился отечества и свободы, станут потом благодарными поработившим их или купившим их у поработителей, когда означенные дары выпадут от хозяев. 4. Ведь очень многие получили свободу даром, вследствие их добронравия и хорошего поведения — и это был лучший способ освобождения от хозяев: некоторые же уплачивали выкуп, определяемый незапятнанным и честным трудом. Но в наше время все обстоит не так, дела пришли в столь великое расстройство, и благо римского государства так поругано и запятнано, что те, кто занимается грабежами, мошенничеством, распутством и всякими другими позорными делами, получают свободу с помощью добытых таким образом средств и сразу становятся римлянами. 5. Иные делаются сообщниками и помощниками господ и получают от них дар свободы за отравления и убийства людей и неправедные поступки в отношении богов или государства, другие за то, что, получая хлеб, который ежемесячно выдается беднякам на общественный счет, или иное какое-нибудь благодеяние со стороны руководителей государства в отношении бедных граждан, приносят его в благодарность за свое освобождение, третьи же — из-за легкомыслия и пустого тщеславия господ. 6. А я знаю, что некоторые позволили всем рабам стать после своей смерти свободными, чтобы их, умерших, называли добрыми и чтобы множество народа с войлоком на голове[516] сопровождало их носилки на погребальной процессии; а среди тех, кто шел в таких процессиях, как я слышал от сведущих людей, встречались и злодеи, недавно вышедшие из тюрем, совершившие то, что достойно тысячи смертей. Действительно, многие, взирая на эти трудно счищаемые с государства пятна, проявляли недовольство и, обвиняя обычай, ссылались на то, что не подобает государству, достойному править и властвовать надо всем миром, создавать для себя подобных сограждан. 7. Кто-то мог бы посетовать и на многие другие обычаи, которые были мудро задуманы древними, но худо используются ныне живущими. Но я не думаю, что следует отменять этот закон из-за того, что какое-то большее зло смогло возникнуть для общества. Однако я говорю, что нужно восстановить то, что можно, и закрыть доступ в государственное устройство для великого срама и трудно смываемой грязи. 8. И я считал бы, что об этой части граждан прежде всего должны заботиться цензоры, если же не они, то консулы — ведь требуется какая-то значительная магистратура. Они проверяли бы ежегодно тех, кто становится свободным, кто они такие, по какой причине и как были освобождены, подобно тому как проверяют поведение в жизни всадников и членов сената; потом же тех, кого посчитают достойными гражданства, запишут в трибы и позволят пребывать в городе; а запятнанный и нечистый сброд выбросят из города, дав этому действию благопристойное название колонии. Вот это, по-моему, поскольку обстоятельства того требуют, необходимо и справедливо сказать тем, кто порицает обычаи римлян.

XXV. А Туллий проявил свое народолюбие не только в этих государственных нововведениях, при которых сократилась и власть сената, и господство патрициев, но и в том, что он урезал царскую власть, лишив самого себя ее наполовину. 2. Суть в том, что предшествовавшие цари считали возможным брать на рассмотрение любое судебное дело и вести судопроизводство по преступлениям как частным, так и общественным по собственному усмотрению, а Туллий, отделив общественные дела от частных, самолично начал рассматривать дела о тех, кто приносит вред общине, а для частных дел учредил специальных судей, установив для них ограничения и правила, которые сам записал в виде законов. 3. После того как при нем дела в городе были устроены наилучшим образом, он возымел желание предпринять нечто выдающееся и навечно оставить потомкам память о себе. Поразмыслив о памятниках древних царей и государственных мужей, которые принесли им известность и славу, он не восславил ни ассирийскую жену за возведенную вавилонскую стену[517], ни царей Египта за пирамиды в Мемфисе, ни кого-либо другого, за те или иные свидетельства о богатстве или множестве подданных человека, имеющего власть. Но все это он посчитал незначительным и кратковременным, не достойным усилий и обманом зрения, неправдой жизни, а не помощью в делах, поскольку прославления правителей ассоциируются только с воздвигнутыми ими сооружениями. Но поняв, что похвалы и подражания достойна работа мысли, чьи плоды служат весьма многим и чьей помощью пользуются долгое время, он из всех таких трудов более всего восхитился замыслом эллина Амфиктиона, который, видя, что эллинский род немногочисленен и варвары, что живут по соседству, могут очень легко его погубить, собрал союз, названный по его имени Амфиктионией, и установил всеобщее празднество, помимо тех собственных, что имел каждый полис, и общие для всех законы, которые называют Амфиктионийскими[518], благодаря чему эллины между собой постоянно остаются друзьями и поддерживают друг друга больше делами, чем на словах, а для варваров они суровы и грозны. 4. А ионийцы, переселившиеся из Европы в приморские области Карии, и дорийцы, основавшие города поблизости, последовавши примеру того союза, устроили храмы на общественные средства: ионийцы — храм Артемиды[519] в Эфесе, а дорийцы — храм Аполлона на Триопии[520]. Собираясь туда вместе с женами и детьми, в назначенные сроки они совершали жертвоприношения, устраивали празднества и конные, гимнастические и музыкальные состязания, а также одаривали богов общественными приношениями. 5. После просмотра состязаний и завершения празднеств, и взаимного получения различных знаков дружбы члены союза, буде между тем или иным полисом возникали какие-либо недоразумения, призывали судей уладить спор. Они также держали совет и по поводу войны с варварами, и по поводу общего согласия городов между собой. 6. Под влиянием таких и тому подобных примеров Туллий и сам возымел желание собрать и объединить все города латинского народа, чтобы соседние варвары не смогли лишить их свободы, в случае если у них возникнут внутренние распри или завяжется война между собой.

XXVI. Рассудив так, Туллий собрал самых влиятельных людей от каждого города, объявив, что созывает их стать ему советчиками в делах великих и общих для всех. Когда же они сошлись, он созвал вместе римский сенат и тех, кто пришел от общин, и произнес речь, призывающую к единству, наставляя, как прекрасно, когда многие города пользуются единым мнением, но позорно зрелище враждующих между собой родственников. Он доказывал, что согласие является основой силы у слабых, а взаимное уничтожение обессиливает и самых мощных. 2. Сказав об этом, Туллий поучал их тому, что латинам нужно править над соседними народами и, поскольку они эллины, им следует установить для варваров правосудие, а римлянам должно стоять надо всеми латинами не только потому, что они превосходят их размерами города и важностью деяний, но и оттого, что божество к ним благосклонно больше, чем к другим, вследствие чего они и достигли такой славы. 3. Затем царь посоветовал им устроить в Риме на общественные средства священное убежище, в котором города, ежегодно собираясь, совершали бы как свои собственные, так и общие жертвоприношения, и справляли бы общие праздники в то время, какое они определят; а если возникнет между ними какое-то недоразумение, разрешать его на основании священного обычая, поручив остальным городам выносить решения по жалобам. 4. Разъяснив это и сколько других благ они получат, если назначат совет, он убедил всех, кто находился в собрании полисов. Позднее на средства, внесенные всеми городами, он возвел храм Дианы[521] на самом большом из всех холмов в Риме — на Авентине. Царь также составил для полисов законы об их взаимных отношениях и установил, каким образом будет выполняться все прочее относительно празднества и общего собрания. 5. А чтобы ход времен не уничтожил бы их, он поставил медную стелу и высек на ней как постановления участников собрания, так и названия городов, входящих в союз. Эта стела вплоть до моего времени все еще находилась в святилище Дианы, сохраняя очертания букв, которыми пользовалась Эллада в древности. Одно это могло бы считаться безусловным доказательством того, что те, кто заселил Рим, не были варварами; ведь будучи таковыми, они не могли бы использовать эллинских букв. 6. Таковы были государственные деяния этого царя, памятные величественностью и блистательностью, вместе с другими, менее значительными и известными, а теперь я хочу рассказать о военных, которые были начаты против одного из тирренских народов.

XXVII. После смерти Тарквиния, города, вручившие ему власть, не пожелали более сохранять договоры с Туллием, не считая за честь подчиняться человеку низкого рода и рассуждая, что враждебность патрициев к правителю принесет им немалые выгоды. 2. Первыми отпали от Рима те, кого называют вейянами. Пришедшим от Туллия послам они ответствовали, что у них нет никакого договора с ним ни по поводу передачи ему верховенства, ни по поводу дружбы и союзничества. Этого было достаточно, чтобы цэрийцы и тарквинийцы последовали за ними, и, наконец, подняла оружие вся Тиррения. 3. Война сия продолжалась без передышки в течение двадцати лет, и все это время обе стороны совершали частые вторжения на территорию противника с крупными войсками и вступали в ближние сражения одно за другими. Однако Туллий, имея успех во всех битвах, сколько бы их ни происходило как с каждым городом отдельно, так и со всем народом в целом, и удостоенный трех славнейших триумфов, наконец, на тех, кто не считал достойным добровольно подчиниться тому, чтобы ими правили, вынуждает надеть узду. 4. Таким образом, на двадцатый год двенадцать городов, потеряв в войне множество людей и совершенно истощив свои средства, собрались вновь, и решили передать верховенство римлянам на тех условиях, какие принимали ранее. И при этом от каждого города были выбраны люди, которые с оливковыми ветвями в руках явились передать их Туллию и просили, чтобы тот не задумал против них чего-либо совсем уж ужасного. 5. А Туллий ответствовал, что они из-за недомыслия и нечестивости по отношению к богам, коих сделали поручителями договора, нарушили соглашения и достойны серьезной кары, но ввиду снисходительности и умеренности римлян, а также поскольку они признали, что поступили несправедливо, и с венками и молитвами просили прощения за свой гнев, то теперь ни в коей мере не испытают несчастий. 6. Сказав это, Туллий прекращает войну против них, а всем прочим городам, оставшимся верными договорам, заключенным с ними царем Тарквинием, предоставляет просто и без всякого гнева управлять своими внутренними делами и пользоваться своим имуществом; а три города из их числа, которые сами восстали первыми и других подстрекали начать войну против римлян — цэрийцев, тарквинийцев и вейян — наказал, отняв у них землю, которую и распределил между римлянами, что недавно получили гражданство. 7. Совершив такие деяния и в мирное время, и на войне и воздвигнув два храма Фортуны[522], чьей благосклонностью он, считалось, пользовался на протяжении всей жизни: один — на форуме, который назывался Бычьим, другой — на берегах Тибра (той самой Фортуне, которую он прозвал «Мужской», как и теперь она зовется римлянами), — достигнув преклонного возраста и уже находясь на пороге смерти, каковую несет сама человеческая природа, царь погибает в результате заговора, подготовленного его зятем Тарквинием и собственной дочерью. Я раскрою, какого рода был этот заговор, но сначала вернемся несколько назад.

XXVIII. У Туллия было две дочери, родившиеся от жены Тарквинии, которую выдал за него замуж царь Тарквиний. Этих девушек, когда они вошли в брачный возраст, Туллий выдал замуж за племянников их матери, то есть за внуков Тарквиния, соединив старшую со старшим, а младшую — с младшим, в надежде, что таким образом девушки лучше всего подойдут мужьям. 2. Но случилось так, что каждый из зятьев оказался, по несчастью, связан с женой непохожего на него нрава: Луцию, старшему, который был дерзким, своевольным и деспотичным по природе, досталась жена добрая и благоразумная, любящая отца, а у Аррунта, младшего, который был и кротким, и умным, супруга оказалась нечестивая, отца ненавидящая и готовая на все. 3. В результате каждому мужу выпало, с одной стороны, следовать собственной природе, но с другой — испытать на себе обратное влияние супруги. Так, испорченного супруга, жаждавшего лишить тестя царства и все для этого измышляющего, жена отговаривала мольбами и плачем, а доброго, который считал, что по отношению к тестю нельзя совершать злодеяния, но надо ждать, пока не прервет его жизнь природа, который и брату не позволял творить несправедливое, нечестивая жена уговорами, бранью и обвинениями в трусости увлекала к совсем иному. 4. Так как ни мольбы благоразумной супруги, настойчиво упрашивавшей неправедного мужа, ни понукания скверной особы, призывавшей к нечестивым делам от рождения неиспорченного, ничего не достигли, и тот и другой жили сообразно с собственным характером и тяготились супругами, которые желали противного их природе. Поэтому одной сестре оставалось плакать и терпеть свою ниспосланную божеством судьбу, а дерзкой — негодовать и попытаться освободиться от своего мужа. 5. В конце концов скверная по природе, в безрассудстве посчитав, что сестрин муж лучше всего подходит к ее собственному характеру, посылает за ним для разговора о неотложном и важном деле.

XXIX. Когда тот пришел, она, отослав прочь домашних, чтобы побеседовать с ним наедине, молвила: «Могу ли я, Тарквиний, откровенно и без опаски поведать обо всем, что я думаю по поводу выгодного нам обоим дела, и сохранишь ли ты в тайне те речи, которые услышишь? Или мне лучше промолчать и не раскрывать тебе требующие секретности советы?» 2. Когда же Тарквиний позволил ей говорить напрямик и поручился клятвами, которые та пожелала получить, что он сохранит в тайне ее речи, уже ничего не стыдясь, она заявляет ему: «Доколе, Тарквиний, лишенный царской власти, ты думаешь медлить? Или ты рожден от низких и безвестных предков и из-за этого не считаешь возможным замыслить великое для себя? Но все знают, что вашим прародителям, которые были эллинами и произошли от Геракла, досталось единодержавно властвовать над счастливым Коринфом на протяжении многих, как я имею сведения, поколений; а деду твоему Тарквинию, который переехал к нам от тирренов, вследствие его доблести выпало царствовать над нашим городом; ты же, как старший внук, должен быть наследником не только состояния его, но и царской власти. 3. Или тело твое по болезни и немощи вдруг стало не способно на подобающие царю деяния? Но у тебя есть и сила, свойственная от природы одаренным людям, и наружность, достойная царского рода. Или ни то ни другое, но слабосильная молодость, совершенно неспособная рассуждать о том, что надлежит, терзает тебя и из-за нее ты воздерживаешься от занятий делами государства — ты, кому лишь немногих лет недостает до пятидесяти? А люди от природы склонны мыслить лучше всего, достигнув именно этого возраста. 4. Ну, разве что благородство того, кто ведает государством, и преданность к нему самых влиятельных граждан, из-за которой к нему трудно подступиться, вынуждают тебя медлить? Но и в том, и в другом оказалось, что ему не повезло и он сам не заблуждается на свой счет. Более того, отвага и склонность к опасностям присущи твоему нраву, а эти качества очень нужны тому, кто хочет быть царем. Есть у тебя и богатство солидное, и друзья многочисленные, и много других важных для ведения дел качеств. 5. Так что же ты еще медлишь и дожидаешься, будто само собой наступит время, которое придет и принесет тебе без затраты малейших усилий царскую власть после кончины Туллия? Словно удача ждет, пока люди медлят, или природа наша приносит каждому смерть сообразно его возрасту, напротив, исход всех человеческих деяний туманен и неведом. 6. Так вот, я признаюсь откровенно, даже если ты окрестишь меня дерзкой, в том, что представляется мне причиной того, что ты не стремишься ни к чести, ни к славе. Жена у тебя совершенно не подходит твоему характеру, она, очаровывая тебя и улещая, изнежила тебя, и ты незаметно под ее влиянием превратился из мужчины в ничто. Также и у меня муж робкий и не обладающий ничем, что пристало мужчине, и меня он унижает, хотя я достойна великого и красива телом, но увяла по его вине. 7. Но если бы была возможность взять тебе в жены меня, а мне выйти за тебя замуж, то мы прожили бы наш век не как частные люди. И что же мы не исправляем ошибку судьбы, поменяв наши браки, — ты лишив жизни свою жену, а я сделав то же самое со своим мужем? А когда они будут убиты, мы соединимся тут же и уже в безопасности обсудим остальное, избавившись от того, что нас тяготило. Ведь если некто и не решается поступать беззаконно во всем остальном, никого, кто ради царской власти отважился на все крайние меры, порицать нельзя».

XXX. Так рекла Туллия, а Тарквиний охотно делает выбор в пользу ее предложения и, обменявшись ручательствами верности и совершив перед нечестивым браком предварительные жертвоприношения, сразу же удаляется. А после недолгого времени, погибают одним и тем же способом старшая из дочерей Туллия и младший из Тарквиниев. 2. Здесь я снова вынужден вспомнить о Фабии и высказать ему упрек за небрежность в отношении хронологии. Ведь, заведя речь о кончине Аррунта, он ошибается не только в том, как я сказал ранее, что написал, будто Аррунт был сыном Тарквиния, но и в другом, заявив, что после смерти он был похоронен своей матерью Танаквиль, а она в это время уже не могла быть живой. 3. Ведь Танаквили, как указано было вначале, когда почил царь Тарквиний, было семьдесят пять лет; а к этим семидесяти пяти надо добавить еще сорок других лет; поскольку из погодных записей мы узнали, что Аррунт умер в сороковой год правления Туллия. Выходит, что Танаквили должно было исполниться сто пятнадцать лет. Таким образом, в рассказе Фабия выявляется мало усилий в отыскании истины. 4. Так вот, после всего этого, уже не медля, Тарквиний берет Туллию себе в жены, взяв ее от нее самой, поскольку ни отец ее не утвердил их брак, ни мать не одобрила. 5. Как только эти нечестивые кровожадные характеры слились воедино, они начали выискивать пути, чтобы скинуть Туллия с царского трона, если он по доброй воле не захочет передать власть. Собирая товарищества сторонников из числа тех патрициев, кто враждебно относился к царю за его народолюбивые нововведения, и вербуя беднейших из плебеев, которые были далеки от дум о какой-то там законности, путем подкупа их деньгами, Тарквиний творил все это не под покровом тайны. 6. Взирая на это, Туллий не только терзался за себя, опасаясь, что с ним вдруг что-то стрясется, потому что его застигнут врасплох, но не меньше досадовал на то, что ему придется начать войну против дочери и зятя и наложить на них кару, словно на врагов, и он часто призывал Тарквиния вместе с его друзьями на беседы и то увещевал, то упрекал, то убеждал зятя не совершать против него никакого зла. А так как тот не обращал на это внимания, но заявил, что выскажет ему то, что считает справедливым, на заседании сената, царь, созвав сенат, заявил: 7. «О мужи сенаторы, для меня стало очевидным, что Тарквиний собирает против меня тайные союзы и стремится лишить меня власти. Я хочу в присутствии всех вас узнать у него, какое зло или какую несправедливость лично он претерпел или, по его мнению, испытало государство по моей вине, раз уж он готовит все это против меня. Отвечай же, Тарквиний, ничего не утаивая, в чем можешь меня упрекнуть, ведь ты требовал, чтобы сенаторы все выслушали».

XXXI. Тарквиний отвечает ему: «Моя речь, Туллий, будет короткой и справедливой. Поэтому я решил произнести ее перед этими людьми. Тарквиний был моим дедом и получил власть над римлянами, предприняв во имя нее много великих ратных подвигов. Он умер, а я являюсь его наследником по общим для всех, как эллинов, так и варваров, законам. И мне надлежит владеть как наследнику не только деньгами, но и царской властью его, подобно всем остальным, кто получает дедовское наследство. 2. Ты же деньги, оставленные им, мне передал, а царскую власть у меня отнимаешь и удерживаешь ее уже столь долгое время, получив ее не по праву: ведь тебя не назначили междуцари, и сенат не провел голосование по поводу тебя, и не в положенных по закону народных собраниях получил ты эту власть, как дед мой и все, кто был царем до него; но подкупив и развратив всеми способами бездомное, бедное, лишенное всех прав гражданства в наказание за преступления и долги отродье, которому не было заботы ни о каком общественном благе, конечно, не говоря, что ты добываешь господство для себя, но оправдываясь, будто станешь хранить его для передачи нам, потому что мы были тогда сиротами и детьми, и что ты приступил к делам, обещая во всеуслышание, что когда мы вырастем, ты передашь власть мне, поскольку я — старший. 3. Ты был обязан — ежели ты действительно хотел творить добро, — передавая мне дом деда, вместе с имуществом передать и царскую власть, пользуясь примером хороших и добрых опекунов, которые, приняв царских детей, оставшихся без родителей, когда те становились мужчинами, правомерно и законно отдавали им власть, принадлежавшую их отцам и предкам. 4. Пусть тебе казалось, что я не могу еще здраво рассуждать о своих обязанностях и по молодости лет не способен еще управлять столь великим государством, но когда я достиг расцвета телесных и умственных сил, по исполнении тридцати лет, одновременно с заключением моего брака с твоей дочерью ты должен был мне вверить и дела государства. И это именно тот возраст, когда ты начал и семью мою опекать, и о царской власти заботиться.

XXXII. Ведь тебе, сделай ты это, было уготовано то, что сначала о тебе говорили бы, что ты благочестивый и справедливый, а, кроме того, ты царствовал бы вместе со мной и получал бы все причитающиеся тебе почести и слышал бы все, сколько их есть, почетнейшие прозвания, которые даются людьми за добрые дела — что ты и благодетель, и отец, и спаситель, а не то, что отнял у меня принадлежащее мне вот уже сорок четвертый год, — у меня, и телом не увечного, и рассудком не слабого. А потом ты осмеливаешься спрашивать меня, по какой причине я считаю тебя врагом и за что я обвиняю тебя. 2. И вот ответь мне, Туллий, за какую вину ты не считаешь меня достойным наследовать дедовские почести, на какой благовидный предлог ссылаясь? Или ты считаешь, что я по рождению не принадлежу к этому роду, но подкидыш какой-то и незаконнорожденный? Но что же ты тогда был опекуном чужака в роде и хозяйство ему передал, когда он стал мужчиной? Или же полагаешь, что я осиротелое дитя и не в состоянии вести общественные дела, я, едва ли не достигший возраста пятидесяти лет? Да отбрось же насмешки бесстыдных вопросов и перестань вести себя бесчестно. 3. И, если ты в состоянии возразить нечто справедливое на мои слова, я готов обратиться к этим вот судьям — ведь ты не мог бы сказать, что есть в городе другие мужи лучше этих; но, если ты ускользнешь отсюда и побежишь спасаться к толпе, которую ты всячески привлекал на свою сторону, как ты привык поступать, я тебе этого не позволю. Ведь я подготовился не только к тому, чтобы высказать праведное, но и к тому, чтобы применить силу, если ты не захочешь подчиняться».

XXXIII. Когда он закончил, Туллий, взяв слово, сказал: «Следует, судя по всему, сенаторы, всякому человеку ожидать всевозможных неожиданностей и не считать ничего невероятным, в то время как этот вот Тарквиний горит желанием лишить меня власти; тот самый Тарквиний, коего я взял к себе дитятей, когда против него злоумышляли враги, спас его и воспитал; а когда он стал мужчиной, я посчитал возможным принять его как зятя, и хотел, если бы со мной что-нибудь случилось, оставить наследником всего своего имущества. Но так как все пошло против моих ожиданий и меня самого упрекают, будто я поступаю несправедливо, то пусть я потом судьбу свою буду оплакивать, но правду ему сейчас скажу. 2. Я принял попечительство над вами, Тарквиний, когда вы остались детьми, не по доброй воле, но вынужденный к этому обстоятельствами: когда те, кто имел притязания на царскую власть, открыто убили деда вашего, они говорили, что тайно злоумышляют против вас и против остальных ваших родственников; и все близкие ваши соглашались, что те, добившись власти, не оставят семени Тарквиниевого рода. А попечителя и защитника у вас никакого не было, разве что жена Тарквиния, мать вашего отца, сама по старости своей нуждавшаяся в других попечителях; так что вы остались, имея единственным защитником в вашей беспомощности меня, которого теперь ты называешь чужим и не имеющим к тебе никакого отношения. 3. Вот при каких обстоятельствах я покарал тех, кто убил вашего деда, а вас довел до возмужания, и поскольку не было у меня потомков мужского пола, я решил сделать вас хозяевами всего своего имущества. Ты ведешь речь об опеке, о Тарквиний, так не пытайся сказать, что я в чем-то лгу.

XXXIV. А что касается царской власти — поскольку именно в этом ты меня обвиняешь, — выслушай, каким образом я обрел ее и по каким причинам не передаю ее ни тебе, ни кому-либо другому. Когда я взвалил на себя заботу о гражданстве, узнал, что против меня возникают всякие заговоры, тогда я решил передать вершение дела народу; созвав всех на собрание, вручил им власть в обмен на безопасный покой себе вместо этого ненавистного и тягостного, имеющего гораздо больше неприятного, чем заманчивого предводительства. 2. Римляне не приняли этого вопреки моему желанию и не посчитали возможным назначить кого-то другого главой общины, но удержали меня на этой должности и царскую власть — свою, не вашу, Тарквиний, собственность, — проведя голосование, передали мне[523]. 3. Именно так же и деда вашего они ввели в дела, а он был чужеземец и не приходился родственником царю, который был до него, хотя царь Анк Марций после себя оставил сыновей, которые находились в самом расцвете сил, а не внуков и не младенцев, как оставил вас с братом Тарквиний. И если бы был общий для всех закон, по которому те, кто наследует владения и состояние почивших царей, вместе с тем обретали бы и их царство, то не Тарквиний, ваш дед, получил бы предводительство по смерти Анка, а старший из его сыновей. 4. Но народ римлян призвал к обязанностям не наследника своего отца, но того, кто достоин править. Ибо народ полагал, что деньги принадлежат тем, кто их приобрел, а царская власть — тем, кто ее дал; и надлежит, чтобы состояние в случае смерти владельца получали наследники внутри рода или по завещанию, а власть по кончине принявших ее переходила к тем, кто ее дал. Если, конечно, ты не сможешь высказать никакого законного основания, что ваш дед получил царскую власть на определенных условиях, чтобы и самому обладать ею как владычеством, которое должно передавать дальше от него, и оставить его вам как потомкам, и народу быть не властным в том, чтобы, отняв ее у вас, передать мне. 5. Ведь, если ты способен что-то подобное сказать, что же не объявишь нам об этих договоренностях? Но ты не можешь их предъявить. Если же я, как ты говоришь, не самым лучшим образом получил царскую власть: и междуцарь-то меня не назначал, и сенат-то не вручал мне отправление дел, и ничего прочего не было, что требовалось по закону, то именно я, без сомнения, этих людей оскорбляю, а не ты, и они вправе меня лишить власти, а не ты. Но ни их, ни кого другого я не оскорбляю. 6. А свидетель того, что власть и тогда была отдана, и теперь принадлежит мне по праву — время (а это уже сорок лет), за которое никто из римлян не счел, что я когда-либо поступил беззаконно, и ни народ, ни сенат не покушался отнять у меня власть.

XXXV. Но чтобы все это рассмотреть и перейти к твоим словам, будто я отнял у тебя дедово достояние, отданное мне им на хранение, и удерживал его вопреки всякой человеческой справедливости, нужно было бы тебе, представ перед теми, кто вручил мне принадлежащую тебе царскую власть, негодовать и обвинять как меня, за то что я владею тем, что не является моим, так и тех, кто меня этим наделил, ибо они даровали то, что принадлежит другим: ведь ты очень легко убедил бы их, если бы смог сказать что-нибудь правдивое. 2. А если ты не веришь моим словам и все еще считаешь, что не по праву полис находится под моей властью, и что ты сам больше подходишь для того, чтобы принять заботу об общине, тебе надлежало сделать вот что: исследовав мои ошибки и перечислив свои собственные деяния, призвать меня на суд. Но ничего подобного ты не сделал, вместо этого, спустя столь долгое время, словно протрезвев от длительного опьянения, ты заявляешься сейчас обвинять меня, да и теперь-то приходишь не туда, куда нужно. 3. Ведь тебе следует говорить об этом не здесь — и не сердитесь на мое мнение, сенаторы. Я не отнимаю у вас право решения, но, желая сделать очевидными клеветнические измышления этого вот человека, говорю такое. Итак, нужно было бы тебе, велев мне созвать народ на собрание, обвинять меня там. Однако, поскольку этого избежал ты, это сделаю я относительно тебя, и, созвав народ, назначу их судьями для рассмотрения твоего обвинения меня, и опять-таки предоставлю право ему решать, кто из нас больше подходит для того, чтобы держать власть; и что все они решат, так я и поступлю. 4. На этом достаточно для тебя: ибо для неразумных противников много ли вещать справедливого или мало — все равно. Ведь обычные слова не способны убедить их стать добрыми.

XXXVI. Но я удивился бы, отцы-сенаторы, если бы среди вас нашлись такие, кто возжелал бы отрешить меня от власти и кто объединился бы с этим вот против меня. И мне приятнее было бы узнать от них, из-за какой обиды они враждебны ко мне и за какое из моих прегрешений сердятся на меня: то ли потому, что знают о многих погибших без суда при моем правлении, то ли о лишившихся отечества или о потерявших имущество, или о несправедливо испытавших еще какое-нибудь несчастье. Или они не могут сказать, что все эти грехи, свойственные тиранам, явлены мною, но стали очевидцами каких-то дерзостей с моей стороны по отношению к замужним женщинам или посрамления невинных дочерей, или другого какого насилия в отношении свободных людей? Конечно, если я виноват в чем-то таком, было бы заслуженно лишить меня вместе с властью и жизни. 2. Так что же, я слишком высокомерен и несносен из-за суровости, и своеволие, проявляющееся во время моего правления, никто не в состоянии переносить? Кто же из царей, бывших до меня, оставался столь умеренным и человеколюбивым по отношению ко всем согражданам, чтобы, как милостивый отец, обходиться с ними точно со своими сыновьями? Я даже власть, что вы мне дали по обычаю отцов, не всю полностью пожелал иметь, но, установив законы о главнейших делах, какие вы все утвердили, в соответствии с ними передал право давать и получать правосудие, и сам первый, испытав на себе то, что я определил для других людей, повинуюсь им как частное лицо. И я не был судьей, разбиравшим все преступления, но отдал вам расследование частных дел, чего никто из царей раньше не делал. 3. И похоже, что не было никакой несправедливости, из-за которой кто-нибудь был бы недоволен мной, но скорее тревожили вас мои благодеяния по отношению к толпе плебеев, из-за чего я часто оправдывался перед вами. Но теперь нет никакой надобности в этих речах: если же вам кажется, что этот вот Тарквиний, приняв на себя управление, будет лучше заботиться о государстве, я не откажу согражданам в превосходном руководителе. Возвратив же власть народу, ранее вручившему ее мне, и став частным лицом, я постараюсь показать вам, что могу не только хорошо править, но и благоразумно подчиняться».

XXXVII. Сказав об этом и весьма устыдив тех, кто строил козни против него, Сервий распустил заседание и после этого, призвав глашатаев, наказал им обойти все закоулки и созвать народ на собрание. 2. После того как толпа со всего города сбежалась на Форум, он, выйдя к трибуне, произнес длинную и вызвавшую сочувствие речь, где перечислил свои военные деяния, которые он совершил еще при жизни Тарквиния и после его смерти, и рассказал о каждой в отдельности мере по управлению государством, посредством чего, по его мнению, государство получило много огромных выгод. 3. Так как все, о чем он говорил, встречало одобрение, и все старались понять, из-за чего он обо всем напоминает, Сервий в конце концов заявил, что Тарквиний его обвиняет, будто бы он не по праву обладает царской властью, принадлежащей самому Тарквинию, которому дед, умирая, оставил-де вместе с деньгами и главенство, а народ не имеет полномочий отдавать чужое другому. 4. Поскольку при этом со всех сторон раздались крики и вспыхнуло со всех сторон негодование, Сервий, повелев им замолчать, попросил не испытывать неудовольствия по поводу его слов и не возмущаться, но, если Тарквиний может сказать нечто правомерное, — вызвать его, и если после того, как он им все изложит, они посчитают, что с Тарквинием поступают несправедливо, и он более подходит, чтобы править, пусть передадут ему главенство над полисом. А сам он, — добавил царь, — отказывается от власти и передает ее тем, кто владеет ею, и от которых он ее и получил. 5. После того как Сервий все это высказал и хотел спуститься с трибуны, поднялся всеобщий шум и послышались слезные заклинания, чтобы он никому не уступал власти; некоторые из них призывали забросать камнями Тарквиния. Но тот, опасаясь близкой расправы и видя, что толпа уже готова броситься на него, обратился в бегство вместе с сотоварищами, а Туллия вся толпа сопровождала с радостью, с шумом и с большим благоговением, пока не довела до дому.

XXXVIII. Так как и в этой попытке Тарквиний не достиг успеха, встревоженный из-за того, что никакой помощи от сената, в которую очень верил, не поступило, он какое-то время сидел дома, беседуя только со своими друзьями. Потом, когда жена убедила его ни в чем не проявлять малодушия и не колебаться, но отбросив слова, приступать к делу, прежде всего с помощью этих друзей-товарищей достигнуть примирения с Туллием, чтобы тот, поверив, будто он стал его другом, меньше остерегался бы его, Тарквиний решил, что она предложила наилучший план, и начал оправдываться, что якобы раскаивается в содеянном, и через своих друзей упорно убеждал Туллия простить его. 2. Легко убедив в своих добрых намерениях Сервия Туллия, который и по природе был миролюбивым, и не считал правильным вести непримиримую войну против дочери и зятя, Тарквиний улучил подходящий момент, когда народ рассеялся по полям для сбора урожая, вышел вместе с друзьями-заговорщиками, которые имели под плащами мечи, и, дав некоторым слугам топоры, сам, обрядившись в царские одеяния, присовокупил себе прочие знаки власти. Придя на Форум и встав перед зданием сената, он приказал вестнику звать сенаторов на заседание. И действительно, у него были предварительно подготовленные соучастники в деле, и многие из числа патрициев поторопились на Форум. 3. Они собрались на заседание, а кто-то тем временем явился к Туллию, который находился дома, и сообщил, что Тарквиний выступил в царском одеянии и призывает сенаторов на собрание. Тот же, удивившись дерзости Тарквиния, вышел из дома в окружении немногих людей более поспешно, нежели разумно. Войдя же в собрание и узрев Тарквиния, восседавшего в царском кресле и имевшего прочие царские знаки отличия. 4. Сервий воскликнул: «Кто, о нечестивейший из людей, дал тебе право надеть это одеяние?» На что Тарквиний отвечал: «Твои дерзость и бесстыдство Туллий, ибо ты не будучи свободным, но являясь рабом и сыном рабыни, которую мой дед приобрел из добычи, дерзнул провозгласить себя царем римлян». Когда же Туллий услышал это, разгневанный ответом, он устремился к нему, чтобы заставить его сойти с кресла. 5. А Тарквиний, довольный увиденным, вскочил с кресла, схватил старика, который закричал и стал призывать на помощь слуг, и понес его. Когда он вышел из Курии[524], то поднял ввысь Туллия, сам будучи мужчиной в расцвете сил, и бросил его вниз к основанию здания, фасад которого выходил к месту народных собраний. 6. С трудом встав после падения, старый человек увидел, что все заполнено приятелями Тарквиния, а его друзья отсутствуют, и побрел в слезах, причем лишь немногие поддерживали и провожали его. По пути он потерял много крови, ведь удар при падении был сильным, и крайне плохо себя чувствовал.

XXXIX. О последующем даже страшно слышать, настолько удивительное и невероятное было совершено, как сообщают о делах его нечестивой дочери. Ведь она, проведав, что отец отправился в Курию, и стремясь узнать об исходе событий, села в повозку и прибыла на Форум. Выяснив, что случилось, и увидев Тарквиния, который встал перед зданием сената у его цоколя, она первая громким голосом приветствовала его как царя и вознесла моление богам, чтобы получение им власти содействовало бы пользе римского государства. 2. После того как прочие, помогавшие ему в достижении владычества, приветствовали его как царя, она отвела его в сторону и сказала: «Первое тебе удалось, Тарквиний, но нельзя надежно обладать царской властью, если Туллий уцелеет. Ведь он вновь призовет против тебя народ, если хоть сколько-нибудь времени в этот день останется в живых: ты же знаешь, что все плебеи преданы ему; но пока он не добрался до дома, отправь тех, кто устранит его». 3. Сказав это и снова сев в повозку, она удалилась; а Тарквиний, посчитав, что нечестивейшая супруга советует правильно, посылает кое-кого из слуг с мечами вслед за Сервием Туллием. Они поспешно опережают царя в пути и, настигнув Туллия уже недалеко от дома[525], закалывают его. Когда только что умерщвленное и еще трепетавшее тело царя было брошено, появилась дочь. 4. Так как улочка, по которой должна была проехать ее повозка, была очень узкой, мулы, увидев труп, испугались, а идущий впереди них погонщик остановился и со страданием во взоре посмотрел на госпожу. Но когда та спросила, почему он не ведет упряжку дальше, тот ответил: «Не видишь, о Туллия, что отец твой лежит мертвым и что нет другого проезда, кроме как через труп?» 5. Она же, рассердившись и схватив подставку из-под ног, кидает ее в погонщика и вскрикивает: «А ты, наглец, не переступишь через мертвого?» И тот, застонав больше из-за ужасного несчастья, чем от удара, через силу ведет мулов по трупу. Этот переулок, прежде называвшийся «Orbius», из-за этого ужасного и гнусного происшествия был назван римлянами на языке отцов «Преступным»[526].

XL. Такую вот смерть принял Туллий, обладавший царской властью в течение сорока четырех лет. Римляне говорят, что этот муж первым изменил обычаи и установления предков, получив власть не от сената и народа, как все до него, но от одного только народа, привязав к себе бедняков и подкупами, и всяческим иным угождением — и это правда. 2. Ведь в прежние времена, всякий раз когда умирал царь, народ отдавал власть собранию сената, чтобы оно выбрало, какое государственное устройство установить. Сенат же назначал междуцарей. А те называли царем наилучшего мужа или из местных, или из чужеземцев. Если же и сенат одобрял такой выбор, и народ подтверждал голосованием, и с помощью птицегаданий это определялось, тот принимал на себя власть. Но если чего-то из этих условий не хватало, междуцари называли второго, а если и он не во всем удовлетворял человеческим и божеским требованиям, то и третьего. 3. Но Туллий поначалу принял образ царского опекуна, как мною уже было сказано раньше, потом различными услугами расположил к себе народ, и им одним был избран царем. Оказавшись мужем благожелательным и справедливым, он последующими деяниями положил конец клевете о том, что он не все делал по законам, и заставил многих думать, что если бы не был так скоро убит, поменял бы форму государственного устройства на народоправство. 4. И говорят, что большей частью по этой причине кое-кто из патрициев злоумышлял против него, и что, не имея возможности другим способом прекратить его правление, они и взяли в дело Тарквиния, и совместно обустроили власть для него, желая ослабить плебеев, достигших благодаря государственным мероприятиям Туллия немалого могущества, чтобы обратно вернуть собственное почетное положение, которое они прежде занимали. 5. Поскольку из-за смерти Туллия по всему городу начались большое смятение и рыдания, Тарквиний был в страхе, что если мертвое тело понесут через Форум, как это в обычае у римлян, в царском облачении и со всем прочим, что полагается по закону на царских похоронах, гнев плебеев может обратиться против него самого еще до того, как он прочно укрепит власть. Поэтому он не позволил, чтобы Сервий Туллий получил то, что установлено законом. Но жена Туллия, что была дочерью Тарквиния, предыдущего царя, вместе с немногими из числа его друзей, ночью вынесла тело из города, будто останки какого-то простого человека, и, горько оплакивая злую судьбу, как свою, так и его, и расточая тысячи проклятий и зятю, и дочери, зарыла тело в землю. 6. После возвращения домой от могилы она прожила лишь один день после похорон и умерла следующей ночью. Каким именно был характер ее смерти, большинству не известно; одни говорили, что она умерла от горя, собственными руками лишив себя жизни; другие же — что она была убита зятем и дочерью за ее сострадание и любовь к мужу. По таким причинам телу Туллия не довелось получить ни царского погребения, ни заметного памятника. Но деяниям его выпало на долю заслужить вечную память на все времена. 7. И это проявилось в некоем другом божественном деянии, что муж сей был любим богами, из-за чего и появился миф о его происхождении и невероятные предположения, как мною было сказано раньше, которые многими считались правдой. Ведь в храме богини Фортуны, который он сам построил, находилась его деревянная позолоченная статуя, а когда случился пожар и все погибло, она одна осталась никак не попорченная огнем. И уже сегодня храм, хотя и все в нем, что было сделано после пожара сообразно старинному порядку, показывает, что он принадлежит искусству новых мастеров, а статуя, как и прежде, убеждает в том, что она является древним произведением. Оно и сейчас продолжает пользоваться поклонением у римлян. Вот что я услышал о Туллии.

XLI. После Сервия Туллия правление над римлянами принимает Луций Тарквиний, не по закону, но с помощью оружия получив его в четвертый год шестьдесят первой Олимпиады[527], в которой в беге на стадий победил керкириец Агатарх, а исполнял обязанности архонта в Афинах Терикл. 2. Презрев не только толпу плебеев, но и патрициев, которыми он был приведен к правлению, разрушая и уничтожая обычаи и законы и весь местный порядок, которым предыдущие цари упорядочили государство, он изменил власть на такую, какая признается всеми тиранией. 3. И перво-наперво Тарквиний создал для себя самого охрану из самых дерзких мужей, вооруженных мечами и копьями, как из местных людей, так и из чужеземцев, которые по ночам располагались вокруг царского дворца, и днем, когда он выходил, сопровождали его туда, куда он направлялся, и надежно обеспечивали ему безопасность от злоумышленников. Потом он начал появляться на людях в установленные сроки и не часто, но редко и неожиданно для всех и вел государственные дела зачастую дома, причем в присутствии самых близких ему людей, и очень редко на Форуме. 4. Он никому из тех, кто хотел, не позволял к себе приближаться, если только сам не позовет; с теми же, кто подходил, был не дружелюбным и спокойным, но, словно тиран, тяжелого и сурового нрава, так что впечатление он производил больше свирепое, нежели светлое. И судебные расследования по спорным вопросам, касающимся контрактов, он вел, опираясь не на право и законы, а на свое собственное мнение. Из-за этого римляне дали ему прозвище Суперб, и его предпочтительнее объяснить на нашем языке как «Надменный». Деда же его стали звать Приск, как мы бы сказали, «Старший»: ведь он был тезкой молодого по обоим именам.

XLII. Когда же он решил, что твердо держит власть, подготовив бесчестных сподвижников, с их помощью стал приводить к смертным приговорам многих из числа знатных: первыми же тех, которые враждебно вели себя по отношению к нему и не желали, чтобы Туллия лишили власти; потом же и всех прочих, кого он подозревал, что они считали такую перемену тяжкой, и у кого было большое богатство. 2. Привлекая их к суду, каждого на основании ложных причин, в особенности выставляя предлогом, будто они злоумышляют против царя, обвинители представляли их царю, как судье. Царь же осуждал одних на смерть, других на изгнание, отнимая деньги и у тех, кого убивали, и у тех, кого изгоняли, причем какую-то малую долю жертвовал обвинителям, а большей частью завладевал сам. 3. Итак, многие из влиятельных людей, прежде чем получить «причитающиеся» им наказания, поняв, из-за чего против них строят козни, оставляли тирану город добровольно, и их становилось все больше и больше. Но были некоторые, кто был умерщвлен им тайно, будучи схваченным в доме или в сельской местности, мужи, достойные доброго слова, тела которых так и не были обнаружены. 4. Потом же он уничтожил большую часть сената, предав сенаторов смерти или осудив на вечное изгнание, и создал новый сенат, приведя на почетные места, ранее занятые теми, кто исчез, собственных сподвижников. И даже этим мужам Тарквиний не разрешал ни делать, ни говорить ничего, что он сам не прикажет. 5. Так что много сенаторов, заседавших в сенате, избавившись от тех, кого избрали при Туллии, и до тех пор отличавшиеся от плебеев, которые полагали, что перемена государственного устройства будет им во благо, было наказано (ведь Тарквиний давал им такого рода обещания, обманывая и хитря). Тогда они, поняв, что не участвуют ни в одном из государственных дел, и сами вместе с плебеями лишены свободы слова, начали роптать, подозревая, что будущее — ужаснее настоящего, но были вынуждены терпеть злую силу, что была рядом, не имея возможности препятствовать тому, что происходит.

XLIII. А плебеи, видя это, думали, что те страдают справедливо, и наивно радовались тому, что тирания будет тяжкой только для них, а для самих плебеев она будет безопасной. Но и на них немного времени спустя обрушились еще большие напасти. Ведь Тарквиний отменил все законы, написанные Туллием, по которым плебеи получали равные права с патрициями и не испытывали никакого вреда от них из-за долгов, даже таблицы, на которых они были записаны, не оставил, но приказал унести с Форума и уничтожить. 2. Вслед за тем Тарквиний упразднил налоги в соответствии с цензом и вернулся к порядку взимания их, который был раньше. Всякий раз, когда ему требовались деньги, самый бедный вносил одинаковую сумму с самым богатым. Это государственное мероприятие разорило многих плебеев сразу же при первом сборе налога, так как каждый был вынужден внести подушную долю в десять драхм. И он запретил впредь собирать все сходки, на которые сходились сельчане, члены курии или соседи, и в городе, и на полях, при исполнении священных обрядов и жертвоприношений, чтобы большое число людей, сойдясь в одном месте, не приняло бы тайных решений о том, чтобы свергнуть его. 3. Он обзавелся повсюду рассеянными некими соглядатаями и доносчиками, следившими скрытно за тем, что говорится и что делается; они подбивали соседей на беседы, и случалось, что, сами высказываясь против тирана, выпытывали мысли каждого. Потом о тех, о ком узнавали, что они тяготятся установившимся положением дел, доносили тирану. Месть же царя в отношении тех, кого изобличали, была жестокой и неумолимой.

XLIV. И Тарквинию мало было только того, чтобы незаконно поступать с плебеями; но, отобрав из их толпы всех наиболее верных ему и необходимых для военных нужд, он принудил остальных к общественным постройкам, полагая, что для самодержца весьма опасна праздная жизнь наиболее бедных и нуждающихся, и стремясь вместе с тем закончить во время своего правления оставленную дедом, сделанную лишь наполовину работу, в частности довести до реки водовыводящие каналы, которые при том начали рыть, а Цирк, который ничего еще, кроме фундаментов, не имел, окружить крытыми галереями. 2. Все бедняки трудились на этих работах, получая от царя небольшую толику зерна: одни вырубали камень, другие валили лес, третьи возили эти материалы, ведя повозки и неся на плечах груз; иные выкапывали рвы, возводя над ними галереи; и для этих целей царь держал на общественных работах ремесленников — кузнецов-медников, строителей и каменотесов, оставивших свой труд. 3. Народ, терпя эти тяготы, не получал никакого отдыха; так что патриции, видя эти беды и службу, даже радовались, и отчасти забывали о собственных горестях; и все же ни те, ни другие не пытались препятствовать тому, что происходило.

XLV. Тарквиний, полагая, что тем, кто получил господство не на законном основании, но приобрел его с помощью оружия, необходима охрана не только из местных уроженцев, но и из чужеземцев, позаботился о том, чтобы войти в дружбу с самым знаменитым из латинов и наиболее могущественным из всех, соединив его браком с дочерью. Его звали Октавий Мамилий, род он возводил к Телегону, сыну Одиссея и Кирки, а жил в городе Тускуле[528] и слыл рассудительным в государственных делах и весьма искусным на ратном поприще. 2. Заимев такого мужа в друзья и приобретя через него в каждом городе наилучших вершителей государственных дел, он, тогда уже пробуя силы в открытых войнах, вывел войско против сабинян, которые не желали подчиняться его приказаниям, но считали возможным расторгнуть договоры из-за того, что Туллий, с которым они были заключены, скончался. 3. Поставленный об этом в известность, он приказал через вестников, чтобы те, кто обычно обсуждал общелатинские дела, пришли в назначенный день на собрание[529] в Ферентину, поскольку он хочет посоветоваться с ними об общих и важных делах. 4. Латины явились, а сам Тарквиний, создавший их, опаздывает. Так как прошло много времени и многим из заседавших стало казаться, что поведение царя выглядит чересчур высокомерным, некий муж из города Корилле, сильный и состоянием, и друзьями, отважный в ратных делах и способный толковать по поводу государственных дел, по имени Турн Гердоний, поскольку он был противником Мамилия не только из-за соперничества на общественном поприще, но ненавидел и Тарквиния из-за Мамилия, считая, что тот принял последнего в свойственники вместо него самого, стал обвинять римского царя. Он вещал о других поступках, в которых проявлялись суровость и гордость Тарквиния, и о том, что он отсутствует на собрании, которое сам созвал, притом, что все остальные находятся здесь. 5. Но Мамилий выступил в защиту Тарквиния и выдвинул какие-то причины его задержки, обусловленные необходимостью, и посчитал нужным перенести собрание на следующий день, и главы латинских городов, убежденные им, перенесли заседание совета.

XLVI. На следующий день появился Тарквиний, и после того как было созвано собрание, сказав немного о своем опоздании, снова начал речь о главенстве, как о вещи, принадлежащей ему по праву, поскольку Тарквиний, дед его, овладел господствующим положением, обретя его войной, и предъявил договоры, которые города заключили с ним. 2. Много порассуждав о справедливости и о соглашениях и пообещав, что окажет великие милости городам, если они останутся в дружбе с ним, он в конце концов убедил их вместе отправиться походом против сабинского народа. 3. Когда же Тарквиний кончил говорить, выступил Турн, который упрекнул его за опоздание и заявил, что не допускает того, чтобы члены собрания уступили этому мужу власть, так как она и принадлежит ему не по праву, и не идет на пользу латинам. Турн подробно остановился на обоих обстоятельствах, говоря, что договоры, заключенные с его дедом и передавшие ему главенство, прекратили свое существование после дедовой смерти вследствие того, что к соглашениям не было приписано, что они будут пожалованы потомкам Тарквиния; далее Турн заявил, что тот, кто считает возможным быть наследником даров, поднесенных деду, является самым несправедливым и порочным из людей, и перечислил дела царя, которые тот содеял, дабы завладеть властью над римлянами. 4. Итак, насчитав множество ужасных обвинений против Тарквиния, Турн, наконец, начал настаивать на том, что и царскую власть над римлянами тот имел, получив ее не по закону от них, как цари до него, но взяв верх с помощью оружия и насилия и установив тираническое единовластие, причем одних из граждан он предал смерти, других — изгнал из отечества, третьих — лишил имущества, а у всех вместе — отобрал свободу как слова, так и поступков. Турн убеждал еще, что большой глупостью и наивностью будет надеяться и ждать чего-то доброго и гуманного от человека порочного и нечестивого образа действий и считать, что не пощадивший самого близкого родственника, самого родного, пощадит чужого; поэтому он убеждал тех, кто не получил еще до сих пор узды рабства, бороться, чтобы не обрести ее, и дабы они из того ужасного, от чего уже пострадали другие, сделали вывод, что такое же придется перенести им.

XLVII. Так как Турн применил такой способ нападения и многие были задеты за живое его словами, Тарквиний потребовал для защиты следующий день и получил на это согласие. После роспуска собрания он призвал самых близких друзей и принялся обдумывать вместе с ними, как следует поступить в сложившихся обстоятельствах. И вот они подыскивали слова, которые ему нужно говорить в свою защиту и предлагали способы, которыми он сможет успокоить толпу. Но сам Тарквиний заявил, что при таком положении дел ни в чем из предложенного не нуждается, и объявил о собственном замысле — не оправдываться в том, в чем его обвиняют, но уничтожить самого обвинителя. 2. Поскольку все стали восхвалять его замысел, царь, договорившись с ними о том, что касалось нападения с его стороны, принимается за дело, которое менее всего можно было любому человеку предусмотреть и принять меры предосторожности. Вьючных животных и багаж доставляли Турну его слуги, поэтому царь, разыскав среди них самых порочных, подкупил их деньгами и убедил в том, чтобы они, получив множество мечей от него, внесли бы их ночью в гостевую комнату дома и положили там, спрятав среди других вещей. 3. На следующий день, когда было созвано собрание, придя туда, Тарквиний сказал, что его защита от обвинений будет краткой, и начал превращать своего обвинителя в ответчика. Царь заявил: «Этот Турн, члены совета, обвиняет меня теперь в том, от чего, сам став судьей, освободил меня, желая получить в жены мою дочь. 4. Когда же он по справедливости был признан недостойным этого брака — ведь кто из тех, кто имеет разум, оттолкнул бы Мамилия, самого знатного и заслуженного из латинов, а того, кто не может возвести род даже к третьему поколению от деда, удостоил бы обрести такое свойство? Так вот, негодуя на это, Турн пришел теперь возводить напраслину на меня. И следовало бы ему, уж если он стыдился меня такого, каким сейчас выставляет в укоризнах, не стремиться тогда приобрести в моем лице тестя; если же он считал меня хорошим, когда сватался к моей дочери, то не обвинять бы меня теперь в бесчестии. 5. И это вот говорю о себе самом я: вам же, члены совета, во избежание величайшей из опасностей надлежит смотреть теперь не за мной, не выяснять, какой я — хороший или плохой (ведь это здесь вам можно будет увидеть и после), но за вашей собственной безопасностью и за свободой вашего отечества. Ведь об этом, знатнейшие в своих городах и вершители государственных дел, надо беспокоиться: против вас злоумышляет отменный демагог, который настроился на то, чтобы убить самых заметных из вас и встать у власти над латинами, и подошел уже к осуществлению этого. 6. Не предполагая, но точно зная, извещаю я вас, поскольку прошедшей ночью мне был донос от одного из заговорщиков. Я представлю вам в доказательство своих слов несомненное свидетельство, показав, если вы пожелаете, его гостевую комнату и сокрытое в ней оружие».

XLVIII. Когда Тарквиний сказал это, все подняли крик в испуге за безопасность людей и сочли нужным расследовать дело, чтобы не обмануться. Турн же, в неведении не зная о злом умысле, с готовностью заявил, что ждет проверку и призвал предводителей латинов к осмотру комнаты, говоря, что следует произойти одному из двух: или он сам умрет, если обнаружится, что он снабжен оружием сверх необходимого в дороге, или понесет кару его клеветник. 2. На том и порешили, и те, кто пришел в его комнату, обнаружили среди других вещей спрятанные слугами мечи. После этого латины не позволили Турну еще как-то оправдаться, но бросают его в пропасть и, забросав еще живого землей, без промедления умерщвляют[530]. 3. А Тарквиния, восхвалив его в народном собрании как общего благодетеля городов за то, что он спас лучших мужей, назначают вождем латинского народа на тех же самых условиях, на которых ранее назначали и деда его, а после него — Туллия. Начертав на колоннах статьи договора и скрепив его всеобщей клятвой, они распускают собрание.

XLIX. Получив верховную власть над латинами, Тарквиний отправил посольства в города герников и вольсков, приглашая и их к дружбе и союзничеству. И вот герники[531] все проголосовали за то, чтобы стать союзниками, а из народа вольсков[532] только два города приняли предложение — Эцетра и Анций[533]. Тарквиний, озаботившись о том, чтобы договоренности с городами пребывали в силе на все времена, решил учредить общий храм как римлян и латинов, так и герников и вольсков, внесенных в списки союза, чтобы, сходясь каждый год в назначенное место, вместе праздновать, вместе пировать и участвовать в общих жертвоприношениях. 2. Так как все охотно приняли это предложение, Тарквиний определил местом, где они будут проводить сбор, расположенную почти в середине всех народов высокую гору, над городом альбанцев, и предписал, чтобы на ней каждый год проводились празднества, на время которых заключалось всеобщее перемирие, а также совершались жертвоприношения Юпитеру, нареченному Лациарием[534], и совместные трапезы; и он установил также, что нужно каждому предоставлять для проведения священных обрядов, и ту долю, которую каждый должен будет получать. Городов же, что приняли участие в празднике и жертвоприношении, оказалось сорок семь. 3. Эти торжества и жертвоприношения римляне совершают до сих пор, называя «Латинскими»; и города — участники в священных обрядах — доставляют для их проведения: одни — овец, другие — сыр, третьи — сколько-то молока, четвертые — нечто в том же роде. После принесения всеми ими сообща в жертву быка, каждый получает определенную долю. Приносят же жертву от имени всех, но верховной властью над святынями обладают римляне.

L. Когда же Тарквиний упрочил свою власть с помощью подобных союзов, он решил вывести войско против сабинян, набрав из самих римлян тех, кого всего менее подозревал в намерении добиваться свободы, если овладеют оружием, и приняв пришедшее от союзников войско, которое оказалось намного больше войска из римских граждан. 2. Опустошив поля сабинян и одержав над ними победу в битве, Тарквиний повел войско против тех, кого называли пометинцами, что населяли город Суессу[535] и считались самыми удачливыми из всех соседей и из-за столь великого счастья — неприятными и тягостными для всех. Их обвинили в каких-то грабежах и разбойничьих набегах, за которые было потребовано удовлетворение, а ответы от них получены были высокомерные. Но они были готовы к войне и уже во всеоружии. 3. Тарквиний схватился с ними в сражении близ границ и многих уничтожил, а остальных обратил в бегство и запер в стенах города; чтобы они более не вышли оттуда, он разбил лагерь рядом с ними, начал окапывать их город рвом, окружать частоколом и совершать постоянные наскоки на стены. Жители сначала оборонялись и долгое время противостояли тяготам осады; но так как у них стали кончаться съестные припасы, они, ослабев и не получая никакой помощи, не имели отдыха ни днем ни ночью и терпели бедствия, пока не были захвачены приступом. 4. Овладев городом, Тарквиний тех, кто держал в руках оружие, повелел казнить, а жен их и детей отдал воинам в качестве пленников, чтобы те увели их вместе с толпой рабов, которую нелегко было сосчитать. Остальную добычу он велел выносить и выводить из города, кому какую посчастливится захватить как внутри стен, так и на полях. Что до серебра и золота, обнаруженного там, царь распорядился снести в одно место и, отобрав десятую часть на устройство храма, остальные деньги разделил среди воинов. 5. При этом золота и серебра было захвачено так много, что каждый из воинов получил пять мин серебра, а выделенная для богов десятина серебра составила не менее четырехсот талантов.

LI. Когда Тарквиний еще проводил время в Суессе, там появился посланец с сообщением, что цвет сабинской молодежи вышел из своей области и двумя крупными отрядами вторгся в римские пределы, грабя поля, причем один отряд возвел укрепление неподалеку от Эрета[536], а другой — около Фиден; и если какое-нибудь войско им не воспрепятствует, там все погибнет. 2. Получив такую весть, царь оставил большую часть войска в Суессе, приказав охранять добычу и свои пожитки, а остальное легковооруженное войско повел против тех, кто встал лагерем при Эрете, и разбил там неподалеку лагерь на возвышенности. А у сабинских предводителей, отправивших армию к Фиденам, было намерение начать битву рано утром, но Тарквиний узнал про их замысел, так как был захвачен гонец с письмами от предводителей сабинян у Фиден, к тем, кто был у Эрета. И он на такой удар судьбы ответил военной хитростью. 3. Разделив войско на две части, он одну из них ночью скрытно от врагов посылает к дороге, ведущей от Фиден, а другую, оставив с собой, на рассвете выводит из лагеря, будто бы на битву. И сабиняне, набравшись смелости, выступили ему навстречу, видя, что врагов немного, и считая, что их собственное второе войско почти что уже подоспело из Фиден. Войска вступили в битву, и ход ее долгое время продолжался с равным успехом. Но та часть войска, что ранее, ночью, была отправлена Тарквинием, повернула обратно от дороги и стала подходить к сражающимся, заходя в тыл сабинянам. 4. Увидев их и распознав по оружию и значкам, сабиняне, придя в смятение, побросали оружие и попытались спастись. Но большинству спастись не удалось, ибо они были окружены кольцом врагов и римская конница напирала со всех сторон, отрезая их от своих, так что только немногие успели избежать гибели, а большая часть или погибла от рук противника или сдалась. Те, кто был оставлен у лагеря, также не оказали сопротивления, и укрепления были захвачены нетронутые при первом же приступе. Там вместе с собственным имуществом сабинян было найдено и все захваченное у римлян вместе с множеством пленников и возвращено тем, кто потерпел ущерб.

LII. Поскольку первая попытка удалась Тарквинию так, как было задумано, он с войском двинулся на тех сабинян, что встали лагерем у Фиден и пребывали еще в неведении о гибели своих собратьев. По случайному совпадению они вышли из лагеря и находились в походе. Но когда они приблизились и рассмотрели насажанные на копья головы своих предводителей (ведь римляне выставили их вперед для устрашения врагов), то поняли, что другой их отряд уничтожен, не стали проявлять чудеса храбрости, а, обратившись к мольбам и заклинаниям, сдались. 2. Поскольку так позорно и безжалостно были истреблены оба лагеря, сабиняне, утратив всякую надежду и опасаясь, как бы сразу не захватили и города, принялись отправлять послов, прося мира и обещая отдать себя под власть Тарквиния и выплачивать впредь дань. Прекратив войну с ними и получив на основе договоров подчинение городов, Тарквиний возвратился к Суессе. Забрав оттуда оставленный отряд, добычу и прочее добро, он увел в Рим отягощенное богатством войско. 3. И после этого он много раз совершал набеги в пределы вольсков, иногда со всем войском, иногда с какой-то частью его, и завладел большой добычей. А когда уже большая часть задуманного завершилась успешно, разразилась война со стороны соседей, и была она долгой по времени (ведь она велась непрерывно семь лет) и значительной по бедствиям, тяжелым и неожиданным. По каким причинам война началась и какой конец имела, так как его достигли и коварным обманом, и неожиданной военной хитростью, я скажу немного погодя.

LIII. Был один город латинского корня, основанный альбанцами, отстоявший от Рима на сто стадиев и расположенный на дороге, что ведет к Пренесте. Назывался он Габиями[537]. Теперь он уже заселен не весь, только та часть, что дает приют близ дороги, а тогда он был многолюдным, как никакой другой, и большим. О его величине и значении можно догадаться, бросив взгляд на развалины домов во многих местах и на кольцо городской стены, ибо большая часть его еще осталась. 2. В него стеклись пометинцы, кто спасся из Суессы, когда их город захватил Тарквиний, и много изгнанников из Рима. Эти беглецы стенаниями и мольбами просили габийцев помочь им, суля великие дары, если случится вернуться к своему имуществу, и уверяя, что свержение тирана возможно и легко, так как с ними объединятся и те, кто в городе, и убедили-таки габийцев. К тому же и вольски содействовали началу войны против Тарквиния, ибо и они прислали посольство, прося союза. 3. После этого габийцы и римляне не раз вторгались с крупными армиями в земли друг друга, вступая, как положено, в битвы, то с небольшими силами с обеих сторон, то со всеми. В них зачастую габийцы обращали римлян в бегство и гнали до самых стен, множество убивая и бесстрашно грабя их сельскую округу, но часто и римляне давали отпор габийцам и загоняли их в город, уводя от них рабов и много другой добычи.

LIV. Так как стычки происходили непрерывно, и те и другие были вынуждены, обнеся стенами укрепления на своей территории, поставить в них стражу, чтобы дать убежище земледельцам. Нападая из них сплоченно на шайки разбойников или высмотрев какую-нибудь отколовшуюся часть большого войска, беспорядочную из-за презрения к противнику, как обычно бывает при сборе фуража, они их уничтожали. Им пришлось все неукрепленные части городов, которые можно было с легкостью захватить при помощи лестниц, обнести стенами и рвами, так как боялись внезапных нападений друг друга. 2. Особенно же в этом преуспел Тарквиний, который укрепил, привлекши множество рабочих рук, часть окружности города, что обращена к габийцам, расширив ров, повысив стены и разместив близко друг от друга башни: ведь казалось, что город был наименьше укреплен именно с этой стороны, в то время как по всей остальной окружности был достаточно надежно защищен и труднодоступен для врагов. 3. И, что обычно случается со всеми городами в затяжных войнах, когда из-за непрерывных вражеских набегов земля опустошается и не приносит плодов, уже грозили наступить как нехватка всякого продовольствия у тех и у других, так и жуткое отчаяние по поводу будущего. Но нужда в самом необходимом тяжелее давила на римлян, нежели на габийцев, и беднейшие из них, больше всех страдая, начали думать, что следует заключить договор с габийцами и завершить войну на тех условиях, которые те пожелали бы.

LV. Пока Тарквиний терзался из-за происходившего и не мог снести, чтобы война была позорно прекращена, но не в силах был ее продолжать, изобретая всяческие планы и прибегая к уловкам разного рода, старший из его сыновей по имени Секст сообщил одному только отцу свой замысел. Когда же отец согласился позволить ему действовать, считая дело дерзким и рискованным, но не невозможным, Секст притворился, будто он в размолвке с отцом по поводу окончания войны. 2. После того как Секста высекли по приказу отца на Форуме розгами, он, претерпев другие унижения, так что это стало известно всем, первым делом отправил самых верных друзей под видом перебежчиков, чтобы они тайно донесли габийцам, что он решил перейти к ним и воевать с отцом, если получит заверения, что они защитят его, как и прочих перебежчиков из Рима, и не выдадут отцу в надежде вражду с ним разрешить к своей выгоде. 3. Габийцы радостно выслушали речь посланцев и согласились не причинять им никакого вреда. Секст заявился во главе якобы перебежчиков из друзей и многочисленных клиентов, захватив с собой для большего доверия, что он говорит правду об измене отцу, много золота и серебра. К нему присоединялось немало из римских граждан, которые ссылались на то, что спасаются от тирании, и вокруг Секста сплотился уже сильный отряд. 4. Габийцы же подумали, что они получили большое преимущество, так как многие пришли к ним, и понадеялись на то, что спустя немного времени Рим будет им подвластен. Особенно их ввели в заблуждение предприятия отступника от отца, который то и дело совершал вылазки на римскую округу и приносил солидную добычу. Ведь отец, заранее зная, в каких местах он появится, обеспечивал ее, а также неохраняемость местности, и постоянно посылал к нему тех, кто должен погибнуть, выбирая из числа своих граждан тех, кого держал под подозрением. Из-за всего этого габийцы решили, что Секст им верный друг и храбрый военачальник, причем многие, кто был им подкуплен деньгами, подготавливали для него верховное командование.

LVI. И вот Секст, с помощью обмана и лжи став обладателем столь великой власти, тайно от габийцев посылает одного из слуг к отцу, чтобы тот сообщил Тарквинию о своей должности, которую он получил, и спросил у царя, как нужно действовать. 2. А Тарквиний, не желая, чтобы слуга узнал о том, что он велел сыну делать, провел этого вестника в сад, разбитый перед самым царским дворцом; а в нем как раз созрели маки, уже усыпанные плодами и готовые к сбору; проходя среди цветов, он всякий раз, если мак возвышался над другими, бил посохом по нему и сбивал головку. 3. Сделав это, он отослал вестника без всякого ответа, хотя тот много раз спрашивал. Как мне кажется, он напомнил о мудрости Фрасибула из Милета[538]: ведь и тот некогда тирану Коринфа Периандру[539], который через отправленного вестника вопрошал, как обрести самую сильную власть, на словах ничего не сказал, но, приказав пришедшему следовать за ним, повел его через поле, засеянное хлебами, где отламывал те из колосьев, что возвышались, и бросал их на землю, тем самым поучая тому, что наиболее влиятельных людей в городе нужно срезать и уничтожать. 4. И вот, когда Тарквиний проделал подобное, Секст, проникнув в замысел отца, т. е. что он приказывает уничтожить выдающихся габийцев, созвал толпу на народное собрание и, долго разглагольствуя о себе самом, заявил о том, что, вместе с другими прибегнув к их ручательствам, он подвергается опасности быть схваченным и выданным кое-кем отцу и что он сам готов сложить полномочия и желает покинуть город, прежде чем претерпит нечто ужасное, и при этом он оплакивал собственную судьбу подобно тем, кто и взаправду страшится за свою жизнь.

LVII. Так как толпа пришла в возбуждение и выспрашивала с большим пристрастием, кто же тот, кто собирается его выдать, он назвал известнейшего из габийцев — Антистия Петрона, который и в мирное время многократно и деятельно управлял государством, и не раз исполнял обязанности военачальника, а потому стал самым блистательным из всех сограждан; но так как сей муж защищался и уверенный в своей невиновности готов был подвергнуться тщательному обыску, Секст сказал, что желает обыскать его дом, отправив туда других, а сам останется в народном собрании, пока не возвратятся посланные для осмотра жилища. 2. А дело в том, что Секст подкупил серебром кое-кого из слуг Петрона, чтобы те, взяв подготовленные на его погибель письма, помеченные печатью отца, спрятали их в доме. Когда же отправленные обыскивать (ведь Петрон не возражал, но позволил обыскать дом), найдя укрытые послания, вернулись в народное собрание со множеством различных скрепленных печатями грамот, написанных Антистию, Секст заявил, что узнал печать своего отца, и велел одно из них дать его писцу для оглашения. 3. Написано же в нем было, что лучше всего выдать царю сына живым и получить обусловленную плату, если же Антистий не в силах будет сделать это, прислать отрубленную голову. И царь уверял, что и ему в ответ за услугу, и тем, кто ему помогает, помимо прочей платы за дело, которая раньше была обещана, царь предоставит гражданские права в Риме, всех включит в число патрициев, более того, выделит и дома, и наделы, и много других великих даров. 4. Возбужденные этим габийцы Антистия, который был поражен необычайным поворотом судьбы и от горя не мог произнести ни слова, убивают, закидав камнями[540]; а проводить следствие и осуществить наказание тем, кто давал советы в этом деле Петрону, они доверили Сексту. Он же, поручив собственным товарищам охрану городских ворот, чтобы те, кто подвергся обвинению, не смогли ускользнуть от него, отправив их по домам, принадлежавшим самым знаменитым мужам, и убивает многих из лучших габийцев.

LVIII. В то время, пока Секст делал это, а в городе воцарилось смятение, как будто при великой беде, Тарквиний, узнав из письма о случившемся, повел войско и около середины ночи подошел к городу. Поскольку ворота были открыты назначенными для этого людьми, он вступил в него и без труда стал господином положения. 2. Когда горожане узнали о несчастии, все оплакивали себя в связи с тем, что им предстоит претерпеть, т. е. убийства, обращение в рабство и все ужасы, что постигают захваченных тиранами, и они, если дойдет до крайности, уже смирились с тем, что им уготованы рабская доля, потеря имущества и тому подобное. Но Тарквиний ничего из того, чего они ожидали и боялись, не сделал, несмотря на то что был суров в гневе и неумолим в мести врагам. 3. Ведь он никого не убил из габийцев, не изгнал из города, и не наказал бесчестьем или лишением средств, но, созвав толпу на собрание и сменив тиранический нрав на царский, сказал, что он их собственный город и имущество, которое они имеют, возвращает им и что соглашается даже с тем, чтобы всем предоставить равные права с римлянами, не вследствие, однако, благожелательного отношения к габийцам, но чтобы таким способом крепче держать верховную власть над римлянами, полагая, что лучшей охраной для него самого и для детей будет верность тех, кто был спасен вопреки ожиданиям, и тех, кто возвратил все свое имущество. 4. И чтобы у них уже не осталось ни капельки страха перед будущим и чтобы они не сомневались, останется ли это для них незыблемым, Тарквиний, записав, на каких условиях они будут друзьями, тотчас на народном собрании скрепил их клятвой и жертвоприношением подтвердил ее. Воспоминанием о сих клятвах, находящимся в Риме в храме Юпитера Фидия, которого римляне называют Санком, является деревянный щит, обтянутый бычьей шкурой убитого тогда при принесении клятв быка, а на щите древними буквами написаны установленные у них статьи договора. Сделав это и назначив царем габийцев своего сына Секста, Тарквиний отвел войско. Такой вот конец имела война против габийцев.

LIX. После этого предприятия Тарквиний дал народу отдых от походов и войн и обратился к постройке храмов, стремясь исполнить обеты деда. Ведь тот во время последней войны с сабинянами дал обет возвести храмы Юпитеру, Юноне и Минерве, если он победит в сражении, и скалу, где хотел поместить храмы богов, укрепил большими подпорами и насыпями, как я описал в предыдущем рассказе, но строительство храмов осуществить не успел. Поэтому, желая завершить это дело на средства из десятой доли добычи из Суессы, Тарквиний приладил всех ремесленников к работам. 2. Как говорят, именно тогда произошло удивительное чудо: под землей, когда были отрыты фундаменты и рыли яму уже на большой глубине, нашли голову недавно убиенного человека, у которого лицо было как живое, а текущая из отсечения кровь — еще теплой и свежей. 3. Узрев это чудо, Тарквиний приказал работникам подождать с рытьем; созвав местных прорицателей, он начал выведывать у них, что могло бы означать сие знамение. Но они ничего не смогли объяснить, но воздали должное осведомленности в подобных делах тирренов. Тогда царь расспросил их и, выяснив, кто является самым опытным из этрусских толкователей знамений, отряжает к нему послами самых уважаемых граждан.

LX. Когда эти мужи приблизились к дому гаруспика[541], им повстречался некий молодой человек, как раз вышедший из дома, которому они сказали, что они — послы римлян, что желают встретиться с прорицателем и попросили сообщить ему об этом. На что юноша ответствовал: «Тот, с кем вы просите встретиться, — мой отец. Но сейчас он занят. Вам можно будет пройти к нему через некоторое время. 2. А пока вы ожидаете, объясните мне, зачем вы пришли. Если вы опасаетесь, что по неопытности будете как-то путаться в вопросах, у вас есть возможность сейчас получить от меня разъяснение, чтобы ни в чем не ошибиться: ведь в искусстве прорицания верно поставленный вопрос составляет немалую долю правильного толкования». Мужам показалось резонным последовать предложению, и они рассказывают ему о знамении. А он, выслушав и помедлив немного, сказал: «Слушайте, римские граждане, знамение вам отец объяснит и ни в чем не обманет, ведь у прорицателя такое не заведено; а то, что говорить и как отвечать на вопросы и при этом не допустить ошибки и не впасть в заблуждение (ведь вам важно знать это заранее), научитесь от меня. 3. Когда вы опишете ему знамение, он, сказав, что не до конца понимает то, что вы говорите, очертит жезлом ту или иную часть земли; потом он вам речет: «Здесь находится Тарпейский холм, тут сторона его обращена к востоку, там — к западу, эта сторона — северная, а противоположная — южная». 4. Обозначив их жезлом, он будет спрашивать у вас, на какой именно стороне была найдена голова. И вот что я советую вам отвечать: не подтверждать, что знамение обнаружено в каком-то из тех мест, о которых он вопрошает, указуя жезлом, но настаивать, что «у нас в Риме на Тарпейском холме». Если вы будете держаться таких ответов и не поддаваться на его хитрость, он, понимая, что невозможно изменить то, что действительно произошло, объяснит вам знамение, что именно оно показывает, и ничего не скроет».

LXI. Получив такое наставление, послы, как только старец освободился и слуга вышел пригласить их, входят к прорицателю и рассказывают о знамении. А когда он начал хитрить и расчерчивать на земле то закругленные линии, то, наоборот, прямые, и применительно к каждой местности стал расспрашивать о находке, послы, никоим образом не сбиваясь с мысли, держались одного и того же ответа, как им и советовал сын прорицателя, все время называя Рим и Тарпейский холм, так как желали, чтобы прорицатель не истолковал знак по своему произволу, но вещал, основываясь на наиболее точном и истинном. 2. Не сумев обмануть римлян и истолковать знамения так, как хотелось ему, прорицатель говорит им: «О мужи римские, возвестите своим гражданам, что судьбой определено, чтобы то место, где нашли голову, стало головой всей Италии». С этого времени холм называется по найденной на нем голове Капитолийским. Ведь римляне называют головы «капита»[542]. 3. Услышав такое от послов, Тарквиний поставил ремесленников на работы и успел возвести большую часть храма, но, вскоре сброшенный с царского престола, он не сумел закончить всю работу, однако в третье консульство город римлян завершил ее полностью. Храм сооружен на высоком фундаменте и по периметру протянулся на восемь плетров[543], с длиной каждой стороны примерно в двести футов; и всякий может найти лишь малую разницу между длиной его и шириной, которая превосходит ширину на неполные пятнадцать футов. 4. И ныне ведь видно, что храм, воздвигнутый нашими предками, после пожара построен на том же самом основании и отличается от древнего храма только большей ценностью материала и тем, что он окружен по фасаду тройным рядом колонн, а с боков — одним. И в нем находятся три параллельно идущих отделения с общими боковыми сторонами: средний принадлежит Юпитеру, а с обеих сторон один — Юноне, второй — Минерве, все покрытые единым фронтоном и под одной кровлей.

LXII. Передают, что в правление Тарквиния также некий второй, совершенно удивительный счастливый случай выпал римскому государству, дарованный кем-то то ли из богов, то ли из божеств: и именно он не краткое время, а на протяжении всего существования государства спасал его от великих бед. 2. Какая-то женщина (не из местных) пришла к тирану с предложением продать девять книг, полных Сивиллиных предсказаний[544]. Когда же Тарквиний не счел нужным купить книги по той цене, которую та затребовала, она удалилась и сожгла три из них; а немного времени спустя принесла шесть оставшихся книг и запросила за них ту же самую цену. Ее посчитали безумной и высмеяли, поелику требовала за меньшее столько же, сколько не смогла получить за большее. Тогда она вновь удалилась и сожгла половину оставшихся и, принеся последние три, потребовала точно такое же количество злата, что и раньше. 3. Тарквиний, удивившись настойчивости женщины, послал за авгурами и, поведав им о случившемся, спросил, что нужно делать. Они же по определенным знакам увидели, что отвергнуто благо, ниспосылаемое богами, и объявили великим бедствием то, что он не купил все книги, а поэтому наказали отмерить женщине столько золота, сколько она просила, и взять уцелевшие предсказания. 4. Отдав книги и посоветовав заботливо хранить их, женщина исчезла с глаз людских, а Тарквиний, выбрав из горожан двух знатных мужей и дав двух общественных рабов им под начало, поручил им охрану книг. Когда же один из сих мужей, Марк Атилий, был уличен общественным рабом в том, что он, как тому показалось, при разборе книг в чем-то поступил неблагочестиво, Тарквиний повелел его, будто отцеубийцу[545], зашить в бычью шкуру и бросить в пучину моря. 5. После же изгнания царей община, приняв на себя надзор за оракулами, назначила их хранителями знаменитейших мужей, на которых эта забота возлагалась пожизненно с освобождением их от участия в военных походах и от прочих обязанностей в государстве; и приставили к ним общественных рабов, без которых сим мужам не разрешалось рассмотрение предсказаний. Короче говоря, никакое иное приобретение, относилось ли оно к людям или к богам, не хранили так, как Сивиллины пророчества. И прибегали к ним по постановлению сената, в случае если внутренняя смута потрясет общество или приключится какое-то несчастье на войне, или произойдут какие-то знамения и важные, но с трудом определяемые видения, что бывало нередко. Эти предсказания вплоть до войны, названной Марсийской[546], оставались лежать в храме Юпитера Капитолийского в каменном ларце под охраной десяти мужей[547]. 6. Но после сто семьдесят третьей Олимпиады, когда храм сгорел то ли по злому умыслу, как считают некоторые, то ли случайно, со всеми прочими приношениями, посвященными богу, огнем были погублены и они. Ныне же существующие — это то, что можно было собрать из многих мест: одни книги были принесены из городов Италии, другие — из Эритр[548], что в Азии, когда по решению сената трое послов были отправлены туда за списками с них, а третьи — из других городов, записанные частными лицами. Среди них содержатся и подделки под Сивиллины книги, которые изобличаются посредством так называемых акростихов. В этом я следую тому, о чем рассказал Теренций Варрон в сочинении, повествующем о божественных делах.

LXIII. Тарквиний совершил все это как в мирное время, так и в войнах, и основал два города как колонии. Один, названный Сигнией[549], — не по предварительному решению, а случайно, потому что, после того как воины зазимовали в этой местности и расположились здесь лагерем, он не отличался от города; а другой, Цирцею[550], — по расчету, поскольку она находилась в удобном месте Помптинской равнины, обширнейшей из всех равнин в Лации, да и море к ней близко подходит; и есть достаточно высокая скала, имеющая вид полуострова, выступающая в Тирренское море, на которой, как свидетельствует молва, некогда поселилась Цирцея[551], дочь Гелиоса. А быть основателями обеих колоний он препоручил сыновьям — Цирцею Аррунту, Сигнию Титу. И все это время царь совсем не боялся за свою власть. Но из-за надругательства над замужней женщиной, какую погубил старший из его сыновей Секст, он был лишен царства и изгнан из города. Божество предрекало, что несчастье обрушится на его дом, посредством многих разных знамений, и под конец таковым: 2. Орлы, прилетавшие по весне в сад, что раскинулся перед царским дворцом, свили гнездо на верхушке высокой пальмы. Когда птенцы у этих орлов еще не оперились, подлетела стая коршунов, которые разорили гнездо и убили птенцов, а орлов, возвратившихся с кормом, отогнали от пальмы, царапая их и колотя лапами. 3. Тарквиний, наблюдая эти знамения и предпринимая все возможное, как бы уклониться от того, что готовит судьба, не нашел в силах одолеть неизбежное. Поэтому, когда патриции выступили против него, а народ согласился с их порывом, он лишился правления. А кто были вожаками его ниспровержения и по каким причинам затеяли такое предприятие, я постараюсь описать в немногих словах.

LXIV. Тарквиний осаждал город ардеатов[552] под тем предлогом, что тот принимал к себе беглецов из Рима и содействовал их возвращению; в действительности же царь осуществлял свой злобный умысел, потому что город этот процветал благодаря богатству своему более всех общин Италии. Поскольку ардеаты оказывали достойное сопротивление и осада затягивалась, те, кто был в лагере, начали томиться медленным ходом войны, а те, что оставались в Риме, страдали от налогов, так что все уже были готовы к возмущению, буде нашелся бы вожак. 2. И вот в это самое время Секст, старший из сыновей Тарквиния, был отправлен отцом в город Коллацию для выполнения каких-то военных обязанностей и остановился там у родственника, Луция Тарквиния, которого прозывали Коллатинским. 3. Фабий говорит, что этот человек был сыном Эгерия[553], о котором я ранее рассказал, и что Тарквинию, который первым царствовал над римлянами, он приходился племянником со стороны брата, а назначенный правителем Коллации, по пребыванию в этом городе, и сам был назван Коллатинским, и потомкам своим то же прозвание оставил. Я же верю тому, что он приходился внуком Эгерию, если в самом деле был ровесником сыновей Тарквиния, как передали и Фабий, и остальные сочинители; тем более, что сроки подтверждают мое предположение. 4. Так совпало, что Коллатин тогда оказался в лагере, но его супруга, бывшая римлянкой, дочерью знатного мужа Лукреция, приняла Тарквиния как дорогого гостя (ведь он родственник ее супруга), с большой сердечностью и радушием. Сию женщину, самую красивую и разумную из всех римских женщин, Секст вознамерился погубить еще прежде, когда останавливался у родственника, но сдерживался, а тут посчитал, что наступило самое подходящее время. 5. И когда после ужина удалился спать, он выждал большую часть ночи, наконец, решив, что все уснули, поднялся, пошел в спальню, где, как он узнал, она почивала, и незаметно для слуг, спавших у дверей, вошел в комнату, неся с собой меч.

LXV. Когда Секст склонился над ложем, женщина проснулась от шума и спросила: кто это? Тогда Секст назвал свое имя и велел ей молчать и оставаться в спальне, пригрозив заколоть ее, если она вздумает бежать или кричать. Запугав таким образом женщину, он предложил ей на выбор один из двух возможных путей и спросил, какой из них она предпочтет принять — смерть с позором или жизнь в счастье. 2. Он посулил: «Ежели ты согласишься отдаться мне, я сделаю тебя своей женой, и ты будешь царствовать вместе со мной, нынче — над городом, который мне вручил отец, а после его смерти — над римлянами, латинами, тирренами и над всеми остальными народами, которыми он правит. Ведь я знаю, что получу царство, принадлежащее отцу, и это справедливо, ибо я есмь старший из его сыновей. А всеми благами, которыми пристало обладать царям, ты будешь пользоваться наравне со мной. Да к чему же учить тебя, когда ты это хорошо знаешь? 3. А если ты попытаешься сопротивляться из желания сохранить целомудрие, я убью тебя и, прикончив одного из рабов, положу ваши тела рядом и заявлю, что застал тебя, когда ты предавалась разврату с рабом, и наказал, мстя за оскорбление родственника, так что смерть твоя окажется позорной и постыдной, и тело твое не удостоится ни погребения, ни чего другого, положенного по обычаю». 4. И так как он одновременно настойчиво угрожал, просил и клялся, что говорит правду о том и другом, Лукреция в страхе перед обещанным им позором, который повлечет такая смерть, была принуждена уступить и позволить утолить его страсть.

LXVI. С наступлением дня Секст возвратился в лагерь, удовлетворив низкую и пагубную похоть, а Лукреция, сгорая от стыда за случившееся, как могла скоро села в повозку и отправилась в Рим, облачившись в черную одежду и спрятав под столой небольшой кинжал. Она ни слова не молвила при встрече тем, кто приветствовал ее, и оставляла без ответа тех, кто пытался узнать, что с ней случилось, но была погружена в думы, с потупленным взором и глазами, полными слез. 2. Войдя в дом отца (а у него случайно оказался и кто-то из родственников), она бросилась ему в ноги и обхватив его колени, сначала рыдала без единого слова. Но так как отец поднял ее и спросил, что с ней приключилось, Лукреция призналась: «Претерпев ужасное и непоправимое бесчестие, просительницей становлюсь я твоей, отче, дабы ты отмстил за меня и не оставил в небрежении того, что твоя собственная дочь перенесла несчастье похуже смерти». 3. А когда отец и все остальные удивились и принялись упрашивать ее рассказать, кто оскорбил ее и в чем состоит оскорбление, она отвечала: «Ты услышишь о моих злоключениях, отче, весьма скоро, но прежде окажи мне такую милость: призови как можно больше друзей и родственников, сколь сможешь, чтобы они от меня, жертвы несчастья, а не от других, услышали это. А когда ты узнаешь о постигших меня позорных и ужасных бедах, посоветуйся с ними, каким образом отомстить за меня и за себя самого, и при этом не откладывай надолго».

LXVII. И после того как знатнейшие мужи собрались по спешному и страстному призыву в дом его, как она и просила, она поведала им обо всем случившемся с самого начала. А затем обняв отца, с горькими молениями к нему и к присутствующим, и испросив у богов и божеств быстрой смерти, Лукреция вытаскивает клинок, который скрывала под покровами одежды и наносит единственный удар себе в грудь, вонзив в самое сердце. 2. Вслед за этим женские вопли, причитания и биение в грудь наполнили весь дом, а отец, подхватив ее тело, стал обнимать ее, и звать по имени, и хлопотать, будто она могла оправиться от раны в его объятиях, но та, трепеща и испуская последний вздох, умирает. Присутствовавшим римлянам происшедшее показалось столь ужасным и достойным сострадания, что у всех у них вырвался единодушный крик, что им в тысячу раз лучше было бы умереть за свободу, чем снести такие бесчинства, исходящие от тиранов. 3. Среди них был некий Публий Валерий, потомок одного из сабинян, что вместе с Тацием переселились в Рим, человек деятельный и разумный. Его посылают в лагерь, чтобы сообщить о случившемся мужу Лукреции и вместе с последним поднять все воинство против тиранов. 4. Едва Валерий вышел за ворота, ему попадается навстречу Коллатин, волей божества направлявшийся из лагеря в город, еще в неведении ни об одном из постигших его дом несчастий, а с ним Луций Юний, которому прозвание было Брут[554] (на эллинское наречие слово «Брут» можно перевести как «Тупица»). Поскольку римляне считают, что он стал самым ревностным участником изгнания тиранов, необходимо кратко сообщить о нем, кем он был, от кого происходил и почему получил такое прозвище, которое совершенно ему не подходило.

LXVIII. Отцом Брута был Марк Юний, потомок одного из тех, кто вместе с Энеем вывел колонию, и числился вследствие доблести своей среди славнейших римлян, а матерью была Тарквиния, дочь первого царя Тарквиния. Сам Брут получил воспитание и образование полностью местное, и природа его была таковой, что не противилась никакому добру. 2. Но Тарквиний Гордый, убив Туллия, вместе со многими другими благородными мужами и отца его предал тайно смерти безо всякой вины, воспылав страстью к богатствам, которыми тот владел, получив от предков благодаря их давнему преуспеянию. Вместе с отцом он убил и его старшего сына, который являл благородство духа и мыслей и не выдержал бы того, чтобы не отомстить за смерть отца. Поэтому Брут, юный и совершенно лишенный помощи со стороны родственников, предпринял разумнейшие из всех меры, а именно: решил обмануть всех с помощью своего прозвища, означающего глупость. И все последующее время он сохранял видимость слабоумия, до тех пор пока не настал подходящий момент. Эта видимость и защитила его, так что он не претерпел от тирана ничего ужасного, тогда как многие благородные мужи погибли.

LXIX. Ведь Тарквиний, с презрением относясь к глупости, которую в Бруте предполагали, но которая не была ему присуща, отобрал у него все отцовское имущество, оставив лишь малую часть для каждодневных нужд, и держал его в своей власти словно дитя-сироту, еще нуждавшегося в опекунах. Он даже разрешил ему жить вместе с собственными сыновьями, но не почета ради как родственника, что он выставлял напоказ перед близкими, а чтобы тот веселил юношей бессмысленной болтовней и поступками, и в самом деле похожими на поведение слабоумного. 2. Когда же царь послал двоих своих сыновей, Аррунта и Тита, чтобы те вопросили Дельфийского оракула по поводу болезни (ведь в его царствование какая-то необычная хворь обрушилась и на девочек, и мальчиков, и многие скончались от нее, но с наибольшей жестокостью и без надежды на излечение — на беременных женщин, убивая матерей во время родов вместе с плодами их чрева), желая вызнать у бога причину хвори и путь освобождения от нее, он отправил Брута вместе с юношами, чтобы было кого осмеивать и унижать. 3. Когда недоросли явились к оракулу и получили прорицания, за которыми были посланы, они одарили бога приношениями и весьма посмеялись над Брутом, потому что он поднес в дар Аполлону деревянный посох (на деле же он втайне от всех весь его, словно флейту, просверлил и вложил внутрь золотой жезл). После этого они стали вопрошать бога, кому суждено принять власть над римлянами. Бог же объявил им, что власть достанется тому, кто первым поцелует мать. 4. И вот молодые люди, не поняв смысла прорицания, договорились друг с другом одновременно поцеловать мать, желая сообща держать царскую власть, а Брут, уразумев, что хотел объявить бог, как только достиг Италии, пал ниц и поцеловал землю, полагая, что она — мать всех людей. Вот что случилось с этим мужем прежде.

LXX. Когда же он услышал, как Валерий рассказывает о том, что произошло с Лукрецией и о смерти ее, то, простерши руки к небу, воскликнул: «О Юпитер и вы, все боги, что милостиво взираете на человеческую жизнь, неужели же теперь пришло то время, в ожидании которого я вел притворную жизнь? Неужели римлянам суждено от меня, с моей помощью, получить освобождение от непереносимой тирании?» 2. Произнеся это, он поспешно направился к дому вместе с Коллатином и Валерием. А когда Коллатин вошел, то, увидев Лукрецию, лежавшую у всех на виду, и отца, обнимавшего ее, он громко возопил, обхватил мертвую, и начал целовать и призывать ее, и разговаривать с ней, как с живой, поскольку обезумел от горя. 3. Пока он и ее отец долго оплакивали ее поочередно, и весь дом наполнялся стенаниями и сетованиями, Брут, обратив на них взор свой, сказал: «Тысячи возможностей будут у вас, Лукреций и Коллатин, и все вы, близкие жены сей, чтобы оплакать ее, но сейчас давайте позаботимся о том, чтобы отомстить за нее. Ведь нынешнее время требует этого». 4. Всем показалось, что он советует верно, и, оставшись только со своими, а толпу челяди и наемных работников удалив, они стали совещаться о том, что нужно предпринять. Первым завел речь Брут о себе, что известная его тупость была не настоящей, а лишь видимой, и он привел причины своего притворства, так что составил мнение о себе, как о человеке, самом разумном из всех; вслед за этим он начал убеждать принять такое решение — изгнать как Тарквиния, так и детей его из города, высказав много такого, что воспламеняло их. Когда же Брут увидел, что все пришли к единому мнению, он сказал, что, если суждено случиться тому, что следует, то нужда — не в словах и обещаниях, а в делах, и что предводительствовать ими всеми будет он сам. 5. Произнеся это, он поднял кинжал, коим Лукреция заколола себя, подошел к телу ее (ведь это ужасное зрелище находилось еще у всех на виду) и поклялся Марсом и прочими богами, что сделает все, что в его силах, для свержения господства Тарквиниев, что и сам он не примирится с тиранами, и тем, кто примиряется, не позволит этого, и врагом будет считать того, кто хочет иного, и до смерти своей будет врагом и тирании, и тех, кто ей содействует. А если он нарушит клятву, то попросит для себя самого, для детей своих такой же смерти, как та, которую встретила Лукреция.

LXXI. Сказав это, он и всех остальных призвал к такой же клятве; а они, уже совершенно не колеблясь, поднимались и, принимая меч один от другого, клялись. После того как были принесены положенные при клятвах жертвы, они стали вновь допытываться, каким способом им надлежит действовать. И Брут предложил им следующее: «Прежде всего мы должны взять под охрану ворота, чтобы Тарквиний не проведал ничего из того, что говорится и делается против тирании, раньше чем у нас будет все готово. 2. Потом давайте отнесем тело женщины — таким, какое оно сейчас есть, обагренное кровью, — на Форум, положив его у всех на виду, и созовем народ на собрание. Когда он сойдется и мы увидим, что Форум полон, пусть Лукреций и Коллатин выйдут вперед, горько сетуют на свою участь, поведав обо всем, что случилось. 3. И каждый из остальных пусть затем выходит вперед и обвиняет тиранию, а граждан призывает к свободе. И это станет желанием всех римлян, если они увидят, что у истоков свободы стоим мы, патриции: ведь они много ужасного испытали от тирании и нуждаются лишь в малейшем побуждении, чтобы начать действовать. Когда же мы найдем, что толпой овладела жажда ниспровергнуть монархию, давайте предложим голосование о том, чтобы Тарквиний более никогда уже не правил римлянами, и постановление о сем спешно отправим воинам, находящимся в лагере. 4. Ведь если те, кто держит в руках оружие, узнают, что все в городе враждебны к тиранам, они с воодушевлением ринутся добывать свободу для отечества, уже больше не удерживаемые царскими подачками, как прежде, и не в силах переносить оскорбления от детей и приспешников Тарквиния». 5. После того как он это изъяснил, Валерий, взяв слово, произнес: «Обо всем, Юний, по-моему, ты совершенно правильно рассуждаешь; но вот по поводу собрания хотелось бы уточнить, кто его в согласии с законом созовет и предложит куриям голосование. Ведь право делать это предоставляется должностным лицам, а ни один из нас не занимает никакой должности». 6. Брут же, перебив, ответил: «Так как я, Валерий, начальник целеров, то мне по законам разрешается созывать собрание, когда я захочу[555]. А дал мне этот — и величайший! — сан тиран, потому что я, якобы, слабоумен и не пойму силы этой власти, а если и смогу уразуметь, то не воспользуюсь; и первым речь против тирана произнесу тоже я».

LXXII. Когда же собравшиеся это выслушали и одобрили, что Брут начал с достойного и законного основания, то посчитали правильным, чтобы он говорил и об остальном. И он сказал: «Поскольку вам представляется верным вершить дело таким образом, давайте далее рассмотрим, какой станет магистратура, которая будет управлять государством после изгнания царей, и каким лицом она будет объявлена, а еще прежде — каково будет государственное устройство, которое мы, освободясь от тирана, создадим. Ведь лучше все определить прежде, чем приступать к столь великому начинанию, и не оставлять ничего ни непроверенным, ни необдуманным. И пусть каждый из вас заявит, что он об этом думает». 2. После этого было произнесено много речей и многими людьми. Одни, перечисляя, сколько добра принесли государству все прежние цари, придерживались мнения сохранить царское управление государством; другим же, кто напоминал о всех беззакониях, присущих тиранам, которые творили в отношении собственных граждан и все другие цари, и самым последним Тарквиний, казалось, что не нужно более вручать государственные дела одному правителю, но следует назначить главой всего собрание сенаторов, как во многих эллинских полисах. 3. А третьи ни одной из этих форм правления не желали, но советовали установить демократию, как в Афинах, ссылаясь на высокомерие и жадность олигархов и на возмущение людей низкого положения против тех, кто находится наверху. Они доказывали, что для свободного государства равенство всех перед законом является надежнейшей и наиболее пристойной формой государственного управления.

LXXIII. Поскольку выбор оказался затруднительным и нелегко определимым из-за тех пороков, что сопровождали каждую из этих форм государственного управления, Брут, взяв в заключение слово, произнес: «По моему мнению, Лукреций, Коллатин и все вы, присутствующие здесь мужи, благородные и от благородных предков происходящие, не следует нам вводить нынче какую-то новую форму правления: ибо тот срок, которым мы ограничены в сложившихся обстоятельствах, краток, и за него нелегко сменить весь строй в государстве на лучший, и сама попытка изменения, даже если нам удастся принять на этот счет наилучшее решение, ненадежна и небезопасна. И для нас возможно будет позднее, когда мы освободимся от тирании, определиться в условиях большей свободы и в спокойной обстановке, коль мы хотим обрести лучшее государственное устройство взамен худшего, если действительно есть что-то лучше, чем то, что и Ромул, и Помпилий, и все цари после них установили и передали нам, благодаря чему наш полис остается великим, процветающим и властвует над многими людьми. 2. Но учитывая те тягости, что имеют обыкновение сопутствовать монархиям, из-за чего они и вырождаются в тираническую жестокость и вследствие чего все ими недовольны, так это я вам советую исправить сейчас же и поостеречься, как бы оно не возникло когда-нибудь потом. Но что же это такое? 3. Прежде всего, поскольку многие взирают на названия вещей и под их влиянием одобряют нечто вредное, а полезного избегают, среди какого и оказалась монархия, я советую вам поменять название государственного строя, и тех, в чьих руках будет верховная власть, надо называть уже не царями и не монархами, но дать им какое-нибудь более скромное и мягкое наименование. 4. Затем — не делать волю одного властительницей надо всем, но предоставить царскую власть двум мужам, как, я знаю, поступают лакедемоняне вот уже многие поколения и благодаря такому способу государственного управления живут в справедливости и благоденствуют в гораздо большей степени, нежели все прочие эллины. Ибо двое в меньшей мере будут спесивыми и суровыми, потому что власть разделена надвое, и каждый наделен одинаковой силой; более того, почтение друг к другу, препятствие к тому, чтобы жить в свое удовольствие и рвение к признанию своей доблести, конечно, в наибольшей мере появятся у всякого при такой власти, которая подразумевает равный почет.

LXXIV. А так как знаки отличия, что даются царям, весьма многочисленны, то, если они для многих являют зрелище тягостное и ненавистное, я полагаю, нам следует одни сократить, другие отменить. Я имею в виду как раз скипетры, золотые венцы и пурпурные, золотом расшитые одеяния, кроме только применения их во время определенных празднеств или триумфальных процессий, когда правители будут носить их во имя почитания богов — ведь это никого не будет раздражать, если используется редко. Кресла же из слоновой кости для мужей, восседая в каковых они станут вершить суд, белое с пурпурной каймой платье и двенадцать секир, которые во время их шествия будут нести впереди, я думаю, надо оставить. 2. А еще в добавление к этому, полагаю, будет наиболее полезным из всего того, о чем было сказано, и в высшей степени поспособствует тому, чтобы те, кто получит власть, не допускали тяжких ошибок, вот что: не позволять, чтобы одни и те же люди занимали должность пожизненно (ведь для всех бессрочная власть обременительна, потому что не позволяет осуществлять проверку того, что делается, что и порождает тиранию), но свести полномочия правителей к годичному сроку, как делают афиняне. 3. Ведь то, что человек попеременно то властвует, то подчиняется власти, и слагает полномочия до повреждения рассудка, усмиряет надменные натуры и не позволяет им опьяняться владычеством. Это поможет нам, если мы все обустроим так, с одной стороны, пользоваться благами царской формы правления, а с другой — избавиться от свойственных ей зол. 4. Но чтобы ради благочестия сохранить название царской власти, существующее у нас как установленное предками и пришедшее в общину вместе с хорошими предзнаменованиями, одобренное богами, пусть кто-то всегда будет назначаться царем священнодействий, кто будет нести эту почетную должность в течение всей жизни, освобожденный от всякой воинской или гражданской службы, исполняя, как «царь» в Афинах, единственную обязанность — руководство свершением жертвоприношений и ничего другого.

LXXV. Каким же будет при этом каждый шаг на пути достижения цели, слушайте меня: я созову собрание, как я и сказал, потому что мне надлежит это по закону, и выскажу свое мнение: чтобы Тарквиний вместе с сыновьями и женой удалились как из города, так и с земли римлян, изгнанные на вечные времена и сами, и род, что от них пойдет. Когда граждане проголосуют за это решение, я изложу им, какой вид государственного устройства мы предлагаем учредить, после чего я выберу междуцаря, который представит тех, кто примет на себя дела общины, и сам сложу с себя власть над целерами. 2. Созвав собрание по центуриям, назначенный мною междуцарь пусть огласит имена тех, кому предстоит осуществлять руководство в течение года, и передаст избрание их гражданам; и если в большинстве центурий выбор лиц обретет законную силу, а прорицания по их поводу окажутся благоприятными, то пусть они, восприняв секиры и прочие символы царской власти, блюдут за тем, чтобы мы жили в свободном отечестве и чтобы Тарквинии более уже не имели в него доступа. Ведь они попытаются, как вы прекрасно понимаете, и убеждением, и силой, и обманом, и всякими другими способами вновь прийти к господству, если мы не будем стоять на страже супротив их. 3. Вот что является важнейшим и насущнейшим из того, что я в настоящее время могу вам высказать и посоветовать принять; а частности, коих множество и не так-то легко изложить их все по порядку (ведь мы попали в опасное положение), я полагаю, нужно разработать в период правления тем, кто примет на себя власть. 4. Конечно, я должен сказать, что необходимо сим мужам блюсти дела вместе с собранием сената, как поступали и цари, и ничего не делать без вашего совета и чтобы решения сената сообщали народу, как у наших предков было заведено, не лишая его ничего из того, над чем он имел законную силу в прежние времена. Ведь в таком случае их власть будет надежнейшей и наилучшей».

LXXVI. После того как Юний Брут изложил свой замысел, все его одобрили и, сразу же посовещавшись относительно лиц, которые примут на себя предводительство, рассудили назначить междуцарем Спурия Лукреция, отца убившей себя женщины; а им были названы те, кто получит власть царей, — Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Коллатин. 2. И они предписали, чтобы эти правители назывались на их собственном наречии консулами. И это название, может быть переведено на эллинский язык, как «советник» или «член совета», ведь словом «consilia» римляне называют наши совещания. А «предводителями» (ϋπατοι) их со временем назвали эллины вследствие объема их власти, потому что они владычествуют надо всеми и занимают самое высокое положение. Ведь высокое и верховное древние называли «гюпатон». 3. Обсудив и учредив это, и богов в молитвах попросив помочь им, поскольку они стремятся к делам чистым и справедливым, все отправились на Форум. Их сопровождали слуги, которые на носилках, покрытых черным, несли обагренное кровью мертвое тело женщины. Распорядившись положить ее на возвышение перед Курией, видимой для всех, Брут и Коллатин стали созывать народ на собрание. 4. Когда толпа плебеев собралась, не только те, что оказались на Форуме, но и со всего города (ведь глашатаи разошлись по всем улочкам, созывая народ на Форум), Брут, взойдя на трибунал, откуда вошло в обычай обращаться к народу с речами у тех, кто созывает собрания, и поставив рядом с собою патрициев, возвестил следующее:

LXXVII. «Сограждане, собираясь держать пред вами речь о самых неотложных для общественного блага делах, я позволю себе прежде немного сказать и о себе самом; может, на некоторых из вас — но я точно знаю, что на многих, — я, наверное, произвел такое впечатление, что разум мой замутнен, поелику человек, не в себе от нездоровья и нуждающийся в опекунах, принимается вещать о делах величайшей важности. 2. Знайте же, что общее суждение вас обо мне, как о полоумном, было ложным и создано оно было ни кем иным, как лично мною. А то, что вынудило меня жить не в соответствии с природой, и не так, как подобало мне, но как было желательно Тарквинию и как казалось выгодным мне, — был страх за свою жизнь. 3. Ведь Тарквиний, едва взойдя на трон, обрек на смерть моего отца, чтобы овладеть его состоянием, и немалым, и старшего брата, который способен был отмстить за смерть отца, если бы не был устранен, погубил бесславной смертью. Несомненно, он не пощадил бы и меня, поскольку я лишился самых близких мне людей, если бы мне не пришло в голову прикинуться недоумком. 4. И эта личина, в которую тиран поверил, защитила меня от того, что они претерпели, и сохранила вплоть до сего дня. Теперь же первым делом я снимаю эту личину, поскольку пришло время, о котором я молился и мечтал целых двадцать пять лет. И это все обо мне.

LXXVIII. Общественные же дела, по поводу которых я созвал вас на собрание, таковы: Тарквиния, который захватил власть не по нашим отеческим заветам и законам и пользовался ею независимо от способа ее получения не благородно и не по-царски, но спесивостью и буйством превзойдя всех когда-либо существовавших тиранов, мы, патриции, сообща постановили отрешить от сана, что давно надо было сделать. Делая это сейчас, в подходящее время, мы и вас, плебеи, созвали, чтобы объявить о нашем решении и просить вас стать помощниками, которые вкупе с нами созидают свободу для отечества, которой ни раньше, с того времени, как Тарквиний захватил власть, вам не удалось получить, ни потом не достанет, ежели теперь мы не выкажем свою крепость. 2. Имей я столько времени, сколько я хотел, или пожелай я поведать правду неосведомленным людям, то я исчислил бы все беззакония тирана, за которые в глазах всех правомерно было бы ему погибнуть не единожды, а многократно. Но, поскольку отрезок времени, который предоставляют мне обстоятельства, краток, следует говорить сейчас немного, а сделать много — да и слова мои обращены к людям осведомленным, — скажу, что главнейшие и очевиднейшие из проступков Тарквиния не могут встретить никакого прощения, в этом я вам поклянусь.

LXXIX. Этот вот, о граждане, Тарквиний с помощью ядов ради получения власти умертвил родного брата Аррунта, потому что тот не желал быть бесчестным, и взял в сообщницы для этой мерзости его жену, сестру своей собственной супруги, которую он, противный богам, начал совращать уже давно. 2. Это тот, кто убив теми же самыми ядами, в тот же самый день и законную супругу, разумную и мать своих детей, и, напустив на себя жалостливый вид и легкую видимость траура, не посчитал нужным отчиститься от злобных слухов по поводу обоих отравлений, будто они не им сотворены. Но сразу же, едва совершив такие ужасающие преступления, еще до того как погасли погребальные костры, принявшие несчастные тела, он начал принимать друзей, готовить бракосочетание и мужеубийцу как невесту повел на брачное ложе ее сестры, неколебимо соблюдая по отношению к ней тайные договоренности: первым и единственным он привнес в римское государство деяния нечестивые и проклятые, не имевшие места нигде ни в Элладе, ни в варварской земле. 3. А какие же действия, сограждане, он совершил по отношению к обоим свойственникам, которые пребывали уже на закате своей жизни? Сервия Туллия, самого справедливого из царей и более всех сделавшего вам добра, он открыто убил и не позволил телу его получить ни похоронных обрядов, ни погребения, установленного обычаем. 4. А Тарквинию, жену Сервия, которую ему самому надлежало почитать как мать, потому что она приходилась сестрой его отцу и была доброй к нему, прежде чем она, несчастная, оплакала мужа и совершила все положенное для человека, которого погребают в земле, он умертвил удушением; и так он поступил с людьми, которыми был сохранен, у которых был воспитан и которым должен был бы наследовать после их смерти, подождав немного, пока смерть не придет к ним в соответствии с естественным ходом вещей.

LXXX. Но что толку упрекать Тарквиния за такие беззакония, что имели место в отношении родственников и свойственников его, если помимо них я могу обвинить его в таких беззакониях, которые совершались против отечества и против всех нас, если, конечно, следует называть их беззакониями, а не разрушением и не уничтожением всех установлений и обычаев. К примеру, для начала, каким образом он получил главенство? Разве же так, как предшествующие цари? Как бы не так! Он, конечно, далек от этого. 2. Естественно, те были приведены к власти вами, согласно отцовским установлениям и законам: это происходило прежде всего после постановления сената, которому было передано право выносить предварительные суждения, затем после избрания междуцарей, которым сенат поручал определить наиболее подходящего из числа достойных власти; а вслед за тем — после голосования народа в народном собрании, по которому законным образом подтверждаются все главные дела; а вдобавок, после того как птицегадания и жертвоприношения, и прочие знаки, без которых не было бы никакой пользы ни от человеческого рвения, ни от человеческой мудрости, оказывались благоприятными. 3. Ну знает ли кто-нибудь из вас, что из всего этого имело место, когда Тарквиний взял власть? Какое такое предварительное суждение сената? Что за выбор со стороны междуцарей? Какое такое голосование народа? Что за благоприятные авгурии? Я даже не спрашиваю, было ли все соблюдено, хотя это все нужно, чтобы все было честно, требовалось, чтобы ничего из того, что в обычае, согласно законам, не было оставлено в небрежении. Но если кто-нибудь смог бы показать, что только одно из всего необходимого имеет место, то я счел бы, что искажаю остальное. Итак, каким образом он пришел к власти? С помощью оружия, насилия и заговоров вместе с бесчестными людьми, что обычно для тиранов, при том что вы этого не желали и тяготились этим. 4. Ну и после того как Тарквиний взял власть в свои руки, оставим в стороне способ ее получения, неужели он воспользовался ею так, как подобает царю, беря пример с предшественников, которые и словом и делом постоянно претворяли в жизнь то, благодаря чему передали город своим наследникам более богатым и более сильным, чем сами получили? И кто, находясь в здравом уме, мог бы такое вымолвить, видя, в какое плачевное и худое состояние мы все им приведены?

LXXXI. И я обхожу молчанием какие бы то ни было наши, патрициев, напасти, узнав о которых, заплакал бы любой из врагов, так как нас осталось в живых совсем немного из многолюдства, и мы из великих превратились в униженных и впали, будучи ранее сильными и счастливыми, в бедность и ужасную нужду, лишившись всех богатств. Ведь из этих блистательных, внушающих благоговейный трепет великих людей, благодаря которым наш город некогда был знаменитым, одни погибли, другие бежали из отечества. 2. Но в каком состоянии находятся ваши дела, плебеи? Разве он не лишил вас законов, не лишил собраний для проведения священных обрядов и жертвоприношений, не положил конец вашему участию в избрании должностных лиц путем голосования, членства в народных собраниях, касающихся дел общины, но вынуждает, словно купленных за серебро рабов, мучиться тем, что достойно позора, тем, что вы, изнуряемые в преисподних и подземельях, вырубаете камень, валите лес, перетаскиваете тяжести, не получая ни малейшего отдыха от этих тягот? 3. Так когда же настанет предел бедствиям и до каких пор мы будем терпеливо сносить все это? Когда отечество возвратит свободу? Когда умрет Тарквиний? Клянусь Юпитером! И что же настанет у нас тогда не хуже нынешнего? Ведь мы получим трех Тарквиниев от одного корня и во многом более нечестивых, нежели их родитель. 4. Ведь если он, превратившись в тирана из частного лица, сразу стал дурным, знатоком злодеяний, свойственных тиранам, какими же, нужно думать, вырастут те, кто от него родился, у которых и дурное происхождение, и дурное воспитание, и которым ни увидеть, ни выучиться чему-либо, что делается разумно и прилично для гражданина, не довелось? И чтобы вы не изучали их проклятую природу, но точно узнали бы, каких щенков вскармливает на вашу голову тирания Тарквиния, посмотрите на дела одного из них, старшего.

LXXXII. Перед вами дочь Спурия Лукреция, которого тиран, уходя на войну, назначил префектом города, и супруга Тарквиния Коллатина, родственника тиранов, много страданий перенесшего по их милости. И она, конечно, блюдя свое достоинство и любя своего мужа, как и пристало доброй жене, когда на ночь глядя к ней явился Секст, радушно принятый ввиду своего с ним родства, а Коллатин тогда был в отлучке в лагере, не смогла избежать необузданного высокомерия тирании, но, словно пленница, взятая принуждением, претерпела то, чего свободной женщине терпеть не пристало. 2. Негодуя и полагая, что оскорбление невыносимо, она открылась отцу и остальным родственникам в постигших ее горестях и после скорбных просьб и мольб об отмщении за ее беды, она, вытащив спрятанный в складках платья кинжал, плебеи, на глазах у отца вонзила железо в собственное тело. 3. О ты, удивительная и достойная многих похвал за благородный выбор, ты умерла, ты погибла, не вынеся тиранической наглости, презрев все радости жизни, лишь бы не выпало еще раз перенести такое. После всего этого ты, о Лукреция, имея женскую природу, обладаешь духом благородного мужа, а что же мы, родившиеся мужами, оказываемся в доблести ниже женщин? И если тебе, понеже с тобой в одну только ночь обошлись тиранически, отняв у тебя незапятнанную честь, смерть показалась милее и блаженнее жизни, разве нам не придет в голову подумать то же самое — нам, у кого Тарквиний, правя тиранической властью не один день, а уже двадцать пятый год, отнял все удовольствия жизни, лишив нас свободы? 4. Невыносима нам, плебеи, жизнь среди подобных непрерывных несчастий, нам, потомкам тех мужей, которые считали правильным творить добро для других и взвалили на себя ради славы бремя неисчислимых опасностей. Но всем нам нужно выбрать одно из двух: или свободную жизнь, или смерть со славой. 5. И час, о котором мы молили, наступил — Тарквиний отлучился из города, а патриции предводительствуют в предприятии. И если мы со рвением приступим к делу, у нас ни в чем не будет недостатка: ни в людях, ни в средствах, ни в оружии, ни в военачальниках, ни в каком бы то ни было снаряжении для ведения войны — ведь город полон всего, и позор считать, что мы правим и вольсками, и сабинянами, и великим множеством других народов, а сами продолжаем быть рабами и предпринимаем в угоду Тарквинию многочисленные войны, а для свой свободы — ни одну.

LXXXIII. Итак, какими средствами в этих обстоятельствах мы сможем воспользоваться и какие у нас будут союзники? Ведь осталось сказать лишь об этом. Прежде всего мы возлагаем надежду на богов, чьи святыни, храмы и алтари оскверняет Тарквиний всякий раз, как приступает к жертвоприношениям и возлияниям богам со своими руками, замаранными кровью и запятнанными всяческими преступлениями против ближайших сородичей; затем — надежду на самих себя, которые не малочисленны и не без опыта в ратном деле; а наряду с этим — на помощь от союзников, которые, пока мы их не призовем, не посчитают нужным усердствовать, но если увидят, что мы, со своей стороны, ведем себя доблестно, с радостью поднимутся на войну вместе с нами: ведь тирания враждебна всем, кто желает быть свободным. 2. Но если кто-то из вас опасается, что граждане, которые вместе с Тарквинием находятся в лагере, станут подмогой ему, а с нами учинят войну, то боятся они без всяких на то оснований. Ведь тирания тяжка и для них, а для всех людей естественно стремление к свободе, и любой повод к перемене для тех, кто страдает, достаточно важен. И если вы постановите, чтобы они пришли к нам на помощь, ни страха не останется, который удержал бы их рядом с тиранами, ни признательности к ним, ни чего другого, что принуждает и склоняет людей творить неправедное. 3. Если же в ком-то из них в силу дурной природы или плохого воспитания все же поселится любовь к тирану — а их немного, клянусь Юпитером, — то мы свяжем их столь тяжелыми оковами, что они из плохих превратятся в добрых: ведь у нас в заложниках в городе находятся их дети, жены и родители, которые для каждого дороже собственной жизни. Так что ежели они отступятся от тиранов, мы им отдадим их и, вынеся решение о прощении совершивших ошибки, легко склоним таких на свою сторону. 4. Итак, плебеи, без страха и с добрыми надеждами на будущее поднимайтесь на битву, приняв на себя вот эту, лучшую из войн, какие вы когда-либо предпринимали. И мы, о отчие боги, добрые стражи этой земли, и вы, божества, кому дали нас в удел отцы наши, и ты, град, превыше остальных городов любезный богам, в котором нам выпало родиться и возрастать, мы защитим вас и помыслами, и решениями, и руками, и жизнями, и готовы претерпеть все, что ниспошлют небеса и судьба. 5. Но я предчувствую, что благим начинаниям будет соответствовать счастливый исход. И да будет мужество у тех, кто постиг все величие этого и пришел к единственному решению, — и нас спасти, и самим спастись с нашей же помощью».

LXXXIV. Пока Брут произносил эту речь, из толпы раздавались непрерывные восклицания, свидетельствующие об одобрении его слов, а у очень и очень многих от радости полились слезы, ибо они услыхали удивительные и неожиданные речи; и противоречивые чувства охватывали душу каждого, ни в чем не схожие между собой, поскольку горесть смешивалась с радостью, первая — из-за прежних невзгод, вторая — из-за предчувствуемых надежд. И отвага сталкивалась со страхами: первая — взывая к презрению опасности, чтобы подавить зло, вызывающее ненависть, другие — из-за опасения того, что свержение тирании нелегкое дело, что и вселяло нерешительность. 2. Но когда Брут замолк, все издали один и тот же клич, словно вырвавшийся из одних уст, чтобы он вел их к оружию. И Брут, возрадовавшись, воскликнул: «Но все же было бы лучше, чтобы вы, узнав о том, что решено в сенате, одобрили решение. Ведь мы решили, чтобы и сами Тарквинии были изгнаны из города римлян и из области, над которой римляне властвуют, а также весь род, что идет от них. И относительно возвращения Тарквиниев, чтобы никому не позволено было ни делать что-либо, ни говорить, а если обнаружится, что кто-то действует вопреки этому, то тому погибнуть. 3. И если это ваше единодушное мнение, то разойдитесь по куриям и подайте ваши голоса, и пусть это первое у вас законное постановление станет началом свободы». И голосование началось, а когда все курии одобрили изгнание тиранов, Брут, вновь выйдя вперед, говорит: «Поскольку первое у нас определено так, как следует, выслушайте остальное, что мы решили относительно государственного устройства. 4. Пока мы обсуждали, что за правление будет в общине, нам показалось правильным царскую власть более не устанавливать, но каждый год назначать двух правителей, обладающих царскими полномочиями, и назначать их будете вы на народных собраниях, проводя голосования по центуриям. И если решения совпадут с вашим желанием, проголосуйте!» И это решение народ одобрил, ни одного голоса не оказалось против. 5. После этого Брут, выйдя вперед, назначил междуцарем, который должен позаботиться о народных собраниях по выбору должностных лиц, согласно отцовским обычаям, Спурия Лукреция. И тот, распустив собрание, приказал, чтобы все с оружием и как можно быстрее вышли на поле, где обычно собирались на собрания. Когда же народ собрался, он предложил двух мужей для исполнения обязанностей, что надлежат царям, — Брута и Коллатина. И народ, призванный по центуриям, утвердил власть этих мужей. Вот таким было то, что тогда вершилось в городе.

LXXXV. Услышав от вестников, которым удалось убежать из города, прежде чем были закрыты ворота, сообщения только о том, что Брут проводит собрание и обращается с речами к народу, призывая граждан к свободе, царь Тарквиний, никому ничего не сказав, поспешил туда, взяв сыновей и вернейших из своих друзей, погоняя коней во весь опор, чтобы успеть предотвратить восстание. Но, обнаружив, что ворота закрыты, и на зубцах городских стен полно вооруженных людей, он как можно скорее возвращается в лагерь, стеная и жалуясь на нанесенные ему обиды. 2. Но и там, оказалось, дело его погибло. Ведь консулы, предвидя его скорое прибытие в город, послали по другим дорогам письма, призывая воинов в лагере отринуть тирана и уведомляя их о том, какие решения приняты в городе. 3. Получив эти письма, Марк Гораций[556] и Тит Герминий[557], оставленные царем заместителями в его отсутствие, огласили их на военной сходке и вопросили по центуриям мнения о том, как следует поступить. Когда же всем стало ясно, что принятые в городе постановления имеют законную силу, более уже не допустили возвращения Тарквиния. 4. И царь, лишившись и этой надежды, вместе с немногими укрылся в городе Габии, царем которого, как я говорил ранее, он назначил старшего сына — Секста; сам же он был уже старым по возрасту, процарствовав двадцать пять лет. Герминий и Гораций же заключили перемирие в войне с ардеатами на пятнадцать лет и отвели войско домой. Так царское правление в государстве, просуществовав после основания Рима в течение двухсот сорока четырех лет, превратилось при последнем царе в тиранию и было упразднено по описанным причинам и такими деятелями.

Книга V

Первые консулы Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Кротонийский — Раскрытие заговора против консулов — Наказание заговорщиков — Публий Валерий, новый консул — Войско изгнанников против римлян — Поединок Брута с сыном Тарквиния. Гибель предводителей — Церемония погребения именитых мужей — Постановления Валерия, за которые он получает прозвище «Попликолы» — Царь клузийцев, Ларс, по прозвищу Порсена, объявляет римлянам войну — Спурий Ларций, Тит Герминий и Публий Гораций спасают войско. Этот поступок приносит бессмертную славу Горацию — Мужественный поступок Муция — Завершение войны между римлянами, тарквинийцами и тирренцами — События в третье и четвертое консульство — Война римлян в пятое консульство — Победа над сабинянами. Город возвращает себе прежнее величие — Третье вторжение сабинян — Возвращение консулов после блистательно одержанной победы — Почести, оказанные римлянами при погребении Публия Валерия — События, произошедшие при правлении консулов Постумия Коминия и Тита Ларция — Заговор во время правления консулов Сервия Сульпиция Камерина и Мания Туллия Лонга — Мятежный дух в государстве при правлении консулов Тита Ларция Флава и Квинта Клоилия Секула — Ларций, первый в Риме, назначается единоличным правителем с абсолютной властью — Власть Ларция как первого диктатора

I. Царская власть[558] у римлян, сохранявшаяся от основания Рима в течение двухсот сорока четырех лет и вылившаяся при последнем царе в тиранию, по таким вот причинам и такими людьми была уничтожена во время шестьдесят восьмой Олимпиады[559], в которой в беге на стадии победил Исхомах Кротонийский, когда в Афинах архонтом был Исагор. 2. Когда за четыре месяца до окончания года установилось господство знати, правители, принявшие на себя царскую власть, Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Коллатин, которых римляне называют на своем языке, как я уже говорил[560], консулами, вступили в должность в то время, когда многие другие пришли в город из лагеря после перемирия, заключенного ими с ардеатами. Через несколько дней после изгнания тирана они созвали народ на собрание и произнесли немало слов в пользу согласия, и еще раз утвердили постановление о том, о чем ранее бывшие в городе римляне уже вынесли решение, осудив Тарквиниев на вечное изгнание. 3. После этого, совершив искупительное жертвоприношение за процветание города и принеся присягу[561], консулы, первые став над жертвенным животным, произнесли клятву и убедили других граждан поклясться в том, что те не возвратят из изгнания ни царя Тарквиния, ни его детей, ни их потомков, и более не приведут в город римлян никакого царя, и не будут потворствовать желающим сделать это. Так они поклялись за себя самих, своих детей и потомков. 4. Так как было ясно, что цари делали много доброго и значительного для государства, консулы, пожелав, чтобы наименование должности сохранялось во все время существования города, приказали понтификам и авгурам определить наиболее достойного из старейшин, дабы тот, называясь царем жертвоприношений[562], не исполнял никаких других обязанностей, кроме культовых, и не занимал никаких военных и политических должностей. И первым таким царем жертвоприношений был поставлен Маний Папирий, из патрициев, муж, склонный к уединению.

II. После того как это было учреждено[563], консулы, опасаясь, как мне кажется, чтобы у многих римлян не возникло несправедливое мнение о новой власти: будто городом правят сразу два царя вместо одного, ибо каждый из консулов, как прежде и цари, имеет по двенадцать секиров, — решили освободить римлян от страха и уменьшить недоверие к власти. Они постановили нести перед одним из консулов двенадцать секиров, а перед другим — лишь фасции и, как рассказывают некоторые, булавы, которые держали двенадцать ликторов, и каждый месяц производить передачу секир друг другу, чтобы распоряжаться ими попеременно[564]. 2. Установив такое государственное устройство и совершив многие другие дела, подобные этим, они подготовили плебс и низкую чернь к прочности общественных дел. Ведь они возродили написанные Сервием Туллием законы об обязательствах[565], законы, которые казались гуманными и демократичными и которые Тарквиний полностью отменил. Они приказали также жертвоприношения, которые совершали члены одного пага или трибы[566], собираясь вместе как в черте города, так и в сельской местности, исполнять так же, как это было при Сервии Туллии. Консулы предоставили им право проводить общие собрания относительно самых важных дел, голосовать и делать все прочее, что они делали по прежнему обычаю. 3. Итак, многим римлянам было по вкусу совершаемое ими, так как они перешли от долговечного рабства к нежданной свободе, однако нашлись среди них и такие, которые — то ли по глупости, то ли из корыстолюбия, — тосковали по злодеяниям времен тирании. То были мужи небезызвестные, которые поклялись посредством измены вернуть городу изгнанного Тарквиния и убить консулов. О том, кто были их предводители и благодаря какой неожиданной случайности были изобличены те, кто считал свои замыслы скрытыми от всех людей, я расскажу, описав то немногое, что произошло ранее.

III. После своего изгнания Тарквиний какое-то время пребывал в городе Габии, принимая у себя тех из приходивших к нему из Рима, которым тирания была гораздо приятнее, чем свобода. Он проникся надеждой, что с помощью латинян вернется к власти. Когда же латинские города не обратили на него внимания и не захотели из-за него начинать войну с Римом, то он, отчаявшись в их помощи, бежал в тирренский город Тарквинии, из которого происходил его род по материнской линии[567]. 2. Склонив правителей дарами на свою сторону, Тарквиний, будучи введен в народное собрание, напомнил об узах родства, существующих у него с городом, перечислил услуги, которыми его дед угождал всем тирренским городам, а также вспомнил о договоре, который те с ним заключили. Затем он стал оплакивать постигшие его несчастья, сказав, что, будучи изгнан, он, в один день лишенный большого благосостояния и нуждающийся в самом необходимом вместе с тремя сыновьями, был вынужден бежать к тем, кто некогда был под его властью. 3. Таким образом, он перечислял эти бедствия, сетуя и проливая обильные слезы, чем склонил народ прежде всего отправить в Рим послов, дабы они от его имени убедили власть имущих помочь ему оттуда и содействовать его возвращению. После того как послами[568] были назначены те, кого он сам выбрал, Тарквиний, научив этих мужей, что следует говорить и что делать, и дав им от тех, кто бежал вместе с ним, письма с такими же просьбами к домашним и друзьям, отправил их в путь, снабдив некоторым количеством золота.

IV. Прибыв в Рим, эти мужи заявили в сенате, что Тарквиний считает справедливым, чтобы он, получив гарантии безопасности, прибыл с немногими спутниками сначала, как это и должно, в сенат, затем, если на то будет согласие сената, и в народное собрание, чтобы дать отчет о всех деяниях, которые он совершил с тех пор, как принял на себя власть; и если кто-либо его обвинит, то он будет иметь в качестве судей всех римлян. 2. А после того как он оправдается и убедит всех в том, что не сделал ничего, достойного изгнания, и что, если римляне вернут ему царство, он будет править на тех условиях, которые граждане сочтут справедливыми; а если они предпочтут, чтобы никто над ними не царствовал как прежде, но установят какую-либо иную форму правления, то он будет просить, чтобы, оставаясь в городе, — его отечестве, где он имел собственный дом, — он стал гражданином наравне с другими, покончив с изгнанием и скитанием. 3. Обстоятельно изложив все это, они попросили, чтобы сенат, основываясь прежде всего на праве, существующем у всех людей, никого не лишал слова и судебного разбирательства, но предоставил человеку возможность оправдаться: ведь судьями будут они сами. Если же римляне не хотят оказать ему такой милости, то ради просящего за него города Тарквинии послы уговаривали их быть сдержанными, чтобы принося этому городу дар, не нарушить ничего из того, что сами они считают достойным для него воздаянием. Они просили также, чтобы римляне, будучи людьми, не слишком зазнавались и не носили гнева бессмертных богов в своем смертном теле, но ради просящих решились бы вопреки желанию сделать что-то хорошее, полагая, что здравомыслящим людям необходимо предпочитать дружбу вражде, а убивать вместе с врагами и друзей свойственно лишь варварам и безумным.

V. После их речи поднялся Брут и сказал следующее: «Хватит разглагольствовать о возвращении Тарквиниев в город, о мужи тирренские: вы сказали достаточно. Ведь голосование, отправившее их в вечное изгнание, уже проведено и все поклялись именем богов в том, что не вернут тиранов и не позволят никому пытаться сделать это. Если же вы просите что-либо из того немногого, что нам ни законами, ни клятвами не запрещено делать, то говорите». 2. Тогда послы, выступив вперед, заявляют следующее: «Вопреки нашему желанию первая попытка оказалась тщетной. Ведь посланные мужем, молящим о помощи и считающим справедливым выступить перед вами с ходатайством за него, мы, моля об общей для всех справедливости как об особой милости, так и не смогли добиться этого. Но поскольку вы решили, что нам более ничего не следует просить относительно возвращения Тарквиниев, мы призываем вас к другого рода справедливости, относительно чего нам дала распоряжение родина, и нет ни закона, ни клятвы, которые помешают вам это сделать, а именно — отдать царю имущество, которое его предок нажил не из вашего имущества и которым он владел не благодаря насилию и коварству, но унаследовал от отца и передал его вам. Ведь самому ему, спаси он свое имущество, достаточно будет жить счастливо где-нибудь в другом месте, более вас не беспокоя». 3. Сказав так, послы удалились. Что касается обоих консулов, то Брут посоветовал удержать имущество в наказание за те многочисленные и значительные злодеяния, которые тираны причинили обществу, а также имея в виду выгоду от того, что те не будут иметь средств для ведения войны. Он доказывал, что Тарквинии не удовлетворятся возвращением имущества и не смогут вести частную жизнь, но вместе с чужеземцами начнут войну против римлян и попытаются силой вернуться к власти. 4. Коллатин же советовал обратное, сказав, что не имущество тиранов, а их собственные персоны оскорбили город, и потому он считал необходимым остерегаться двух вещей: чтобы ни у кого не возникло подозрение, будто Тарквинии отстранены от власти из-за богатства, и чтобы претензии в том, что у них отняли их частную собственность, не послужили им поводом к войне. Он считал, что, с одной стороны, еще не ясно, собираются ли они, получив обратно имущество, воевать еще и за свое возвращение, с другой же стороны, очевидно, что они не сочтут возможным жить в мире, лишившись имущества.

VI. После того как консулы высказали это и многие присоединились к обеим сторонам, сенат оказался в затруднении относительно того, что же следует делать, и заседал в течение многих дней подряд, так как, с одной стороны, казалось, что Брут говорит о наиболее полезном, с другой — что Коллатин советует наиболее справедливое. Наконец сенат решил сделать народ судьей и того, что полезно, и того, что справедливо. 2. И после того как каждым из консулов было сказано многое, курии[569] (числом тридцать) провели голосование, причем перевес в ту или иную сторону был столь незначительным, что лишь благодаря преобладанию в один голос желавших отдать имущество оказалось больше, чем желавших присвоить его. Тиррены же, получив ответ от консулов и долго восхваляя город за то, что выгоде он предпочел справедливость, написали Тарквинию, чтобы тот прислал лиц, кто примет обратно имущество, сами же они оставались в городе под предлогом сбора движимого имущества и распродажи того, что нельзя ни увезти, ни унести. На самом деле они сеяли смуту и плели заговор среди жителей города, как им это и поручил тиран. 3. Ведь послания от изгнанников они передали их сторонникам и от тех получили другие письма — к изгнанникам. Кроме того, затевая беседы со многими и прощупывая настроения тех, кого они считали легко поддающимися соблазну то ли из-за бессилия духа, то ли из-за недостатка жизненных средств, то ли из-за тоски по преимуществам, которыми они пользовались при тирании, послы стремились подкупить, внушая им добрые надежды и снабжая деньгами[570]. 4. Естественно, в большом и многолюдном городе должны были найтись и такие, кто наилучшему из образов правления предпочтет наихудший, причем не только из черни, но и из знати. Среди них были два Юния, Тит и Тиберий, сыновья консула Брута, лишь недавно начавшие отращивать бороду, а с ними и два Вителлия — Марк и Маний, братья жены Брута, вполне способные к ведению государственных дел, и сыновья сестры другого консула — Коллатина, оба, и Луций, и Марк Аквилии в том же возрасте, что и сыновья Брута. У этих-то Аквилиев[571], отца которых уже не было в живых, и происходили многочисленные собрания, у них же замысливались и способы возвращения тиранов.

VII. Мне кажется, что благодаря не только многим и различным причинам, но и провидению богов дела римлян оказались столь успешными, но более всего — благодаря тому, что тогда произошло. Ведь несчастных заговорщиков охватило такое безрассудство и сумасшествие, что они осмелились написать тирану собственноручно подписанное письмо, открыв ему имена большинства принимавших участие в заговоре людей, а также время, в которое те собирались совершить нападение на консулов. Понеже из присланных от тирана весточек они поняли, что тот хочет знать, кого из римлян ему необходимо будет облагодетельствовать, когда он вернется к власти. 2. Благодаря случайности консулы перехватили эти письма. У Аквилиев, сыновей сестры Коллатина, собрались самые главные участники заговора, приглашенные якобы на жертвоприношения. После угощения они, приказав слугам удалиться с пирушки и выйти за пределы мужской половины дома, обсудили между собой вопрос о возвращении тиранов и записали решение в собственноручно подписанном письме, которое Аквилии должны были передать послам от тирренов, а те в свою очередь — Тарквинию. 3. В это время некий виночерпий из прислуги, пленник из города Ценина по имени Виндиций, заподозрив, что эти мужи задумали злое, удалил слуг и, оставшись у дверей один, подслушал их разговор и подглядел через какую-то щель в дверях, что все они пишут письма. 4. Выйдя из дома уже глубокой ночью, будто бы посланный господами по какому-то делу, он не решился пойти к консулам, опасаясь, как бы они из-за родственных соображений не пожелали скрыть дело и не уничтожили самого донесшего о заговоре, но отправился к Публию Валерию, который был одним из четырех вождей, уничтоживших тиранию[572]. Получив от Валерия клятвенное заверение в собственной безопасности, скрепленное рукопожатием, он донес о всем том, что видел и слышал. 5. Узнав об этом, Валерий, ничего не откладывая на потом, под утро заявляется к дому Аквилиев с многочисленной толпой клиентов и друзей. Войдя беспрепятственно в дверь (он-де зашел по какому-то другому делу), Валерий захватил еще бывших в доме юношей и письма, самих же юношей доставляет к консулам.

VIII. Собираясь вслед за этими событиями поведать о значительных и удивительных деяниях Брута, одного из тех консулов, которыми очень гордятся римляне, я опасаюсь, как бы не показалось, будто я рассказываю грекам о жестоких и невероятных событиях, так как всем свойственно судить то, что говорят о других, по своим собственным несчастьям и по самим себе определять, что достойно доверия и во что поверить невозможно. Тем не менее я начну свой рассказ. 2. Ведь с наступлением дня Брут, сев в судебное кресло и рассмотрев письма участников заговора, нашел и письма своих сыновей, которые опознал по печатям, вскрыв их, обнаружил еще и примечательные особенности их почерка и приказал, чтобы писцы прежде всего вслух зачитали оба письма для всех присутствующих. Затем он велел сыновьям сказать, не хотят ли они чего-либо добавить. 3. Когда же ни один из них не дерзнул отпираться, но, признав свою вину, оба заплакали, Брут после недолгого промедления встал, всех призвал к молчанию и при всеобщем ожидании его приговора вдруг заявил, что приговаривает детей к смертной казни. На это все, не считая возможным, чтобы столь достойный муж был наказан смертью своих детей, закричали, что они желают сохранить отцу жизни его сыновей. 4. Он же, не обращая внимания ни на их крики, ни на рыдания, приказал ликторам увести юношей, несмотря на то, что те умоляли и называли его самыми дорогими его сердцу именами. Поразительным показалось всем уже и то, что муж сей нисколько не уступил ни просьбам граждан, ни мольбам детей, но еще более удивительна была суровость их наказания. 5. Ведь он даже не согласился на то, чтобы сыновей казнили не на глазах у всех, а где-нибудь в другом месте, да и сам он не ушел незаметно с Форума до их казни, избежав таким образом страшного зрелища, и даже не позволил им принять свою участь без посрамления, но сохранил все относящиеся к наказанию установленные законы и обычаи, которые надлежит претерпеть преступникам. В то время как их тела были обесчещены поркой на Форуме при всеобщем обозрении, он сам присутствовал при всем происходящем, а затем позволил отрубить им головы секирами. 6. Более же всего удивительны и необычайны у этого человека были его мужская стойкость и неумолимость. И в то время как все другие люди, присутствовавшие при этом тяжком зрелище, рыдали, только он один, казалось, не оплакивал своих детей и самого себя из-за того, что его дом теперь опустел, и не выказывал никакой другой слабости, но без слез и стонов, оставаясь непреклонным, мужественно принял несчастье. Вот до какой степени он был силен духом и тверд в осуществлении приговора и сколь стоек в размышлениях о терзающих его страданиях.

IX. После казни сыновей он тут же призвал Аквилиев, племянников его соправителя, у которых происходили собрания тех, кто замыслил заговор против государства. Приказав писцу зачитать их письма, чтобы слышали все присутствующие, Брут предложил им дать объяснение. Когда же юноши подошли к судейскому креслу, то — либо по наущению кого-то из друзей, либо по собственному разумению, — они припадают к коленям своего дяди, чтобы найти у него спасение[573]. 2. Когда же Брут приказал оттащить их и предать смерти, раз они не хотят оправдаться, Коллатин велел ликторам немного подождать, пока он поговорит с коллегой. Уединившись с этим мужем, он тянул время многочисленными просьбами за юношей. Ведь Коллатин то оправдывал их тем, что они будто бы впали в такое помешательство из-за юношеской необдуманности и из-за дурных советов друзей, то просил оказать ему любезность, умоляя только о жизни родичей и не беспокоясь ни о чем другом, то доказывал, что есть угроза того, что весь город придет в замешательство, если они начнут осуждать на смерть всех, кто, как они считают, содействует возвращению изгнанников, — ведь те довольно многочисленны и некоторые из них — из известных семей. 3. Не убедив Брута, он просил в конце концов хотя бы не смерти, но более умеренного для них наказания, говоря, что нельзя наказывать тиранов лишь изгнанием, а друзей тиранов — смертью. Однако, поскольку Брут возражал против смягчения приговора, не желая откладывать осуждение обвиняемых на другое время (ведь именно такой была последняя просьба его соправителя), но угрожал и клялся казнить всех немедленно, то Коллатин, встревоженный тем, что ни в чем из того, о чем он просил, не будет иметь успеха, воскликнул: «Что ж, если ты груб и раздражен, то я, имея такую же власть, как и ты, освобожу юношей». А Брут, помрачнев, ответил: «Пока я жив, Коллатин, предатели родины не получат свободы, да и ты получишь наказание, которое не заставит себя ждать».

X. Сказав это и передав юношей страже, он призвал народ на собрание. И когда Форум заполнился народом (ибо по всему городу разнеслась весть о том, какое горе случилось с его сыновьями), он, выступив вперед и поставив рядом наиболее уважаемых из сенаторов, сказал следующее: 2. «Мне бы хотелось, граждане, чтобы мой коллега Коллатин рассуждал обо всем так же, как я, и не только на словах, но и на деле ненавидел тиранов и боролся с ними. Но поскольку мне стало ясно, что он задумал иное и не только по крови является родственником Тарквиниев, но и по образу мыслей склоняется в их сторону и обращает внимание на собственные выгоды в ущерб общим интересам, то я сам намерен воспрепятствовать ему сделать то зло, которое он замыслил и к которому призывал и вас. Прежде всего я сообщу вам об опасностях, в которых оказалось государство, а затем о том, каким образом каждый из нас проявил себя в них. 3. Некоторые из граждан собрались в доме Аквилиев, детей сестры Коллатина, среди них были и оба моих сына, и братья моей жены, а вместе с ними и кое-кто еще. Они заключили между собой договор и поклялись убить меня и вернуть к власти Тарквиния. Собственноручно написав об этом письма и запечатав их своими собственными печатями, они намеревались переслать их изгнанникам. 4. Милостью кого-то из богов это стало нам известно из доноса вот этого человека. Это раб Аквилиев, у которых они собирались прошедшей ночью и составили письма, а мы этими письмами овладели. Нынче я уже наказал Тита и Тиберия, моих сыновей, и ни закон, ни присяга не нарушены из-за моей снисходительности. Но Коллатин отнимает у меня Аквилиев и заявляет, что не позволит поступить в отношении них так же, как я поступил по отношению к своим сыновьям, хотя они задумали добиться того же, что и те. 5. Если же они не понесут никакого наказания, то мне невозможно будет покарать ни братьев моей жены, ни других предателей родины. Какой приговор смогу я вынести для тех, если отпущу этих? Итак, в пользу чего вы склоняете свое мнение? В пользу любви к городу или в пользу примирения с тиранами? В пользу нерушимости клятв, которыми все, начиная с нас, поклялись, или в пользу их нарушения и клятвопреступления? 6. Если бы даже Коллатин скрылся от нас, то был бы проклят и подвержен наказанию богами, которыми он ложно поклялся. Если же он здесь, перед нами, то нам следует вспомнить, как несколько дней назад он убеждал нас выдать тиранам имущество, чтобы не город мог использовать их в войне против врагов, а враги — против города. Теперь он считает, что те, кто составил заговор о возвращении из изгнания тиранов, должны избежать наказания. Ясно, что он хочет освободить их в угоду тиранам, так, чтобы, если они благодаря измене или в результате войны вернутся, то он за принесенные им такие благодеяния получит от них, как друг, все, что пожелает. 7. И после всего этого я, не пощадив своих детей, пощажу тебя, Коллатин, который телом с нами, а душой — с врагами, который спасает предателей родины и обрекает на смерть меня, борющегося против этого? Неужели это возможно? Нет, я этого не допущу! Чтобы ничего подобного не произошло, я лишаю тебя власти и приказываю переселиться в другой город. А среди вас, граждане, я тотчас же проведу голосование по центуриям, чтобы вы могли установить, следует ли принимать это решение. Знайте, что вам возможно будет иметь консулом только одного из нас двух — или Коллатина, или Брута».

XI. После этих его слов Коллатин, вознегодовав и жалуясь на нанесенное оскорбление, все время называл Брута коварным лжецом и предателем друзей, оправдывая себя тем, что на него клевещут, и прося защитить племянников, а не устраивать против него всенародного голосования. Тем самым он еще более рассердил народ и всем сказанным вызвал страшный шум. 2. Когда граждане рассвирепели, не приняли оправданий Коллатина и не одобрили его просьб, но потребовали провести среди них голосование, Спурий Лукреций, тесть Тарквиния, человек, почитаемый народом, опасаясь, как бы Тарквиния не лишили власти и отечества за его высокомерие, попросил слово у обоих консулов и впервые, как говорят римские писатели, получил это право: ведь тогда у римлян еще не было в обычае, чтобы частное лицо выступало с речью в народном собрании. Он обратил свою просьбу к обоим консулам сразу, уговаривая Коллатина не раздражаться и не удерживать против желания граждан ту власть, которую получил по их доброй воле, но отдать ее добровольно, если давшие эту власть предпочитают отобрать ее, и не словами, а делами опровергать возведенные на него ложные обвинения. Он уговаривал его переселиться в какое-нибудь другое место со всем своим имуществом на то время, пока общественные дела не успокоятся, если народ разрешит это. Затем он просил Коллатина принять во внимание также и то, что по своей природе все склонны сердиться не на уже совершенные несправедливости, а на лишь предполагаемое предательство, считая более благоразумным остерегаться именно предательства, пусть даже и из напрасных опасений, нежели позволить пренебречь им, рискуя погибнуть. 3. Брута же он убеждал не лишать насильно родины с позором и бесчестьем своего коллегу, вместе с которым он принял наилучшие для государства решения. Однако если Коллатин сам осмелится сложить свою власть и добровольно покинет отечество, то следует позволить ему спокойно уложить в дорогу все свое добро и прибавить ему какое-нибудь подношение из государственной казны, чтобы он имел в качестве утешения в своем несчастье подарок от народа.

XII. В то время как Лукреций посоветовал это обоим консулам, и граждане одобрили его речь, Коллатин долго оплакивает себя — он, дескать, не совершив никакого преступления, из-за сострадания к родственникам будет вынужден покинуть родину, — и в конце концов слагает с себя власть. 2. Брут же, поблагодарив его за то, что он принял наилучшее и самое полезное и для него самого, и для города решение, просил Коллатина не держать зла ни на него, ни на отечество, но переселившись в другое место, почитать покидаемое отечество, не участвуя ни в чем: ни в делах, ни в речах его врагов. Он просил также, принимая пребывание вне отчизны как переселение, а не изгнание или высылку за границу, быть телом с теми, кто примет его, но душой с теми, кто его провожает. Посоветовав это Коллатину, он убеждает народ дать ему в качестве дара двадцать талантов и сам прибавляет пять талантов из собственного имущества. 3. Тарквиний Коллатин, встретив такую судьбу, удалился в Лавиний, метрополию рода латинов, где и умер, дожив до старости. Брут же, считая что ему не должно править одному, и чтобы избежать подозрения граждан в том, что он изгнал своего коллегу из отечества, поддавшись желанию монархического правления, призвал народ на поле, на котором для римлян привычным было выбирать царей и других магистратов[574]. И народ выбрал Публия Валерия[575], потомка, как я уже говорил[576], Валерия Сабина, человека достойного одобрения и почитания за многие другие черты характера, но более всего за независимый образ жизни. Ведь есть в нем некая доморощенная философия, которая проявилась во многих его делах, о которых я расскажу немного позже[577].

XIII. Сразу же после этого консулы, действуя с полным единодушием во всем, предали смерти всех участвовавших в заговоре по возвращению изгнанников, а донесшего о заговоре раба наградили свободой, предоставлением гражданских прав и большой суммой денег. Затем, проведя три полезнейших и прекраснейших для государства мероприятия, они привели всех граждан города к согласию и ослабили враждебные группировки. 2. Установления этих мужей были следующими: прежде всего они выбрали из плебеев наилучших, сделали их патрициями и за их счет увеличили сенат до трехсот человек[578]. Затем, собрав имущество тиранов, они выставили его на всеобщее обозрение граждан, позволив, чтобы каждый из них владел стольким, сколько кто возьмет[579]. Землю же тиранов, всю, которую они имели, консулы разделили между теми, кто не имел никакого участка, исключив только одно поле, которое находится между городом и рекой[580]. Ведь римляне еще прежде постановили, чтобы оно было посвящено Марсу и использовалось как луг для выгула лошадей и как наиболее удобный гимнасий для юношей, занимающихся упражнениями с оружием. Я считаю, что самым большим доказательством того, что это поле и прежде было посвящено этому богу, но Тарквиний присвоил и засевал его для себя, является то, что сделано было тогда консулами с урожаем, собранным с него. 3. Ведь позволив народу увезти и унести все, принадлежащее тиранам, консулы не разрешили забрать ничего из зерна, выращенного на этом поле, — ни из оставшегося после жатвы, ни из уже убранного, — но постановили, чтобы хлеб был брошен в реку, как проклятый и совершенно негодный для того, чтобы вносить его в жилища. 4. И теперь еще видимым памятником события того времени является большой посвященный Асклепию[581] остров, омываемый со всех сторон рекой. Рассказывают, что этот остров возник из куч сгнившей соломы, а отчасти и из прибитого к нему рекой ила. Консулы разрешили бежавшим с тираном римлянам возвратиться без всякого наказания, простив всех ошибавшихся и ограничив срок возвращения двадцатью днями. Если же кто не смог вернуться в этот заранее определенный срок, то для тех консулы определили в качестве наказания вечное изгнание и конфискацию их владений. 5. Постановления этих мужей заставили тех, кто взял что-либо из имущества тиранов, предпочесть всякую опасность ради того, чтобы у них не отняли обратно те имения, которыми они завладели. С другой стороны, эти меры привели к тому, чтобы те, кто предпочитал отправиться в изгнание из-за опасения подвергнуться наказанию за противозаконные действия во время тирании, освободившись от этого страха, стали на сторону интересов общества, а не тиранов.

XIV[582]. Исполнив это и проведя необходимые приготовления к войне, римляне некоторое время держали собранные войска на равнине за стенами города. И поставив их под знамена и под руководство полководцев, провели необходимые военные упражнения, так как узнали, что изгнанники по всем городам Тиррении[583] собирают против них войска, а два города — Тарквинии и Вейи — открыто содействуют их возвращению из изгнания, причем оба города помогают значительными воинскими отрядами, и что из других городов им на помощь пришло некоторое число добровольцев, одни из которых снаряжены в поход на средства друзей, другие — наняты за плату. Когда же они узнали, что враги уже выступили, то решили выйти им навстречу и, прежде чем те успели переправиться через реку, сами, перебросив войска, двинулись вперед и разбили лагерь недалеко от тирренов на лугу, называемом Невийским[584], близ дубовой рощи, освященной в честь героя Горация[585]. 2. Противники имели почти совершенно равные по величине силы, и обе стороны вступили в сражение с одинаковым рвением. Как только они увидели друг друга, произошла небольшая стычка всадников, еще до того как пехота расположилась лагерем. Испытав друг друга в этой стычке и не добившись успеха, но и не понеся потерь, каждая из сторон удалилась в свой лагерь. Затем гоплиты и всадники с обеих сторон сошлись на битву, построившись друг перед другом таким образом, что фаланга пехотинцев заняла середину, а с обоих флангов была поставлена конница. Валерий, недавно избранный консул, стоял во главе правого фланга против вейян, Брут же возглавлял левый фланг в том месте, где находилось войско тарквинийцев, которым командовали сыновья царя Тарквиния.

XV[586]. Когда войска уже готовы были вступить врукопашную, один из сыновей Тарквиния по имени Аррунт, самый выдающийся по силе и самый светлый душой из братьев, выступил из рядов тирренов, подогнал коня поближе к римлянам, где все должны были узнать его внешность и голос, и бросил оскорбительные слова в адрес предводителя римлян Брута, обозвав его диким зверем, запятнавшим себя кровью своих детей, упрекнув его в трусости и, в конце концов, призвав его решить в единоборстве с ним судьбу общего сражения. 2. Брут, посчитав недостойным терпеть его брань, вывел коня из воинских шеренг и, пренебрегши уговорами друзей, поспешил навстречу смерти, предначертанной ему Мойрами[587]. Оба, охваченные одинаковым гневом и думая не о том, что им суждено претерпеть, но о том, что они хотят сделать, сталкиваются, погнав лошадей с противоположных сторон, и наносят друг другу копьями удары через щиты и панцири, один, окрасив свое копье кровью от удара между ребер противника, другой — ударом в бок. Лошади же их, на полном скаку столкнувшись грудью, встают на дыбы и сбрасывают с себя седоков. 3. Упав и потеряв из-за ран много крови, они находились при последнем издыхании, а остальные войска, увидев, как упали оба их предводителя, с боевыми криками и, бряцая оружием, бросились на врага и судьба была решена для обеих сторон. 4. Те из римлян, которые были на правом фланге и которыми командовал оставшийся из консулов Валерий, разгромили вейян и, преследуя их до самого лагеря, завалили равнину телами убитых. Те же из тирренов, которые находились на своем правом фланге под командованием Тита и Секстия Тарквиниев, царских сыновей, обратили в бегство левый фланг римлян и, оказавшись вблизи от частокола их лагеря, попытались прорваться и захватить с первого натиска укрепления, но после того как находящиеся внутри выдержали нападение, они получили сильный отпор и повернули назад. Охраняли же лагерь так называемые триарии[588], старые и испытанные во многих сражениях воины, которых использовали последними в наиболее серьезных сражениях, когда не оставалось никакой надежды.

XVI. Уже перед заходом солнца оба войска вернулись в свои лагеря, не столько радуясь победе, сколько оплакивая множество погибших и опасаясь оказаться вынужденными прибегнуть еще к одному сражению, так как оставшихся в живых было недостаточно для того, чтобы желать новой схватки, да и среди них многие были ранены. 2. Из-за смерти предводителя среди римлян царили печаль и уныние, и у многих возникла мысль, что будет лучше покинуть лагерь до наступления дня. И когда они это все обдумывали и обсуждали между собой, где-то во время первой смены караула из леса, рядом с которым они расположились лагерем, раздался какой-то зов, который был обращен к обеим армиям так, чтобы все могли его услышать. Он принадлежал либо герою, которому посвящена была эта священная роща, либо так называемому Фавну[589]. 3. Ведь римляне приписывали этому божеству панический страх, и такие явления в том или ином виде предстают пред взором людей, внушая им ужас или распространяя пугающие слух чудовищные звуки; таково, как говорят, дело этого бога. Этот нечеловеческий крик приказал римлянам не унывать, потому что они выиграли сражение: ведь трупов врагов оказалось больше. Говорят, что Валерий, вдохновленный этим голосом, напал на укрепления тирренов, многих из них убил и, прогнав оставшихся, овладел лагерем.

XVII. Таким вот образом завершилось сражение. На следующий день римляне, сняв доспехи с вражеских трупов и похоронив своих, ушли. Самые сильные из всадников, подняв тело Брута, украшенное наиболее почетными венками, повезли его в Рим, сопровождая многочисленными хвалебными речами и обильными слезами. Они были встречены сенатом, который постановил от имени народа почтить полководца предоставлением триумфа и угощать войско кратерами вина и яствами. 2. По вступлении войска в город консул отпраздновал триумф, как это было в обычае у царей, когда они совершали украшенное трофеями шествие и делали жертвоприношения. Добычу же консул посвятил богам, затем он освятил этот день и дал пир для наиболее именитых из сограждан. Но на следующий день Валерий, облачившись в траурные одежды и выставив на Форуме тело Брута, положенное на превосходное ложе, созвал народ на собрание и, взойдя на трибуну, произнес в его честь надгробную речь. 3. Итак, был ли Валерий первым, кто установил для римлян этот закон, или он перенял установленное еще царями, я не могу сказать определенно. Но, изучив всеобщую историю, которую написали древнейшие из поэтов и ученейшие из писателей, я твердо знаю, что произнесение при погребении именитых мужей речей, прославляющих их доблесть, — это древнее изобретение римлян, и эллины отнюдь не первые ввели его. 4. Эти авторы описали как гимнастические, так и конные состязания в честь умершего, устраиваемые в честь знатных мужей их родственниками, так же как Ахиллом устраивались состязания в честь Патрокла, а еще раньше Гераклом — в честь Пелопса. Произнесенные в их честь речи не записаны никем, кроме афинских трагических поэтов, которые, льстя городу, рассказали о похоронах, устроенных Тесеем[590]. Ведь афиняне довольно поздно ввели в обычай надгробную речь, учредив ее либо в честь погибших за отечество при Артемисии, Саламине и Платеях, либо в честь победивших при Марафоне[591]. А марафонские дела, если именно из-за них было установлено произносить надгробные речи умершим, произошли на шестнадцать лет позже погребения Брута. 5. Если кто-нибудь, желая выяснить, кто впервые установил надгробные похвальные речи, захочет изучить сам этот обычай и определить, у какого из народов он лучше, то он обнаружит, что у римлян этот обычай гораздо разумнее, чем у афинян, так как афиняне считают, что погребальные речи следует произносить только на похоронах тех, кто погиб на войне, полагая, что следует за одну только доблестную смерть перечислять достоинства, даже если в другом отношении сделано что-либо дурное. 6. Римляне же, наоборот, в отношении всех знаменитых людей, — будь то получившие командование в войне или возглавлявшие гражданские дела, если они принимали разумные решения и осуществляли добрые деяния, — считали достойными этой почести, и не только тех, кто погиб на войне, но и любого, окончившего жизнь каким бы то ни было образом, считая, что следует прославлять человека за все совершенные им в течение жизни доблестные деяния, а не только за славную смерть.

XVIII. Юний же Брут, который уничтожил монархию и первый был назначен консулом, поздно достигший славы и не долго насладившись ею, стал наиболее известным из всех римлян именно из-за такого исхода; он не оставил ни мужского потомства, ни женского, как пишут наиболее достоверные исследователи истории римлян, приводя многочисленные и разнообразные подтверждения этого, но среди всех сведений самым спорным является то, что он был патрицианского рода. Ведь все Юнии и Бруты, считающие, что они принадлежат к его фамилии, были плебеями и получали только те магистратуры, к которым закон допускал плебеев: эдилитет и трибунат, но ни один из них не добился консульства, которое принадлежало только патрициям. 2. Только гораздо позднее они получили и эту магистратуру, когда закон разрешил плебеям занимать должность консула. Но я предоставляю поиск истины тем, заботой и тревогой которых является достоверное знание.

XIX[592]. После кончины Брута его коллега по должности Валерий был заподозрен народом в том, что он готовит восстановление монархии. Это подозрение возникло во-первых, из-за того, что он удерживал в своих руках единоличную власть, между тем как следовало избрать коллегу так же, как сделал Брут, изгнав Коллатина, во-вторых, из-за того, что он устроил себе жилище в ненавистном месте, выбрав возвышающийся над Форумом холм, довольно высокий и обрывистый, который римляне называют Велия. 2. Валерий же, узнав от друзей, что беспокоит народ, и назначив день для проведения комициев, выбирает консулом Спурия, который через несколько дней после принятия власти умирает. Вместо него выбирают Марка Горация, а Валерий переносит свое жилище с холма вниз, чтобы римлянам можно было, как он сам сказал, выступая на народном собрании, бросать с высоты в него камнями, если его уличат в чем-либо несправедливом. 3. Кроме того, желая, чтобы плебс получил надежное ручательство своей свободы, Валерий убрал из фасций секиры, и у последующих консулов установился обычай, который сохранился и в мое время, чтобы, если консулы находятся вне города, они пользовались секирами, и сохраняли одни лишь фасции, если находятся внутри города. 4. Он установил также гуманнейшие законы, защищающие плебс. В первом законе он категорически запретил, чтобы кто-либо был правителем над римлянами, если не получил власть от народа, установив в качестве наказания смертную казнь тому, кто поступит вопреки этому, и сделав так, чтобы всякое убийство нарушителей этого закона оставалось безнаказанным. Во втором законе было записано следующее: «Если какой-либо римский магистрат захочет кого-либо казнить или высечь плетьми, или наказать денежным штрафом, то частному лицу позволить вызвать магистрата на суд народа и в этот промежуток времени[593] запретить подвергать его какому бы то ни было наказанию со стороны магистрата». 5. За эти постановления он стал почитаться плебеями, которые дали ему прозвище Попликола, что можно перевести на греческий язык как «друг народа». Таковы были деяния консулов в том году.

XX. На следующий год[594] Валерий снова был назначен консулом, уже во второй раз, и вместе с ним Лукреций. При этих консулах не произошло ничего достойного упоминания, кроме того, что были проведены цензы имущества и определены налоги на войну, как это учредил царь Туллий: ими пренебрегали в течение всего времени правления Тарквиния и при этих консулах впервые восстановили[595]. Из ценза выяснилось, что римлян, достигших совершеннолетия, было около ста тридцати тысяч. В этот год также был послан отряд в какое-то местечко, называемое римлянами Сигнурий, для того чтобы в находящемся напротив городов латинов и герников укреплении, откуда консулы ожидали войну, была стража.

XXI[596]. После того как Публий Валерий, прозванный Попликолой, был в третий раз назначен на эту же магистратуру[597], а вместе с ним Гораций Пулвилл — во второй раз, царь клузийцев, живших в Тиррении, по имени Ларс и по прозвищу Порсена, объявил римлянам войну. Когда Тарквинии бежали к нему, он пообещал им одно из двух: либо примирить их с гражданами относительно их возвращения и восстановления их власти, либо вернуть им отнятое у них имущество. Но так как послы, отправленные в Рим в прошлом году, принесли заявления римлян, пронизанные угрозами, царь не добился ни примирения римлян с изгнанниками, ни возвращения их, так как сенат выставил в качестве причины отказа проклятия и клятвы, которые приняли на себя римляне в связи с изгнанниками; не вернул он им и имущества, так как те, между кем оно было поделено, не хотели его отдавать. 2. Заявив, что он оскорблен римлянами и терпит обиду, Тарквиний, человек надменный, с рассудком, ослепленным величиной своего богатства, имущества и власти, решил, что имеет прекрасный повод для низвержения власти римлян, уже издавна желая этого, и объявил им войну. 3. В этой войне ему содействовал Октавий Мамилий, зять Тарквиния; желая проявить всяческое усердие, он выступил из города Тускул, возглавив всех камерийцев и антемнатов, которые относились к латинским племенам и уже открыто отпали от римлян. Из других же латинских народов, которым не хотелось открыто начинать войну против союзного и обладающего значительной силой города из-за недостаточно серьезных причин, Мамилий с помощью личного влияния привлек большое количество добровольцев.

XXII. Узнав об этом, римские консулы прежде всего приказали земледельцам перевезти имущество, скот и рабов с полей на близлежащие холмы, устроив там крепости, достаточно укрепленные, чтобы защитить укрывшихся в них. Затем они укрепили так называемый Яникул (высокий холм, находящийся близ Рима на противоположной стороне реки Тибр) весьма прочными сооружениями и охраной, устроив все в округе так, чтобы враги не нашли какого-либо удобного места для создания укрепления против города. На этом они закончили приготовления к войне. Внутренние дела консулы устраивали в высшей степени в интересах народа, введя многочисленные гуманные меры в пользу бедняков, чтобы они не перешли на сторону тиранов, предпочтя предать государство ради личной выгоды. 2. В самом деле, они провели голосование относительно освобождения бедняков от всех налогов, которые те платили, когда город был под властью царей, они также освободили их от налогов, которые тратились на содержание войска и войны, считая весьма выгодным для государства уже и то, что их тела будут подвергаться опасности за отечество. Таким образом, имея хорошо подготовленную и вооруженную армию, консулы расположились лагерем на прилегающем к городу поле. 3. Но царь Порсена, выступив с войском, с ходу захватил Яникул, разгромив охранявших его, и разместил там отряд тирренов. Затем он выступил против города, рассчитывая без труда овладеть им; когда же он оказался рядом с мостом и увидел находящихся перед рекой римлян, то подготовился к сражению, намереваясь уничтожить их благодаря перевесу в силах, и, совершенно пренебрегая противником, повел войско к мосту. 4. Левым флангом командовали сыновья Тарквиния, ведя с собой римских изгнанников вместе с отборным войском из города Габии и значительными отрядами чужеземцев и наемников. На правом же фланге командовал Мамилий, зять Тарквиния, здесь были построены те из латинов, которые отделились от римлян. Центр строя взял на себя царь Порсена. 5. У римлян же на правом фланге напротив Тарквиниев находились Спурий Ларций и Тит Герминий. Левый фланг держали Марк Валерий, брат Попликолы, одного из консулов, и Тит Лукреций, бывший консулом в прошедшем году; им предстояло сразиться с Мамилием и латинами. В середине между флангами стояли оба консула.

XXIII. Сойдясь врукопашную, обе армии сражались достойно и продержались довольно долго — римляне превосходили противника опытностью и выносливостью, а тиррены и латины значительно превышали римлян числом. А когда уже многие с обеих сторон пали, страх охватил римлян, сперва находящихся на левом фланге, когда они увидели, что раненые Валерий и Лукреций выведены с поля битвы, затем и тех, кто занимал правый фланг, и которых, уже одерживавших верх над войском Тарквиниев, при виде бегства остальных охватило отчаяние. 2. Когда же все они бросились бежать в город и войска стали прорываться по единственному мосту[598], противником было предпринято серьезное нападение. Еще немного, и город, не укрепленный со стороны реки, был бы взят приступом, если бы преследователи вторглись в него вместе с обращенными в бегство римлянами. Однако нашлись три человека, которые сдержали натиск противника и спасли целое войско — это Спурий Ларций и Тит Герминий, командующие правым флангом, из числа пожилых людей, и Публий Гораций, из числа молодых, прозванный Коклесом[599] из-за недостатка зрения, так как у него был выбит в сражении один глаз, человек, обладавший прекраснейшей внешностью и наилучшими душевными качествами. Он был племянником Марка Горация, одного из консулов. 3. Род свой он вел от Марка Горация, одного из трех братьев, победивших альбанскую троицу, когда три города, вступив в войну за превосходство, договорились подвергнуть опасности не все силы, но лишь трех мужей с каждой стороны, как я это уже описал в предыдущих книгах[600]. 4. Эти люди в одиночку, имея позади себя мост, надолго задержали продвижение противника и оставались на том же самом месте, забрасываемые многочисленными метательными снарядами разного рода и сражаясь мечами в рукопашном бою до тех пор, пока все войско не переправилось через реку.

XXIV. Поняв, что их люди находятся в безопасности, двое из них, Герминий и Ларций, начали медленно отступать, так как их оружие в ожесточенной схватке пришло в негодность. Гораций же, хотя и консулы, и другие граждане призывали его покинуть мост, считая самым важным спасение такого мужа для отечества и родителей, не повиновался им и один остался на прежнем месте, попросив Герминия и окружающих его передать консулам его личную просьбу немедленно разрушить мост со стороны города (этот единственный в то время мост[601] был построен из дерева без единого гвоздя, связанный лишь деревянными креплениями: римляне сохранили его до моего времени). Он также приказал попросить этих мужей, чтобы те, когда большая часть моста будет разрушена и останется лишь незначительная его часть, сообщили ему об этом какими-нибудь знаками или сильным криком, сказав, что об остальном он позаботится сам. 2. Наказав это Герминию и Ларцию, он занимает позицию на мосту. Когда враги напали на него, он одних изрубил мечом, других оглушил щитом, отогнал всех, устремившихся на мост, так что нападавшие уже не отваживались сражаться с Горацием в рукопашном бою, как с неистовым человеком, несущим смерть. И им нельзя было свободно пройти мимо него: ведь и слева, и справа он в качестве защиты имел реку, а спереди — груду оружия и трупов. Тогда все они, встав подальше от Горация, начали бросать в него копьями, дротиками и небольшими камнями, а у кого этого не было — мечами и щитами погибших. 3. Он же защищался, используя против них их же оружие, и метая его в толпу, старался, естественно, все время находить какую-нибудь цель. Когда же его забросали метательными снарядами, в результате чего он получил множество ран (причем одну рану — копьем, которое, попав через ягодицу в верхнюю часть бедра, причинило ему боль и повредило ногу), он услышал позади себя кричавших о том, что большая часть моста разрушена. Тогда он прыгнул вместе с оружием в реку и, с большим трудом преодолев течение реки (ведь поток, разделяемый опорами моста, был быстрым и создавал сильные водовороты), выплыл на берег, не бросив во время плавания ничего из своего оружия.

XXV. Этот поступок принес ему бессмертную славу. Тотчас же римляне увенчали его венком и отнесли в город, прославляя его, как одного из героев. И все жители вышли из домов, желая, пока он еще жив, увидеть его в последний раз, так как считали, что он скоро скончается от ран. 2. Когда же он избежал смерти, народ установил его бронзовую статую в лучшей части Форума и дал ему из общественной земли земельный участок такой по размеру, какой он сможет опахать кругом за один день упряжкой волов. Кроме даров из общественной казны, каждый человек — и мужчины, и женщины — отдал ему однодневную порцию пищи, хотя все испытывали крайний недостаток самого необходимого, а всего людей насчитывалось более трехсот тысяч. 3. Гораций, проявивший в то время такую вот доблесть, более достоин удивления, чем какой бы то ни было другой когда-либо родившийся римлянин, однако из-за увечья ног он не мог служить городу впредь. Из-за этого несчастья он ни разу не получил ни консульства, ни какого иного военного командования. 4. Таким образом, он, совершив необыкновенный поступок в происшедшей тогда войне, достоин благодарности римлян как никто другой из прославившихся своим мужеством. А кроме него, был еще Гай Муций, по прозвищу Корвин, муж из знатного рода и сам стремящийся к великим делам. О нем я расскажу немного позже, обратившись сперва к тому, каким несчастьям подвергся город в то время.

XXVI[602]. Ведь после того сражения царь тирренов разместился лагерем на близлежащем холме, с которого прогнал римский гарнизон и теперь стал хозяином всех земель, лежащих по ту сторону реки Тибр. Сыновья же Тарквиния и его зять Мамилий на плотах и челноках переправились со своими войсками на противоположную сторону реки, прилегающую к Риму, и в укрепленном месте разбивают лагерь. Делая оттуда вылазки, они опустошали римскую округу, разрушали жилища и нападали на скот, выходивший из укреплений на пастбища. 2. Так как враги господствовали над всем тем, что находилось под открытым небом, и ни съестные припасы из сельской округи не ввозились в город, ни по реке ничего не доставлялось, разве только самая малость, вскоре многие тысячи людей, израсходовав то немногое, что у них было запасено, стали испытывать нужду в самом необходимом. 3. Вскоре множество рабов, бросив своих хозяев, начали ежедневно сбегать, ушли к тирренам и многие из беднейших плебеев. Консулы, видевшие все это, решили просить латинов, еще сохранявших союз с римлянами и предпочитавших сохранять дружбу, поскорее прислать им военную помощь. Консулы также решили отправить послов в Кумы в Кампании и в города, находящиеся в Помптинской долине, чтобы те попросили предоставить им хлеб на вывоз. 4. Латины же уклонились от помощи на том основании, что им нельзя воевать ни против Тарквиниев, ни против римлян, так как они заключили договор о дружбе с обеими сторонами. Но Ларций и Герминий, отправленные послами для привоза хлеба, в безлунную ночь доставили по реке со стороны моря многочисленные челны, заполненные разнообразной провизией из Помптинской равнины, и при этом остались незамеченными противником. 5. Когда эти припасы быстро истощились и люди испытали такую же нужду, как и прежде, то тирренец, узнав от перебежчиков, что жители страдают от голода, обратился к ним, приказав принять Тарквиния, если хотят освободиться от войны и голода.

XXVII[603]. Когда же римляне не приняли его повеления, но предпочли терпеть все невзгоды, Муций понял, что им останется одно из двух: либо в силу нехватки продовольствия вскоре отказаться от своего решения, либо, твердо стоя на своем, погибнуть жалкой смертью. Попросив консулов созвать для него сенат: он, мол, откроет ему нечто значительное и важное, — Муций, когда сенат был собран, заявляет следующее: «Отцы, я, решив отважиться на предприятие, благодаря которому город освободится от сегодняшних несчастий, вполне уверен в этом деле и думаю, что без труда осилю его. Что же касается моей жизни, я не имею больших надежд на то, что мне удастся остаться в живых после этого предприятия, вернее, если говорить честно, у меня нет вообще никаких надежд. 2. Собираясь подвергнуться опасности, я не считаю верным, что никто не узнает о моих великих замыслах даже в том случае, если меня постигнет неудача в этом деле, но в случае успеха я рассчитываю встретить высокие почести, благодаря которым вместо смертного тела мне достанется бессмертная слава. 3. Сейчас небезопасно рассказывать народу о том, что я задумал, чтобы кто-нибудь, руководствуясь личной выгодой, не разгласил то врагу, что подобно сокровенным мистериям следует хранить в глубокой тайне. Вам же (ведь я полагаю, что вы будете крепко хранить этот секрет), я первым и единственным открываю ее, а от вас в надлежащее время о ней узнают и другие граждане. 4. Замысел же мой таков: я собираюсь, притворившись перебежчиком, отправиться в лагерь Тарквиниев. Если, разоблаченный ими, я погибну, то ваша численность уменьшится только на одного гражданина. Если же мне удастся проникнуть в лагерь, то я обещаю вам убить вражеского царя. По смерти Порсены война кончится, а я претерплю то, что уготовано мне божеством. Имея вас, как будущих очевидцев этих моих замыслов и свидетелей перед народом, я ухожу, сделав надежду на лучшее будущее отечества своим проводником в пути».

XXVIII. Получив одобрение заседавших в сенате и благоприятные предзнаменования относительно этого предприятия, он переправляется через реку и, достигнув лагеря тирренов, входит в него, обманув охранявших ворота и прикинувшись одним из их единоплеменников: ведь он не имел никакого видимого оружия и изъяснялся на тирренском языке, который узнал еще ребенком, будучи обучен своим воспитателем, тирреном по происхождению. 2. Когда же он пришел на площадь к палатке командующего, то увидел мужа, выделяющегося своим ростом и физической силой, облаченного в пурпурную одежду и расположившегося на командном возвышении; вокруг него стояло много вооруженных людей. Сделав ложный вывод, (ведь он никогда не видел царя тирренов), Муций решил, что этот человек и есть Порсена. На самом деле это был секретарь царя, который восседал на трибунале, пересчитывая воинов и раздавая им продовольственные пайки. 3. Направившись к секретарю сквозь окружавшую того толпу, никем не остановленный, без видимого оружия, он поднимается на возвышение, выхватывает кинжал и разит сего мужа в голову. Секретарь сразу же умирает, а Муция, немедленно схваченного теми, кто находился рядом с трибуналом, отводят к царю, уже узнавшего от других об убийстве секретаря. 4. Порсена при виде Муция воскликнул: «О негоднейший из людей, ты, кто вскоре будет наказан по достоинству, скажи, кто ты, откуда пришел и с чьей помощью собирался свершить столь значительное дело? И кого ты задумал убить, только моего секретаря или и меня тоже? Каких ты имеешь сообщников в заговоре или доверенных лиц? Не скрывай правды, чтобы тебе не пришлось говорить под пытками».

XXIX. Муций же, не переменившись в лице, не выказав ни страха и ни каких-либо иных чувств, обычно испытываемых теми, кого ждет смерть, ответствовал ему: «Я римлянин и по рождению не из простолюдинов. Решив освободить отечество от войны, я под видом перебежчика прошел в ваш лагерь, желая убить тебя. Я хорошо знал, что мне предстоит умереть независимо от того, достигну ли я успеха или обманусь в своих ожиданиях, и все же предпочел отдать свою жизнь родине и вместо смертного тела обрести бессмертную славу. Обманувшись в этих расчетах, я, введенный в заблуждение пурпурной одеждой, курульным креслом и другими знаками власти, вместо тебя убил твоего секретаря, который был мне совсем не нужен. 2. Я, конечно, не буду просить освободить меня от смерти, к которой сам себя приговорил, собираясь приступить к своему предприятию. Но если ты избавишь меня от пыток и других оскорблений, дав поручительства в этом перед богами, то я обещаю открыть тебе весьма важное дело, которое касается твоего спасения». 3. Так он сказал, задумав перехитрить Порсену. Царь же, придя в смятение и предполагая, что опасность исходит от многих людей, немедля дает ему клятвенные заверения. После этого Муций, придумав столь необычайный способ обмана, который не может иметь явного подтверждения, говорит ему: «О царь, мы, триста римлян одинакового возраста, все патрицианского рода, собравшись, задумали убить тебя и скрепили замысел взаимными клятвами. Обсуждая способ заговора, мы решили идти на это дело не всем вместе, а по одному и не спрашивать друг у друга, когда, как, где и с помощью каких средств каждый нападет на тебя, чтобы нам легче было скрыть заговор. Решив так, мы бросили жребий и мне первому досталось начать это предприятие. Итак, узнав теперь, что многочисленные и доблестные люди, стремясь к славе, будут иметь те же намерения, что и я, и что одному из них, может быть, удастся добиться лучшей участи, нежели моя, подумай, какой охраны от всех них будет тебе достаточно».

XXX. Когда царь услышал все это, он приказал телохранителям увести Муция и, связав его, тщательно охранять. Сам же он, собрав наиболее верных из друзей и посадив возле себя своего сына Аррунта, стал обсуждать, что делать, чтобы помешать заговору этих людей. 2. И в то время как все прочие предлагали настолько простые меры безопасности, что, казалось, они не знают того, что нужно; его сын, выступая последним, высказал не по возрасту мудрое соображение. Он требовал, чтобы отец размышлял не о том, в какой охране он нуждается для того, чтобы избежать опасности, а о том, как сделать, чтобы вовсе не нуждаться в охране. Когда же все пришли в удивление от его предложения и захотели узнать, как это можно сделать, он сказал: «Если бы ты сделал этих мужей вместо своих врагов своими друзьями, сочтя свою собственную жизнь более ценной, нежели возвращение Тарквиния с изгнанниками». 3. Царь ответил, что он предложил наилучшее решение, но оно также требует совета, каким образом можно будет заключить с римлянами благопристойное перемирие. Он утверждал, что будет большим бесчестьем, если он, победив их в битве и держа в осаде, уйдет, не добившись ничего из того, что обещал Тарквиниям, словно побежденный побежденными и бежавший от тех, кто все еще не решается выйти за ворота. Наконец, он объявил, что здесь возможен будет единственно достойный способ окончания вражды: если от врагов к нему явятся какие-нибудь лица для переговоров о дружбе.

XXXI. Вот что он сказал тогда своему сыну и присутствующим. Однако через несколько дней он вынужден был первым начать переговоры по следующей причине: когда его воины рассеялись по полям и грабили продовольственные обозы, направлявшиеся в город (а делали они это постоянно), римские консулы, устроив им в подходящем месте засаду, многих из них уничтожили и еще больше, чем убитых, захватили пленных. Негодуя на это, тиррены обсуждали свое положение между собой на сходках, обвиняя царя и других предводителей за длительность войны и желая разойтись по домам. 2. Поняв, что переговоры будут угодны всем, царь отправляет самых близких из своих друзей в качестве послов[604]. Некоторые же рассказывают, что вместе с ними был послан и Муций, дав царю клятву в том, что он вернется обратно. А другие говорят, что тот содержался под стражей в лагере в качестве заложника до заключения перемирия и это, пожалуй, будет ближе к истине. 3. Поручения, которые царь дал послам, были таковы: о возвращении Тарквиния никаких переговоров не вести, но потребовать, чтобы им было возвращено имущество, прежде всего все то, что оставил им Тарквиний Древний и которым они владели, приобретя законным образом. Если же это невозможно, то требовать, что возможно в качестве компенсации за земли, жилища, скот и те доходы, которые римляне получили с земли. И по их выбору следует предпочесть одно из двух: или чтобы эту сумму внесли владеющие имуществом и извлекающие из него доходы, или чтобы было уплачено из общественной казны. 4. Это относительно Тарквиниев, себе же, чтобы он прекратил вражду, Порсена приказал просить так называемые «Семь холмов» (это была древняя земля тирренов, римляне же приобрели ее в результате войны, отняв ее у владельцев) и попросить у них также в качестве заложников сыновей из наиболее знатных домов, чтобы римляне остались в будущем надежными друзьями тирренов.

XXXII. Когда послы прибыли в Рим, сенат, убежденный Попликолой, одним из консулов, проголосовал за то, чтобы предоставить все, чего требовал тиррен. Ведь сенат думал, что масса плебеев и неимущих страдает от нехватки продовольствия и охотно примет окончание войны на любых условиях, если те будут справедливы. 2. Однако народ, хотя и утвердил все остальные предложения сената, не согласился на выдачу имущества, но, как я узнал, вынес противоположное решение — ничего ни из частного имущества, ни из общественного не отдавать тиранам, но отправить к царю Порсене послов по этому вопросу с просьбой принять заложников и землю. Что же касается имущества, то они хотят, чтобы он сам, став судьей между Тарквиниями и римлянами и выслушав обе стороны, вынес справедливое решение, на которое не повлияют ни его склонности, ни вражда. 3. Тиррены, вернувшись, принесли царю этот ответ, а вместе с ними прибыли и те, кто был назначен народом, приведя с собой двадцать детей из первых семей, которые должны были стать заложниками за отечество. Первыми отдали своих детей консулы: Марк Гораций — сына, а Публий Валерий — дочь, которая достигла поры замужества. 4. Когда они пришли в лагерь, царь обрадовался и, горячо похвалив римлян, заключил с ними перемирие на определенное количество дней, а сам взял на себя ведение судебного разбирательства. Тарквинии же были огорчены, лишившись великих надежд, которые они связывали с царем: ведь они рассчитывали, что тот вернет им власть. Однако они вынуждены были довольствоваться настоящим положением и принять то, что предлагалось. Когда в назначенное время из города прибыли те, кому предстояло защищать справедливость…[605] и старейшие из сената, то царь, воссев на трибунале вместе со своими друзьями и приказав своему сыну судить вместе с ним, предоставил им слово.

XXXIII[606]. Когда еще велась судебная защита, какой-то человек принес весть о бегстве являвшихся заложницами девушек. Они попросили охранников разрешить им пойти на речку искупаться. Получив такое дозволение, они уговорили мужчин отойти от реки, пока они будут купаться и надевать платья, чтобы те не увидели их обнаженными. Когда мужчины это сделали, то, поддавшись уговорам Клелии, первой подавшей пример, девушки переплыли реку и вернулись в Рим. 2. Тогда Тарквиний, обвинив римлян в клятвопреступлении и вероломстве, стал побуждать царя к тому, чтобы он, обманутый этими коварными людьми, больше не заботился о них. Когда же консул стал оправдываться, говоря, что этот поступок совершен самими девушками без приказания их отцов и что скоро будут представлены доказательства того, что никакого злого умысла они не имели, царь, поверив ему, позволил пойти и привести этих девушек согласно обещанию. 3. И Валерий удалился, чтобы вернуть девушек обратно. Тарквиний же и его зять, презрев законы, тайно подослали на дорогу отряд всадников, чтобы не только похитить ведомых девушек, но и схватить консула и других, направлявшихся в лагерь. Он хотел сделать этих людей залогом спасения добра, которое римляне отняли у Тарквиния, не дожидаясь окончания суда. 4. Однако божественные силы не позволили им осуществить заговор в соответствии с их замыслом. Ведь когда собравшиеся напасть на пришедших выехали из лагеря латинян, римский консул, опередив их, оказался уже у самых ворот тирренского лагеря, и только там был настигнут теми, кто преследовал его со стороны другого лагеря. 5. Тиррены быстро заметили начавшуюся между ними рукопашную схватку, и царский сын в сопровождении отряда всадников немедленно поспешил на помощь, ему также содействовали те из пехотинцев, которые охраняли лагерь.

XXXIV. Рассердившись на это, Порсена созвал тирренов на собрание и рассказал им, что после того как римляне поручили ему до вынесения судебного решения рассмотреть обвинения, сделанные в их адрес Тарквинием, справедливо изгнанные римлянами Тарквинии попытались во время перемирия поступить противозаконно по отношению к неприкосновенным особам послов и заложников. По этой причине тиррены освобождают римлян от обвинений и разрывают союз с Тарквинием и Мамилием. Он также приказал, чтобы они в тот же день покинули лагерь. 2. Итак, Тарквинии, которые сначала имели серьезные надежды на власть, или на то, что с помощью тирренов они снова станут тиранами города или получат обратно имущество, из-за противозаконных действий по отношению к послам и заложникам не достигли ни того, ни другого и покинули лагерь, окруженные позором и ненавистью. 3. А царь тирренов, приказав привести к трибуналу римских заложниц, отдал их консулу, сказав, что он более всего предпочитает верность города какому бы то ни было заложничеству. Одну же девушку из числа заложниц, которая убедила остальных переплыть реку, он похвалил за весьма значительный, несмотря на ее пол и возраст, образ мыслей. Город же он восславил за то, что тот воспитал не только доблестных мужей, но и дев, не уступающих мужчинам. Сей девице царь подарил боевого коня, украшенного великолепными металлическими бляхами на сбруе. 4. После этого собрания царь дал римским послам клятву мира и дружбы и заключил с ними союз. В качестве подарка городу он разрешил забрать без всякого выкупа всех весьма многочисленных пленников, а также то место, на котором он располагался лагерем. Этот лагерь был устроен не как временная стоянка в чужой земле, а как постоянный город, в котором было достаточное количество частных и общественных сооружений, хотя и не в обычае тирренов было, снимая лагерь и уходя из вражеской страны, оставлять постройки невредимыми: обычно они их сжигали. Таким образом, в денежном выражении царь принес городу немалый дар. Это показала распродажа, которую провели квесторы после ухода царя. 5. Итак, война, происшедшая между римлянами и Тарквиниями, а также царем клузийцев Ларсом Порсеной, война, которая привела город к столь великим опасностям, имела такое вот завершение.

XXXV. После ухода тирренов римский сенат постановил послать Порсене трон из слоновой кости, скипетр, золотой венок и триумфаторские одежды, которыми украшаются цари. Муцию же, пожелавшему умереть за отечество, что считалось главной причиной окончания войны, сенат приказал даровать участок из общественной земли за рекой Тибр (такой же как и в предыдущем случае со сражавшимся за мост Горацием), а именно такой, какой Муций смог бы охватить плугом за один день. Это место и в наше время все еще зовется Муциевыми лугами[607]. 2. Так римляне наградили мужчин, а в честь девицы Клелии они приказали установить бронзовую статую, которую отцы девушек поставили на Священной дороге, ведущей на Форум[608]. Мы уже не застали ее на месте; говорят, она была уничтожена во время пожара в соседних домах. 3. В том же году было завершено строительство храма Юпитера Капитолийского[609], о котором я отдельно говорил в предыдущей книге[610]. Посвящение этого храма и надпись на нем[611] достались Марку Горацию, одному из консулов, успевшему совершить этот ритуал до возвращения своего коллеги. Как раз в это время Валерий выступил с войском из города для защиты сельской округи. Ведь как только люди покинули крепости и вернулись на поля, Мамилий, послав туда шайки грабителей, нанес земледельцам значительный вред. Вот такие события произошли в третье консульство.

XXXVI. Консулы четвертого года[612] Спурий Ларций и Гай Герминий завершили свое правление без войны. При них погиб Аррунт, сын царя тирренов Порсены, в течение двух лет осаждавших город арицийцев. 2[613]. Ведь как только был заключен мир с римлянами, Аррунт, получив от отца половину войска, отправился в поход против арицийцев, чтобы установить единоличную власть над ними. Он уже чуть было не захватил город, когда к арицийцам пришла помощь из Анция, Тускула и кампанских Кум. Выстроив меньшие силы против превосходящего противника, Аррунт обратил его в бегство и преследовал до самого города. Однако побежденный куманцами, которыми командовал Аристодем, по прозвищу «Кроткий»[614], он погибает, а войско тирренов, после его смерти будучи не в состоянии противостоять врагу, обращается в бегство. 3. Многие из тирренов, преследуемые куманцами, погибли, но большая их часть, рассеянная по полям, бежала в земли римлян, находящиеся неподалеку, растеряв оружие и слишком обессилев от ран, чтобы уйти дальше. Римляне же на повозках, телегах и вьючных животных доставили их из полей в город; некоторые тиррены были едва живы, и римляне принесли их в свои дома и вылечили, обеспечив питание, уход и другие услуги, свидетельствовавшие об их большом сострадании. Так что многие из тирренов, тронутые таким отношением к ним со стороны римлян, не имели никакого желания возвращаться домой, но захотели остаться со своими благодетелями. 4. Сенат дал им место в городе, на котором они должны были устроить свои жилища: в низменности между Палатином и Капитолием, имевшей в длину почти четыре стадия. Отсюда и в мое время путь, ведущий от Форума к Большому цирку, называется у римлян на местном языке «жилище тирренов». За них римляне получили от царя тирренов незначительный дар, но такой, которому римляне очень обрадовались, а именно: землю за рекой, которую тот забрал при заключении мира. И римляне принесли в жертву богам много вещей, которые они по обету обещали посвятить им, если снова станут хозяевами «Семи холмов».

XXXVII[615]. Пятому году после изгнания царя соответствовала шестьдесят девятая Олимпиада[616], на которой во второй раз победил в беге на стадий Исхомах из Кротона, афинским архонтом тогда был Акесторид, а у римлян консулами были Марк Валерий, брат Валерия Попликолы, и Публий Постумий, по прозвищу Туберт. 2. В их консульство римлян ожидала еще одна война, теперь с их ближайшими соседями. Она была начата шайками грабителей и привела к многочисленным и тяжелым сражениям, однако завершилась достойным миром на третий год после консульства этих мужей, не ослабевая в течение всего этого времени. Некоторые из сабинян, узнав об ослаблении Рима из-за поражения, полученного от тирренов, и считая, что Рим уже не следует почитать как прежде, организовали разбойничьи отряды и напали на земледельцев, спустившихся из укреплений на поля, и причинили им большой ущерб. 3. В связи с этими событиями римляне, прежде чем начать военные действия, отправили к сабинянам посольство, потребовав справедливости и сочтя необходимым, чтобы впредь ничего противозаконного против земледельцев не совершалось. Получив же высокомерный ответ, римляне объявили сабинянам войну. Сначала, неожиданно для грабивших поля сабинян, выступил с кавалерией и отборной частью легковооруженной пехоты один из консулов, Валерий, и начал жестокое избиение совершивших набег, хотя те и были гораздо многочисленней. Это избиение стало возможным благодаря тому, что сабиняне были неорганизованны и не ожидали нападения. 4. Затем, когда сабиняне послали против них большие силы под командованием испытанного в войне полководца, римляне снаряжают еще одно войско, составленное из всех остальных воинов под командованием обоих консулов. Постумий расположился лагерем в холмистой местности недалеко от Рима, опасаясь какого-либо неожиданного нападения на город со стороны изгнанников. Валерий же разбил лагерь рядом с противником у реки Аниен, которая за городом Тибур с грохотом низвергается с высокой скалы и протекает через поля сабинян и римлян, разделяя их земли, затем эта река, живописная на вид и несущая вкусную для питья воду, сливается с рекой Тибр.

XXXVIII. На другой стороне реки располагался лагерь сабинян: он также находился недалеко от берега на пологом, почти неукрепленном холме. Сначала противники остерегались друг друга и не торопились, перейдя реку, начать сражение, но через некоторое время, презрев расчет и возможную выгоду, охваченные гневом и духом соперничества, вступают в сражение. 2. Ходя за водой и водя лошадей на водопой, они заходили далеко в реку, которая, еще не наполнившись зимними дождями, была тогда довольно узкой, так что они переходили ее вброд, так как вода была лишь немного выше колен. Сначала, когда завязалась какая-то стычка между небольшими группками, из обоих лагерей на помощь своим прибежал еще кое-кто, затем еще одни то из одного, то из другого лагеря, чтобы помочь тем, кто в данный момент терпел поражение, причем то римляне отгоняли сабинян от воды, то сабиняне прогоняли римлян из реки. 3. Когда появились убитые и раненые и всеми овладел дух соперничества, как это обыкновенно бывает во время внезапно завязавшихся стычек, то обоих предводителей войск охватило одинаковое желание перейти реку. 4. Но римский консул опередил сабинян и, переправив армию, когда те еще только вооружались и строили войска, подошел к ним вплотную. Они же не намеревались ввязываться в сражение, но окрыленные презрением к врагу оттого что им предстояло биться не с обоими консулами и не со всей римской армией; они вступили в бой со всей возможной смелостью и рвением.

XXXIX. Когда завязалась упорная схватка и правый фланг римлян, на котором находился консул, продвинулся, напав на врагов, далеко вперед, а левый фланг, уже выдохшись, под натиском противника отступил к самой реке, то командовавший вторым лагерем римлян консул, узнав о происходящем, начал выводить свое войско из лагеря. 2. Сам он, возглавляя фалангу пехотинцев, двигался обычным шагом, но послал легата Спурия Ларция, консула прошлого года, вместе с конницей поспешить вперед. Ларций же, погнав лошадей во весь опор, легко, поскольку никто не препятствовал ему, переправляется через реку, и, обойдя правый фланг противника, нападает на конницу сабинян с фланга. И как только всадники с обеих сторон вступают в ближний бой, то сразу же разгорается нешуточное сражение, длившееся долгое время. 3. Между тем подошел и Постумий с пехотинцами. Напав на пехоту противника, он многих убивает в сражении, а остальных приводит в смятение. Если бы не наступила ночь, то все до одного сабиняне были бы уже уничтожены, окруженные римлянами, которые с помощью конницы уже начали разгром врага. Теперь же бежавших с поля сражения сабинян, безоружных и весьма немногочисленных, темнота спасла и довела в сохранности до домов. Консулы без боя заняли лагерь сабинян, покинутый внутренней охраной сразу после того, как она увидела бегство своих. Захватив в лагере большую добычу и позволив увезти или унести ее воинам, консулы отвели войско домой. 4. Тогда впервые Рим, придя в себя после поражения, нанесенного тирренами, вернул себе прежний дух и решился, как прежде, добиваться верховенства над соседями. Город также отметил общим триумфом возвращение обоих консулов, а одному из них, Валерию, приказал, кроме того, подарить участок для жилища в лучшей части Палатина и оплатить расходы на строительство из общественной казны. Двери этого дома, возле которого стоял медный бык, были единственными в Риме как среди общественных, так и частных домов, которые открывались наружу[617].

XL[618]. От этих мужей консульскую власть приняли Публий Валерий, прозванный Попликолой, избранный в четвертый раз, и Тит Лукреций, ставший коллегой Валерия во второй раз[619]. При них все сабиняне, проведя общее собрание городов, решили воевать с римлянами якобы из-за того, что договор с ними был нарушен, так как царь Тарквиний, которому они присягали, лишился власти. 2. Предводительствовал ими Секстий, один из сыновей Тарквиния, который, обхаживая каждого из них по отдельности и умоляя могущественных людей каждого города, вовлек их всех в войну против римлян и привлек на свою сторону еще два города, Фидены и Камерию, склонив их к измене римлянам и убедив вступить в союз с сабинянами. За это сабиняне выбрали его диктатором и позволили ему произвести набор войск в каждом городе, так как, по их мнению, они потерпели поражение в прошлом сражении из-за слабости войска и тупости военачальника. 3. В то время как они занимались этим, судьба, желая уравнять несчастья римлян — ведь их покинули союзники — выгодами, предоставила со стороны врагов неожиданную помощь следующего рода. Некий муж из сабинян, живший в городе Региллы, богатый и благородного происхождения, Тит Клавдий[620], переходит к римлянам, приведя с собой множество родичей, друзей и многочисленных клиентов, переселившихся со своими домочадцами, всего не менее пяти тысяч человек, способных носить оружие. Говорят, что причина, заставившая его переселиться в Рим, была таковой. 4. Правители наиболее крупных городов, из-за политического честолюбия относясь враждебно к этому мужу, вызвали его в суд и обвинили в предательстве, а именно в том, что он не только не захотел вступить в войну с римлянами, но и единственный на общем собрании возражал тем, которые считали необходимым разорвать договор с римлянами, и не позволил гражданам своего города провести собрание, чтобы одобрить решения других городов. 5. Боясь этого суда (ведь его должны были судить другие города), он, собрав имущество и друзей, уходит к римлянам. Он оказал немалое воздействие на ход событий и, по-видимому, стал главной причиной того, что эта война закончилась успешно. За это сенат и народ причислил его к патрициям, разрешив ему взять любую часть города, какую тот захочет, под строительство домов и прибавив к этому земельный участок между Фиденами и Пицетией из числа общественной земли с таким расчетом, чтобы он мог раздать земельные наделы всем своим сторонникам. От этих людей и возникла триба, впоследствии названная Клавдиевой, и эта триба сохранила свое название неизменным вплоть до моего времени.

XLI. Когда обеими сторонами были сделаны все необходимые приготовления, первыми вывели свои войска сабиняне и разбили два лагеря: один — в поле недалеко от Фиден, а другой — в самих Фиденах, для охраны жителей города и в качестве убежища для тех, кто расположился лагерем вне города на случай, если их постигнет какая-либо неудача. Затем римские консулы, узнав о выступлении сабинян против них, также набрали всех римлян призывного возраста и расположились лагерем отдельно друг от друга: Валерий — рядом с лагерем сабинян, находившимся в открытом месте, а Лукреций — немного в стороне на каком-то холме, с которого был хорошо виден другой лагерь. 2. Итак, римляне считали, что исход войны будет быстро решен в открытом сражении, однако полководец сабинян, боясь вступать в открытое сражение против смелых и самоотверженных римлян, готовых претерпеть все испытания, решил напасть на них ночью. 3. Приготовившись к засыпке рва и захвату частокола, когда все необходимое для атаки было полностью приготовлено, он, подняв лучшую часть войска, намерился вести ее с наступлением ночи против римских укреплений. Он также приказал, чтобы расположившиеся лагерем в Фиденах, как только они узнают о выступлении своих, тоже выступили из города, снаряженные легким вооружением. Затем, когда сабиняне устроили в удобном месте засаду, им было приказано, чтобы в случае, если Валерию придет какая-либо помощь из другого лагеря, они выскочили и подняли сильный крик и шум, напав на римлян с тыла. 4. Предпочтя такой план, Секстий рассказал о нем центурионам, а когда и они его одобрили, он стал ждать подходящего момента. Но какой-то перебежчик рассказал о его намерениях консулу, а вскоре после этого прибыло несколько всадников, приведших с собой пленных сабинян, захваченных в то время, когда они вышли за дровами. Допрошенные по отдельности о том, что собирается предпринять их командующий, они сообщили, что готовятся лестницы и тараны, однако сказали, что не знают, где и когда их намерены использовать. 5. Узнав об этом, Валерий посылает легата Ларция с сообщением о замыслах противника в другой лагерь к командиру тамошнего войска, Лукрецию, а также с предложением о том, каким способом напасть на врагов. Сам же он, собрав трибунов и центурионов и рассказав о том, что услышал от перебежчика и пленных, также попросил, чтобы эти доблестные воины поняли, что получили прекрасную возможность должным образом наказать врагов. Затем, разъяснив, что каждому из них следует делать, и дав пароль, он распустил их по отрядам.

XLII. Еще не наступила полночь, когда полководец сабинян, подняв отборную часть войска, повел ее против вражеского лагеря, приказав не шуметь и не греметь оружием, чтобы враги не обнаружили их прежде, чем они достигнут укреплений. Когда же передовые отряды подошли вплотную к лагерю, не увидев в нем света факелов и не услышав голосов стражников, они предположили, что римляне сделали большую глупость, не поставив никакой охраны и уснув внутри лагеря. Тогда они во многих местах заполнили рвы кустарником и переправились через них, так как никто не препятствовал им. 2. Римляне же, разбившись по манипулам, засели между рвом и палисадом, невидимые под покровом темноты, и убивали переходящих к ним, как только те оказывались рядом. Сначала гибель шедших впереди была скрыта от следующих за ними, когда же появился свет взошедшей луны, то приближающиеся ко рву, увидев не только множество соотечественников, погибших возле рва, но и сильные отряды врагов, наступающих на них, побросали оружие и обратились в бегство. 3. Римляне же, громко закричав (ведь это был знак тем, кто находился в другом лагере), все вместе обрушиваются на них. Лукреций, услышав шум, посылает вперед всадников, чтобы разведать, не устроена ли какая-то вражеская засада, и вскоре последовал за ними, взяв с собой наилучшую часть пехоты. 4. Одновременно и всадники, наткнувшись на отряды из Фиден, обращают их в бегство, и пехотинцы, убивая явившихся со стороны лагеря сабинян, начали преследовать их, не сохранявших ни оружия, ни порядка в строю. В этом сражении сабинян и их союзников погибло около тринадцати с половиной тысяч человек, пленных же взято четыре тысячи двести человек. В тот же день был захвачен и их лагерь.

XLIII. Фидены же, осаждавшиеся несколько дней, были взяты в том самом месте, в котором они считались наиболее труднодоступными и потому охранялись немногими. Этот город не был подвергнут порабощению или разрушению, и после завоевания были убиты лишь немногие, так как консулы считали, что для единоплеменного с ними города, совершившего ошибку, достаточным наказанием было то, что они захватили у него имущество и рабов, а также то, что многие его жители погибли в сражении. К тому же, чтобы покоренные тотчас снова не взялись за оружие, они решили оставить в городе умеренную охрану и произвести обычное для римлян наказание виновников восстания. 2. Созвав покоренных фиденян на площадь, консулы долго обвиняли их в безрассудстве, говоря, что они все поголовно достойны смерти, поскольку не проявили благодарности римлянам за их благодеяния и не образумились под гнетом своих несчастий. Затем консулы на глазах у всех приказали высечь розгами и предать смертной казни наиболее выдающихся фиденян. Остальным же консулы позволили жить как прежде, но поселили у них стражей, количество которых определил сенат, а некоторую часть отнятой у Фиден земли передали этим стражникам. Свершив все это, консулы отвели войско из вражеской земли и по решению сената отпраздновали триумф. Вот что произошло в их консульство.

XLIV[621]. Когда консулами были выбраны Публий Постумий, по прозвищу Туберт, во второй раз и Агриппа Менений, называемый Ланатом, произошло третье вторжение сабинян с еще большим войском, и когда римляне узнали об их нападении, враги подступили уже к самым стенам Рима. В этой войне погибло много римлян, причем не только земледельцев, которых неожиданное бедствие захватило прежде, чем каждый из них успел укрыться в близлежащем укреплении, но и живших в то время в городе. 2. Тогда Постумий, один из консулов, считая, что наглость врагов нестерпима, выступил на помощь, ведя поспешно собранное войско и действуя более чем опрометчиво. Увидев римлян, наступающих на них с большой беспечностью — не соблюдая строя и на удалении друг от друга, — сабиняне, желая еще больше усилить их беспечность, начали поспешно отступать, будто бы обратившись в бегство, пока не пришли в густой лес, в котором сидело в засаде остальное их войско. Затем, повернув назад, они напали на преследователей: в то же время остальные, выйдя из леса, с громкими криками также устремились на римлян. 3. Сабиняне, полные воодушевления, наступая в боевом порядке на беспорядочную толпу людей, приведенных в замешательство и задыхающихся от бега, сразу же в рукопашном бою опрокидывают римлян. Обращенных в бегство они, перекрыв дороги, ведущие в город, запирают в каком-то безлюдном горном ущелье. Затем, расположив лагерь рядом с римлянами, сабиняне установили охрану на всю ночь (ведь ночь уже наступила), чтобы те тайком не сбежали. 4. Когда же весть о поражении достигла Рима, всех охватил большой страх, и римляне бросились к городским стенам, боясь, как бы враги, воодушевленные успехом, не проникли в город ночью. Все оплакивали погибших и сострадали оставшимся в живых как людям, которым из-за недостатка продовольствия грозит скорая смерть, если им не будет оказана немедленная помощь. 5. Итак, эту ночь римляне провели в подавленном настроении и не смыкая глаз. На следующий день второй консул, Менений, вооружив всех граждан призывного возраста, повел их, сохранявших порядок и дисциплину, на помощь находившимся в горах. Сабиняне же, увидев приближавшихся римлян, не остались на месте, а подняв свое войско, покинули горы, решив, что им достаточно имеющегося успеха. И не тратя больше времени, сабиняне с великой гордостью вернулись к себе на родину, прихватив с собой обильную добычу из скота, рабов и имущества.

XLV. Римляне, раздраженные неудачей, в которой они обвиняли Постумия, одного из консулов, решили немедленно всеми силами отправиться в поход против земли сабинян, стремясь отыграться за нанесенное им отчаянное поражение; к тому же они были рассержены на недавно приходившее от врагов посольство, которое проявило большое высокомерие и самодовольство. 2. Ведь сабиняне, словно они уже покорили римлян и были способны без труда захватить и сам Рим в случае нежелания римлян выполнять их приказания, требовали вернуть Тарквиниев, уступить им верховную власть, а также установить такое государственное устройство и законы, какие предпишут им завоеватели. Отвечая посольству, римляне велели передать общине, что они приказывают сабинянам сложить оружие, сдать свои города и снова перейти в такое подчинение к ним, в каком они были прежде, а выполнив все эти требования, сабиняне, если хотят сохранить мир и дружбу с римлянами, должны будут прийти в Рим для проведения судебного разбирательства относительно тех, кого они обидели и кому повредили во время совершенного ими вторжения. Если же они не выполнят требования римлян, то пусть ждут войну, которая вскоре придет в их города. 3. Обменявшись друг с другом такими требованиями, обе стороны подготовили все необходимое для ведения военных действий и начали выводить войска. Сабиняне выставили наиболее сильную молодежь из всех городов, снаряженную превосходным оружием, а римляне собрали все войско — не только находившееся в городе, но и стоявшее в крепостях, считая, что для охраны города и сельских укреплений достаточно достигшей призывного возраста молодежи и толпы рабов. 4. Сойдясь между собой, обе армии разбивают лагерь в непосредственной близости друг от друга, недалеко от города Эрета, который принадлежал сабинянам.

XLVI. Когда же оба противника увидели силы друг друга, вычислив их по величине лагеря и услышав об этом от пленников, сабинян охватили отвага и презрение к немногочисленности врагов, а римлян — страх из-за превосходства соперника. Однако римляне не унывали и питали немалые надежды на победу, так как им были посланы различные божественные предзнаменования, а также, когда они собирались строиться, предсказание исхода битвы следующего рода: 2. из воткнутых возле палаток копий (ведь у римлян метательные снаряды, которые они бросают в противника, вступая с ним врукопашную, таковы: это продолговатые древки, удобные для руки и имеющие железные наконечники не менее трех футов длиной, которые закреплены на конце древка, и эти копья вместе с железным наконечником равны дротикам средней длины); так вот из этих копий, связанных за наконечники, были сделаны костры и огонь был по всему лагерю как от факелов, и горел он значительную часть ночи. 3. Отсюда римляне заключили, как это объявили гаруспики и не трудно было понять всем людям, что божество предрекает им скорую и славную победу, так как все подвластно огню, и нет ничего, чего бы не уничтожил огонь. Поскольку этот огонь зажегся от защищающего римлян оружия, то они выступили из лагеря весьма осмелевшими и, столкнувшись с сабинянами, начали сражение, значительно уступая им по численности, но уверенные в своем мужестве. Кроме того, значительно больший военный опыт, соединенный с трудолюбием, позволил римлянам пренебречь опасностью. 4. Итак, сначала Постумий, командуя левым флангом и стремясь исправить прежнее поражение, теснит правое крыло противника, ради победы не только не предохраняя собственную жизнь, но наоборот, подобно умалишенным и самоубийцам, бросаясь в самую гущу врагов. А затем и находящиеся вместе с Менением на правом фланге римляне, уже уставшие и оттесненные со своей позиции, узнав, что воины Постумия одерживают верх над своими противниками, и воодушевившись этим, также начинают наступать на врага. Когда оба фланга сабинян стали отступать, началось поголовное бегство. Так как края были обнажены, то не устояли и находящиеся в центре строя, но под ударами зашедшей с флангов римской конницы отступили. Когда же началось общее бегство сабинян в их лагеря, римляне, преследуя их и вместе с ними ворвавшись в лагерь, захватили оба их укрепления. Причиной того, что не все вражеское войско было уничтожено, стала ночь, а также то обстоятельство, что поражение было нанесено сабинянам на их собственной земле. Ведь бежавшие в свои собственные владения легче спасались благодаря знанию местности.

XLVII. На следующий день консулы, предав погребальному огню своих убитых, собрав доспехи (ведь было захвачено и кое-какое оружие уцелевших сабинян, бросивших его в бегстве) и взяв с собой пленников, которых захватили немало, и имущество, кроме того, которое разграбили воины (когда это имущество было распродано на публичных торгах, все римляне получили обратно возложенные на них налоги, благодаря которым вооружали воинов), вернулись домой, одержав блистательную победу. 2. И оба консула были удостоены сенатом почестей, но Менений — более значительных и почетных, вступив в город на царской колеснице, а Постумий менее значительных и важных, которые они называют овацией, затемнив значение слова, которое, между прочим, является греческим[622]. Ведь, как и я сам считаю, и как я это нахожу у многих местных писателей, первоначально появившись, оно соответствовало слову «эвастес», а как сообщает Лициний[623], тогда впервые сенат использовал такого рода почесть. 3. Она отличается от триумфа тем, что получивший в качестве награды овацию, входит в город пешим в сопровождении своего войска, а не на колеснице, как во время триумфа. Кроме того, отмеченный овацией не надевает разукрашенного золотого платья, которым украшается триумфатор, а также не имеет золотого венка, но облачается в белую тогу с пурпурной каймой; в отличие от триумфатора он также не имеет скипетра, но все остальное у него то же самое. 4. Причина же, по которой этому мужу, хотя и самому выдающемуся из всех в битве, была оказана меньшая почесть, заключалась в понесенном им прежде большом и позорном поражении во время его нападения, из-за которого он не только погубил многих римских воинов, но и сам вместе с уцелевшими от бегства едва не оказался пленным.

XLVIII[624]. В консульство этих мужей Публий Валерий, по прозвищу Попликола, почитавшийся наилучшим из всех римлян того времени во всех доблестях, заболел и скончался. Не стоит говорить о всех деяниях этого мужа, за которые его следует почитать и хранить о нем память, так как я о многих из них уже рассказал в начале этой книги. Я думаю, что не следует обходить молчанием то, что еще не было упомянуто, но является наиболее удивительным из всех достойных похвалы свершений этого мужа. Я считаю, что более всего письменной истории подобает не только рассказывать о военных деяниях знаменитых полководцев или об их какой-либо достойной и спасительной мере по общественному устройству, которую они, найдя, предложили государству, но и показывать их жизнь, если они прожили ее умеренно и мудро, придерживаясь обычаев отечества. 2. Итак, этот римлянин, один из первых четырех патрициев, изгнавших царей и конфисковавших их имущество, четырежды удостоенный консульской власти, дважды победивший в крупных войнах и получивший за обе триумф (в первый раз за победу над тирренским народом, второй раз за победу над сабинянами), и такие возможности для обогащения, которые никто не смог бы истолковать, как постыдные и незаконные, тем не менее не был охвачен сребролюбием, порабощающим всех людей и заставляющим их поступать недостойно. Вопреки этому он оставался при своем незначительном, доставшемся от отца имуществе, ведя образ жизни разумный, независимый и наиболее желательный из всех других. И при таком небольшом состоянии он воспитал детей вполне достойными своего рода и сделал для всех ясным, что богатым является не тот, кто много приобрел, а тот, кто довольствуется немногим. 3. Точным и бесспорным доказательством независимости этого мужа, которую он проявлял всю свою жизнь, является бедность, которая обнаружилась после его смерти. Ведь он не оставил достаточно средств даже на вынос и похороны своего тела, которые подобает иметь для мужа такого ранга, так что его родичи собирались, вынеся его из города, как одного из простолюдинов, сжечь и похоронить Валерия обычным способом. Однако сенат, узнав, насколько стеснены они в средствах, решил похоронить его на общественные деньги и определил ему, единственному из родившихся вплоть до моего времени выдающихся мужей, место в самом городе рядом с Форумом у подножия Велии, где он и был сожжен и погребен[625]. Место это священно и предоставлено для погребения потомков его рода, что является гораздо большей почестью, чем любые богатства и царства, если счастье измерять не постыдными наслаждениями, но добродетелью. 4. Ведь Валерий Попликола, предпочитавший не приобретать ничего, кроме средств на самое необходимое, был удостоен пышных похорон, словно один из богатейших царей. И все римские матроны, сговорившись между собой о том, что так же, как и после смерти Брута, они откажутся от ношения золота и пурпура, сохраняли траур по нему в течение года. Ведь у них имеется обычай сохранять траур по наиболее близким из родственников.

XLIX[626]. На следующий год консулами были назначены Спурий Кассий, по прозвищу Вецеллин, и Опитер Вергиний Трикост[627]. При них была закончена война с сабинянами одним из консулов — Спурием, после того как произошло большое сражение недалеко от города уритов, в котором было убито около десяти тысяч трехсот сабинян, а пленных захвачено почти четыре тысячи. 2. Пораженные этим последним несчастьем, сабиняне отправили к консулу посольство, чтобы договориться о дружбе. Затем, после того как Кассий отправил их в сенат, они, придя в Рим, многочисленными мольбами добились примирения и завершения войны, отдав не только хлеб для войска, как это приказал им Кассий, но и определенное количество серебра с каждого человека, а также десять тысяч плетров[628] обрабатываемой земли. 3. Спурий же Кассий получил триумф за одержанную им победу. Второй консул, Вергиний, отправился в поход против города камерийцев, отпавшего от союза с римлянами во время предыдущей войны. Он взял с собой половину другого войска и, никому не сказав, куда собирается отправиться, за ночь совершил весь переход, с тем чтобы напасть на неподготовленных и не ожидавших нападения жителей города, что и произошло в действительности. 4. Ведь консул, подойдя вплотную к стенам города, оставался никем не замеченным до самого рассвета, а прежде чем расположиться лагерем, подвел к стенам тараны, лестницы и использовал всякого рода другие осадные сооружения. И в то время как камерийцы поражались неожиданности его появления, причем одни считали необходимым открыть ворота и впустить консула, а другие наоборот — защищаться всеми силами и не впускать врага внутрь, в общем, пока у них в городе господствовали замешательство и распри, Вергиний, взломав ворота и захватив с помощью лестниц наименее укрепленные части стен, силой завоевал город. 5. Консул разрешил своим воинам грабить город в течение этого дня и последующей ночи, а на следующий день, приказав собрать всех пленников в одно место, казнил всех зачинщиков мятежа, остальную массу народа продал в рабство, а город разрушил до основания.

L. В семидесятую Олимпиаду (на которой победу в беге на стадий одержал Никей из Опунта в Локрах), когда архонтом в Афинах был Смирос, консульскую власть получили Постумий Коминий и Тит Ларций[629]. В их консульство от римлян отпали латинские города, так как Октавий Мамилий, породнившийся с Тарквинием, убедил наиболее выдающихся мужей из всех общин (одних обещанием даров, других уговорами) помочь изгнанникам. И начинается общее собрание встретившихся в Ферентинах городов за исключением Рима (ибо ему единственному они не предложили присутствовать на нем, как это обычно происходило раньше). 2. На этом собрании города должны были провести голосование относительно войны, назначить военачальников и принять решение касательно других приготовлений. 3. Как раз в это время Марк Валерий, муж из консульского рода, был отправлен в качестве посла в соседние города, чтобы просить их не восставать, так как какие-то отряды из них, посланные власть имущими, грабили приграничные поля, нанося много вреда земледельцам римлян. Затем, когда он узнал о происходящем общем собрании общин, с тем чтобы всем им проголосовать относительно войны, то, придя на собрание и попросив у председателей слова, он сказал, что отправлен Римом в качестве посла к отправлявшим грабителей городам, дабы просить их, найдя виновников преступлений, выдать их римлянам, чтобы те подвергли их наказанию в соответствии с установленным в союзном договоре законом. Наконец, Валерий также потребовал, чтобы они остерегались совершать новые ошибки, которые могут разрушить их дружбу и родство. 4. Увидев, что все города вместе решились на войну с римлянами (он догадался об этом и по многим иным причинам, но более всего по тому, что они одних только римлян не пригласили на совет, хотя в договоре было записано, что на общих собраниях должны присутствовать все государства латинского племени, после уведомления об этом председателями), он сказал, что удивлен, по какой причине или по какому доносу против города члены совета его единственного не пригласили на собрание, хотя он-то прежде всего должен присутствовать и первый высказывать мнение, имея лидерство в латинском племени, полученное от них по их собственному желанию за многочисленные и значительные благодеяния.

LI. После этого арицийцы, попросив слова, обвинили римлян в том, что те, будучи родичами, вовлекли их в тирренскую войну и позволили, насколько это зависело от них самих, чтобы тиррены отняли свободу у всех латинских общин; а царь Тарквиний, возобновив с общего согласия городов заключенный с ним договор о дружбе и союзе, попросил их соблюдать клятвы и вернуть его к власти. Беглецы же из Камерий и Фиден, одни, оплакивая завоевание и бегство из отечества, другие — порабощение и разрушение их города, призвали латинов к войне. 2. Последним из всех зять Тарквиния Мамилий, имевший в то время среди латинов большую силу, встав, произнес длинную политическую речь против Рима. Так как Валерий защищался от всех обвинений и, казалось, что он превосходит их справедливостью своих слов, то в тот день, прошедший во взаимных обвинениях и оправданиях, они так и не вынесли никакого решения в совете. На следующий же день председатели уже не пригласили посольство римлян на собрание, но зато дали слово Тарквинию, Мамилию, арицийцам и всем другим, желавшим обвинить Рим. Затем, выслушав всех, они провели голосование о том, что именно римлянами нарушен договор и передали посольству Валерия такой ответ: поскольку, мол, римляне несправедливыми действиями сами разрушили их родство, то они решат на досуге, каким именно способом следует отплатить им за это. 3. В то время как все это происходило, против государства возник заговор множества рабов, договорившихся захватить укрепленные холмы и в нескольких местах поджечь город. Но как только знавшими об этом был сделан донос, консулы немедленно заперли ворота, а всадники заняли все укрепления города. И тотчас же одни из тех, кого доносчики назвали участниками заговора, были выхвачены из жилищ, другие — приведены из сельской местности. Все они были высечены и подвергнуты пыткам, а затем посажены на кол. Вот такие события произошли при этих консулах.

LII. Когда Сервий Сульпиций Камерин и Маний Туллий Лонг получили консульскую власть, некоторые из фиденян, призвав войско Тарквиния, захватывают крепость и, одних из не пожелавших того же, что и они, предав смерти, а других изгнав, снова отпадают от города римлян. Когда же прибыли римские послы, они хотели обойтись с этими мужами, как с врагами, но, остановленные старцами, лишь изгнали их из города, не посчитав нужным ни выслушать их, ни дать ответ. 2. Римский сенат, узнав об этом, все еще не хотел начинать войну с союзом латинов, зная, что решение представителей городов разделяют не все, но что в каждом городе плебеи избегают войны и сторонников сохранения договоров больше, чем тех, кто предлагал разорвать их. Все же сенат решил послать против фиденян одного из консулов — Мания Туллия — во главе большого войска. Он же опустошил их землю совершенно безнаказанно, так как никто не защищал ее, и расположившись лагерем рядом со стенами города, начал расставлять охрану, чтобы ни продовольствие, ни оружие и никакая иная помощь не поступала жителям города. 3. Фиденяне, оказавшись в осаде, отправили послов к латинским общинам, прося у них немедленной помощи. Вожди латинов, созвав собрание городов и снова дав слово Тарквиниям и пришедшим от осажденных, стали приглашать членов совета высказывать мнение, начав с наиболее старых и известных, о том, каким способом следует воевать с римлянами. 4. Было сказано много слов и прежде всего о самой войне, следует ли решаться на нее. Ведь, с одной стороны, наиболее беспокойные из членов совета считали необходимым вернуть царя к власти и советовали помочь фиденянам, желая стать вождями воинов и взяться за великие деяния, но более всего стремясь к монархии и тирании в своих полисах, в чем, как они считали, им помогут Тарквинии, вернув себе власть над римлянами. С другой стороны, наиболее разумные и порядочные из участников совета считали, что города должны соблюдать договоры и не вступать поспешно в войну. И они пользовались наибольшим доверием у простолюдинов. 5. Сторонники войны, оттесненные теми, кто призывал сохранить мир, в конце концов убедили провести собрание хотя бы относительно того, чтобы отправить в Рим послов, которые призовут и вместе с тем посоветуют городу предоставить Тарквиниям и всем другим изгнанникам безопасность и полную амнистию, а также подготовят соглашения относительно того, чтобы римляне установили прежнюю форму правления и отвели войска от города фиденян, так как латины не позволят, чтобы их сородичи и друзья были лишены отечества. Если же римляне ничего из этого делать не согласятся, тогда они и решат относительно войны. 6. Ведь латины знали, что римляне не примут ни одного из этих требований, желая лишь получить благовидные поводы для войны и считая, что они тем временем ухаживаниями и подарками склонят противников на свою сторону. Проведя голосование об этом и назначив римлянам годичный срок для принятия решения, а себе — для приготовления к войне, а также назначив послами тех, кого хотел Тарквиний, председательствующие закрыли собрание.

LIII. Когда латины разошлись по городам, сторонники Мамилия Тарквиния, видя, что многие из них охладели в своем рвении, почти потеряли надежду на чужеземную помощь, поскольку не были уверены в ней, и, поменяв свои замыслы, стали обдумывать средства к тому, чтобы в самом Риме развязать гражданскую войну, от которой тот ничем не был защищен, и поднять восстание бедняков против богачей. 2. К тому времени значительная часть плебеев уже пришла в движение и начала испытывать страдания, но более всего бедняки и те, кто из-за притеснений заимодавцев уже более не желал наилучшего для государства. Ведь кредиторы не проявляли умеренности, но тащили должников в тюрьму и обращались с ними, как с купленными рабами. 3. Узнав об этом, Тарквиний послал в Рим нескольких не вызывающих подозрения людей вместе с послами латинов, которые принесли с собой деньги и вступили в переговоры с бедняками и наиболее дерзкими из римлян. Послы вручали последним принесенные деньги и посулили добавить еще после возвращения царей из изгнания, и таким способом они подкупили очень многих граждан. Против аристократии сложился заговор не только из свободных бедняков, но и из подлых рабов, прельщенных надеждой освобождения. Из-за казни в прошлом году их товарищей они были настроены враждебно и злонамеренно по отношению к своим хозяевам и, поскольку утратили их доверие и подозревались в том, что нападут на своих господ, если представится удобный случай, с радостью откликнулись на призыв к бунту. 4. План их заговора состоял в следующем: вожаки предприятия должны, дождавшись безлунной ночи, захватить холмы и укрепленные места города. Слуги же, при известии о том, что другие уже заняли важные места (подразумевалось, что это станет им ясно по их кличу), должны убить спящих хозяев, а после этого разграбить жилища богачей и открыть ворота тиранам.

LIV. Однако богиня Провидения, во всех случаях спасавшая град, да и в наше время продолжающая оберегать его, раскрыла их козни, так как одному из консулов, Сульпицию, был сделан донос двумя братьями, Публием и Марком Тарквиниями из Лаврента, главарями участников заговора, принужденными к этому богиней Судьбы. 2. Дело в том, что во сне им привиделось, будто им угрожают самые страшные кары, если они не прекратят заговора и не откажутся от своих намерений; и им представилось, что их преследуют некие духи и нападают на них, и выкалывают им глаза и, наконец, что они претерпевают другие многочисленные и страшные мучения. Они проснулись, дрожа от страха, и из-за него уже не могли заснуть. 3. Сначала они пытались умилостивить преследовавших их божеств наиболее отвращающими несчастья и наиболее успокаивающими их жертвоприношениями, но, ничего не добившись, обратились, скрывая тайный замысел своего предприятия, к оракулу, желая выведать только, наступило ли подходящее время для совершения того, что они задумали. Когда же оракул ответил, что они идут дурным и гибельным путем и, если не откажутся от своих намерений, погибнут самым позорным способом, то Тарквинии, опасаясь, как бы другие не опередили их в раскрытии тайны, сами сделали донос тому из консулов, который оказался тогда в городе. 4. Консул же, похвалив их и пообещав отблагодарить, если и дела их не разойдутся со словами, запер их у себя в доме, ничего никому не сказав. И хотя ранее он не допускал к себе послов латинов и медлил с ответом, теперь он, введя послов в сенат, высказывает им мнение сенаторов. 5. «Друзья и сородичи, вернувшись домой, ответьте высшему совету латинов, что римский народ не угождал гражданам города Тарквинии, которые первые потребовали возвращения тиранов, и затем не склонился перед всеми тирренами, коих приводил царь Порсена, и которые, прося за них, развязали тяжелейшую из всех войну, но ради свободы терпел, видя свою землю опустошенной, деревенские дома сожженными, а себя осажденным, но так и не подчинился ничему из того, чего не желал делать. И римский народ удивлен вами, латины: ведь вы, зная об этом, тем не менее пришли с требованием принять тиранов и прекратить осаду Фиден и угрожаете войной, если мы не подчинимся. Так перестаньте прикрываться пустыми и неубедительными доводами в пользу взаимной вражды, и, если вы намерены разрушить из-за этого наше родство и объявить войну, то долее не медлите».

LV. Дав такой ответ послам и выпроводив их из города, консул затем рассказывает сенату о тайном заговоре, о котором он узнал от доносчиков. Но получив от сенаторов неограниченные права на розыск участников тайных замыслов и наказание обнаруженных заговорщиков, он тем не менее не пошел по жестокому и тираническому пути, как сделал бы кто-нибудь другой, очутившись в подобных обстоятельствах, но предпочел обдуманный и надежный путь, учитывая вид установленного тогда правления. 2. Прежде всего он не хотел, чтобы граждане, схваченные в своих домах, уводились на казнь, насильно оторванные от своих жен, детей и отцов, но учитывал сострадание, которое обязательно возникнет у каждого при аресте наиболее близких родственников, опасаясь, как бы некоторые, потеряв рассудок, не взялись за оружие и как бы необходимость действовать противозаконно не привела к кровопролитию соплеменников. И он не считал нужным назначать суд над ними, полагая, что все они будут отказываться, и у судей не будет никакого ясного и бесспорного доказательства, кроме доноса, поверив которому, они осудят граждан на смерть. 3. Но он нашел новый способ обмануть заговорщиков, с помощью которого сперва сами без чьего-либо понуждения главари злоумышленников соберутся в одном месте, а затем будут пойманы с бесспорными доказательствами вины, так что у них не будет никакого оправдания. Благодаря этому, они будут собраны не в безлюдном месте и допрошены не в присутствии немногих свидетелей, но на Форуме, будучи выставлены на всеобщее обозрение, подчинятся тому, что они заслужили, и в городе не будет никакого волнения и никакого восстания со стороны других, что часто случается при наказании заговорщиков, особенно в смутные времена.

LVI. Другой бы сейчас посчитал достаточным рассказать лишь самое главное, то есть, что консул схватил участников заговора и казнил их — как если бы эти события нуждались лишь в кратком описании. Я же, поскольку способ ареста этих мужей достоин внимания истории, решил не обходить его молчанием, полагая, что читателям недостаточно знать только сам итог событий, ведь всякий требует изложить и причины происшедшего, и способы осуществления этих деяний и намерения совершивших их, а также свершенное по воле божества, кроме того, не зная ничего из случившегося, читатель требует следовать за событиями. Я считаю, что гражданам крайне необходимо знание этих подробностей для того, чтобы при случае воспользоваться им. 2. Итак, способ захвата заговорщиков, который придумал консул, был следующим: выбрав из числа сенаторов наиболее сильных, он поручил, чтобы они, как только получат сигнал, вместе с ближайшими друзьями и родственниками заняли те укрепленные места города, в которых каждый из них как раз имеет свое жилище. Всадникам же он приказал, вооружившись мечами, поджидать в наиболее удобных домах вокруг Форума и делать то, что он им прикажет. 3. И чтобы во время ареста граждан их родственники и некоторые другие граждане не устроили никакой смуты и из-за этого раздора не пролилась бы кровь соплеменников, консул, послав письмо другому консулу, которому было предписано вести осаду Фиден, приказал ему с наступлением ночи вместе с лучшей частью войска вернуться в город и расположить войско вблизи городских стен на возвышенном месте.

LVII. Завершив эти приготовления, консул приказал тем, кто сообщил о заговоре, предложить руководителям смуты в середине ночи явиться на Форум вместе с наиболее надежными из своих друзей, чтобы там получить свое назначение, место и условный знак, а также узнать, что каждому из них надлежит делать. Это было выполнено. И когда все руководители заговорщиков сошлись на Форуме, по невидимому для них сигналу холмы неожиданно были заняты теми, кто ради защиты города взялся за оружие. 2. Одновременно другой консул, Маний, уйдя из Фиден, пришел на равнину вместе со своим войском. Как только наступил день, консулы, окруженные гоплитами, взошли на трибунал и приказали глашатаям возвестить по всем улицам, чтобы народ шел на собрание. Когда все жители города собрались, они объявили им о заговоре, готовившем возвращение тирании, и вывели доносчиков. А все окрестности Форума оказались под охраной всадников, и у желавших бежать не осталось никакого выхода. 3. После этого консулы предоставили заговорщикам возможность оправдаться, если кто-либо захочет оспорить донос; когда никто из них не попытался отрицать свою вину, консулы, удалившись с Форума в сенат, расспросили сенаторов об их мнении относительно этих мятежников и, записав их ответ, снова пришли в собрание, где обнародовали предварительное решение сената, которое было следующим: «Тарквиниям, сообщившим о заговоре, дать гражданство и десять тысяч драхм серебра каждому, а также по двадцать плетров общественной земли; заговорщиков же, схватив, предать смерти, если это будет угодно народу». 4. Когда же собравшаяся толпа утвердила постановление сената, консулы, приказав удалить сошедшихся на собрание людей, затем призвали ликторов, вооруженных мечами, которые, окружив осужденных в том месте, где те были схвачены, всех до единого предали смерти. Уничтожив их, консулы больше уже не принимали никаких доносов ни о ком из участников заговора, но освободили от вины всех, избежавших немедленной казни, чтобы всякий беспорядок был удален из города. 5. Таким вот способом были уничтожены те, кто устроил заговор. Сенат же вынес решение о том, чтобы все граждане были подвергнуты обряду очищения. Так как они были вынуждены вынести решение о смерти граждан, им теперь нельзя было присутствовать при священнодействиях, пока они не очистятся от греха и не смоют с себя скверну с помощью общепринятых очистительных жертвоприношений. Когда же было сделано все, что установлено толкователями божественного закона[630] в соответствии с местным правом, сенат постановил, чтобы были совершены благодарственные жертвоприношения и проведены общественные игры, и для этого выделил в качестве священных три дня. Так как один из консулов, Маний Туллий, во время священных и названных по имени города игр[631] на торжественном шествии в самом Цирке упал со священной колесницы и через три дня после этой процессии скончался, то оставшийся до сложения власти срок Сульпиций правил в одиночестве.

LVIII. В следующем году[632] консулами были назначены Публий Ветурий Гемин и Публий Эбуций Эльв[633]. Из них Эбуций был назначен для гражданских дел, которые, как представлялось, нуждались в немалом внимании, чтобы никто из бедняков не поднял еще один мятеж. Ветурий же, взяв себе половину войска, стал опустошать фиденскую землю, не встретив никакого сопротивления, а затем, остановившись возле города, начал непрерывно атаковать его. Но, не сумев взять стены осадой, он окружил город палисадом и рвом, чтобы покорить горожан с помощью голода. 2. К уже уставшим фиденянам неожиданно пришла помощь латинов, посланная Секстием Тарквинием, а кроме того, прибыли хлеб, оружие и прочее, что необходимо в войне. Обнадеженные этим, фиденяне решились выйти из города с большой армией и расположились лагерем в открытом поле. Римлянам теперь уже не требовались осадные укрепления вокруг города, но, очевидно, было необходимо сражение. И битва происходит недалеко от города, некоторое время идя с переменным успехом. Затем под натиском более опытных римлян фиденяне, хотя и более многочисленные, были опрокинуты малочисленным противником и обратились в бегство. 3. Потери у них оказались незначительными, так как бегство в город было недолгим, а защитники на стенах отразили преследователей. После этого пришедшие на помощь Фиденам войска были рассеяны и ушли, не оказав никакой помощи жителям. Город же снова оказался в том же самом несчастном положении и испытывал недостаток в съестных припасах. 4. В это время Секст Тарквиний отправился вместе с латинским войском в поход против принадлежавшего римлянам Сигния с целью захватить эту крепость первым же приступом. Но поскольку защитники крепости храбро оборонялись, он подготовился к тому, чтобы голодом принудить этих людей покинуть данное место; и он оставался там довольно долгое время, не сделав ничего, достойного внимания. Однако, потерпев неудачу в своем замысле, так как к защитникам крепости прибыли провизия и подмога от консулов, Секст снял осаду и увел войска.

LIX[634]. На следующий год римляне избрали консулами Тита Ларция Флава и Квинта Клелия Сикула. Из них Клелию было назначено сенатом заниматься гражданскими делами, имея при себе половину войска для охраны от заговорщиков, так как он казался добрым по характеру и преданным народу. Ларций же начал войну против фиденян, взяв с собой хорошо снаряженное войско и приготовив все необходимое для осады. 2. К фиденянам, измученным долгой войной и не имевшим никакой провизии, он был суров, подкапывая основания стен, воздвигая валы, используя осадные орудия и не прекращая осады ни днем, ни ночью, рассчитывая таким образом в короткий срок захватить город. 3. Ведь ни один город в одиночку не способен был снять осаду фиденян, а общее войско всего латинского народа еще не было создано, однако предводители общин много раз давали послам фиденян обещания вскоре прислать им помощь. Дела же, соответствующего обещаниям, не было, и надежды на военный союз основывались только на словах. 4. Фиденяне уже не рассчитывали ни на какую помощь от латинов, но, терпя все невзгоды, теперь надеялись только на себя. Из всех горестей наиболее нестерпимой был голод, который принес гибель многим людям. Наконец, чтобы избавиться от этих несчастий, они отправили послов просить у консулов перемирия на какое-то определенное количество дней, чтобы в это время они могли заключить договор о дружбе с римлянами на справедливых условиях. 5. Однако они просили время не ради принятия решения, но для снаряжения союзников, о чем сообщили некоторые из недавно прибывших перебежчиков. Ведь в предыдущую ночь они послали в Латинский союз в качестве вестников граждан, самых достойных и обладавших наибольшим влиянием в латинских городах, чтобы они обратились к тем с мольбою о помощи.

LX. Узнав об этом, Ларций приказал просившим о перемирии, чтобы они сначала сложили оружие и открыли ворота, и только после этого вели с ним переговоры. В противном случае, сказал он, не будет им никаких переговоров, никакого перемирия и никакого человечного или сдержанного отношения римлян к их городу. Что же касается отправленных к латинам послов, то консул следил за тем, чтобы ни один из них не вернулся внутрь городских стен, перекрыв все ведущие в город дороги наиболее усердными дозорами, так что осаждаемые, потеряв надежду на союзническую помощь, были вынуждены обратиться с мольбами к своим врагам. Сойдясь на собрание, они решили принять те условия мира, которые установит завоеватель. Что ж, таковы были обычаи того времени: они столь значительно отличались от самоуправства тиранов (которого лишь совсем немногим из современных правителей, облеченных большой властью, удалось избежать), что консул, захватив город, ничего не сделал по собственному разумению, но, приказав людям сложить оружие и оставив в крепости охрану, сам отправился в Рим и, собрав сенат, предоставил им обдумывать решение, приемлемое для захваченных консулом пленников. 3. Довольные этим мужем за проявленное к ним уважение, сенаторы вынесли приговор, чтобы наиболее почитаемые из фиденян и зачинщики мятежа, которых укажет консул, были высечены розгами и обезглавлены, а относительно остальных они дали ему право делать все, что он сам пожелает. 4. Ларций же, получив власть над всеми, лишь немногих из фиденян, обвиняемых их политическими противниками, казнил на глазах у всех и отобрал их имущество, а всем остальным оставил во владение и город, и имущество, но отобрал половину земли, которую получили в наделы римляне, оставшиеся в городе в качестве крепостной стражи. Совершив это, консул отвел войско домой.

LXI. Когда о взятии Фиден стало известно латинам, то волнение и страх охватили все города, и все негодовали на предводителей общин как на предавших союзников. И когда в Ферентинах проводилось собрание, люди, убеждавшие латинов снова взяться за оружие, — особенно Тарквиний и его зять Мамилий, а также предводители города Ариция, — стали предъявлять серьезные обвинения против тех, кто удерживал их от войны. 2. Привлеченные ими на свою сторону, все города, принадлежащие к латинскому роду, объявляют общую войну против римлян. И чтобы ни один город не предал союз и преждевременно не прекратил вражду с римлянами, они дали друг другу клятвы и проголосовали за то, чтобы не сдержавшие договора были исключены из союза, а также были прокляты и объявлены всеобщими врагами. 3. Уполномоченными, подписавшими договор и принесшими клятвы верности, были мужи из следующих городов: Ардея, Ариция, Бовиллы, Бубент, Кора, Карвент, Цирцея, Кориолы, Корбион, Кабан, Фортинея, Габии, Лаврент, Ланувий, Лавиний, Лабик, Номент, Норба, Пренесте, Педан, Кверкветула, Сатрик, Скаптия, Сетия, Тибурт, Тускул, Толерий, Теллены, Велитры. Они решили, что граждан призывного возраста будет отправлено в поход столько, сколько потребуется предводителям Октавию Мамилию и Сексту Тарквинию, которых они назначили военачальниками. 4. Для того чтобы казалось, будто они выдвигают благовидную причину для войны, латиняне отправили в Рим из каждого города наиболее знатных граждан в качестве послов, которые, введенные в сенат, заявили следующее: когда тирренцы пошли войной на арицийцев, римляне не только позволили им свободный проход через свои владения, но и помогли в том, что им было нужно для войны, кроме того, римляне спасли обращенных в бегство тирренов, израненных и совершенно безоружных, хотя хорошо знали, что те вели общую войну со всеми их сородичами римлян, и если бы подчинили своей власти город арицийцев, то им уже ничего бы не помешало поработить и все остальные города. 5. «Если римляне, — продолжали послы, — захотят дать арицийцам удовлетворение, придя на общий суд латинов и стерпят наказание, которое им будет вынесено всеми, то не будет необходимости вести войну. Если же римляне, сохраняя свойственную им надменность, не пожелают подчиниться справедливому и разумному решению своих сородичей, то, — грозили послы, — все латины всей своей силой начнут с ними войну».

LXII. После того как послы предложили это, сенат, не считая достойным для Рима обещать арицийцам судебное разбирательство относительно тех дел, по которым судьями намеревались стать сами же обвинители, и не желая, чтобы враги стали судьями не только по этим делам, но присовокупили еще более обременительные, чем эти, проголосовал за принятие войны. Ведь благодаря доблести и опыту римлян в сражениях ни один из них не допускал, что город постигнет несчастье, ибо многие из врагов боялись их. И отправив послов во многие места, римляне призвали соседние города к военному союзу, в то время как латины, со своей стороны, также разослали посольства в те же самые города, крепко обвиняя Рим. 2. Герники, сойдясь на собрание, обоим посольствам дали невразумительный и вызывающий подозрение ответ, а именно: в настоящее время они не заключат союза ни с теми, ни с другими, и решат на досуге, кого из них считать более справедливыми, а для принятия решения возьмут себе один год времени. 3. Рутулы же открыто пообещали латинам, что пошлют им подмогу, а римлянам сказали, что, если те хотят прекратить вражду, то благодаря их посредничеству латины станут более умеренными в своих требованиях и что они помогут им в заключение мирного договора. Вольски заявили, что удивлены бесстыдством римлян, так как сами зная, что и раньше римляне поступали с ними несправедливо, а в последний раз, отняв у них лучшую часть земли, присвоили ее себе, они тем не менее осмеливаются теперь призывать их, своих врагов, к военному союзу; они посоветовали римлянам сперва вернуть им их землю, а уж потом искать у них справедливости, как у друзей. Тиррены же воспротивились обеим сторонам, напомнив, что с римлянами они недавно заключили мирный договор, а с Тарквиниями у них родство и дружба. 4. Когда они дали такой ответ, римляне, будучи подавлены (это, естественно, испытывают те, кто взвалил на себя войну и потерял всякую надежду на помощь союзников) и, рассчитывая только на свои собственные силы, гораздо лучше подготовились к сражению, дабы в случае необходимости храбро встретить опасность. И если римляне по своему желанию только своими собственными доблестными деяниями добьются успеха в войне, то им не придется делить славу ни с кем. Столь велики были гордость и отвага, которые римляне приобрели благодаря многочисленным войнам.

LXIII. Подготавливая все необходимое для войны и начав составлять войсковые списки, римляне оказались в весьма затруднительном положении, так как далеко не все проявляли одинаковое рвение в делах. Ведь нуждающиеся в средствах к жизни и особенно те, кто был не в состоянии уплатить долги заимодавцам (а они были весьма многочисленны), будучи призваны к оружию, не повиновались, ибо не хотели иметь никаких общих дел с патрициями, если те не проголосуют за прощение им долгов. А некоторые из них даже говорили о том, чтобы оставить город, и побуждали друг друга не привязываться к отечеству, не предоставившему им ничего хорошего. 2. Патриции же сперва и не пытались ободрить и переубедить их. Когда же на военный призыв откликнулись немногие, то патриции, собравшись в Курии, задумались о том, как наиболее благопристойным образом освободиться от овладевшей градом смуты. Конечно, те из них, которые были по натуре порядочными людьми и вели умеренный образ жизни, советовали простить беднякам долги и купить гражданское согласие за малую цену, приобретя таким образом большие выгоды как для частных лиц, так и для государства.

LXIV. Выразителем этого мнения был Марк Валерий, сын Публия Валерия, одного из тех, кто уничтожил тиранию, будучи прозван за свою любовь к плебсу Попликолой. Он советовал патрициям насаждать среди борющихся за равноправие честолюбивые надежды на будущее, ибо ничего благого не приходит в голову тем, кому не предстоит наслаждаться никакими благами. Он сказал также, что все бедняки раздражены и, сходясь на Форум, рассуждают: 2. «Какую мы будем иметь выгоду, победив внешних врагов, если затем заимодавцы за долги силой уведут нас в заточение, если, завоевав для Рима власть, сами не будем в состоянии сохранить даже свободу собственной личности?» Он показал им также, что следует страшиться не только этой угрозы; что если плебс поссорится с сенатом, он может покинуть город во время опасности — этого-то и следует опасаться всем желающим сохранить общественное дело. Попликола сказал также, что возможно несчастье еще более тяжелое: если народ, обманутый ласковостью тиранов, поднимет оружие против патрициев и окажет содействие в возвращении Тарквиния к власти. 3. И пока это еще только слова и угрозы, не перешедшие в злобные действия плебса, он советовал, чтобы патриции, на деле желая стать друзьями народа, заранее поспешили оказать ему помощь. Ведь они не первые проводят подобную политическую меру и этим отнюдь не заслужат позора, но наоборот, ожидавшим не только этой беды, но много еще более тяжелых бедствий, когда казалось бы уже ничего нельзя сделать, покажут, что имеются многие способы разрешения разногласий. Ведь необходимость сильнее человеческой натуры, и все люди считают нужным рассуждать о благопристойности только тогда, когда уже находятся в безопасности.

LXV. Перечислив многочисленные примеры из других государств, в конце концов он указал, что город Афины, который тогда был наиболее почитаем за мудрость, не в давние времена, а еще при их отцах, проголосовал под предводительством Солона[635] за прощение долгов неимущим, и никто тогда не упрекнул полис за эту политическую меру и не назвал предложившего это искателем народной благосклонности и злодеем, но все указывали на большую рассудительность тех, кто убеждал сделать это, и на чрезвычайную мудрость того, кто предлагал закон. 2. Что касается римлян, то в то время как им грозит не какая-то мелкая распря, но гораздо большая опасность — оказаться во власти жестокого, хуже всякого зверя, тирана, — кто из имеющих разум будет порицать их, если в городе случится так, что они проявят народолюбие по отношению к плебеям, сражающимся против врагов? 3. Изложив чужеземные образцы, в конце он присоединил к этому и пример из отечественных событий, напомнив о недавно перенесенных римлянами бедах, когда после захвата их земли тирренами они имели большой недостаток в провианте, и тем не менее не поддались безумной панике беснующихся, обреченных на смерть людей, но, уступив существующим обстоятельствам и руководствуясь своим бедственным положением, ради окончания войны они были вынуждены отдать своих наиболее знатных дочерей в залог царю Порсене, чего прежде никогда не испытывали, а также утратить часть своей земли, передав тирренам «Семь холмов», и иметь врага в качестве судьи относительно того, в чем их обвинял тиран; наконец, передать тирренам съестные припасы, оружие и все прочее, что те желали. 4. Воспользовавшись подобными примерами, он заявил, что при таком образе мыслей не дело спорить с врагами о чем-либо из-за того, что те считают справедливым, и в то же время из-за незначительного спора воевать с собственными гражданами, которые вели многочисленные успешные войны за верховенство Рима во времена царской власти, которые проявили немалое усердие, когда вместе с патрициями освобождали город от тирании, не имея средств к существованию, а свои тела и души — единственное, что осталось у них — щедро отдавая за отечество во время бедствий. 5. В заключение он сказал, что даже если плебеи под воздействием стыда и не скажут и не потребуют ничего подобного рода, тем не менее патриции должны взять на себя заботу о том необходимом, в чем, как они знают, нуждаются бедняки, и добровольно предоставить им это. Патриции обязаны также подумать о том, что поступают высокомерно, требуя от плебеев их жизни и не давая им взамен ни денег, ни имущества и, публично заявляя о том, что те воюют ради общей свободы, на деле отнимать у них эту самую завоеванную общими силами свободу, осмеливаясь упрекать их не за злодеяния, а за бедность, между тем как следовало бы лучше пожалеть об этом, нежели ненавидеть за это.

LXVI. После того как Валерий выступил с такой речью и многие одобрили его мнение, Аппий Клавдий Сабин, спрошенный следующим, стал советовать прямо противоположное, поучая, что если они проголосуют за погашение долгов, то не только невозможно будет истребить бунтарский дух в городе, но он станет еще хуже, так как от бедняков перейдет к богачам. 2. Всем ясно, что он возрастет, потому что те, кому предстоит лишиться денег, с трудом перенесут это, будучи полноправными гражданами, участвующими во всех военных походах, предпринимаемых государством, и будут считать несправедливым, что те средства, которые им оставили их отцы и которые они сами, будучи трудолюбивы и ведя умеренный образ жизни, приобрели, будут конфискованы в пользу самых плохих и самых ленивых граждан. Ведь это большая глупость, исходящая от тех, кто желает угодить худшей части граждан и пренебречь лучшей и ради худших граждан отнять чужое имущество, конфисковав его у тех, кто нажил его законным образом. 3. Аппий также просил их обратить внимание на то, что государства уничтожаются не бедняками и не теми, кто не имеет никакой силы, так что они вынуждены поступать справедливо, но людьми богатыми и способными вершить государственные дела, когда они обижены чернью и не могут добиться справедливости. И даже если, лишившись своих долговых контрактов, сильные мира сего не затаят в душе раздражения, но предпочтут относительно спокойно и хладнокровно перенести этот ущерб, то, сказал он, и в этом случае для римлян будет нехорошо и небезопасно предоставлять беднякам такой вот подарок, из-за которого общественная жизнь станет разобщенной и полной взаимной ненависти, лишенная необходимых обязательств и связей, без которых города не могут быть заселены, так как ни земледельцы не будут засевать и обрабатывать землю, ни купцы — плавать по морю и посещать заморские рынки, ни бедняки — делать какую бы то ни было работу. 4. Ведь ни один из богачей не предоставит своих денег нуждающимся в средствах на все эти виды деятельности, и тогда благосостоянию будут завидовать, прилежание же будет уничтожено, своевольная часть людей возобладает над благоразумными, несправедливые — над справедливыми, присваивающие чужое — над берегущими свое. И это привело бы к тому, что в городах был бы посеян раздор, бесконечное взаимное истребление и все прочие виды зла, из-за чего наиболее удачливые потеряли бы свободу, а оказавшиеся в худшем положении были бы совершенно истреблены.

LXVII. Но более всего он просил их, устанавливая новое государственное устройство, обратить внимание на то, чтобы не пройти мимо неплохого ныне принятого обычая, говоря, что каким бы ни был общественный образ жизни полисов, очень важно, чтобы были созданы соответствующие условия жизни частных лиц. Ведь есть не самый худший в общинах или семьях — чтобы каждый жил к собственному удовольствию и чтобы низшим все из милости или по необходимости предоставлялось от высших. Поелику исполнение требований глупцов не удовлетворит плебеев по получении испрошенного, но они тотчас предъявят другие, более значительные вожделения, то так будет продолжаться до бесконечности, поскольку это более всего свойственно черни. Ибо каждый в отдельности постыдился бы или под давлением более сильного побоялся бы действовать так, но сообща плебеи всегда вполне готовы поступать противозаконно, взяв в подмогу наклонности тех, кто требует равноправия. 2. Он сказал также, что сенату без всякой меры и ограничений следует воспрепятствовать зарождающимся, но еще управляемым желаниям безумной толпы, пока бунтовщики еще слабы, а не пытаться сокрушить их, когда они станут сильными и многочисленными. Ведь все люди, окрыленные сделанными им уступками, имеют гораздо более тяжелый характер, чем те, чьи надежды оказались тщетными. 3. Аппий перечислил множество случаев, касаясь дел греческих полисов, которые, будучи по тем или иным причинам изнеженны, позволили зачаткам дурных обычаев одержать верх, а затем уже не имели сил остановить и уничтожить их, вследствие чего вынуждены были дойти до позорных и ужасных бедствий. Он сказал также, что государство подобно одному человеку, так как сенат уподоблен человеческой душе, а народ — телу. 4. Итак, если патриции позволят, чтобы безумный народ управлял сенатом, то, по словам Аппия, они испытают подобное тем, кто подчинил душу телу и будут жить не по разуму, а под влиянием страстей. Если же сенаторы приучат народ к тому, чтобы он повиновался сенату и направлялся им, то это означает действовать подобно людям, подчинившим тело душе и ведущим свою жизнь к лучшему, а не к наиболее приятному. 5. Аппий показал, что не будет большого вреда для города, если бедняки, раздраженные тем, что им не простили их долгов, не захотят из-за этого браться за оружие, сказав, что лишь немногим из них совершенно нечего терять, кроме самих себя: такие своим присутствием в войсках не окажут обществу сколько-нибудь значительной помощи, а их отсутствие не нанесет ущерба. Он напомнил сенаторам, что имеющие самый низкий имущественный ценз занимают в сражениях последнее место и находятся во вспомогательных частях построенных в фалангу воинов, присутствуя лишь ради устрашения врагов, так как не имеют никакого оружия, кроме пращи, польза от которой в битвах самая ничтожная.

LXVIII. Аппий заявил, что тем, кто считает необходимым пожалеть о бедных согражданах и советует помочь неспособным заплатить долги, следует выяснить, что сделало тех бедняками в то время, когда они и владели оставленными им их отцами участками, и многое получили от военных походов, и, в конце концов, приобрели положенную им часть конфискованного имущества тиранов. Ибо если они увидят, что те бедняки жили ради своего брюха и наиболее гнусных наслаждений, из-за чего и лишились средств к существованию, то следует считать это позором и пагубой государства и признать за великое благо для общества, если те добровольно уйдут из города. Если же они поймут, что бедняки лишились средств к существованию из-за бедствий судьбы, то следует помочь им частным образом. 2. Он продолжал далее, что давшие им взаймы сами наилучшим образом и поймут, и сделают это, и помогут им в их бедствиях, лишь бы они поступали так не под принуждением, а добровольно, чтобы вместо денег им досталась благодарность как моральное удовлетворение. Но оказывать помощь для всех без разбора, когда бесчестные будут иметь свою долю наравне с порядочными, и делать доброе дело посредством не самих частных лиц, а кого-то другого, и тем, кто лишится своих денег, не отплатить за их благодеяния даже благодарностью, — все это вовсе не свойственно римской добродетели. 3. Но кроме всего этого и прочего, опасно и невыносимо для римлян, стремящихся к верховенству, которое, с большим трудом приобретя его для потомков, оставили им их отцы, создавать наилучшее и полезное для общества не по собственному выбору и убеждению и не в подобающее время, но, словно город уже покорен или ожидает этого, быть вынужденными вопреки собственному желанию делать то, от чего они не получили бы или никакой пользы, или какое-нибудь ничтожное воздаяние, подвергаясь в то же время опасности претерпеть самое страшное из зол. 4. Много лучше будет для них выполнить более умеренные требования латинов и не испытывать жребий войны, нежели согласиться с совершенно непригодными предложениями тех, кто, намереваясь заручиться в войне помощью пращников, советует изгнать из города богиню Верности клятве, которую сооружением храма и ежегодными жертвоприношениями предписали им почитать их отцы[636]. 5. Суть его мнения сводилась к следующему: тех из граждан, которые хотят разделить жребий войны на тех же правах, что и всякий другой римлянин, принять в дело; считающим же необходимым взяться за оружие ради отечества лишь при каких бы то ни было условиях, позволить уйти, так как они не могут быть полезными, и сами будут рады этому. Ибо такие, если они узнают об этом решении, сами, как он утверждал, отступят и, легко подчинившись, предоставят себя в распоряжение тех, кто советует для общества наилучшее. Ведь любой глупец всегда имеет обыкновение, когда ему льстят, превозносить себя, а когда его же пугают, становиться благоразумным.

LXIX. Такие вот были высказаны мнения, представлявшие крайние точки зрения, однако существовали и многие другие, занимавшие среднее между ними положение. Так некоторые считали, что следует освободить от долгов только тех, кто не имеет никакого состояния, позволяя кредиторам наложить арест только на имущество должников, а не на их личности. Другие же советовали, чтобы обязательства неплатежеспособных римлян погасила общественная казна, чтобы клятва верности бедняков была соблюдена благодаря народной милости и чтобы заимодавцы не причинили им никакого вреда. Наконец, некоторым представлялось необходимым освободить тех, кто уже находится в заключении за долги, и тех, кому предстоит лишиться свободы, вместо них предоставив кредиторам какую-то долю из имущества пленников. 2. После того как были высказаны такого рода рассуждения, в итоге возобладало мнение не принимать никакого предварительного решения об этом в настоящее время, но решать это по благополучному окончанию военных действий; тогда консулы дадут слово сенаторам и проведут голосование; до тех же пор, чтобы не было никаких взысканий ни по обязательственным договорам, ни по приговору суда, чтобы также не было никаких других судебных разбирательств, чтобы суд не заседал и магистраты не выносили никаких решений, кроме относящихся к войне. 3. Когда этот декрет был предложен народу, то несколько успокоил политические волнения, хотя полностью не изгнал дух мятежа из государства. Ведь там были и некоторые из наемной толпы, которым предложенное сенатом не сулило никакой надежды, так как не содержало ничего особенного и определенного, достаточного для помощи им; но они требовали, чтобы сенат сделал одно из двух: либо немедленно обещал им прощение долгов, если желал, чтобы они действовали сообща в опасностях войны, либо не обманывать их отсрочкой на будущее время. Ведь различен, говорили они, образ мыслей людей, нуждающихся, и людей, удовлетворенных в том, что они просили.

LXX[637]. Пока общественные дела находились в таком состоянии, сенат, размышляя, какими средствами наиболее действенно можно не допустить плебеев к возбуждению все новых и более опасных волнений, решил отстранить от власти тогдашних консулов и установить какую-то другую магистратуру с неограниченными полномочиями во время войны и мира и во всех других случаях, носители которой будут наделены абсолютной властью и никому не будут давать никакого отчета ни в своих планах, ни в своих действиях. 2. Причины, вынудившие сенат подчиниться добровольной тирании, были связаны со стремлением положить конец войне, поднятой против римлян тираном; были они многочисленны и различны, но главной причиной был закон, введенный консулом Публием Валерием, прозванным Попликолой, (касающийся, как я сказал в начале книги[638], того, что судебные решения консула признавались не имеющими силы). Этот закон установил, чтобы никто из римлян не наказывался по решению суда консулов, предоставил всякому осужденному консулами право обжаловать их решение у народа и обеспечивал безопасность как личности, так и имущества осужденных на время, пока относительно них не будет проведено народное голосование. Кроме того, закон устанавливал, что если какое-либо лицо попытается сделать что-либо вопреки этому, оно должно быть предано смерти без суда. 3. Сенат считал, что, поскольку этот закон оставался в силе, бедняков нельзя было заставить подчиняться властям, так как были основания полагать, что они будут презирать наказания, которым подвергнутся не сразу, но только после того, как будут осуждены народом, в то время как после отмены этого закона у всех появится необходимость исполнять то, что приказано. И чтобы бедняки не смогли противостоять в случае, если будет предпринята открытая попытка отменить сам закон, сенат решил ввести в государственное устройство должность, равную по власти тирании, которая должна будет стать выше всех законов. 4. И тогда записывается предварительное решение сената, которым бедняки были обмануты, а закон, даровавший им свободу, тайком был отменен. Постановление же сената было следующего содержания: чтобы сложили с себя полномочия Ларций и Клелий, которые были в то время консулами, а равным образом и всякое другое лицо, имеющее власть или занимающееся каким-либо из государственных дел; чтобы муж, который будет избран сенатом и утвержден народом, был облечен всей полнотой государственной власти и правил сроком не более шести месяцев, имея полномочия выше, чем у консулов. 5. Не зная, какую силу имеет это решение, плебс проголосовал за то, чтобы предложение сената имело силу закона, хотя на самом деле власть, стоящая выше законов, является тиранией. И они дали сенаторам разрешение своей волей освобождать и назначать тех, кто должен править ими.

LXXI. После этого ведущие члены сената начали подыскивать подходящего человека, и все были озабочены способом введения единоличного правления. Ведь сенаторы считали, что положение требует человека энергичного в делах и имеющего большой опыт в военных действиях, но прежде всего благоразумного и мудрого, который под тяжестью полномочий не впадет в крайности. А более всех этих и иных качеств, важных для хороших военачальников, требовалось, чтобы он управлял твердо и не проявлял снисходительности к непокорным, — качество, в котором они особенно нуждались. 2. И поскольку они считали, что все требуемые ими достоинства сосредоточены в Тите Ларции, одном из консулов (ведь Клелий был совершенно иным в государственных доблестях, — он не имел ни предприимчивости, ни воинственности, ни даже способности править и внушать страх, а тем более карать как следует неповинующихся), то они все же стыдились лишать одного из консулов той власти, которую он имел по закону и даровать другому власть обоих, становящуюся значительнее царской формы правления. Кроме того, они были охвачены неким тайным опасением, как бы Клелий, приняв близко к сердцу свое отстранение от должности и расценив его как наложенное на него сенатом бесчестье, не изменил свой образ жизни и, став защитником народа, не опрокинул бы все государственное правление. И все стыдились вынести на публику то, что думали про себя, и это тянулось довольно долгое время; наконец, старейший и наиболее почитаемый из бывших консулов высказал мнение, по которому он предлагал сохранить равную долю почета обоим консулам и им самим найти среди себя одного, который более подходил бы для командования. Ведь, сказал он, раз сенат постановил, а народ в подтверждение этого проголосовал, чтобы власть той должности была дана одному; и раз осталось два обстоятельства, которые нуждаются в немалом обсуждении и обдумывании, а именно: кто будет тем единственным, кто получит ту должность, которая по могуществу равна тирании, и какой законной властью он будет назначен, — то один из действующих консулов либо с согласия своего коллеги, либо посредством жребия изберет среди всех римлян то лицо, которое, по его мнению, будет править государством самым лучшим и наиболее полезным образом. Он сказал также, что в данном случае нет нужды в междуцарствии[639], к которому обыкновенно прибегали при царях для того, чтобы наделить единоличной властью или назначить будущего правителя, так как государство уже имеет установленную божественным законом власть.

LXXII. Когда это мнение было одобрено всеми, встал другой сенатор и сказал: «Я считаю, сенаторы, что следует высказать еще одно мнение: поскольку два мужа высочайших достоинств в одно и то же время управляют государством и лучшего из них вы выбрать не можете, следует, чтобы один из них был уполномочен публично объявить о назначении, а другой был назначен своим же коллегой. Затем пусть они обменяются между собой мнениями о том, кто из них является наиболее подходящим лицом, чтобы, раз у них почет равный, то и радость была бы равной: одному — в объявлении своего коллеги наилучшим, другому же — быть объявленным наилучшим со стороны своего коллеги, — ведь каждая из этих вещей приятна и почетна. Таким образом, я уверен, что даже если мое мнение не будет одобрено сенатом, тем не менее, мне кажется, и сами эти мужи могут поступить так в частном порядке, но лучше, если и вы поддержите именно это мнение». 2. Кажется, и это предложение было поддержано всеми, и решение было принято без добавления еще и других мнений. Когда консулы получили право решать, кто из них является более подходящим для того, чтобы править, они совершили деяние не только само по себе удивительное, но и достойное уважения всем человеческим родом. Ведь каждый из них объявил достойным властвовать не себя, а другого, и они в течение всего того дня перечисляли достоинства друг друга и настаивали на том, что сами они не могут получить власть, так что все присутствовавшие в сенате оказались в весьма затруднительном положении. 3. Когда сенат был распущен, родственники из рода каждого из них и наиболее почитаемые из других сенаторов, толпой придя к Ларцию, продолжали уговаривать его до самой ночи, поясняя, что именно с ним сенат связывает все свои надежды, и говоря, что его безразличие к власти является злом для государства. Но Ларций оставался непреклонен, умоляя всех по очереди и обращаясь с просьбой к каждому из них. На следующий день, когда сенат собрался снова и Ларций все еще отказывался, то, убежденный всеми не менять своего мнения, встал Клелий и провозгласил его диктатором, как это было принято у междуцарей, а сам сложил с себя консульскую должность.

LXXIII. Ларций был первым в Риме, назначенным единоличным правителем с высшей властью как в военное, так и в мирное время и во всех других обстоятельствах[640]. Они называют эту должность диктатурой либо от его власти приказывать то, что он хочет и предписывать другим те права и добродетели, которые были ему угодны (ведь римляне называли приказы и предписания о справедливом и несправедливом словом «эдикт»)[641], либо, как пишут некоторые другие, от способа его назначения, который был тогда введен, так как диктатор должен был получать полномочия не от народа в соответствии с обычаями предков, но посредством назначения его одним человеком[642]. 2. Ведь римляне не считали необходимым давать ненавистное и тягостное название какой-либо власти, опекающей свободных граждан. Это делалось как ради самих управляемых, дабы из-за ненавистных названий никто не тревожился понапрасну, так и в заботе о берущих эту власть, дабы те ненароком не подверглись со стороны других какому-либо насилию, либо чтобы сами они не пожелали совершить нечто подобное тому, что обычно приносит с собой такого рода могущество. Величина власти, которой обладает диктатор, менее всего проявляется в названии, ибо диктатура является выборной тиранией. 3. Мне кажется, что римляне этот государственный институт также заимствовали у греков. Ведь в древности магистраты назывались у греков «эсимнетами»[643] и, как рассказывает Теофраст в исследовании «О царях»[644], это были некие выборные тираны. Они избирались гражданами не на какое-то ограниченное или постоянное время, но лишь в случае опасности, так часто и на такой срок, какой считался необходимым, как, например, митиленцы однажды избрали Питтака[645] для борьбы против изгнанников, возглавляемых поэтом Алкеем[646].

LXXIV. Питтак был первым, кто прибег к помощи этого государственного управления, узнав его преимущества из опыта. Ведь в древности все греческие полисы управлялись царями, но не деспотически, как варварские народы, а в соответствии с некими законами и отеческими обычаями. Они были наилучшими царями — наиболее справедливыми и законопослушными, никогда не отступающими от отеческих обычаев. 2. Это доказывает Гомер, называя царей «вершащими суд» и «охраняющими законность». И царская форма правления, устроенная на определенных условиях, продолжалась на протяжении долгого времени, как например, у лакедемонян. Но когда некоторые цари начали злоупотреблять своей властью, мало пользуясь законами, но в основном руководствуясь лишь собственным мнением, то многие народы, недовольные этим институтом в целом, освободились от царской формы правления и, установив законы и избрав должностных лиц, стали пользоваться ими как защитой полисов. 3. Когда же ни принятые ими законы не оказались достаточными для укрепления правосудия, ни магистраты, взявшие на себя заботу о них, не защищали законы, времена смуты, вводя много нового зла, вынуждают их избирать не наилучшие формы политического устройства, а наиболее подходящие тем обстоятельствам, в которых они оказались, причем не только в неожиданных бедствиях, но и при полном процветании, когда политическое устройство из-за плохих правителей уничтожается и нуждается в скором и решительном восстановлении: тогда-то они и были вынуждены восстановить царскую и тираническую власти, скрывая их под благопристойными названиями. Так, фессалийцы называли их словом «архой»[647] (вожди), лакедемоняне — словом «гармосты» (устроители), боясь называть их тиранами или царями, так как у них не было права снова утверждать у себя ту власть, которую они уничтожили с клятвами и молитвами, санкционированными прорицаниями богов. 4. По моему мнению, римляне, как я уже говорил, взяли этот образец у греков, Лициний[648] же верит, что они переняли диктатуру у альбанцев[649], которые, по его словам, были первыми, кто после прекращения царского рода со смертью Амулия и Нумитора[650] назначили ежегодно сменяемую власть, имеющую те же полномочия, что и у царей; назывались эти магистраты диктаторами. Я же считаю, что дело не в том, откуда римское государство взяло это название, а в том, откуда он взял пример власти, определяемой этим словом. Но об этом, пожалуй, нет пользы писать более пространно.

LXXV. Теперь я постараюсь кратко изложить, как Ларций воспользовался обстоятельствами, будучи назначен первым диктатором, и в какие одежды облачил он эту власть. Я покажу читателям, что в этом есть наиболее полезного, поскольку предоставлю несчетное множество достойных и полезных примеров не только для законодателей и народных вождей, но и для всех других, кто намеревается управлять государством и заниматься общественными делами. Ведь я собираюсь рассказывать о государственном устройстве и жизни не какого-то жалкого и ничтожного города и не о решениях и делах каких-то безвестных и мелких людей, так что мой труд мог бы показаться докучливой и пустой болтовней о мелком и пустячном, но я пишу о полисе, который определяет для всех народов, что есть хорошее и законное, о вождях, добившихся такого уважения к этому государству, что едва ли какой-либо философ и политик поспешит не заметить его. 2. Итак, едва получив власть, Ларций назначил начальником конницы Спурия Кассия, который был консулом во время семидесятой Олимпиады[651]. Этот обычай сохранялся у римлян вплоть до наших дней и ни один назначенный на протяжении всего этого времени диктатор не исполнял свою должность без начальника конницы. Затем, вознамерившись показать, какова сила его власти, он, скорее ради испуга, нежели по необходимости, приказал ликторам пронести через весь город вместе со связками фасций также и секиры, вновь возродив обычай, принятый при царях, но отмененный консулами, посредством чего Валерий Попликола в свое первое консульство уменьшил нелюбовь к этой должности[652]. 3. Устрашив смутьянов и возмутителей этим и другими знаками царского достоинства, Ларций приказал воссоздать первый наилучший из законов, установленных самым народолюбивым царем Сервием Туллием, и произвести всем римлянам оценку имущества по трибам[653], записав имена жен и детей, а также возраст как их самих, так и своих детей. Все римляне произвели оценку в короткое время из-за значительности наказания (ведь у неповиновавшихся надлежало конфисковать имущество и лишить их гражданства); всего римлян, достигших мужского возраста, оказалось 150700 человек. 4. После этого Ларций отделил имеющих призывной возраст от стариков и, распределив по сотням[654], разделил пеших и всадников на четыре части. Первую, самую лучшую часть, он оставил для себя; из оставшихся частей приказал своему коллеге по консульству взять себе ту, которую он сам захочет, начальнику конницы Спурию Кассию он поручил взять третью часть, а своему брату Спурию Ларцию — оставшуюся часть. Эту последнюю часть войска вместе со стариками он назначил охранять город, оставив ее внутри стен.

LXXVI. Когда весь необходимый для войны провиант и снаряжение были подготовлены, диктатор вывел войска в поле и поставил три военных лагеря в тех местах, где, как он подозревал, латины нападут скорее всего. Рассудив, что разумному военачальнику свойственно не только укреплять собственные позиции, но и ослаблять вражеские, но более всего — оканчивать войны без битв и страданий, а если это невозможно, — то с наименьшими потерями воинского состава, и считая, что наихудшими, самыми тяжелыми из всех войн являются те, которые кто-либо вынужден предпринимать против своих сородичей и друзей, Ларций понял, что римлянам необходимо закончить войну скорее с наибольшей снисходительностью, нежели с наибольшей справедливостью. 2. Тайно послав к наиболее важным латинам неких не вызывающих подозрение людей, он стал убеждать их заключить между городами дружеский союз. Открыто же он отправил в латинские города и в их союз послов и без труда удерживал их от дальнейшего стремления к войне. Но более всего он расположил их к себе и настроил против их вождей следующими благодеяниями. 3. Ведь получившие от латинов неограниченную военную власть Мамилий и Секст, разместив войска в городе Тускуле, готовились к походу на Рим, но, ожидая то ли опаздывавшие с ответом города, то ли благоприятные жертвоприношения[655] — потеряли из-за промедления много времени. А в это время некоторые из латинов, покинув лагерь, стали опустошать римскую территорию. 4. Узнав об этом, Ларций послал против них Клелия вместе с наиболее мужественными из конницы и легковооруженной пехоты. Клелий же, неожиданно напав на латинов, немногих сопротивлявшихся убил в сражении, а остальных взял в плен. Тогда Ларций, излечив пленных латинов от ран и расположив к себе и другими благодеяниями, отпустил их без всякого наказания и без выкупа в Тускул, отправив вместе с ними наиболее известных римлян в качестве послов. Послы же добились прекращения военных действий со стороны латинов и заключили между общинами годичное перемирие.

LXXVII. Совершив это, Ларций отвел войска с полей и, еще до истечения всего срока сложив с себя полномочия и назначив консулов, завершил свое правление, не казнив ни одного из римлян, никого не изгнав из отечества и не подвергнув ни одного римлянина тяжелой участи. 2. Такая добрая слава диктаторской власти, начало которой положил сей муж, сохранялась всеми получавшими эту должность римлянами вплоть до третьего от нашего времени поколения. Действительно, в истории мы не найдем ни одного, кто не пользовался бы этим институтом умеренно и как приличествует гражданину, хотя городу не раз приходилось освобождаться от законных властей и передавать все дела в руки одного лица. 3. И если бы из получивших диктаторские полномочия хорошими правителями отечества, не развратившимися от значительности своей власти, были только назначенные для ведения внешних войн, то это было бы менее достойно удивления. Но все они, в том числе и те, кто был назначен в случае значительных и многочисленных гражданских смут и для освобождения Рима от лиц, подозреваемых в стремлении к царской власти и тирании, или для того, чтобы воспрепятствовать другим бесчисленным бедствиям, имея столь значительную власть, тем не менее были безукоризненны и во всем подобны первому, обретшему такую власть. Так что все придерживались одного и того же мнения: есть только одно лекарство от неизлечимой болезни и последняя надежда на спасение, когда из-за каких-то несчастий все разрушено, — это власть диктатора. 4. Однако во времена наших отцов, ровно через четыреста лет после диктатуры Тита Ларция, этот институт изменился и стал ненавистным всем людям из-за Луция Корнелия Суллы[656], который первый и единственный употребил его с суровостью и жестокостью. И тогда римляне впервые узнали то, о чем не ведали во все прежние времена — что власть диктатора является тиранией. 5. Ведь Сулла составил сенат из случайных людей, свел к минимуму власть плебейских трибунов, опустошил целые города, упразднил целые царства, а другие создал сам, и совершил множество других самоуправств, лишь перечислить которые — тяжкий труд. Граждан же, не считая погибших в сражениях и сдавшихся ему, он уничтожил не менее сорока тысяч, причем некоторые из них были сначала подвергнуты пыткам. 6. Были ли все эти деяния необходимы и полезны государству, современность не разберет должным образом. Все, что я хотел показать, так это то, что само слово «диктатор» из-за всего этого стало ненавистным и ужасным. Так случалось не только с данной формой правления, но и с другими достойными обсуждения и удивляющими нас учреждениями общественной жизни. Ведь этот институт всем пользующимся им казался хорошим и полезным, пока отправлялся добросовестно, но стал отвратительным и вредным, когда попал в руки дурных вождей. Виной тому природа, добавляющая ко всякому хорошему началу какое-нибудь внешне подобное ему зло. Но об этом гораздо лучше поговорить в другом подходящем для этого месте.

Книга VI

Мирная передышка во времена правления консулов Семпрония Атратина и Марка Минуция — Авл Постумий получает власть диктатора — Сражения латинов с римлянами — Условия заключения мирного договора с латинами — Возникновение гражданской смуты после окончания внешних войн — Сенат голосует за войну против вольсков — Сервилию удается прекратить смуту и собрать новое войско — Победа Сервилия — Новая победа римлян над сабинянами и новые сражения за господство — Консульство Авла Вергиния и Тита Ветурия — Назначение Мания Валерия диктатором — Убедительная речь Валерия перед народом. Народ дает согласие воевать — Исход войны с вольсками — Недовольные плебеи покидают город — Переговоры сената с народом. Взаимные обвинения — Речь Менения Агриппы — Заключение с сенатом соглашения. Утверждение новой магистратуры — Набор полководцами армии против внешних врагов. Сражения и победы римлян — Заключение нового договора о мире со всеми латинскими городами — Конец жизни Менения Агриппы. Установление сенатом ритуала и правила погребения самых знаменитых римлян

I. Принявшие на следующий год, т. е. в год семьдесят первой Олимпиады[657], когда Тисикрат из Кротона одержал победу в беге на стадий, когда архонтом в Афинах был Гиппарх, консульские полномочия Авл Семпроний Атратин[658] и Марк Минуций не совершили ничего достойного упоминания в истории ни в военной, ни в гражданской области во все время исполнения ими должности консулов. Ибо перемирие с латинами дало им значительную передышку во внешних войнах, а принятое сенатом постановление против взыскания долгов во время войны, благополучный исход которой ожидался, усмирило общественное волнение, охватившее бедных граждан, которые требовали погашения долгов публично. 2. Добились они и такого, вполне справедливого решения сената, которое предусматривало, что римлянки, состоящие в браке с латинами, или латинки, состоящие в браке с римлянами, будут в зависимости от своего желания самостоятельно решать, остаться ли со своими мужьями или вернуться на родину; и чтобы потомство мужского пола оставалось с отцами, а потомство женского пола и еще не вышедшие замуж оставались с матерями. И случилось так, что вследствие соседства двух общин и дружбы между ними очень многие женщины, отданные замуж в другую общину (римлянки к латинам, а латинки — в Рим), получив свободу принимать самостоятельное решение, данную им постановлением сената, продемонстрировали, сколь велико их желание жить в Риме. 3. Ибо почти все римлянки, проживавшие в латинских городах, оставили своих мужей и вернулись к отцам, и все латинки, состоявшие в браке с римлянами, за исключением двух, остались с мужьями, пренебрегши родиной, что было счастливым знамением, предвещавшим, какая из двух общин победит в войне. 4. Передают, что при этих консулах на дороге, идущей вверх от Форума на Капитолий, был освящен храм Сатурна и учреждены этому богу ежегодные празднества и жертвоприношения, совершающиеся на общественный счет. Говорят, что прежде там был установлен алтарь, изготовленный Геркулесом, на котором те, кто был научен им совершению священнодействий, приносили в жертву первинки урожая, сжигая их в соответствии с обычаем эллинов. Одни историки утверждают, что честь положившего начало храму принадлежит Титу Ларцию, консулу предыдущего года; другие — царю Тарквинию, тому самому, который был лишен власти; освящение же в соответствии с постановлением сената было совершено Постумом Коминием. Таким образом, эти консулы, как я сказал, имели возможность наслаждаться совершенным миром.

II. После них консульскую власть приняли Авл Постумий и Тит Вергиний, при которых истек годичный срок перемирия с латинами; и обе стороны делали серьезные приготовления к войне[659]. Со стороны римлян весь народ отправился на бой по собственной воле и с большим рвением. Латины же по большей части — неохотно и по принуждению. Влиятельные люди в городах были почти все подкуплены дарами и обещаниями Тарквиния и Мамилия. В то же время тем из простого люда, кто не хотел войны, не дали возможность обсудить это в народном собрании, ибо желающим слово не дали. 2. Итак, многие, возмущенные этим, были вынуждены оставить свои города и бежать в Рим. Ибо те, кто обладал властью в городах, не препятствовали им, полагая, что те сами испытывали большую благодарность к врагам за добровольное изгнание. Римляне их приняли, и тех из них, кто пришел с женами и детьми, взяли на военную службу внутри городских стен, включив в центурии граждан, остальных же отправили по крепостям рядом с городом или разослали по колониям, содержа их под охраной, чтобы они не произвели никаких беспорядков. 3. И после этого все пришли к выводу, что положение опять требует учреждения единоличной магистратуры, обладатель которой решал бы все вопросы по своему собственному усмотрению и не отвечал ни перед кем за свои действия[660]. Авл Постумий, более молодой из консулов, назначается своим коллегой Вергинием диктатором. И тем же самым образом, что и прежний диктатор, он выбрал себе начальника конницы[661] по имени Тит Эбуций Элб и, записав в короткий промежуток времени на военную службу тех, кто достиг призывного возраста, он разделил войско на четыре части, одной из которых командовал сам, другую передал под начало своему коллеге Вергинию, третью — Эбуцию, начальнику конницы, а четвертую оставил под командованием Авла Семпрония, которого поставил охранять город.

III. После того как диктатор приготовил все необходимое для войны, наблюдатели известили его, что латины выступили со всем своим войском. Потом и другие сообщили ему, что латины захватили хорошо укрепленное место, называемое Корбион[662], где находился небольшой римский гарнизон. Гарнизон они полностью уничтожили, а само место, завладев им, превратили в опорный пункт для ведения войны. Они, за исключением захваченного в Корбионе, не брали пленных и не захватывали скот в сельских местностях, так как земледельцы давно укрыли в ближайших крепостях все, что могли унести и увезти. Однако они жгли покинутые дома и опустошали землю. 2. После того как латины уже выступили, к ним из Анция, очень значительного города племени вольсков[663], подошло большое войско с оружием, съестными припасами и всем остальным, что необходимо для военных действий. Весьма воодушевленные этим, латины пребывали в доброй надежде на то, что другие вольски присоединятся к ним для войны, коль скоро город Анций положил тому начало. 3. Узнав об этом, Постумий, прежде чем все противники могли бы соединиться, быстро выступил на помощь. И проведя свое войско ночью, усиленным шагом, он оказался поблизости от латинов, разбивших лагерь на защищенном месте у озера, называемого Регилльским[664], и стал над ним лагерем на высоком и неприступном холме, где — останься он там — у него должно было быть много преимуществ перед неприятелем.

IV. Вожди латинов, Октавий из Тускула, зять, или, как некоторые пишут, сын зятя царя Тарквиния, и Секст Тарквиний, соединили свои силы (ибо случилось так, что они в то время стояли лагерем отдельно друг от друга) и, собрав трибунов и центурионов, обсудили, каким образом надлежит вести войну[665]. 2. И было высказано много мнений: одни думали, что следует тотчас атаковать войска, находящиеся с диктатором на холме, пока они еще могут внушать им страх, так как полагали, что занимаемое римлянами укрепленное место свидетельствует не об их надежном положении, но о трусости; другие считали, что нужно опоясать римский лагерь рвом и, держа их в окружении посредством немногочисленной стражи, с оставшимся войском двинуться на Рим, ибо они рассчитывали, что теперь, когда наиболее отборная молодежь отправилась в поход, город станет легкой добычей; прочие же советовали им подождать подкрепления от вольсков и других союзников, сделав выбор между более безопасными и более решительными мерами в пользу первых. Ибо римляне, говорили они, не получат ничего от этого промедления, их же собственное положение улучшится. 3. Пока они совещались, из Рима внезапно подошел со своим войском другой консул, Тит Вергиний, совершив поход ближайшей ночью, и стал лагерем отдельно от диктатора у другой горы, весьма скалистой и надежной в качестве укрепления. Таким образом, латинам с двух сторон были отрезаны пути в неприятельскую страну. Консул находился с левой стороны, а диктатор — с правой. Смущение латинских вождей, оказавших предпочтение безопасности, а также их страх за то, что в связи с задержкой они будут вынуждены использовать съестные припасы, которых было недостаточно, еще более возросли. Когда Постумий увидел, что полководцы латинов неопытны, он посылает начальника конницы Тита Эбуция с отрядом конницы и легковооруженных воинов, состоящих из мужей в расцвете сил, занять холм, расположенный у дороги, по которой латинам могли из дома доставить припасы. И прежде чем враг заметил это, войска, посланные с начальником конницы, прошли ночью мимо их лагеря и, пробравшись через труднопроходимый лес, овладели холмом.

V. Неприятельские вожди, осознав, что оба укрепленных места у них в тылу захвачены, и не имея более никакой надежды на то, что провизия из дома благополучно до них дойдет, решили сбросить римлян с холма прежде чем те укрепятся частоколом и рвом. 2. И Секст, один из двух вождей, с конницей что есть мочи устремился на римлян, надеясь, что для римской конницы его нападение будет неожиданным. Но когда те храбро выдержали его натиск, он некоторое время продолжал борьбу, то отступая, то возобновляя наступление. И так как природа местности давала больше преимуществ тем, кто уже владел высотами, не предоставляя в то же время ничего, кроме множества ударов и бесконечного изнурения тем, кто наседал снизу, а также потому что на помощь римлянам подоспел новый отряд пехоты вспомогательных войск, состоящий из отборных мужей, посланный Постумием вслед за первым отрядом, Секст, будучи не в состоянии ничего больше предпринять, увел конницу в лагерь. Римляне же, прочно овладев укрепленным местом, открыто усилили его охрану. 3. После этого Мамилий и Секст постановили долго не ждать, но покончить дело решительным сражением. Римский же диктатор, который сначала не знал об этом их намерении, но надеялся завершить войну без боя, полностью полагаясь на неопытность полководцев врага, теперь решил принять сражение. Ибо охраняющими дорогу всадниками были схвачены послы, везущие письма от вольсков латинским вождям, в которых сообщалось, что примерно на третий день к ним на помощь придет многочисленное войско и затем еще другое от герников[666]. 4. Именно это пробудило у вождей обеих сторон сознание необходимости скорее вступить в битву, которого прежде в мыслях не было[667]. После того как обеими сторонами были даны знаки к битве, оба войска выступили на пространство между двумя лагерями и построились следующим образом: Секст Тарквиний на левом фланге латинов, а Октавий Мамилий — на правом. Другой сын Тарквиния, Тит, держал середину, где находились также римские перебежчики и изгнанники. Вся конница их была поделена на три части: две были поставлены на обоих флангах, а третья — в центре боевых порядков. 5. Левым крылом римского войска, приходившимся против Октавия Мамилия, командовал начальник конницы Тит Эбуций; правым, напротив Секста Тарквиния, — консул Тит Вергиний; центром — лично диктатор Постумий, вступивший в сражение с Титом Тарквинием и бывшими при нем изгнанниками. Численность же каждого войска, вступившего в бой, была такова: у римлян двадцать три тысячи семьсот пехоты и тысяча конницы, у латинов вместе с союзниками приблизительно сорок тысяч пехоты и три тысячи конницы.

VI. Намереваясь вступить в схватку, латинские военачальники созвали своих людей и сказали им много такого, что пробудило бы в них мужество, и обратились к воинам с пространными увещеваниями. Римский же диктатор, заметив, что его люди встревожились тем, что им предстояло сойтись в бою с противником, много превосходившим их в числе, и желая освободить их от этого страха, созвал их на сходку, расположив подле себя старейших и наиболее уважаемых сенаторов, и сказал следующее: 2. «Боги своими предзнаменованиями, жертвоприношениями и другими знамениями обещают даровать государству свободу и счастливую победу, воздавая нам добром и за почитание их, и за справедливость, которую мы творили в продолжение всей жизни, и негодуя, судя по всему, на наших врагов, потому что, получив от нас много значительных благодеяний, будучи нашими сородичами и друзьями и поклявшись считать всех наших врагов и друзей своими собственными, они пренебрегли всем этим и начали против нас беззаконную войну не за власть и господство, дабы решить, кому из нас более приличествует это (ибо это было бы менее ужасно), но за тиранию Тарквиния, чтобы снова принести в наше государство рабство вместо свободы. 3. Но нужно, чтобы вы, и командиры, и солдаты, твердо помня, что в числе союзников вы имеете богов, тех самых, кои всегда хранили наше государство, выказали себя в этой битве доблестными мужами; и знали, что боги помогают тем, кто сражается доблестно и готов все принести в жертву ради победы; не тем, кто бежит от опасностей, но предпочитающим терпеть страдания ради своего дела. У нас есть и много других преимуществ для того, чтобы одержать победу, дарованных нам судьбой, но три из них самые значительные и самые очевидные.

VII. Во-первых, у вас есть доверие друг к другу, весьма необходимое тем, кто намеревается одолеть врагов. Ибо вам не нужно становиться крепкими друзьями и надежными союзниками друг другу с сегодняшнего дня, но отечество давно уготовило это благо для всех вас. Ибо вы и выросли вместе, и получили одинаковое воспитание; и приносили жертвы богам на одних и тех же алтарях и вместе наслаждались многими благами и вынесли много зла, что порождает у всех людей крепкую и нескончаемую дружбу. 2. Во-вторых, борьба за общее для всех великое дело. Так как если вы сделаетесь подвластны врагам, это не значит, что одни из вас ничего не изменят в своем существовании, а другие претерпят худшее, но все вы в равной мере лишитесь чести, господства и свободы, и не будете наслаждаться ни женами, ни детьми, ни имуществом, ни какими-либо другими благами, которые имеете. И вожди общины, которые управляют общественными делами, умрут несчастной смертью с позором и мучениями. 3. Ибо когда враги[668] ваши, не претерпев от вас никакого зла, ни большого, ни малого, совершили много разных высокомерных деяний в отношении всех вас, то что следует от них ожидать, если они сейчас одолеют вас оружием, питая ненависть к вам, потому что вы изгнали их из города, лишили имущества и не дозволяете вступить на родную землю? 4. И последнее, о преимуществах, о которых я говорил. Если вы правильно посмотрите на дело, то не сможете назвать никакое другое преимущество меньшим, чем то, что неприятель оказался не столь многочисленным, как мы представляли, но гораздо меньше числом, потому что, кроме помощи со стороны анциатов, вы не видите никаких других союзников, бывших бы с ними, чтобы принять участие в войне. Мы же думали, что к ним придут как союзники все вольски и очень многие из сабинян и герников, и тысячи других и понапрасну сами у себя порождали страх. 5. В действительности же все это сны, пустые обещания и тщетные надежды, которыми одержимы латины. Ибо одни их союзники не стали им помогать, презрев неопытность их полководцев, другие скорее будут медлить, чем поспешать на помощь, тратя время на то, чтобы питать их надежды. Те же, кто теперь пребывает в приготовлениях, опоздает на битву и более не будет им полезен.

VIII. Если же некоторые из вас, признавая справедливым то, что я сказал, все же опасаются многочисленности врагов, пусть послушают небольшое наставление — скорее даже воспоминание о том, чего они устрашились. Во-первых, пусть поразмыслят над тем, что большинство их врагов принудили поднять оружие против нас, что они многократно выказывали нам и на деле, и на словах, и что желающих сражаться за тиранов добровольно и с усердием очень немного, вернее же — самая незначительная часть из наших. Во-вторых, все войны успешно доводятся до конца не теми, кто превосходит численностью, но кто превозмогает доблестью. 2. Было бы весьма утомительно приводить в качестве примеров войска как эллинов, так и варваров, которые, хотя они превосходили числом, были одолены весьма малыми силами, так что многие не верят рассказам об этом. Но оставлю другие примеры — сколько вы сами счастливо завершили войн меньшими силами, чем располагаете сейчас, противостоя более многочисленному неприятелю, чем нынешние ваши враги, вместе взятые? Но может, вы, оставаясь грозными для тех, кого не один раз одолевали в сражении, презираетесь латинами и их союзниками вольсками, потому что они никогда не испытывали вас в битве? Однако все вы знаете, что наши отцы побеждали оба этих народа во многих сражениях. 3. Следовательно, разумно ли полагать, что положение побежденных после стольких несчастий улучшилось, положение же победителей после значительных удач ухудшилось? И кто, будучи в своем уме, сказал бы такое? Я бы удивился, если бы кто-нибудь из вас побоялся многочисленности врагов, у которых мало благородства, а собственным войском, столь многочисленным и прекрасным, которое, будучи непревзойденным ни по доблести, ни по численности, как никогда прежде не собиралось во время всех наших предыдущих войн, пренебрег.

IX. Есть, сограждане, и еще одно, что должно воодушевить вас на то, чтобы не бояться и не бежать от опасностей — это то, что все первенствующие сенаторы, которых и возраст, и закон освобождают от военной службы, как вы видите, присутствуют здесь, чтобы вместе с вами сообща переносить превратности войны. 2. Разве не позорно для вас, пребывающих во цвете лет, бежать от многочисленного врага, в то время как те, кто уже вышел из возраста, когда призывают на военную службу, преследуют его; и в то время, когда благодаря своему усердию старики, не имея достаточно сил убить кого бы то ни было из врагов, по крайней мере, добровольно примут смерть за отчизну, вы, находящиеся в расцвете сил и имеющие возможность в случае успеха спасти всех и победить, в случае же поражения вести себя благородно и перетерпеть все, не испытаете судьбу и не оставите славу о своей доблести? 3. Не вдохновляет ли вас, римляне, то, что у вас перед глазами множество славных деяний отцов, которые никакие слова не в состоянии достойно прославить, и в случае успеха еще и в этой войне, ваши потомки будут наслаждаться плодами множества ваших собственных славных деяний? И дабы и лучшим из вас, поступающим благородно, не остаться без награды, и убоявшимся опасностей более, чем должно, не остаться безнаказанными, послушайте меня, прежде чем начнется битва, какой каждому выпадет жребий. 4. Всякому, кто проявит себя в бою доблестно или благородно и засвидетельствует тем самым, что ему присущи эти качества, я тотчас дам наряду с прочими почестями, которые можно получить каждому в соответствии с отеческими обычаями, еще и надел из общественной земли, достаточный для того, чтобы иметь все необходимое. Но если кому-либо трусливый и безрассудный образ мыслей внушит стремление к постыдному бегству, тому я определю смерть, которой он здесь старается избежать. Ибо такому гражданину было бы лучше умереть, причем, как для него самого, так и для других. И избежавшие смерти таким образом не удостоятся ни погребения, ни других установленных законами обрядов, но жалкие и не оплаканные будут растерзаны птицами и зверьем. 5. Итак, зная об этом заранее, ступайте же все бодро на битву, влекомые на прекрасные дела надеждами, что одним этим смелым поступком в случае лучшего и такого, как все мы желаем, исхода, вы приобретете величайшие из всех благ: освободите самих себя от страха тирании; отблагодарите город, в котором родились, и который требует от вас заслуженной признательности; не допустите детям, которые еще у вас младенцы, и женам принять смерть от врагов; позвольте престарелым отцам то немногое время, которое им отпущено, наслаждаться жизнью. 6. Счастливы те из вас, кому выпадет справить триумф за эту войну, после того как вас гостеприимно встретят дети, жены и родители. Но славны и счастливы своей доблестью те, кто пожертвует свои жизни за отчизну. Ибо умереть придется всем людям; и трусливым, и мужественным, но достойную и славную смерть встретят только мужественные».

X. Еще он не закончил свою речь, побуждая присутствующих к благородному мужеству, как что-то божественное нисходит на войско, и все воины, будто они имели одну душу, вместе воскликнули: «Будь спокоен и веди нас». И Постумий похвалил их воодушевление и дал обет богам принести многочисленные и обильные жертвы и учредить пышные общественные игры, которые ежегодно устраивались бы римским народом, в случае если битва увенчается счастливым и славным концом. После этого он распустил воинов по отрядам. 2. А когда они получили от командиров условный знак и трубы дали сигнал к битве, они, издавая воинственный клич, сошлись с неприятелем. Впереди с каждой стороны шли легковооруженные воины и конница, затем — тяжеловооруженные фаланги пехоты в сходных сомкнутых рядах. И началась тяжелая битва, в которой все в беспорядке смешалось и каждый сражался врукопашную. 3. Однако обе стороны пребывали в большом заблуждении относительно друг друга, так как никто из них не ожидал, что придется сражаться, но полагали, что при первом же натиске враг обратится в бегство. Латины, надеясь на величину своей конницы, считали, что римские всадники не выдержат ее удара, римляне же думали устрашить врагов, решительно и дерзко бросившись навстречу опасностям. Думая так вначале друг о друге, они увидели, что происходит противоположное. Считая более не страх противника, но только собственную смелость основанием для спасения и победы, каждая сторона проявила себя доблестно сражающейся, и даже свыше своих сил. И битва эта была отмечена разнообразными и быстро меняющимися обстоятельствами.

XI. Итак, вначале римляне, выстроенные в центре боевой линии, где находился диктатор с отборной конницей, причем сам он сражался в первых рядах, сдерживая находящегося перед ним неприятеля, после того как Тит, один из двух сыновей Тарквиния, был ранен копьем в правое плечо и больше не мог действовать этой рукой. 2. Ибо Лициний и Геллий[669], не исследовав в действительности ни правдоподобия, ни возможности описываемых событий, представляют раненым и сражающимся на коне самого царя — мужа, приближающегося к девяностолетнему возрасту. А когда Тит упал, те, кто был подле него, продержавшись немного времени и подобрав его, еще живого, не проявили более доблести, но постепенно отступили перед наседавшими римлянами. Вслед за этим они снова остановились и двинулись вперед на противника, так как Секст, другой сын Тарквиния, пришел к ним на помощь вместе с римскими изгнанниками и отборной конницей. 3. Таким образом, они, придя в себя, снова вступили в бой. Тит же Эбуций и Мамилий Октавий, командующие отрядами пехоты на флангах[670], сражались лучше всех и обращали противника в бегство, где бы он их ни атаковывал, приводя в порядок тех из своих, кто находился в замешательстве. Затем, приняв друг от друга вызов, противники сошлись в поединке и в этой стычке нанесли друг другу сильные раны, однако, не смертельные. Начальник конницы вонзил, пробив панцирь, копье в грудь Мамилию, Мамилий же пронзил последнему правое предплечье, и они оба упали с коней.

XII. После того как их обоих вынесли из боя, Марк Валерий, вновь назначенный легатом[671], принял на себя командование конницей, атаковал вместе с бывшими при нем всадниками находящегося против него неприятеля и после непродолжительного сопротивления со стороны последнего быстро погнал его подальше от места боя. Но к тем пришли на помощь состоящие из римских изгнанников отряды конницы и легковооруженных воинов, и Мамилий, уже оправившийся от раны, снова появился во главе большого и сильного отряда конницы и пехоты. В этом сражении и легат Марк Валерий, который был первым, кто справил триумф над сабинянами и поднял дух города, поникший после поражения от тирренов, падает под ударами копья и многие другие славные римляне рядом с ним. 2. У его тела начинается сильная борьба, так как сыновья Попликолы, Публий и Марк, защищали дядю. Итак, они передали его оруженосцам едва дышавшего, не сняв доспехи, чтобы те отнесли его в лагерь. Сами же они в силу присущего им мужества с воодушевлением бросились в гущу врагов и теснимые со всех сторон римскими изгнанниками вместе погибли, получив множество ран. 3. После этого несчастья римский отряд был вынужден отступить далеко влево и расстроить свои ряды вплоть до центра. Когда диктатор узнал о бегстве своих воинов, то быстро помчался к ним на помощь с бывшими при нем всадниками, приказав другому легату, Титу Герминию, взяв отряд конницы, следовать за его отрядом и поворачивать назад бегущих, а если те откажутся повиноваться, то разить их. Сам же он вместе с лучшими своими людьми бросился в самое пекло и, оказавшись поблизости от врагов, первым кинулся на них, отпустив узду у коня. 4. И так как все всадники таким устрашающим способом устремились на врагов, те, не сумев противостоять их безумному и грозному натиску, обращаются в бегство, и многие из них погибают. В это время и легат Герминий собрал обратившихся от страха в бегство и повел их против воинов Мамилия. И встретившись в бою с этим величайшим и мужественнейшим из живущих тогда мужей, поражает его, но, снимая с мертвого доспехи, погибает сам, получив удары мечом в бок. 5. Секст же Тарквиний, командующий левым флангом латинов, еще противостоял тем опасностям, которые на него обрушились, и теснил правый фланг римлян. Но когда он увидел появившегося с отборной конницей Постумия, то, оставив всякую надежду, устремился в самую гущу неприятеля. Там же, будучи окружен римской конницей и пехотой и поражаемый отовсюду, как затравленный зверь, погибает, убив прежде много подступивших к нему римлян. После гибели вождей, латинское войско тотчас всей толпой обращается в бегство, и лагерь их, оставленный стражниками, был захвачен. И оттуда римляне взяли много хорошей добычи. 6. Это было величайшим бедствием для латинов, в результате которого они претерпели очень много зла и потеряли столь много людей, как никогда прежде. Ибо из сорока тысяч пехотинцев и трех тысяч всадников, как я сказал, менее десяти тысяч осталось в живых и вернулось к своим очагам.

XIII. Говорят, что в этой битве двое всадников, гораздо лучших по красоте и величию, чем это бывает в соответствии с нашей природой, и только начавших мужать, появились перед диктатором Постумием и построенным около него войском, возглавили римскую конницу и, сойдясь с латинами, гнали их всех копьями без остановки. А после обращения латинов в бегство и захвата их лагеря, ближе к позднему вечеру, когда битва завершилась, на римском Форуме, говорят, тем же самым образом появились двое юношей, в военных одеждах, очень высокие и красивые и того же возраста; сами они сохраняют на лицах боевое выражение, будто они возвращаются с битвы, и лошади, которых они ведут, все в мыле. 2. Когда каждый из них напоил и вымыл коней у источника, который бьет у храма Весты и образует небольшой глубокий пруд, толпа народа окружает их, желая узнать, принесли ли они новости из лагеря. Они сообщают, как произошла битва и что римляне одерживают победу. Говорят, что после того как они покинули Форум, никто их более не видел, хотя магистрат, оставленный во главе города[672], усердно разыскивал их. 3. Когда на следующий день стоящие во главе государства получили от диктатора письмо и вместе с другим, произошедшим в битве, узнали о явлении божеств, они признали совершенно правдоподобным то, что в обоих местах было явление тех же самых богов, и были убеждены, что это были призраки Диоскуров[673].

4. В Риме имеется множество доказательств этого необыкновенного и удивительного явления божеств: и храм Диоскуров, которые граждане воздвигли на Форуме в том месте, где видели их призраки[674]; и находящийся рядом источник, называемый по имени этих богов[675] и считающийся с того времени священным; и роскошные жертвоприношения, которые народ ежегодно совершает посредством верховных жрецов в месяц, называемый Квинтилием[676], в так называемые иды, день, в который они счастливо провели сражение. Кроме всего этого, после жертвоприношения устраивается процессия обладателей общественного коня, которые, будучи поделены на трибы и центурии, едут верхом рядами, словно возвращаются с битвы, увенчанные масличными венками и одетые в пурпурные одежды с красными полосами, так называемые трабеи, начиная процессию от известного храма Марса, сооруженного вне города, и, проходя через другие части города и Форум, шествуют мимо храма Диоскуров. Иногда их число достигает пяти тысяч, и они несут награды за храбрость, которые получили от военачальников в этой битве — прекрасное и достойное величия римского господства зрелище. 5. То, что я узнал, рассказывается и совершается римлянами в ознаменование явления Диоскуров. Отсюда, как и из многого другого важного, каждый мог бы догадаться, как любезны были тогда богам люди.

XIV. Постумий же расположил той ночью войско лагерем на равнине, на следующий день наградил отличившихся в сражении, устроил охрану пленных и совершил жертвоприношение богам по случаю победы. И в то время, когда он еще носил на себе венок и возлагал на алтари первинки от плодов, приносимые в жертву, некие наблюдатели сбегают с возвышенностей и сообщают, что против них движется вражеское войско, состоявшее из отборных в расцвете сил молодых людей племени вольсков, посланных в качестве союзников латинам прежде чем завершилось сражение. 2. Узнав об этом, он приказал всем вооружиться и оставаться в лагере, каждому у своего собственного знамени, сохраняя молчание и порядок до тех пор, пока он сам не прикажет, что нужно делать. Вожди же вольсков, расположив войско вне поля зрения римлян, когда увидели равнину, всю покрытую мертвыми телами, и оба лагеря невредимыми, и никого, ни врага, ни друга, движущегося из лагерей, некоторое время пребывали в недоумении и с трудом могли понять, какой поворот судьбы привел к такому положению дел. Однако, когда они все узнали о битве от возвратившихся из числа беглецов, они вместе с другими командирами стали думать, что необходимо предпринять. 3. Итак, самые храбрые из них полагали, что лучше всего будет тотчас двинуться на римский лагерь, пока многие из римлян страдали от ран, все они изнемогали от усталости, оружие у большинства было в негодности, у одних недостает сил, другие сокрушены, и свежие силы на помощь им еще не пришли из дому, их же собственное войско многочисленное и доблестное, и прекрасно вооруженное, и опытное в военном деле, и при внезапном появлении перед не ожидавшими этого страх должен был появиться и у самых отважных.

XV. Наиболее мудрым, однако, казалось небезопасным напасть без союзников на доблестных воинов, недавно разгромивших столь значительное войско латинов, будучи вынужденными подвергнуть риску все в чужой стране, где, в случае если выпадет какая-нибудь неудача, они не смогут убежать ни в какое безопасное место. И они посоветовали, что лучше заранее как можно скорее позаботиться о безопасном возвращении домой и считать большой удачей, если они не получат большого вреда от похода. 2. Другим же из них казалось, что не следует делать ни то ни другое, доказывая, что смелый порыв броситься в битву присущ юности. Неразумное же бегство домой — позор, так что, что бы из этого они не совершили, враги приняли бы это за исполнение своего собственного желания. И их мнение по этому поводу было таково, что в настоящее время нужно укрепить лагерь и приготовиться к битве, и, отправив гонцов к прочим вольскам, просить их сделать одно из двух — или послать другое войско, равноценное римскому, или отозвать посланное. 3. Однако мнение, которое показалось большинству самым убедительным и которое было поддержано лицами, облеченными высшей властью, состояло в том, чтобы послать каких-нибудь лазутчиков в римский лагерь под видом посольства для безопасности, которые поприветствуют полководца и скажут, что будучи союзниками римлян, посланными народом вольсков, они огорчены тем, что опоздали на битву, потому что они не получат никакой или получат небольшую благодарность за свое благорасположение, но, конечно, они радуются вместе с римлянами такому счастью, что те без союзников имели успех в важной битве. Совершенно обманув их ласковостью слов и сделав так, чтобы те поверили в то, что они их друзья, они все осмотрят и, вернувшись, сообщат об их численности, вооружении, готовности и о том, что они намереваются делать. И когда вольски основательно себе это уяснят, тогда они соберут совет, дабы решить, что для них было бы лучше: послать ли за другим войском и атаковать римлян, или вернуть обратно имеющееся.

XVI. И когда они это постановили, отряженные ими послы явились к диктатору и, представ перед собравшимся войском, произнесли совершенно лживую речь. Постумий, выждав немного времени, сказал им: «Худые помыслы, вольски, облеченные в хорошие слова, принесли вы. И совершая враждебные деяния, хотите, чтобы вас считали друзьями. 2. Ибо вы были посланы вашей общиной сражаться вместе с латинами против нас, но, после того как вы заявились после сражения и увидели их побежденными, вы пожелали обмануть нас, говоря противоположное тому, что вы намеревались делать. И ни ласковость слов, которые вы сочиняете для настоящего случая, ни притворство вашего прихода сюда не являются непорочными, но полны коварства и обмана. Поскольку вы посланы не поздравлять нас с удачей, но выведать слабость и силу нашего положения. И послами вы являетесь на словах, на деле же лазутчиками». 3. Когда же те отреклись от всего этого, он сказал, что скоро предоставит им доказательство и немедленно предъявил их письма, доставляемые ими вождям латинов, которые он захватил перед сражением и где им обещается послать помощь, и представил тех, кто их нес. После же того как письма были оглашены и пленники изложили приказ, который они получили, толпа бросилась избивать вольсков как лазутчиков, пойманных непосредственно на месте преступления. Постумий же полагал, что благородным людям не следует уподобляться дурным, говоря, что лучше и благороднее поберечь гнев в отношении пославших, чем посланных, и лучше, вследствие их звания послов, которое является явным, отпустить мужей, чем уничтожить из-за тайного занятия соглядатайством, дабы они не дали благовидного повода к войне и вольскам, которые бы заявляли, что послы были умерщвлены вопреки праву народов, и другим врагам не дали повод для обвинения, хотя и ложного, но разумного и основательного.

XVII. Сдержав это побуждение толпы, Постумий приказал этим людям идти без оглядки, поручив их охране всадников, которые проводили их до лагеря вольсков. Изгнав лазутчиков, он приказал воинам приготовиться к сражению, как будто на следующий день собирался выстраивать войско для битвы. Однако никакой необходимости в сражении у него не возникло, так как вожди вольсков еще до рассвета подняли войско и ушли домой. 2. После того как все совершилось в соответствии с его желанием, он похоронил своих погибших и, совершив обряд очищения войска, вернулся в город, будучи украшен замечательным триумфом, везя на многочисленных повозках горы оружия, внося значительное количество военной добычи и приведя с собой пять тысяч пятьсот захваченных в сражении пленных. Отложив десятую часть добычи, он предоставил сорок талантов на игры и жертвоприношения богам и во исполнение обета отдал на откуп устройство храмов Церере, Либеру и Либере[677]. 3. Ибо сначала съестных припасов для ведения войны не хватало, и это вызвало у римлян большой страх за то, как бы они не иссякли, так как и земля стала неплодородной, и извне продовольствие не доставлялось из-за войны. По причине этого страха он приказал подробно изучить Сивиллины книги их хранителям и узнал, что оракулы повелевали умилостивить названных богов[678]. И он, собираясь выводить войско, дал обет, что в случае, если урожай в городе во время его собственного командования войском будет такой же, как прежде, то он воздвигнет им храмы и установит ежегодные жертвоприношения. 4. И боги, выслушав это, устроили так, чтобы земля давала богатые урожаи, и не только зерна, но и плодов, и чтобы всех привозимых продуктов было больше, чем прежде. Увидев это, Постумий сам принял решение о сооружении этих храмов. Римляне же, отразив милостью богов военное нападение тирана, устраивали им праздники и совершали жертвоприношения.

XVIII. Немного дней спустя в качестве послов от Латинского союза[679] явились избранные всеми их общинами те, кто был настроен против войны, неся перед собой оливковые ветви и лавровые венки, обвитые белой шерстью[680]. Явившись в сенат, они объявили, что в начале войны виновны люди, облеченные властью в общинах. Народ же, сказали они, согрешил только в том, что следовал за подлыми демагогами, добивавшимися своей собственной выгоды. 2. И за этот обман, сказали они, во власти которого находилась большая часть населения, каждая община понесла наказание, чтобы уже не быть презираемой, потеряв лучших молодых людей, так что нелегко найти дом, который был бы свободен от траура по умершим. И они по своей воле просили римлян принять их, и больше ни о власти не спорили, ни на равенстве не настаивали, но во все оставшееся время желали быть их союзниками и подданными и все то достоинство, которое судьбой отнято у латинов, прибавить к счастливому жребию римлян. 3. Заканчивая речь, они воззвали к своему родству с римлянами, напомнили, что некогда они были вполне преданными союзниками, и оплакивали выпавшие на ни в чем не повинных несчастья, которых было много больше, чем прегрешений, скорбя обо всем, прикасаясь к коленям всех сенаторов и возлагая масличные ветви, обвитые белой шерстью, на ноги Постумию, так что весь сенат сокрушался от их слез и мольбы.

XIX. Когда они удалились из сената и слово было предоставлено тем, кто, по обыкновению, первыми высказывали свое мнение[681], Тит Ларций, который первым был назначен диктатором в минувшем году, посоветовал им воспользоваться счастливым случаем, говоря, что самая большая похвала как для одного человека, так и для всего государства состоит в том, чтобы не быть погубленными счастьем, но переносить успех благопристойно и скромно. 2. Ибо всякому счастью завидуют, в особенности же тому, которое сопровождается высокомерием и суровостью в отношении смирившихся и подчинившихся. И он посоветовал не полагаться на судьбу, испытав много раз на собственных неудачах и удачах, что она ненадежна и переменчива. И не стоит принуждать врагов к необходимости подвергать себя крайней опасности, благодаря чему некоторые вопреки желанию становятся дерзкими и сражаются сверх силы. 3. Он предупредил, что им следует опасаться, как бы не навлечь на себя общей ненависти со стороны всех тех, кем они желают править, если потребуют суровых и неотвратимых наказаний для заблуждавшихся, так как тем самым они преступят свои обычные нравы, забывая, с помощью чего они достигли славы, и сделают свою власть тиранией, а не предводительством и покровительством, как было прежде. И он сказал, что прегрешения умеренны и не достойны негодования, если какие-либо общины, приверженные свободе и некогда научившиеся управлять, не пренебрегают своим древним достоинством. И если стремящиеся к лучшему будут неисцелимо наказываться в случае, если обманутся в своей надежде, то не будет ничего, препятствующего всем людям уничтожить друг друга, ибо всем присуща страстная любовь к свободе. 4. Он объявил, что намного сильнее и крепче власть, которая предпочитает управлять подданными с помощью благодеяний, а не наказаний. Ибо за первым следует благоволение, за вторым же — страх, а природе свойственно ненавидеть все ужасное. И наконец, он попросил их принять за образцы самые лучшие деяния предков, за которые те получили похвалу, напомнив о столь многих захваченных силою городах, которые они не уничтожили, не истребили поголовно всех возмужалых людей и не поработили их себе, но, превратив их в колонии Рима и предоставив гражданство тем из побежденных, кто желал жить вместе с ними, сделали город из маленького большим. Вкратце его мнение было таково: возобновить договоры с Латинским союзом, которые были заключены ранее, и никакому городу не мстить ни за какой из проступков.

XX. Сервий Сульпиций не возражал ни против мира, ни против возобновления договоров. Но так как латины первыми нарушили договоры, и не впервые сейчас, когда в качестве оправданий они выставляли нужду и обман, и следовало оказать им некоторое снисхождение, но и много раз прежде, и поэтому они нуждаются в исправлении; и он предложил, чтобы благодаря их родству им были предоставлены освобождение от наказания и свобода, но чтобы у них была отнята половина земли, и туда были посланы римские колонисты получать с нее какие бы то ни было доходы и заботиться о том, чтобы латины не устраивали больше восстаний. 2. Но Спурий Кассий посоветовал разрушить их города, говоря, что он удивляется глупости тех, кто убеждает оставить эти проступки безнаказанными, если только они не могут понять, что из-за врожденной и неискоренимой зависти, которую латины испытывают к увеличению их города, они придумывают одну войну за другой и никогда не пожелают оставить коварные замыслы, пока эта мелкая страсть живет в их душах. Таким образом, они добились того, что сделали свою родную общину подвластной тирану, более жестокому, чем все дикие звери, нарушив все соглашения, соблюдать которые клялись богами, и не имея никаких других надежд, кроме той, что в случае если бы война не оказалась удачной, как они того желали, они бы или не подверглись никакому наказанию, или понесли бы кару совершенно незначительную. 3. Он также пожелал, чтобы они воспользовались примерами деяний предков, кои после того как узнали, что город Альба, из которого и они сами, и все латины вывели города посредством колонистов, позавидовал их благополучию и посчитал безнаказанность, которую они получили за прежние грехи, средством для большего коварства, решили его в один день разрушить, полагая, что не пожалеть никого из совершающих умеренные проступки то же самое, что не наказывать величайшие и непоправимые грехи[682]. 4. И не требовать никакого наказания для выказывавших много раз непримиримую ненависть — деяние величайшей глупости и тупоумия, а, конечно, не человеколюбия и не умеренности для тех, кто не стерпел зависти своей метрополии, когда она оказалась сверх меры тягостной и невыносимой, чтобы теперь переносить ее со стороны родичей, и для тех, кто наказал врагов, уличенных в более слабых попытках такого рода, лишением городов. 5. Сказав это и перечислив все измены латинов и напомнив о множестве римлян, погибших в войнах с ними, он посчитал справедливым поступить с ними таким же образом, как раньше они поступили с жителями Альбы, а именно: города их разрушить и земли их присоединить к Риму; с другой стороны, тем, кто продемонстрировал некоторую благосклонность к римлянам, предоставить свое гражданство, сохранив за ними их собственное имущество, виновных же в измене, благодаря которым были уничтожены соглашения, приговорить к смерти как изменников и превратить в рабов тех из народа, кто является нищим, бездельником и ни к чему не годным.

XXI. Вот что было высказано первенствующими лицами сената. Однако диктатор предпочел мнение Ларция; и так как более ничего не было сказано против этого, послы были приглашены в сенат получить ответ. И Постумий, побранив их за зло, которое никогда не сможет быть поправлено, сказал: «Справедливо было бы претерпеть вам самое крайнее несчастье[683], такое именно, которому сами вы намеревались подвергнуть нас, если бы достигли успеха, неоднократно идя этим путем против нас». Однако римляне не стали отдавать предпочтение праву перед человеколюбием, полагая, что латины их сородичи, и прибегли к состраданию по отношению к поступавшим с ними несправедливо; но и эти грехи им они оставляют без наказания ради родовых богов и неопределенности Судьбы, от которых они сами обрели свое могущество. 2. «Итак, — сказал он, — теперь отправляйтесь, свободные от всякого страха; и если вы отпустите взятых в плен, выдадите сами самовольно ушедших и вышлите изгнанников, тогда посылайте к нам посольство, чтобы вести переговоры о дружбе и союзе, будучи уверены, что они не потерпят неудачи ни в чем благоразумном». Получив такой ответ, послы удалились и через несколько дней вернулись, отпустив взятых в плен, ведя в оковах пойманных перебежчиков и выслав из своих городов тех, кто был изгнан вместе с Тарквинием. В обмен на это они получили от сената прежнюю дружбу и союз и принесли через фециалов клятвы в том, в чем уже некогда клялись. Так закончилась война против тиранов, через четырнадцать лет после их изгнания. 3. Царь же Тарквиний, ибо он еще оставался в живых из своего семейства и ему в это время было почти девяносто лет, лишившись детей и имущества от родственников по браку[684], доживал свою старость, да к тому же среди врагов. И так как ни латины, ни тиррены, ни сабиняне, ни другие свободные общины, находящиеся по соседству, не принимали его более в свои города, он отправился в Кумы в Кампании[685] к Аристодему, прозванному Кротким[686], который тогда был тираном в Кумах. Прожив у него небольшое число дней, он умер и был им похоронен[687]. Бывшие же вместе с ним изгнанники одни остались в Кумах, иные же, рассеявшись по некоторым другим городам, закончили жизнь в чужой стороне.

XXII. После того как римляне закончили внешние войны, снова возникла гражданская смута; так как сенат постановил созвать суды и решить в соответствии с законами спорные вопросы, которые из-за войны были отложены. Споры, возникшие относительно договоров, вызвали большие смятения и ужасные бессмыслицы, и бесстыдства. С одной стороны, плебеи ссылались на то, что они не в состоянии платить долги, так как земля их была опустошена в многолетней войне, скот истреблен, они испытывают недостаток в рабах из-за их самовольного ухода и вследствие набегов, и их имущество в городе истощено расходами на войну. С другой стороны, заимодавцы утверждали, что эти бедствия стали общими для всех, а не только для должников, и считали, что для них невыносимо лишиться не только того, что у них было отнято врагами вследствие войны, но и того, что они в мирное время дали в долг некоторым нуждающимся согражданам. 2. И так как ни кредиторы не желали нисколько подождать, что было бы благоразумно, ни должники не желали делать ничего, что было бы справедливо, но одни не хотели простить даже процентов, другие же не хотели заплатить даже долг сам по себе, то вследствие этого те, кто очутился в одинаковом положении, сходились кучками и выстраивались друг против друга на Форуме, а иногда устраивали рукопашные потасовки; и все государственное устройство было приведено в смятение. 3. Видя это, Постумий, пока еще он пользовался равным уважением со стороны всех, ибо довел тяжкую войну до благополучного завершения, решил избежать бури в государстве и прежде, чем окончательно завершился срок его неограниченной власти, отказался от диктатуры. Назначив день выборов, он вместе со своим товарищем по консульству восстановил учрежденную предками власть[688].

XXIII[689]. Консулами, которые вновь получили годичную и законную власть, были Аппий Клавдий Сабин и Публий Сервилий Приск. Они правильно понимали, что высшая польза заключается в необходимости обратить внутреннее волнение на внешние войны; и они устроили так, чтобы один из них повел войско против племени вольсков, дабы за посланную латинам против римлян помощь отмстить им и чтобы их приготовления, которые еще не зашли далеко, предупредить. Ибо они уже были извещены, что у вольсков со всей поспешностью идет запись в войско и к соседям ими отправлено посольство, чтобы призвать их к союзу, так как они ведали, что плебеи отпали от патрициев, и думали, что взять город, страдающий от домашней брани, несложно. 2. Итак, после того как консулы решили вывести войско в поход и всем сенатом было постановлено, что их решение правильно, они приказали всем военнообязанным мужчинам явиться в установленное ими время, в которое они должны были составить список воинов. Однако, так как плебеи, неоднократно призываемые к военной присяге, не повиновались им, и каждый из консулов не имел одинакового мнения по этому поводу, то начиная с той поры они разошлись и противодействовали друг другу во все время, пока продолжалась их магистратура. 3. И так как Сервилию казалось, что им следовало бы избрать более умеренный путь, придерживаясь мнения Мания Валерия, самого большого приверженца демократии, который советовал исцелить мятеж вначале, особенно принятием решения о прощении или уменьшении долгов, а если нет, то воспрепятствованием в настоящее время заключать в тюрьму просрочивших срок должников, то он советовал лучше призывать бедных принять воинскую присягу, чем заставлять делать это по принуждению, и не налагать наказаний тяжелых и неотвратимых на непокорных, как то имеет место в городе, где царит единомыслие, но какие-либо умеренные и снисходительные. Ибо существует опасность того, как бы люди, нуждающиеся в повседневном, будучи принуждены служить в войске на собственный счет, не объединились бы против этого, дойдя до отчаяния.

XXIV. Суждение же Аппия, самого главного из предводителей аристократии, было суровым и самоуверенным. Он заявлял, что следует не оказывать народу никакого снисхождения, но позволить заимодавцам требовать от него уплаты по долговым обязательствам на установленных условиях, и созвать суды, и чтобы оставшийся в городе консул в соответствии с отеческими обычаями потребовал наказаний, которые положены законами против уклоняющихся от военной службы, и не позволять плебеям ничего, что является несправедливым и что давало бы им возможность причинять беспокойство. 2. «Ибо и сейчас, — сказал он, — они сверх меры избалованы, будучи освобождены от налогов, которые прежде платили царям, и сделавшись свободными от телесных наказаний, которым те их подвергали, когда они не выполняли быстро тех или иных приказаний. Но если они пойдут дальше, стремясь устраивать какие-либо возмущения или перевороты, дайте нам воспрепятствовать им при помощи рассудительной и здоровой части граждан, которых найдется больше, нежели порочных. 3. Против этих неприятностей у нас имеется немалая сила — патрицианская молодежь, готовая выполнять приказания. Величайшее же из всех оружие, которому трудно сопротивляться и используя которое мы без труда одолеем плебеев, — это могущество сената; давайте же этим внушим им страх, встав на сторону законов. Если же мы уступим их требованиям, то, во-первых, мы навлечем на себя позор, если доверим общественное благо народу, в то время, как единственно возможно, чтобы их вела аристократия. Во-вторых, мы подвергнемся значительной опасности снова быть лишенными свободы, в случае если какой-нибудь муж, склонный к тирании, расположит их к себе и установит господство над законами». Так как консулы до такой степени находились в разногласии, как сами по себе между собой, так и всякий раз когда собирался сенат, и многие присоединялись поочередно то к одному, то к другому, то сенат, выслушав их препирательства, гам и непристойные речи, разошелся, не приняв никакого спасительного решения.

XXV. После долгого времени, проведенного в этих склоках, Сервилий, один из двух консулов, настроив многочисленными мольбами и заискиванием чернь на то, чтобы принять участие в войне, ибо ему выпал жребий вести ее, начал военные действия с войском, не набранным по войсковым спискам военнообязанных, но из добровольцев, как того требовали текущие обстоятельства. Вольски еще были заняты приготовлениями и не ожидали, что римляне, будучи управляемы при таких разногласиях и до такой степени настроенные враждебно друг против друга, выступят против них с войском, и не думали, что сойдутся в ближнем бою с напавшими на них, но полагали, что сами они обладают полной возможностью начать войну тогда, когда бы они того пожелали. 2. Однако после того как они обнаружили, что сами подверглись нападению и вынуждены воевать, тогда наконец старейшие из них, встревоженные быстротой римлян, вышли из городов, взяв с собой масличные ветви, обвитые белой шерстью[690] и предоставив Сервилию обращаться с ними так, как он сам пожелал бы обращаться с теми, кто так согрешил. Он же, взяв у них для войска продовольствие и одежду и выбрав триста мужей из самых знатных семейств в качестве заложников, возвратился, полагая, что война закончена. 3. Однако на самом деле это не было завершением войны, но некоторой отсрочкой и средством для подготовки для тех, кто был поражен произошедшим против ожидания нападением; и как только римское войско было отведено, вольски снова сосредоточились на войне, укрепляя города и усиливая гарнизонами другие места, которые могли бы обеспечить им безопасность. Герники и сабиняне помогали им и в этой опасности открыто, а во многих других тайно. Латины же, когда к ним прибыли послы от вольсков просить помощи, связали их и отвели в Рим. 4. Сенат отблагодарил их за прочную верность и еще более за их готовность к борьбе (ибо те готовы были добровольно воевать вместе с ними) и охотно даровал им то, что, как думали, они больше всего желали, но стыдились просить, а именно — безвозмездно передал им взятых у них в плен во время войн, которых без малого было шесть тысяч, и дабы подарок мог получить наибольший блеск, приличествующий их родству, они всех их обрядили в одежды, присвоенные свободным людям. В отношении же помощи со стороны латинов сенат заявил, что они в ней не нуждаются, говоря, что у Рима достаточно своих собственных сил, чтобы наказать изменников. Дав им такой ответ, сенат проголосовал за войну против вольсков.

XXVI. Пока еще сенат заседал в Курии и обдумывал, какими силами следует вступать в войну, на Форуме появился старец, одетый в рубище, с длинной бородой и отпущенными волосами, и воплями призывал людей на помощь. И когда его обступил находящийся поблизости народ, он, став на место, откуда должен был быть виден большинству, воскликнул: «Будучи рожден свободным, приняв участие во всех военных походах, являясь годным к военной службе, сразившись в двадцати восьми битвах и часто получая награды за проявленную в войнах храбрость, после того как наступили такие времена, которые довели государство до величайших бедствий, я был вынужден, чтобы заплатить взимаемые налоги[691], взять в долг. Когда же враги опустошили грабежами мое имение, а недостаток в продовольствии истощил мое хозяйство в городе, я, не имея средств заплатить мой долг, был вместе с двумя сыновьями уведен заимодавцем в рабство. И когда хозяин приказал сделать одну нелегкую работу и я возразил против этого, то получил очень много ударов плетью». 2. Произнеся это, он сбросил рубище и показал грудь, покрытую ранами, и спину, истекающую кровью от ударов. Со стороны присутствующих раздался крик и плач, заседание сената было прервано и по всему городу бегали бедняки, со слезами жалуясь на свое собственное несчастье и требуя, чтобы соседи пришли им на помощь. Обращенные в рабство за долги, с распущенными длинными волосами, устремились из домов кредиторов, и большинство их влачили на себе цепи и оковы; никто не осмеливался препятствовать им, и если кто-нибудь только прикоснулся бы к ним, он был бы растерзан на куски. 3. Такая ярость овладела народом в то время, и Форум был наполнен толпами вырвавшихся из неволи. Аппий, конечно же, опасавшийся нападений толпы, так как он служил виновником зол и считалось, что все это разразилось благодаря ему, пустился наутек с Форума. Сервилий же, сбросив окаймленную пурпуром тогу и валяясь со слезами в ногах у каждого плебея, с трудом уговорил их переждать этот день и прийти на следующий, уверяя, что сенат проявит о них некоторую заботу. Сказав это, он приказал глашатаю объявить, что никому из кредиторов не позволяется за частный долг уводить гражданина до тех пор, пока сенат не вынесет о них решение, и что все присутствующие в настоящее время могут без опаски уйти куда пожелают. Тем самым смуту он прекратил.

XXVII. Действительно, тогда они ушли с Форума. На следующий же день там появилась не только городская чернь, но и множество плебса из близлежащих деревень, и с утра Форум был заполнен. После того как был собран сенат, чтобы принять решение о том, что нужно делать, Аппий обозвал своего коллегу заискивающим перед народом и главарем бедняков в их безумии. Сервилий же назвал последнего жестоким и надменным и виновником текущих бед в государстве. 2. И не было никакого конца словопрениям. И в это время латинские всадники быстро въехали верхом на Форум, сообщая, что враги выступили с большим войском и уже находятся у их собственных границ. Таковы были известия, которые они принесли. Патриции и большая часть всадников, а также другие, кто имел богатство или унаследованное от предков доброе имя, и которые, конечно, многим рисковали, поспешно вооружились. 3. Но те из них, кто был беден, и в особенности те, кто находился в стесненном положении из-за взятых в долг денег, и за оружие не взялись, и иной какой помощи не предоставили государству, но ликовали и восприняли внешнюю войну как соответствующую их желаниям, так как, по их мнению, она освободит их от настоящих бедствий. Тем же, кто просил их помочь, они показывали цепи и оковы и, насмехаясь, спрашивали, стоит ли им воевать ради того, чтобы защитить это добро. Многие даже осмеливались заявлять, что лучше было бы скорее быть рабами у вольсков, чем переносить бесчинства патрициев. И город был наполнен жалобным ропотом, смятением и всевозможными женскими причитаниями.

XXVIII. Наблюдая это, сенаторы взмолили Сервилия, второго консула, который казался пользующимся доверием у большинства при настоящих обстоятельствах, помочь отечеству. И он, созвав народ на Форум, указал, что нынешние бедствия не допускают более гражданских распрей, и требовал, чтобы теперь они единодушно выступили против врагов и не взирали равнодушно на разорение отчизны, в которой пребывают отеческие боги и могилы предков каждого из них, являющиеся драгоценными для любого человека. Он настаивал, чтобы они выказали почтение к родителям, не имеющим вследствие старости достаточно сил защищать самих себя, и сострадание к женам, которые очень скоро будут вынуждены переносить ужасные и невыносимые оскорбления, в особенности же пожалеть малолетних детей, выращиваемых с такими надеждами, кои подвергнутся безжалостным унижениям и обидам. 2. Когда же все они благодаря общему усердию отринут теперешнюю угрозу, именно тогда придет время обдумать, каким образом установить справедливое, равное для всех и спасительное общественное устройство, дабы и бедные не злоумышляли против имущества богатых, и последние не унижали тех, кто куда более унижен судьбой (ибо такие государственные дела являются наихудшим злом), но чтобы, кроме государственной защиты нуждающихся, умеренная помощь была и тем, кто ссужал деньгами в долг, и, разумеется, тем, кто претерпел несправедливость, и чтобы лучшее из лучшего, что есть среди людей и что сохраняет все общины в единомыслии — вера в заключенные соглашения — не была уничтожена полностью и навсегда только в одном римском государстве. 3. Высказав это и все прочее, что приличествовало данным обстоятельствам, он в заключение поведал в свое оправдание о собственной любви, которую питал к народу, и выразил желание, чтобы они вместе с ним приняли участие в этом военном походе в ответ на его усердие в отношении них. Попечение о городе было возложено на его коллегу, а ему было предоставлено командование на войне, ибо так было определено им по жребию. И он сказал, что сенат ему посулил твердо соблюдать то, о чем он договорится с народом, а сам он пообещал сенаторам убедить сограждан не предавать отечество врагам.

XXIX. После этой речи Сервилий приказал глашатаю объявить, что никому не дозволяется ни завладевать, ни продавать, ни удерживать в качестве залога дома тех римлян, которые выступят в поход на войну; ни семью их отводить в темницу за какой-либо долг; ни препятствовать участвовать в военном походе тому, кто того пожелал. Но с тех, кто оставит военную службу, заимодавцам позволено взыскивать долги на тех условиях, на которых они каждому дали в долг. И когда бедные это услышали, они тотчас согласились, и все с большим рвением отправились на войну; одних побуждали надежды на добычу, других — чувство благодарности к полководцу, большинство же — чтобы ускользнуть от Аппия и оскорблений в отношении оставшихся в городе. 2. Сервилий же, приняв войско, с великой поспешностью, не теряя времени, ведет его встретиться с врагами прежде, чем они вторгнутся в римские пределы. И обнаружив, что те расположились лагерем близ Помеции и разоряли латинскую землю, так как последние в ответ на их просьбу не помогли им в войне, он ближе к позднему вечеру устроил укрепленный лагерь возле некоего холма, примерно в двадцати стадиях от их лагеря. Ночью же вольски напали на них, полагая, что их немного, что они изнурены долгим переходом и недостаточно усердны из-за возмущений по поводу долгов со стороны бедняков, которые казались находящимися в особенном затруднении. 3. Сервилий же всю ночь держался в укрепленном лагере, но тотчас с наступлением дня узнав, что враги в беспорядке предаются грабежам, приказал незаметно отворить большое число калиток в лагере, и единым сигналом послал против них войско. И когда вдруг это неожиданная напасть обрушилась на вольсков, то немногие оказали противодействие и в сражении у лагеря были изрублены на куски. Другие же, убегая без оглядки и оставляя многих своих, в большинстве своем раненые и лишившиеся оружия, спаслись в лагере. 4. Когда же римляне, преследуя их по пятам, окружили их лагерь, вольски после непродолжительного сопротивления, сдали лагерь, наполненный большим количеством рабов, скота, оружия и военного снаряжения. Было там собрано и много свободных людей, частью — самих вольсков, частью — из помогавших им народов, а также очень много имущества, такого, как золото, серебро и одежда, словно был захвачен богатейший город. Сервилий разрешил солдатам разделить это между собой, чтобы каждый получил добычу, и приказал ничего не относить в государственную казну. Предав лагерь огню, он взял войско и привел его к находящейся поблизости Свессе Помеции, так как и размерами, и количеством жителей, да к тому же славой и богатством она считалась намного превосходящей подобные ей города, и являлась как бы главным градом народа. Расположившись вокруг него лагерем и не отзывая войско ни днем ни ночью, дабы враги не могли нисколько передохнуть ни предавшись сну, ни получив передышку от войны, он измотал их голодом, нуждой и отсутствием союзной помощи, и в скором времени овладел ими и предал смерти всех, кто пребывал в юношеском возрасте. После чего, позволив воинам разграбить пожитки, которые здесь находились, он повел войско к другим городам, и никто из вольсков более не был в состоянии обороняться от него.

XXX. После того как могущество вольсков было ослаблено римлянами, второй консул, Аппий Клавдий, побудил привести на Форум их заложников, — триста мужей, и чтобы те, кто дал им в знак верности заложников, остерегались нарушать договоры, приказал на виду у всех бить их плетьми и обезглавить. 2. Когда же несколько дней спустя из военного похода вернулся его товарищ по консульству и вознамерился получить триумф, обыкновенно предоставляемый сенатом полководцам, которые блестяще провели сражения, Аппий, обзывая его мятежником и приверженцем дурного общественного устройства, воспрепятствовал этому и особенно обвинял его в том, что он из военной добычи нисколько не принес в государственную казну, но пожертвовал из угождения тем, кому пожелал. И он убедил сенат не предоставлять ему триумф. Но Сервилий, полагая, что он оскорблен сенатом, повел себя с необычным для римлян высокомерием. Ибо, созвав народ на собрание на равнине перед городом[692], перечислив совершенное им на войне и рассказав о зависти его коллеги и об оскорблении со стороны сената, он заявил, что за свои собственные деяния и за сражавшееся вместе с ним воинство он имеет право справить триумф в честь славных и успешных трудов. 3. Сказав это, он приказал украсить лавровыми ветвями фасции и, увенчав себя самого, выступил в город, сопровождаемый всем народом до тех пор, пока он, взошед на Капитолий, не исполнил обет и не посвятил богам снятые с убитых врагов доспехи[693]. Этим он еще более навлек на себя зависть патрициев, но приблизил к себе плебеев.

XXXI. В то время как государство находилось в таком неустойчивом положении, перемирие, наступившее вследствие традиционных жертвоприношений и последовавших за ними празднеств, которые справлялись на щедрые траты, остановило на этот период смуту среди народа. Но когда римляне совершали эти торжества, сабиняне, которые долго ждали столь удобного случая, с большими силами напали на них. Они выступили, как только настала ночь, дабы можно было приблизиться к городу прежде, чем находящиеся внутри города сумели бы обнаружить их появление. И они смогли бы легко захватить римлян, если бы некоторые из их легковооруженных воинов не оставили своих мест в строю и не устроили бы переполох, напав на окрестные селения. 2. Тотчас поднялся шум, и земледельцы бросились за стены города до того, как враги приблизились к воротам. Находившиеся в городе, узнав о нападении в то время, когда они наблюдали за зрелищами и были украшены обычными венками, оставили представления и обратились к оружию. И вокруг Сервилия в кратчайший срок собрался солидный отряд добровольцев, который он построил и вместе с ним обрушился на противника, который был утомлен бессонницей и усталостью и не ожидал нападения римлян. 3. Когда рати сошлись, произошло сражение, в котором из-за рвения обеих сторон недоставало порядка и послушания, однако словно по воле случая они сошлись строй на строй или центурия на центурию, или муж на мужа, и всадники, и пехота сражались, смешавшись вместе. И так как города их находились недалеко, к обеим сторонам подтягивались свежие силы, которые, вновь ободряя своих соратников, заставляли их переносить тяготы боя в течение долгого времени. Римляне, после того как к ним на помощь подошла конница, вновь одержали победу над сабинянами и, перебив многих из них, вернулись в город с большим числом пленных. Там, разыскивая сабинян, пришедших в город будто бы для того, чтобы смотреть представления, в действительности же за тем, чтобы, как было условлено, заранее захватить укрепленные места в городе, дабы помочь своим во время их приступа, они заключали их в тюрьму. И проголосовав за то, чтобы прерванные войной жертвоприношения совершались с двойным великолепием, они снова стали предаваться наслаждениям.

XXXII. Но пока они занимались празднествами, к ним явились послы от аврунков[694], обитавших в прекраснейших долинах Кампании. Представ перед сенатом, они потребовали, чтобы римляне вернули им землю вольсков, называемую Эцетра[695], которую они у тех отобрали и разделили на участки между колонистами, посланными туда наблюдать за тем народом, и чтобы вывели оттуда свой гарнизон. Если же римляне не сделают этого, то через короткий промежуток времени аврунки нападут на них, чтобы отомстить за оскорбления, которые те нанесли своим соседям. 2. Римляне же дали им такой ответ: «Послы, сообщите аврункам, что мы, римляне, считаем справедливым, когда кто-либо владеет чем бы то ни было, что завоевано у врагов благодаря доблести, и оставляет это своему потомству как свое собственное. Войны же с аврунками, которая будет ни первой, ни самой трудной, мы не боимся. Но у нас всегда был обычай сражаться со всеми за господство, и так как мы осознаем, что это будет состязание в доблести, мы будем ожидать его без содрогания». 3. После этого аврунки, выступившие со своей земли с большим воинством, и римляне со своими собственными силами под командованием Сервилия, встретились у города Ариции, расположенного на расстоянии ста двадцати стадиев от Рима[696]. И каждый из них расположился лагерем на укрепленных холмах, отстоявших недалеко друг от друга. После укрепления своих лагерей, они вышли на равнину, чтобы сразиться, и, начав рано утром, продолжали битву до полудня, так что с обеих сторон было много воинов убито. Ибо аврунки были воинственным народом и благодаря крепости своей физической силы и свирепости взоров, в которых было много животной жестокости, он был самым ужасным.

XXXIII. Говорят, что в этом сражении римская конница и ее командир, Авл Постумий Альб, бывший диктатором годом раньше, оказался самым храбрым. Ибо место, где произошла битва, было самым неподходящим для применения конницы; там были каменистые холмы и глубокие ущелья, так что конница ни той ни другой стороне не могла бы помочь. 2. Постумий же, приказав следовавшим за ним спешиться, сформировал небольшие отряды по шестьсот человек, и заметив, где римский строй находился в наиболее трудном положении, будучи прижат к холму, вступил в бой с врагами в этих местах и быстро смешал их ряды. Варвары были остановлены, храбрость вернулась к римлянам, пехота последовала примеру конницы; та и другая образовали сомкнутую колонну и отбросили правый фланг врагов к холму. Некоторые преследовали ту часть из них, которая бежала к своему лагерю, и многих перебили, в то время как другие напали на тылы тех, кто еще продолжал сражаться. 3. И когда римляне также обратили их в бегство, то преследовали аврунков при их трудном и медленном отступлении по направлению к холмистой местности, разрубая мечами сухожилия на их ногах и коленях до тех пор, пока те не добрались до своего лагеря. Одолев немногочисленную стражу, римляне завладели лагерем и разграбили его. Однако они не нашли там много добра, за исключением оружия, лошадей и другого военного снаряжения. Вот что произошло в консульство Сервилия и Аппия.

XXXIV. После этого консульскую власть получили Авл Вергиний Целимонтан и Тит Ветурий Гемин, когда архонтом в Афинах был Фемистокл, в 206 году от основания Рима и за год до семьдесят второй Олимпиады[697], на которой Тисикрат из Кротона стал победителем во второй раз[698]. В их консульство сабиняне готовились повести против римлян армию еще большую, чем прежде, и медуллийцы[699], отпавшие от римлян, заключили с сабинянами договор о союзе. 2. Патриции, узнав об их намерении, готовились немедленно начать военные действия всеми своими силами, плебеи же отказывались подчиниться их приказам, с негодованием вспоминая неоднократные нарушения ими обещаний, которые они давали по поводу бедняков, нуждающихся в облегчении бремени, голосования, которые проходили…[700]. И собравшись одновременно по несколько человек, они связали друг друга клятвой, что больше не станут помогать патрициям в какой бы то ни было войне и что каждому притесняемому бедняку они сообща окажут помощь против всякого, кого они встретят. И сговор этот оказался явным и во многих других случаях, и в словесных перебранках, и в физических столкновениях, в особенности же он стал очевидным для консулов, после того как плебеи, будучи призваны на военную службу, не явились. 3. Ибо всякий раз, когда они[701] приказывали схватить кого-либо из народа, бедняки собирались в толпу и старались освободить того, кого уводили, и когда ликторы консулов отказывались его освобождать, они их избивали и прогоняли; и если кто-нибудь из присутствовавших всадников или патрициев пытался прекратить это, они не удерживались и от того, чтобы их колотить. И через небольшой промежуток времени город был охвачен беспорядками и смутой. И по мере того как мятеж в городе усиливался, возросли и приготовления врагов к вторжению на их земли. И когда вольски снова задумали измену и так называемые эквы[702], ото всех народов, бывших под властью Рима, прибыли послы просить помощи, потому что их земли находились там, где должна была пройти война. 4. Ибо латины сказали, что эквы совершили вторжение в их пределы, опустошили их поля и разграбили некоторые их города; гарнизон Крустумерия[703] сообщил, что сабиняне находятся возле крепости и полны решимости осаждать ее; другие же возвещали об иных бедах, которые произошли и которые вскоре могли произойти, и просили о немедленной помощи. Появились перед сенатом и послы вольсков, требуя, чтобы римляне, прежде чем они начнут войну, вернули им отнятые у них земли.

XXXV. Когда был собран сенат, чтобы обсудить это, консулы предложили высказать свое мнение первому Титу Ларцию, считавшемуся мужем большого достоинства и высочайшей мудрости. Выступив вперед, он сказал: «Сенаторы, то, что другие считают ужасным и требующим безотлагательной помощи, мне не кажется ни ужасным, ни очень срочным, я имею в виду, каким образом нам следует помочь союзникам или как отразить врагов. Однако то, что они не считают ни величайшим злом, ни неотложным в текущее время, но чем продолжают пренебрегать как не причиняющим нам никакого вреда, как раз и кажется мне самым ужасным. И если мы быстро не положим этому конец, то оно станет причиной полного крушения и уничтожения государства. Я говорю и о неповиновении плебеев, которые отказываются выполнять приказы консулов, и о нашей собственной строгости по отношению к этому неповиновению и их независимому нраву. 2. Я думаю, что нам следует в настоящий момент рассмотреть не что иное, как то, каким образом отвратить эти бедствия от государства, и всем нам (римлянам) единодушно отдать предпочтение соображениям общественным перед личными в тех мерах, которые мы изберем. Ибо при единомыслии сила гражданства достаточна для того, чтобы обеспечить безопасность союзникам и внушить страх врагам, при разногласиях же, как нынче, оно не в состоянии этого достичь. Я удивлюсь, если оно и само себя не уничтожит, и врагам без труда не уступит победу. Клянусь Юпитером и другими богами, что это вскоре случится, если вы будете таким же образом продолжать вести государственные дела.

XXXVI. Ибо вы видите, что мы живем отдельно друг от друга и населяем два города, один из которых управляется бедностью и нуждой, другой же — пресыщенностью и высокомерием; стыдливости же, порядка и справедливости, которыми сохраняется всякое сообщество граждан, не остается ни в одном из этих городов. По этой причине мы уже силой требуем друг от друга справедливости и делаем силу высшей мерой справедливости, предпочитая, как дикие звери, скорее уничтожить своего врага, хотя бы и погибнув вместе с ним, чем спастись вместе с противником, принимая во внимание свою собственную безопасность. 2. Я прошу вас обратить большое внимание на это обстоятельство, как только вы отпустите послов. Что же касается ответов, данных им теперь, то я имею предложить вот что: так как вольски требуют возвратить то, чем мы владеем по праву войны, и угрожают нам войной, если мы откажемся вернуть это, то давайте ответим им, что мы, римляне, считаем приобретения, полученные нами в соответствии с правом войны, честнейшими и справедливейшими, и что мы не позволим по глупости уничтожить плоды нашей доблести. Возвратив же эти владения, которые нам следует разделить с нашими детьми и которые мы постараемся оставить их потомству, тому, кто их утратил, мы лишимся того, что уже является нашим, и поступим с собой столь же жестоко, как поступили бы со своими собственными врагами. 3. Латинов же давайте похвалим за их доброжелательство и рассеем их опасения, заверив их, что мы с нашей помощью не оставим их в опасности, в которой они могут оказаться, до тех пор, пока они хранят нам верность, но через небольшой промежуток времени пошлем им войско, достаточное для того, чтобы защитить их. Я считаю, что такие ответы будут лучшими и самыми справедливыми. Я говорю, что, после того как послы удалятся, нам следует посвятить первое собрание сената беспорядкам в городе, и это собрание не следует надолго откладывать, но назначить на следующий день».

XXXVII. Когда Ларций изложил это мнение, и оно было всеми одобрено, тогда послы получили указанные ответы и удалились. На следующий день консулы собрали сенат и предложили обсудить, каким образом устранить возникшее в государстве смятение. Итак, прежде попросили высказать суждение Публия Вергиния, преданного народу мужа, который придерживался среднего мнения, и он сказал: «Так как в прошлом году плебеи выказали величайшее рвение в войнах за общее благо, противостоя вместе с нами вольскам и аврункам, когда те с огромным воинством напали на нас, то я думаю, что всех, кто тогда помогал нам и принимал участие в этих боевых действиях, следует простить, и ни их личности, ни их имущество не должны быть во власти заимодавцев; и тот же принцип справедливости должен распространяться на их отцов так же, как и на их дедов, и на их детей так же, как на внуков; но прочие могут быть отведены в тюрьму теми, кто давал им в долг деньги, на тех условиях, на которых каждым из них они были даны». 2. После этого Тит Ларций сказал: «Мне кажется, сенаторы, что не только те, кто хорошо проявил себя во время войн, но и весь остальной народ следует освободить от их обязательств. Ибо только так мы приведем весь город к согласию». Третьим выступил Аппий Клавдий, консул предыдущего года, и заявил:

XXXVIII. «Всякий раз, сенаторы, обсуждая это, я всегда придерживался одного и того же мнения: не соглашаться ни с одним требованием народа, которое является незаконным и недостойным, и не унижать достоинства государства. И сейчас я не изменю того мнения, которого я придерживался сначала. Действительно, я буду самым безумным из людей, если в прошлом году, когда я был консулом и мой коллега противодействовал мне и возбуждал против меня народ, я сопротивлялся и твердо отстаивал свои решения, не будучи удержан страхом и не уступив ни мольбам, ни любезности, а теперь, когда я являюсь частным гражданином, унижу свое достоинство и изменю своей откровенности. 2. Вы можете назвать это свободой духа благородного или себялюбивого — как каждый из вас пожелает, — человека, но сколько бы я ни жил, я никогда не предложу в качестве благодеяния в отношении порочных людей освобождение от долгов, но буду со всей решительностью, на какую способен, противодействовать тем, кто все же предложит это, полагая, что всякое зло, порча и, коротко говоря, уничтожение государства начинается с освобождения от долгов. 3. И если кто-либо надумает, что то, что я говорю, проистекает от благоразумия ли или от некоторого безумия (так как я считаю нужным принимать во внимание безопасность, не себя самого, но общего блага), либо по какой-либо другой причине, я позволяю тому думать так, как ему заблагорассудится; но я до самого конца буду противиться тем, кто станет предлагать меры, несогласные с обычаями предков. И так как обстоятельства требуют не прощения долгов, но значительной помощи, я утверждаю, что в настоящее время есть только одно средство против смуты: немедленно избрать диктатора, который, имея неограниченную возможность действовать, заставит и сенат, и народ принять то мнение, которое является самым полезным для государства. Ибо нет иного освобождения от столь большого зла».

XXXIX[704]. Сия речь Аппия была встречена молодыми сенаторами шумным одобрением как предлагающая те меры, которые были необходимы, но Сервилий и некоторые другие более пожилые сенаторы воспротивились этому. Однако они были одолены молодежью, которая явилась, предварительно подготовившись и использовав насилие. Наконец было принято предложение Аппия. 2. И после этого, хотя большинство сенаторов полагало, что диктатором будет назначен Аппий как единственный, кто был способен успокоить волнения, консулы, действуя единодушно, исключили его и назначили Мания Валерия, брата Публия Валерия, впервые ставшего консулом, которого считали наиболее угодным народу и который, кроме того, был пожилым человеком. Ибо они полагали, что достаточно одного страха перед властью диктатора, и что настоящие обстоятельства требовали человека справедливого во всех отношениях, дабы он не подал повода к новым беспорядкам.

XL. После принятия Валерием власти и назначения Квинта Сервилия, брата Сервилия, бывшего коллегой Аппия по консульству, начальником конницы, Валерий созвал народ на сходку. И как только громадная толпа собралась тогда вместе впервые с тех пор, как Сервилий сложил с себя полномочия, и народ, принуждаемый к военной службе, был доведен до явного отчаяния, он выступил на трибунал и сказал: «Сограждане, мы хорошо знаем, что вы всегда были рады тому, что вами управлял кто-либо из рода Валериев, который освободил вас от тягостной тирании, и, возможно, вы никогда не будете ожидать того, что не получите каких-нибудь разумных приобретений, доверившись однажды тем, кого считают самыми демократичными из всех. 2. Так что вы, к кому обращены мои слова, не нуждаетесь в том, чтобы говорить вам, что мы будем поддерживать свободу народа, которую даровали ему вначале. Но вам необходима только умеренная поддержка, чтобы поверить нам, что мы исполним то, что вам обещаем. Ибо я дожил до столь зрелого возраста, который менее всего подходит для того, чтобы лгать, и обладаю в значительной степени почетом, чтобы поступать легкомысленно; и я не намерен провести остаток жизни где-либо, кроме как среди вас, где я буду готов отвечать перед судом за любой, как вам может показаться, обман, который я совершил в отношении вас. 3. Итак, об этом я больше говорить не буду, потому что, как я сказал, не нуждаются в многочисленных доказательствах на словах те, кто знает факты. Но претерпев от других, вы, кажется мне, справедливо относитесь ко всему с подозрением: вы всегда наблюдали, что тот или иной консул, когда им требовалось побудить вас идти против врагов, обещает получить для вас от сената то, что вы требуете, но никогда не выполняет ни одного из своих обещаний. То, что у вас нет справедливых оснований питать такие же подозрения и ко мне, я докажу прежде всего при помощи двух следующих соображений: во-первых, то, что сенат не использовал бы меня, считающегося самым большим другом народа, для этой службы, когда имеются другие, более подходящие для нее, и во-вторых, не возложил бы на меня высшую власть, с помощью которой у меня будет возможность вводить то, что я считаю наилучшим, даже без его участия.

XLI. Ибо вы, несомненно, не думаете, что я сознательно присоединяюсь к обману и сговорился с ними, чтобы причинить вам вред. Конечно, если такие мысли обо мне приходят вам в голову, делайте со мной, что пожелаете, считая меня самым порочным из людей. Доверившись мне, освободите себя от этих подозрений и обратите ваш гнев от друзей на врагов, которые пришли с целью захватить ваши города и из свободных людей превратить в рабов и стараются навлечь на вас другие тяготы, удерживающие человечество в величайшем страхе, и которые, как сообщают, находятся недалеко от вашей земли. 2. Итак, с усердием дадим отпор им и покажем, что мощь римлян, хотя и ослабленная смутой, превосходит мощь всех других, когда имеет место согласие. Поскольку или они не выдержат вашего единодушного нападения, или получат заслуженное наказание за свою дерзость. Помните, что тех, кто затевает войну против вас — вольсков и сабинян, вы неоднократно одолевали на поле брани, и что теперь у них и тела не крепче, и сердца не храбрее, чем у их предков, но что они презирают вас потому, что думали, будто вы в разладе друг с другом. И когда вы отомстите своим врагам, я лично клянусь, что сенат вознаградит вас, как уладив споры относительно долгов, так и предоставив все прочее, что вы справедливо просите у него, в той мере, в какой вы продемонстрируете свою доблесть на войне. 3. До того же времени пусть все имущество, личность каждого и всякое право римского гражданина будет надежно защищено от ареста за долг или какое-нибудь другое обязательство. Тем же, кто будет сражаться с усердием, самой прекрасной наградой будет то, что город, в котором они родились, останется невредимым, и им будет принадлежать похвала от их сотоварищей. И пожалованных нами наград будет достаточно и для того, чтобы с их помощью привести в порядок хозяйства, и для того, чтобы оказанной честью прославить семейства. Я желаю также, чтобы мое рвение в стремлении подвергнуться опасностям могло быть примером для вас. Ибо я буду сражаться за Отечество столь же упорно, как самый сильный из вас».

XLII[705]. В то время как он говорил это, весь народ с удовольствием внимал ему в надежде, что больше его не обманывают, пообещал предоставить свою помощь на войне; и было образовано десять военных соединений[706] по четыре тысячи бойцов в каждом. Из них каждый из консулов взял три и столько конницы, сколько было присвоено каждому соединению; другие четыре вместе с оставшейся конницей находились под командованием диктатора. Немедленно все подготовив, они поспешно выступили: Тит Ветурий против эквов, Авл Вергиний против вольсков, сам же диктатор Валерий против сабинян, в то время как город защищал Тит Ларций вместе с престарелыми и небольшим отрядом, состоявшим из мужей призывного возраста. 2. Таким образом, исход войны с вольсками был скоро предрешен. Так как они, считая себя намного превосходящими в числе и припоминая то зло, которое они претерпели, были побуждаемы сражаться скорее с большей поспешностью, чем с рассуждением, и первыми атаковали римлян, как только те стали лагерем у них на виду. Разразилась упорная битва, в которой они, хотя и проявили много благородства, однако понесли огромные потери и были вынуждены обратиться в бегство; их лагерь был захвачен, а знаменитый город, по имени Велитры[707], был взят приступом. 3. Подобным же образом была в очень короткий промежуток времени укрощена и заносчивость сабинян, т. е. и тех, как и первых, вознамерившихся взять верх в одном сражении. После этого их земли были опустошены, и было захвачено несколько небольших городов, из которых воины забрали много людей и имущества. Эквы же, ощущая свою собственную слабость и узнав, что война, которую вели их союзники, закончилась, не только засели в укрепленных лагерях и не желали выходить на битву, но и тайно готовились к отступлению туда, где бы они могли, благодаря горам и лесам, задержаться и продолжить войну. Однако они не смогли сохранить в целости свое войско, так как римляне смело атаковали их в их сильных укреплениях и приступом захватили их лагерь. Вслед за этим последовало их бегство с земли латинов и сдача городов, которые они захватили во время своего первого нашествия, а также пленение некоторых из тех, кто из любви к распрям не покинул укрепления.

XLIII. Валерий же, победив в соответствии со своим замыслом в этой войне и справив обычный триумф в честь своей победы[708], распустил людей с военной службы, хотя сенат пока еще не считал это своевременным, опасаясь, как бы бедняки не потребовали выполнения обещаний. После этого он выслал колонистов занимать отнятые у вольсков земли, выбрав их из числа бедняков, которые должны были как охранять завоеванные земли, так и поубавить в городе количество склонных к мятежу. 2[709]. Осуществив это, он попросил сенат выполнить данные ему обещания теперь, когда они достигли единодушия с плебеями в этих войнах. Сенат, однако, не обратил на него никакого внимания, но, как прежде, молодые и вспыльчивые люди, превосходившие других числом, соединились для противодействия его предложению, воспротивились тогда ему и подняли против него крик, заявляя, что его семья заискивает народной благосклонности и является источником дурных законов. Они обвиняли Валериев в том, что именно той мерой, которой они больше всего гордились и которая касалась судебных полномочий народного собрания, они совершенно уничтожили могущество патрициев[710]. Валерий был глубоко возмущен этим и, упрекнув их за то, что они навлекли на него несправедливый гнев народа, оплакал судьбу, которая настигнет их за такое деяние. Вслед за тем, как того следовало ожидать при столь скверных обстоятельствах, произнеся несколько грозных пророчеств и воодушевившись, благодаря отчасти возбуждению, отчасти своему величайшему благоразумию, бросился из Курии. И созвав народ на сходку, сказал: 3. «Сограждане, чувствуя себя многим вам обязанным и за усердие, которое вы продемонстрировали, предоставляя мне свою добровольную помощь в войне, и еще больше за доблесть, которую вы выказали в сражениях, я очень старался отплатить вам не только другими способами, но в особенности тем, что не нарушу обещания, которые давал вам от имени сената, и тем, что как советник и посредник между вами и сенатом, превращу разногласие, которое сейчас существует между вами, в согласие. Но мне мешают выполнить это те, кто предпочитает не то, что является полезнейшим для государства, но то, что им самим в сию минуту угодно, и которые возобладали, превосходя прочих числом и могуществом, проистекающим скорее от их молодости, чем от настоящих обстоятельств. 4. Я же, как видите, старик, и имею таких союзников, чья сила заключается в намерении, которое они не в состоянии осуществить; и то, что считалось нашей заботой о государстве, оказалось предметом собственной ненависти для той и другой стороны. Ибо я осужден сенатом за то, что уважал народ, и представлен перед вами в ложном свете как проявляющий слишком большое благоволение к нему.

XLIV. Следовательно, если народ, испытав хорошее, не исполнил данных мною сенату от его имени обещаний, то мое оправдание по этому поводу заключалось бы в том, что народ нарушил слово, но что с моей стороны обмана не было. Но так как обещания, данные вам сенатом, не были выполнены, теперь я вынужден заявить народу, что обращение, с которым вы столкнулись, мною не одобряется, но что мы вместе одинаково обмануты и введены в заблуждение, и я даже больше, чем вы, так как я не только обманут, будучи введен в заблуждение вместе со всеми вами, но задета моя собственная честь. Ибо я обвиняюсь в том, что без согласия сената передал бедным из вас трофеи, захваченные у врагов, желая получить для себя личную выгоду, и в том, что требовал конфискации собственности граждан, хотя сенат не позволил мне действовать в нарушение законов, и в том, что я распустил войско, несмотря на противодействие сената, когда я был обязан держать вас во вражеской стране в бездействии и бесконечном передвижении. 2. Меня также упрекают в отправке колонистов на земли вольсков по той причине, что я не отдал большую и хорошую часть земель патрициям или всадникам, но раздал ее бедным из вас. Однако в особенности повод для возмущения против меня дало то, что при наборе армии в добавление к всадникам было набрано более чем четыреста состоятельных плебеев. 3. Если бы ко мне таким образом относились, когда я был в расцвете сил, я бы своими деяниями доказал своим врагам, какого человека они оскорбили. Но так как теперь мне более семидесяти лет и я не способен более защищать себя, и так как я понимаю, что более не могу смягчать ваше разногласие, я слагаю с себя полномочия и отдаю себя во власть тех, кто того пожелает, дабы обошлись со мной так, как сочтут справедливым, веруя, что они ни в чем не введены мной в заблуждение».

XLV. Этими словами Валерий пробудил сострадание у всех плебеев, которые сопровождали его, когда он покидал Форум; со стороны же сената он усилил негодование против себя. И сразу после этого произошли следующие события. Бедняки, не собираясь более ни тайно, ни ночью, как прежде, но уже открыто, решили удалиться от патрициев. Сенат же с целью воспрепятствовать этому, приказал консулам пока еще не распускать воинские силы. Ибо каждый консул еще осуществлял командование своими тремя отрядами, которые были связаны военной присягой, и ни один из воинов не желал покидать свои военные значки; столь большой страх нарушить присягу преобладал над всем. Предлогом же, придуманным для военного похода, было то, что эквы и сабиняне соединились вместе для войны против римлян. 2. Когда же консулы выступили из города со своими войсками и расположились лагерем недалеко друг от друга, все воины собрались вместе, имея при себе оружие и военные значки, и по наущению некоего Сициния Беллута захватили военные значки и восстали против консулов (ибо к значкам этим римляне относились с величайшим почетом во время войн, они считались священными так же, как и статуи богов). Затем назначив некоторых центурионами, а Сициния — старшим во всем, они заняли гору, расположенную близ реки Аниен, недалеко от Рима, которая вследствие этого теперь называется Священной Горой[711]. 3. Когда же консулы и центурионы призывали их вернуться, сопровождая призывы мольбами и сетованиями и давая многочисленные посулы, Сициний ответил: «Патриции, с какой целью теперь вы зовете обратно тех, кого прогнали из отечества и превратили из свободных людей в рабов? Какие ручательства вы дадите нам в том, что исполните те обещания, в неоднократном нарушении которых вы уже признаны виновными? Но так как только вы одни желаете владычествовать в городе, возвращайтесь туда, не тревожась за бедняков и низких по происхождению. Нам же угодно считать своей родиной любую землю, где бы она ни была, в которой мы будем иметь свободу».

XLVI. Когда весть об этом дошла до обитателей города, возникло большое смятение, рыдания и беготня по улицам, так как народ готовился покинуть город, а патриции старались отговорить их и применяли насилие к тем, кто отказывался повиноваться. Поднялись невообразимые гам и стенания у ворот, происходил обмен оскорбительными криками и совершение враждебных действий, и никто более ни принимал во внимание ни возраст, ни дружбу, ни репутацию. 2. И после того как те, кто был назначен сенатом охранять город, были народом принуждены оставить свой пост (ибо их было немного и они более не могли противостоять ему), тогда уже плебс устремился густой толпой наружу, причем смятение это походило на взятие города; раздавались стенания тех, кто остался позади, и звучали взаимные упреки взирающих на покидаемый город. Засим последовали частые заседания сената и выдвигались обвинения против тех, кто нес ответственность за сецессию. В то же самое время на них напали враждебные народы, опустошавшие прилегающую к городу землю. Удалившиеся, взяв необходимую провизию с ближайших полей, не причиняя, однако, никакого вреда стране, остались на открытой местности и принимали прибывавших к ним из города и расположенных поблизости крепостей, которые уже стекались к ним в большом количестве. 3. Ибо к ним стекались не только те, кто желал спастись от долгов, судебных приговоров и наказаний, которые они ожидали, но и многие другие, кто проводил жизнь в праздности и распущенности, или имущества которых было недостаточно для удовлетворения своих желаний, или те, кто предал себя разврату, или завидовал имуществу других, или из-за каких-то других неудач или по каким-то другим причинам был настроен враждебно по отношению к установленному государственному порядку.

XLVII. И в эту минуту большое замешательство и испуг овладели патрициями, которые опасались, что удалившиеся тотчас же вернуться в город вместе с внешними врагами. Тогда, словно по единодушному приказу, схватились за оружие и в сопровождении своих клиентов, одни пошли охранять дороги, на которых они ожидали появления врагов, другие выступили в крепости, чтобы их защитить, третьи устроили лагерь на равнине перед городом. Те же, кто из-за возраста был не способен что-либо из этого сделать, расположились на стенах. 2. Но после того как они узнали, что удалившиеся не присоединились к врагу в опустошении страны, и другого вреда, заслуживающего того, чтобы о нем говорить, не причиняли, они оставили страх и, переменив мнение, продолжили рассуждать о том, посредством чего можно было бы прийти с ними к соглашению. И различные речи, прямо противоположные одна другой, были произнесены первенствующими сенаторами. Однако самые благоразумные речи и те, которые являлись наиболее подходящими к существующим обстоятельствам, были высказаны старейшими сенаторами, которые указали, что народ удалился от них без какого бы то ни было злого намерения, но частично был побужден непреодолимым отчаянием, частично введен в заблуждение своими советниками, рассуждая о своем стремлении скорее чувством, чем разумом, как то обыкновенно случается с невежественным народом; и что большая часть их осознает, что получила дурной совет, и ищет возможность исправить свои проступки, если бы только они могли найти для этого благовидный предлог. Во всяком случае, в своих действиях они уже раскаялись. И если бы сенатом им была дана надежда на будущее путем голосования за предоставление им полного прощения и предложение почетного перемирия, они охотно будут переносить свое собственное положение. 3. Советуя это, они потребовали, чтобы более знатные не были бы более непримиримыми, чем лица более низкого происхождения, и не откладывали перемирие до тех пор, пока несознательная толпа будет приведена в чувство необходимостью или вынуждена исцелить меньшее зло посредством большего, передав оружие и сдавшись на милость победителям. Ибо такое почти невозможно. Однако благодаря разумному отношению к народу им следовало бы подать пример спасительных решений и предвосхитить других в предложении перемирия, памятуя, что до тех пор, пока руководство и управление государством являются обязанностью патрициев, содействие дружбе и миру — дело благородных людей. 4. Они заявили, что авторитет сената будет в высшей степени поколеблен не невольными разногласиями при благородном и безопасном управлении государством, но чрезмерной яростью, посредством чего, демонстрируя негодование по отношению к превратностям судьбы, они уничтожат государство. Это безумие пренебрегать безопасностью, стремясь к благопристойности. Конечно, желательно достичь и того, и другого, но если одно достигается без другого, то безопасность следует признать более необходимой, чем благопристойность. Последнее предложение со стороны тех, кто давал подобный совет, заключалось в том, что к удалившимся следует направить посольство для установления мира, так как они не виновны ни в чем непоправимом.

XLVIII. Сенатом это было одобрено. Вследствие этого они избрали самых достойных и послали их в лагерь к удалившимся с приказанием осведомиться у них, чего они желают и на каких условиях они согласятся вернуться в город. Ибо в случае, если какие-нибудь их требования являются разумными и выполнимыми, сенат не будет им противиться. Следовательно, если они теперь же сложат оружие и возвратятся в город, им гарантируют безнаказанность за их прошлые проступки и прощение на будущее. И если они выкажут самые лучшие намерения в отношении государства и охотно подвергнут себя опасности на службе своему отечеству, они получат отменные и полезные вознаграждения. 2. Послы, получив такие наставления, сообщили их находящемуся в лагере народу и говорили с ними соответствующим образом. Но удалившиеся, отклонив эти предложения, упрекали патрициев за надменность, жестокость и величайшее лицемерие, за их притворство, что те, якобы, с одной стороны, не знают требований народа и причин, побудивших их удалиться от них, и, с другой — за то, что они гарантируют им освобождение от всех обвинений за их уход как если бы они все еще являлись хозяевами положения, хотя именно они сами нуждаются в помощи своих сограждан против внешних врагов, которые вскоре придут со всеми своими силами, врагов, которым не смогут противостоять люди, которые считают спасение не своим собственным благом, но удачей тех, кто помогает им. Закончили же они заявлением, что когда сами патриции лучше осознают те трудности, в которых находится государство, они поймут, с какими противниками имеют дело; и к этому заявлению они добавили много резких угроз. 3. На все это послы более не отвечали, но ушли и сообщили патрициям о заявлениях, которые сделали удалившиеся. После того как находящиеся в городе получили такой ответ, ими овладели еще более серьезные смятение и страх, чем прежде; и сенат не был в состоянии ни найти средство решить эти трудности, ни отложить их разрешение, но выслушав упреки и обвинения, которыми осыпали друг друга первенствующие сенаторы, день за днем откладывали заседания. И не осталось плебеев, которые еще пребывали в городе, принужденных расположением к патрициям и любовью к отчизне находится в том же самом настроении. Напротив, весьма значительная их часть открыто и тайно исчезала, и казалось, что на тех, кто удалился, нет никакой надежды. При таком положении дел консулы назначили день выборов магистратов, ибо время исполнения ими своих полномочий было невелико.

XLIX. И так как пришло время им собраться на поле[712] для выбора магистратов, и ни один не добивался консульства и не соглашался принять его, если предлагали, то сам народ выбрал двух консулов из числа тех, кто уже исполнял магистратуру и был приемлем и для народа, и для аристократии; их имена были Постум Коминий и Спурий Кассий (благодаря стараниям Кассия сабиняне были побеждены и отказались от притязаний на верховенство). Случилось это во время семьдесят второй Олимпиады, в тот год, когда Тисикрат из Кротона был победителем в беге на стадий, архонтом же в Афинах был тогда Диогнет[713]. 2. Вступив в должность в сентябрьские календы, ранее чем это было принято у предыдущих консулов, они, прежде чем позаботиться о других делах, созвали сенат и попросили изложить его мнение по поводу возвращения плебеев. Первым сенатором, которого они призвали выразить свое мнение, был муж по имени Агриппа Менений, бывший тогда в зрелом возрасте, которого считали человеком величайшей мудрости и особенно уважали за политические принципы, так как он придерживался умеренного пути, не склоняясь ни к увеличению высокомерия аристократической группировки, ни к тому, чтобы позволять народу действовать во всем независимо. Он побуждал сенат к примирению, говоря следующее: 3. «Если, сенаторы, все, кто присутствует, придерживаются одного и того же мнения и никто не собирается противиться примирению с народом, но только условиям его достижения, рассуждая о том, справедливы ли они или несправедливы, на которых мы должны с ними примириться и которые вы прежде рассматривали, я мог бы выразить мои мысли в нескольких словах. 4. Но так как некоторые считают, что именно этот вопрос и должен быть предметом дальнейшего обсуждения, а именно, лучше ли нам пойти на соглашение с удалившимися или начать с ними войну, я не думаю, что мне легко, кратко излагая свое мнение, посоветовать вам, что следует делать. Напротив, необходима несколько более продолжительная речь, чтобы разъяснить тем из вас, кто противится примирению, что они противоречат сами себе, если, собираясь запугивать вас, злоупотребляя вашим страхом перед теми трудностями, которые в высшей степени незначительны и легко поправимы, они в то же самое время не заботятся о том, чтобы принять во внимание величайшее и непоправимое зло. И они попадают в затруднительное положение ни по иной какой причине, как только по той, что рассуждая о том, что является целесообразным, они скорее прибегают ко гневу и неистовству, чем к разуму. 5. Ибо как можно говорить, что эти люди заранее предвидят путь полезный и осуществимый, когда они полагают, что государство столь могущественное и владеющее столь обширной округой, государство, которое уже становится предметом ненависти и наносит оскорбления своим соседям, будет способно без труда или в отсутствие плебеев удержать и сохранить подвластные народы, или же привлечет на свою сторону другой, лучший народ вместо самого нечестного народа, который будет сражаться, чтобы сохранить для них власть, и жить с ними в одном государстве в совершенном покое, ведя себя сдержанно в мире и на войне? Ибо ничего другого они не могли бы назвать для оправдания своих просьб к вам не соглашаться на примирение.

L. Я со своей стороны желал бы, чтобы вы увидели, сколь неразумным является и то и другое, непосредственно из самого этого, памятуя о том, что с тех пор как более бедные граждане возмутились против вас благодаря тем, кто отнесся к их несчастьям ни как сограждане, ни как люди благоразумные, и удалились из города, не делая и не намереваясь делать вам ничего худого, но размышляя о том, как они могли бы без позора примириться с вами, многие из тех племен, кто не расположен к вам, в душе возликовали и смотрят на это как на долгожданную возможность уничтожить вашу власть, с удовольствием пользуясь тем обстоятельством, которое предоставила им судьба. 2. Эквы и вольски, сабиняне и герники не замедлили начать против нас войну, и будучи озлоблены за свои недавние поражения, опустошают наши поля. Что же касается народов Кампании и Тиррении, преданность которых нам остается сомнительной, то одни из них открыто отпадают от нас, другие тайно готовятся сделать это. И кажется, что родственные латины, которые вошли с нами в доверительные отношения, не останутся более в прочной дружбе с нами, но даже их большая часть, как сообщают, настроена недружелюбно, уступив сильному желанию перемен, к которым все стремятся. 3. Мы же, прежде осаждавшие других, теперь сами находимся дома в осаде, оставив поля незасеянными, видя, как наши жилища разоряются, пожитки уносятся в качестве добычи, и рабы перебегают к неприятелю, и не зная, как справиться с этими несчастьями. И терпя это, мы еще надеемся, что плебеи примирятся с нами, хотя знаем, что в нашей власти одним решением положить конец возмущению?

LI. Наши дела и под открытым небом столь плохи, и внутри стен положение не менее ужасно. Ибо мы и союзников себе заблаговременно не подготовили, как будто собирались выдержать осаду, и нас самих весьма недостаточно, чтобы противостоять столь многочисленным вражеским племенам; и большая часть небольших и неравносильных по полноте воинских сил состоит из плебеев — наемников, клиентов и ремесленников, — не вполне надежных защитников гибнущей аристократии. И их непрерывное бегство теперь к удалившимся позволяет подозревать всех остальных. 2. Но более всего этого нас пугает отсутствие возможности доставлять продовольствие, так как земля уже находится во власти врага, и еще больше будет ужасать после того, как мы окажемся в безвыходном положении; и кроме того, война ни на мгновение не позволяет нам пребывать в душевном спокойствии. Но что превосходит все эти несчастья, так это жены, малолетние дети и престарелые родители удалившихся, бродящие взад и вперед по Форуму и узким улочкам в убогих одеждах и с траурным видом, рыдая, умоляя о помощи, обхватывая колени и хватая за руки каждого, оплакивая поразившее их теперь отчаяние, которое в будущем поразит их еще больше, — ужасное и нестерпимое зрелище. 3. Конечно, никто не является по природе столь жестоким, чью душу не тронуло бы это зрелище, и кто перенес бы эти людские страдания. Так что в случае, если мы не собираемся доверять плебеям, нам придется избавиться и от этих людей, так как одни из них будут бесполезны, пока мы находимся в осаде, в отношении же других нельзя быть уверенными, что они будут пребывать в крепкой дружбе с нами. Но когда и они будут изгнаны, какие силы еще останутся, чтобы защищать город? И в надежде на какую помощь мы отважимся встретить эту опасность? Что касается нашего собственного убежища и единственно верной надежды, патрицианской молодежи, то, как видите, ее немного и не стоит этим гордиться. Следовательно, отчего же они предлагают совершить нам глупость вести войну и вводят нас в заблуждение, вместо того чтобы теперь отдать город нашим врагам без кровопролития и страданий?

LII. Но, может быть, я сам потерял рассудок, говоря так, и призываю вас опасаться того, что не является опасным? И государству теперь не угрожает никакая другая опасность, кроме как перемена жителей, дело нетрудное, и у нас появилась бы возможность легко получить множество наемников и клиентов от всех народов и стран. Ибо об этом болтают многие противники плебеев, и, клянусь Юпитером, не самые худшие. 2. Конечно, кое-кто уже дошел до такого безумия, что не предлагает спасительные суждения, но выражает невозможные желания. Таких я бы очень хотел спросить: сколько лишнего времени нам дано для того, чтобы это осуществить, когда враги находятся вблизи города? Какие оправдания есть у нас за задержку и промедление, которые мы допускаем по отношению к готовым прийти союзникам, находясь в опасности, которая не медлит и не задерживается? Какой муж или какой бог предоставит нам безопасность и совершенно спокойно соберет вместе и приведет сюда помощь со всех стран? И еще, кто оставит свои отечества и переселится к нам? Имеют ли они жилища, домочадцев, средства для жизни и уважение сограждан за славу предков или за собственное доброе имя благодаря добродетели? И кто бы осмелился пренебрегать своими собственными благами, дабы переменять их позорно на чужие несчастья? Ибо они придут сюда получить не мир и роскошь, но опасности и войны, благополучное завершение которых нельзя предсказать заранее. 3. Или мы приведем толпу бездомных плебеев, подобных удалившимся отсюда, которые из-за долгов, наказаний и прочих подобных бедствий охотно по случаю куда-либо переселятся? И даже если в остальном они будут хорошо и умеренно настроены — дабы мы охотно дали им это — то, право, именно благодаря тому, что они не родственны нам и не живут вместе с нами, и не будут знакомы с нашими обычаями, законами и воспитанием, они, конечно, станут для нас хуже во всех отношениях.

LIII. У родившихся здесь имеются жены, дети, родители и многое другое, что для них дорого и что является залогом для них, а также, клянусь Юпитером, их любовь к вырастившей их земле, необходимая и неискоренимая у всех. Но вот та пришлая толпа, призванная на помощь, если бы и стала жить вместе с нами, за что бы пожелала подвергаться опасностям, ничего из того здесь у себя не имея, разве только кто-нибудь пообещает дать им часть земли и какую-либо часть города, отобрав их прежде у теперешних хозяев — то, что мы отказываемся предоставить нашим собственным гражданам, которые неоднократно сражались за них? И может быть, им было бы недостаточно только этих пожалований, но они потребовали бы участия наравне с патрициями в почестях, магистратурах и прочих благах. 2. Следовательно, если мы не исполним каждого из их требований, то не станут ли они нашими врагами, не получив просимое? И если мы выполним их требования, наша родина погибнет и государство будет уничтожено нами самими. И я не добавляю здесь, что то, в чем мы нуждаемся в настоящее время, так это люди, способные к войне, а не земледельцы, наемники, торговцы и занятые низкими ремеслами, которые должны будут изучать военное дело и в то же время доказывать свою способность к этому (а доказывать то, к чему не привык, трудно), но такой должна быть переселившаяся от всех народов толпа. 3. Итак, что касается военного союза, то я не вижу и никакого составленного для нас военного союза, и не советовал бы вам, если бы кто-либо неожиданно появился, необдуманно допускать их за городские стены, так как мне известно, что многие другие города были порабощены войсками, введенными для их охраны.

LIV. Когда вы это обдумаете так же, как и то, о чем я упоминал ранее, и вспомните, кроме того, те соображения, которые поощряют вас к примирению, а именно: то, что мы не единственный и не первый народ, где бедность подняла мятеж против богатства, и низость против величия, но что почти во всех государствах, и в больших, и в малых, низшие по большей части становятся враждебными высшим (в этих государствах стоящие во главе спасали свои отечества, когда выказывали умеренность, но когда поступали высокомерно, утрачивали не только свое добро, но и жизни). 2. Далее, все, составленное из многого, вообще подвержено беспорядку в каждой части в отдельности, и более того, ни больную часть человеческого тела не следует всякий раз отрезать (ибо это изуродовало бы остальное и сократило бы жизнь), ни нездоровую часть сообщества граждан не следует отделять (поскольку это был бы кратчайший путь разрушения всего со временем благодаря утрате отдельных частей). Поэтому когда вы подумаете, сколь велика сила необходимости, перед которой даже боги отступают, не гневайтесь на ваши несчастья и не позволяйте себе впадать в гордыню и безрассудство, будто все идет в соответствии с вашими желаниями, но будьте менее суровы и уступите, извлекая примеры благоразумия не из деяний других, но из своих собственных.

LV. Так как один-единственный человек, так целое государство должны гордиться великолепием своих собственных свершений и думать, чтобы другие их деяния соответствовали этим. Итак, вы сами, покорив уже многих врагов, от рук которых вы претерпели величайшие обиды, не пожелали ни уничтожить их, ни лишить их своей собственности, но возвратили им их дома и земли, позволили им жить в отечествах, где они родились, и уже предоставили некоторым из них и равное право голосовать и быть вашими согражданами. 2. Но я имею сообщить о еще более замечательном вашем деянии, что вы позволили многим вашим согражданам, наносившим вам тяжелые оскорбления, уйти безнаказанными, пока вы вымещали обиду исключительно на тех, кто был виновен; из их числа были те, кто получил земельные наделы в Антемнах, Крустумерии, Медуллии, Фиденах и многих других[714]. Но зачем мне нужно перечислять вам теперь всех тех, кого вы, после того как взяли приступом их города, наказали умеренно и как подобает согражданам? И пока благодаря этому город не подвергался ни опасностям, ни порицанию, но и милосердие ваше восхваляется и безопасность нисколько не умаляется. 3. После этого вы, которые щадите врагов, начнете войну против друзей? Вы, которые позволяете покоренным уходить безнаказанными, будете карать тех, которые помогали вам обрести господство? Вы, которые предлагаете свой собственный город в качестве надежного прибежища всем нуждающимся в этом, осмелитесь прогнать из него родившихся здесь, с которыми вы вместе росли и воспитывались и делили хорошее, и плохое и в мире, и на войне? Нет, если вы желаете поступать справедливо и в соответствии с вашими обычаями, то без раздражения решите, что вам полезнее.

LVI. Но кто-то может быть скажет, что мы не хуже знаем, что смуту следует успокоить и с большим усердием добивались этого. Теперь же попытайся сказать, каким образом могли бы мы успокоить ее? Поскольку ты видишь, сколь своеволен народ, который, хотя сам и является обидчиком, ни к нам не посылает заключить мир, ни посланным нами не дает ответов, достойных сограждан и снисходительных, но проявляет высокомерие и угрожает, и нелегко догадаться, что он желает. Послушайте, однако, то, что я теперь советую делать. 2. Я лично не считаю ни того, что народ непримирим в отношении нас, ни того, что он исполнит какие-либо свои угрозы. Я полагаю, что его действия не соответствуют его словам, и думаю, что он гораздо более нас стремится к миру. Ибо мы живем в самом дорогом для нас отечестве и имеем в своей собственной власти наши жизни, дома, семьи и все самое достойное. Он же лишен отечества и домашнего очага и лишился самых дорогих своих родственников и не имеет каждодневных средств к жизни. 3. Конечно, если кто-нибудь спросит меня, из-за чего плебс, даже пребывая в таких несчастьях, не принимает наши предложения и сам никакого посольства к нам не отправляет, то, клянусь Юпитером, я бы сказал, потому что он слышит слова сената, деяний же никаких ни гуманных, ни благоразумных, происходящих от него, — не видит, и понимает, что неоднократно был нами обманут, так как мы всегда обещаем позаботиться о нем и никак не заботимся. И он не желает отряжать к нам послов из-за тех, кто здесь обыкновенно обвиняет его, и опасается не добиться чего-либо из того, что требует. 4. Им, пожалуй, могло бы овладеть чувство бессмысленного соперничества. И это ничуть не удивительно, так как и среди нас самих есть кое-кто, в ком таится сварливость и любовь к спорам как в частных, так и в общественных делах, которые считают недостойным уступить противнику, но всегда стремятся любым способом быть выше и не сделать приятное, прежде чем не подчинят тех, кто должен испытать хорошее от этого. 5. Обдумав это, я полагаю, что к плебеям надлежит отправить посольство, состоящее из тех, кто пользуется наибольшим доверием. И я советую, чтобы посланные мужи имели неограниченное право прекратить смуту посредством того, что сами они сочтут подходящим, не вынося более этого вопроса в сенат. Ибо если те плебеи, кажущиеся теперь презренными и удрученными, осознают это, узнав, что вы на самом деле заботитесь о единомыслии, то они снизойдут до более умеренных условий и не потребуют ничего ни постыдного, ни невозможного. Ибо все, пылающие гневом, особенно будучи униженными, обыкновенно пребывают в ярости против относящихся к ним высокомерно, однако делаются кроткими в отношении заботящихся о них».

LVII. После таких слов Менения в сенате поднялся большой шум, и члены сената беседовали друг с другом, каждый отдельно со своими сторонниками. Те, кто был дружески расположен к плебеям, призывали друг друга приложить все усердие к возвращению народа в отечество, после того как они получили в качестве проводника настоящего мнения самого славного из патрициев. Аристократы же, больше всего жаждавшие, чтобы не был изменен установленный предками государственный порядок, недоумевали, как действовать при настоящем положении дел, не желая менять свои принципы и не имея возможности оставаться при своих решениях. Те же, кто был нейтрален и не присоединился ни к той ни к другой стороне, хотели сохранения мира и требовали, чтобы было обращено внимание на то, что будет полезно для осажденных. 2. И после того как воцарилось молчание, старший из консулов похвалил Менения за благородство и попросил остальных в равной мере показать себя защитниками государства не только посредством откровенного выражения своих мнений, но и выполнением решений без страха. Затем он таким же образом призвал по имени высказать свое мнение другого сенатора, Мания Валерия, брата того Валерия, с которым вместе освобождали город от царей, мужа, приятного для народа более других из патрициев.

LVIII. Поднявшись, он прежде всего обратил внимание сената на свои собственные политические пристрастия и напомнил, что хотя он неоднократно предсказывал опасности, которым они подвергнутся, они не обращали внимание на его предсказания. Затем он попросил, чтобы те, кто противился примирению, не желали теперь того, что неприемлемо, но, так как они не стремятся к тому, чтобы мятеж успокоили, когда распри в городе еще незначительны, чтобы они, по крайней мере, подумали теперь, каким образом быстрее покончить с ним, и чтобы он, пожалуй, не стал неизлечимым при своем дальнейшем развитии, а если нет — то трудно исцелимым и причиной многих несчастий для них самих. Он сказал, что требования плебеев больше не будут такими же, как раньше, и он не считает, что народ заключит договор о том же самом, требуя только освобождения от долгов, но что он, возможно, потребует какой-либо помощи, посредством которой они проживут остальное время в безопасности. 2. Ибо, сказал он, с учреждением должности диктатора закон, который являлся стражем их свободы и не позволял консулам без суда предавать смерти гражданина и выдавать плебеев, обиженных патрициями и осужденных по суду, тем, кто их осудил, но предоставлял желающим право обращения к народу на судебные решения со стороны патрициев, и то, что народ бы постановил, имело законную силу, был упразднен. И почти все другие права плебеев, которые имелись у них в прежние времена, были отняты, так как они не смогли добиться от сената даже военного триумфа для Публия Сервилия Приска — мужа, заслужившего эту честь более чем кто другой. 3. Из-за этого большинство народа страдает, что естественно, и отчаивается возлагать упования на свою безопасность, потому что ни консул, ни диктатор не способны, даже когда пожелают, заботиться о нем, но некоторые из них благодаря усердию и попечению о народе испытали оскорбление и бесчестье. Это вызвано интригами со стороны не наиболее выдающихся патрициев, но некоторых чванливых и алчных людей, ревностно стремящихся за несправедливой прибылью, которые, ссудив большие суммы денег под высокие проценты и превратив в рабов многих своих сограждан, жестоким и высокомерным отношением сделали чужими для аристократии всех плебеев, и сколотив сообщество и поставив во главе его Аппия Клавдия — ненавистника народа и олигарха, приводят благодаря ему в неразбериху все дела государства. Если здравомыслящая часть сената не воспрепятствует этому, государство подвергнется опасности быть порабощенным и разрушенным до основания. В заключение он сказал, что согласен с доводами Менения, и попросил немедленно отправить послов, чтобы по прибытии те постарались прекратить мятеж так, как они того желают, если же им не позволят сделать так, как они хотят, пусть принимают то, что им предложат.

LIX. После этого, будучи призван изложить свое мнение, встал Аппий Клавдий, вождь враждебной народу партии, человек, высоко ценивший сам себя, и не без заслуженного основания. Поскольку его повседневная частная жизнь была скромной и почтенной, и политические убеждения его благородны и сохраняли достоинство аристократии. Приняв за начало речь Валерия, он сказал так: 2. «Валерий был бы достоин меньшего осуждения, если бы выражал только свое собственное мнение, не порицая думающих противоположное. Так как тогда он бы имел то преимущество, что не выслушивал бы о своих собственных пороках. Однако так как он не согласился с советующими ему то, из чего не получится ничего иного, кроме как стать рабами худших из граждан, но и напал на противящихся ему, набросившись на меня, то я считаю для себя весьма необходимым говорить об этом, и прежде оправдаться от ложных обвинений. Ибо он упрекал меня в поведении, не приличествующем гражданину и непристойном, вменяя в вину то, что я желал получать деньги всеми способами и лишил многих бедняков свободы, и что удаление плебса произошло в основном благодаря мне. Вам легко узнать, что ничего из этого не является ни правдивым, ни разумным. 3. Ибо приди, Валерий, скажи, кто те, которых я поработил себе за долги? Кто те граждане, которых я держал, или сейчас держу, в оковах? Кто из удалившихся лишен своего отечества из-за моей жестокости или жадности к деньгам? Впрочем, ни одного ты не смог бы назвать. Ведь я до такой степени не нуждаюсь в том, чтобы обращать в рабство за долги кого-нибудь из граждан, что из тех весьма многих, кому я сам предоставил деньги, никто из обманувших меня не был ни присужден мне[715], ни лишен гражданских прав, но все они свободны и все они благодарны мне и все входят в число моих ближайших друзей и клиентов. И я говорю это не для того, чтобы обвинять тех, кто не поступал так, как я, и не считаю, что совершали несправедливость те, кто действовал согласно с законом, но освобождаюсь от возводимых на меня напраслин.

LX. Что же касается моей суровости и заступничества за худых людей, в чем он меня упрекал, называя ненавистником народа и олигархом за то, что я защищаю аристократию, то эти обвинения в равной мере относятся ко всем вам, лучшим людям, — тем, кто не желает находиться под гнетом толпы и допустить, чтобы полученное от предков общественное устройство было уничтожено худшей из придуманных людьми формой государственного управления — демократией. 2. Ибо если этот человек считает, что название «олигархия» соответствует власти лучших людей, то значит и сама эта власть, опороченная названием, будет уничтожена. Мы, однако, можем упрекнуть его гораздо более основательно и справедливо в заискивании народной благосклонности и в желании тирании. Ведь всем известно, что каждый тиран рождается из того, кто заискивает перед народом, и быстрой дорогой для желающих поработить государство является та, которая ведет к господству через худших из граждан, тех, кому этот человек постоянно служил и по сей день не прекращает прислуживать. 3. Поскольку вам хорошо известно, что негодные и низкие люди не отважились бы совершить такие проступки, если бы их не побуждал такой досточтимый и любящий свое отечество человек, говоря, будто предстоящие деяния для них безопасны, и не заверил бы их, что никакого наказания они не понесут, а участь их станет еще лучше. Вы поймете справедливость того, что я говорю, вспомнив, что он, пугая вас войной и доказывая необходимость примирения, в то же время говорил и то, что бедняки не удовольствуются освобождением от долгов, но потребуют и какой-либо помощи и более не будут терпеть пребывание под вашей властью, как прежде. И, наконец, он пожелал, чтобы вы терпеливо переносили настоящее положение и согласились с тем, что народ счел бы законным получить за возвращение из изгнания, не отделяя ни достойное от постыдного, ни справедливое от несправедливого. 4. Таким образом, этот старец, получивший и от вас все почести, внушил такое высокомерие безумной толпе. Приличествует ли тебе, Валерий, незаслуженно порицать других, когда сам ты подвержен такого рода обвинениям?

LXI. И по поводу ложных обвинений, которые он выдвинул против меня, того, что я сказал, достаточно. Что же касается того, что вы собрались обсудить, то мне кажется, что не только то, что я вначале высказал, но и то, что сейчас еще выскажу, оставаясь при том же мнении, — справедливо, достойно свободного государства и полезно для вас, а именно, не расстраивать порядок управления обществом, не трогать священных обычаев предков, не уничтожать доверие между людьми — священную вещь, благодаря которой каждое государство находится в безопасности, не уступать неразумной черни, алкающей несправедливых и незаконных вещей. 2. И я не только не уступаю что-либо в своем мнении из-за страха перед противниками, которые пугают меня, будоража против меня плебеев в городе, но еще больше, чем прежде, я утвердился в своем стремлении, и мое негодование на требования черни удвоилось. И я удивлен, сенаторы, неразумностью суждений, что, отказываясь предоставить народу по его требованию погашение долгов и освобождение от осуждения по суду тогда, когда он еще не был открыто вашим врагом, теперь, когда он вооружен и действует враждебно, вы решаете, согласиться ли с тем, что он желает, и с чем-либо другим, что ему угодно. И он, конечно, сочтет нужным и сделает первым из своих требований то, чтобы иметь с нами равные почести и сравняться в них с нами. 3. Разве не превратится тогда государственное управление в демократию, которая, как я сказал, из имеющихся среди людей форм государственного устройства, является самой неразумной и вредной для вас, желающих править другими? Нет, если вы будете благоразумны. Действительно, вы будете самыми безумными из всех людей, если теперь, считая невыносимым быть под властью одного тирана, отдадите себя народу — многоголовому тирану, и уступите ему в этом не ради милости в ответ на его просьбы, а вынужденные необходимостью, и, полагая, будто теперь невозможно что-то другое, отступите против своей воли? 4. И когда эта безрассудная толпа, вместо того чтобы понести кару за проступки, получает за то же самое почести, как, вы полагаете, будет она высокомерной и самоуверенной? Но, конечно, не прельщайте себя той надеждой, что народ будет соблюдать меру в своих требованиях, если ему станет ясно, что вы все так решили.

LXII. Менений же, благоразумный муж, который предполагает в других хорошее, исходя из собственного образа мыслей, конечно, очень сильно в этом вопросе ошибается. Ибо народ ужасно докучает вам сверх необходимого и своим высокомерием, которое всегда обыкновенно сопровождается победой, и безумием, в котором толпа принимает весьма охотное участие. И если не сначала, то, по крайней мере, позднее и по каждому делу, когда его требования не будут выполнены, он станет браться за оружие и таким же образом неистово нападать на вас. Так что если вы согласитесь с их первоначальными притязаниями, признав их целесообразными, то тотчас вам предъявят какие-либо еще худшие требования, и потом еще более жесткие, предполагая, что первоначальным вы подчинились из страха, пока наконец не выгонят вас из города, как то случалось во многих других местах и в последний раз в Сиракузах, где знатные были изгнаны своими клиентами. 2. Но если при таких обстоятельствах вы в своем негодовании решите воспротивиться их требованиям, то почему вам тотчас же не начать проявлять свободный образ мыслей? Ибо лучше прежде выказать ваш благородный дух в ответ на незначительный вызов, нежели претерпеть оскорбления, или, подвергнувшись многочисленным обидам, возмущаться тогда по поводу того, что случилось, и отказаться более это переносить и слишком поздно начать проявлять благоразумие. Пусть никто из вас не устрашится ни угроз удалившихся, ни войны с иноплеменниками. И не пренебрегайте собственными силами как недостаточными для того, чтобы сохранить государство. 3. Ведь сила беглецов невелика, и они будут не в состоянии долгое время держаться, как теперь, под открытым небом в шалашах в зимнее время года. И никоим образом они не смогут грабежом продолжать добывать продовольствие, после того как уничтожат имеющийся запас, но из-за бедности, не имея средств ни личных, ни общественных, не смогут приобрести его в другом месте и доставить к себе. И войны, как правило, выдерживают при изобилии средств. И безвластие, по всей вероятности, и бунт, возникающий из анархии, овладеют ими и вскоре спутают и сведут на нет их расчеты. 4. Ибо они, конечно, не пожелают сдаться ни сабинянам, ни тирренам, ни каким-нибудь другим иноплеменникам и стать рабами тех, кого сами однажды вместе с вами лишили свободы. И самое важное, тем, кто гнусно и постыдно стремился разрушить свое собственное отечество, не будут доверять из страха, что они подобным образом отнесутся и к принявшим их. И все народы вокруг нас управляются аристократией, и ни в одном городе плебеи не присваивают себе равные права, так что в каждом государстве выдающиеся люди, которые не позволяют собственной черни колебать существующее положение, без сомнения, не примут в своем собственном отечестве эту пришлую и мятежную толпу, чтобы, разрешив ей пользоваться равными правами, они сами со временем не лишились равенства. 5. Если же только я ошибаюсь, и какое-нибудь государство их бы приняло, тогда они показали бы себя врагами и людьми, достойными обхождения с ними, как с врагами. И у нас есть в качестве заложников их родители, жены и другие родственники, и лучших заложников мы бы не могли просить у богов в молитвах. Давайте поставим их на виду у своих родственников, грозя в случае, если они осмелятся напасть на нас, предать их смерти, подвергнув самым позорным пыткам. И если они осознают это, знайте наверное, что вы найдете их прибегнувшими к молениям и рыданиям, отдающих себя вам безоружными, готовыми подчиниться всему. Поскольку такого рода кровные узы обладают необыкновенной силой, чтобы расстроить все горделивые расчеты и превратить их в ничто.

LXIII. Вот те причины, по которым я считаю, что нам не следует бояться войны со стороны беглецов. Угрозы же со стороны иноземцев сейчас не в первый раз окажутся таковыми не только на словах, но и прежде всякий раз, когда нам предоставлялся случай испытать их, они оказывались менее ужасными, чем мы предполагали. И пусть те, кто считает наши собственные силы в городе недостаточными и по этой причине больше всего боится войны, знают, что они не в полной мере осведомлены о них. 2. Что касается удалившихся граждан, то у нас есть равные силы, чтобы справиться с ними, если мы сочтем нужным выбрать самых сильных из рабов и дать им свободу. Ибо лучше предоставить им свободу, чем теми быть лишенными власти. И они обладают достаточной военной подготовкой, неоднократно сопровождая нас в военных походах. 3. Давайте и сами выступим против внешних врагов со всем усердием, и призовем себе на помощь всех клиентов и оставшихся плебеев. И для того чтобы они воодушевились для борьбы, давайте предоставим им освобождение от долгов, не всем сообща, но каждому по отдельности. Ведь если нужно уступить создавшимся обстоятельствам и соблюсти умеренность, то пусть умеренность распространяется на граждан, являющихся не врагами, но друзьями, которым мы будем представляться оказывающими благодеяния не по принуждению, но по убеждению. И если даже будет необходима другая помощь, потому что этой недостаточно, давайте пошлем за гарнизонами и вызовем людей из колоний. 4. А сколь велико их число легко узнать из последнего ценза, которым было охвачено сто тридцать тысяч римлян призывного возраста, из которых беглецы не составили бы и седьмой части. Я не говорю о тридцати латинских городах, которые бы с большим удовольствием сражались за нас благодаря родству с нами, если бы вы только предоставили им равные гражданские права, которых они постоянно добивались.

LXIV. Однако в войнах есть величайшее из всех преимущество, о котором и вы сами пока не думали, и никто из ваших советников не говорит; я добавлю его к тому, что сказал, и закончу. Нет ничего столь необходимого для тех, кому нужно успешно завершить войну, как хорошие полководцы. Ими наше государство богато, враги же наши испытывают в них недостаток. 2. В самом деле, многочисленные воинства, предводительствуемые вождями, не умеющими руководить, позорятся и в большинстве случаев являются причиной своих поражений, и чем больше их величина, тем более они подвержены гибели. Хорошие же полководцы, даже если силы, которые они ведут, невелики, вскоре увеличивают их. Так что до тех пор пока у нас есть мужи, способные командовать, мы не будем нуждаться в желающих повиноваться. 3. Итак, обратив внимание на это и помня об общественных интересах, не голосуйте ни за что низкое, трусливое и недостойное вас самих. Так что, если бы кто-нибудь спросил меня, я вам посоветую делать? Ибо это то, что вы, быть может, давно торопитесь узнать. А вот что: не отряжать послов к отпавшим плебеям, не голосовать за освобождение от долгов, не свершать что-либо другое, что могло бы показаться признаком страха и беспомощности. Но если они сложат оружие, вернутся в город и позволят вам спокойно принять решение по поводу их самих, то тогда я советую допросить их и проявить умеренность в отношении их, зная, что все безумное, в особенности же толпа, обыкновенно бывает высокомерной в отношении смиренных, в отношении же высокомерных — смиренной».

LXV. После того как Клавдий закончил выступать, сенат в течение долгого времени был охвачен сильным гулом и необыкновенным замешательством. Ибо считающие себя принадлежащими к аристократии и полагающие, что необходимо принимать во внимание более справедливое, чем несправедливое, согласились с мнением Клавдия и умоляли консулов присоединиться к лучшей стороне[716], считая, что они обладают силой магистратуры, свойственной царям, а не народу; если же нет, то соблюдать беспристрастность и не оказывать влияния ни на одну ни на другую стороны, но, отдельно сосчитав мнения сенаторов, присоединиться ко мнению большинства. 2. Но если консулы пренебрегут и тем и другим мнением и присвоят себе неограниченную власть для заключения перемирия, то те сказали бы, что не позволят им этого, но будут сопротивляться со всей решительностью как словами, насколько это будет возможно, так и оружием, если бы возникла потребность. Эта группа была сильной, и почти вся патрицианская молодежь разделяла такой образ мыслей. 3. Желающие же мира поддержали мнение Менения и Валерия, и в особенности те, кто был в преклонных летах и помнил те горести, которые постигают государства вследствие междоусобных браней. Однако, уступая крику и бесчинству молодых людей и с беспокойством наблюдая их дух соперничества, а также опасаясь, как бы дерзость, которую они проявляли в отношении консулов, не перешла в оскорбление, если бы им не сделали каких-либо уступок, они в конце концов обратились к своим противникам с рыданиями и мольбами.

LXVI. Когда шум успокоился и наконец установилась тишина, консулы после совещания вместе объявили свое решение, состоящее в следующем: «Что до нас, сенаторы, то мы больше всего желаем, чтобы все вы были бы единодушны, особенно, когда вы рассуждаете об общем спасении. Если же нет, то мы желали бы, чтобы более молодые уступили более старшим из вас и не спорили с ними, помня, что когда они достигнут того же возраста, потомки им будут оказывать то же почтение. Но так как мы видим, что вы впали в раздор, самую губительную из людских болезней, и надменность, обитающая в молодых из вас, велика, то теперь, когда оставшаяся часть дня коротка и у вас нет времени прийти к окончательному решению, оставьте Курию и расходитесь по домам. На следующее же заседание вы придете, став более умеренными и имея лучшие суждения. 2. Если же любовь к спорам у вас будет продолжаться, то мы больше не будем использовать юношей ни как судей, ни как советников в отношении того, что полезно, но на будущее будем смирять их дерзость, установив законом возраст, который должны достичь сенаторы. Старшим же мы снова дадим возможность изложить свои суждения, и если они не придут ни к какому согласию в мнениях, мы быстрым способом пресечем их пристрастие к спорам, о котором вам лучше заранее услышать и узнать. 3. Вы несомненно знаете, что с того времени, как мы населяем этот город, у нас имеется закон, в соответствии с которым у сената есть высшая власть во всем, кроме назначения магистратов, принятия законов и объявления или прекращения войны. Право же решать те три вопроса, подавая голоса, имеет народ. И в настоящее время мы обсуждаем не что иное, как вопрос войны и мира, так что есть большая необходимость того, чтобы народу дали власть, проведя голосование, поддержать наши решения. 4. Итак, в соответствии с этим законом мы потребуем, чтобы он собрался на Форуме, и после того как вы изложите свои суждения, предложим ему проголосовать, полагая, что это лучшее средство положить конец препирательствам. И за что бы большинство народа ни проголосовало, то мы будем считать имеющим силу. Я полагаю, что этой чести достойны те, кто постоянно благоволит к государству и должен делить с нами и хорошее, и плохое».

LXVII. Сказав это, они закрыли заседание. И в течение последующих дней они повелели объявить, чтобы все, находящиеся в сельской местности и крепостях, явились, и приказали сенату собраться на новый день. После того как они узнали, что город наводнен народом и патриции настроены уступить мольбам, слезам и жалобам и родителей, и малолетних детей удалившихся, они явились в назначенный день на Форум, который был заполнен всякого рода людом еще с глубокой ночи. 2. И пройдя к храму Вулкана, где, по обычаю, народ проводил собрания, они сначала похвалили народ за его усердие и преданность, проявившиеся в прибытии значительного числа людей. Затем они попросили их спокойно подождать, пока подготовится предварительное решение сената; и призвали родственников удалившихся питать добрые надежды на возвращение через короткий промежуток времени тех, кто был для них дороже всего. И вслед за этим консулы отправились в Курию, где сами произносили снисходительные и благоразумные речи и других просили выражать свои суждения целесообразно и человеколюбиво. И раньше других они вызвали Менения, который, поднявшись, произнес те же слова, что и прежде, призывая сенат к перемирию, и высказал то же мнение, прося без промедления отправить к удалившимся послов, предоставив им все полномочия заключать перемирие.

LXVIII. После него поднялись, будучи вызваны в соответствии с возрастом, другие, уже занимавшие консульскую должность, и все решили принять мнение Менения, пока слово не дали Аппию. Встав, он заявил: «Я вижу, сенаторы, что вам и консулам, и почти всем остальным, угодно вернуть народ на тех условиях, которые сам он сочтет достойными. И из всех только я остаюсь противником примирения, так что оказываюсь постоянно ненавидим ими, да и вам более не будучи полезен. 2. И все же, в том числе и по этой причине, я не намерен отступать от моего первоначального убеждения и не оставлю как гражданин добровольно своего поста. Но чем больше меня покидают те, кто прежде поддерживал то же мнение, тем больше со временем вы станете меня уважать, и пока я жив, вы будете меня хвалить, когда же я умру, потомки будут помнить меня. Итак, Юпитер Капитолийский и боги-хранители нашего города, герои и божества, которые присматривают за землей римлян, пусть возвращение беглецов будет достойным и полезным для всех, и пусть я ошибусь в своих опасениях, которые имеются у меня в отношении грядущего времени. 3. И если какая-нибудь пагуба обрушится на государство вследствие этих решений — а это вскоре станет ясно, — вы сами исправите их и даруете обществу спасение и безопасность. Ко мне же, тому, кто в любом другом случае еще никогда не предпочитал говорить очень приятное вместо самого полезного, и кто сейчас не предает государство, оберегая свою собственную безопасность, будьте благосклонны и милостивы. 4. Именно об этом я прошу богов, ибо речи более не нужны. И решение, которое я объявляю, то же, что и прежде, а именно — освободить от долгов плебеев, остающихся в городе, но со всей решительностью вести войну с отпавшими до тех пор, пока они пребывают вооруженными».

LXIX. Произнеся это, он закончил. И после того как пожилые сенаторы сошлись во мнениях с Менением и пришла очередь выступать молодым, а весь сенат замер в тревоге, встал Спурий Навций, потомок весьма блистательного семейства. Ибо Навций[717], основатель рода, был одним из тех, кто вместе с Энеем вывел колонию, будучи жрецом Афины Полиады[718]. Когда он покидал Трою, то взял с собой деревянную статую этой богини, которую род Навциев постоянно оберегает, передавая друг другу по наследству. Спурий же считался благодаря своим собственным свершениям самым славным из молодых сенаторов, и полагали, что вскоре он достигнет должности консула. 2. Он начал с того, что произнес речь в защиту всех молодых сенаторов, заявив, что со своими отцами они не обходились ни дерзко, ни кичливо, когда на прошлом заседании сената обнаружили образ мыслей, противоположный другим, но даже если они допустили огрешность, то ошиблись они в своем суждении вследствие возраста. В заключение он сказал, что они докажут это, изменив свое мнение. По крайней мере, они согласились, что старейшины, как люди более благоразумные, примут обо всем такое решение, которое, как они полагают, принесет пользу государству, и что они, во всяком случае, не будут этому противиться, но станут полагаться на пожилых сенаторов. 3. И когда все остальные молодые сенаторы, за исключением очень немногих родственников Аппия, присоединились к нему, консулы похвалили их благопристойность и призвали их вести себя так же во всех общественных делах. После этого они выбрали в качестве послов десять человек, самых выдающихся из старейших сенаторов, и всех, за исключением одного, бывших консулов[719]. Вот кто был назначен: Агриппа Менений Ланат, сын Гая, Маний Валерий, сын Волуза, Публий Сервилий, сын Публия, Публий Постумий Туберт, сын Квинта, Тит Эбуций Флав, сын Тита, Сервий Сульпиций Камерин, сын Публия, Авл Постумий Бальб, сын Публия, Авл Вергиний Целимонтан, сын Авла[720]. 4. После этого консулы, распустив сенат, отправились на народное собрание, зачитали постановление сената и представили послов. И так как все желали знать поручения, которые сенат дал им, консулы откровенно сказали, что им приказали примирить плебс с патрициями теми мерами, которыми смогут, без хитрости и обмана, и без промедления привести беглецов домой[721].

LXX. Послы, получив поручения от сената, в тот же день отправились. Однако вести о том, что происходило в городе, достигли находящихся в лагере раньше них, и тотчас все плебеи оставили укрепление и встретили послов, когда те еще находились в пути. В лагере же был один весьма беспокойный и мятежный человек, который обладал проницательным умом и мог предсказывать отдаленное будущее, и, как человек разговорчивый и болтливый, он был не способен не выбалтывать то, что думает. Звали его так же, как и того, кто лишил власти царей, Луций Юний, и он, желая иметь полностью такое же имя, захотел называться Брутом. Для большинства же людей, пожалуй, он являлся посмешищем из-за пустого тщеславия, и когда они желали посмеяться над ним, они называли его прозвищем Брут. 2. Этот человек указал Сицинию, начальнику лагеря, что народу лучше бы не принимать легкомысленно сделанные предложения, чтобы из-за весьма незначительного требования их возвращение не стало менее почетным, но противиться им длительное время и привнести в ход переговоров некоторый оттенок драматизма; пообещав принять на себя защиту народа и предложив кое-что другое, что следует сделать или сказать, он убедил Сициния. Вслед за тем Сициний, созвав народ, попросил послов рассказать, зачем они пришли.

LXXI. Тогда вперед выступил Маний Валерий, который был самым старшим из них и самым преданным народу, и толпа проявляла свое расположение к нему самыми доброжелательными выкриками и приветствиями. Когда он добился молчания, то произнес следующую речь: «Плебеи, ничто более не препятствует вам снова вернутся к своим домам и примириться с сенаторами. 2. Ибо сенат проголосовал за достойное и выгодное для вас возвращение и принял решение не мстить ни за что происшедшее. И он отправил в качестве послов нас, тех, о ком он знал, что мы очень любим народ и по достоинству чтимся вами, предоставив нам полную власть заключать мир, чтобы мы не судили о ваших намерениях ни по внешним признакам, ни путем предположений, но узнали от вас самих, каким образом вы желаете прекратить вражду. И если в ваших требованиях присутствует некоторая умеренность и они не являются невозможными и другой непоправимый позор не препятствует их выполнению, то мы уступим вам, не дожидаясь решения сената, не откладывая дело на долгий срок и не вызывая зависть противников. 3. Конечно, так как сенат принял это решение, примите, плебеи, с радостью его благодеяние, со всяческим воодушевлением и пылом, высоко оценивая такое счастье и глубоко благодаря богов за то, что государство римлян, управляющее столь многими людьми, и сенат, который имеет власть над всеми благами здесь, хотя не в их обыкновении уступать кому-либо из противников, только вам уступают часть своего достоинства. Итак, сенат не считал нужным рассуждать о правах каждой стороны как того можно было ожидать от знатных в отношении низших, но сам первым отправил послов заключать мир и не принял с гневом ваши высокомерные ответы, которые вы дали прежним послам, но стерпел эту дерзость и легкомысленное проявление вашей гордыни, как хорошие родители претерпели бы это от своих неразумных детей. И сенаторы полагали, что опять следует отправить другое посольство, иметь меньше прав и все, о сограждане, стерпеть, что благоразумно. 4. Испытав такую удачу, поведайте нам, плебеи, без промедления, в чем вы нуждаетесь и не насмехайтесь над нами, но, положив конец смуте, возвращайтесь с радостью в город, породивший и воспитавший вас, который вы нехорошо вознаградили и отблагодарили, оставив его, по крайней мере, обезлюдевшим и представляющим собой пастбище для овец. Если же вы упустите этот случай, вы неоднократно будете желать обрести другой такой же».

LXXII. После того как Валерий закончил говорить, вперед вышел Сициний и сказал, что те, кто рассуждает мудро, не должны изучать полезность чего-либо с точки зрения одной стороны, но представить себе и противоположную, в особенности когда рассматриваются столь важные государственные дела. Поэтому он попросил тех, кто желает, дать ответ на эти предложения, отбросив всякое стеснение и пугливость. Ибо положение их, когда они доведены до такой нужды, не позволяет поддаваться ни страху, ни стыдливости. 2. И когда воцарилось молчание, они все посмотрели друг на друга, чтобы выяснить, кто будет говорить в защиту общего дела. Однако никто не появился, хотя Сициний повторил вызов несколько раз. Наконец, Луций Юний, тот самый, который хотел, чтобы ему дали прозвище Брут, выступил вперед в соответствии со своим обещанием и под общее одобрение толпы произнес речь: 3. «Плебеи, кажется, что страх перед патрициями еще так крепко сидит в ваших душах, что держит вас в ужасе, и вы, смирившись по этой причине, отказываетесь открыто высказать те доводы, которые обыкновенно приводите друг другу. Ибо каждый из вас, может быть, полагает, что его сосед будет выступать в защиту общего дела и что лучше все остальные, а не он, подвергнутся каким-либо опасностям, если таковые возникнут, сам же он, оставаясь в тени, получит свою долю благ без боязни благодаря отваге других. Однако здесь он ошибается. Ибо если мы все будем так думать, то малодушие каждого из нас в отдельности принесет общий вред всем, и пока каждый отдельно обращает внимание на свою собственную безопасность, он оставляет без заботы общую для всех. 4. Но если даже вы не знали прежде, что вы свободны от страха, и свобода, которой вы обладаете, защищена оружием, узнайте уже это теперь, используя этих людей как учителей. Так как эти высокомерные и жестокие люди не пришли, как прежде, с приказами вам и угрозами, но просят и призывают вас вернуться домой, и уже начинают обращаться с вами на равных как со свободными. 5. Итак, почему вы еще испытываете страх перед ними и молчите? Почему вы не мыслите свободно, и, уже наконец разорвав узду, не говорите всем, что страдаете от них? Несчастные, чего вы боитесь? Что вы будете страдать, если следуя за мной, дадите волю своему языку? Поскольку я подвергну себя опасности, говоря им со всей откровенностью о ваших справедливых требованиях и ничего не скрывая. И так как Валерий сказал, что вас ничто не удерживает от возвращения домой, потому что сенат разрешил вам вернуться и принял решение о полном прощении, то я дам ему такой ответ — то, что истинно и необходимо сказать:

LXXIII. У нас, Валерий, есть много прочих причин, которые удерживают нас от того, чтобы сложить оружие и предать себя вам, но три из них являются самыми важными и самыми очевидными. Во-первых, вы пришли обвинять нас, будто мы совершили преступление, и, дозволяя нам вернуться, вы считаете это благодеянием для нас; далее, побуждая нас к примирению вы не даете понять, на каких справедливых и человеколюбивых условиях мы будем его заключать; наконец, у нас нет никакой уверенности в том, что вы выполните ваши обещания, так как вы неоднократно нас обманывали и вводили в заблуждение. 2. Я буду говорить о каждой отдельно, начав со справедливости. Ибо каждый должен начинать со справедливости, ведет ли он частную беседу или говорит публично. Конечно, если мы поступаем с вами несправедливо, мы не просим ни о безнаказанности, ни о помиловании, хотя мы и не просим о том, чтобы город более был для нас с вами общим, но будем жить там, куда нас приведет нужда, предоставив вести нас судьбе и богам. Однако если, претерпев от вас несправедливость, мы вынуждены испытывать ту участь, которая нас постигла, то почему вы не признаете, что сами, причинив нам зло, нуждаетесь в снисхождении и амнистии? Но теперь вы заявляете, что оказываете снисхождение за то, за что вы должны просить его для себя, и хвастливо болтаете о том, что прощаете нам обиды, за которые вы сами стремитесь получить прощение, тем самым смешивая суть истины и извращая значение справедливости. 3. Знайте же, что не с вами поступают несправедливо, но вы поступаете несправедливо, и вы недостойно вознаграждаете народ, оказавший вам много больших услуг в отношении и вашей свободы, и вашего главенства. Я начну речь с тех дел, о которых вы сами знаете, и умоляю вас ради богов, если я скажу что-либо ложное, чтобы вы это не терпели, но тотчас опровергали меня.

LXXIV. Древним способом управления государством у нас была монархия, и при таком государственном устройстве мы жили вплоть до седьмого поколения[722]. И в течение всего времени этой власти народ никогда царями не лишался своих прав, и меньше всего тем, кто правил последним. Я уж не буду говорить о многих значительных благах, которые народ приобрел от их правления. 2. Ибо помимо других способов цари льстили ему и искали его расположения, чтобы сделать его вашим врагом — что делают все правители, стремящиеся к тирании, — и после того как они в результате длительной войны стали владыками Свессы, весьма процветающего города, и в их власти было не выделять никому часть из добычи, но все присвоить самим себе и превзойти всех других царей богатством, они не сочли это достойным, но вынесли все трофеи и предоставили их в распоряжение армии, так что каждый из нас помимо рабов, скота и другой добычи, коей было много и весьма немалой ценности, получил по пять мин серебра. 3. Мы же пренебрегли всем этим, когда они воспользовались своей властью как тираны, чтобы оскорбить скорее не народ, но вас; и негодуя на их поведение, мы оставили наше расположение к царям и присоединились к вам, восстав вместе с вами против них — и те, кто находился в городе, и те, кто пребывал в лагере. Мы изгнали их и, принеся вам их власть, доверили вам ее. И хотя мы неоднократно могли примкнуть к сторонникам изгнанных царей, однако мы отвергли их щедрые дары, которые они нам предложили, чтобы побудить нас нарушить данное нами вам обещание, но терпеливо ради вас перенесли много тяжелых и продолжительных войн и опасностей. И к настоящему времени, а это уже семнадцатый год, мы истощены сражениями со всем светом за нашу общую свободу. 4. Ибо пока государственная власть не была еще установлена (как то обыкновенно случается при внезапных изменениях), мы осмелились вступить в борьбу с двумя знаменитыми градами тирренов — Тарквиниями и Вейями, когда они задумали при помощи крупного воинства вернуть царей. Сражаясь немногие против многих и проявляя величайшее рвение, мы не только одержали верх в битве и изгнали их, но и сохранили власть для оставшегося в живых консула. 5. Немного времени спустя, когда Порсена, царь тирренов, вознамерился вернуть изгнанников при помощи как сил всех тирренов, которыми он сам командовал, так и тех, кто был собран задолго до этого, мы, хотя и не имели равносильного войска и потому были вынуждены подвергнуться осаде и были доведены до крайнего отчаяния и нехватки всего, однако перенесли все эти тяготы и заставили его, ставшего другом, отступить. 6. И в конце концов, когда цари в третий раз задумали осуществить свое возвращение с помощью племени латинов и привели против нас тридцать городов, мы, видя, что вы умоляете, плачете, призываете каждого из нас в отдельности и напоминаете нам о нашей дружбе, нашем общем воспитании и совместных войнах, не осмелились оставить вас. Но считая самым достойным и самым славным делом сражаться вместе с вами, мы прошли через трудности и бросились, безусловно, в величайшие опасности, в которых, получив много ран и потеряв многих наших родных, друзей и товарищей по оружию, одолели врага, уничтожили его предводителей и истребили всю царскую семью.

LXXV. Вот те услуги, которые мы оказали, чтобы помочь вам освободиться от тиранов, стараясь сверх своих сил благодаря нашей собственной решительности, достигнув этого по необходимости ничуть не больше, чем вследствие доблести. Послушайте же, что мы сделали, чтобы получить для вас уважение от других и управление другими, и чтобы приобрести для вас власть большую, чем предполагалось сначала. И если, как я сказал прежде, я уклонюсь от истины, вы возразите мне. 2. Ибо, когда казалось, что ваша свобода пребывает в прочной безопасности, вы не были удовлетворены, чтобы остановиться на этом, но настойчиво устремлялись к дерзости и новым предприятиям, считая вероятным врагом всякого, кто привержен свободе, и объявляли войны почти всему миру, принимали участие во всех опасностях и во всех битвах, дабы поддержать ту алчность к власти, за которую вы считали допустимым губить наши тела. 3. Я ничего не говорю о городах, которые то поодиночке, то по двое сражались с вами, защищая свою свободу; некоторые из них мы одолели в решительных сражениях, другие взяли приступом и заставили покориться вам. Ибо что еще нужно говорить об этих деяниях в подробностях, когда у нас имеется такое обилие того, о чем порассказать? Но кто были те, которые помогали вам захватить и подчинить себе Тиррению, страну, разделенную на двенадцать владений и обладающую огромной мощью на суше и на море? Какую помощь предоставили вам сабиняне, столь великий народ, боровшийся некогда с вами за первенство и неспособный более бороться за равенство? Что же? Кто покорил тридцать городов латинов, которые не только гордились превосходством своих сил, но и исключительной справедливостью своих требований? И кто заставил их устремиться к вам, умоляя не допустить их порабощение и разрушение их городов?

LXXVI. Я не буду рассуждать о других опасностях, в которых мы очутились вместе с вами, пока еще мы не были разрозненны с вами и не потребовали какую-нибудь часть ожидаемых выгод от власти. Но когда уже было ясно, что могущество, которое вы обрели, была тиранией, что вы обращаетесь с нами, как с рабами, и что мы больше не испытываем к вам тех же чувств, и когда почти все подвластные вам восстали (сначала отложились вольски, за которыми последовали эквы, герники, сабиняне и многие другие), и единственной возможностью, которая, казалось, напрашивалась сама собой, если бы мы захотели ею воспользоваться, было выполнить одно из двух: или низвергнуть ваше господство, или сделать его более умеренным на будущее, — то помните ли вы, в какое отчаяние по поводу сохранения вашей власти вы впали и в каком вы пребывали крайнем унынии, как бы мы не отказались помочь вам в войне или, потакая своим обидам, не переметнулись бы к врагу, и какие просьбы вы обращали и какие обещания вы сулили? 2. Итак, как тогда мы, презренный люд, с которым вы жестоко обращались, поступили? Мы позволили себе поддаться просьбам и поверили обещаниям, которые этот вот превосходнейший Сервилий, бывший в то время консулом, дал народу, и не держали на вас обид за прошлое зло, но имея благие надежды на будущее, мы доверились вам, и в краткий срок одолев всех ваших врагов, вернулись с большим количеством пленных и богатой добычей. 3. Какое возвращение уготовили вы нам за эти услуги? Надлежащее ли и достойное ли всех этих опасностей? Куда там! Далеко не так! Вы нарушили даже те обещания, которые приказали консулу дать нам от имени государства. И вот этого самого превосходнейшего человека, которого вы использовали, чтобы обмануть нас, вы лишили триумфа, хотя из всех людей он больше всего достоин этой чести, и опозорили его только по той причине, что он просил вас исполнить обещанное вами справедливое дело, и было ясно, что он возмущен вашим обманом.

LXXVII. И совсем недавно (ведь прежде чем закончить, я добавлю еще один пример к моим рассуждениям о справедливости), когда эквы, сабиняне и вольски не только сами единодушно восстали против вас, но и призвали других сделать то же самое, разве не были вынуждены вы, такие гордые и суровые, обратиться к нам, жалким и презренным, и обещать все, чтобы обеспечить тогда свою безопасность? Чтобы не показалось, что вы опять намереваетесь обмануть нас, как это случалось уже не раз, вы использовали вот этого Мания Валерия, самого большого приверженца народа, как прикрытие вашего обмана. Доверяя ему и надеясь, что нам не грозит оказаться обманутыми диктатором, а тем более человеком, так хорошо к нам относящимся, мы помогли вам и в этой войне и, приняв участие в целой череде сражений, отнюдь не незначительных и не безызвестных, мы одолели ваших врагов. 2. Однако, как только война была славно завершена и намного скорее, чем кто-либо ожидал, вы оказались столь далеки от того, чтобы радоваться и ощущать себя весьма обязанными народу, что сочли достойным держать нас под оружием и знаменами против нашей воли, чтобы вы могли нарушить свои обещания, как то вы решили с самого начала. Так как Сервилий не согласился ни на обман, ни на бесчестье ваших дел, но внес знамена в город и распустил армию по домам, то вы, как бы оправдываясь за то, что не соблюли в отношении нас справедливости, оскорбили его и не выполнили ни одного из данных нам вами обещаний. Тем самым вы осуществили три совершенно противозаконных деяния, а именно: вы уничтожили достоинство сената, разрушили доверие к Сервилию и лишили ваших благодетелей вознаграждения, полагавшегося за их труды. 3. Конечно, патриции, поскольку мы располагаем этими и многими другими подобного рода доказательствами, в чем можно обвинить вас, то мы не считаем достойным ни обращаться к вам с мольбами и просьбами за помощью, ни, подобно виновным в ужасных преступлениях, обеспечивать свое возвращение получением освобождения от наказания и помилования. Однако мы считаем, что теперь не следует подробно говорить об этом, так как мы собрались рассуждать о согласии, поэтому, успокоившись и предав все это забвению, мы примиримся с этим.

LXXVIII. Но почему вы ясно не объявите, на каких условиях в качестве послов ведете переговоры и не скажете, о чем пришли просить? На что вы надеетесь, прося нас вернуться в город? Какая судьба ждет нас на этом пути? Какое облегчение или радость овладеют нами? Ведь мы не слышим от вас никаких человеколюбивых или благих обещаний — ни почестей, ни магистратур, ни улучшения нашего затруднительного положения, одним словом, ничего хорошего. Итак, вы не желаете говорить нам о том, что собираетесь делать, тогда скажите, что уже сделали, представив нам некоторые уже совершенные деяния как доказательство вашего расположения, чтобы мы могли предположить, что и все остальное будет таким же. 2. Однако я думаю, что они ответят на это, будто имеют полномочия на все, поэтому что бы мы ни приняли между собой, то и будет иметь силу. Допустим, что это так. Пусть за этим последуют результаты. Я ничего против этого не имею. Однако я желаю у них узнать, что случится потом, когда мы изложим условия, на которых считаем возможным вернуться, и эти условия будут ими приняты. Кто поручится перед нами за выполнение этих условий? 3. Полагаясь на какие гарантии, мы выпустим оружие из наших рук и снова отдадим наши жизни во власть этих людей? На постановления ли сената, изданные по этому поводу? Ведь они, конечно, не были приняты. Тогда что помешает снова отменить их другими постановлениями, когда Аппий и его приверженцы сочтут это возможным? Или мы будем полагаться на высокое положение послов, которые поручились своим собственным верным словом? Однако сенат уже использовал этих людей, для того чтобы обмануть нас. Или мы будем полагаться на соглашения, скрепленные клятвой именем богов, получая ручательство от них? Но я лично этого боюсь больше, чем всякого другого поручительства, даваемого людьми, потому что вижу, что облеченные властью презрительно относятся к нему, и потому что не сейчас только, но давно уже из многочисленных примеров я понял, что вынужденные соглашения, заключенные людьми, желающими править теми, кто стремится сохранить свою свободу, сохраняются лишь столько времени, сколько существует вызвавшая эти соглашения необходимость. 4. Итак, какая дружба и какое доверие возможны, когда мы должны будем искать расположения друг друга против своей воли, в то время как каждый из нас ждет лишь удобного случая для себя? И конечно возникнут подозрения и постоянные взаимные обвинения, зависть и ненависть и всякое другое зло, и постоянная борьба за то, чтобы первым уничтожить противника, так как каждый будет думать, что промедление смерти подобно.

LXXIX. Как известно, нет большего зла, чем гражданская война, в которой побежденные несчастны, а победители несправедливы, и как первых уничтожают их самые близкие люди, так и последние уничтожают своих самых близких людей. Не призывайте нас, патриции, к таким несчастьям и отвратительным раздорам, и давайте, плебеи, не отвечать на них, но давайте молча согласимся на судьбу, которая отделяет нас друг от друга. Нет, пусть они владеют всем городом целиком и распоряжаются им без нас, и пусть они одни пользуются всеми другими благами, после того как прогонят бедных и опозоренных плебеев из отечества. Мы же давайте удалимся туда, куда нас поведут боги, сознавая, что покидаем чужую страну, а не свой родной город. 2. Ведь здесь ни у кого из нас не остается ни земельного участка, ни родного домашнего очага, ни общих святынь, ни уважения, то есть всего того, что каждый имеет в своем отечестве, и что даже против воли могло бы побудить нас остаться. Но мы не обладаем даже телесной свободой, которую получили с большим трудом. Так как одни из этих благ уничтожены бесчисленными войнами, другие — нехваткой необходимого для ежедневного пропитания, третьих нас лишили надменные заимодавцы, для которых мы, несчастные, обязаны возделывать наши собственные земельные наделы, копая, сея, распахивая, ухаживая за стадами, становясь сотоварищами наших собственных рабов, которых мы захватили на войне, и одни из нас закованы в цепи, другие — в кандалы, а третьи, как свирепые дикие звери, работают в ошейниках и с железными ядрами. 3. Я ничего не говорю о пытках и оскорблениях, порках, трудах от зари до зари и всех прочих выпавших на нашу долю жестокостях, насилии и унижениях. Итак, коль скоро боги освободили нас от столь обильного непомерного зла, так давайте с радостью и со всей имеющемся у каждого из нас пылом поспешно убежим от них, руководствуясь на этом пути лишь удачей и охраняющим нас богом, считая родиной — свободу, а богатством — доблесть. Ведь всякая страна примет нас как союзников, так как принявшим нас мы не дадим повода для обид, но будем им полезны.

LXXX. Пусть многие греки и варвары будут нам в этом примером, особенно их и наши предки. Одни из них, покинув с Энеем Азию, прибыли в Европу и основали город в земле латинов, другие же, придя под предводительством Ромула из Альбы как колонисты, основали в этой местности город, который мы теперь покидаем. 2. У нас имеются силы не меньшие, чем у них, но даже втрое большие, есть у нас и более справедливое основание, для того чтобы удалиться. Ведь те, кто покинул Трою, были выгнаны врагами, нас же выдворяют отсюда друзья. Несомненно, гораздо печальнее быть изгнанными собственным народом, чем иноплеменниками. 3. Те, кто участвовал в походе Ромула, пренебрегли страной предков в надежде обрести лучшую. Мы же, оставляя жизнь бездомных и лишенных родины людей, идем основывать колонию, которая и богам не будет ненавистна, и людям не будет причинять беспокойства, и ни для какой страны не будет обременительна. Мы не учиняли кровопролития и массовых убийств сородичей, изгоняющих нас, и не опустошали огнем и мечом страну, которую покидаем, и не оставляем позади памятник вечной ненависти, как то обычно делает народ, отправленный в изгнание в нарушение договоров и доведенный до отчаянного положения. 4. Призывая в свидетели богов и божеств, которые справедливо устраивают все человеческие дела, и оставляя им отмщение за наши обиды, мы просим только одного, чтобы те из нас, кто оставил в городе малолетних детей, родителей и жен, в случае если бы те добровольно пожелали разделить с нами судьбу, могли забрать их. Мы рады получить их, и ничего другого мы не просим у нашего отечества. Прощайте и живите так, как вам угодно, вы, кто так сильно не желает соединяться с согражданами и разделить свои блага с людьми более низкого положения».

LXXXI. Этими словами Брут закончил свою речь. Все присутствующие считали истиной все, что он сказал о справедливости, так же как и обвинения по поводу высокомерия сената, в особенности же то, что он заявил, дабы показать, что предложенные уверения выполнения соглашений полны хитрости и обмана. Но когда, наконец, он описал оскорбления, которые народ претерпел от кредиторов, и вызвал в памяти у каждого его собственные страдания, то никого не оказалось столь жестокосердного, кто бы удержался от слез и не оплакал их общие беды. И не только народ был таким образом растроган, но также и те, кто пришел из сената. Ведь и послы не могли сдержать рыданий, когда обсуждались несчастья, возникшие от разделения города; и в продолжение долгого времени они стояли с опущенными долу и полными слез очами и в растерянности по поводу того, что ответить. 2. Но после того как стихли громкие стенания и в народном собрании воцарилось молчание, для ответа на эти обвинения вперед вышел человек, казавшийся превосходящим остальных граждан[723] и возрастом, и достоинством. Это был Тит Ларций, который дважды был избран консулом, и из всех людей лучше всего употребил власть, называемую диктатурой, добиваясь того, чтобы эта ненавистная магистратура считалась священной и заслуживающей всяческого уважения. 3. Начав говорить о справедливости, он, с одной стороны, осудил заимодавцев за то, что они действовали жестоко и бесчеловечно, с другой — упрекнул бедняков за несправедливое требование освобождения от долгов скорее силой, чем вследствие благодеяния, и сказал им, что они ошибаются, обращая против сената свой гнев за неудачу в попытке добиться благоразумной уступки от этого учреждения, вместо того чтобы обратить его против действительно виновных. 4. Он старался показать, что пока небольшая группа людей, чье преступление непреднамеренно, была вынуждена вследствие крайней нужды требовать прощения долгов, большая их часть предалась распущенности, высокомерию и жизни, полной наслаждений, и была готова удовлетворять свои прихоти путем ограбления других. Он полагал, что следует различать тех, кто нуждается в одолжении, с теми, кто заслужил ненависть. Но хотя он выдвинул и другие доказательства такого рода, действительно правдивые, однако они не понравились никому из его слушателей, и он не смог убедить их, но все, что он сказал, было принято с величайшим ропотом; одни были возмущены за то, что он снова обнажил их несчастья, другие, однако, признавали, что он не утаил ничего истинного. Но последних оказалось намного меньше первых, так что их заглушили многочисленностью, и крик негодующих возобладал.

LXXXII. После того как Ларций сделал еще несколько замечаний к тому, о чем я уже сказал, и упрекнул народ за его восстание и за опрометчивость его решений, Сициний, бывший тогда во главе черни, ответил ему и еще больше подогрел страсти, говоря, что из этих слов Ларция они в особенности могли бы узнать, какие почести и благодарность ожидают их, когда они вернутся в свою страну. 2. «Ведь если тем, кто находится в самом ужасном положении, кто умоляет народ о помощи и пришел сюда именно с этой целью, даже не приходит в голову сказать слово благоразумное и человеколюбивое, то какое отношение следует ожидать от них, когда они добьются желаемого, и когда те, кто сейчас оскорблен их словами, снова станут зависеть от их действий? От какого высокомерия, от какого оскорбительного отношения, от какой тиранической жестокости они тогда воздержатся? 3. Но если вы согласны быть рабами всю жизнь, быть должниками, поротыми плетью и клеймеными, измученными мечом, голодом и всяческим жестоким обращением, то не тратьте время попусту, но бросайте оружие, дайте связать вам руки за спиной и следуйте за ними. Если же у вас есть хоть какое-то стремление к свободе, не миритесь с ними. И вы, послы, или изложите условия, на которых вы нас зовете, или, если вы не сделаете этого, удалитесь с народного собрания. Ведь более мы не позволим вам говорить».

LXXXIII. Когда он закончил, все присутствующие громко возопили, показывая, что они одобряют его доводы и согласны с ним. Но лишь воцарилось молчание, Менений Агриппа, тот самый, кто произнес в сенате речь в защиту народа и кто, сделав наилучшие предложения, стал причиной отправки наделенных всеми полномочиями послов, дал знак, что тоже желает говорить. Народ посчитал, что нельзя пожелать лучшего и что именно теперь он услышит предложения, направленные к искреннему перемирию, и совет, полезный для обеих сторон. 2. Сначала все они шумом выразили свое одобрение, громкими криками призывая его говорить. Затем они утихли, и в народном собрании воцарилась такая тишина, что место собрания стало спокойным, как пустыня. Казалось, что он использовал вообще самые существенные и убедительные доказательства, вполне соответствовавшие настроению слушателей. Говорят, что в конце своей речи он рассказал басню, которую сочинил на манер Эзопа и которая была очень сходна с данными обстоятельствами, и именно благодаря этому он и уговорил их. По этой причине его речь считается достойной того, чтобы ее записать, и ее излагали во всех древних исторических сочинениях[724]. Речь его была следующего содержания:

3. «Плебеи, мы посланы к вам сенатом не для того, чтобы оправдывать их или обвинять вас (ибо это казалось и неблагоразумным, и не соответствующим обстоятельствам, лишь расшатывающим государство), но чтобы использовать любую попытку и любые средства, дабы положить конец смуте и восстановить государственное устройство в его изначальном виде; именно для этой цели нас и наделили высшей властью. Так что мы отнюдь не считаем, что нужно долго рассуждать, как то делал Юний, толкуя о справедливости. Но что касается человеколюбия, с помощью которого, как мы полагаем, следует положить конец смуте, и ручательств выполнения ваших будущих соглашений, то мы объявим вам принятые нами решения. 4. Когда мы думали, что любая смута во всяком государстве проходит только тогда, когда устранены породившие разногласия причины, мы полагали, что необходимо их вскрыть и положить конец первопричинам этой вражды. Обнаружив, что основанием настоящих настроений явилось жестокое взыскание долгов, мы поступили с вымогательством задолженностей следующим образом: мы считаем справедливым, чтобы все те, кто опутан долгами и не способен их выплатить, были освобождены от обязательств; и если кто-то из должников уже просрочил предписанный законом срок платежа, то наше решение таково, что они также должны быть освобождены. Те же, кто уже осужден по частному иску и передан кредиторам, выигравшим процесс против них, то мы желаем, чтобы и они были свободны, и мы отменяем эти судебные приговоры. 5. Итак, что касается ваших прошлых долгов, которые, как нам казалось, и привели к вашему уходу, то мы исправляем это таким способом. Что же до ваших будущих долгов, то, как покажется вам, народу, и сенату на основе общего решения, так пусть и будет после принятия соответствующего закона. Не это ли, плебеи, разделяло вас с патрициями? И если вы получите все это, то сочтете ли достаточным, чтобы не стремиться еще к чему-нибудь? Теперь это дано вам. Возвращайтесь же с радостью на свою родину.

LXXXIV. Все поручительства, которые закрепят данные соглашения и обеспечат их выполнение, будут даны в соответствии с законом и обычаями тех, кто положил конец вражде. Сенат голосованием утвердит эти соглашения и придаст силу закона условиям, которые вы выдвинете. Но пусть лучше ваши требования будут выдвинуты вами здесь, и сенат согласится с ними. 2. Те уступки, которые теперь сделаны вам, будут тверды и неизменны, и ничего противоречащего им не будет позже принято сенатом; во-первых, мы, послы, являемся вашими поручителями, отдавая вам наши тела, жизни и семьи в качестве залога; затем, все другие сенаторы, названные в постановлении. Ибо ни одно постановление никогда не будет принято вопреки интересам народа без того, чтобы мы этому не противились, так как мы являемся первенствующими сенаторами и всегда первыми излагаем наше мнение в сенате. 3. Последняя клятва, которую мы дадим вам, используется всеми людьми, как греками, так и варварами, которая никогда не будет уничтожена временем, это та, которая благодаря клятвам и договорам делает богов поручителями за выполнение соглашений. При этой гарантии много ужасных раздоров между частными лицами и много войн, возникавших между государствами, было улажено. Придите, получите эту гарантию, независимо от того, позволите ли вы некоторым первенствующим сенаторам дать вам клятвы от имени всего сената, или сочтете нужным, чтобы все сенаторы, упомянутые в постановлении, поклялись над священными жертвами сохранять эти соглашения незыблемыми. 4. Не злословь, Брут, по поводу обязательств, данных при одобрении богов и утвержденных обещаниями и договорами, и не уничтожай самый благородный из человеческих обычаев. Вы же, плебеи, не позволяйте ему говорить о негодных деяниях нечестивцев и тиранов, деяниях, далеких от доблести римлян.

LXXXV. Я упомяну еще об одном, о чем каждый знает и в чем никто из людей не сомневается. Что же это? Это то, что привносит общее благо и сохраняет обе стороны в государстве благодаря их помощи друг другу. Это первое и единственное, что объединяет нас и никогда не позволит нам отделиться друг от друга. Ведь невежественная толпа всегда нуждается и никогда не перестанет нуждаться в благоразумном предводительстве, в то время как сенат, способный на предводительство, всегда будет нуждаться во множестве народа, желающего, чтобы им управляли. Мы знаем это не только как мнение или предположение, но из реального опыта. 2. Тогда зачем мы угрожаем и беспокоим друг друга? Зачем говорим злые речи, когда в нашей власти совершать добрые поступки? Почему бы нам не принять друг друга в объятия и не вернуться на родину, наконец насладившись там самыми дорогими сердцу радостями и удовлетворив страстное желание того, что милее всего, вместо того чтобы отыскивать поручителей, которые дадут ничтожные и ненадежные заверения, как то делают лишь смертельные враги, которые всегда подозревают самое худшее? Нам же, плебеи, достаточно одной клятвы, что вы по возвращении никогда не будете поступать скверно в отношении нас, и у нас есть уверенность в этом, так как мы знаем о вашем прекрасном воспитании, о вашем обычном законопослушании и о всех прочих ваших добродетелях, множество доказательств которых вы не раз давали и в мирное время, и на войне. 3. И если, как необходимое следствие этой уверенности и ожидания, договоры будут нами совместно изменены, мы уверены, что во всех других отношениях вы в конце концов будете хорошими гражданами, и мы не нуждаемся ни в клятвах, ни в заложниках, ни в каких-либо других закладах от народа. Мы же ни в чем, что вы желаете, не будем вам противиться. Относительно обязательств, по поводу которых Брут старался злословить на нас, сказано достаточно. Но если какая-то необоснованная ненависть возникла у вас в умах, побуждающая вас питать нерасположение к сенату, то я желаю высказаться и по этому поводу, плебеи, и прошу вас именем богов выслушать меня молча и внимательно.

LXXXVI. Государство имеет в каком-то смысле сходство с человеческим телом. Ведь оно является сложным организмом и состоит из многих частей. Ни одна из этих частей не имеет ни одинакового значения и каждая выполняет свою роль. 2. Однако, если бы каждая из этих частей человеческого тела была наделена способностью слушать и говорить, и все они, объединившись, подняли бы мятеж против одного желудка, то ноги сказали бы, что все тело опирается на них; руки — что они занимаются ремеслами, обеспечивают провизию, сражаются с врагами и присоединяют к общему благу много других благ; плечи сказали бы, что они переносят грузы; рот, что он говорит; голова, что она видит и слышит и, включая все другие чувства, владеет всем тем, посредством чего сохраняются дела. И затем все они сказали бы желудку: «А ты, хороший, что из этого делаешь? Какой доход ты приносишь и что за польза нам от тебя? В самом деле, ты так далек от того, чтобы давать нам что-либо или помогать нам в совершении чего-то полезного для общего блага, что в действительности ты являешься для нас лишь помехой и источником беспокойства, и, что особенно нетерпимо, заставляешь нас служить тебе и приносить отовсюду пищу для удовлетворения твоих прихотей. 3. Так почему же мы не отстаиваем нашу свободу и не освободимся от стольких беспокойств, в которые попадаем лишь ради него?» Если бы они приняли такое решение и все органы перестали выполнять свои обязанности, то разве могло бы тело просуществовать сколько-нибудь значительный промежуток времени, и разве не было бы оно уничтожено за несколько дней худшей из всех смертей, то есть голодом? Нет, и никто не мог бы сказать иначе. Теперь рассмотрите то же положение в государстве. 4. Ведь и оно состоит из многих разрядов людей, совсем не похожих друг на друга, каждый из которых несет свою собственную службу для общего блага, как отдельные члены в отношении тела. Одни обрабатывают поля, другие сражаются с врагами, защищая эти поля, третьи ведут весьма полезную морскую торговлю, а четвертые занимаются необходимыми ремеслами. Если бы все эти различные группы людей восстали против сената, состоящего из лучших представителей, и сказали: «Сенат, что ты хорошего нам делаешь, и на каком основании ты осмеливаешься править другими? Конечно, тебе нечего сказать. Раз это так, то не освободиться ли нам теперь же от твоей тирании и жить без вождя?» 5. Если только они примут такое решение и прекратят свои обычные занятия, что тогда удержит это несчастное государство от самой жалкой смерти от голода, войн и всяческих других зол? Итак, знайте, плебеи, что подобно тому, как в наших телах желудок, многими[725] осыпаемый столь злобной бранью, питает все тело, хотя и сам питается, и сохраняя себя, сохраняет и его, как если бы это был своего рода пир, обеспечиваемый совместным содействием, который в результате обмена надлежащим образом распределяет то, что полезно каждому отдельно и всем вместе, так и в полисах сенат, который ведет государственные дела и обеспечивает то, что целесообразно для каждого, все это сохраняет, защищает и исправляет. Так что перестаньте произносить оскорбительные речи в адрес сената о том, что вы изгнаны им из отчизны, и что вследствие этого вы скитаетесь как бродяги и попрошайки. Ибо он не причинил и не может причинить вам никакого вреда, но сам зовет вас и умоляет, и, распахнув вместе с воротами души, гостеприимно принимает вас».

LXXXVII. Пока Менений говорил это[726], в продолжение всей его речи толпа издавала много разных возгласов. Однако когда в конце ее он прибег к мольбам и, перечислив напасти, которые постигнут как тех, кто остался в городе, так тех, кто изгнан из него, оплакал страдания и тех и других, слезы хлынули у всех из очей, и они единодушно в один голос призвали его, не теряя времени, вести их обратно в город. Вверив послам все свои дела, они не занимались ничем другим, относящимся к их безопасности, и совсем немногого недоставало для того, чтобы закрыть собрание, если бы только Брут, выскоча вперед, не сдержал их рвение, восклицая, что хотя обещания, данные сенатом, благоприятны для народа, и он считал правильным, чтобы народ был бы благодарен ему за эти уступки, однако он опасается, что наступит время и приверженные тирании люди, буде представится случай, однажды снова попытаются заставить людей почувствовать негодование за сделанное ими. 2. Есть только одно средство безопасности для всех, кто боится более сильных: если им будет ясно, что желающие нанести им оскорбления не будут иметь возможности сделать это. Ведь злые люди, пока есть возможность творить зло, никогда не будут испытывать недостатка в желании совершить его. Следовательно, плебеи должны получить такое средство безопасности, с которым они более ни в чем не будут нуждаться. 3. Менений же возразил и попросил его назвать то средство безопасности, в котором, по его мнению, народ еще нуждается. На что Брут ответствовал: «Позволь нам ежегодно выбирать из нас самих определенное число магистратов, не облеченных никакой иной властью, как только приходить на помощь тем плебеям, которым нанесено какое-либо оскорбление или в отношении которых применено насилие, и не допускать, чтобы кто-нибудь из них был лишен своих прав. Мы умоляем и просим вас добавить эту милость к тем, которые вы уже нам предоставили, если наше примирение не только на словах, но и на деле».

LXXXVIII. Когда народ услышал эти слова, он долго и громогласно поддерживал Брута и просил послов предоставить им и это. Те, удалившись из народного собрания и кратко посовещавшись, вернулись через непродолжительный промежуток времени. Когда воцарилось молчание, Менений вышел вперед и рек: «Это дело, плебеи, величайшее и полное нелепых подозрений. Мы ощущаем некоторую тревогу и нас заботит, как бы мы не создали два государства в одном. Однако в той мере, в какой мы сами заинтересованы, мы не будем противостоять и этому вашему требованию. 2. Но окажите и нам благодеяние, отвечающее и вашим собственным интересам. Разрешите некоторым послам пойти в город и сообщить об этом сенату. Ведь хотя нам и даны от него полномочия заключить мир так, как мы сами сочтем нужным, и мы можем на свое усмотрение давать от его имени те обещания, которые нам угодны, однако мы не считаем возможным взять ответственность за это на себя, так как нам неожиданно предъявили новые притязания, и мы откажемся от наших полномочий и предложим это дело на рассмотрение сената. Но мы убеждены, что у сената будет то же мнение, что и у нас. Таким образом, я останусь здесь вместе с некоторыми другими послами, а Валерий с остальными отправится в сенат». 3. На том и порешили, и лица, назначенные поставить в известность сенат о том, что случилось, вскочили на лошадей и галопом поскакали в Рим. Когда консулы вынесли это дело на обсуждение сенаторов, Валерий высказал мнение, что и эту милость следует оказать народу. С другой стороны, Аппий, бывший с самого начала против примирения, и в этом случае выказал открытое противодействие, протестуя, призывая богов в свидетели и предсказывая, какие семена будущих зол в государстве они собираются посеять. Но он не смог возобладать над большинством сената, которое, как я сказал, было полно решимости положить конец смуте. Итак, было принято постановление сената, подтверждающее все обещания, данные плебсу послами и предоставляющее те ручательства безопасности, которые он потребовал. 4. Завершив это дело, послы на следующий день вернулись в лагерь и возвестили решение сената. Вслед за этим Менений посоветовал плебеям послать кого-нибудь в город взять залог, который сенат должен был дать. В соответствии с этим был послан Луций Юний Брут, которого я уже упоминал прежде, а вместе с ним Марк Деций и Спурий Ицилий. Из послов, которые пришли из сената, половина вернулась в город вместе с Брутом и его спутниками. Агриппа же с остальными остался в лагере, так как плебеи просили его записать закон о назначении их магистратов.

LXXXIX. На следующий день Брут и те, кого с ним послали, возвратились, заключив с сенатом соглашение посредством глашатаев мира, которых римляне называют фециалами[727]. И народ, разделившись на существовавшие в то время фратрии, или, если кто-либо предпочитает называть их так, как зовут их сами римляне, курии[728], избирает годичными магистратами следующих лиц: Луция Юния Брута и Гая Сициния Беллута, которых народ имел до этого вождями, и вдобавок к ним Гая и Публия Лициниев и Гая Визелия Руга. 2. Эти пять человек[729] были первыми, получившими трибунскую власть за четыре дня до декабрьских ид[730], что вплоть до наших дней и совершается именно в этот день. После завершения выборов послы сената решили, что все, за чем их послали, полностью улажено. Но Брут, созвав плебеев, посоветовал им сделать эту магистратуру священной и неприкосновенной, оградив ее безопасность не только законом, но и клятвой[731]. 3. Все одобрили это, и Брутом и его товарищами был принят закон следующего содержания: «Пусть никто не побуждает плебейского трибуна, хотя бы одного из многих, ничего делать против своей воли; ни сечет его плетьми; ни приказывает другому высечь; ни убивает, ни приказывает другому убить. Если же кто-либо сделает что-нибудь из того, что запрещается, пусть будет проклят, а его имущество посвящено Церере. И если кто-нибудь убьет сделавшего это, то убийцей не будет». 4. И чтобы народ не только в будущем не мог по своему выбору отменять этот закон, но чтобы он на все времена оставался неизменным, было постановлено, чтобы все римляне торжественно поклялись священными жертвами на вечные времена соблюдать его, как сами они, так и их потомки. К клятве было добавлено, чтобы небесные боги и подземные божества были милостивы к тем, кто его соблюдает, и чтобы недовольство богов и божеств обратилось на тех, кто его нарушает, как на виновного в величайшем святотатстве. Отсюда у римлян возник обычай считать плебейских трибунов священными, каковой и сохраняется вплоть до наших дней.

XC. После того как плебеи за это проголосовали, они воздвигли алтарь на вершине горы, где они стояли лагерем, который они на своем собственном языке назвали алтарем Юпитера Устрашающего[732], от страха, который овладел ими тогда. Совершив жертвоприношения этому богу и освятив место, принявшее их, они вместе с послами возвратились в город. 2. Затем они возблагодарили богов, почитавшихся в городе, и убедили патрициев проголосовать за утверждение их новой должности. После того как и это произошло, они еще попросили, чтобы сенат позволил им назначать ежегодно двух плебеев в качестве помощников трибунов во всем, что те потребуют: решать дела, с которыми другие к ним обратятся, присматривать за общественными местами — священными и общедоступными, и следить, чтобы рынок был обеспечен продовольствием. 3. Получив и эту уступку от сената, они избрали людей, называемых помощниками и коллегами трибунов и судьями. Но теперь они по одной из их обязанностей, называются на их собственном языке надзирателями за священными местами, или эдилами[733], и их власть более не подчинена власти других магистратов, как прежде, но многие дела значительной важности вверены им, и в большинстве отношений они, некоторым образом, похожи на имеющихся у греков «агораномов», то есть рыночных смотрителей.

XCI. Когда дела были улажены и государство вернулось в свое первоначальное состояние, полководцы набрали войско против внешних врагов, так как народ теперь выказывал большую тревогу, и в короткий срок все было подготовлено для войны. Вслед за тем консулы бросили, по обычаю, жребий по поводу своих полномочий. Спурий Кассий, которому выпало следить за городскими делами, остался дома, оставив себе достаточную часть набранного войска, в то время как Постум Коминий отправился на войну с остальной ратью, состоявшей не только из самих римлян, но в немалой части и из вспомогательных сил латинов. 2. Решив сначала напасть на вольсков, консул с первого приступа взял их город, называемый Лонгула, хотя его жители и проявили смелость и послали часть сил в поле в надежде сдержать натиск противника. Но не совершив ни одного славного деяния, они были обращены в постыдное бегство и не выказали ни малейшего мужества даже во время штурма стен города. Во всяком случае, римляне в один день не только без усилий овладели их страной, но и без большого труда взяли приступом их город. 3. Римский военачальник позволил воинам разделить всю добычу, оставленную в городе, а затем, оставив там гарнизон, повел войско против другого города вольсков, называемого Полуска, недалеко от Лонгулы[734]. Так как никто не осмелился противостоять им, консул с большой легкостью прошел через сельскую округу и двинулся на приступ стен. Одни бойцы силились открыть ворота, другие лезли на стены, и уже в тот же день они стали хозяевами города. 4. После взятия города консул выбрал нескольких граждан, являвшихся зачинщиками измены, и предал их смерти. Наказав остальных лишением имущества и разоружив их, он обязал их в будущем быть подданными римлян.

XCII. В этом городе он также оставил в качестве гарнизона небольшую часть войска, а на следующий день отправился с остальными силами в Кориолы, город весьма славный и, так сказать, столицу вольсков[735]. Там было собрано сильное войско, стены его взять было нелегко, и жители давно запаслись всем необходимым для войны. Консул предпринял штурм стен и вплоть до позднего вечера не оставлял этих попыток, но был отбит неприятелем, потеряв многих своих людей. 2. На следующий день он приготовил стенобитные орудия, сплетенные из прутьев щиты и лестницы и готовился снова напасть на город со всеми силами. Но узнав, что анциаты собираются с большой ратью прийти на помощь жителям Кориол вследствие их родства с ними, и что они, решившись на поход, уже находились в пути, консул разделил свое войско и решил с одной половиной продолжать осаду города, оставив командиром Тита Ларция, с остальной же остановить наступление приближающегося противника. 3. Два этих сражения имели место в один и тот же день, и в обоих римляне одержали победу, так как все они бились с величайшим рвением и один человек особенно проявил невероятное мужество и совершил деяния, которые не поддаются описанию. Он был из патрицианского рода, хотя и неизвестных родителей, звали его Гай Марций. Он был воздержанным и умеренным в частной жизни и в образе мыслей в полной мере независимым. Подробности этих двух сражений следующие. Ларций, выйдя со своим войском из лагеря, на исходе дня подошел к стенам Кориол и осадил город во многих местах. Со своей стороны, жители Кориол, воодушевленные ожидаемой помощью от анциатов, которая, как они были убеждены, вскоре придет к ним, открыли все ворота и сделали общую вылазку против врага. 4. Римляне выдержали их первое нападение и многим вступившим с ними в бой нанесли ранения, но позже они были вытеснены с горы и отошли. Марций, которого я прежде упоминал, видя это, не отступил с немногими и ждал толпу приближающихся врагов. Когда он сразил многих из них, а остальные отпрянули и устремились к городу, он начал преследовать их, убивая одного за другим всех, кто находился в пределах досягаемости, и беспрерывно призывая тех из своих, кто отступал, ободриться и следовать за ним. 5. Те, устыдившись, тотчас повернули назад и начали теснить противника, поражая и преследуя его. И в скором времени они повсюду разгромили неприятеля и атаковали городские стены. Теперь Марций с еще большей смелостью подвергаясь опасностям, продолжил наступление и, подступив к воротам, напал вместе с теми, кто раньше бежал, на стены. И когда в сопровождении многих других воинов он силой проложил себе дорогу внутрь, во многих частях города началось большое кровопролитие с обеих сторон, одни сражались на улицах, другие защищали свои дома, подвергавшиеся нападению. 6. Даже женщины помогали жителям в их борьбе, сбрасывая с крыш на врагов черепицу. Каждый по мере сил и возможностей защищал свой родной город. Однако они недолго выдержали натиск и были вынуждены сдаться победителям. После того как таким образом город был взят, римляне приступили к грабежу найденного там имущества и долгое время занимались добычей, так как там было очень много денег и рабов.

XCIII. Марций же, который был первым и единственным, кто выдержал удар врагов и отличился среди всех римлян как при штурме города, так и в сражениях внутри стен, заслужил большие почести также и во второй битве — против анциатов. Ведь он решил не пропускать и это сражение, но как только город был взят, взял с собой небольшое число людей, способных следовать за ним, пустился бегом и нашел обе рати уже построенными и готовыми к бою. Он первым сообщил римлянам о взятии города и в качестве доказательства показал дым, который густыми клубами поднимался от охваченных огнем зданий. Получив разрешение консула, он построил своих людей напротив самой сильной части вражеского войска. 2. После того как был дан сигнал к битве, он первым схватился с врагами, и убив многих из своих противников, бросился в самую гущу вражеских рядов. Анциаты более не отваживались сражаться с ним врукопашную, но расступившись там, где он наседал, все вместе окружили его, отступая по мере того, как он наступал и поражал их, а затем внезапно напали на него. Постум, узнав об этом и опасаясь, как бы этот воин, отрезанный таким образом, не попал в беду, послал самых храбрых из молодежи ему на помощь. Те, сомкнув свои ряды, напали на врага. Когда передний строй не смог противостоять их натиску, но обратился в бегство, они, продвинувшись вперед, обнаружили покрытого ранами Марция и увидели многих, лежащих рядом с ним, одних уже мертвых, других находящихся при смерти. 3. Вслед за этим они под предводительством Марция двинулись вперед, против тех из врагов, кто еще держал строй, убивая всех оказывавших сопротивление и обращаясь с ними, как с рабами. Хотя римляне явили замечательную доблесть в этом деле, и храбрейшими из них были те, кто защищал Марция, но самым отважным оказался все-таки сам Марций, который без сомнения стал главной причиной победы. Наконец, когда стемнело, римляне вернулись в лагерь, торжествуя победу, убив многих анциатов и приведя с собой большое количество пленных.

XCIV. На следующий день Постум, собрав войско, воздал большую хвалу Марцию и увенчал его венками за доблесть в награду за действия в обоих сражениях. Он также подарил ему боевого коня, украшенного сбруей, принадлежащей полководцу, и десять пленных, позволив ему делать с ними то, что пожелает, и столько серебра, сколько он сам мог унести, и много другой прекрасной отборной добычи. 2. Когда все подняли большой шум в знак одобрения и поздравления, Марций вышел вперед и молвил, что он очень благодарен и консулу, и всем остальным за почести, достойным которых они его сочли. Однако он не станет пользоваться всем этим, но удовольствуется лишь конем из-за блестящей сбруи, и одним пленным, который, по случаю, оказался его гостеприимцем. Воины, которые и прежде того восхищались сим мужем за его доблесть, теперь восторгались им еще больше за его презрение к богатству и умеренность в столь счастливой судьбе. За это сражение ему было дано прозвище Кориолан, и среди молодых он стал самым знаменитым. 3. После завершения битвы с анциатами оставшиеся города вольсков прекратили вражду с римлянами. И все, кто сочувствовал им, как те, кто уже был вооружен, так и те, кто еще только готовился к войне, воздержались от нее. Постум отнесся ко всем ним с умеренностью и, возвратившись домой, распустил войско. 4. А Кассий, другой консул, оставшийся в Риме, между тем освятил храм Цереры, Либера и Либеры, который расположен в конце Большого цирка, прямо над стартовой площадкой[736]. Авл Постумий, диктатор, дал клятву посвятить этот храм богам от имени государства, собираясь вступить в битву с армией латинов, и сенат после победы принял постановление, что этот храм следует построить всецело из военной добычи; и теперь работа была завершена.

XCV. В то же самое время со всеми латинскими городами был заключен и подтвержден клятвами новый договор о мире и дружбе, так как они не пытались во время мятежа создавать какие-либо беспорядки, и открыто радовались возвращению народа, и, казалось, были готовы быстро оказать помощь римлянам против тех, кто отложился от них[737]. 2. Условия этого договора были следующие: «Пусть мир между римлянами и всеми латинскими городами продолжается до тех пор, пока существуют небо и земля. Пусть они и сами не начинают войну друг против друга, и внешних врагов не приводят, и не предоставляют безопасный проход тем, кто начнет войну. Пусть в случае войны помогают друг другу всеми силами, и пусть каждый получает равную долю в военной добыче и в захваченном добре, взятых в совместных войнах. Пусть судопроизводство по частным договорам производится в течение десяти дней, и в том месте, где договор был заключен. И пусть не будет разрешено что-либо добавлять или изымать в этом договоре иначе, как с согласия римлян и всех латинов». 3. Такой договор был заключен римлянами и латинами и утвержден их торжественными клятвами над жертвоприношениями. Сенат также проголосовал за жертвоприношения богам в благодарность за примирение с народом и добавил еще один день к Латинским играм, как они называются, которые прежде праздновались только два дня. Первый день был установлен как священный Тарквинием, когда он победил тирренов. Второй был добавлен народом после того, как вследствие изгнания царей государство стало свободным. И третий день был добавлен теперь в связи с возвращением удалившихся. 4. Надзор и наблюдение за жертвоприношениями и играми, проводившимся во время этих празднеств, были поручены помощникам трибунов, которые, как я сказал, исполняли магистратуру, теперь называемую эдилитетом. Сенат почтил их пурпурным одеянием, креслом из слоновой кости и другими знаками отличия, которые имели цари.

XCVI. Вскоре после этих праздников скончался Менений Агриппа, один из бывших консулов. Именно он победил сабинян и справил самый блестящий триумф за эту победу. Благодаря его доводам сенат позволил удалившимся вернуться, и плебс, вследствие своего доверия к нему, сложил оружие. Он был погребен на государственный счет, и его похороны стали самыми почетными и самыми великолепными из устраиваемых кому-либо. Ведь его имущества было недостаточно, чтобы оплатить расходы на дорогие похороны и погребение, так что даже опекуны его детей, посоветовавшись, решили отнести его за город и похоронить как простого человека. 2. Плебс, однако, этого не позволил, а плебейские трибуны, созвав его и воздав множество похвал деяниям этого мужа и на войне, и на общественном поприще, превознеся его скромность и простой образ жизни, в особенности же его презрение к накоплению богатства, сказали, что это просто позор — хоронить такого человека в безвестности и так скромно из-за его бедности. Они посоветовали народу взять на себя расходы на его похороны и внести для этого такую сумму, которую они, трибуны, определят. 3. Слушавшие с радостью приняли это предложение, и когда каждый тотчас внес сумму, которую определил трибун, то средства были собраны значительные[738]. Сенат, узнав об этом, постыдился этого дела и решил не позволять погребать самого знаменитого из всех римлян на частные взносы, но посчитал достаточным, чтобы расходы оплачивались государственной казной; и заботу об этом он поручил квесторам[739]. Те заключили договор подряда об обеспечении его погребения на весьма значительную сумму денег и, роскошно обрядив его тело и устроив все прочие пышности, похоронили Менения достойно его доблести. 4. После этого народ в подражание сенату отказался со своей стороны взять назад внесенную им сумму, когда квесторы предложили вернуть ее, но подарил ее детям умершего из сострадания к их бедности и чтобы защитить их от занятий, недостойных доблести их отца. В это время консулами был проведен и ценз, в соответствии с которым было выявлено, что граждан насчитывается более ста десяти тысяч человек.

Таковы были деяния, совершенные римлянами в это консульство.

Книга VII

Отправка послов для закупки хлеба на Сицилию, к тирренам и на так называемую Помптинскую равнину — Краткая история прихода к власти тирана Аристодема и его управления делами государства — Возвращение послов и отправка поселения в Велитры — Выступление Спурия Сициния и Брута против сената и разжигание ими неприязни плебеев к патрициям — Многочисленные споры плебейских трибунов с консулами. Враждебные позиции друг к другу — Набор войска для набегов и грабежей — Назначение консулами Марка Минуция Авгурина и Авла Семпрония Атратина — Спор среди патрициев по поводу продажи прибывшего хлеба из Сицилии — Призыв Марция выступить патрициям против плебса — Противодействие плебейских трибунов Марцию и его сторонникам — Выступление Минуция в защиту правомерных действий сената — Обвинительная речь плебейского трибуна Сициния против Марция — Объявление суда над Марцием — Выступление Деция — Доводы Аппия Клавдия — Речь Мания Валерия, самого ярого сторонника плебеев — Созыв, впервые у римлян, трибутного народного собрания, голосующего по поводу отдельного человека — Открытие судебного процесса. Первое слово берет Минуций — Обвинение Марция в тирании — Определение наказания Марция — Избрание консулами Квинта Сульпиция Камерина и Спурия Ларция Флава — Ниспосланные божеством знамения и явления необычайных видений — Обряды, совершаемые в каждом полисе при установленном предками почитании богов и божеств

I. Когда же консульскую власть приняли Тит Геганий Мацерин и Публий Минуций[740], Рим стал испытывать сильную нехватку хлеба, явившуюся следствием отпадения плебеев[741]. Ведь плебс отложился от патрициев после осеннего равноденствия, как раз около самого начала сева, и одновременно с восстанием покинули свои поля земледельцы: те, кто побогаче, присоединились к патрициям, а батраки — к плебеям. И с этого времени они постоянно пребывали отдельно друг от друга, пока граждане не успокоились и не воссоединились, примирившись незадолго до зимнего солнцестояния. 2. А этот срок, в который всякий посев совершается в надлежащую пору, земля была лишена тех, кто позаботился бы о ней, и оставалась так в течение длительного времени. Поэтому и возвратившимся земледельцам было уже нелегко восстановить хозяйства, пострадавшие как из-за бегства рабов, так и из-за гибели домашнего скота, необходимых для обработки земли. Да и у немногих имелись запасы семян и продовольствия на предстоящий год. 3. Увидев это, сенат стал отправлять послов к тирренам, кампанцам и на так называемую Помптинскую равнину[742], чтобы они закупили столько зерна, сколько смогут. А Публий Валерий и Луций Геганий были посланы на Сицилию: Валерий был сыном Попликолы, Геганий же — братом одного из консулов. 4. Тогда в городах Сицилии правили тираны, но самым знаменитым был Гелон, сын Дейномена, недавно унаследовавший власть от Гиппократа[743], а не Дионисий Сиракузский[744], как написали Лициний[745], Геллий[746] и многие другие из римских историков, не проведя никакого тщательного исследования касательно дат, что доказывает сам этот факт, а наобум сообщая первое попавшееся. 5. Ведь посольство, назначенное на Сицилию, отплыло во второй год семьдесят второй Олимпиады, когда в Афинах архонтом был Гибрилид, через семнадцать лет после изгнания царей[747], в чем согласны и эти, и почти все остальные историки, в то время как Дионисий Старший, подняв восстание против сиракузян на восемьдесят пятый год после этих событий, захватил единоличную власть в третий год девяносто третьей Олимпиады, когда в Афинах архонтом после Антигена был Каллий[748]. 6. Конечно, историкам, пишущим о древних и весьма давних делах, может быть, и позволительно ошибиться в датах на несколько лет, но недопустимо отклониться от истины на целых два или три поколения. Впрочем, вероятнее всего, что первый поместивший в летописях данное сообщение, — а ему последовали все остальные историки, — найдя в старинных записях только то, что при этих консулах были отправлены на Сицилию послы купить хлеб и что оттуда они явились, везя дар, который преподнес тиран, далее не стал выяснять ни у кого из греческих писателей, кто тогда был тираном на Сицилии, но без какой-либо проверки и наобум вписал Дионисия.

II. Итак, послы, что плыли на Сицилию, были застигнуты в море бурей и, вынужденные огибать остров, не скоро прибыли к тирану. Проведя там зимнее время, они летом[749] вернулись в Италию, увозя большое количество продовольствия. 2. Отправленные же на Помптинскую равнину едва не были казнены вольсками[750] как лазутчики, будучи оклеветаны изгнанниками из Рима. С весьма большим трудом сумев спасти саму свою жизнь благодаря усилиям частных гостеприимцев, они без денег вернулась в Рим, ничего не добившись. 3. Но подобное этому довелось пережить и тем, кто пришел в италийские Кумы[751]. Ведь и проживавшие здесь многочисленные римские изгнанники, спасшиеся бегством с царем Тарквинием из последнего сражения[752], сначала попытались выпросить у тирана послов, чтобы казнить их, но, потерпев неудачу в этом, стали требовать задержания указанных лиц в качестве заложников со стороны отправившего их города, пока не получат обратно свое имущество, которое, как они говорили, римлянами несправедливо конфисковано. Они также полагали необходимым, чтобы тиран стал судьей у них в этой тяжбе. 4. А тираном Кум был тогда Аристодем, сын Аристократа[753], человек родом не из простых, который от горожан имел прозвище «Малак» («Кроткий»)[754] и со временем стал более известен по прозвищу, чем по имени, — то ли потому, как сообщают некоторые, что ребенком он оказался женоподобным и переносил то, что подобает женщинам, то ли, как пишут другие, поскольку был кротким по природе и ласковым по нраву. 5. И мне кажется что не будет неуместным, немного прервав римскую историю, в основных чертах изложить, какими средствами он воспользовался для достижения тирании и какими путями пришел к ней, как управлял государственным делами и каков был его конец.

III. В шестьдесят четвертую Олимпиаду, когда архонтом в Афинах был Мильтиад[755], Кумы, эллинский город у опиков, который основали эретрийцы и халкидяне, попытались уничтожить те из тирренов, что проживали около Ионического залива[756] и впоследствии были изгнаны оттуда кельтами, и вместе с ними умбры, давны[757] и многие другие варвары, причем они не могли назвать никакого справедливого предлога для ненависти, разве только процветание города. 2. Ведь в те времена Кумы были знамениты по всей Италии благодаря своему богатству, мощи и прочим благам, так как владели плодороднейшей землей на Кампанской равнине и господствовали над удобнейшими гаванями близ Мизен. Покусившись на эти блага, варвары предпринимают поход против Кум: пехоты у них было не менее пятисот тысяч, а всадников восемнадцать тысяч. Когда же они расположились лагерем недалеко от города, им явилось удивительное знамение, которое не упоминается где-либо когда-либо имевшим место — ни в эллинской, ни в варварской земле. 3. А именно, протекавшие мимо их лагерей реки — имя одной Вольтурн, а другой Гланис[758], — изменив естественное течение, повернули свои потоки вспять и долго продолжали течь от устьев к истокам. 4. Узнав об этом, куманцы решились тогда вступить в бой с варварами, полагая, что божество сделает высокое положение тех низким, а кажущееся низким их собственное положение — высоким. И они разделили все боеспособное войско на три части — одна сторожила город, другая несла охрану кораблей, а третья, построившись перед стеной, ожидала нападение врагов. Было у них шестьсот всадников и четыре тысячи пятьсот пехотинцев, но, будучи столь малы числом, они выдержали натиск стольких мириад.

IV. Когда же варвары увидели, что куманцы приготовились сражаться, то, издав боевой клич, они вступили в бой на варварский манер — без порядка, всадники и пехота вперемешку, — чтобы всех до единого уничтожить. А местность перед городом, где они сражались друг с другом, представляла собой узкую долину, окруженную горами и болотами, являясь союзником доблести куманцев, но врагом многочисленности варваров. 2. Ведь опрокидывая и топча друг друга во многих местах, а более всего у илистой кромки болота, большинство варваров погибло по собственной вине, даже не сойдясь врукопашную с фалангой эллинов. В итоге, их многочисленное пешее войско, погубив само себя, но не совершив никакого достойного деяния, рассеялось и разбежалось в разные стороны. Всадники все же вступили в бой и притом причинили эллинам большой урон. Но, не имея возможности из-за тесноты окружить своих врагов, а в какой-то мере и потому, что божество помогло эллинам молниями, ливнем и громом, варвары, испугавшись, обращаются в бегство. 3. В этом сражении все куманские всадники сражались блестяще, и было признано, что именно они явились основной причиной победы, но более всех остальных — Аристодем, по прозвищу Малак: ведь он, в одиночку выдержав натиск, убил и предводителя врагов, и многих других доблестных воинов. Но по окончании войны куманцы, принеся богам благодарственные жертвы и устроив пышные похороны погибших в сражении, ввязались в ожесточенные споры из-за награды — кому следует вручить первый венок. 4. Дело в том, что беспристрастные наблюдатели хотели оказать эту честь Аристодему, и весь народ был за него, а влиятельные граждане — начальнику конницы Гиппомедонту, и его поддерживал весь городской совет. А в то время у куманцев была аристократическая форма правления, и народ распоряжался лишь некоторыми немногими делами. Когда же из-за этого спора стали раздаваться подстрекательства к мятежу, старейшие граждане, испугавшись, как бы соперничество не привело к оружию и резне, убедили обе стороны согласиться, чтобы каждый из названных мужей получил равные почести. 5. Таким путем Аристодем оказался вождем народа и, развив силу своего политического красноречия, стал склонять толпу на свою сторону — привлекая к себе угодными ей политическими мерами, обличая тех из власть имущих, кто присваивал общественное достояние, и оказывая благодеяния многим беднякам на свои собственные средства. И был он из-за всего этого ненавистен и страшен вождям аристократии.

V. А на двадцатый год после сражения с варварами к куманцам пришли послы арицийцев[759] с оливковыми ветвями[760], прося куманцев помочь им, ибо с ними ведут войну тиррены. Ведь, как я сообщил в своем сочинении ранее[761], царь тирренов Порсена после заключенного с римским полисом мирного договора, отпустил своего сына Аррунта, желавшего обрести собственное царство, и предоставил ему половину войска. В то время он осаждал арицийцев, укрывшихся за городской стеной, и рассчитывал вскоре захватить город с помощью голода. 2. Когда прибыло это посольство, вожди аристократии, ненавидевшие Аристодема и опасавшиеся, как бы он не нанес какого-нибудь вреда государственному строю, сочли, что получили прекраснейшую возможность устранить его под благовидным предлогом. Итак, убедив народ послать арицийцам на помощь две тысячи человек и назначив командующим Аристодема, как человека безусловно прославленного в ратных делах, они затем предприняли такие меры, вследствие которых, как они полагали, тот или будет убит в сражении тирренами, или погибнет на море. 3. Ведь уполномоченные советом произвести набор тех, кто отправится на помощь, они не записали никого из людей известных и достойных упоминания, но выбрали самых бедных и бесчестных из простого народа, от кого они всегда предполагали какие-нибудь мятежи, и из них составили морскую экспедицию. И при том на воду спустили десять старых судов, самых негодных для плавания, которыми командовали беднейшие из куманцев: на эти суда и посадили воинов, пригрозив смертью тому, кто уклонится от похода.

VI. Но Аристодем, заявив только то, что замыслы врагов не остались для него тайной, а именно, что на словах его отправляют на помощь, а на деле — на явную гибель, все же принял командование. Поспешно отплыв вместе с послами арицийцев и проделав трудный и опасный путь по морю, он стал на якорь у ближайшей к Ариции части побережья. Затем, оставив на кораблях достаточную охрану, в первую же ночь Аристодем совершил от моря переход, который был непродолжительным, и на рассвете неожиданно появился перед арицийцами. 2. Разбив рядом с ними лагерь и убедив укрывшихся за стенами выйти в открытое поле, он тотчас стал вызывать тирренов на бой. Но когда завязалось ожесточенное сражение в боевом строю, арицийцы, продержавшись весьма короткое время, все вместе подались назад и побежали обратно в крепость. Аристодем же, выдержав со своими отборными куманцами, коих было немного, всю тяжесть сражения и убив собственной рукой предводителя тирренов, остальных обратил в бегство и одержал победу, самую блестящую из всех. 3. Свершив это и будучи удостоен от арицийцев многих даров, он вскоре отплыл, желая сам стать для куманцев вестником своей же победы. А за ним следовало очень много грузовых судов арицийцев, везущих добычу и пленных тирренов. 4. Когда же они оказались вблизи Кум, Аристодем, причалив корабли, созывает войсковое собрание, на котором, с одной стороны, выдвинул много обвинений в адрес предводителей города, а с другой — высказал много похвал тем, кто показал себя мужественным в сражении. Затем он роздал им всем поголовно деньги и передал в общее всем пользование дары от арицийцев, после чего попросил их помнить об этих благодеяниях, когда они вернутся на родину, и, если когда-нибудь ему будет грозить какая-либо опасность от олигархии, — прийти на помощь, насколько это будет по силам каждому. 5. После того как все признали, что очень ему благодарны и за неожиданное спасение, которым они обязаны ему, и за возвращение домой не с пустыми руками, и обещали, что скорее свою жизнь отдадут врагам, чем его, Аристодем, похвалив их, распустил собрание. И вслед за этим, пригласив в свою палатку самых бесчестных из них, наиболее склонных к насильственным действиям, и подкупив их дарами, обходительными речами и надеждами, обманывающими всех людей, он обрел сторонников, готовых вместе с ним уничтожить существующий государственный строй.

VII. Заполучив их в свои помощники и союзники и указав каждому, что следует делать в будущем, а также безвозмездно предоставив свободу привезенным с собой пленникам, чтобы приобрести еще и их расположение, Аристодем затем на украшенных кораблях причалил к пристаням Кум. Сходящих на берег воинов встречали их отцы и матери и вся прочая родня, дети и жены, обнимая со слезами и крепко целуя и называя каждого самыми ласковыми именами. 2. И также вся остальная масса граждан, с восторгом и рукоплесканиями приветствуя командующего, провожала его по пути домой. Ввиду этого руководители города, а в особенности те, кто предоставил ему командование и подстроил прочее для его гибели, были опечалены и имели мрачные мысли насчет будущего. 3. Аристодем же выждал несколько дней, в течение которых он исполнял обеты богам и поджидал запаздывавшие суда. Когда настал подходящий момент, он сказал, что хочет доложить совету о свершенном в ходе сражения и предъявить военную добычу. Но как только представители власти в большом количестве собрались в здании совета, и он, выступив вперед, начал произносить речь и рассказывать обо всем случившемся в битве, подготовленные им соучастники заговора, имея под гиматиями[762] мечи, во множестве ворвались в помещение и начали убивать всех сторонников аристократии. 4. А за этим последовало бегство и суматоха среди тех, кто находился на площади: одни бежали по домам, другие из города, кроме посвященных в заговор — они же тем временем захватывали крепость, верфи и укрепленные места города. С наступлением ночи, освободив из тюрем приговоренных к смерти, коих было много, и вооружив их вместе с остальными друзьями, среди которых находились и пленные тиррены, Аристодем создает из них свою личную охрану. 5. А когда наступил день, он созвал народ на собрание и, выдвинув многочисленные обвинения против убитых им граждан, заявил, что наказал их справедливо, ибо они неоднократно злоумышляли против него, прочим же гражданам он несет свободу, равноправие[763] и многие иные блага.

VIII. Сказав это и преисполнив весь простой народ нелепыми надеждами, Аристодем предпринимает два худших из имеющихся у людей политических мероприятий, которыми вначале пользуется всякая тирания, — передел земли и отмена долгов. А также он обещает, что возьмет на себя заботу об обоих этих делах, если его назначат главнокомандующим с неограниченными полномочиями до тех пор, пока общество не окажется в безопасности и не установят демократический строй. 2. Когда же подлое простонародье охотно одобрило грабеж чужого имущества, Аристодем, получив сам от себя неограниченную власть, вносит другое постановление, посредством которого он обманул их и лишил всех свободы. А именно, сославшись на возможные волнения и восстания со стороны богатых против простого народа вследствие передела земли и отмены долгов, он сказал, что видит только одно средство, пока дело не дошло до чего-нибудь ужасного, предотвратить междоусобную войну и резню граждан: если все, принеся из своих домов оружие, посвятят его богам, чтобы пользоваться им только против нападений внешних врагов, когда случится какая-нибудь необходимость, но не против друг друга, и пусть оно лежит до тех пор в удобном месте под присмотром богов. 3. Когда же они и на это согласились, Аристодем немедленно у всех куманцев отнял оружие, а в следующие дни провел обыски в домах, где он казнил многих достойных граждан под тем предлогом, что они якобы не все оружие посвятили богам. После этого он укрепляет свою тиранию тремя стражами: из них одна была из самых грязных и дурных граждан, с помощью которых он ниспроверг аристократический строй, вторая — из нечестивейших рабов, которых он сам отпустил на волю за убийство собственных господ, а третья — наемная из самых диких варваров (их насчитывалось не менее двух тысяч, и в военном деле они были гораздо лучше остальных). 4. Изображения тех людей, кого он казнил, Аристодем убрал из всех священных и несвященных мест, вместо них устанавливая в этих же местах свои собственные. А конфисковав их дома, землю и остальное достояние, себе он отобрал золото, серебро и другое имущество, какое только было достойно тирана, подарив оставшееся тем, кто помог ему достичь власти. Но самые многочисленные и крупные дары он предоставлял тем рабам, кто убил собственных господ — а они требовали еще и брака с женами и дочерьми бывших хозяев.

IX. Сначала оставив без внимания мужское потомство убитых, позднее Аристодем решил (или по указанию какого-то оракула, или также вследствие вполне естественных собственных соображений), что незаметно подрастает немалая угроза для него, и задумал всех их уничтожить за один день. 2. Но, поскольку все, у кого в тот момент воспитывались эти мальчики и жили их матери, обратились к нему с настойчивой просьбой, он, желая предоставить им хотя бы этот дар, вопреки своему намерению освобождает детей от смерти. Однако, принимая меры предосторожности в отношении них, чтобы как-нибудь не объединились друг с другом и не замыслили что-либо против тирании, Аристодем приказал всем им уйти из города в разные стороны и жить в сельской местности, не получая никакого занятия или знания из тех, что подобает детям свободных людей, но занимаясь выпасом скота и выполняя прочие сельские работы: при этом он пригрозил смертью тому из них, кто придет в город и будет там обнаружен. 3. Итак, покинув родные очаги, они, как рабы, обретались в полях, служа убийцам своих отцов. А чтобы вообще ни у кого из остальных граждан не появился благородный и мужественный образ мыслей, тиран решил изнежить посредством воспитания всю подрастающую молодежь города, упразднив гимнасии[764] и тренировки с оружием, а также изменив образ жизни, который мальчики вели прежде. 4. А именно, он приказал юношам носить длинные волосы, подобно девушкам, украшая их цветами, завивая и покрывая кудри головными сетками, надевать разноцветные и доходящие до пят хитоны[765], закутываться в тонкие и мягкие накидки и досуг свой проводить в тенистых местах. В школы плясунов, флейтистов и тому подобных служителей Муз их сопровождали шедшие рядом няньки, которые несли зонты и вееры. И мыли их те же самые женщины, принося в бани гребни, алебастровые сосуды с благовониями и зеркала. 5. Таким вот воспитанием Аристодем губил мальчиков, пока они не достигали двадцатилетнего возраста, с которого он позволял им считаться мужчинами. И также во многом другом оскорбив и обидев куманцев, не воздержавшись ни от какого бесчинства и жестокости, он, как раз когда полагал, будто его власть тирана незыблема, все-таки уже в старости понес наказание, за которое нельзя упрекнуть ни богов, ни людей, и погиб со всем своим родом.

X. Теми же, кто поднял против него восстание и освободил государство от тирании, были дети убитых им граждан, которых первоначально Аристодем намеревался казнить всех в один день, но, как я говорил, воздержался, уступив просьбам телохранителей, за кого он отдал их матерей, и приказал им жить в сельской местности. 2. Однако несколько лет спустя, когда он, обходя деревни, увидел эту молодежь, многочисленную и доблестную, то испугался, что они объединятся и восстанут против него, и захотел опередить, умертвив всех, прежде чем кто-нибудь догадается о его намерениях. Поэтому, пригласив друзей, тиран стал с ними обсуждать, каким образом легче и быстрее всего тайно уничтожить этих юношей. 3. Узнав об этом, — то ли предупрежденные кем-то из посвященных в замыслы тирана, то ли сами в силу вполне естественных соображений заподозрив неладное, — юноши бегут в горы, захватив земледельческие железные орудия. А вскоре к ним на помощь пришли проживавшие в Капуе куманские изгнанники, среди которых самыми знатными и обладавшими наибольшим числом друзей среди кампанцев были дети Гиппомедонта, командовавшего конницей во время войны с тирренами. Они и сами вооружились, и этим юношам привезли оружие, а также набрали немалый отряд из кампанских наемников и своих друзей. 4. Когда же все объединились, то, совершая разбойничьи набеги, стали разорять поля врагов, склонять рабов к измене господам и вооружать тех, кого освобождали из тюрем, а что не могли унести и увести, это или сжигали, или резали. 5. И в то время как тиран находился в затруднительном положении, не зная, каким способом следует вести борьбу с изгнанниками, поскольку те совершали нападения скрытно и не задерживались в одних и тех же местах, выбирая время для набегов или ночью до утра, или днем до наступления ночи, так что часто тиран напрасно посылал воинов на защиту сельской округи, — в этот момент один из изгнанников, отправленный ими под видом перебежчика, является к нему, изуродовав свое тело бичами, и, попросив для себя гарантии неприкосновенности, пообещал тирану, что, взяв войско, которое тот отправит с ним, приведет его на то место, где изгнанники намеревались провести ближайшую ночь. 6. Решившись довериться ему, ибо он ничего не просил и самого себя предлагал в заложники, тиран отправляет с ним самых преданных командиров во главе многочисленных всадников и наемного войска, которым он велел всех без исключения изгнанников (а если не удастся, то как можно больше из них) привести к нему в оковах. Итак, мнимый перебежчик вел отряд всю ночь напролет по нехоженым дорогам и через дикие леса, где они терпели много бедствий, в наиболее удаленный от города район.

XI. А мятежники и изгнанники, сидевшие в засаде на горе около Авернского озера[766], расположенной близ Кум, как только проведали, что войско тирана ушло из города, о чем сигналами сообщили им лазутчики, посылают из своих рядов около шестидесяти самых отважных воинов, одетых в шкуры и с вязанками хвороста. 2. Они с наступлением ночи под видом поденщиков незаметно проникли в город через разные ворота. А когда оказались внутри стен, то, вытащив мечи из вязанок, где их прятали, собрались все в одном месте. Затем, сообща бросившись оттуда к воротам, ведущим к Авернскому озеру, они убивают их спящих стражей и впускают в открытые ворота всех своих, находившихся уже вблизи стены: и это они проделали, оставшись незамеченными. 3. Ведь как раз в ту ночь случился какой-то общественный праздник, вследствие чего все городское население пило вино и предавалось другим удовольствиям. Это позволило мятежникам совершенно беспрепятственно пройти по всем улицам, ведущим к дому тирана, причем даже у дверей они не нашли сколько-нибудь значительной бодрствующей стражи, но и здесь либо уже спящих, либо пьяных, которых без труда зарезали и толпой кинулись в дом, где, как овец, закололи всех остальных, из-за вина уже не владевших ни телом, ни разумом. Схватив же Аристодема, его детей и прочих родственников, повстанцы до глубокой ночи истязали их, пытали и бесчестили всякими, так сказать, оскорблениями, а затем убили. 4. Уничтожив с корнем род тирана, так что не оставили ни детей, ни женщин, ни каких-либо их родственников, и в течение всей ночи разыскав всех соучастников власти тирана, они с началом дня отправились на городскую площадь. Затем, созвав народ на собрание, изгнанники слагают оружие и восстанавливают отеческий политический строй[767].

XII. Итак, именно у этого Аристодема, который уже почти что четырнадцатый год был тираном Кум, изгнанные с Тарквинием римляне хотели решить свою тяжбу против родины. Римские же послы некоторое время возражали, что, мол, явились они не для такого рода спора и не имеют полномочий, которых сенат им просто не предоставил, защищаться от имени государства в суде. 2. Однако, поскольку ничего у них не получалось, напротив, они видели, что тиран, благодаря хлопотам и просьбам изгнанников, склонился к другой стороне, то, попросив время для защиты и оставив за себя в залог деньги, послы тайно бежали из Кум во время судебного процесса, так как никто их уже не сторожил. А их слуг, вьючных животных и привезенные для закупки хлеба деньги захватил тиран. 3. Итак, названным посольствам, испытавшим такие невзгоды, пришлось вернуться безрезультатно, но в городах Тиррении послы закупили просо и полбу и доставили в Рим на речных судах. Это продовольствие на какое-то краткое время прокормило римлян. Когда же оно закончилось, римляне попали в прежнее тяжелое положение. Ведь не осталось такого рода пищи, которого поневоле они еще не пробовали, вследствие чего немало их — как из-за скудности, так и из-за особенностей непривычной еды — либо испытывало телесные недуги, либо из-за бедности было оставлено без внимания и совершенно беспомощно. 4. Когда же об этом узнали вольски, недавно побежденные в войне, они стали, тайно обмениваясь посольствами, поднимать друг друга на новую войну против римлян, поскольку, мол, те будут не в состоянии сопротивляться, если кто-нибудь нападет на них, уже измученных войной и голодом. Все же некое благоволение богов, которые всегда старались не допустить, чтобы римляне попали под власть врагов, явило и тогда самым очевидным образом свою силу. Ведь неожиданно на города вольсков обрушилась какая-то эпидемия чумы, причем столь значительная, что такого случая не упоминается ни для какого другого места ни на эллинской, ни на варварской земле: она без различия губила и сильных, и слабых людей любого возраста, положения и пола. 5. Но высшую степень несчастья явил известный город вольсков, так называемые Велитры[768], бывший до тех пор крупным и многолюдным, в котором эпидемия оставила одну часть жителей из десяти, а прочих схватила и унесла. Поэтому те, кто в конце концов остался в живых после бедствия, отправив послов, сообщили римлянам об опустошении и передали им город. Ведь и раньше как-то раз они уже получили поселенцев из Рима, по этой причине и второй раз стали просить у римлян колонистов[769].

XIII. Римлян, узнавших про это, охватило сочувствие к несчастью, и они полагали, что при таких обстоятельствах никоим образом не следует мстить врагам, ибо те уже сами по себе понесли достаточное наказание от богов за то, что намеревались сделать. С другой стороны, им представлялось целесообразным принять Велитры, отправив туда немалое количество колонистов, ввиду значительных выгод от этого мероприятия. 2. Ведь данное место, будучи занято достаточным гарнизоном, казалось пригодным стать серьезным препятствием и помехой тем, кто захочет поднять восстание или вызвать какие-нибудь беспорядки. Кроме того, предполагали, что нехватка продовольствия, угнетавшая город, будет намного умереннее, если сколько-нибудь значительная часть народа переселится из него. Но более всего раздор, вновь разжигаемый прежде, чем благополучно закончился еще предыдущий, побуждал их проголосовать за отправку колонии. 3. Ведь опять, как и раньше, плебс начал возмущаться и гневаться на патрициев, и произносили много суровых речей против них: одни обвиняли патрициев в нерадивости и беспечности, поскольку те не сумели заранее предусмотреть грядущую нехватку хлеба и не предприняли мер по спасению от несчастья, а другие заявляли, что недостаток хлеба случился вследствие их злого умысла из-за злобы и желания навредить плебеям в память об их восстании. 4. Именно по этим причинам отправка колонистов происходила быстро. Руководителями сенат назначил трех человек. Плебсу же первоначально было приятно распределять между собой по жребию колонистов, ибо ему предстояло избавиться от голода и заселить изобильную землю. Затем, когда он начал задумываться об эпидемии, которая, окрепнув в том городе, что должен был принять плебеев, погубила его жителей и внушала страх, что и с поселенцами произойдет то же самое, мнение у него стало понемногу меняться на противоположное. Так что немного нашлось желающих участвовать в переселении, гораздо меньше того числа, что определил сенат, да и эти уже корили сами себя за плохое решение и незаметно старались уклониться от выселения. 5. Все же их заставили, как и остальных, принявших участие в переселении против воли, ибо сенат постановил набрать колонию из всех римлян по жребию, а против выбранных жребием, если они не отправятся, назначил суровые и неотвратимые наказания. Итак, это поселение в Велитры, состоявшееся в силу благовидной необходимости, было отправлено, а потом, несколькими днями позже, — другое, в город Норба[770], который небезвестен ныне у латинского племени.

XIV. Однако ничего не вышло у патрициев из их расчетов, по крайней мере что касается надежды успокоить раздор; напротив, оставшиеся еще сильнее негодовали и громогласно обвиняли сенаторов и на сходках, и в дружеских группах, собираясь сначала в малом числе, затем все вместе, так как недостаток хлеба становился все острее. Наконец, сбежавшись на площадь, они стали выкрикивать плебейских трибунов. 2. Когда же теми было созвано общее собрание, выступил Спурий Сициний[771], который в то время возглавлял коллегию трибунов: он и сам яростно нападал на сенат, раздувая как можно больше неприязнь к нему, и от остальных требовал говорить открыто, кто что думает, а в особенности от Сициния и Брута, бывших тогда эдилами[772], вызывая каждого из них по имени. Они были у плебса зачинщиками прошлого восстания и, учредив трибунскую власть, первыми ее получили[773]. 3. Давно уже подготовив злонравнейшие речи, они выступили и изложили то, что угодно было слышать большинству: будто бы нехватка хлеба возникла преднамеренно и умышленно по вине богатых, поскольку народ против их воли приобрел для себя свободу в результате восстания. 4. Кроме того, они доказывали, что богачи отнюдь не имеют с бедняками равной доли в несчастье: ведь у первых, мол, было и продовольствие, тайно хранящееся, и деньги, на которые покупали привозные съестные припасы, вследствие чего они с глубоким презрением относились к беде, а у плебеев и то, и другое имелось в скудном количестве. А отправку колонистов, которых выслали в нездоровую местность, трибуны называли изгнанием на явную и гораздо худшую гибель, преувеличивая в речах ужасы, как только могли, и желали узнать, какое завершение будет бедам. Также они напоминали плебеям о старых обидах, которые пришлось вытерпеть от богачей, и прочее, подобное этому, рассказывали совершенно беспрепятственно. 5. А заканчивая, Брут заключил свою речь некоей угрозой такого рода, что, мол, если они пожелают слушаться его, он быстро заставит тех, кто разжег несчастье, также и погасить его. Итак, собрание было распущено.

XV. Консулы, со своей стороны, на следующий день созвали сенат, будучи весьма напуганы затеваемыми новшествами и опасаясь, что заискивание Брута перед народом закончится какой-нибудь большой бедой. Много, в итоге, разного рода речей прозвучало в сенате со стороны как их самих, так и остальных старших сенаторов. При этом одни полагали, что следует всячески угождать плебсу приветливыми словами и деловыми обещаниями и настраивать его предводителей на более умеренный лад, ведя общественные дела открыто и приглашая их совместно рассматривать проблемы, касающиеся общей пользы. 2. Другие же советовали не проявлять никакой слабости в отношении как толпы, своевольной и невежественной, так и наглого и нетерпимого безумия лиц, заискивающих перед народом, но приводить в свое оправдание, что в случившемся нет никакой вины со стороны патрициев, и обещать, что они окажут все возможное внимание несчастью, а тех, кто мутит плебс, порицать и предупредить, что если они не прекратят вновь разжигать раздор, то понесут заслуженное наказание. 3. Главным поборником этого мнения был Аппий, и именно оно возобладало после весьма жаркого спора, вспыхнувшего среди сенаторов, так что даже народ, встревоженный их криком, слышным на большом расстоянии, сбежался к сенату, и весь город замер в напряженном ожидании. 4. После этого консулы вышли и созвали народ на собрание, хотя оставалось уже немного светлого времени суток. Выступив, они пытались рассказать о своих решениях в сенате. Однако им противодействовали плебейские трибуны, и разразившиеся словопрения с обеих сторон велись беспорядочно и без соблюдения приличий. Ибо они кричали все вместе одновременно и мешали друг другу, так что присутствующим нелегко было понять их мысли.

XVI. Ведь консулы считали правомерным, что они, имея высшую власть, управляют всеми делами в государстве, а плебейские трибуны — что народное собрание является их собственной вотчиной, как у консулов сенат, и сколько бы ни было у плебеев полномочий судить и решать, всей полнотой власти над этим обладают они. Трибунам помогал простой народ, одобрявший их криком и готовый напасть, если понадобится, на тех, кто мешает, а в поддержку консулов сплотились патриции. 2. И завязалось ожесточенное препирательство, в котором одна сторона стремилась не уступить другой, как будто одно поражение в тот момент означало уступку требованиям другой стороны на будущее время. Солнце уже клонилось к закату, и остальной народ сбегался на площадь из своих домов, намереваясь, если ночь прервет спор, перейти к рукоприкладству и швырянию камней. 3. Тогда, чтобы этого не случилось, вперед вышел Брут и попросил консулов дать ему слово, обещая прекратить распрю. Те разрешают ему говорить, посчитав, что им была сделана уступка, ибо, хотя плебейские трибуны присутствовали, не от них вождь народа добивался благосклонности. Когда же установилось тишина, единственное, что произнес Брут, был заданный консулам примерно вот такой вопрос: 4. «Помните ли вы, — спросил он, — по крайней мере то, что при окончании раздора вами было уступлено нам следующее право: когда плебейские трибуны собирают народ по какому бы то ни было поводу, патриции на собрании не присутствуют и не беспокоят?» «Помним», — сказал Геганий. Тогда Брут заявляет: «Почему же тогда вы мешаете нам и не позволяете плебейским трибунам говорить то, что они хотят?» На это Геганий отвечает: «Потому что не они созвали народ на собрание, а мы, консулы. Конечно, если бы сходка была собрана ими, то мы не считали бы возможным в чем-либо препятствовать или вмешиваться. Но поскольку собрание созвали мы, то мы не мешаем им выступать, а лишь не признаем справедливым, что они нам мешают». 5. Но Брут, прервав его, сказал: «Мы побеждаем, плебеи, и нам уступлено врагами столько, сколько мы желали. Поэтому сейчас уходите и прекратите спор — завтра же обещаю вам показать, какой большой силой вы обладаете. И вы, плебейские трибуны, уступите им площадь в данный момент, ибо в конечном итоге вы ее не уступите. Когда же вы узнаете, сколь великую власть имеет ваша должность (а узнаете вы скоро — я это вам берусь разъяснить), вы умерите их заносчивость. Но если окажется, что я обманываю вас, то делайте со мной, что хотите».

XVII. А так как против этого никто не стал возражать, то обе стороны покинули собрание, имея неодинаковые впечатления. Бедняки полагали, что Брут нашел нечто особенное и столь большое дело пообещал не наобум, а патриции презирали легкомыслие этого человека и думали, что дерзость его обещаний ограничится словами, ведь сенат не сделал плебейским трибунам никакой другой уступки, кроме права оказывать помощь тем плебеям, с кем поступают несправедливо[774]. Однако не все отнеслись к делу пренебрежительно и прежде всего старшие сенаторы, которые прилагали старания к тому, чтобы безумие этого человека не причинило какого-нибудь непоправимого вреда. 2. Этой же ночью Брут познакомил плебейских трибунов со своим замыслом и подготовил немалую группу поддержки из плебеев. С ними он спустился на площадь, и, прежде чем рассвело, они заняли священный участок Вулкана[775], где у них обычно устраивались народные собрания, и стали созывать народ на собрание. Когда же площадь наполнилась — а пришла такая толпа, как никогда раньше, — выступил плебейский трибун Сициний[776] и произнес длинную речь против патрициев, припомнив все, что было теми содеяно против плебеев. Затем он стал разъяснять насчет прошедшего дня, как они воспрепятствовали ему получить слово и он был лишен полномочий своей должности. 3. «Чем же еще другим мы сможем распоряжаться, — говорил он, — если не будем иметь даже права слова? А каким образом мы сможем помогать кому-либо из вас в случае несправедливости с их стороны, если лишимся права собирать вас? Ведь в начале любого дела, без сомнения, лежат слова, и очевидно, что тем, кому нельзя сказать, что думают, нельзя будет и сделать, что хотят. Поэтому, — продолжал он, — или забирайте обратно власть, которую вы нам дали, если не намерены обеспечить ей неприкосновенность, или изданием закона запретите впредь нам мешать». 4. Высказав такое мнение, Сициний, когда народ громким криком побудил его внести закон, зачитал его, ибо тот был уже написан, и предложил плебсу немедленно проголосовать по поводу этого закона. Ведь дело, полагал он, не допускает ни отсрочки, ни промедления, чтобы не возникло еще какое-нибудь препятствие со стороны консулов. 5. А закон был таков: «Когда плебейский трибун высказывает свое мнение перед народом, пусть никто ничего не возражает и не прерывает речь. Если же кто-либо поступит вопреки этому, пусть он предоставит плебейским трибунам в случае необходимости поручителей для уплаты штрафа, который ему назначат. А не предоставивший поручителя пусть наказывается смертью, и имущество его пусть будет священным. Для несогласных же с этими штрафами суд пусть происходит перед народом». 6. Утвердив голосованием этот закон, трибуны распустили собрание, и плебс ушел, преисполнившись большой радости, а к Бруту испытывая глубокую признательность, ибо полагал, что ему принадлежит мысль насчет закона.

XVIII. После этого происходило много споров у плебейских трибунов с консулами и по многим вопросам, и как народ не считал обязательным для себя все, что бы ни постановил сенат, так и сенату не было угодно никакое решение из тех, что принимал народ. Итак, они продолжали занимать враждебные позиции и с подозрением относиться друг к другу. Однако их ненависть не привела к какому-либо непоправимому деянию, как обычно происходит при такого рода потрясениях. 2. Ведь, с одной стороны, бедняки не напали на дома богачей, где думали найти какие-нибудь припасенные продукты, и не принялись грабить общественные запасы продовольствия, но терпели, продолжая покупать понемногу за большую цену и питаясь выкопанными из земли корнями и травами, когда не хватало денег. С другой стороны, богатые не пожелали, одолев менее состоятельных граждан своими личными силами и силами своих многочисленных клиентов[777], самим господствовать в государстве, одних из него изгнав, а других убив, но продолжали, подобно тем отцам, кто самым благоразумным образом относится к сыновьям, благожелательно и заботливо выражать неудовольствие по поводу их ошибок. 3. И когда в Риме было такое вот положение, соседние общины стали приглашать желающих римлян поселиться у них, прельщая предоставлением прав гражданства и надеждами на другие милости. Одни это сделали из наилучших побуждений вследствие доброжелательности и сострадания к несчастью, а большинство из зависти к прежнему процветанию Рима. И было весьма много таких, кто выселился со всем своим семейством и изменил местожительство на другое: одни из них потом вернулись обратно, когда дела на родине уладились, другие же так и остались.

XIX. Консулы же, видя все это, решили с одобрения сената произвести набор войска и вывести его за пределы города. И подобающий повод для этого предприятия они уже нашли — набеги и грабежи, ведь страна часто терпела ущерб от врагов. Учитывали и прочие выгоды от этого дела, сколько их было, а именно — когда войско отправлено на чужую территорию, те, кто остался дома, оказавшись в меньшем числе, смогут пользоваться более значительным количеством продовольствия, а те, кто в армии, также будут жить при большем изобилии съестных припасов, добывая их себе у врагов, и раздор прекратится на все то время, пока будет продолжаться поход. Но более всего они надеялись, что если патриции и плебеи совместно отправятся в поход, то рождающееся среди опасностей равное соучастие в плохом и хорошем на деле укрепит их примирение. 2. Однако плебс не был послушен им и добровольно, как раньше, не являлся на запись. Но применять к нежелающим силу законов консулы не считали нужным. Все же некоторые добровольцы из патрициев вместе с клиентами записались, и, когда они уходили, к ним присоединилось небольшое число плебеев. 3. А командиром выступивших в поход воинов был Гай Марций, тот, что захватил город кориоланцев и отличился в сражении с анциатами[778]. И большинство из взявшихся за оружие плебеев, видя, что он идет в поход, приободрились — одни из расположения к Марцию, другие же в надежде на успех: ведь этот человек был уже широко известен, и сильный страх перед ним сразу овладел врагами. 4. Это войско, пройдя до города Анций, без труда захватило много зерна, найденного на полях, много рабов и скота и вскоре явилось обратно, лучше обеспечив себя необходимым для жизни, так что теми, кто остался дома, овладело глубокое уныние, и они стали упрекать своих вождей, из-за которых, как им казалось, они лишились подобного счастья. 5. Итак, Геганий и Минуций, консулы этого года, оказавшись среди серьезных и разнообразных бурь и часто подвергаясь опасности гибели государства, ничего страшного не сотворили, напротив, спасли его, поступив в этих обстоятельствах скорее благоразумно, чем удачно.

XX. Назначенные после них консулы Марк Минуций Авгурин и Авл Семпроний Атратин, получившие эту должность второй раз[779], мужи не без опыта и в военном деле, и в речах, проявили большую заботу о том, чтобы наполнить город хлебом и прочим продовольствием, полагая, что согласие жителей зависит от благополучия в этом вопросе. Однако им не удалось одновременно добиться обеих этих целей, но вместе с пресыщенностью от благ явилась разнузданность тех, кто ими воспользовался. 2. И тогда-то Рим подвергся величайшей опасности с той стороны, откуда меньше всего можно было ожидать. Ведь и послы, отправленные консулами для хлебных закупок, приобрели на общественные средства много хлеба на приморских и внутренних рынках, привезя его в Рим, и изо всех мест сошлись те, кто обычно торговал продовольствием, чей груз город также скупил на общественные деньги и держал его под охраной. 3. Кроме того, прибыли и отправленные ранее на Сицилию послы Геганий и Валерий, ведя много грузовых судов. На них они везли пятьдесят тысяч сицилийских медимнов пшеницы[780], половина которой была куплена за весьма малую цену, а остальные послал тиран, передав безвозмездно и доставив на собственные средства. 4. Но, когда жителям города стало известно о прибытии судов с хлебом из Сицилии, среди патрициев разгорелся жаркий спор по поводу его продажи. А именно, самые снисходительные из них и наиболее расположенные к плебсу, принимая во внимание угнетающие общество беды, убеждали весь дар тирана разделить среди плебеев, а купленный на общественные деньги хлеб продать им за небольшую цену. Они доказывали, что вследствие этих благодеяний скорее всего может смягчиться раздражение бедняков против богатых. А более самонадеянные и олигархически настроенные патриции полагали, что следует рьяно и всячески вредить плебеям, и советовали сделать продовольствие для них как можно дороже, чтобы из-за нужды они стали благоразумнее и относительно остальных гражданских обязанностей более законопослушными.

XXI. Из таких вот сторонников олигархии был и этот Марций, прозванный Кориоланом[781], высказывавший свое мнение не как остальные, тайно и осторожно, но открыто и смело, так что его услышало и много плебеев. Дело в том, что он имел помимо общих для патрициев обид и некоторые собственные поводы, появившиеся недавно, в силу которых, казалось, он справедливо ненавидит плебеев. 2. А именно, когда он добивался консульства на последних выборах при поддержке патрициев, народ выступил против и не позволил отдать должность ему, остерегаясь, ввиду блестящей славы и отваги Марция, как бы он в силу этого не предпринял что-нибудь для ниспровержения власти плебейских трибунов, и особенно опасаясь его из-за того, что ему, как никому прежде, с большим рвением помогало множество патрициев. 3. Поэтому Марций, движимый гневом на такое оскорбление и в то же время стремясь вернуть к первоначальному порядку изменившийся политический строй, и сам, как и раньше я говорил, добивался свержения власти народа, и остальных побуждал. А вокруг него сплотилось значительное товарищество из знатных юношей, которые имели наибольший имущественный ценз, и многочисленные клиенты, присоединившиеся из-за военной добычи. Поощряемый этим он вел себя надменно, стал знаменит и достиг вершины известности. 4. Однако по этой же причине ему не достался счастливый исход. Ведь когда по данному поводу собрали сенат и старшие сенаторы, каков был у них обычай, первыми изложили свои мнения, среди них нашлось немного таких, кто бы открыто выступил против плебса. Как только слово перешло к более молодым, Марций, испросив у консулов разрешения сказать, что хочет, и удостоившись всеобщего одобрения и внимания, произнес против плебса речь следующего содержания:

XXII. «То, что плебс отделился, не нуждой и бедностью угнетаемый, отцы-сенаторы, а движимый дурной надеждой уничтожить ваш аристократический строй и самому распоряжаться всеми общественными делами, думаю, почти все вы поняли это, видя его выгоды от примирения. Ведь ему оказалось недостаточно, погубив доверие к договорам и отменив обеспечивавшие его законы[782], ни во что иное уже не соваться; так нет, введя новую должность для ниспровержения власти консулов, он сделал ее посредством закона священной и неприкосновенной[783] и теперь втайне от вас, о сенат, недавно утвержденным законом присвоил себе тираническую власть. 2. В самом деле, когда в соответствии со своей большой властью его вожди, выставляя в качестве благовидного предлога именно помощь обиженным плебеям, уводят и уносят благодаря этой власти все, что им угодно, и никто, ни частное лицо, ни должностное, не воспрепятствует их беззакониям в страхе перед законом, который лишает нас вместе со свободой деятельности и свободы слова, назначая смерть наказанием для произносящих вольные речи, то каким другим именем следовало людям, имеющим разум, назвать такое самовластие, кроме как тем, что одно лишь является истинным и с которым все вы, пожалуй, согласитесь, то есть, тиранией? И если над нами властвует как тиран не один человек, а весь плебс, то чем это отличается? Несомненно, дела у обоих одни и те же. 3. Поэтому лучше всего было вообще не допустить появления этой власти в зародыше, но все тогда выдержать, как предлагал благороднейший Аппий, задолго предвидя беды, а если не вышло, то, по крайней мере, теперь всем единодушно вырвать ее с корнем и выкинуть из города, пока она слабая и с ней легко сразиться. 4. И не нам первым, о сенат, и не нам единственным довелось это испытать, но уже многие и много раз, попав в нежелательное положение и ошибившись в выборе наилучшего предложения по важнейшим вопросам, после того как не воспрепятствовали зарождению зла, пытались затем подавить его рост. Хотя раскаяние тех, кто поздно начинает становиться благоразумным, бесполезнее предусмотрительности, но, с другой стороны, оказывается не хуже, если, препятствуя последствиям, искупает допущенную вначале ошибку.

XXIII. Если же некоторым из вас хотя и кажутся деяния плебса возмутительными, и они полагают, что следует помешать ему впредь совершать проступки, но при этом у них возникает опасение, как бы не показалось, что они первыми упраздняют соглашение и нарушают клятвы, то пусть поймут, что они не нападают, а защищаются, и не расторгают соглашение, а наказывают расторгнувших его, а потому они будут невиновны перед богами и ради собственной же выгоды поступят справедливо. 2. Пусть же появится у вас веское доказательство того, что не вы являетесь зачинщиками расторжения соглашения и нарушения договора, но плебейская сторона, не желающая соблюдать условия, на которых они вернулись. Ведь не для того, чтобы навредить сенату, но чтобы не терпеть от него зла, плебс потребовал учредить власть трибунов. Однако он ею пользуется уже не для того, что следует, и не в соответствии с теми условиями, на которых он ее получил, но для разрушения и уничтожения отеческого политического строя. 3. Ведь вы, конечно, помните недавно состоявшееся народное собрание и произнесенные на нем вождями плебса речи, какую они явили тогда самоуверенность и бесчинство, и какую гордость испытывают теперь эти неспособные здраво рассуждать люди, когда они поняли, что вся власть над государством заключается в голосовании, где они будут господствовать, поскольку многочисленнее нас. 4. Так что же нам остается делать, когда они начали нарушать договор и законы, как не давать отпор зачинщикам, по праву лишить их того, чем они до сих пор владеют вопреки справедливости, и на будущее остановить тех, кто домогается большего? Благодарение богам, что те не позволили плебеям, вначале получившим больше положенного, в дальнейшем оставаться благоразумными, но внушили им такую наглость и назойливость, которая заставила вас пытаться и утраченное вернуть, и оставшееся взять под надлежащую охрану.

XXIV. Именно настоящий момент благоприятен, как никакой другой, если только все же вы намерены начинать действовать благоразумно, ибо сейчас большинство их изнурено голодом, и остальные уже не смогут из-за нехватки денег оказать длительное сопротивление, если продовольствие у них будет скудным и дорогим. Поэтому одни, самые дурные и вообще никогда не сочувствовавшие аристократическому правлению, будут вынуждены покинуть город, а другие, более умеренные, — стать добропорядочными гражданами, ничем более вам не досаждая. 2. Поэтому продовольствие держите под охраной и никаких цен на товары не снижайте, но сколько более всего когда-либо стоил товар, постановите и теперь по этой цене его продавать. У вас есть для этого законные основания и благовидные мотивы: неблагодарные шумные обвинения со стороны плебса — якобы нами была устроена нехватка хлеба, которая в действительности возникла вследствие их мятежа и разорения земли, что они сотворили, грабя ее, как вражескую, — а также сделанные из казны расходы на отправленных для закупки хлеба послов и многое другое, чем вы были обижены ими. Пусть уж и мы узнаем, что же это за ужас, который они нам устроят, если не будем делать все в угоду плебсу, как говорили их вожди, запугивая нас. 3. Но если упустите из рук и этот удобный случай, вы будете часто молить еще раз получить такой же. И если плебс узнает то, что вы, захотев сокрушить его могущество, отказались, он будет гораздо сильнее досаждать вам, полагая ваше желание враждебным, а неспособность его осуществить — трусливой».

XXV. Когда Марций высказался в таком духе, мнения сенаторов разделились, и среди них поднялся большой шум и крик. Ибо те, кто изначально был враждебен плебеям и против воли подчинился соглашению, а к ним относились вся молодежь за малым исключением и самые богатые и честолюбивые из старших сенаторов, — одни негодовавшие из-за потерь от долговых обязательств, другие же из-за поражения при соискании должностей, — все они восхваляли Марция как человека благородного и любящего свою родину, дающего обществу наилучшие советы. 2. Но те, кто придерживался проплебейского образа мыслей и ценил богатство не больше, чем нужно, а также полагал, что нет ничего важнее мира, они были огорчены его словами и не одобряли его мнение. Они считали достойным превосходить более низких по положению не в насилии, а в великодушии, и умеренность признавать не постыдной, но необходимой, в особенности ту, что возникает из расположения к согражданам, и заявляли, что его совет является безумием, а не проявлением свободы слова или политических прав. Все же эту группу, бывшую немногочисленной и слабой, подавляла другая, более склонная к насильственным действиям. 3. Видя это, плебейские трибуны — они ведь присутствовали в сенате по приглашению консулов — начали кричать, волноваться и называть Марция несчастьем и пагубой отечества за его возмутительные речи против плебса. Они заявляли, что если патриции не помешают ему разжигать в государстве междоусобную войну, наказав смертью или изгнанием, то они сделают это сами. 4. Когда же от слов плебейских трибунов шум стал еще больше, и особенно со стороны молодых сенаторов, с трудом переносивших угрозы, вдохновленный этим Марций уже более самоуверенно и дерзко стал нападать на трибунов, угрожая им: «А если вы не прекратите сотрясать государство и совращать лестью бедняков, то я уже не словом буду спорить с вами, но делом».

XXVI. А пока сенат неистовствовал, плебейские трибуны, поняв, что тех, кто хочет отнять предоставленную плебсу власть, больше, чем тех, кто предлагает сохранять верность соглашениям, выбежали из здания сената, крича и взывая к богам-клятвоблюстителям. И после этого, созвав народ на собрание, они сообщили ему о речах, произнесенных Марцием в сенате, и вызвали его для оправданий. 2. Когда же тот не стал обращать на них внимания, но даже отогнал со словесными оскорблениями служителей, через которых его вызывали, плебейские трибуны возмутились еще больше и, взяв с собой эдилов и множество прочих граждан, бросились к нему. А он как раз все еще находился перед сенатом вместе с большим числом патрициев и с остальным своим товариществом. 3. Когда же плебейские трибуны увидели его, они приказали эдилам арестовать Марция, а если не захочет добровольно следовать за ними, вести его силой. Полномочия эдилов имели тогда Тит Юний Брут и Гай Визеллий Руга[784]. Итак, они приблизились с целью схватить его, но патриции, посчитав дело неслыханным, чтобы плебейские трибуны насильно уводили кого-либо из них до суда, встали перед Марцием и, нанося удары тем, кто подходил вплотную, прогнали их. 4. Когда же о случившемся разнесли весть по всему городу, все стали выскакивать из своих домов: люди уважаемые и состоятельные — чтобы вместе с патрициями защитить Марция и вернуть исконный политический строй, а граждане скромного положения и стесненные в материальных средствах — готовые помогать плебейским трибунам и делать то, что они прикажут. И уважение, удерживаемые которым до тех пор они не осмеливались совершать какие-либо противозаконные действия по отношению друг к другу, было тогда ими отринуто. Все же в тот день они не сотворили ничего ужасного, но отложили на следующий, уступив советам и увещеваниям консулов.

XXVII. А на следующий день, первыми спустившись на площадь, плебейские трибуны созвали народ на собрание и, выступая друг за другом, много обвиняли патрициев в том, что они, дескать, нарушили договор и преступили клятвы, которые дали плебсу о забвении прошлого. В качестве доказательств того, что патриции неискренне примирились с плебеями, трибуны приводили и нехватку хлеба, которую те устроили, и отправку обеих колоний, и остальное, что патриции придумали для уменьшения численности простого народа. 2. И также они сильно нападали на Марция, рассказывая о произнесенных им в сенате речах и о том, что, вызываемый народом для оправданий, он не только не соизволил прийти, но даже прогнал ударами явившихся за ним эдилов. В свидетели же случившегося в сенате трибуны призывали самых уважаемых его членов, а дерзости по отношению к эдилам — всех присутствовавших тогда на площади плебеев. 3. Сказав это, они предоставляли патрициям, если бы тем было угодно, возможность для защиты, удерживая народ на собрании, пока не закончится заседание сената. Ведь как раз в тот момент патриции совещались по этому самому вопросу, сомневаясь, следует ли им оправдываться перед плебсом по поводу того, в чем они оклеветаны, или лучше оставаться в покое. Когда же в большинстве выступлений более гуманное предложение было предпочтено слишком самоуверенному, консулы, распустив собрание, прошли на площадь, чтобы и опровергнуть обвинения, касающиеся всех патрициев, и попросить народ не принимать никаких непоправимых решений в отношении Марция. И более старший из них, Минуций, выступив, сказал следующее:

XXVIII. «По поводу нехватки хлеба объяснение совсем короткое, плебеи, и мы не приведем каких-либо иных свидетелей того, что скажем, кроме вас самих. Ведь вы и сами, конечно, прекрасно знаете, что недород хлебных злаков случился вследствие пренебрежения посевом. И в остальном о погибели страны вам не нужно выяснять у других, по какой причине это произошло и каким образом, в конце концов, самая обширная и лучшая земля стала испытывать нехватку всех плодов, а также рабов и скота — частично, поскольку подвергалась разорению со стороны врагов, частично же, поскольку не могла обеспечивать вас, столь многочисленных и не имеющих никакой другой поддержки. 2. Так что голод появился не из-за того, о чем клевещут ваши вожди, а от чего — вы и сами знаете, находя это правильным. И прекратите приписывать несчастье нашему коварству и гневаться на нас, не причинивших вам никакого вреда. 3. Отправка же колонистов произошла по необходимости, поскольку всеми вами сообща было решено держать под охраной места, нужные для войны. Состоявшись в очень своевременный момент, она принесла большую пользу и тем из вас, кто переселился, и тем, кто остался. Ведь одни имеют там продукты питания в большем изобилии, а другие, оставшиеся здесь, меньше ощущают нехватку продовольствия. А равенство в судьбе, которую мы, патриции, разделили вместе с вами, плебеями, выбрав поселенцев по жребию, не порицается.

XXIX. Итак, по какой причине ваши вожди упрекают нас за то, в чем мы имеем общие убеждения и судьбы, — поскольку есть опасность, как говорят они, или поскольку это им выгодно, как полагаем мы? 2. Ибо то, в чем на недавно состоявшемся заседании сената мы были оклеветаны ими, — дескать, что мы не желаем проявить умеренность в отношении цен на продовольствие, что замышляем лишить плебейских трибунов власти, что таим злобу на вас за мятежный уход из города и любым способом стараемся навредить плебсу, — эти и все такого же рода обвинения мы вскоре опровергнем делами, не только не причинив вам никакого зла, но гарантируя и ныне власть плебейских трибунов на тех условиях, на которых тогда уступили ее вам, а распродажу хлеба осуществив так, как вы все решите. Поэтому лишь дождавшись, если что-нибудь из этого не исполнится, тогда только обвиняйте нас. 3. Но если бы вы захотели тщательно рассмотреть наши разногласия, то увидели бы, что мы, патриции, могли бы с большим правом упрекать плебс, чем вы обвинять сенат. Ибо вы, плебеи, несправедливо поступаете с нами — и, слушая меня, ни на что не обижайтесь, — если не дождавшись даже сведений об итогах нашего обмена мнениями, уже считаете нужным его порицать. 4. Впрочем, кто не знает, что всякому желающему, пожалуй, легче всего нарушить и уничтожить согласие в государстве, обвиняя именно в том, доказательство чего, предполагающееся в будущем и пока еще неявное, служит не защитой против причинения какого-либо зла, но предлогом для несправедливости? 5. И не только ваших руководителей стоит порицать за то, что они возводят напраслину и клевещут на сенат, но и вас не меньше за то, что верите им и возмущаетесь, прежде чем убедиться самим. Ведь вам следовало, если вы боялись будущих несправедливостей, и негодовать по их поводу в будущем. Ныне же вы явно судите скорее слишком поспешно, чем благоразумно, и большую безопасность полагаете в большем злодеянии.

XXX. Итак, я полагаю, что о преступлениях всего сословия, в которых плебейские трибуны ложно обвинили сенат, сказано достаточно. Но поскольку и по отдельности каждого из нас они порочат за все, что бы мы ни сказали в сенате, и считают виновниками раздоров в государстве, а ныне требуют казнить или изгнать из отечества Гая Марция, человека, любящего свою отчизну, который высказался независимо при обсуждении общественных дел, то я хочу насчет этого также рассказать вам об истинном положении — и следите, надлежащие ли и правдивые ли молвлю я слова. 2. Вы, плебеи, когда договаривались с сенатом о примирении, полагали, что вам достаточно освободиться от долгов, и попросили ради защиты притесняемых бедняков разрешения назначать должностных лиц из вашей среды. И вы получили оба эти дара, будучи тогда весьма признательны нам. Но упразднить власть консулов или лишить сенат права руководства общественными делами и ниспровергнуть порядок исконной формы правления — этого вы не просили и не собирались просить. 3. Что же такое случилось, что ныне вы пытаетесь все это разрушить? И на какое право полагаясь, вы стремитесь отнять у нас должности? Ведь если вы сделаете страшным для членов сената откровенно говорить так, как они думают, то что дельного смогут сказать ваши руководители? Или каким законом воспользовавшись, они будут требовать наказания смертью или изгнанием кого-либо из патрициев? Ведь ни старинные законы не дают вам такой власти, ни недавно заключенные соглашения с сенатом. 4. А нарушать установленные законом границы и ставить силу выше права присуще уже не демократии, но, если хотите слышать правду, — тирании. Так вот, я бы посоветовал вам не отказываться ни от одного из тех благодеяний, что вы нашли со стороны сената, но на то, чего не потребовали дать вам тогда, когда прекращали вражду, и теперь не притязать.

XXXI. А чтобы вам стало яснее, что ваши вожди не желают ничего умеренного или справедливого, но добиваются противозаконного и невозможного, то примерьте ситуацию на самих себя и взгляните следующим образом: представьте, как члены сената обвиняют ваших политических деятелей в том, что те публично произносят перед вами предосудительные речи против сената, ниспровергают отеческий аристократический строй и разжигают мятеж в государстве — все это, кстати, утверждая справедливо, ибо они делают это, — и страшнее всего то, что они присваивают себе власть большую, чем была им уступлена, пытаясь казнить без суда любого из нас, кого бы ни пожелали, и при этом сенаторы заявляли бы, что поступающих так следует умертвить безнаказанно. 2. Как вы стерпели бы высокомерие сената? И что сказали бы? Разве не станете возмущаться и говорить, что подвергаетесь ужасному беззаконию, если кто-либо лишит вас свободы слова и независимости, сделав крайне опасным свободное высказывание в пользу плебса? А по-иному и не сможете сказать. 3. Следовательно, вы считаете справедливым, чтобы другие терпеливо сносили то, что сами вы не смогли бы стерпеть? И это, плебеи, ваши гражданственные и умеренные намерения? Требуя этого, не подтверждаете ли вы сами, что обвинения в ваш адрес верны, и не показываете ли, что те, кто советует не допускать роста противозаконной вашей власти, помышляют о справедливости для всего общества? Мне-то именно так кажется. 4. Но если же вы хотите поступать обратно тому, в чем вас обвинили, то, последовав моим советам, успокойтесь и отнеситесь к словам, которые вас возмущают, как подобает гражданам и без раздражения. Ведь в итоге, если вы так сделаете, получится, что вы будете считаться добрыми гражданами, а те, кто настроен ныне враждебно к вам, изменят свое мнение.

XXXII. Предлагая вам именно эти важные, как, по крайней мере, в самом деле мы считаем, мысли о справедливости, мы убеждаем вас не совершать никаких ошибок. А наши хорошие и добрые дела, которые мы упомянем не из желания попрекнуть вас, но сделать более снисходительными, — помимо давних, и те, что недавно имели место в связи с вашим возвращением, — мы хотим забыть, но вы обязаны помнить. 2. Все же ныне мы вынуждены напоминать о них, желая за много великих благодеяний, что мы охотно предоставили вам по вашей просьбе, получить от вас взамен эту милость — не казнить и не изгонять из числа граждан человека, любящего свое отечество и лучшего из всех в ратных делах. Ведь мы причиним немалый вред себе, как вы, плебеи, прекрасно знаете, лишив государство такой доблести. Потому вы должны, главным образом, из-за него самого, смягчить свой гнев, вспомнив, скольких из вас он спас в войнах, и не держать зла на обидные слова, но помнить его славные дела. 3. Ибо речь этого человека не причинила вам никакого вреда, а его действия принесли большую пользу. Если же вы настроены по отношению к нему нетерпимо, то пощадите его хотя бы из уважения к нам и к сенату в ответ на наши просьбы и, в конце-то концов, твердо замиритесь с нами и сделайте государство единым, как было изначально. Но если вы не согласитесь на наши уговоры, то уясните себе, что и мы не уступим вашему насилию, а эта нынешняя затея плебса или станет для всех основой искренней дружбы и еще больших благодеяний, или послужит началом новой междоусобной войны и непоправимых бед».

XXXIII. Когда Минуций высказался в таком духе, плебейские трибуны, видя, что массу привлекают умеренность его слов и человечность обещаний, досадовали и злились, а в особенности Гай Сициний Беллут, склонивший бедняков отпасть от патрициев и назначенный ими командующим, когда они были в строю[785]. Злейший враг аристократии, почитаемый за это толпой и уже второй раз получивший полномочия трибуна, он менее всех вождей плебса полагал выгодным для себя установление согласия в обществе и возврат к исконным порядкам. 2. Ведь он понимал, что при аристократическом правлении он не только уже не будет иметь такие же, как сейчас, почести и могущество, будучи низкого происхождения и простого воспитания и ничем не отличившись ни на войне, ни в мирной жизни, но и подвергнется крайней опасности, поскольку разжигал мятеж в государстве и повинен во многих его бедах. 3. Итак, обдумав, что нужно говорить и делать, и посовещавшись с коллегами по должности, Сициний, после того как и с их стороны получил одобрение, встал и, коротко выразив сочувствие по поводу преследующего плебс несчастья, похвалил консулов за то, что они сочли достойным отчитаться перед плебеями, не погнушавшись их скромным положением. Кроме того, он сказал, что признателен патрициям, если наконец-то у них появляется хоть какая-то забота о спасении бедняков, и добавил, что еще охотнее он вместе со всеми выступит свидетелем, если они предъявят дела, соответствующие их словам.

XXXIV. Однако, сказав это и произведя впечатление нрава умеренного и миролюбивого, он обращается к Марцию, стоявшему возле консулов, и говорит: «А ты, почему ты, о благородный, не оправдываешься перед собственными гражданами по поводу того, что сказал в сенате? Вернее же, почему не умоляешь и не стараешься смягчить их гнев, чтобы тебе назначили более мягкое наказание? Конечно, я не предложил бы тебе отрицать свои слова, когда столько людей их знают, или обращаться к позорным оправданиям — ведь ты Марций и обладаешь гордостью большей, чем свойственно частному лицу, — разве что консулам и патрициям удобно упрашивать плебс за тебя, а тебе, значит, будет неудобно сделать то же самое за самого себя». 2. И говорил он это, не будучи в неведении, что столь высокомерный человек не сможет, став собственным обличителем, как виновный просить освобождения от наказания и не прибегнет вопреки собственному нраву к жалобам и просьбам, но либо даже вообще с презрением откажется от защиты, либо, сохраняя врожденную самоуверенность, ничуть не будет угождать плебсу сдержанностью в словах. Так и случилось. 3. А именно, когда установилась тишина и почти всеми плебеями овладело сильное желание оправдать его, если он воспользуется данным благоприятным моментом, он обнаружил такую надменность в словах и такое презрение к плебеям, что в своем выступлении вообще ничего не отрицал из сказанного в сенате против плебса и не стал, как раскаивающийся в содеянном, взывать к жалости и молить о прощении. Ведь Марций даже видеть не желал плебеев своими судьями в любом деле, как не имеющих никаких законных полномочий: но если, мол, кто-либо захочет обвинять его перед консулами, требуя отчета или за дела, или за слова, когда есть закон, он готов подвергнуться суду. 4. А перед плебеями, по его словам, он выступает потому, что они сами приглашают, и с той целью, чтобы, с одной стороны, укорить их за беззакония и непомерные притязания, какие они явили в связи с мятежным уходом и после возвращения, а с другой стороны, чтобы посоветовать им, в конце-то концов, сдержать уж и обуздать свои несправедливые желания. 5. И после этого он начал весьма активно и дерзко на них на всех нападать и особенно на плебейских трибунов. И не было в его словах ни продуманного уважения, как у политического деятеля, поучающего народ, ни благоразумной осторожности перед гневом стоящего у власти, как у частного лица, ненавистного многим, но были, как у врага, безбоязненно оскорбляющего подвластных ему, какое-то неумеренное раздражение и невыносимое презрение к своей жертве.

XXXV. Потому-то еще во время его речи начал зарождаться сильный шум среди тех, кто часто склонялся попеременно то в одну, то в другую сторону, как бывает в толпе несхожих людей с несовпадающими интересами, поскольку одни были довольны словами Марция, а другие, наоборот, рассержены. И после того как он закончил выступать, поднялся еще больший крик и переполох. 2. Ибо патриции, именуя Марция наилучшим из людей, восхваляли его за откровенную речь и заявляли, что он единственный свободный человек из всех них, поскольку не испугался толпы нападавших врагов и не стал льстить своевольным и противозаконным стремлениям граждан. Плебеи же, раздраженные упреками, называли его невыносимым, тягостным и злейшим из всех врагов. 3. И уже некоторые из них, кому было свойственно большое легкомыслие, возымели сильное желание расправиться с ним по кулачному праву. А в этом им содействовали и оказывали поддержку плебейские трибуны, и в особенности Сициний потакал их желаниям. В конце концов, после того как он произнес длинную речь против Марция и воспламенил души плебеев, Сициний, весьма распаленный своим обвинением, объявил окончательное решение, что коллегия трибунов приговаривает Марция к смертной казни за дерзость в отношении эдилов, которых тот накануне прогнал ударами, хотя они получили приказ трибунов привести его: ведь оскорбление, нанесенное их собственным помощникам, касается именно тех, кто отдал приказ. 4. Заявив это, Сициний приказал вести его на холм, возвышающийся над площадью: а место это — страшный утес, откуда, по их обычаю, сбрасывали приговоренных к смерти[786]. Итак, эдилы стали подходить, чтобы арестовать Марция, но патриции, подняв громкий крик, бросились все вместе против них, затем плебс против патрициев, и много было бесчинства в их действиях, и много грубости в словах с обеих сторон, когда они толкали и хватали друг друга руками. 5. Однако волнения были прекращены, и все вынуждены образумиться благодаря вмешательству консулов, которые силой ворвались в середину и приказали ликторам сдерживать толпу: столь велико, в самом деле, было тогда у людей почтение к этой должности и настолько уважаемой эта видимость царской власти. Вследствие этого Сициний, обеспокоенный и растерянный, был преисполнен опасения, как бы не вынудить врагов отразить силу силой. Считая недостойным отказаться от затеи, после того как однажды взялся, и в то же время не имея возможности оставаться верным тем решениям, которые принял, он находился в глубокой задумчивости по поводу того, что следует делать.

XXXVI. Увидев его в растерянности, Луций Юний Брут — тот самый вождь народа, который придумал, на каких условиях состоится примирение, человек способный помимо прочего и найти выход в безвыходных положениях, — он подходит к Сицинию и наедине советует не упорствовать, ратуя за дело безрассудное и противозаконное: ведь он видит, что все патриции раздражены и готовы, если будут призваны консулами, взяться за оружие, а самая мужественная часть плебса колеблется и с неохотой одобряет выдачу на казнь известнейшего среди граждан человека, и к тому же без суда. 2. Рекомендовал же он ему пока пойти на уступки и не вступать в схватку с консулами, чтобы не сотворить какого-нибудь большего зла, но назначить Марцию судебное разбирательство, установив любой, какой нужно, срок, и поставить вопрос о нем на голосование граждан по трибам[787], а что большинством голосов присудят, то и выполнять. Ведь то, чего ныне он пытается добиться, является делом деспотическим и насильственным, когда один и тот же человек выступает и обвинителем, и судьей и властен устанавливать меру наказания, в то время как гражданскому правлению свойственно, чтобы виновный, получив возможность защиты в соответствии с законами, понес то наказание, какое назначит большинство судей. 3. Не видя никакого лучшего решения, Сициний соглашается с этими словами и, выступив, сказал: «Смотрите, плебеи, на рвение патрициев в действиях, связанных с убийством и насилием, так что они все ваше множество ставят ниже одного своенравного человека, который оскорбляет всех граждан. Тем не менее все же не следует уподобляться им и бросаться очертя голову — ни начиная войну, ни защищаясь. Но поскольку некоторые выставляют в качестве благовидного предлога закон, с помощью которого они избавляют его от наказания — этот закон не разрешает никого из граждан казнить без суда — давайте уступим им это право, хотя сами не видим от них ни законного, ни справедливого обхождения, и покажем, что мы предпочитаем превосходить обижающих нас сограждан скорее благоразумием, чем насилием. 4. Итак, вы уходите и ожидайте надлежащего благоприятного момента, который вскоре наступит, а мы, подготовив самое необходимое, установим этому человеку срок для защиты и осуществим суд перед вами. Когда же вы по закону получите возможность голосовать, назначьте ему то наказание, какого, сочтете, он заслуживает. И хватит об этом. А о распродаже и распределении хлеба, чтобы это произошло самым справедливым образом, если они и сенат не проявят никакой заботы, мы возьмем попечение на себя». Сказав так, он распустил народное собрание.

XXXVII. После этого консулы, собрав сенат, стали спокойно обсуждать, каким образом можно прекратить данные беспорядки. И решили они, во-первых, оказать услугу плебеям, сделав для них продовольствие совсем дешевым и выгодным, затем — уговаривать их руководителей из уважения к сенату остановиться и не преследовать Марция, в противном случае откладывать суд как можно дольше, пока не утихнет гнев толпы. 2. Проголосовав за это, они внесли постановление о продовольствии на народное собрание и утвердили его при всеобщем одобрении. А было оно следующего содержания: чтобы цены на товары для повседневного пропитания были на уровне самых низких цен до междоусобного раздора. Но от плебейских трибунов, несмотря на многочисленные настойчивые просьбы, они не добились полного прощения Марция, хотя и получили отсрочку на то время, какое просили. Да и сами они устроили еще одну задержку, воспользовавшись следующим поводом. 3. Когда отправленные тираном из Сицилии послы, доставив народу хлебный дар, плыли обратно домой, анциаты, послав отряд пиратов, захватили их в то время, как они стояли на якоре недалеко от гаваней Анция, их имущество, как взятое у врагов, обратили в добычу, а самих, заперев, держали под стражей. 4. Узнав об этом, консулы провели голосованием решение о походе против анциатов, поскольку те не хотели исполнять ни одного из справедливых требований римских послов. Произведя набор тех, кто был в полном расцвете сил, оба консула выступили в поход, утвердив предварительно постановление[788] об отсрочке частных и общественных судебных процессов на то время, что они будут воевать. 5. Однако оно оказалось не столь длительным, как полагали, но гораздо короче. Ибо анциаты, услышав, что римляне отправились в поход всеми своими силами, даже малейшее время не стали сопротивляться, но, прося и умоляя, выдали и самих захваченных сицилийцев, и их имущество, так что римляне были вынуждены возвратиться в город.

XXXVIII. А когда войско было распущено, плебейский трибун Сициний, созвав плебс на собрание, объявил день, в который он намеревался совершить суд над Марцием, и призвал как жителей города явиться всем вместе для участия в судебном решении, так и проживающих в сельской округе, оставив труды, прибыть в тот же самый день, чтобы отдать свой голос за свободу и безопасность государства. В то же время он приглашал и Марция присутствовать ради собственной защиты, чтобы тот не лишился ни одного из установленных законом прав, относящихся к судебным разбирательствам. 2. Но консулы, посовещавшись с сенатом, решили не допускать, чтобы народ стал распоряжаться столь большой властью. К тому же у них нашлось справедливое и законное основание воспрепятствовать этому, используя которое они рассчитывали расстроить все замыслы своих противников. И после этого они пригласили предводителей плебса вступить в переговоры, на которых вместе с ними присутствовали их сторонники. Тогда Минуций сказал следующее: 3. «По нашему мнению, трибуны, всеми силами следует изгонять раздор из государства и не спорить с народом ни по какому вопросу, в особенности же теперь, когда мы видим, что вы от насилия обратились к уважению законов и переговорам. За это решение, конечно, одобряя вас, мы все же считаем, что начало должен положить сенат, приняв предварительное постановление: таков у нас обычай, унаследованный от отцов. Ведь вы и сами могли бы засвидетельствовать то, (4.) что с тех пор, как наши предки основали вот этот город, сенат всегда имел названную привилегию, и народ никогда ничего не решал и не ставил на голосование, о чем сенат не принял бы предварительного постановления, и так не только ныне, но даже при царях, — что сенат постановил, это цари и вносили для утверждения на народное собрание. Так что не лишайте нас этого права и не уничтожайте старинный и прекрасный обычай, но, доказав сенату, что вы желаете дела справедливого и разумного, предоставьте народу власть над тем, что решит сенат».

XXXIX. Во время этой речи консулов Сициний был вне себя от их слов и не желал давать сенату власть над чем-либо вообще, но его коллеги, имеющие равные с ним полномочия, по совету Деция[789] соглашались на то, чтобы предварительное постановление состоялось, и сами выдвинули одно справедливое предложение, которое консулам нельзя было не принять. 2. А именно, трибуны предлагали, чтобы сенаторы, предоставив слово и им, кто действует в интересах народа, и тем, кто хочет высказаться за или против, после того как выслушают всех желающих заявить то, что тем кажется справедливым и полезным для общества, тогда только все они подавали бы свои мнения, как в суде, принеся установленную законом клятву: а какой приговор большинством мнений вынесут, это и будет иметь законную силу. 3. Когда же плебейские трибуны согласились, как и требовали консулы[790], чтобы состоялось предварительное постановление, тогда совещание было закрыто. А на следующий день в своем здании собрался сенат, и консулы, сообщив ему условия соглашения, вызвали трибунов и велели изложить то, ради чего они явились. Выступил же Деций[791], тот, что согласился, чтобы состоялось предварительное постановление, и произнес следующее:

XL. «Не тайна для нас, сенаторы, то, что произойдет, а именно, что нас обвинят перед плебсом за наш приход к вам и обвинителем за согласие на предварительное постановление мы будем иметь человека, обладающего равной с нами властью, который считал ненужным просить у вас то, что нам дает закон, и получать в виде благодеяния то, что наше по праву. И мы подвергнемся не самой малой опасности, если нас привлекут к суду, но будем осуждены как перебежчики и предатели и понесем величайшее[792] наказание. 2. Однако, даже зная это, мы все-таки решились явиться к вам, полагаясь на свою правоту и доверившись клятвам, принеся которые, вы выскажете ваши мнения. Так вот, мы, конечно, люди ничтожные, чтобы говорить о столь великих и столь важных предметах, и гораздо ниже требуемого уровня, но вопросы, о которых будем вести речь, не ничтожные. Поэтому обратите на них внимание и, если вам покажется что-либо справедливым и полезным для общества, — а я добавлю, что и необходимым, — добровольно уступите нам получить это.

XLI. Но сначала скажу о справедливости. Именно вы, сенат, когда с нашей помощью изгнали царей и установили политический строй, при котором мы сейчас живем и который мы не порицаем; вы, видя, что плебеи всегда уступают в тяжбах, когда бы ни случился у них с патрициями какой-либо спор, — а их много было, — вы тогда по предложению Публия Валерия, одного из консулов, утвердили закон, разрешающий плебеям, если их одолевают патриции, требовать судебного разбирательства перед народом[793]. И ничем другим, но именно посредством этого закона вы сохранили согласие в обществе и отразили нападения царей. 2. Ссылаясь как раз на данный закон, поскольку, о чем мы говорили, этот самый Гай Марций всех нас обижает и притесняет, мы вызываем его на народное собрание и требуем защищать свои права там. И предварительного постановления здесь не нужно. Ибо, касательно чего нет законов, в отношении этого вы властны вынести предварительное постановление, а народ — поставить его на голосование, но так как закон неизменен, то даже если вы не примете никакого предварительного решения, он, конечно, должен применяться. 3. Ведь, несомненно, едва ли кто станет утверждать, по крайней мере то, что обращение к народу частных лиц, если кому случается уступать в тяжбах, должно иметь законную силу, а у нас, плебейских трибунов, — нет. Так вот, прочно полагаясь именно на это разрешение закона и потому рискнув подвергнуться вашему суду, мы и пришли. 4. Но по неписаному и не установленному законом естественному праву мы желаем именно того, сенаторы, чтобы иметь не больше, чем вы, и не меньше, — по крайней мере, что касается правосудия, — поскольку много серьезных войн мы выдержали вместе с вами, проявили величайшее рвение в деле избавления от тиранов[794] и внесли не самый маленький вклад в то, что наше государство не исполняет ничьи приказания, но само предписывает правила другим. 5. И вы, отцы-сенаторы, сможете таким образом предоставить нам обладание не меньшими, чем у вас, правами, если будете препятствовать тем, кто пытается совершать беззаконные покушения на нас самих и нашу свободу, внушая им страх перед судом. Конечно, должности, отличия и почести, полагаем мы, следует даровать тем, кто превосходит нас доблестью и судьбой. Но не подвергаться никакому беззаконию и получать подобающий суд за страдания, которые кто-либо испытал, — мы считаем справедливым, чтобы это было одинаковым и общим для сограждан. 6. Следовательно, как мы уступаем вам все блистательное и великое, так же мы не отказываемся от равного и общего. Да будет этого достаточно сказать о справедливости, хотя может быть сказано и много другого.

XLII. Потерпите еще, пока я вкратце расскажу, каким же образом те события, которых желает народ, принесут обществу даже пользу. Ведь, скажем, если бы вас кто-нибудь спросил, что вы считаете величайшим из тех зол, что обрушиваются на государства, и причиной их скорейшей гибели, разве не раздор назвали бы вы? Мне, по крайней мере, кажется именно так. 2. Разве кто из вас столь глуп или бестолков, или сверх меры ненавидит равноправие, что не знает: если народу предоставлена власть вершить суд в тех делах, которые ему разрешены по закону, мы будем жить в согласии, но если вы решите иначе и отнимете у нас свободу — именно свободу вы отнимете, отнимая правосудие и закон, — то опять вынудите нас начинать с вами раздор и войну? Ибо из какого государства изгнаны правосудие и закон, в него обычно входят раздор и война. 3. И ничего удивительного, если те, кто не испытал междоусобных бед, из-за незнания этих зол не печалятся по поводу прошлых несчастий и не препятствуют заблаговременно будущим. Но те, кто, подобно вам, подвергшись крайним опасностям, с радостью избавился от них, выбрав такое освобождение от зол, коего требовал момент, какое благопристойное или разумное оправдание остается им, если они вновь столкнутся с теми же самыми бедами? 4. Кто же не обвинил бы вас в большой глупости и безумии, зная, что немного раньше вы ради того, чтобы плебеи не бунтовали, многое стерпели вопреки собственному желанию, хотя кое-что из этого не было, пожалуй, ни очень почетно, ни очень выгодно, а теперь, когда никому не грозит ущерб ни в отношении имущества, ни в отношении доброго имени, ни в отношении даже какого бы то ни было другого из общих интересов, вы, чтобы угодить злейшим врагам плебса, будете снова подстрекать плебеев к войне? Нет, если только вы будете благоразумны. 5. Но я хотел бы спросить вас, в силу какого побуждения вы согласились тогда на наше возвращение на тех условиях, которые мы требовали, — сознательно ли вы приняли наилучшие меры или уступили необходимости? Ведь если вы действительно считали их очень полезными для общества, почему и ныне не придерживаетесь этого? А если, напротив, они вынуждены и неприемлемы, то почему вы сердитесь на свершившееся? Ибо следовало, пожалуй, с самого начала не уступать, если у вас была такая возможность, но, уступив, более уже не порицать содеянное.

XLIII. Мне же представляется, сенат, что вы воспользовались наилучшей идеей касательно примирения… этому необходимо подчиняться…[795] и прочно соблюдать условия. Ведь в поручители договоренностей вы предоставили нам богов, призвав много страшных проклятий на нарушителей соглашения — и на них самих, и на потомков их на вечные времена. Но я не понимаю, о чем следует еще говорить и надоедать, когда все знают, что мы выдвигаем безусловно справедливые и полезные требования, которые и вам, помня о клятвах, обязательно нужно выполнять. 2. О том же, что для нас немалое значение имеет не сдаться в этом споре, уступив силе или поддавшись обману, но что мы начали его ввиду крайней необходимости, претерпев от этого человека страшные и хуже чем страшные обиды, — услышьте, отцы-сенаторы, а вернее, вспомните: ведь ничего я не скажу такого, чего все вы не знаете. И в то же время ваше собственное решение по поводу моих слов примите, лишь поразмыслив, какое в конце концов чувство охватило бы вас по отношению к этому человеку, если бы кто-нибудь из нас попытался говорить перед плебсом или делать против вас то, что Марций осмелился здесь сказать.

XLIV. Ведь именно этот Марций первым из вас попытался уничтожить договор о согласии с сенатом, неприкосновенный и скрепленный разве что не стальными узами, который ни вам, поклявшимся, ни потомкам вашим не дозволено отменять, пока город этот обитаем; договор, которому еще не исполнился четвертый год с тех пор, как он был заключен[796]. И не украдкой осуществлял он его уничтожение, и не спрятавшись где-нибудь в тайном убежище, но открыто вот на этом самом месте в присутствии всех вас высказал мнение, что следует более не уступать нам власть плебейских трибунов, но упразднить этот первый и единственный оплот свободы, доверившись которому, мы заключили мир. 2. И здесь он не остановился в своей заносчивости, но, называя свободу бедняков своеволием и равноправие тиранией, советовал вам отнять их у нас. Вспомните, отцы-сенаторы, каково же было тогда самое нечестивое из всех его предложений, когда он заявлял, что данный момент благоприятен, чтобы припомнить плебсу весь ваш гнев на прежние обиды, и уговаривал сейчас, пока плебс измучен недостатком средств и уже длительное время нуждается в необходимых продуктах питания, его всего извести, сохранив на рынке ту же самую нехватку продовольствия. 3. Ведь мы, мол, бедные люди, не продержимся долгое время, покупая мало хлеба за большие деньги, но уйдем, покинув город, а те, кто останется, погибнут самой жалкой смертью. И, следовательно, он настолько был безрассуден и безумен, убеждая вас в этом, что не смог понять даже того, что помимо прочих зол, которые он навлекал, предлагая расторгнуть заключенный сенатом договор, столь многочисленные бедные люди, лишаемые необходимых средств пропитания, будут вынуждены нападать на виновников несчастья, ничто уже не считая дружественным. 4. Так что, если бы вы, обезумев, одобрили его предложения, то не было бы никакого среднего выхода, но или погибла бы вся плебейская масса, или даже не уцелел бы род патрициев. Ведь мы бы не позволили в отношении себя столь рабски одних изгнать, а других убить, но, призвав богов и божества в свидетели наших страданий, мы бы наполнили, будьте уверены, площади и улицы множеством трупов и, поставив большую чашу с кровью сограждан, так приняли бы назначенную нам участь. Таких вот нечестивых дел у вас, отцы-сенаторы, он стал зачинщиком, и именно о них он считал нужным разглагольствовать.

XLV. И не бывало такого, чтобы Марций взялся лишь говорить, — а это уже грозит расколом общества, — и при этом не стремился осуществлять сказанное; напротив, имея вокруг себя отряд людей, готовых на всякое дело, он не является по вызову к представителям нашей должности, наносит удары нашим помощникам, когда они, получив приказ, пытались привести его, и, наконец, не воздерживается от насилия даже по отношению к нашим личностям[797]. 2. В итоге нам остается, по крайней мере, что касается его, иметь красивое название неприкосновенной власти, данное в насмешку, но не выполнять ни одной функции из числа предоставленных этой должности. Ибо как мы сможем помочь другим, жалующимся, что их обижают, когда даже для нас самих нет безопасности? Однако, поскольку мы, бедняки, терпим такие оскорбления от одного человека, пока еще не тирана, но все же намеревающегося им стать, и одни страшные обиды мы уже, о сенат, испытали, а другие, если бы большая часть вас не воспрепятствовала, нам едва не пришлось испытать, — разве не справедливо мы возмущаемся и считаем, что нам нужно получить некоторую помощь, не без вашего сочувствия нашему гневу, вызывая его, о сенат, на суд беспристрастный и законный, на котором весь плебс, разделенный по трибам, проголосует под клятвой после того, как желающим будет предоставлено слово? 3. Иди туда, Марций, и то, что намерен сказать здесь, скажи в свое оправдание перед всеми гражданами в совокупности — или что ты из наилучших побуждений давал сенаторам самые правильные советы и их осуществление принесло бы пользу государству, или что не обязаны те, кто высказывает мнения здесь, в сенате, держать отчет за свои слова, или что не преднамеренно и не со злым умыслом, но поддавшись гневу, ты был побужден давать эти нечестивые советы, или можешь привести какое-нибудь другое оправдание. 4. Спустись от этой высокомерной и тиранической гордыни к более демократическому поведению, скверный ты человек, и сделайся, наконец-то, таким же, как прочие люди. Прими смиренный и вызывающий сострадание облик человека провинившегося и просящего о прощении, такой, как требуют твои обстоятельства. Ищи спасения, не применяя насилие к тем, кто пострадал, но угождая им. 5. Пусть станут для тебя образцом терпимости, руководствуясь которой ты был бы свободен от упреков со стороны сограждан, деяния вот этих достойных мужей. Столь многочисленные, как ты сам ныне видишь, и явившие столько доблестей и военных, и гражданских, которые нелегко перечислить даже за очень длительное время, эти почтенные и великие мужи не только не приняли ни одного сурового или надменного решения против нас, людей простых и скромных, но и сами первыми начали вести речь о соглашении, предлагая примирение, когда судьба разделила нас друг с другом, и притом согласились, чтобы договор состоялся не на тех условиях, которые они считали наилучшими для себя, а на каких мы хотели. И, наконец, они приложили много усилий, чтобы оправдаться в тех столкновениях недавнего времени касательно раздачи хлеба, по поводу которых мы их обвиняли.

XLVI. Пропускаю остальное, но с какими только просьбами из-за тебя самого и твоего безумия они не обращались ко всем плебеям — и вместе, и порознь — заступаясь за тебя? Значит, консулам и сенату, управляющему столь великим государством, было удобно, Марций, подчиняться народу как судье в том, в чем их обвиняли, а тебе разве неудобно? 2. И что же, все они не считают чем-то постыдным просить плебеев о твоем прощении, а ты то же самое воспринимаешь как позор? И тебе этого недостаточно, о благородный, но ты, как будто совершив нечто прекрасное, расхаживаешь с гордо поднятой головой, хвастаясь и отказываясь хоть в чем-то умерить свою гордыню? А ведь я обхожу молчанием, что ты и ругаешь плебс, и обвиняешь, и грозишь ему. 3. Затем, вас не возмущает его заносчивость, отцы-сенаторы, когда он один считает себя достойным столь многого, чего даже все вы себя не считаете? Ему следовало — даже если все вы обещали проголосовать за войну ради него — довольствоваться вашей доброжелательностью и благосклонностью и не получать милость для себя за счет вреда для всех, но решиться предстать перед судом ради собственной защиты и вытерпеть все, если потребуется. 4. Ведь таков был долг хорошего гражданина, стремящегося к добродетели на деле, не на словах. А те насилия, что он творит ныне, — это свидетельства какого образа жизни? Указанием на какие намерения является преступать клятвы, нарушать обязательства, расторгать соглашения, вести войну с народом, наносить оскорбления личности должностных лиц и даже не признавать себя ответственным ни за одно из этих деяний, но безбоязненно расхаживать — не подчиняясь никакому суду, ни в чем не оправдываясь, никого не упрашивая, никого не опасаясь, став выше любого из стольких граждан? Разве не тиранического нрава это свидетельства? Я-то считаю именно так. 5. И тем не менее среди вас самих есть некоторые, кто ему потворствует и рукоплещет, в ком глубоко укоренилась непримиримая ненависть к плебеям, и они не могут заметить, что растет это зло во вред неблагородной части граждан ничуть не более, чем высокопоставленной. Напротив, они полагают, что их собственное положение только тогда окажется незыблемым, когда их[798] противник будет порабощен. 6. Но не так обстоит в действительности, о люди, заблуждающиеся в своих наилучших предположениях. Взяв же в качестве наставника опыт, который преподносит нам Марций, и прошлое, образумившись одновременно на чужих и собственных примерах, вы поняли бы, что тирания, взращиваемая против простого народа, взращивается против всего общества, и что ныне она начинается с нас, но, окрепнув, не пощадит и вас».

XLVII. После того как Деций высказался в таком духе, остальные же плебейские трибуны поддержали его, добавив то, что, на их взгляд, он пропустил, наступила очередь излагать свои мнения сенаторам, первыми начали подниматься старейшие и самые уважаемые из числа консуляров[799], вызываемые консулами в соответствии с обычным порядком, затем — стоящие ниже их в обоих этих отношениях, а последними — самые молодые, которые уже не произносили никаких речей (ведь тогда это было еще у римлян постыдно, и никакой молодой человек не считал себя умнее старца), но одобряли те или иные мнения, предложенные консулярами. 2. И всем выступающим[800] предписывалось подавать голоса под клятвой, совсем как в суде. Конечно, Аппий Клавдий, о котором я и раньше рассказывал, что среди патрициев он больше всех ненавидел народ и ему никогда не нравился договор с плебсом, отговаривал принимать предварительное постановление, используя следующие доводы:

XLVIII. «Лично я желал и часто молил богов, чтобы сам я ошибся в своем мнении, которое имел относительно примирения с плебсом, считая, что возвращение беглецов не будет ни достойным и справедливым, ни выгодным для нас, и всегда, сколько раз этот вопрос ставился на обсуждение, я первым из всех и, в конце концов, после того как остальные уклонились, единственный выступал против. Что же касается вас, сенаторы, кто надеялся на лучшее и с готовностью предоставлял плебсу все — и справедливое, и несправедливое, — я желал, чтобы вы оказались разумнее меня. 2. Поскольку, однако, дела у вас пошли не так, как я желал и молил богов, но как предполагал, и ваши благодеяния привели к зависти и ненависти, я воздержусь порицать совершенные вами ошибки и понапрасну вас терзать, что легче всего и, как правило, свойственно делать всем: вижу, что сейчас это будет неуместно. Но о том, каким образом мы исправим те прошлые ошибки, которые не совсем уж непоправимы, и будем разумнее в отношении настоящего положения, я попытаюсь сказать. 3. Впрочем, для меня не тайна, что свободно высказывая свое мнение об этом, я покажусь некоторым из вас безумцем, жаждущим смерти, — для тех, кто сознает, сколь великие опасности влечет откровенная речь, и размышляет о несчастьях Марция, который именно из-за этого ведет ныне борьбу за свою жизнь. 4. Но я не считаю, что о собственной безопасности следует заботиться больше, чем об общественной пользе. Ведь жизнь моя, о сенат, уже ввергнута в опасности ради вас и посвящена боям за отечество. А потому, что бы ни было угодно божеству, я мужественно это выдержу — как вместе со всеми, так и с немногими, а если необходимо, то и один, — ибо, пока я жив, никакой страх не помешает мне говорить то, что думаю.

XLIX. Во-первых, конечно, я хочу, чтобы теперь, наконец-то, вы твердо поняли то, что перед вами недоброжелательная и враждебная существующему строю плебейская толпа, и все, что вы, смалодушничав, ей уступили, потеряно вами напрасно и даже стало причиной презрения, поскольку уступки вами сделаны поневоле, а не из расположения и не по собственному почину. 2. Ведь посмотрите на это следующим образом. Когда плебс с оружием в руках отложился от вас и осмелился открыто стать вашим врагом, будучи ничем не обижен, но ссылаясь на невозможность выплатить долги заимодавцам, и заявил, что, если вы проголосуете за отмену долгов и освобождение от наказания за проступки, которые он совершил во время раскола, то больше ничего просить не будет, тогда большинство из вас (хотя, конечно же, не все), введенное в заблуждение советчиками, приняло решение — о, если бы этого никогда не случилось! — отменить установленные в отношении кредита законы и не мстить ни за одно из содеянных тогда преступлений. 3. Плебс не удовольствовался получением такой милости, о которой он говорил, что, помышляя о ней одной, отложился от патрициев, но тут же стал требовать другой дар, еще больше этого и беззаконнее, — предоставить ему право ежегодно назначать трибунов из своей среды, — выставляя предлогом наше могущество, чтобы, мол, имелась какая-нибудь помощь и убежище для обижаемых и притесняемых бедняков, а на самом деле злоумышляя против существующего политического строя и желая переменить порядки на демократические. 4. И ведь убедили нас советчики позволить, чтобы эта должность появилась в государстве, служа общественному злу и, в особенности, неприязни по отношению к сенату, хотя (если только вы помните) я громко протестовал и призывал в свидетели богов и людей, что вы ввергнете общество в бесконечную междоусобную войну, и предсказывал все, что у вас произошло.

L. Что же сделал добрый наш плебс после того, как вы уступили ему и эту должность? Он распорядился столь великой милостью и принял ее не с уважением и благоразумием, но, как будто бы мы испугались его силы и струсили, нам…[801] сказал затем, что следует объявить эту должность священной и неприкосновенной, укрепив ее клятвами, требуя, таким образом, почести больше той, которую вы дали консулам. Вы стерпели и это и, став над принесенными в жертву животными, поклялись погибелью своей и своих потомков. 2. Что же сделал плебс, получив и это? Вместо того чтобы быть признательным вам и поддерживать исконную форму правления, он, начав с этих выгод и воспользовавшись этими беззакониями как основой для следующих, вносит законы без предварительного постановления сената и ставит их на голосование без вашего согласия, не обращает внимания на решения, которые вы принимаете, и обвиняет консулов в плохом управлении государством. А то, что случается вопреки вашему с ним договору, — ведь много есть такого, чего не в состоянии предусмотреть человеческий разум, — он приписывает не стечению обстоятельств, как следовало, но вашему намерению. Ссылаясь на то, что вы строите козни против него и он опасается, как бы вы не отняли у него свободу или не изгнали из отечества, он сам постоянно это же замышляет против вас и от тех бедствий, которых, как говорит, он боится, ограждает себя явно не иначе, как поступая так же первым. 3. Ведь плебс много раз демонстрировал это и раньше и по многим поводам, о которых в данный момент я вынужден не напоминать, но особенно, когда вот этого Марция, — человека, преданного родине[802], происходящего не от безвестных предков и не уступающего никому из нас в доблести, — он попытался казнить без суда, обвинив в том, что тот злоумышляет против плебса и высказывает здесь предосудительные мысли. 4. И если бы консулы и более здравомыслящие среди вас, ужаснувшись этому делу, не объединились и не сдержали их беззаконие, то за один тогда день вы лишились бы всего: и что отцы, приобретя ценою многих тягот, оставили вам, и что сами вы имеете, выдержав баталии не менее тяжкие, чем они, — вашего авторитета, главенства, свободы. Вы же, — кто благороднее и кого не удовлетворило бы только существовать, — если бы вам не суждено было жить вместе с этими благами, скорее лишились бы жизни, нежели их: одни сразу, а другие немного позже. 5. Ведь если бы вот этот Марций был столь позорно и подло уничтожен, словно он в безлюдной пустыне, что могло бы помешать вслед за ним погибнуть и мне, растерзанному врагами, и всем тем, кто когда-либо оказал противодействие и впредь намеревался противодействовать беззаконным поползновениям плебса? Ведь плебс не был бы удовлетворен, устранив только нас двоих, и не воздержался бы, дойдя до этого предела, от дальнейшего беззакония (если следует о будущем судить на основании прошлого), но, начав с нас, смыл бы и снес, обрушившись словно бурный поток в половодье, всех, кто против и не подчиняется, не щадя ни благородного происхождения, ни доблести, ни возраста.

LI. Таким вот прекрасным вознаграждением, сенат, плебс либо уже отплатил вам за многочисленные великие благодеяния, что он получил, либо собирался отплатить, если бы не возникло препятствие в вашем лице. Ну, а теперь, в свою очередь, обратите внимание и на то, что совершил он после этого вашего благородного и благоразумного деяния, чтобы вы поняли, каким же образом следует к нему относиться. 2. Итак, когда плебс увидел, что вы больше не намерены сносить его бесчинства, но готовы вступить в бой, он испугался и немного пришел в себя, словно после пьянства или приступа безумия, прекратил насильственные действия и обратился к суду. И он назначил определенный день, в который вызывал Марция предстать пред судом, где сам плебс должен был стать и обвинителем, и свидетелем, и судьей и установить величину наказания. 3. Когда же вы и этому воспротивились, посчитав, что Марция вызывают не на суд, а для расправы, плебс, видя, что ни в каком вопросе он не обладает самостоятельной властью, но лишь имеет право поставить на голосование ваши предварительные постановления, ныне умерил свою самоуверенность, чем весьма тогда был преисполнен, и явился просить вас уступить ему и эту милость. 4. Так вот, обдумывая это, поймите уж, наконец-то, и усвойте: всё, что вы даровали плебсу, приняв решение скорее более простодушно, чем разумно, принесло вам одни несчастья и вред, а в чем вы оказали сопротивление, смело выступив против его беззаконий и насилий, это для вас сложилось как надо. 5. Итак, что же вам (хотя вы прекрасно знаете это) я советую делать и какое предложение относительно нынешнего положения я высказываю? Все, что вы, прекращая вражду, так или иначе предоставили и уступили плебсу, — все это соблюдать как имеющее законную силу и ничего не отменять из сделанных тогда уступок, не потому, что они прекрасны и достойны нашего государства (каким же это образом?!), но поскольку они вынужденны и уже не подлежат исправлению. А что помимо этого он попытается насильно и противозаконно получить вопреки вашей воли, — не уступать ему и не предоставлять, но противодействовать словами и делами, всем вместе и каждому по отдельности. 6. Ведь не обязательно, если кто-либо однажды в силу обмана или принуждения совершит ошибку, ему следует и впредь поступать точно так же; наоборот, помня о ней, в остальном следует быть осторожным, чтобы подобное не повторилось. Итак, вот то мнение, которого, полагаю, всем вам нужно вместе держаться, и я советую вам быть готовыми к несправедливому своекорыстию плебса.

LII. А что и это дело, по поводу которого сегодня назначено обсуждение, подобно прочим несправедливым и беззаконным действиям плебса, а не праведное и разумное, как пытался, обманывая вас, доказывать плебейский трибун, — услышьте об этом, кто еще точно не знает. Так вот, закон о плебейских судах[803], на который Деций опирался более всего, издан был не против вас, патрициев, но ради защиты притесняемых плебеев, как и сам закон показывает в недвусмысленных выражениях, и все вы, прекрасно зная его, постоянно это говорите. 2. Веским же доказательством этого служит время, — что и для всякого спорного вопроса права представляется наилучшим критерием, — ибо прошло уже девятнадцать лет с тех пор, как данный закон был принят: для всего этого срока Деций не сможет, пожалуй, указать ни одного судебного процесса, ни общественного, ни частного, против кого-либо из патрициев, состоявшегося по этому закону. Если же он заявит, то пусть укажет, и нам уже не надо слов. 3. А недавно заключенные договоренности, на основании которых вы примирились с плебеями, — ведь необходимо, чтобы вы и о них услышали, поскольку плебейский трибун оказался дурным толкователем их, — содержат следующие две уступки: освободить плебеев от долгов и каждый год назначать вот эту власть ради помощи притесняемым и предотвращения несправедливости, но, кроме этого, ничего иного. 4. Однако самым важным свидетельством, что ни закон, ни договор не дают плебсу права вершить суд над патрицием, пусть станет для вас то, как поступает ныне сам плебс. Ибо сегодня он добивается этого права у вас, как раньше все же его не имевший: ведь никто не стал бы требовать от других получения того, чем распоряжается по закону. 5. И как это, сенат, может быть неписаным естественным правом (ведь Деций полагал, что вы должны и его учитывать), что у плебеев в тех судебных процессах, где их обвиняют патриции, и в тех, где они преследуют по суду патрициев, судьей станет плебс, а у патрициев, — и когда они привлекают к ответственности кого-либо из плебеев, и когда сами подвергаются опасности, — патриции в спорах посредничать не будут, то есть плебеям можно иметь преимущество и в том, и в другом, у нас же нет доли ни в одном из обоих прав?! 6. Если же Марций или же кто-нибудь другой из патрициев в чем-либо причиняет народу вред и заслуживает смерти или изгнания из государства, пусть он понесет наказание, но осужденный не ими, а здесь, как и предписано законом. Разве что, Деций, плебс будет беспристрастным судьей и ничуть, пожалуй, не станет угождать себе при голосовании по поводу ненавистного человека, а вот эти сенаторы, если получат право решения, поставят преступника выше пострадавшего от него общества, неизбежно навлекая на себя вследствие своего приговора проклятие, обвинение в клятвопреступлении, ненависть со стороны людей, гнев со стороны богов и продолжая жить с тягостными ожиданиями! 7. Недостойно для вас, плебеи, подозревать такое в отношении сената, кому, как признаёте сами, вы уступаете за его доблесть почести, должности и важнейшие в государстве права, и кому вы, как утверждаете, весьма благодарны за то рвение, которое он проявил в деле вашего возвращения. Эти взгляды противоречат друг другу, и не имеет смысла бояться тех, кого вы восхваляете, и одновременно одним и тем же людям в более значимых вопросах доверять, а в остальных — нет. 8. Что же вы не придерживаетесь одного мнения, или во всем доверяя им, или во всем не доверяя? Однако, вы считаете, что они полномочны принять предварительное постановление по вопросам права, но вынести приговор насчет тех же самых вопросов, о которых постановляют, неполномочны. Я мог много другого сказать о праве, сенат, но и этого достаточно.

LIII. Но поскольку и насчет выгоды пытался говорить Деций, мол, что согласие — благо, а раздор — страшное зло, и что угождая плебсу, мы будем жить в согласии, а помешав изгонять или убивать тех из патрициев, кого они хотят, мы вовлечем себя в междоусобную склоку, — хотя могу многое сказать об этом, обойдусь весьма немногим. 2. Итак, во-первых, я могу только удивиться лицемерию Деция, — ведь не глупости же, — если он полагает, что лучше судит об интересах общества, хотя совсем недавно занялся государственными делами, чем мы, состарившиеся в них и сделавшие город из малого великим. Затем — если он вообразил, что убедит вас в необходимости выдать кого-либо врагам для наказания, да к тому же гражданина из вашей среды, и не из безвестных какого-нибудь или простых, но кого вы лично считаете и самым блестящим в ратных делах, и человеком самого непорочного образа жизни, кто никого не хуже и в общественной деятельности. 3. И он осмелился сказать это, прекрасно зная, что наибольшее милосердие вы оказываете молящим о помощи, и даже врагам, ищущим здесь убежища, вы не отказываете в этой милости. Но если бы, Деций, ты считал, что мы ведем себя иначе, — о богах думаем нечестиво, а с людьми поступаем несправедливо, — то какое деяние ужаснее этого ты советовал бы нам совершить, из-за которого мы будем под корень и полностью уничтожены, ненавистные богам и людям?! 4. Не нужен ты нам в советчики, Деций, ни насчет выдачи граждан, ни по любому другому вопросу из тех, которыми нам придется заниматься. И мы не считаем, что о собственных интересах следует судить чужим умом молодых людей, мы, достигшие своих лет, много испытав и плохого и хорошего. А угрозы войны, с помощью которых вы запугиваете нас, не сегодня впервые использованные вами, но высказанные уже многократно и многими, мы перенесем невозмутимо, предоставив их обычной нашей сдержанности. 5. И если вы действительно сделаете подобное тому, о чем говорите, мы будем защищаться, имея помощь богов, которые гневаются на зачинщиков несправедливой войны, и среди людей получим немалое число союзников. Ведь и все латины, которым мы недавно предоставили равные гражданские права, будут на нашей стороне, сражаясь за этот город уже как за отчий, и заселенные отсюда, из Рима, многочисленные славные города, считая превыше всего спасение родины, заступятся за нее. 6. А если поставите нас перед необходимостью желать помощи отовсюду, то мы решимся, Деций, вступить с вами в бой, призывая и рабов к свободе, и врагов к дружбе, и всех людей — к соучастию в надеждах, связанных с победой. Но пусть ничего из этого не понадобится, о Юпитер и все боги, хранящие город римлян, а этим страхам пусть случится дойти лишь до слов, никакое же тягостное деяние из-за них да не произойдет!»

LIV. Вот что сказал Аппий. А Маний Валерий, из членов сената самый ярый сторонник плебеев, показавший наибольшее рвение в деле примирения, в этот раз также открыто поддерживал плебс и произнес речь, составленную с большим старанием. В ней он порицал тех, кто не дает государству оставаться единым, но раскалывает плебс и патрициев и по ничтожным поводам вновь разжигает междоусобные свары, и восхвалял тех, кто признает только одну пользу, а именно, общую для всех и считает согласие превыше всего. Он поучал, что если плебеи обретут право суда, как они того требуют, и эту милость получат с согласия сената, то, возможно, они и не станут доводить судебное преследование до конца, но, удовлетворившись самим получением власти над этим человеком, обойдутся с ним скорее снисходительно, чем строго. 2. И раз уж плебейские трибуны полагают, что любым способом следует довести судебный процесс до законного завершения, то если в итоге плебс получит право решения, он освободит этого человека от обвинения — и уважая саму подвергающуюся опасности личность, чьи многочисленные славные деяния плебс может вспомнить, и воздавая таким образом благодарность сенату, предоставившему ему это право и не оказавшему противодействия ни в чем из разумного. 3. Все же он советовал, чтобы и консулы, и все члены сената, и остальные патриции, явившись в большом числе, присутствовали на суде и помогали Марцию защищаться, прося народ не принимать никакого сурового решения в отношении него, — ведь и они принесут немало пользы в деле спасения тому, кто подвергается опасности. И чтобы не только они сами таким образом выразили собственное мнение, но и пусть каждый призывает своих клиентов и собирает друзей, а если полагают, что кто-либо из плебеев расположен к ним дружественно в силу оказанного благодеяния, то пусть и у них требуют теперь возврата при голосовании услуги, которую задолжали ранее. 4. И он показал, что немалую долю среди плебса составят те, кто любит добро и ненавидит порок, и еще более значительную — те, кто умеет испытывать некое сострадание к человеческим судьбам и сочувствовать уважаемым людям, когда их участь меняется к худшему. 5. Но большая часть речи у него была обращена к Марцию, содержа увещевания, смешанные с наставлениями, и просьбы вместе с принуждением. А именно, он просил Марция — поскольку того обвиняют, что он сеет рознь между плебсом и сенатом, и упрекают, из-за своенравия его характера, что он ведет себя как тиран, и поскольку он внушил всем страх, как бы из-за него не было положено начало смутам и ужасным бедам, что приносят междоусобные войны, — не делать обвинения против себя истинными и обоснованными, упорствуя в вызывающем ненависть образе жизни, но принять взамен смиренный вид и предоставить власть над собой тем, кто жалуется на обиды, и не избегать возможности законно оправдаться речами от несправедливого обвинения. 6. Ведь это является для него и самым надежным с точки зрения спасения, и в отношении доброй славы, к которой он стремится, самым блестящим, и соответствует его прежним деяниям. Но если он будет скорее самонадеян, чем сдержан, и сочтет, что сенат из-за него лично решится на любую опасность, то, доказывал Валерий, Марций принесет тем, кто послушался его, либо бесславное поражение, либо позорную победу. И тут он стал горько сетовать и перечислять самые крупные и очевидные из тех бедствий, что происходят в государствах при раздорах.

LV. Так вот, рассказывая об этом с обильными слезами — не притворными и лживыми, но искренними, — сей муж, выдающийся достоинством и возраста, и доблести, увидел, что сенат взволнован его словами, и уже с уверенностью стал излагать окончание своей речи: «Но если некоторые из вас, сенаторы, — говорил он, — тревожатся, полагая, что вы внесете дурной обычай в государство, если позволите плебсу голосовать против патрициев, и считают, что власть плебейских трибунов, забрав большую силу, ни к чему хорошему не приведет, то пусть они поймут, что их мнение ошибочно и они предположили обратное тому, что следует. 2. Ведь если даже окажется у нашего государства что-нибудь иное причиной его безопасности и того, что оно никогда не лишится свободы и могущества, но сохранит навсегда согласие и единодушие во всем, все же важнейшей причиной будет плебс, приобщенный к государственным делам. И ни одна чистая форма правления, ведающая общественными делами, ни монархия[804], ни олигархия, ни демократия, но лишь смешанное из всех них устройство, — вот что более всего принесет нам пользу. 3. Ведь каждая из этих форм, изменяясь сама по себе, очень легко скатывается к бесчинствам и беззакониям. Когда же все должным образом смешано, та часть, которая постоянно возмущается и выходит за пределы обычного порядка, сдерживается той, что остается здравомыслящей и неизменной в своих нравах. Так, монархия, ставшая жестокой и своевольной и начавшая преследовать тиранические цели, ниспровергается немногими доблестными мужами. 4. Олигархия же, состоящая из наилучших людей, которой и вы ныне пользуетесь, свергается благоразумным народом, когда она, возгордясь богатством и отрядами сторонников, не обращает никакого внимания на справедливость и прочие добродетели. А народ, сдержанный и правящий по законам, когда начнет своевольничать и поступать противозаконно, получает по заслугам, будучи насильственно подчинен сильной личностью. 5. И вами, сенат, для монархической власти, чтобы она не превратилась в тиранию, найдены все возможные средства: ведь вы — и назначив двух правителей государства вместо одного, и предоставив им занимать эту должность не бессрочное время, но лишь год, — тем не менее, выбираете из патрициев их же стражами триста человек, самых лучших и старших, из которых состоит этот сенат. Но над собой, чтобы самим оставаться в надлежащих рамках, вы, кажется, никакого надзора до сих пор не учредили. 6. И что касается вас, я ни в коей мере не испугался, что вы изменитесь к худшему в своих взглядах под влиянием величины и обилия своих богатств, поскольку и от многолетней тирании вы недавно освободили государство, и к тому же еще не имели из-за непрерывных и длительных войн свободного времени, чтобы стать надменными и своенравными. Но относительно тех, кто будет после вас, я, сознавая, сколь большие перемены несет долгий век, опасаюсь, как бы влиятельные члены сената, внеся какие-нибудь изменения, не преобразовали тайком общественный строй в тираническое единовластие.

LVI. Следовательно, если даже вы разделите с плебсом управление государством, то для вас здесь не будет никакого зла. Но тот, кто стремится превосходить остальных и объединится в сенате с желающими участвовать в его страстях[805] и преступлениях, — ведь, обсуждая вопросы, касающиеся государства, нужно предвидеть все вероятные случаи, — этот важный и величавый человек, вызванный трибунами к плебсу, даст отчет народу, простому и скромному, и в том, что делает, и в том, что замышляет, и если окажется виновен, то подвергнется наказанию, которого заслуживает. 2. А за самим народом, чтобы не своевольничал, получив в свое распоряжение столь большую власть, и не боролся с лучшими гражданами, соблазненный демагогией худших, — ведь именно среди черни обычно рождается тирания, — будет надзирать и не допустит никаких противозаконных деяний человек, отличающийся умом, избранный вами диктатором. Он, пользуясь неограниченной и неподотчетной властью, изгонит нездоровую часть граждан и не позволит причинить вред той, что еще не испорчена, исправит наилучшим образом привычки, обычаи и жизненные стремления сограждан и назначит тех должностных лиц, которые, по его мнению, будут наиболее разумно управлять общественными делами. И осуществив это в пределах шести месяцев, он снова станет частным лицом, получив за все одно лишь уважение и ничего другого. 3. Итак, обдумав это и признав данную форму правления наилучшей, ни от чего не устраняйте плебс, но так же, как вы уступили ему право назначать должностных лиц, ежегодно руководящих государством, утверждать либо отменять законы и решать вопросы войны и мира, что является самым значимым и важным из общественных дел, и ни в чем из этого не наделили сенат безраздельной властью, — таким же образом дайте плебсу участие и в суде, и особенно над теми, кто обвиняется в преступлениях против государства, то есть над теми, кто вносит смуту, стремится к тирании, ведет переговоры с врагами об измене или пытается совершить какое-нибудь другое злодеяние такого же рода. 4. Ведь чем страшнее вы сделаете для дерзких и алчных преступать законы и нарушать обычаи, назначив для надзора за ними много глаз и стражей, тем в лучшем положении будут у вас общественные дела».

LVII. Высказав это и тому подобное, Валерий закончил речь. Остальные же сенаторы, выступавшие после него, за исключением немногих, присоединились к его мнению. И когда следовало уже записывать предварительное постановление, Марций, попросив слова, сказал: «Все вы, сенаторы, знаете, каким я оказался для общества, и что из расположения к вам я очутился в такой опасности, и что я встретил не соответствующее моим ожиданиям отношение к себе с вашей стороны, — и еще лучше узнаете, когда действия против меня получат завершение. 2. Но, поскольку одерживает верх мнение Валерия, пусть это принесет вам пользу, и я окажусь плохим предсказателем будущего. А чтобы и вы, составляя предварительное постановление, знали, из-за чего вы должны выдать меня народу, и я не был в неведении, по какому поводу буду защищаться, прикажите-ка плебейским трибунам сказать в вашем присутствии, что это за преступление, в котором они собираются меня обвинять, и какое название они определят судебному процессу».

LVIII. Несомненно, он говорил так, полагая, что будет привлечен к ответственности за речи, которые произнес в сенате, и желая, чтобы плебейские трибуны признали, что они намерены предъявить ему именно это обвинение. Однако трибуны, посовещавшись между собой, обвинили его в тайном стремлении к тирании и велели явиться, чтобы оправдаться в этом: они не хотели свести обвинение к одному пункту, и притом ненадежному и неприемлемому для сената, но добивались для себя возможности обвинять в чем угодно и рассчитывали, кроме того, лишить Марция поддержки со стороны сенаторов. Тогда Марций сказал: «Ну что же, если лишь по этому поводу меня станут судить, я сам себя отдаю на суд плебеям, и пусть ничто не будет препятствовать записи предварительного постановления». 2. Но и большинству сенаторов пришлось по душе, что суд состоится по этому обвинению, — в силу двух причин: и поскольку не будет поставлено в вину говорить перед сенаторами, что думаешь, и поскольку Марций, живший скромной и безупречной жизнью, легко защитится от клеветы. 3. После этого записывают предварительное постановление по поводу суда, и Марцию устанавливается срок до третьего рыночного дня[806] для подготовки защиты. А рыночные дни у римлян, как и вплоть до наших времен, приходились на каждые девятые сутки[807]. Именно в эти дни плебеи, сходясь из деревень в город, обменивались товарами, улаживали в суде тяжбы друг с другом, решали голосованием общественные дела, над которыми они имели власть согласно законам, и те, которые поручал им сенат. Семь же дней между рыночными они проводили в полях, поскольку многие были бедняками и жили собственным трудом. 4. А как только плебейские трибуны получили предварительное постановление, они, выйдя на Форум, созвали народ на собрание, где, отозвавшись с большой похвалой о сенате, огласили его решения и назначили день, когда они намеревались устроить суд, на который просили явиться всех граждан, чтобы вынести решение по важнейшим вопросам.

LIX. Когда же это стало общеизвестным, плебеи и патриции начали с большим усердием готовиться: одни — чтобы наказать самого своенравного согражданина, а другие — чтобы борец за аристократию не попал в руки врагов. И обеим сторонам казалось, что в том споре подвергаются опасности все их притязания на жизнь и свободу. Когда же третий рыночный день настал, толпа из деревень, какой до того еще не бывало, собравшись в городе, уже на рассвете начала занимать Форум, а плебейские трибуны стали созывать плебс на трибутное собрание, отгородив веревкой те участки на площади, на которых должны были порознь расположиться трибы. 2. И вот тогда впервые у римлян состоялось народное собрание по трибам, голосующее по поводу отдельного человека, хотя патриции, конечно, упорно сопротивлялись, дабы этого не случилось, и требовали созвать собрание по центуриям, как у них было установлено предками. Ведь в прежние времена, когда народ должен был голосовать по тому или иному вопросу из тех, что поручал сенат, консулы созывали центуриатное собрание, предварительно исполнив священнодействия[808], которые предписывает им обычай, и вплоть до нашего времени некоторые из них еще совершаются. 3. А собирался народ на Марсовом поле перед городом, построенный под командованием центурионов[809] и под боевыми значками, как на войне, и подавали граждане голоса, получив разрешение, не все вместе, но каждый со своей центурией, когда консулы приглашали ее. Всего же имелось сто девяносто три центурии, и они были разделены на шесть разрядов. Первым приглашался и голосовал разряд, который состоял из лиц, имевших наибольший имущественный ценз и в сражениях занимавших передний ряд. У них было восемнадцать центурий всадников и восемьдесят — пехотинцев. 4. Вторым голосовал разряд из тех, кто уступал первым по своим жизненным средствам и в бою занимал следующий ряд, и вооружение имел не такое же, как у передовых воинов, но худшее. Эта толпа была организована в двадцать центурий, к ним же добавлялись две центурии плотников и кузнецов и другие, сколько их было, ремесленники военных специальностей[810]. Приглашаемые для голосования в третьем разряде составляли также двадцать центурий, но ценз имели меньше вторых и место в строю — вслед за ними, и оружие носили не равное оружию тех, кто впереди них. 5. А приглашаемые после них имели еще меньший имущественный ценз и место в бою занимали более безопасное, и вооружением обладали более легким. Были и они разделены на двадцать центурий, и к ним же присоединялись две центурии горнистов и трубачей[811]. Пятым приглашали разряд, состоявший из тех, чье имущество было оценено совсем низко, а оружием их были дротики и пращи. Они не имели места в фаланге, но, легковооруженные и подвижные, придавались тяжеловооруженным воинам, будучи разделены на тридцать центурий. 6. А самые неимущие из граждан, которых было не меньше всех остальных, голосовали последними, составляя только одну центурию. Они были свободны и от военной обязанности, и от налогов, вносимых согласно цензу, и в силу обоих этих обстоятельств пользовались наименьшим уважением при голосовании. 7. Так вот, если среди первых центурий, куда входили всадники и те из пехоты, кто занимал в сражениях передний ряд, девяносто семь центурий были одного и того же мнения, то голосование прекращалось, и остальным девяносто шести центуриям голосовать уже не предлагали[812]. Если же этого не случалось, то приглашался второй разряд из двадцати двух центурий и третий, и так происходило до тех пор, пока одинаковое мнение не выскажут девяносто семь центурий. 8. И многие спорные вопросы получали решение при голосовании первых разрядов, так что в последних уже не было никакой нужды. Редко ведь встречался какой-нибудь вопрос настолько неясный, чтобы дело дошло до последнего голоса беднейших граждан — и это было вроде знамения, чтобы причиной перевеса в ту или иную сторону, когда первые сто девяносто две центурии разделились поровну, стал добавленный к ним последний голос[813]. 9. Поэтому сторонники Марция требовали созвать именно такое собрание на основе ценза, полагая, что он, возможно, будет оправдан при голосовании первого разряда девяносто восемью центуриями, а если все же нет, — то второго или третьего. Однако плебейские трибуны, подозревая это и сами, считали, что созвать следует трибутное собрание и его наделить властью в судебном процессе, чтобы и бедные не были в худших условиях по сравнению с богатыми, и легковооруженные не занимали положение менее почетное, чем тяжеловооруженные, и плебейской массе, оттесненной в конец голосования, не был тем самым закрыт доступ к равенству, но чтобы все они, став равными друг другу в праве голоса и в почете, проголосовали по трибам одновременно[814]. 10. И они, полагая, что суд народа должен быть именно общенародным, а не олигархическим, и решение по поводу преступлений против общества — быть общим для всех, выглядели более справедливыми в своих требованиях, чем другая сторона.

LX. Когда же патриции и это с трудом уступили им, и нужно было начинать судебный процесс, первым поднялся Минуций, один из двух консулов, и сделал заявление, которое поручил ему сенат. Во-первых, он стал напоминать о всех благодеяниях, которые плебс получил от патрициев, затем просить, чтобы взамен многих прекрасных дел была оказана по их просьбе одна нужная от плебса милость ради общего блага граждан. 2. А кроме того, он прославлял согласие и мир, отмечая при этом, источником сколь большого счастья для государств является каждое из них, и порицал распри и междоусобные войны, из-за которых, указывал он, уничтожены многие города вместе со всеми жителями и погибли целые народы. И он призывал не предпочитать худшее лучшему, поддавшись гневу, но смотреть на будущее со здравым расчетом и при обсуждении важнейших вопросов не использовать в качестве советников самых негодных из граждан, но лишь тех, кто кажется им наилучшими, от кого, как они знали, и во время мира, и во время войн родина получила много пользы, кому несправедливо было бы не доверять, словно они изменили свои нравы. 3. Однако сутью всех его слов было одно — чтобы они не подали ни единого голоса против Марция, но в особенности, чтобы от наказания его освободили ради него самого, помня, каким он оказался по отношению к общественным делам и сколько войн за общую свободу и первенство благополучно завершил, и что они поступят и неблагочестиво, и несправедливо, и недостойно самих себя, питая к нему злобу за неугодные слова, а за прекрасные деяния благодарности не испытывая. 4. И к тому же, мол, данный момент удачен для прощения, ибо все же Марций сам явился, предоставляя себя в распоряжение противников и соглашаясь терпеливо перенести то, что они решат насчет него. Если же они не могут примириться с ним, но настроены сурово и непреклонно, тогда, обратив внимание, что просить за него пришел сенат — триста человек, лучших в отечестве, — пусть плебеи стерпят как-нибудь и смягчат свое отношение, и ради наказания одного врага не отвергнут просьбу стольких друзей, а, напротив, из расположения ко многим хорошим людям пренебрегут судом над одним человеком. 5. Сказав это и тому подобное, в конце он прибавил мысль о том, что, если они оправдают Марция, проведя голосование, то будет казаться, будто его освободили, поскольку он никакого вреда народу не причинил, а если воспрепятствуют суду состояться, то предстанут благодетелями тех, кто просил за него.

LXI. Когда же Минуций умолк, плебейский трибун Сициний, выступив, заявил, что ни он сам не предаст свободу плебеев, ни другим сознательно не позволит предать ее, однако, если действительно патриции предоставляют этого человека на суд плебеям, то голосование по поводу него он проведет, но ничего иного, кроме этого, не сделает. 2. Вслед за тем выступил Минуций и сказал: «Поскольку вы, плебейские трибуны, добиваетесь, чтобы голосование по поводу Марция непременно состоялось, то ни в чем, помимо предъявленного обвинения, его не обвиняйте, но, так как вы привлекли его к ответственности за то, что он стремится к тирании, показывайте именно это и насчет этого приводите доказательства. Слова же, что он сказал перед сенатом против народа, которые вы ставите ему в вину, не вспоминайте и за них не упрекайте. Ведь сенат постановил освободить его от этого обвинения и счел справедливым, чтобы он предстал перед народом на определенных условиях». И после этого Минуций огласил предварительное постановление. 3. Итак, высказавшись и призвав всех в свидетели, он сошел с возвышения. Первым же из плебейских трибунов обвинение очень тщательно и продуманно изложил Сициний, приписывая подготовке тирании все, что Марций постоянно делал или говорил против народа. Вслед за ним высказались самые влиятельные из плебейских трибунов.

LXII. Когда же слово получил Марций[815], он, начав издалека, с ранней юности, перечислил, в скольких походах участвовал во имя отечества и скольких победных венков[816] удостоился от полководцев, а также перечислил взятых им в плен врагов и спасенных в сражениях соотечественников. И для каждого сообщаемого случая он предъявлял награды, приводил в свидетели военачальников и называл по именам спасенных им граждан. 2. Они также выступали, плача и умоляя сограждан не погубить как врага того, кто их спас, прося одну жизнь взамен многих и предлагая самих себя вместо него подвергнуть тому, что тем угодно. А большинство среди них были плебейского происхождения и весьма полезные обществу. Народ, воспринимая со стыдом их внешний вид и просьбы, тоже принялся сетовать и плакать. 3. С другой стороны, и Марций, разорвав на себе одежду, показал грудь, покрытую ранами, и все другие части тела, также испещренные шрамами, и спросил, считают ли они, что спасать граждан во время войн и губить их, спасенных, в мирное время — это действия одних и тех же лиц, и изгоняет ли кто-нибудь, подготавливая тиранию, из отечества простой народ, благодаря которому тирания более всего взращивается и вскармливается. Но еще когда он говорил, все, сколько было среди плебейской части населения честных и порядочных людей, стали кричать, чтобы Марция оправдали, воспринимая как позор, что вообще был привлечен к суду по такому обвинению человек, столько раз пренебрегавший собственной жизнью ради всеобщей безопасности. 4. Те же, кто по природе был злобен, непорядочен и склонен ко всякому мятежу, досадовали из-за необходимости оправдать его, но не знали, как бы им поступить иначе, поскольку не находили никакого явного подтверждения попытки установления тирании, по поводу чего взялись голосовать.

LXIII. Увидев это, Деций, тот самый, кто и речь произнес в сенате, и обеспечил запись предварительного постановления по поводу суда, поднялся и, повелев замолчать, сказал: «Поскольку, плебеи, за слова, сказанные Марцием в сенате, и за насильственные и надменные дела, явившиеся их следствием, патриции оправдывают его и нам также не позволяют обвинять, то послушайте, какое у вас другое деяние, помимо слов, благородный этот человек, оказывается, совершил, сколь своевольное и тираническое, и узнайте, какой ваш закон он упразднил, сам будучи частным лицом. 2. Все вы, конечно, знаете, что военная добыча, которую нам удается захватить благодаря доблести, является, как предписывает закон, общественной и право распоряжаться ею не получает не только какое-нибудь частное лицо, но даже сам военачальник[817]. Квестор[818] же, приняв ее, продает и деньги вносит в казну. И данный закон, с тех пор, как мы живем в этом городе, не только никто не нарушил, но даже не упрекнул, что он не хорош. Однако этот вот Марций, первый и единственный, пренебрег им, хотя он существовал и сохранял свою силу, и счел справедливым присвоить себе нашу, плебеи, общую добычу — в прошлом году, совсем недавно[819]. 3. Ведь когда вы совершили набег на землю анциатов и захватили много пленных, скота, зерна и много другого имущества, он ни квестору это не предъявил, ни сам не продал и не внес деньги в казну, но всю добычу разделил и подарил своим друзьям. Я утверждаю, что это деяние, несомненно, есть доказательство подготовки тирании. Как же иначе?! Он из общественных средств оказывает благодеяния своим льстецам, телохранителям и соучастникам замышляемой тирании. И я считаю, что это явное нарушение закона. 4. Так вот, пусть Марций, выступив, заявит одно из двух: или что он не разделил среди своих друзей добычу, которую захватил в неприятельской стране, или что, поступая так, он не нарушает закон. Ни то, ни другое он не сможет сказать в вашем присутствии. Ведь вы сами знаете оба обстоятельства — и закон, и случившееся, — и невозможно в случае его оправдания считать ваше решение справедливым и соответствующим клятвам. Итак, оставив венки, награды за доблесть, раны и прочие россказни, насчет этого поведай, о Марций: я же немедленно передаю тебе слово».

LXIV. Это обвинение произвело большую перемену настроения в обратную сторону. Ведь те, кто был почестнее и прилагал старания для оправдания Марция, услышав это, стали уступчивее, а все злонравные, что составляли преобладающую часть плебса, всячески, конечно, старавшиеся погубить Марция, еще больше ободрились в этом стремлении, получив важное и явное основание для обвинения. 2. Ибо действительно имела место раздача добычи, случившаяся, однако, не по злой воле и не с целью подготовки тирании, как обвинял Деций, но исключительно из наилучших побуждений и ради исправления угнетавших общество зол. А именно, когда плебс еще бунтовал и был врозь с патрициями, в ту пору враги, исполнившись презрения, начали совершать набеги на римские земли и беспрерывно разорять их. И всякий раз как сенат принимал решение отправить войско, чтобы воспрепятствовать этому, никто из плебеев не шел в поход, напротив, они радовались и не обращали внимания на происходящее, сил же патрициев самих по себе было недостаточно для сражения. 3. Увидев это, Марций пообещал консулам, что, если они предоставят ему командование, он поведет на врагов войско из добровольцев и быстро тех накажет. А получив полномочия, он стал созывать клиентов, друзей и из прочих граждан тех, кому хотелось приобщиться к военному счастью полководца и его доблести. Когда же Марций решил, что собрался достаточный отряд, он повел его против врагов, находившихся в полном неведении. 4. Итак, вторгшись на их территорию, где было много всякого добра, и завладев богатой добычей, он позволил воинам все захваченное разделить между собой, чтобы принявшие участие в предприятии, получив плоды своих трудов, охотно являлись в последующие походы, а воздержавшиеся, поразмыслив, сколько благ они упустили из-за мятежа, хотя у них имелась возможность получить долю, стали разумнее в отношении будущих походов. 5. Вот каким было намерение Марция в этой истории, но из-за болезненной злобы и зависти недоброжелателей, рассматриваемый сам по себе, поступок выглядел некоего рода заискиванием перед народом и подкупом, ведущим к тирании. Так что вся площадь была наполнена криком и шумом, и ни Марций не знал, что по этому поводу привести в свое оправдание, ни консул, и никто другой, поскольку, без сомнения, им было предъявлено невероятное и неожиданное обвинение. 6. А так как никто более не стал выступать в его защиту, плебейские трибуны предложили трибам голосовать, определив в качестве наказания в судебном деле пожизненное изгнание, как я полагаю, из опасения, что к смерти он вряд ли будет приговорен. Когда же все проголосовали, то при подсчете голосов разница оказалась небольшой. Ведь из имевшихся тогда двадцати одной трибы, которым и было предложено голосовать, за свое оправдание Марций получил голоса девяти триб, так что если бы две трибы присоединились к нему, то вследствие равенства голосов он был бы оправдан, как требовал закон[820].

LXV. Это был первый в отношении патриция вызов на суд к народу. И с того времени у получавших впоследствии руководство плебсом установился обычай вызывать тех из граждан, кого считали нужным, чтобы подвергнуть их суду перед плебсом. И начав с этого, народ сильно возвысился, тогда как аристократия лишилась многого из старинного авторитета, предоставляя плебеям членство в сенате, разрешая добиваться должностей, не препятствуя получать руководство священнодействиями и остальное сделав общим для всех из того, что было самым почетным и исключительным правом только патрициев[821], — одно в силу необходимости и поневоле, а другое вследствие предусмотрительности и мудрости, о чем я расскажу в подходящее время. 2. Конечно, этот обычай — вызывать власть имущих в государстве на суд, распорядителем которого становился народ, — может дать много поводов для высказываний желающим его хвалить или хулить. Ведь уже много прекрасных и добрых людей испытали недостойную своей доблести судьбу, позорно и бесславно лишившись жизни по вине плебейских трибунов. Но многие своевольные граждане, поведением подобные тиранам, вынужденные дать отчет за свой образ жизни и нравы, понесли подобающие наказания. 3. Поэтому, когда решения принимались из наилучших побуждений и по праву укрощалась гордыня людей могущественных, тогда учреждение это выглядело чем-то великим и замечательным и всеми одобрялось, но когда доблесть человека, хорошо управлявшего общественными делами, став предметом зависти, несправедливо каралась, то остальным становилось ясно, что это нечто ужасное, и те, кто положил начало обычаю, порицались. И римляне, много раз обсуждая, следует ли упразднить этот обычай или сохранять таким, каким унаследовали от предков, не приходили ни к какому окончательному решению. 4. Если же нужно и мне самому высказать свое мнение по поводу столь важных вопросов, то мне кажется, что рассматриваемый сам по себе обычай полезен и совершенно необходим римскому государству, а лучше и хуже он становится соответственно нравам плебейских трибунов. Ведь когда эту власть получали мужи праведные и благоразумные, полагающие общественные интересы важнее собственных, тогда совершивший преступление против общества нес наказание, какое следовало, и внушал своим примером большой страх тем, кто был готов поступать точно так же, а добропорядочный гражданин, с наилучшими намерениями приступавший к общественным делам, не привлекался к постыдному суду и не подвергался обвинениям, несоответствующим его образу жизни. 5. Когда же дурные, разнузданные и алчные люди получают столь большую власть, тогда происходит обратное этому. Так что не обычай следовало исправлять как ошибочный, но следить, чтобы мужи прекрасные и достойные становились предводителями плебса и величайшие права не предоставлялись наобум случайным людям.

LXVI. Итак, первая распря, обрушившаяся на римлян после изгнания царей, имела такие вот причины и завершилась таким результатом. Затянул же я рассказ об этом для того, чтобы кто-нибудь не удивился, как патриции решились сделать плебс главой столь большой власти, хотя не было ни резни лучших граждан, ни изгнания, что, например, имело место во многих других государствах. Ведь при необычных сообщениях каждый стремится узнать причину и полагает доказательство достоверности в ней одной. 2. Соответственно, рассуждал я, моему повествованию будет значительно и даже полностью не хватать этой достоверности, если я скажу только, что патриции отдали плебеям собственную власть и, хотя они могли жить при аристократии, позволили народу распоряжаться величайшими делами, а по каким причинам эти уступки были сделаны, — обойду молчанием. Поэтому я подробно изложил все побуждения. 3. И поскольку они совершили преобразования, не оружием заставив и вынудив друг друга, но убедив словами, то я подумал, что более всего необходимо передать их речи, которые тогда произнесли вожди обеих сторон. Я ведь могу лишь удивиться, что некоторые полагают необходимым тщательно излагать только военные события и, случается, тратят много слов по поводу одного сражения, описывая характер местности, особенности вооружения, способы построения, обращения полководцев и прочее, что явилось причиной победы для тех или других, а рассказывая о гражданских волнениях и мятежах, не считают нужным сообщать речи, благодаря которым свершились необычайные и удивительные дела. 4. Ведь если и есть в римском государстве что-нибудь весьма похвальное и достойное подражания всеми людьми, вернее же, самое блестящее, превосходящее все многочисленные имевшие место замечательные деяния, им, по моему мнению, стало то обстоятельство, что и плебеи не напали на патрициев, исполнившись к ним презрения, и не забрали после нещадной резни лучших граждан все их имущество, и, с другой стороны, уважаемые люди, собственными ли силами или воспользовавшись чужеземной помощью, не погубили весь плебс, чтобы затем безбоязненно жить в городе. 5. Напротив, обсуждая вопросы равенства и справедливости как братья с братьями или дети с родителями в благоразумной семье, свои споры они улаживали уговорами и доводами, но никакого непоправимого или нечестивого поступка друг против друга не осмелились содеять, что, например, совершили и керкиряне во время смуты, и аргивяне, и милетцы, и вся Сицилия, и многие другие государства[822]. Именно поэтому я предпочел сделать свой рассказ скорее более тщательным, чем кратким, а каждый пусть судит, как хочет.

LXVII. Ну а тогда, после того как судебный процесс получил такой исход, плебс расходился с собрания, воспылав безрассудной гордостью и полагая, что сокрушил аристократию, патриции же — понурые и удрученные, обвиняя Валерия, послушавшись которого, они предоставили плебсу право суда. И раздавались рыдания и слезы у тех, кто жалел Марция и провожал его до дома. 2. Но не заметили, чтобы сам Марций стал жаловаться на свою судьбу и оплакивать ее, либо сказал или сделал что-нибудь иное недостойное величия его души — вообще ничего. А еще большее благородство и твердость духа он проявил, когда пришел домой и увидел, как жена и мать раздирают от горя свои одежды, бьют себя в грудь и выкрикивают то, что естественно произносить в таких случаях женщинам, разлучаемым смертью или изгнанием с самыми близкими им родственниками. 3. Ибо он совсем не был тронут слезами и стенаниями женщин, но, лишь поприветствовав их и призвав стойко переносить горести, поручил им сыновей (старший ведь из детей был десяти лет от роду, а младший еще младенцем). Никакой же другой ласки не оказав и не распорядившись насчет того, что ему потребуется в изгнании, он поспешно отправился к воротам, никому не сообщив, куда намерен уйти.

LXVIII. А немногими днями позже наступило время избрания должностных лиц, и народ назначил консулами Квинта Сульпиция Камерина и во второй раз Спурия Ларция Флава[823]. Но какие-то постоянные тревоги охватывали граждан вследствие ниспосылаемых божеством знамений. Ведь многим являлись необычные видения и слышались голоса, хотя никакого источника звука не было; сообщали о рождениях людей и скота, заметно выходивших за пределы, соответствующие природе, вплоть до невероятного и диковинного; во многих местах оглашались оракулы и одержимые прорицаниями женщины предсказывали городу горестные и ужасные судьбы. 2. Население к тому же поразила какая-то заразная болезнь и погубила много скота, смертность людей, однако, оказалось небольшой, а беда ограничилась болезнями. Так вот, одним казалось — это случилось по воле бога, негодующего, что лучшего гражданина изгнали из отечества, а другим — что из происходящего ничто не является делом божества, но случайны и эти, и все остальные человеческие несчастья. 3. Позже на заседание сената прибыл некий больной, доставленный на носилках, по имени Тит Латиний[824], человек пожилой и владелец достаточного состояния, но живший собственным трудом и большую часть жизни проводивший в деревне. Внесенный в сенат, он сообщил, что ему показалось, будто Юпитер Капитолийский[825] явился во сне и сказал ему: «Иди, Латиний, и поведай согражданам, что они предоставили мне негодного ведущего плясуна недавней процессии, — пусть они вновь посвятят мне праздник и повторят его с самого начала, ибо этот я не принял». 4. И он рассказал, что, пробудившись, не придал никакого значения видению, но посчитал его одним из многочисленных ложных снов. Затем, вновь явившись ему во сне, тот же самый призрак бога сердился и негодовал из-за того, что он не доложил приказания сенату, и угрожал, что если он быстро этого не сделает, то познает большую беду, чтобы не пренебрегал божественными повелениями. Однако, увидев и второй сон, сказал Латиний, насчет него он пришел к тому же самому мнению, и вместе с тем он, старый человек, живущий собственным трудом, со стыдом отнесся к поручению излагать перед сенатом сны, полные предсказаний и страхов, чтобы помимо прочего не навлечь на себя насмешек. 5. А несколько дней спустя его сын, молодой и красивый, внезапно умер, унесенный не болезнями и не какой-нибудь другой видимой причиной. И опять явившись во сне, призрак бога сообщил, что за пренебрежение и презрение к его словам он уже понес одно наказание, лишившись сына, а другим подвергнется немного позже. 6. Но, рассказывал Латиний, услышав это, он принял известие с радостью, если к нему, уже равнодушному к жизни, должна прийти смерть. Однако бог возложил на него не это наказание, но наслал на все члены тела невыносимые, ужасные страдания, так что ни одной своей частью он не мог пошевелить без крайнего напряжения. Тогда-то он сообщил о случившемся друзьям и по их совету прибыл в сенат. Так вот, во время рассказа об этом ему стало казаться, что он понемногу избавляется от болей, и когда он все изложил, то, встав с носилок и громко призвав бога, ушел домой через город здоровым на собственных ногах.

LXIX. Сенат же преисполнился страха, и все остолбенели, будучи не в состоянии объяснить, что было сказано богом и, в конце концов, что за плясун, шедший впереди процессии, показался ему негодным. Затем кто-то из них, вспомнив один случай, рассказывает его, и все засвидетельствовали его истинность. А было вот что. Римский гражданин, не безвестный, передав своего раба сотоварищам по рабству увести для наказания смертью, чтобы наказание раба стало непременно видно всем, повелел тащить его, бичуя, через Форум и все другие известные места города, предшествуя процессии, которую в тот момент город устраивал в честь бога. 2. Те же, кто вел раба на казнь, вытянув обе его руки и привязав их к колодке, тянувшейся вдоль груди и плечей вплоть до запястьев, следовали за ним, хлеща бичами по голому телу. А он, одолеваемый такой мукой, издавал зловещие вопли, которые порождала боль, и под ударами совершал безобразные движения. Все признали, что именно он и есть указываемый богом негодный танцор[826].

LXX. Поскольку же я дошел до этой части своего повествования, то полагаю, что не следует обойти вниманием обряды, исполняемые римлянами по поводу данного праздника, — не для того, чтобы рассказ у меня стал привлекательнее, обретя театральные дополнения и поцветистее описания, но чтобы доказать одно из важных утверждений, а именно, что народы, совместно основавшие город римлян, были эллинами, переселившимися из самых известных мест, а не варварами и бродягами, как считают некоторые. 2. Ведь я обещал в конце первой книги[827], которую я написал об их происхождении и издал, подтвердить многочисленными свидетельствами это утверждение, приводя в доказательство их старинные обычаи, законы и нравы, которые они сохраняют вплоть до моего времени такими, какими получили от предков. Я не считаю, что тем, кто записывает древние местные истории, достаточно изложить их в заслуживающей доверия манере в том виде, как они узнали их от местных жителей, но думаю, что и этим историям требуются многочисленные неоспоримые подтверждения, если они должны выглядеть достоверными. 3. Среди них, убежден я, первыми и наиглавнейшими из всех доказательств являются обряды, совершаемые в каждом городе при установленном предками почитании богов и божеств. Ведь именно их в течение самого длительного времени сохраняют и Эллада, и варварский мир и считают недопустимым вносить сюда какие-либо новшества, удерживаемые страхом перед божественным гневом. 4. Особенно же это изведали варвары по многим причинам, излагать которые в настоящий момент незачем, и никакой ход времени до сих пор не склонил их забыть или нарушить что-нибудь касающееся священнодействий богов, — ни египтян, ни ливийцев, ни галлов, ни скифов, ни индийцев и никакой другой варварский народ вообще, разве только некоторые, оказавшись когда-то под чужой властью, были вынуждены перенять обычаи завоевателей. Однако римскому государству ни разу не пришлось испытать такого рода судьбу, напротив, оно само устанавливает всегда законы для других. 5. Итак, если бы их происхождение было варварским, то сами они были бы весьма далеки от забвения отеческих священнодействий и своих традиций, благодаря которым достигли столь великого процветания, что даже у всех прочих народов, которыми они правили, успешно ввели почитание богов по их собственным, римским, обычаям. И ничто не помешало бы варваризации римлянами всего эллинского мира, который уже седьмое поколение[828] находится под их властью, если бы они действительно были варварами.

LXXI. Конечно, другой бы решил, что и сами совершаемые ныне в городе обряды дают достаточно немаловажных указаний на древние нравы. Но чтобы кто-нибудь не счел это обоснование слабым в силу того неправдоподобного предположения, что, захватив весь эллинский мир, римляне охотно переняли бы лучшие обычаи, отвернувшись от своих собственных, я приведу свидетельство из того времени, когда они еще не имели верховенства над Элладой и даже господства над какой-либо другой заморской территорией, используя авторитет Квинта Фабия[829] и ни в каком ином ручательстве более не нуждаясь, — ведь он самый древний автор из написавших о римской истории и приводит доказательства не только из числа того, что услышал от кого-то, но также из того, что сам знал.

2. Так вот, этот праздник римский сенат постановил проводить, как и раньше я говорил, в соответствии с обетами, принесенными диктатором Авлом Постумием, когда он собирался вступить в сражение с отпавшими латинскими городами, пытавшимися вернуть к власти Тарквиния[830]. А тратить ежегодно на жертвоприношения и состязания сенат назначил пятьсот мин серебра[831], и столько расходовали на праздник вплоть до Пунической войны. 3. Итак, в эти священные дни много иного происходило по эллинским обычаям — и относительно всенародных празднеств, и приема чужеземцев, и прекращения военных действий, рассказывать о чем было бы долгим делом, — но также и то, что касается торжественного шествия и жертвоприношения, и то, что относится к соревнованиям (достаточно ведь перечислить из этого хотя бы неупомянутое), а именно вот что:

LXXII. Прежде чем начать состязания, те, кто имел высшую власть, устраивали богам процессию, ведя ее от Капитолия и через Форум к Великому цирку[832]. А во главе процессии первыми шли сыновья римлян, близкие к возмужалости и имеющие возраст, позволяющий участвовать в шествии, — на конях те, чьи отцы обладали цензом всадников, и пешими, кому надлежало служить в пехоте, одни по турмам[833] и центуриям, а другие по имущественным разрядам и группам, словно отправляясь в школу, — чтобы чужеземцам стал виден цвет государства, что должен возмужать, каков он был, его численность и красота. 2. За ними следовали возницы, погонявшие четырехконные и двуконные колесницы, а также незапряженных лошадей. После них — участники состязаний в легкой и тяжелой атлетике, обнажив все тело, но закрыв чресла. Этот обычай продолжал сохраняться в Риме и до моего времени, подобно тому как первоначально происходило у эллинов, но в Элладе он был упразднен, и упразднили его лакедемоняне. 3. Ведь первым, кто решился обнажить тело и голым пробежал на Олимпийских играх, был лакедемонянин Аканф на пятнадцатой Олимпиаде[834]. А до этого все эллины стыдились показывать на состязаниях полностью обнаженные тела, как указывает Гомер, являясь самым надежным и древнейшим из свидетелей, изображая героев опоясывающимися. По крайней мере, описывая схватку Аякса и Одиссея, состоявшуюся при погребении Патрокла, он говорит:

Так опоясавшись оба, выходят бойцы на средину[835].

4. И еще более явно он показывает это в «Одиссее» по поводу кулачного боя Ира и Одиссея, в следующих стихах:

Так он сказал. Женихи согласились. Тогда сын Лаэртов

Рубище снял и себя им, пристойность храня, опоясал.

Тут обнаружились крепкие ляжки, широкие плечи,

Твердая грудь, жиловатые руки[836].

А изображая нищего, уже не желающего биться и робеющего, поэт сказал следующее:

Так говорили они. Обуяла великая трусость

Ира. Его, опоясав, женихи[837] притащили насильно[838].

Итак, очевидно, что римляне, соблюдающие до сих пор этот древний обычай, имевшийся у эллинов, не у нас позже познакомились с ним, но даже не изменили его со временем, подобно нам. 5. А за участниками состязаний следовали многочисленные группы плясунов, разделенные на три части: первые — из мужчин, вторые — из юношей, последние же — из мальчиков. Их сопровождали флейтисты, играющие на старинных флейтах, коротких и маленьких, как и вплоть до настоящего времени происходит, и кифаристы, играющие на семиструнных лирах, отделанных слоновой костью, и на так называемых барбитонах[839]. У эллинов их употребление, будучи исконным, прекратилось при мне, у римлян же сохраняется при всех древних жертвоприношениях. 6. Снаряжением танцоров были пурпурные туники, стянутые бронзовыми воинскими поясами, мечи, привешенные сбоку, копья, короче средних, а у взрослых мужчин, кроме того, бронзовые шлемы, украшенные замечательными гребнями и перьями. Во главе же каждой группы шествовал один человек, который задавал остальным фигуры танца, первым изображая воинственные и стремительные движения, обычно в прокелевматических ритмах[840]. 7. Но, в действительности, эллинским был и этот в особенности очень древний обычай, — а именно: пляска с оружием, называемая «пиррихой», — ведь либо Афина первой начала по поводу истребления титанов[841] водить хороводы и танцевать от радости с оружием в честь победы, либо ее еще раньше ввели куреты[842], когда, нянча Зевса, хотели развлечь его звоном оружия и ритмическим движением тел, как сообщает предание. 8. Гомер также показывает древность и этого обычая как собственно эллинского, — во многих разных местах, но прежде всего при описании изготовления щита, который, говорит он, Ахиллу подарил Гефест. Ведь, представив на нем два города, один украшаемый благами мира, а другой страдающий от войны, в том, которому назначает лучшую участь, изображает, естественно, праздники, свадьбы, пиры и, в частности, сообщает:

Юноши хорами в плясках кружатся; меж них раздаются

Лир и свирелей веселые звуки; почтенные жены

Смотрят на них и дивуются, стоя на крыльцах воротных[843].

9. И, рассказывая затем, что на щите изображен еще один, критский, хоровод из неженатых юношей и девушек, поэт высказался таким образом:

Там же Гефест знаменитый извил хоровод разновидный,

Оному равный, как древле в широкоустроенном Кноссе

Выделал хитрый Дедал Ариадне прекрасноволосой.

Юноши тут и цветущие девы, желанные многим,

Пляшут, в хор круговидный любезно сплетяся руками[844].

И, повествуя об украшениях участников хоровода, чтобы показать нам, что мужчины танцевали с оружием, он говорит следующее:

Тех — венки из цветов прелестные всех украшают;

Сих — золотые ножи на ремнях чрез плечо серебристых[845].

А изображая руководителей их пляски, которые начинают первыми и задают ритм остальным, поэт пишет вот что:

Купа селян окружает пленительный хор и сердечно

Им восхищается; два среди круга их акробата[846],

Пение в лад начиная, чудесно вертятся в средине[847].

10. Однако не только в воинственной и серьезной пляске этих групп, которой римляне пользовались при жертвоприношениях и шествиях, каждый может увидеть их родство с эллинами, но также в пляске насмешливой и шуточной. Ведь после танцоров с оружием в процессии шествовали группы, изображающие сатиров[848], которые показывали эллинский танец сикиннида[849]. А одеянием у них было: у одних, похожих на силенов[850], ворсистые туники (некоторые называют их хортаями[851]) и накидки из всевозможных цветов, у других же, похожих на сатиров, пояса и козлиные шкуры, на голове — стоящие дыбом гривы волос, и прочее тому подобное. Они высмеивали и передразнивали серьезные движения танца, обращая их в смех. 11. Также и триумфальные въезды показывают, что язвительные шутки на манер сатиров издревле свойственны римлянам. Ведь воинам-победителям было разрешено осмеивать в стихах и вышучивать известнейших людей вместе с самими полководцами, как и участникам торжественной процессии на повозках в Афинах[852]. Причем раньше они отпускали шутки в прозе, ныне же поют импровизированные стихотворения[853]. 12. И также при погребении выдающихся людей я видел идущих перед погребальными носилками (наряду с прочими сопровождающими) танцоров, которые изображали сатиров и плясали танец сикиннида, в особенности же при похоронах людей богатых. А по поводу того, что шутки и танец на манер сатиров не были изобретением ни лигуров[854], ни умбров, ни каких-либо других варваров, живущих в Италии, но именно эллинов, я боюсь показаться кому-нибудь даже докучливым, желая более многословно доказывать общепризнанный факт. 13. После же этих плясунов[855] проходили толпой кифаристы и много флейтистов, а после них те, кто нес кадильницы, в которых всю дорогу курились благовония и ладан, и те, кто проносил утварь для торжественных процессий, сделанную из серебра и золота, как посвященную богам, так и общественную. А в конце всего в процессии участвовали кумиры богов, переносимые мужчинами на своих плечах, являющие и облик, подобный изображениям, создаваемым у эллинов, и одеяния, и символы, и дары, создателями которых и подателями людям они считаются. Несли статуи не только Юпитера, Юноны, Минервы, Нептуна и прочих, кого эллины причисляют к двенадцати богам[856], но и более древних, от которых, как сообщают мифы, произошли эти двенадцать богов, а именно: Сатурна, Опс, Фемиды, Латоны, Парк, Мнемосины[857] и всех остальных, чьи храмы и святилища имеются у эллинов, а также тех, кто, согласно мифам, родился позднее, после того как Юпитер получил власть, то есть Прозерпины, Луцины, Нимф, Муз, Гор, Граций, Либера[858], и тех, кто были полубогами и чьи души, покинув смертные тела, как рассказывают, взошли на небо и удостоились тех же почестей, что и боги, — Геркулеса, Эскулапа, Диоскуров, Елены[859], Пана[860] и бесчисленных других. 14. Однако, если те, кто основал Рим и учредил этот праздник, были варварами, то почему им следовало чтить всех эллинских богов и божеств, а унаследованными от предков пренебрегать? Или пусть кто-нибудь укажет нам другое племя помимо эллинского, для которого названные священнодействия являются отеческими, и тогда пусть отвергает это доказательство как неправильное. 15. А после завершения шествия консулы и те из жрецов, коим дозволено священным законом, тотчас приносили в жертву быков, и способ жертвоприношений был такой же, как у нас. Ведь и сами омыв руки, и жертвы окропив чистой водой и посыпав плоды Деметры[861] на их головы, а затем помолясь, они тогда лишь приказывали помощникам совершить эти жертвоприношения. И одни из помощников, когда жертва еще стояла, били ей в висок дубиной, а другие, когда она падала, подставляли жертвенные ножи. И после этого, ободрав и разрубив туши, они брали первинки от внутренностей каждой жертвы и от всякой другой части туш и, обсыпав их мукой из полбы, подносили в корзинах совершающим жертвоприношение жрецам. Те же, возложив первинки на алтари, разводили под ними огонь и возливали вино на освящаемые жертвы. 16. А то, что каждый обряд совершался по правилам, установленным для церемонии жертвоприношения эллинами, легко узнать из поэзии Гомера. Ведь он выводит героев и руки омывающих, и жертвенный ячмень[862] использующих — там, где говорит:

Руки водой омывают и соль и ячмень подымают.[863]

И срезающих волосы с головы жертвы, и возлагающих их на огонь, описывая таким образом:

Шерсти щепотку сорвав с головы у свиньи светлозубой,

Бросил ее он в огонь.[864]

И бьющих дубинами в лоб жертвенных животных, и закалывающих в жертву упавших, как изображает при описании жертвоприношения Евмея:

Тут он ударил свинью сбереженным от рубки поленом;

Замертво пала она, и ее опалили, дорезав[865].

17. И берущих первинки от внутренностей и от прочих частей туши, и обсыпающих их ячменной мукой, и сожигающих на алтарях, как показывает при том же самом жертвоприношении:

… и первый из каждой

Части кусок, отложенный на жир для богов, был Евмеем

Брошен в огонь, пересыпанный ячной мукой[866].

18. Я знаю из собственных наблюдений, что еще и в мое время римляне именно так поступают при жертвоприношениях. И довольствуясь вот этим одним доказательством, я убежден, что основатели Рима были не варварами, а эллинами, которые сошлись из многих мест. Конечно, возможно, что немногие обычаи, касающиеся жертвоприношений и праздников, и некоторые варвары соблюдают подобно эллинам, но, чтобы они делали все одинаково, — это невероятно.

LXXIII. Остается же мне еще немного рассказать и о состязаниях, которые устраивали после торжественного шествия. Первыми проходили соревнования в беге четырехконных и двуконных колесниц, а также незапряженных лошадей, как у эллинов и в древности на Олимпийских играх, и вплоть до настоящего времени. 2. И в конных состязаниях два обычая из очень древних продолжают соблюдаться римлянами вплоть до моего времени в том же виде, как было установлено изначально. Один — касательно колесниц с тремя лошадьми, который у эллинов вышел из употребления, хотя был старинным обычаем героической эпохи, которым, как изображает Гомер, эллины пользовались в сражениях. А именно, двух лошадей, запряженных тем способом, каким запрягается парная упряжка, сопровождала третья дополнительная лошадь, привязываемая постромками, которую древние называли пристяжной, поскольку она была пристегнута сбоку, а не запряжена вместе с другими. Другой же обычай, еще сохраняющийся в немногих эллинских городах при некоторых древних священнодействиях, — это бег тех, кто сопровождал колесницы. 3. А именно, когда конные состязания подходят к концу, те, кто ехал на колесницах вместе с возницами и кого поэты называют парабатами, афиняне же апобатами[867], соскакивают с колесниц и сами соревнуются друг с другом в беге на один стадий[868]. Когда же конные скачки завершались, тогда выступали те, кто состязался в силе собственного тела, — бегуны, кулачные бойцы и борцы. Ведь именно эти три вида атлетических соревнований были у эллинов в старину, как показывает Гомер при описании погребения Патрокла[869]. 4. А в промежутках между атлетическими соревнованиями римляне показывали типично эллинский обычай, самый лучший из всех, награждая венками и публично объявляя о почестях, коими они чтили своих благодетелей, как происходило в Афинах во время дионисовых празднеств[870], и показывая собравшимся на зрелище добычу, которую они захватили на войне. 5. Однако же, как нехорошо было вообще не сделать никакого упоминания об этих обычаях, когда тема требовала, так и не подобало затягивать рассказ больше, чем нужно. Ведь пора возвращаться к прерванному повествованию.

Итак, когда от того, кто вспомнил происшествие, сенат узнал обстоятельства касательно раба, отведенного на наказание по приказу господина и оказавшегося впереди торжественной процессии, то понял, что именно его бог называл негодным руководителем танцоров, о чем я говорил. Разыскав владельца, подвергшего раба мучениям, и наложив наказание, коего тот заслуживал, сенат постановил устроить в честь бога с самого начала повторную процессию и повторные состязания на вдвое большие средства, чем было раньше.

И таково было свершенное при этих консулах.

Книга VIII

Марций подымает вольсков против римлян — Нападение вольсков на земли римлян под командованием Марция и Тулла — Тулл одерживает победы над союзными с римлянами городами — Переговоры послов римлян с Марцием о примирении и дружбе — Неприятие сенатом условий перемирия, выдвинутых Марцием — Женщины Рима, во главе с матерью Марция, идут в его лагерь с просьбой за отечество — Обращение матери к сыну — Марций объявляет о своем намерении прекратить войну — Сенат принимает постановление о сооружении храма и тогда впервые женщинами избирается жрица — Дальнейшая судьба Марция. Смерть, выпавшая на его долю — Войны, которые ведут римляне при консулах Гае Аквилии и Тите Сикции — Выступление в поход Прокула Вергиния и Спурия Кассия, принявших консульскую власть — Вольски соглашаются подчиниться Риму, а герники начинают переговоры о мире и дружбе — Кассий, пытаясь расположить побежденные народы в свою пользу, своими действиями поднимает смуту — Решение сената о разделе земли, вынесенное на утверждение народа, гасит разжигаемый бедняками мятеж — Народ выносит Кассию обвинительный приговор — Консулы под благовидным предлогом войн пытаются успокоить возмущенную часть общества — Войны во время правления консулов Луция Эмилия и Цезона Фабия — Новыми консулами объявлены Марк Фабий и Луций Валерий — Объявление консулами нового набора войска — События в военном лагере и в самом Риме — Соперничество при выборах новых консулов. Консулами объявлены Гай Юлий и вторично Квинт Фабий

I. А после них, в семьдесят третью Олимпиаду (на которой в беге победил Астил Кротонский), когда архонтом в Афинах был Анхис, консулами стали Гай Юлий Юл и Публий Пинарий Руф[871], мужи совершенно невоинственные и потому-то, в первую очередь, получившие эту власть от народа. Против своей воли они были ввергнуты во многие великие опасности, из-за которых государство едва не было уничтожено до основания, когда в результате их правления разразилась война. 2. Ведь вышеупомянутый Марций Кориолан[872], тот самый, что был обвинен в тиранических замыслах и приговорен к пожизненному изгнанию, не смирился с несчастьем и желал отомстить врагам. Размышляя, каким же образом и с помощью какой силы это могло бы произойти, он нашел только одну равную тогда римлянам силу, а именно вольсков, если, конечно, войну с римлянами они начнут по общему решению и с разумным предводителем. 3. Таким образом, Марций полагал, что если сможет убедить вольсков принять его и поручить руководство в войне, то дело свершится у него легко, но его смущало сознание, что весьма часто в сражениях он причинял им страшные бедствия и отнимал союзные города. Все же Марций не отказался из-за величины риска от попытки, но решил отправиться навстречу самим опасностям и все, что бы ни было, от вольсков претерпеть. 4. Итак, дождавшись ночи, и притом темной, он прибыл в Анций, самый известный из городов вольсков, когда жители его ужинали. Войдя в дом могущественного человека, чье имя было Тулл Аттий, гордившегося благородством происхождения, богатством и ратными подвигами, часто руководившего всем племенем, Марций, сев у очага[873], стал умолять его о помощи. 5. Поведав же Туллу о постигших его бедствиях, из-за которых он решился обратиться к врагам, Марций просил отнестись сдержанно и милосердно к человеку, взывающему о помощи, и более не считать врагом того, кто в его власти, и не выказывать свое могущество на несчастных и униженных, памятуя о том, что людские судьбы не остаются при одних и тех же обстоятельствах. 6. «Ведь ты мог бы, — сказал Марций, — лучше всего познать это на моем собственном примере. Я, который некогда казался самым могущественным из всех в самом великом государстве, ныне, покинутый, лишенный отечества и униженный изгнанник, буду повиноваться тому, что решишь ты, мой враг. Но обещаю тебе, что столько добра сделаю вольскам, став другом вашего народа, сколько зла причинил, будучи врагом. Если же судишь обо мне как-то иначе — тотчас дай волю гневу и даруй мне скорейшую смерть, принеся в жертву молящего о помощи собственной рукой у собственного очага».

II. Однако, еще когда он произносил эти слова, Тулл, подав правую руку и подняв его от очага, заверил Марция, что ничего недостойного собственной доблести тот не претерпит, а также сказал, что испытывает чувство большой благодарности к Марцию за то, что тот пришел к нему, добавив, что одно это уже является немалой честью. Он обещал также всех вольсков, начиная со своей родины, сделать друзьями Марция и ни в одном из обещаний не обманул. 2. А по прошествии некоторого незначительного времени, посовещавшись между собой, решили мужи, Марций и Тулл, начать войну. Однако Тулл горячо желал со всем войском вольсков немедленно двинуться на Рим, пока тот был охвачен внутренней смутой и имел невоинственных правителей, а Марций полагал необходимым сначала найти благочестивый и справедливый повод для войны. Он указывал, что боги помогают во всех делах, но особенно в тех, которые касаются войн, настолько они важнее остальных и обычно имеют неясный исход. Ведь как раз тогда у римлян и вольсков случился перерыв в военных действиях и между ними имелось перемирие, а немного ранее был заключен двухлетний договор. 3. «Следовательно, если начнешь войну необдуманно и поспешно, — увещевал Марций, — то окажешься виновником нарушения договора и не получишь благосклонность божества. А если выждешь, пока это сделают они, то будешь выглядеть как человек, который обороняется и заступается за разорванный договор. Как же это может произойти и каким образом они окажутся зачинщиками нарушения договора, а мы сможем предстать начавшими войну благочестивую и справедливую — я после длительных размышлений нашел ответ. Необходимо ведь, чтобы они, будучи обмануты нами, первыми совершили противозаконное деяние. 4. Суть же этого обмана, что я до сих пор хранил в тайне, выжидая подходящий для него случай, а ныне, поскольку ты торопишься приняться за дело, вынужден раскрыть раньше срока, заключается в следующем. Римляне намереваются совершить жертвоприношения и устроить весьма пышные игры на большие средства, а посмотреть на них прибудет много чужеземцев. 5. Дождавшись данного момента, иди и ты сам и как можно больше вольсков склони пойти на это зрелище. Когда же будешь в Риме, попроси кого-либо из своих ближайших друзей отправиться к консулам и тайно сказать им, что вольски собираются ночью напасть на город и именно ради этого дела прибыли в большом количестве. И будь уверен, что если они это услышат, то уже без всяких колебаний изгонят вас из Рима и предоставят вам повод для справедливого возмущения».

III. Как только Тулл услышал это, то пришел в бурный восторг и, перенеся сроки похода, стал заниматься подготовкой войны. Когда же настало время начала праздника (причем Юлий и Пинарий уже приняли консульство), лучшая молодежь вольсков из каждого города, как предлагал Тулл, явилась посмотреть игры. Но большая часть их располагалась в священных и общественных местах, не имея пристанища в частных домах и у друзей. Когда же они бродили по узким улицам, то передвигались вместе, группами и компаниями, так что уже и слухи о них возникали по городу, и нелепые подозрения. 2. И в это время к консулам приходит доносчик, подученный Туллом в соответствии с советами Марция, и, как бы намереваясь открыть врагам тайное дело, касающееся его друзей, клятвами обязывает консулов обеспечить его собственную безопасность, а также, чтобы никто из вольсков не узнал, кто сделал на них донос. И после этого излагает сведения о мнимом заговоре. 3. Сообщение показалось консулам достоверным, и тотчас собрался сенат, членов которого они пригласили поодиночке. Введенный на заседание доносчик, получив ручательства безопасности, те же самые слова повторил и перед сенатом. Сенаторам же и прежде весьма подозрительным казалось то обстоятельство, что на зрелище пришло столько молодежи от одного народа, враждебного им. А когда поступил донос, о лживости которого они не догадывались, это мнение получило прочное основание. И все сенаторы единодушно постановили удалить вольсков из города до захода солнца, а наказанием для неподчинившихся объявить через глашатаев смертную казнь. Позаботиться же об их высылке, дабы она прошла без насилия и в безопасности, поручили консулам.

IV. Когда сенат постановил это, некоторые пошли по улицам, возвещая, чтобы вольски немедленно покинули город, выходя все через одни ворота, так называемые Капуанские[874], а другие вместе с консулами сопровождали изгоняемых. Тогда в особенности стало видно, сколь много их было и какого все они цветущего возраста, поскольку проходили они в одно и то же время и через одни ворота. А первым среди них поспешно вышел Тулл и, обосновавшись недалеко от города в подходящем месте, задерживал в нем тех, кто следовал после него. 2. Когда же все собрались, он, созвав сходку, стал рьяно обвинять римское государство, изобличая страшное и невыносимое унижение, которому подверглись с его стороны вольски, единственные из всех чужеземцев изгнанные из города. И он потребовал от каждого рассказать об этом у себя на родине и действовать так, чтобы римляне уняли свою дерзость, понеся наказание за беззаконие. Сказав это и взбудоражив людей, возмущенных случившимся, Тулл распустил собрание. 3. Когда же изгнанные вольски сообщили остальным, каждый в своем отечестве, о нанесенном оскорблении, преувеличивая произошедшее, все общины вознегодовали и не смогли сдержать гнев: рассылая друг другу послов, они предлагали всем вольскам сойтись на одно собрание, чтобы выработать общее решение относительно войны. 4. Случилось же все это в основном благодаря подстрекательству Тулла. И должностные лица из всех городов, а также большая толпа прочих граждан сошлись к городу Эцетра[875], ибо он, по мнению остальных, располагался в наиболее удобном для проведения собрания месте. А после того как было сказано много речей, которые произнесли те, кто стоял у власти в каждом городе, присутствующим предложили проголосовать, и победившим оказалось мнение начать войну, поскольку, мол, римляне явились зачинщиками нарушения договора.

V. Когда же облеченные властью лица предложили обсудить, каким образом следует вести войну с римлянами, Тулл, выступив, посоветовал им призвать Марция и разузнать у него, как может быть ниспровергнуто могущество римлян: ведь он лучше всех людей знает, в чем заключается слабость власти римского государства и в чем, преимущественно, его сила. Это предложение показалось дельным, и тотчас все стали кричать, чтобы пригласили Марция. И он, получив желаемую возможность, встал с потупленным взором, в слезах, и, помедлив немного времени, сказал следующую речь: 2. «Если бы я полагал, что все вы одинакового мнения о моем несчастье, то не считал бы необходимым оправдываться в нем. Однако я сознаю, что при наличии многих различных характеров, естественно, есть некоторые люди, у которых возникнет обо мне неверное и неподобающее мнение, будто бы не без подлинной и справедливой причины народ изгнал меня из отечества. Поэтому, думаю, прежде всего необходимо сначала публично оправдаться перед всеми вами по поводу моего изгнания. 3. Но и вы, кто превосходно осведомлен обо всем, потерпите, ради богов, пока я рассказываю, что вынес от врагов и насколько не подобает мне та судьба, которую я испытал, и не стремитесь услышать о том, что следует делать, прежде чем узнаете, какой я человек — я, который вознамерился высказать свое мнение. Впрочем, речь об этих делах будет краткой, пусть даже я начну издалека. 4. Изначальный политический строй у римлян был смешанным из элементов монархии и аристократии, затем последний царь, Тарквиний, решил превратить свою власть в тиранию[876]. Поэтому вожди аристократии, объединившись против него, изгнали Тарквиния из города, а общественные дела взяли в свои руки, установив наилучшую и мудрейшую (в чем все согласны) форму правления. Однако немного времени назад — а нынешний год третий или четвертый с тех пор — беднейшие и негоднейшие граждане, заимев дурных главарей, не только совершили много разных бесчинств, но в конце концов попытались уничтожить аристократический строй. 5. Все руководители сената были удручены этими событиями и считали необходимым обсудить ситуацию, чтобы те, кто беспокоит государство, прекратили насилие. Но более всех сторонников аристократии выступали: из старших сенаторов — Аппий, человек, за многое достойный восхваления, а из младших — я. И мы постоянно произносили перед сенатом независимые речи, не с народом воюя, но опасаясь правления негодяев, и не поработить кого-либо из римлян стремясь, но желая, чтобы свобода имелась у всех, а руководство общественными делами было предоставлено лучшим.

VI. Видя это, те самые бесчестнейшие вожди плебса решили первыми устранить нас, как наиболее явно противодействующих им, напав, однако, не одновременно на обоих, чтобы не оказалось деяние ненавистным и невыносимым, но начав с меня — человека более молодого, с которым легче справиться. Поэтому сначала они попытались погубить меня без суда, затем захотели добиться, чтобы я был сенатом выдан на казнь. Но потерпев неудачу в обоих замыслах, они вызвали меня на суд, который сами собирались вершить, выдвинув обвинение в стремлении к тирании. 2. И даже того не сообразили, что никакой тиран не враждует с народом, объединившись с самыми знатными, а, напротив, с помощью народа устраняет из государства лучшую часть граждан. И суд мне предоставили не тот, что был установлен предками, созвав центуриатное собрание, но такой, который все признают судом бесчестнейшим и случившимся впервые против меня и только против меня, в котором большинство должны были иметь люди неимущие, бездомные, жадные до чужого достояния, а не благонамеренные и справедливые, желающие спасения обществу. 3. И вот, за полную свою невиновность я получил только то, что, судимый чернью, где большинство ненавидело добропорядочных граждан и потому враждебно относилось ко мне, я был осужден всего лишь двумя голосами, хотя плебейские трибуны угрожали сложить с себя власть, если я не буду признан виновным, и утверждали, что от меня им придется претерпеть наихудшее, и со всяческим усердием и рвением действовали против меня во время самого судебного процесса. 4. Именно это испытав от собственных граждан, я решил, что оставшаяся мне жизнь будет бессмысленной, если не накажу их. И потому, хотя я мог жить без хлопот где угодно — или в латинских городах в силу родства, или в недавно созданных, которые основали наши отцы, — я этого не захотел, но стал искать убежища у вас, кого хорошо знаю как наиболее пострадавших от римлян и наиболее враждебных им, чтобы вместе с вами отомстить им так, как будет в моих силах: речами, где нужны речи, и делами, когда потребуются дела. Я испытываю к вам великую благодарность за оказанный мне прием и еще более за честь, которой вы меня удостаиваете, не питая злобы и не принимая в расчет ничего из того, что претерпели в войнах от меня, некогда бывшего вашим врагом.

VII. Ну так вот, каким бы я был человеком, если, лишенный со стороны тех, кого облагодетельствовал, славы и почестей, кои следовало мне получать от собственных граждан, к тому же изгнанный из отечества и дома, от друзей, отеческих богов, могил предков и всех иных благ, и найдя все это у вас, с которыми ради тех воевал, — если я не стану суров по отношению к тем, в которых ныне нашел врагов вместо сограждан, а полезен для тех, которые оказались друзьями вместо врагов? А я лично не смог бы отнести к числу мужчин человека, который не испытывает ни гнева против тех, кто ведет войну, ни расположения к тем, кто его самого оберегает. И я считаю родиной не отвергнувший меня город, но тот, коего я стал гражданином, хотя был чужаком, и родной не ту землю, где испытал беззаконие, но ту, где живу в безопасности. 2. А если и бог поможет, и ваши действия будут, как и следует, ревностными, то, надеюсь, произойдет глубокая и скорая перемена. Ведь вы хорошо знаете, что римляне, познав на собственном опыте уже много врагов[877], никого не боялись больше вас, и нет такой цели, к которой бы они стремились с большим усердием, чем ослабить ваш народ. 3. И потому они удерживают ваши города, одни из них захватив на войне, а другие — обманув надеждой на дружбу, чтобы вы, объединившись все вместе, не начали против римлян общую войну. Следовательно, если вы, напротив, будете постоянно противодействовать им и все будете единодушны в том, что касается войны, — как вы поступаете ныне, — то легко обуздаете их силу.

VIII. А каким способом вам вести борьбу и как воспользоваться обстоятельствами — поскольку вы считаете нужным, чтобы я высказал свое мнение, что свидетельствует о признании моего опыта или доброй воли, или даже обоих качеств вместе, — я изложу это без утайки. Итак, во-первых, я советую вам обсудить, как обеспечить себе благочестивый и справедливый повод для войны. А какой предлог для войны был бы благочестивым, справедливым и в то же время выгодным вам, — об этом послушайте меня. 2. Земля, первоначально имевшаяся у римлян, — незначительна и скудна, а приобретенная, которой они владеют, отняв у соседей, — велика и изобильна: и если каждый из пострадавших потребует возвратить свою собственную землю, то не окажется ни одного города столь ничтожного, слабого и бедного, как город римлян. А начать это, полагаю, следует вам. 3. Итак, отправьте к римлянам послов с требованием вернуть ваши города, которые они удерживают, а также с предложением оставить укрепления, которые они возвели на вашей земле, и с настоятельной просьбой отдать то, чем еще из вашего имущества они владеют, силой присвоив себе. Но ни в коем случае не начинайте войну прежде, чем получите от них ответ. Если же так поступите, то вам предоставится одно из двух, чего хотите: или вы возвратите себе свое собственное имущество без опасностей и расходов, или найдете прекрасный и справедливый повод для войны. Ведь, пожалуй, все будут согласны в том, что не желать чужого, но требовать возврата своего, и воевать, не получая этого, является делом достойным. 4. Ну же, как вы думаете, что сделают римляне, если вы изберете такую тактику? Отдадут ли вам земли? И что тогда помешает им потерять все чужое? Ведь придут и эквы, и альбанцы[878], и тиррены, и многие другие — каждый требовать возврата своей территории. Или же римляне удержат эти земли и не выполнят ни одного из ваших справедливых требований? Я предполагаю именно это. Следовательно, заявляя, что они первыми нанесли ущерб, вы прибегнете к оружию по необходимости и получите в союзники тех, кто, будучи лишен собственных владений, перестал уже надеяться, что сможет вернуть их иначе, нежели войной. 5. А настоящий момент, как никакой другой, наиболее благоприятен для нападения на римлян. Это, — на что, пожалуй, и не надеялись, — подготовила для обиженных сама судьба, ведь сейчас римляне охвачены внутренними смутами и с подозрением относятся друг к другу, к тому же имеют неопытных в военном деле руководителей. Итак, вот то, что следовало предлагать в речах и советовать друзьям, высказанное мною со всей доброжелательностью и доверием; а что будет необходимо в каждом случае предусмотреть и устроить во время самих дел, поручите обдумывать предводителям войска. 6. Ведь и я буду усерден на том месте, куда вы меня назначите, и постараюсь оказаться не хуже любого воина, центуриона или командующего. Берите же и используйте меня там, где бы я мог в чем-либо оказаться вам полезным, и поверьте, что если я сумел причинить много вреда, воюя против вас, то смогу также принести большую пользу, сражаясь вместе с вами».

IX. Таковы были слова Марция. Вольски же, еще когда он говорил, явно были в восторге от его речи, а после того, как закончил, громким криком все признали его совет наилучшим. И более никому не предоставив слова, они утверждают предложение Марция. Когда же решение было записано, тотчас выбрали послами самых выдающихся людей из каждого города и отправили их в Рим. А в отношении Марция принимают постановление, разрешающее ему добиваться членства в сенате в каждом городе и должностей везде, а также получать все остальные почести из числа наиболее ценимых у них. 2. И не дожидаясь ответа римлян, все усердно принялись за дело, занявшись военными приготовлениями: те из них, кто был до сих пор в отчаянии из-за неудач в предыдущих сражениях, все они тогда приобрели уверенность, что смогут сокрушить римскую мощь. 3. Послы же, отправленные ими в Рим, представ перед сенатом, сообщили, что вольскам очень хочется прекратить жалобы на римлян и впредь быть друзьями и союзниками без хитрости и обмана. Но, заявили они, прочный залог дружбы у них будет, если вольски получат обратно свою землю и города, которые были отняты римлянами, а иначе не получится ни надежного мира, ни крепкой дружбы между ними — ведь обижаемый всегда по природе враждебен обидчику. И просили не ставить их, не добившихся справедливости, перед необходимостью войны.

X. Когда же послы это сказали, сенаторы, удалив их, стали совещаться между собой и после того, как решили, какой следует дать ответ, снова призвали их в собрание и сделали следующее заявление: «Не скроете от нас, вольски, что не нужна вам никакая дружба, но что вы хотите обзавестись благовидным предлогом для войны. Ведь вы прекрасно знаете, что никогда не получите то, что пришли требовать от нас, ибо желаете и несправедливого, и невозможного. 2. Конечно, если, отдав нам эти земли, вы затем передумали и теперь требуете обратно, то, не получая их, вы действительно терпите несправедливость. Но если требуете возврата того, чего лишились в результате войны и более не являетесь владельцами, то сами поступаете несправедливо, домогаясь чужого. Мы же признаем самыми прочными те наши приобретения, которые мы сделали, одержав победу на войне. Не мы первыми установили этот закон, да и считаем, что он скорее не человеческий, а божественный. Зная, что все — и эллины, и варвары — следуют ему, мы не проявим перед вами никакой слабости и в дальнейшем никогда не откажемся от завоеванного. 3. Ведь для любого большим злом было бы лишиться по глупости и малодушию того, что приобрел доблестью и мужеством. Мы не принуждаем вас воевать против вашей воли и не отказываемся от войны в случае вашего желания, но если вы начнете, мы будем защищаться. Сообщите это вольскам и скажите, что первыми за оружие возьмутся они, последними же его положим мы».

XI. Получив такой ответ, послы объявили его вольскам. И вот на вновь созванном после этого собрании принимается общее решение всего народа объявить римлянам войну. Затем избирают Тулла и Марция главнокомандующими на войне с неограниченными полномочиями и постановляют произвести набор войск, внести деньги и подготовить остальное из того, что, как они полагали, будет необходимо для ведения войны. 2. А когда уже собирались распустить собрание, Марций, поднявшись, сказал: «Что ваше сообщество постановило — прекрасно, и пусть каждое решение осуществится в надлежащий срок. Но пока вы будете набирать войска и осуществлять прочие приготовления, что, естественно, потребует определенных хлопот и проволочек, давайте я и Тулл примемся за дело. Итак, кто из вас желает пограбить землю врагов и отхватить большую добычу — идите с нами. Обещаю вам, если божество поможет, дать очень хорошую поживу. 3. Ведь римляне пока не готовы, видя, что ваше войско еще не собралось, так что у нас будет возможность спокойно разорить столько их земель, сколько мы захотим».

XII. А после того как вольски одобрили и это предложение, полководцы поспешно, пока решения не стали известны римлянам, отправились в поход, ведя большое войско из добровольцев. С частью его Тулл напал на владения латинов, чтобы отвлечь вражескую помощь с этой стороны, Марций же с остальными вторгся в римскую землю. 2. Поскольку на сельских жителей беда обрушилась неожиданно, было захвачено много свободных римлян, а также много рабов и немалое количество быков, вьючного и другого скота. Хлеб же, который там был найден, железный инвентарь и все прочее, чем обрабатывается земля, частью унесли, частью же уничтожили. Ведь под конец при грабеже вольски стали и огонь бросать в жилища, так что те, кто лишился домов, не могли долгое время их восстановить. 3. И более всего пострадали от этого владения плебеев, а у патрициев они остались невредимыми: если же некоторые и понесли ущерб, то, по-видимому, он коснулся только рабов и скота. Ибо таков был приказ Марция вольскам, чтобы патриции оказались под еще большим подозрением у плебеев и распря не была устранена из государства. Именно так и получилось. 4. Ведь, когда римлянам сообщили о набеге на сельскую округу и они узнали, что беда оказалась неодинаковой для всех, бедняки начали громко обвинять богатых в подстрекательстве нападения на них Марция, а патриции оправдывались и доказывали наличие здесь определенного злого умысла со стороны полководца. Но никто не считал нужным прийти на помощь гибнущему или спасать уцелевшее из-за взаимного недоверия и страха перед предательством, так что Марций совершенно свободно увел войско и распустил всех по домам, после того как они, ничуть не пострадав сами, совершили все, что хотели, и добыли много имущества. 5. А немного позже вернулся и Тулл из земли латинов с большой добычей: ведь те также не имели войска, чтобы сразиться с врагами, будучи не готовы, в том числе и потому, что опасность обрушилась на них неожиданно. Именно в силу этого все общины вольсков были взбудоражены надеждами, и скорее, чем кто-либо мог ожидать, происходил набор воинов и в остальном, что было нужно главнокомандующим, оказывалось содействие.

XIII. А когда уже все войско было собрано, Марций стал держать совет с коллегой, как следует действовать в дальнейшем. Итак, он сказал, излагая свое мнение: «Мне кажется, о Тулл, что лучше нам разделить войска на две части. Затем одному из нас, взяв самых сильных и смелых воинов, напасть на врагов и, если они осмелятся вступить с нами в рукопашный бой, решить спор одним сражением; а если они, в чем я убежден, не рискнут судьбу всего вверить новонабранному войску и неопытным в военном деле полководцам — тогда опустошать набегами их земли, отвлекать союзников, уничтожать поселения и причинять всякое иное зло, какое только сможет. 2. Другому же, находясь здесь, нести охрану сельской местности и городов, чтобы враги тайком не напали на них, оставленных без стражи, и нам не пришлось испытать позорнейшее положение, когда домогаемся далекого, лишившись того, что рядом. Но тот, кто останется здесь, немедленно должен начать восстанавливать стены, которые обрушились, очищать рвы и укреплять гарнизоны, чтобы имелись в наличии убежища для земледельцев, а также осуществлять набор еще одного войска, доставлять продовольствие для находящихся вне родины, ковать оружие и, если в чем-либо ином будет необходимость, быстро оказывать содействие. 3. И я предоставляю тебе выбор, хочешь ли командовать войском вне пределов вольсков или же остающимся здесь». Еще когда он это говорил, Тулл пришел в полный восторг от его предложения и, зная решительность и удачливость Марция в сражениях, уступил ему командование войском вне вольских владений.

XIV. И Марций, более уже не мешкая, отправляется с армией к городу Цирцеи[879], в котором находились римские колонисты, проживавшие вместе с местными жителями, и с ходу овладевает городом. Ведь когда цирцейцы узнали, что их страна захвачена и войско подходит к стенам, они, открыв ворота, вышли навстречу врагам без оружия, прося принять город: именно это явилось причиной, что им не пришлось испытать ничего ужасного. 2. В самом деле, никого из них полководец не казнил и не изгнал из города, но, взяв одежду для воинов, продовольствие на месяц и умеренное количество денег, отвел войско, оставив в городе небольшой отряд как ради безопасности жителей, чтобы они не претерпели какого-нибудь зла от римлян, так и ради того, чтобы они не замыслили никакой перемены впоследствии. 3. Когда же о случившемся сообщили в Рим, там начался гораздо больший, чем прежде, раздор и смятение: с одной стороны, патриции упрекали плебс за то, что те изгнали из отечества, опутав ложным обвинением, мужа воинственного, энергичного и преисполненного благородного образа мыслей и вынудили его стать военачальником у вольсков, 4. а вожди плебса, в свою очередь, обвиняли сенат и говорили, что все дело теми коварно подстроено, ссылаясь на то, что война ведется не общая для всех римлян, но против одних плебеев. И заодно с ними была злонравнейшая часть плебса. Но, из-за взаимной ненависти и обвинений на народных собраниях, никому даже в голову не приходило набирать войска или созывать союзников, или подготовить самое необходимое.

XV. Осознав это, старейшие из римлян, объединившись, начали приватно и публично уговаривать самых мятежных лиц из числа плебеев прекратить подозрения и обвинения в отношении патрициев, указывая, что если такая опасность нависла над городом из-за изгнания одного знатного мужа, чего же следует ожидать, если большинство патрициев, оскорбленные плебсом, будут вынуждены почувствовать то же самое? И они уняли бесчинства толпы. 2. Когда же большой беспорядок прекратился, сенат, собравшись, дал ответ явившимся с просьбой о военной помощи послам от латинского союза, что в настоящее время им нелегко отправить помощь, но они разрешают самим латинам набрать собственную армию и послать туда своих военачальников, пока римляне не вышлют войско: ведь в договоре о дружбе, который они заключили с латинами, и то и другое было запрещено[880]. 3. Консулам же сенат предписал набрать войско по списку, нести охрану города и призвать союзников, но в поле войска не выводить до тех пор, пока все не будет в полной готовности. И народ это утвердил. Однако остававшийся у консулов срок полномочий был краток, так что ни одно распоряжение они не успели довести до конца, но недоделанным передали все своим преемникам.

XVI. Принявшие от них власть Спурий Навций и Секст Фурий[881] выставили войско из списка военнообязанных граждан, столь большое, сколько смогли набрать, и разместили дозорные и сторожевые посты в наиболее подходящих укреплениях, чтобы знать обо всем происходящем в округе. За короткое время они запасли также много денег, хлеба и оружия. 2. Таким образом, их собственные приготовления были сделаны как можно лучше, и казалось, что более ни в чем у них нет недостатка. Но союзники не все охотно откликнулись, да и не были они расположены добровольно принять участие в войне, так что в Риме даже решили их не принуждать, опасаясь измены. Ведь кое-кто уже открыто отложился от римлян и помогал вольскам. 3. А первыми начали изменять эквы, тут же, как только разразилась война, явившись к вольскам и заключив с ними клятвенный союз. И войско они отправили Марцию весьма многочисленное и очень преданное. А как только эквы положили начало, многие и из остальных союзников стали тайно помогать вольскам, посылая им военную помощь не в силу постановлений народных собраний и не по общему решению, но если кому-либо было угодно участвовать в походе вольсков, то таких не только не отговаривали, но и поощряли. 4. Так что в непродолжительное время вокруг вольсков собралось столь многочисленное войско, какого они никогда еще не имели даже в эпоху наибольшего процветания своих городов. Во главе его Марций снова вторгся в пределы римлян и, расположившись лагерем, много дней подряд опустошал ту землю, которую при прошлом нападении оставил нетронутой. 5. Конечно, во время этого похода он уже не захватил большого количества свободных людей: ведь жители, забрав наиболее ценное, убежали еще раньше — одни в город[882], другие в соседние крепости, если рядом имелись какие-нибудь достаточно надежные укрепления. Зато Марций захватывает их скот, который они не смогли угнать, и пасших его рабов, а также забирает хлеб, лежавший еще на токах, и остальные плоды, как те, что еще собирали, так и те, что были уже собраны. 6. Итак, все опустошив и разорив, поскольку никто не отважился выйти на бой, он отвел войско домой, уже обремененное множеством добычи и потому передвигавшееся медленно.

XVII. Видя размеры привозимой добычи и слыша о трусости римлян, которые прежде безбоязненно грабили чужую землю, а сейчас терпели, наблюдая, как разоряют их собственную, вольски преисполнялись чувством огромной самоуверенности и начинали питать надежды на гегемонию: мол, сокрушить вражеское могущество, несомненно, дело легкое и им по плечу. Они приносили благодарственные жертвы богам, украшали храмы и площади принесенными в дар трофеями; все проводили время в праздниках и удовольствиях, а Марцием непрестанно восхищались и славили в песнях, что в военных делах он искуснейший из людей и полководец, с которым не может сравниться никакой другой полководец ни у римлян, ни у эллинов или варваров. 2. Но более всего превозносили его за счастливую судьбу, видя, что все, за что бы он ни взялся, без труда удается ему в соответствии с замыслом. Так что не было никого из числа имеющих призывной возраст, кто хотел бы уйти от Марция, напротив, все теперь стремились принять участие в его деяниях и сходились к нему из всех общин. 3. А полководец, после того как укрепил рвение вольсков и вверг врагов в жалкое и малодушное замешательство, повел войско к союзным римлянам городам, которые еще сохраняли им верность. И вот, сразу же подготовив то, что было необходимо для осады, он направляется против толерийцев[883], принадлежавших к латинскому племени. 4. Но толерийцы, задолго до этого сделав надлежащие приготовления к войне и свезя имущество с полей в город, встретили его нападение и некоторое время оказывали сопротивление, сражаясь со стен, и ранили много врагов. Затем, отгоняемые пращниками и до позднего вечера находясь под обстрелом, они покинули многие участки стены. 5. Заметив это, Марций приказал остальным воинам придвинуть лестницы к оставшимся без защитников частям стены, а сам, взяв с собой отборнейших бойцов, устремляется к воротам под градом стрел и дротиков с башен и, взломав запоры, первым врывается в город. Но перед воротами стоял в засаде крупный и сильный отряд неприятелей, которые мужественно встретили его натиск и упорно сражались долгое время. Когда же многие были убиты, остальные начали разворачиваться и врассыпную убегать по улицам. 6. А Марций преследовал их и, догоняя, убивал тех, кто не бросил оружие и не обратился к мольбам. В это же время и те, кто влезал по лестницам, стали овладевать стеной. Когда таким вот способом город был взят, Марций, выбрав из добычи то, что должно было стать дарами богам и украшением городам вольсков, остальное разрешил воинам разграбить. 7. А было там много пленных, а также много имущества и много хлеба, так что нелегко было победителям вывезти все за один день, но им пришлось провести здесь длительное время, посменно уводя и унося добычу — частично на себе, частично на вьючных животных.

XVIII. Итак, когда все пленные и имущество были вывезены, полководец, оставив город безлюдным, увел войско к Боле[884] — другому городу латинов. Но так случилось, что и боланцы заранее узнали о его вторжении и подготовили все необходимое для борьбы. Все же Марций, рассчитывая взять город с ходу, атаковал стену во многих местах. Однако боланцы выждали благоприятный момент, открыли ворота и, совершив все вместе стремительный бросок в боевом порядке, схватились с передовыми бойцами, а затем, убив многих из них, но еще больше изранив и остальных вынудив позорно бежать, вернулись в город. 2. Как только Марций узнал о бегстве вольсков (ведь случилось так, что его не было на том месте, где произошел разгром), он спешно прибыл с немногими воинами и, остановив рассеянных бегством, собрал и ободрил их, а затем, после того как построил в боевой порядок и указал, что следует делать, повелел штурмовать город через те же ворота. 3. И хотя боланцы снова использовали тот же прием и значительными силами сделали вылазку, вольски не приняли бой с ними, но, обратившись в бегство, бросились вниз по склону, как посоветовал им полководец — и боланцы, не распознав хитрости, преследовали их на большом расстоянии. А когда они оказались далеко от города, Марций с отборными воинами из юношей напал на боланцев: и начинается тогда резня — одних убивали при сопротивлении, других при бегстве. 4. И Марций, преследуя врагов, теснимых к городу, успевает, прежде чем захлопнулись ворота, прорваться к стене. Когда же полководец сразу овладел воротами, за ним последовала и остальная толпа вольсков, а боланцы, покинув стену, побежали по домам. Став хозяином и этого города, он разрешил воинам захватить рабов и разграбить имущество. И тем же способом, как и раньше, не спеша и совершенно свободно вывезя всю добычу, он затем сжег город.

XIX. Итак, Марций, взяв войско, повел его оттуда против так называемых лабиканцев[885]. А был тогда и этот город латинским, колонией альбанцев, как и прочие. Желая устрашить жителей, Марций, как только вступил на их землю, начал устраивать поджоги там, откуда пламя могло быть лучше всего видно им. Однако лабиканцы, имея хорошо укрепленную стену, не испугались его нападения и не проявили никакой слабости, но, обороняясь, мужественно сопротивлялись и не раз сбрасывали взбирающихся на стену врагов. 2. Все же в конце концов они не устояли, сражаясь в малом числе против превосходящих сил и не имея даже малейшей передышки. Ведь вольски много раз шли на приступ города со всех сторон, сменяя друг друга: постоянно отходили уставшие воины и подходили другие со свежими силами. Сражаясь с ними в течение всего дня и даже во время ночи без отдыха, лабиканцы от усталости были вынуждены оставить стены. Взяв и этот город, Марций обратил жителей в рабство и позволил воинам разделить добычу. 3. Отправив войско оттуда к городу педанцев[886] (а был и этот город латинского племени), он приходит с армией в боевом строю и берет его штурмом, как только подошел к стенам. Распорядившись здесь так же, как в ранее захваченных городах, Марций, подняв войско прямо на рассвете, повел его против Корбиона[887]. 4. Но навстречу ему, когда он был уже недалеко от городской стены, распахнув ворота, выходят жители, держа в руках вместо оружия оливковые ветви[888] и сдавая укрепления без боя. Воздав им хвалу за принятие наилучшего для них самих решения, Марций приказал явиться и принести то, что нужно было войску, — деньги и хлеб. Получив, что повелел, он увел армию к городу кориоланцев[889]. Когда же и этот город жители сдали без боя и с большим усердием доставили войску продовольствие, деньги и другое, что было им предписано, Марций увел армию, как по дружественной территории. 5. Ведь он, конечно, и о том очень заботился, чтобы жители, сдающие им свои города, ничего не испытали из того, что обычно происходит на войне, но и землю неразоренной получали обратно, и скот с рабами, которых оставили в хозяйствах, возвращали себе. И он не позволял войску располагаться на постой в городах, чтобы не случилось какой-нибудь беды из-за грабежа или воровства с их стороны, но всегда разбивал лагерь возле стен.

XX. Отойдя от этого города, Марций повел войско к Бовиллам[890], которые тогда были знамениты и принадлежали к весьма немногим ведущим городам латинского племени. Но, поскольку жители не приняли его, надеясь на укрепления, в самом деле являвшиеся очень надежными, и на многочисленность их защитников, Марций принялся за дело, призвав войско сражаться со рвением и посулив великие дары первым взошедшим на стену. И начинается упорная битва за этот город. 2. Ведь бовилланцы не только со стен давали отпор нападающим, но и, открыв ворота, совершали все вместе вылазки и силой гнали противника вниз по склону: поэтому и потери вольсков оказались здесь огромными, и время штурма укреплений затянулось, и надежда на захват города пошатнулась у всех. Но потери убитыми полководец делал незаметными, ставя взамен других, а усталым воинам поднимал дух тем, что сам бросался к той части войска, которая терпела поражение. Так что не только его слова побуждали к мужеству, но и поступки: ведь он подвергался всякой опасности и не остался в стороне ни от одной попытки, пока стена не была захвачена. 3. Овладев со временем и этим городом и одних из жителей уничтожив в рукопашном бою, а других взяв в плен, Марций увел войско, одержав блестящую победу и увозя огромнейшее количество превосходнейшей добычи, кроме того, обогатив войско чрезвычайно большими средствами, что достались ему. А было там столько, как ни в одном другом из ранее захваченных мест.

XXI. После того всякая земля, где бы он ни проходил, подчинялась ему, и никакой город не оказывал сопротивления, за исключением Лавиния: это первое поселение, которое основали троянцы, приплывшие в Италию вместе с Энеем, и от него пошел римский род, как ранее было у меня указано[891]. Так вот, жители его полагали, что следует скорее все вытерпеть, чем отказаться от верности своим потомкам римлянам. 2. Поэтому здесь имели место и упорные схватки на стенах, и ожесточенные сражения перед укреплениями: ведь стена не была взята приступом при первом натиске, но было решено, что необходимы время и отсрочка. Итак, отказавшись от штурма, Марций начал окружать город рвом и частоколом, карауля одновременно дороги, чтобы ни продовольствие, ни какая-либо помощь не попали к ним извне. 3. А римляне, слыша и об уничтожении захваченных уже городов, и о бедствиях городов, присоединившихся к Марцию, к тому же докучаемые посольствами, ежедневно прибывающими к ним от тех, кто сохранял дружественные отношения и нуждался в помощи, а также страшась осуществляемого окружения Лавиния стеной и опасаясь, что, если эта крепость будет взята, война немедленно докатится до них самих, поняли: спасением от всех зол будет только одно — если проголосуют за возвращение Марция из изгнания. 4. И даже весь плебс громко требовал этого, и плебейские трибуны хотели внести закон об отмене приговора. Но им воспротивились патриции, не считая достойным отменять что-либо из решений суда. А поскольку сенатом не было принято предварительное постановление, то и плебейским трибунам уже не казалось целесообразным внести это предложение плебсу. 5. Вот это и достойно удивления: по какой, в конце концов, причине сенат, в прежнее время горячо поддерживавший Марция, тогда стал противодействовать плебсу, хотевшему вернуть его из изгнания, — то ли испытывая настроение плебса и своим нежеланием уступать побуждая его к еще большему рвению, то ли желая защититься от обвинений в свой адрес, что, мол, не был он ни инициатором, ни соучастником ни в чем из того, что совершал Марций. Ведь трудно было догадаться о замыслах сената, сохранявшихся в тайне.

XXII. Однако Марций, услышав об этом от каких-то перебежчиков, настолько был разгневан, что, подняв тут же войско, повел его к Риму, оставив у Лавиния достаточный заслон, и немедленно встал лагерем около так называемых Клуилиевых рвов[892] на расстоянии сорока стадиев от города. 2. А на жителей Рима, узнавших о его появлении, напало такое смятение (думали, будто война сразу подойдет к их стенам), что одни, схватив оружие, без приказа бежали на стены, другие неслись толпой без командиров к воротам, третьи, вооружив рабов, взбирались на крыши домов, некоторые занимали крепость, Капитолий[893] и другие укрепленные места города; женщины, распустив волосы, бежали к святилищам и храмам, рыдая и моля богов отвратить от города надвигающееся бедствие. 3. Когда же прошли и ночь, и большая часть следующего дня и ничего не происходило из того, чего они так боялись, а Марций бездействовал, все плебеи сбежались на площадь и стали звать патрициев в сенат, и притом говорили, что если те не примут предварительное постановление о возвращении Марция из изгнания, то они сами, поскольку их предают, позаботятся о себе. 4. И вот тогда, собравшись на заседание, патриции постановляют отправить послами к Марцию пять человек из старейших сенаторов, к которым тот относился с наибольшей симпатией, чтобы провести переговоры о примирении и дружбе. Были же избраны от них следующие лица: Марк Минуций, Постум Коминий, Спурий Ларций, Публий Пинарий и Квинт Сульпиций — все бывшие консулы. 5. А когда они пришли к лагерю и Марций узнал об их прибытии, он, сев вместе с самыми выдающимися представителями вольсков и их союзников там, откуда больше всего людей могло услышать сказанное, приказал позвать послов. И как только они вошли, речь начал Минуций, наиболее рьяно выступавший за Марция во время своего консульства и более всех противодействовавший плебеям. А сказал он следующее:

XXIII. «Что ты, о Марций, испытал несправедливость со стороны плебса, будучи изгнан из отечества по гнусному обвинению, — все мы знаем. И мы полагаем, что в твоем поведении нет ничего удивительного, если ты сердишься и возмущаешься по поводу своей судьбы. Ведь для человеческой природы, несомненно, общим является такой закон — пострадавшему быть враждебным по отношению к сотворившему зло. 2. Но то, что ты не по здравому размышлению определяешь, кому тебе следует мстить и кого наказывать, и не соблюдаешь меры во взыскании этого наказания, но ставишь вместе невиновную сторону с виновной и друзей с врагами, потрясаешь неприкосновенные законы природы, приводишь в беспорядок установления, относящиеся к богам, и даже не помнишь уже самого себя, от кого и каким ты родился, — вот этому мы удивляемся. 3. И пришли мы, отправленные государством послы, выделяющиеся возрастом среди патрициев и наиболее расположенные к тебе, чтобы принести оправдание, смешанное с мольбой, и чтобы сообщить, на каких условиях мы предлагаем тебе прекратить вражду с народом. А кроме того — посоветовать то, что мы считаем для тебя самым лучшим и выгодным.

XXIV. Давай сначала поговорим о справедливости. Подстрекаемый трибунами плебс объединился против тебя, и те, кому ты был страшен, явились, чтобы казнить тебя без суда. Этому делу помешали именно мы, члены сената, и не допустили тогда испытать тебе что-нибудь противное справедливости. Позже те, кому мы воспрепятствовали погубить тебя, вызвали тебя на суд, выдвинув обвинение, что в сенате ты произнес против них возмутительные речи. 2. Мы и этому, как ты знаешь, оказали противодействие и не позволили, чтобы ты подвергся наказанию за свои мысли или слова. Потерпев и здесь неудачу, они в конце концов явились к нам, обвиняя тебя в стремлении к тирании. Это обвинение ты взялся опровергнуть сам, поскольку был очень далек от таких намерений, и предоставил плебеям проголосовать относительно себя. 3. Сенат же тогда также присутствовал и много раз просил за тебя. Итак, виновниками какого из несчастий, случившихся с тобой, стали мы, патриции, и почему ты воюешь с нами, проявившими в тогдашнем споре такую благосклонность к тебе? Но, право, даже не весь плебс обнаружил желание изгнать тебя: во всяком случае, осужден ты был перевесом лишь в два голоса, так что не можешь, по справедливости, быть врагом и тем, кто тебя оправдал как ни в чем не виновного. 4. Однако я допускаю, если тебе угодно, что именно вследствие решения, принятого всеми плебеями, и мнения, высказанного всем сенатом, тебя постигло это несчастье и что справедлива твоя ненависть ко всем нам. Но женщины, о Марций, что тебе сделали плохого, из-за чего ты воюешь с ними? Какой голос они внесли за изгнание или какие неугодные речи против тебя молвили? 5. А наши дети — какую обиду причинив тебе или замыслив, они подвергаются опасности пленения и всего прочего, что, естественно, им придется испытать, если город будет взят? Несправедливо судишь, о Марций! И если ты думаешь, что следует таким образом ненавидеть тех, кто виновен и является твоим врагом, чтобы не щадить даже невинных и друзей, тогда ты рассуждаешь неподобающе благородному человеку. 6. Но даже опуская все это, — что ты мог бы ответить, ради Юпитера, если кто-нибудь спросил бы тебя, какую обиду претерпев от них, ты разрушаешь гробницы предков и лишаешь их почестей, которые они получают от людей? А в гневе на какую несправедливость ты грабишь, сжигаешь, разрушаешь алтари, святилища и храмы богов и не позволяешь им получать установленный обычаем культ? Что ты можешь сказать на это? Я, например, не вижу никакого ответа. 7. Пусть будет высказано тебе это понимание справедливости, о Марций, и касательно нас самих, членов сената, и касательно остальных граждан, которых ты стараешься погубить, никакого зла от них не испытав, и в отношении могил, святынь и самого города, породившего и вскормившего тебя.

XXV. Ну, а если в самом деле все же следовало, чтобы все люди, и даже те, кто не причинял тебе никакого вреда, вместе с женами и детьми были тобой наказаны, и чтобы все боги, герои[894] и младшие божества, город и сельская округа вкусили от безумия плебейских трибунов, и чтобы вообще никакая избранная часть не была освобождена тобой от возмездия, разве ты не получил уже достаточное удовлетворение, совершив убийство стольких людей, столько земель опустошив огнем и мечом, столько городов разрушив до основания и добившись того, что во многих местах перестали справлять праздники и приносить жертвы, а культы богов и божеств лишились установленных обычаем почестей? 2. Я, право, не считал бы достойным, чтобы человек, у которого есть хоть какие-нибудь помыслы о доблести, уничтожал друзей вместе с врагами и был суров и неумолим в гневе на согрешивших в чем-нибудь против него, в особенности после того, как уже очень строго наказал их. 3. Итак, это то, что мы могли привести в свое оправдание и в чем могли просить прощения у тебя за плебеев, а то, что мы, наиболее уважаемые граждане, можем из расположения посоветовать тебе в случае продолжения распри и обещать в случае примирения с родиной, таково: пока твое могущество наиболее велико и божество все еще оказывает содействие — стать сдержанным и самому распоряжаться судьбой, поразмыслив, что все обстоятельства подвержены переменам и никакое явление обычно не остается постоянно в одном и том же положении; что все выдающееся вызывает раздражение со стороны богов, как только достигнет вершины славы, и опять обращается в ничто. И в особенности это испытывают натуры упрямые и самонадеянные, выходящие за границы человеческой природы. 4. Но теперь у тебя имеется наилучшая из всех возможность прекратить войну: ведь и весь сенат захотел принять постановление о твоем возвращении, и народ готов утвердить этот закон и отменить пожизненное изгнание. Итак, что еще препятствует тебе снова увидеть самые милые и дорогие лица ближайших родственников и снова обрести желанную отчизну, а также начальствовать, как и подобало тебе, над начальниками и руководить руководителями, а детям и потомкам оставить после себя величайшую славу? Конечно, мы ручаемся, что все эти обещания немедленно осуществятся. 5. Ведь в настоящее время неудобно, чтобы сенат или народ приняли в отношении тебя какое-нибудь снисходительное или мягкое решение, пока ты стоишь рядом лагерем против нас и ведешь враждебные действия. Но если откажешься от оружия, то вскоре придет к тебе доставленное нами постановление о твоем возвращении.

XXVI. Конечно, эти блага достанутся тебе в случае примирения, а если будешь продолжать гневаться и не погасишь свою ненависть к нам, то тебя ждет много сложностей, из которых я назову две, ныне самые значительные и самые очевидные. Во-первых, то, что ты имеешь пагубное желание осуществить трудное, а вернее, невозможное дело — сокрушить могущество римского государства, и к тому же оружием вольсков. Во-вторых, то, что и в случае успеха, и в случае провала на твою долю выпадет считаться несчастнейшим из всех людей. А почему мне приходят в голову такие мысли в отношении тебя — выслушай, о Марций, никоим образом не раздражаясь из-за откровенности моих слов. 2. Так вот, подумай, во-первых, о неосуществимости предприятия. У римлян, как и ты знаешь, имеется многочисленная собственная молодежь, которую, если раздор будет устранен — а это произойдет в силу крайней необходимости именно теперь, в эту войну, ведь обычно все разногласия сглаживаются из-за общего страха, — ее не то что вольски, но и никакой другой народ в Италии не победит. Также велика сила латинов и остальных союзников и колонистов нашего города, которая, жди, вскоре вся придет на помощь нам. А полководцы, подобные тебе, и постарше, и молодые, имеются в таком количестве, сколько нет во всех остальных государствах. 3. Но величайшая из всех помощь, в опасностях ни разу не обманувшая наши надежды и лучшая, чем вся в совокупности человеческая сила, — это благосклонность богов, благодаря которым мы уже восьмое ныне поколение населяем этот город, до сих пор не только свободный, но процветающий и повелевающий многими народами. 4. И не сравнивай нас ни с педанцами, ни с толерийцами, ни с гражданами остальных малых общин, чьи городки ты захватил: ведь даже какой-нибудь полководец хуже тебя и с меньшим войском, чем это, одолел бы их малолюдство и слабость укреплений. Все-таки прими во внимание величину нашего города и блеск военных деяний, а также ниспосланную ему от божества добрую судьбу, благодаря которой из малого он сделался столь великим. 5. И не думай, что твое войско, с которым ты берешься за столь большое дело, изменилось, но четко запомни, что рать ты ведешь из вольсков и эквов, которых именно мы, ныне живущие, побеждали во многих битвах, всякий раз как они осмеливались вступить с нами в войну. Так что знай, что тебе предстоит с более слабыми сражаться против более сильных и с теми, кто постоянно терпит поражения, против тех, кто всегда побеждает. 6. Но, поистине, даже если бы все обстояло иначе, то, несомненно, достойно удивления, как осталось незамеченным тобой, человеком опытным в военных делах, что отвага перед лицом опасностей обычно не в равной степени присутствует у сражающихся за собственное добро и у покушающихся на чужое: ведь одни, если не победят, не терпят никакого ущерба, другим же, если они проиграют, не остается ничего. И это было одной из важнейших причин поражения войск многочисленных от меньших и лучших от худших. Ведь страшна необходимость, и крайняя опасность способна кому угодно внушить мужество, даже прежде не имевшееся от природы. Я мог бы еще больше сказать о неосуществимости твоего предприятия, но и этого достаточно.

XXVII. Остается у меня еще один довод, который (если будешь судить не в гневе, но разумно) покажется тебе правильно сказанным, и придет к тебе раскаяние за совершаемое. Каков же этот довод? Никому, рожденному смертным, боги не дали иметь прочное знание предстоящих событий, и едва ли найдешь во все времена человека, которому удались бы все его начинания в соответствии с замыслом, а судьба при этом ни в чем не оказала бы противодействия. 2. И поэтому те, кто превосходит других благоразумием, которое приносят долгая жизнь и многочисленные невзгоды[895], полагают, что прежде чем браться за то или иное дело, в первую очередь следует обдумать его исход — не только то, что произойдет по их желанию, но и то, что случится против ожидания. А в особенности это касается военных руководителей, настолько более важными делами они распоряжаются, и все возлагают на них ответственность за успехи или поражения. Затем разумные люди, если найдут, что неудача не принесет никакого вреда или что этот вред малый и несущественный, принимаются за дела, а если большой и значительный — отказываются. 3. Именно это ты тоже сделай и обдумай перед тем, как начать действовать, что придется тебе испытать, если в ходе войны потерпишь поражение и всё будет против тебя. Ты подвергнешься обвинению со стороны принявших тебя, но и сам себя будешь упрекать, что, мол, взялся за дела большие, чем возможно. А когда наше войско в свою очередь придет туда и будет разорять их землю (ведь мы не станем терпеть, не мстя за себя тем, кто начал творить нам зло), ты, пожалуй, не ошибешься в одном из двух — что будешь позорно убит или самими теми, для кого ты окажешься виновником великих несчастий, или нами, которых ты явился убивать и порабощать. 4. Но, может быть, прежде чем оказаться втянутыми в какое-либо бедствие, они, стремясь примириться с нами, решат выдать тебя для наказания: на это были вынуждены пойти многие варвары и эллины, попав в такие обстоятельства. Неужели тебе кажется, что это неважно и не стоит внимания, и что следует этим пренебречь или, точнее, претерпеть наихудшие из всех мыслимых несчастий?

XXVIII. Ну, а если даже добьешься успеха, что за благо, замечательное и завидное, будет у тебя или какую славу ты стяжаешь? Ибо рассмотри и это. Во-первых, тебе придется лишиться самых дорогих и близких людей: несчастной матери, которой ты воздаешь не лучшую благодарность за рождение, воспитание и прочие тяготы, что она перенесла ради тебя; затем — верной жены, которая из-за тоски по тебе пребывает в одиночестве и вдовстве, все дни и ночи оплакивая твое изгнание; а кроме того — двух детей, которым следовало, являясь потомками достойных предков, пользоваться их почестями и уважением в процветающем отечестве. 2. Ты будешь вынужден взирать на жалкую и несчастную смерть их всех, если осмелишься привести войну к нашим стенам. Ибо, несомненно, никого из твоих не пощадят те, кто будет подвергаться опасности за своих близких и терпеть от тебя примерно такое же зло. Напротив, принуждаемые бедствиями, они обратятся к страшным унижениям, безжалостным оскорблениям и ко всякому другому роду поношения твоих родственников: и не исполнители, а ты, ставящий их перед необходимостью, будешь виноват в этом. 3. Несомненно, ты пожнешь именно такие радости, если данное дело удастся тебе в соответствии с твоим намереньем. С другой стороны, обрати внимание на хвалу, славу, почести, к которым следует стремиться благородным мужам, — каковы они здесь: ты будешь в итоге назван матереубийцей, убийцей детей, погубителем жены, проклятьем своей родины, и, куда бы ты ни пришел, никто из людей благочестивых и справедливых не захочет иметь с тобой общими ни жертвоприношения, ни жертвенные возлияния, ни священный очаг дома. Ты не будешь уважаем и теми, для кого, доказывая свое расположение, совершаешь все это, но каждый из них, получив какую-либо выгоду от твоих нечестивых деяний, будет ненавидеть тебя за самоуверенное поведение. 4. Я ведь воздерживаюсь упоминать, что, кроме ненависти, которую ты встретишь со стороны самых добропорядочных, появится и большая зависть со стороны равных тебе, и страх со стороны низших, и вследствие этих двух причин — козни и многие другие неприятности, которые, естественно, обрушатся на человека, лишенного друзей и живущего в чужой стране. Я обхожу молчанием даже Фурий[896], насылаемых богами и божествами на совершивших нечто нечестивое и ужасное, терзающих души и тела преступников, которые влачат несчастную жизнь и ожидают жалкой смерти. 5. Приняв это во внимание, о Марций, пересмотри свое решение и перестань мстить собственной родине: признав судьбу причиной всех тех зол, что ты перенес от нас или сотворил нам, возвращайся с радостью домой, прими нежнейшие объятия матери, приятнейшие приветствия жены, сладчайшие ласки детей и верни самого себя как наилучшее возмещение долга родине, породившей тебя и воспитавшей столь великим человеком».

XXIX. После того как Минуций изложил это, Марций, немного помедлив, ответил: «Тебе, о Минуций, и вам, отправленным сенатом вместе с ним, я являюсь другом и готов, если что-то в моих силах, оказывать услуги, поскольку и раньше, когда я был вашим согражданином и занимался общественными делами, вы были мне полезны во многих необходимых случаях, и после изгнания не отвернулись от меня с презрением к моей тогдашней судьбе как от человека, не имеющего больше возможности ни друзьям делать добро, ни врагам — зло, но остались хорошими и верными друзьями, заботясь о моей матери, жене и детях, облегчая им страдания своим вниманием. 2. Но остальным римлянам я — враг, насколько это в моих силах, и воюю я с ними, и никогда не перестану ненавидеть их: они меня за многие славные деяния, за которые следовало удостоить почестей, с позором изгнали из отечества, как совершившего величайшее преступление перед обществом, не проявив ни уважения к моей матери, ни жалости к детям, ни какого-либо иного человечного чувства сообразно моим обстоятельствам. 3. Так вот, услышав это, скажите теперь, если вы лично что-то хотите от нас, совершенно не опасаясь, что чего-нибудь не получите из выполнимого, но о дружбе и примирении, которые вы предлагаете мне заключить с народом в надежде на возвращение, рассуждать прекратите. Как же, весьма охотно я желал бы вернуться в такой город, в котором награды доблести достаются пороку, а наказания для преступников несут те, кто ни в чем не виновен! 4. Ну скажите же мне, ради богов, по причине какого преступления или какому предавшись занятию, недостойному собственных предков, я терплю такую участь? Я отправился в свой первый поход, будучи совсем еще юным, когда мы боролись против царей, пытавшихся силой вернуться назад. После этого сражения в награду я был увенчан полководцем почетными венками за то, что спас гражданина и убил врага[897]. 5. Сколько раз затем я сражался в других битвах, в конном и пешем строю, во всех я отличился и во всех получил награды за доблесть. И не было ни одного города, взятого приступом, на чьи стены не я взошел первым — либо один, либо с немногочисленными соратниками, — и не было бегства врагов с поля боя, главнейшей причиной которого все присутствующие признавали не меня, и никакое другое из блестящих или благородных дел на войне не произошло без участия моей отваги или удачи.

XXX. Конечно, равным образом это мог бы сказать о себе и какой-нибудь другой благородный человек, пусть даже и не столь много. Но какой полководец или командир мог бы похвастаться, что взял целый город, как я город кориоланцев, и что в тот же день тот же человек обратил в бегство вражеское войско, как я войско анциатов, пришедшее на помощь осажденным?[898] 2. Я ведь воздерживаюсь упоминать то, что, хотя мне, явившему такие доблести, можно было взять из добычи много золота и серебра, рабов, упряжных животных и прочего скота, много хорошей земли, я этого не пожелал, но, предпочтя, насколько возможно, не подавать повода для зависти к себе, взял одного только боевого коня из добычи и своего личного друга из пленников, а остальное богатство привез и сдал в казну. 3. Итак, чего из двух был я достоин за все это — подвергнуться наказанию или получить почести? И чего из двух — подчиниться худшим из граждан или самому определять права и обязанности для подчиненных? Но, может быть, не поэтому изгнал меня народ, а потому что в остальной жизни я был необуздан, расточителен и не подчинялся законам? Однако, кто мог бы указать кого-нибудь, кто вследствие моих противозаконных удовольствий был бы изгнан из отечества или потерял свободу, или лишился имущества, или испытал какое-либо иное несчастье? Ведь даже из врагов никто никогда не обвинял и не упрекал меня ни в чем из этого, но всеми засвидетельствовано, что у меня и повседневная жизнь была безукоризненной. 4. «Но, клянусь Юпитером, — кто-нибудь, пожалуй, скажет, — твой выбор политических пристрастий, возбудивший ненависть, причинил тебе нынешнее горе. Ибо, хотя можно было избрать лучшую сторону, ты предпочел худшую и продолжал говорить и делать все, чем будет ниспровержен отеческий аристократический строй, а руководителем государства станет невежественная и подлая толпа». Но я-то поступал наоборот, Минуций, и заботился, чтобы сенат всегда руководил общественными делами и сохранялся отеческий порядок политического устройства. 5. Однако, за этот прекрасный образ жизни, который нашим предкам казался достойным подражания, я получил от родины такое вот удачное и благое вознаграждение, будучи изгнан не только народом, Минуций, но и гораздо раньше сенатом, который сначала, когда я боролся с плебейскими трибунами, стремившимися к тирании, поощрял меня пустыми надеждами, что, мол, он сам обеспечит мне защиту, но после того, как заподозрил некоторую опасность со стороны плебеев, покинул меня и отдал врагам. 6. Впрочем, ты сам тогда был консулом, Минуций, когда состоялось предварительное решение сената по поводу суда и когда Валерий, советовавший выдать меня народу, снискал большое одобрение за свои речи, а я из опасения, что буду осужден сенаторами, если начнется голосование, согласился и пообещал добровольно явиться на суд.

XXXI. Ну же, Минуций, ответь мне, показался ли я и сенату заслуживающим наказания, поскольку в общественной и частной жизни был наилучшим гражданином, или только одному народу? Ведь если все тогда приняли одно и то же решение и все меня изгнали, то ясно, что все вы, пожелавшие этого, ненавидите доблесть, и нет в вашем государстве места для одобрения нравственного совершенства[899]. Если же уступить народу сенат был вынужден и поступок его явился следствием принуждения, а не собственной воли, то вы, полагаю, согласны, что находитесь во власти худших людей и что сенат совершенно не властен поступать так, как считает нужным. 2. Итак, вы предлагаете мне вернуться в такое государство, где лучшая часть управляется худшей? Значит, вы заподозрили у меня полнейшее сумасшествие! Ладно, допустим, вы меня убедили, и я, прекратив войну, как вы хотите, вернулся. Какой у меня после этого будет образ мыслей и какую жизнь я буду вести? Изберу ли спокойствие и безопасность и, домогаясь должностей, почестей и остальных благ, коих полагаю себя достойным, соглашусь ли угождать черни, имеющей власть над этим? Тогда из достойного человека стану дурным, и никакой пользы мне не будет от прежней доблести. 3. Или, все-таки, оставаясь при тех же самых нравах и сохраняя тот же самый политический выбор, буду противодействовать тем, кто предпочитает не то же самое? Разве не вполне ясно, что народ снова будет воевать со мной и снова потребует подвергнуть меня повторному наказанию, выдвигая то же самое первое обвинение, поскольку я, получив от него право вернуться, не веду угодную ему политику? Невозможно это отрицать. 4. Затем объявится какой-нибудь другой дерзкий вождь народа, подобный Ицилию или Децию, который предъявит обвинение, что я ссорю граждан друг с другом или строю козни против народа, или предаю город врагам, или стремлюсь к тирании, как и обвинил меня Деций, или в чем ином виноват, что бы ему ни пришло в голову: ведь ненависть не будет иметь недостатка в поводах. 5. И кроме прочих обвинений, немного времени спустя будет использовано и то, что было совершено мной на этой войне, так как я подверг разорению вашу землю, угнал добычу, отнял города и одних их защитников убил, а других выдал врагам. Если обвинители вменят это мне, что я скажу им в свою защиту или чьей помощью воспользуюсь?

XXXII. Итак, разве не ясно, что вы, послы, краснобайствуете и лукавите, Минуций, прикрыв красивым названием нечестивое дело? Ибо, несомненно, не возвращение из изгнания вы предоставляете мне, а отправляете меня на заклание народу, возможно, даже заранее задумав это сделать (ведь уже ничего хорошего относительно вас мне не приходит в голову). 2. Однако, если вы желаете этого (я, конечно, допускаю), просто не предвидя ничего из того, что мне придется претерпеть, то какая мне будет польза от вашего незнания или глупости, когда вы не сможете ничему воспрепятствовать, даже если захотите, но будете вынуждены, наряду с остальным, и в этом угождать народу? Впрочем, для доказательства, что мне не подойдет из соображений безопасности то, что вы называете возвращением, а я — скорой дорогой к гибели, думаю, требуется, в конце концов, немного слов. Но что это не к доброй славе, чести или благочестию (поскольку и ты, о Минуций, правильно поступал, желая, чтобы я заботился об этом), а к величайшему позору и нечестию послужит мне, если доверюсь вам, — об этом послушай в свою очередь. 3. Я был врагом вот этим вольскам и причинил им большой вред на войне, добывая родине господство, мощь и славу. Разве не подобало мне почести получать от облагодетельствованных, а ненависть испытывать от обиженных? Конечно — если бы имело место что-либо разумное. Но судьба оба эти правила перевернула и изменила их смысл на противоположный. Ибо вы, римляне, ради которых я был врагом этим людям, отняли у меня все, что я имел, и, сделав меня ничем, изгнали. Они же, испытавшие от меня страшные бедствия, приняли меня в своих городах — неимущего, бездомного, униженного и лишенного отечества. 4. И они не довольствовались свершением одного этого столь блестящего и великодушного дела, но предоставили мне также гражданство во всех своих общинах, должности и почести, какие у них самые важные. Пропускаю остальное: но ныне они назначили меня командующим с неограниченными полномочиями над полевой армией и все общественные дела подчинили мне одному. 5. Скажи-ка, с каким сердцем я когда-либо смог бы предать тех, от кого был украшен такими почестями, не испытав никакой обиды, ни большой, ни малой? Разве что их благодеяния оскорбляют меня, как вас мои! Поистине прекрасную славу у всех людей принесет мне ставшее известным двойное предательство! Кто же, пожалуй, не восхвалит меня, услышав, что друзей, от которых мне подобало получать добро, найдя врагами, а врагов, от руки которых я должен был погибнуть, — друзьями, я, вместо того чтобы ненавидеть ненавидящих и любить любящих, стал придерживаться противоположного мнения?!

XXXIII. Ну же, Минуций, рассмотри и отношение со стороны богов, с каким я сталкиваюсь ныне и какое выпадет на мою долю в оставшуюся жизнь, если только, послушавшись вас, предам доверие этих людей. Как раз теперь во всяком деле, за какое я бы ни взялся против вас, они мне помогают, и ни в каком начинании я не знаю неудач. 2. И сколь значимым свидетельством моего благочестия вы считаете это? Ведь несомненно, если я начал против родины нечестивую войну, то следовало, чтобы со стороны богов все было против меня. Но поскольку в войнах я до сих пор пользовался попутным ветром судьбы, и, за какие дела ни берусь, все мне в точности удается, то очевидно, что я являюсь благочестивым мужем и избрал прекрасную деятельность. 3. Следовательно, что случится со мной, если я переменюсь и буду стараться вашу власть усиливать, а их — ослаблять? Не случится ли обратное, и не навлеку ли я на себя со стороны божества враждебный гнев, мстящий за обиженных, и так же, как благодаря богам из малого стал великим, не стану ли вновь из великого малым, и не окажутся ли мои несчастья наукой для остальных? 4. Вот какие мысли приходят мне в голову касательно богов, и я убежден, что те самые Фурии, грозные и беспощадные к совершившим что-либо нечестивое, о которых и ты вспомнил, о Минуций, тогда будут преследовать меня, терзая душу и тело, когда я покину и предам людей, спасших меня, погубленного вами, и одновременно со спасением оказавших много прекрасных благодеяний, кому я предоставил богов поручителями, что прибыл не со злым умыслом и что сохраню имеющееся ко мне доверие, до сих пор безупречное и незапятнанное.

XXXIV. А когда ты, Минуций, упоминаешь еще друзей, изгнавших меня, и родину, отрекшуюся от меня, взываешь к законам природы и рассуждаешь о священном, то ты кажешься мне единственным не знающим простейших и общеизвестных вещей: что друзей или врагов определяют не внешние черты и не наименование, но каждый из них проявляется в делах и поступках, и все мы любим тех, кто оказывает помощь, и ненавидим тех, кто причиняет нам вред. Закон этот не какие-то люди учредили для нас и, соответственно, не отменят его когда-нибудь, если вдруг решат наоборот, но мы унаследовали закон, установленный с начала времен всеобщей природой для всех наделенных чувствами и навечно сохраняющий свою силу. 2. И поэтому мы отрекаемся от друзей, когда они поступают с нами несправедливо, и признаем друзьями врагов, когда с их стороны оказывается нам какая-либо услуга, и город, породивший нас, мы любим, когда он помогает, а когда вредит нам — покидаем, любя его не из-за местоположения, но из-за пользы. 3. И так думают не только частные лица поодиночке, но и целые государства и народы, так что тот, кто придерживается этого взгляда, не желает ничего выходящего за рамки божественных установлений и не совершает ничего противоречащего общему суждению всех людей. Вот почему я и полагаю, что, поступая таким образом, я поступаю и справедливо, и выгодно, и благородно, и, вместе с тем, также весьма благочестиво по отношению к богам и не желаю считать людей, определяющих истину по догадке и личному суждению, судьями над ними, поскольку я делаю то, что угодно богам. Ведь я не думаю, что берусь за невыполнимые дела, имея богов их руководителями, если только следует судить о будущем по уже случившемуся.

XXXV. Относительно же умеренности, к которой вы призываете меня, и относительно просьбы не уничтожать с корнем римский род и не разрушать до основания весь город я ведь уже имел возможность, Минуций, ответить, что не я распоряжаюсь этим и не ко мне речь об этих вопросах, все-таки я — командующий войском, а над войной и миром властны вот они: так что у них просите перемирия для заключения мирного договора, но не у меня. 2. Впрочем, чтя отеческих богов и уважая могилы предков и страну, которой был порожден, жалея жен и детей ваших, на коих незаслуженно падут ошибки отцов и мужей, и ничуть не менее остального также и ради вас, о Минуций, послов, назначенных государством, я даю следующий ответ: если римляне вернут вольскам землю, которую у них отняли, и, отозвав своих поселенцев, их города, которыми сейчас владеют, а кроме того, заключат с вольсками договор о дружбе на вечные времена и предоставят равные права гражданства, как и латинам, вознеся клятвы и проклятия против нарушителей условий договора, тогда я прекращу войну с ними, но раньше — нет. 3. Итак, сообщите это римлянам и точно так же, как со мной, весьма тщательно обсудите и с ними следующие соображения касательно справедливости: несомненно, прекрасно для каждого, владея своим имуществом, жить в мире, и многого стоит ничего не бояться — ни врагов, ни обстоятельств, — но постыдно, держась неотступно за чужое, терпеть ненужную войну, в которой они будут рисковать и всем своим собственным добром. И покажите им, что награды для тех, кто домогается чужой земли, оказываются неравными при успехе и неудаче, а если хотите, то добавьте для желающих завладеть еще и городами тех, кому был причинен вред, что если не победят, то лишатся и собственной земли, и собственного города и в дополнение к этому увидят своих жен, терпящих величайший позор, и детей, уводимых на бесчестье, и родителей, на краю могилы обращаемых из свободных в рабов. 4. И вместе с тем объясните сенату, что они не смогут обвинить в этих бедах Марция, но только собственное безрассудство. Ибо, хотя в их власти поступить справедливо и не подвергнуться никакому бедствию, они окажутся в крайней опасности, если будут до конца цепляться за чужое. 5. Вы имеете ответ: ничего более этого вы не сможете получить от меня. Возвращайтесь-ка и обсудите, что вам следует делать. И чтобы вы могли посовещаться, я даю вам сроку тридцать дней. А на это время в угоду тебе, о Минуций, и ради остальных вас я отведу войско с вашей земли: ведь вы, пожалуй, будете нести значительные убытки, если оно останется здесь. Но на тридцатый день ожидайте меня, явившегося получить ваш ответ».

XXXVI. Молвив это, Марций встал и распустил собрание. А на следующую ночь, около последней стражи[900], подняв войско, он повел его против оставшихся городов латинов — или на самом деле получив сведения, что оттуда должна прийти какая-то помощь римлянам, как сказал тогда, выступая публично, или сам выдумав предлог, чтобы не показалось, что он в угоду врагам прекратил войну. 2. Итак, напав на так называемую Лонгулу[901] и без труда овладев ею, он поработил и разграбил ее тем же самым способом, что и другие города, после чего направился к городу сатриканцев[902]. Захватив и его после непродолжительного сопротивления жителей и приказав части своей армии отвезти добычу из обоих этих мест в Эцетру, Марций взял с собой остальное войско и повел его к другому городу, именуемому Цетия[903]. Овладев также им и разграбив, он вторгся на землю полусканцев[904]. Поскольку и полусканцы не смогли оказать сопротивление, он, захватив штурмом и их, направился против следующих городов: а именно, альбиетов и мугилланцев Марций берет приступом, хориеланцев[905] же подчиняет по договору. 3. Итак, став за тридцать дней хозяином семи городов, он пришел к Риму, ведя войско гораздо больше прежнего, и, оказавшись от города на расстоянии немногим более тридцати стадиев[906], расположился лагерем возле дороги, ведущей в Тускул[907]. А в то время как Марций захватывал и привлекал на свою сторону города латинов, римляне, после длительного обсуждения его требований, решили не делать ничего недостойного их государства, но, если вольски уйдут с их земли и земли союзников и подданных Рима и, прекратив войну, отправят послов для переговоров о дружбе, то сенату принять тогда предварительное постановление, на каких справедливых условиях они станут друзьями, и эти решения внести на утверждение народу; пока же вольски совершают враждебные действия, оставаясь на их землях и землях союзников — не принимать никакого дружественного им постановления. 4. Ведь всегда у римлян, несомненно, большое значение придавалось тому, чтобы никогда ничего не совершать по приказу или уступив страху перед врагами, но противнику, заключившему мир и покорившемуся, охотно предоставлять и уступать то, что из разумного он просил. И этот возвышенный образ мыслей Рим постоянно сохранял вплоть до нашего времени среди многих великих опасностей во внешних и внутренних войнах.

XXXVII. Итак, сенат проголосовал за это решение и выбрал послами десять других человек из бывших консулов, чтобы они предложили Марцию не выдвигать никакого тяжкого или недостойного римлян требования, но, прекратив вражду и выведя войско из римских пределов, стараться достичь своих целей убеждением и с помощью миролюбивых речей, если он хочет заключить прочное и постоянно действующее соглашение между государствами: ведь уступки, предоставляемые и частным лицам, и общинам в силу какой-либо необходимости или тяжкого обстоятельства, вместе с изменением обстоятельств или исчезновением необходимости тотчас отменяются. Назначенные сенатом послы, как только стало известно о прибытии Марция, сразу были отправлены к нему и высказали много заманчивых предложений, соблюдая и в переговорах достоинство государства. 2. Но Марций никакого другого ответа им не дал, однако посоветовал решить что-нибудь получше и явиться к нему в течение трех дней, ибо только это одно перемирие будет у них на войне. Когда же послы захотели что-то возразить на это, он не позволил, но приказал им поскорее уходить из лагеря, пригрозив, если они не сделают этого, поступить с ними, как с лазутчиками. И они тотчас молча поспешили удалиться. 3. Однако сенаторы, узнав от послов о надменных ответах и угрозах Марция, даже тогда не постановили выступить с войском в поход — или поостерегшись ратной неопытности собственных воинов (ведь большинство из них были новобранцами), или опасным посчитав малодушие консулов (действительно, решительность у них была весьма слабой), чтобы предпринимать столь важную борьбу, или, возможно, поскольку и божество противодействовало им в их походе через вещих птиц[908], либо сивиллины оракулы[909], либо через какое-нибудь унаследованное от отцов гадание, чем тогдашние люди не считали возможным пренебрегать, подобно нынешним. Охрану же города решили нести с большей бдительностью и от врагов обороняться со стен.

XXXVIII. Но занимаясь этим и делая приготовления, они все же не оставляют надежды, что еще имеется возможность переубедить Марция, если попросят его с помощью более многочисленного и уважаемого посольства. Поэтому принимают постановление, чтобы верховные жрецы[910], птицегадатели[911] и все остальные, кто, получив, имел какой-нибудь священный сан или службу, относящиеся к общественному почитанию богов, — ведь у них очень много жрецов и служителей богов, и эти жрецы самые знаменитые среди остальных граждан как по происхождению, так и по славе собственной доблести, — так вот, чтобы все они, неся с собой священные символы богов, кому они поклоняются и служат, и обрядившись в священные одежды, вместе отправились к лагерю врагов с теми же самыми, что и раньше, предложениями. 2. Когда же эти мужи прибыли и объявили то, что им поручил сенат, Марций даже им не дал ответа по поводу того, что они предлагали, но посоветовал удалиться и либо выполнить его повеления, если хотят жить в мире, либо ожидать войну, которая придет прямо к городу, и запретил впредь вести с ним переговоры. 3. Так как римляне потерпели неудачу и в этой попытке, они, оставив всякую надежду на заключение мира, стали готовиться к осаде, поставив самых крепких воинов около рва и у ворот, а на стенах — тех освобожденных уже от военной службы, кто еще был способен переносить тяготы.

XXXIX. А их жены, как будто опасность была уже рядом, оставив благопристойность домашней жизни, с плачем бежали к храмам богов и простирались перед статуями: и каждое священное место было наполнено рыданиями и мольбами женщин, но особенно храм Юпитера Капитолийского. 2. Именно там одна из них, выделявшаяся своим происхождением и авторитетом, находившаяся тогда в расцвете сил и самая способная здраво рассуждать, по имени Валерия, сестра Попликолы, одного из тех, кто освободил государство от царей, встала, побужденная неким божественным внушением, на самом верху цоколя храма и, позвав к себе остальных женщин, прежде всего успокоила и ободрила их, прося не пугаться опасности. Затем Валерия заверила, что есть у города одна надежда на спасение, но она заключается только в них, женщинах, если они согласятся сделать то, что нужно. 3. Тогда кто-то из них спросил: «И как же, мы, женщины, сможем спасти родину, когда даже мужчины отчаялись? Какая такая сила есть у нас, слабых и несчастных?» — «Та, — ответила Валерия, — что нуждается не в оружии и крепости рук, ибо от этого освободила нас природа, но в доброжелательности и красноречии». Когда же после этого поднялся крик и все стали просить, чтобы Валерия пояснила, в чем заключается помощь, она говорит им: 4. «Давайте в этой грязной и растрепанной одежде, пригласив остальных женщин и взяв наших детей, пойдем к дому Ветурии, матери Марция. Поставив детей у ее колен[912], будем со слезами умолять ее, чтобы, пожалев и нас, не причинивших ей никакого зла, и родину, находящуюся в крайней опасности, отправилась в лагерь врагов, ведя внуков и их мать и всех нас — ибо давайте последуем за ней вместе с детьми. Затем, чтобы она, став просительницей у сына, просила и умоляла его не причинять родине никакого непоправимого вреда. 5. Ведь овладеют же им какое-нибудь сострадание и человечные мысли, когда она будет плакать и молить. Не настолько суровое и неуязвимое имеет он сердце, чтобы вынести вид матери, простершейся у его колен».

XL. А когда присутствующие женщины одобрили ее речь, Валерия, попросив у богов придать их просьбе убедительность и привлекательность, вышла из святилища, и другие последовали за ней. И после этого, взяв с собой остальных женщин, они все вместе отправились к дому матери Марция. Увидев же приближающуюся толпу, жена Марция Волумния, сидевшая рядом со свекровью, удивилась и спросила: «С какой целью вы, женщины, пришли во множестве в несчастный и униженный дом?» И Валерия ответила: 2. «Находясь в крайней опасности — и сами, и вот эти малые детки, — мы обратились как просительницы к тебе, о Ветурия, к одной-единственной защите, заклиная тебя, прежде всего, пожалеть общую родину: ее, еще никогда никому не подчинявшуюся, не дай вольскам лишить свободы, если даже, допустим, они пощадят ее, одержав победу, и не будут стремиться совершенно уничтожить. Затем — умоляя за нас самих и за этих несчастных малышей, чтобы не подверглись мы бесчинствам врагов, не будучи повинны ни в одном из постигших вас несчастий. 3. Если осталось у тебя в душе сколько-нибудь доброты и человечности, посочувствуй, о Ветурия, нам, как женщина женщинам, соучаствовавшим некогда вместе с тобой в священном и мирском, и, взяв с собой Волумнию, добрую жену, и ее детей, и нас, просительниц, с этими вот детками, хотя бы одних знатных, иди к сыну и уговаривай его, и неотступно умоляй, и не прекращай упрашивать, добиваясь у него одной милости взамен многих — чтобы он заключил мир с собственными гражданами и вернулся на родину, желающую возвратить его. Ведь ты убедишь его, будь уверена, и не отвергнет тебя, простершуюся у его ног, благочестивый сын. 4. Вернув же сына в родной город, ты и сама безусловно обретешь бессмертную славу, избавив отечество от столь большой опасности и страха, и явишься причиной определенного уважения к нам со стороны мужчин, поскольку именно мы прекратим войну, которую они не смогли остановить, и мы предстанем действительно потомками тех женщин, которые сами, став посредниками, прекратили войну, вспыхнувшую у Ромула против сабинян[913], и сделали город из малого великим, соединив и предводителей, и народы. 5. Прекрасно, о Ветурия, подвергнуться опасности, чтобы обрести снова сына, освободить родину, спасти собственных согражданок, оставить потомкам после себя бессмертную славу своей доблести. Окажи нам милость добровольно и охотно, но поторопись, о Ветурия: ведь положение крайне опасно и не допускает обсуждения или промедления».

XLI. Сказав именно это и пролив много слез, она замолчала. Когда же и остальные женщины начали жаловаться и обращаться с многочисленными просьбами, Ветурия, немного помедлив и заплакав, молвила: «К слабой и ничтожной надежде прибегли вы, о Валерия, — к помощи от нас, несчастных женщин, у которых имеются любовь к родине и желание спасти граждан, какими бы они ни были, но отсутствуют сила и возможность делать то, что мы хотим. 2. Ведь Марций отвернулся от нас, Валерия, с тех пор как народ вынес ему этот прискорбный приговор, и возненавидел всю свою семью вместе с родиной: и это мы можем сказать вам, услышав не от кого-то иного, а от самого Марция. Ибо когда после осуждения на процессе он в сопровождении друзей вернулся домой и застал нас сидящими в траурных рубищах, подавленных, держащих у колен его детей и, что естественно, рыдающих и оплакивающих судьбу, предстоящую нам, как только лишимся его, он, встав немного поодаль от нас, без слез, словно камень, и непреклонный, сказал: 3. «О мать, а также ты, Волумния, наилучшая из жен, потерян для вас Марций, изгнанный гражданами, поскольку был благороден и любил свой город и много тяжких трудов перенес за родину. Но сносите несчастья так, как подобает достойным женщинам, не совершая ничего постыдного или низкого, и деток этих — утешение за мое отсутствие — воспитывайте достойно вас и нашего рода. Пусть боги дадут им, когда они повзрослеют, судьбу лучшую, чем у отца, а доблесть — не хуже. Так что прощайте. Ибо я уже ухожу, покидая город, более не имеющий места для доблестных людей. И вы, о боги-покровители дома, и отчий очаг, и божества, обитающие в этом месте[914], — прощайте!» 4. Когда же он это изрек, мы, несчастные, издавая вопли, каких требовало наше горе, и бия себя в грудь, окружили его, чтобы обняться в последний раз — из этих детей я вела старшего, а младшего держала на руках мать — но он, отвернувшись и оттолкнув нас, заявил: «Больше не будет с этого времени Марций твоим сыном, мать, но отняла у тебя родина кормильца в старости, и не твой он муж с этого дня, о Волумния, но пусть ты будешь счастлива, выйдя замуж за другого, более удачливого, чем я, и не ваш он отец отныне, о дети любимейшие, но вы, сироты, лишенные отца, будете воспитываться у этих женщин, пока не повзрослеете». 5. Сказав это, но не распорядившись и не поручив ничего, не сообщив, куда направляется, ушел из дома один, о женщины, без рабов, без средств, не взяв, несчастный, даже на один день продовольствия из своего хозяйства. И вот уже четвертый год — с тех пор как он находится в изгнании вне родины — он считает всех нас чужими себе, ничего не пишет, не извещает, не желает ничего знать насчет нас. 6. Для такой-то души, столь суровой и неуязвимой, Валерия, какую будут иметь силу просьбы от нас, кому он не уделил ни объятий, ни поцелуев, ни какой-нибудь другой ласки, уходя из дома в последний раз?

XLII. Но даже если вы этого хотите, о женщины, и непременно желаете увидеть нас в неподобающей роли, представьте себе, что мы явимся к нему — и я, и Волумния с детьми, — какие слова сначала скажу ему я, мать, и с какой просьбой обращусь к сыну? Расскажите и научите меня! Призову ли пощадить собственных сограждан, коими был изгнан из отечества, и притом не совершив никакого преступления?! Стать милосердным и сочувствующим по отношению к плебеям, от которых не увидел ни милосердия, ни сочувствия?! И, следовательно, покинуть и предать тех, кто принял его в изгнании, кто, претерпев от него раньше много бед, явил по отношению к нему не ненависть врагов, а доброжелательность друзей и родственников?! 2. С какими чувствами я буду требовать, чтобы сын любил тех, кто погубил его, и вредил тем, кто спас?! Не таковы речи матери, находящейся в здравом уме, к сыну или жены, рассуждающей должным образом, к мужу. И вы, женщины, не принуждайте нас просить у него то, что ни по отношению к людям не является справедливым, ни по отношению к богам — благочестивым, но позвольте нам, несчастным, как уж пали мы по воле судьбы, оставаться униженными, не испытывая еще большего позора».

XLIII. А когда она замолчала, такой плач поднялся среди присутствующих женщин и такое рыдание охватило дом, что крик был услышан в значительной части города и улицы рядом с домом заполнились народом. 2. Тогда и Валерия опять стала высказывать другие пространные и прочувствованные просьбы, и остальные женщины, близкие обеим в силу дружбы или родства, оставались там, неотступно умоляя и припадая к коленям, так что Ветурия, не зная, как ей вытерпеть их причитания и многочисленные просьбы, уступила и пообещала совершить посольство ради отчизны, взяв с собой жену и детей Марция, а также желающих из прочих гражданок. 3. Итак, весьма обрадовавшись и призвав богов помочь им в их надеждах, они удалились из дома и сообщили о случившемся консулам. Те же, восхвалив их усердие, созвали сенат и стали выяснять мнения относительно похода женщин, стоит ли разрешать им. В итоге, речей было сказано много и многими, и вплоть до вечера продолжали обсуждать, что следует делать. 4. Ибо одни доказывали, что для государства является немалым риском позволить женщинам вместе с детьми отправиться в лагерь врагов: ведь если те, презрев широко признанные священные права в отношении послов и молящих о помощи, решат более не отпускать женщин, то их город будет захвачен без боя. Они предлагали разрешить пойти одним только родственницам Марция вместе с его детьми. Другие же считали, что и этим женщинам не следует позволять уйти, и даже убеждали усердно их стеречь, чтобы, признав их заложницами, иметь порукой от врагов, что ничего ужасного город от тех не испытает. 5. Однако третьи советовали всем желающим женщинам предоставить свободный выход, чтобы родственницы Марция с большим достоинством походатайствовали за родину. А что ничего страшного с ними не случится, гарантами этого, доказывали, станут, во-первых, боги, которым женщины будут посвящены, прежде чем обратиться с просьбами, затем — сам человек, к которому они собирались отправиться, ведущий жизнь чистую и незапятнанную никаким несправедливым и нечестивым деянием. 6. Все-таки победило предложение позволить женщинам пойти, заключавшее в себе величайшую хвалу обоим: сенату — за мудрость, поскольку он наилучшим образом сумел предвидеть будущее, ничуть не смутившись опасностью, которая была столь велика, а Марцию — за благочестие, ибо, являясь врагом, он тем не менее пользовался доверием, что не совершит никакого нечестивого поступка против слабейшей части общества, обретя над ней власть. 7. И как только сенатское постановление было записано, консулы отправились на площадь и, созвав народное собрание, хотя было уже темно, разъяснили решения сената и объявили, чтобы на рассвете все пришли к воротам проводить уходящих женщин. Они сказали также, что позаботятся о самом необходимом.

XLIV. Итак, когда уже близился рассвет, женщины, ведя детей, с факелами пришли к дому Ветурии и, взяв ее с собой, направились к воротам. А консулы, подготовив как можно больше упряжек мулов, повозок и прочих средств передвижения, посадили на них женщин и долго провожали их. Сопровождали их также и члены сената, и многие прочие граждане с обетами, похвалами и просьбами, придавая их походу больше блеска. 2. И как только приближающиеся женщины еще издали стали хорошо видны воинам из лагеря, Марций посылает нескольких всадников, приказав выяснить, что за толпа подходит из города и ради чего они явились. Узнав же от них, что идут римские женщины, ведя детей, а впереди них его мать, жена и сыновья, он прежде всего удивился отваге женщин, если они решились пойти с детьми в лагерь врагов без мужской охраны, и к тому же не заботясь о стыдливости, подобающей женщинам свободным и добродетельным, что возбраняет показываться перед незнакомыми мужчинами, и не испугавшись опасностей, которым, как можно было ожидать, они подвергнутся, если враги, предпочтя свой интерес справедливости, вознамерятся получить от них выгоду и пользу. 3. И когда они были уже близко, он решил встретить мать, выйдя из лагеря с немногими сопровождающими, кроме того, приказал ликторам отложить секиры, которые, по обычаю, носили перед военачальниками, и, как только он окажется рядом с матерью, — опустить фасции[915]. 4. Есть у римлян обычай именно так поступать, когда те, кто имеет меньшую власть, встречают более высоких по положению должностных лиц, что соблюдается вплоть до нашего времени. Несомненно, следуя подобному обыкновению того времени, Марций, как будто ему предстояло явиться к высшей власти, отложил все знаки собственной должности. Столь велики были его почтительность и забота об уважении к своей семье.

XLV. Когда же они приблизились друг к другу, первой мать подошла к нему, чтобы поприветствовать, — одетая в траурное рубище и глаза иссушившая слезами, вызывающая большую жалость. Увидев ее, Марций, до тех пор неумолимый и суровый, способный противостоять всем тяготам, оказался уже не в состоянии следовать своим принципам: чувства быстро взяли верх, и он, обняв мать, стал целовать ее и называть самыми нежными словами и в течение долгого времени, проливая слезы, бережно поддерживал ее, лишившуюся сил и оседающую на землю. А после того как вдоволь получил материнских ласк, он поприветствовал жену, подошедшую с детьми, и сказал: 2. «Поступок добродетельной жены совершила ты, о Волумния, оставшись у моей матери и не покинув ее в одиночестве, и мне тем самым преподнесла приятнейший из всех даров». После этого он привлек к себе каждого из сыновей и, воздав им подобающие отцу ласки, снова обратился к матери и предложил сказать, о чем она пришла просить. А она ответила, что будет говорить в присутствии всех, ибо не собирается просить о чем-либо нечестивом, и призвала его расположиться на том месте, где он обычно заседал, творя суд воинам. 3. И Марций охотно принял предложение, несомненно, чтобы высказать много обоснованных возражений на ее обращение и чтобы дать ответ в удобном для толпы месте. Придя же к трибуналу[916], он прежде всего приказал ликторам снять оттуда курульное кресло[917] и установить его на земле, считая, что не должен занимать место выше матери и использовать по отношению к ней какие-либо атрибуты власти. Затем, усадив рядом самых выдающихся военачальников и младших командиров и позволив присутствовать всем остальным, кто желает, он повелел матери говорить.

XLVI. И вот Ветурия, поставив рядом с собой жену Марция, его детей и самых знатных из римских женщин, сначала стала плакать, надолго обратив взор к земле, и вызвала у присутствующих глубокое сочувствие. Затем, взяв себя в руки, она молвила: 2. «Эти женщины, о сын мой Марций, осознавая, какие насилия и прочие бедствия случатся с ними, если наш город окажется под властью врагов, и отчаявшись в любой другой помощи, после того как ты дал надменные и суровые ответы их мужьям, предлагавшим прекратить войну, обратились, приведя детей и облачившись в эти траурные рубища, ко мне, твоей матери, и к Волумнии, твоей супруге, прося не допустить, чтобы им пришлось изведать от тебя величайшие из человеческих зол: ведь они ни в чем, — ни в большем, ни в меньшем, — не погрешили против нас, напротив, проявили и полное благожелательство, когда мы были счастливы, и глубокое сочувствие, когда мы попали в беду. 3. Действительно, мы можем заверить, что с тех пор, как ты покинул родину, а мы остались одни и уже без всякого влияния, они постоянно приходили к нам, утешали в наших бедах и сочувствовали нам. Так вот, помня об этом, я и твоя жена, живущая со мной, не отвергли их мольбы, но решились, о чем они просили нас, пойти к тебе и обратиться с просьбой за отечество».

XLVII. Но, хотя она еще не закончила речь, Марций прервал ее и сказал: «Желая невозможного, мать, ты пришла, предлагая мне предать изгнавшим меня тех, кто принял, и лишившим меня всего собственного — тех, кто охотно оказал величайшие из человеческих благодеяний. Им, получая эту власть, я предоставил богов и божества порукой того, что не предам их государство и не прекращу войну, если это не будет угодно всем вольскам. 2. Итак, чтя богов, коими клялся, и уважая людей, которым поручился в верности, я буду воевать с римлянами до конца. Но если они вернут вольскам их землю, которую удерживают силой, и признают их друзьями, предоставляя им равенство во всем, подобно латинам, тогда я прекращу войну с римлянами: иначе же — нет. 3. Ну, а вы, о женщины, ступайте и скажите это мужьям, убеждайте их не держаться вопреки справедливости за чужое добро, но быть довольными, если им позволят владеть собственным, а что касается имущества вольсков, которым римляне обладают, захватив на войне, — не дожидаться, пока оно будет отнято у них вольсками опять же войной. Ведь победителям не будет достаточно только свое вернуть, но они захотят завладеть и собственностью самих побежденных. Итак, если римляне, цепляясь за то, что им вовсе не принадлежит, в своей гордыне решатся вытерпеть все, что бы ни было, тогда вы будете обвинять в грядущих бедствиях их, а не Марция и не вольсков и никого другого из людей. 4. Тебя же, о мать, я, как твой сын, в свою очередь вновь молю не призывать меня к нечестивым и неправедным деяниям и не считать врагами самых близких родственников, примкнув к враждебнейшим мне и тебе самой людям, но, оказавшись у меня (что справедливо), жить в том отечестве, где я живу, и в том доме, который я приобрел, пользоваться моими почестями и наслаждаться моей славой, считая друзьями и врагами тех же, что и я. Еще прошу немедленно сложить с себя траур, который ты, несчастная, приняла из-за моего изгнания, и прекратить наказывать меня этим своим одеянием. 5. Ведь прочие блага, о мать, достались мне от богов и людей лучшие, чем ожидал, и большие, чем мечтал, но глубоко запавшее в душу беспокойство за тебя, которую я не отблагодарил в старости своими заботами, сделало мою жизнь горькой и не имеющей пользы от всех этих благ. Если же ты займешь свое место рядом со мной и согласишься разделить со мной все мои дела, то более мне ничего не нужно будет из человеческих благ».

XLVIII. А когда Марций умолк, Ветурия, выждав немного времени, пока не прекратились громкие и продолжительные восхваления со стороны окружающих, говорит ему: «Да я же и не предлагаю, чтобы ты, о сын мой Марций, предал вольсков, которые, приняв тебя, изгнанника, доверили командование над собой и удостоили остальных почестей, и не хочу, чтобы ты в нарушение соглашений и клятв, которые дал им, когда принимал под начало войска, единолично, без общего согласия, прекратил вражду. Не думай, что твоя мать настолько выжила из ума, чтобы призывать любимого и единственного сына к позорным и нечестивым деяниям. 2. А желаю я, чтобы ты отказался от войны при общем согласии вольсков, убедив их стать умереннее в отношении мирного договора и заключить мир, выгодный и почетный для обоих народов. И это могло бы произойти, если бы теперь ты поднял и увел войско, предварительно заключив годичное перемирие, а в течение этого срока, обмениваясь послами, добивался бы истинной дружбы и прочного примирения. 3. И будь уверен: римляне, убеждаемые уговорами и просьбами, будут готовы сделать все, насколько не окажется препятствием что-либо невыполнимое или какое-нибудь иное бесчестие, имеющееся в условиях договора, но под принуждением, как, например, ты ныне требуешь, они, пожалуй, ни в чем никогда вам не уступят, ни в большем, ни в меньшем, что ты можешь уяснить из многих других примеров, а за последнее время — из тех уступок, которые они сделали латинам, когда те сложили оружие. Конечно, вольски сейчас чрезмерно самонадеянны, что случается при большом успехе. 4. Однако, если ты будешь учить их, что всякий мир лучше любой войны, а добровольное соглашение друзей прочнее, чем уступки, сделанные по необходимости, и что мудрым людям свойственно распоряжаться судьбой по своему усмотрению, когда, по их мнению, дела идут хорошо, но когда они попадают в тяжелое и скверное положение — не подчиняться ничему позорному, и если ты приведешь прочие, сколько найдется, ведущие к кротости и человечности поучительные изречения, которые вы, кто занимается государственными делами, лучше всех знаете[918], то будь уверен, что вольски по своей воле умерят гордыню, под влиянием которой ныне находятся, и дадут тебе власть вершить все, что, как ты считаешь, принесет им пользу. 5. Если же они станут противиться тебе и не одобрят твои слова, кичась успехами, случившимися у них благодаря тебе и твоему руководству, как будто те постоянно будут иметь место, открыто откажись от командования у них и не становись ни предателем для доверившихся тебе, ни врагом для самых близких людей: ведь и то и другое нечестиво. Я пришла просить тебя предоставить мне с твоей стороны, сын мой Марций, именно это, что не совсем уж невозможно, как ты утверждаешь, и чисто от всяких неправедных и нечестивых помыслов.

XLIX. Да, но ты боишься приобрести дурную славу, если сделаешь то, к чему я призываю тебя, полагая, что будешь обвинен в неблагодарности по отношению к благодетелям, кто, приняв тебя — врага, дал участие во всех благах, на которые имеют право их урожденные граждане: ведь именно это ты постоянно подчеркиваешь в своих речах. 2. Все же, разве ты не отблагодарил их многими прекрасными делами и не превзошел, безусловно, безмерностью и количеством своих услуг благодеяния с их стороны? Вольсков, считавших достаточным и величайшим из всех благ, если они живут в свободном отечестве, ты не только сделал совершенно самостоятельными в собственных делах, но и привел к тому, что они уже обсуждают, лучше ли для них уничтожить римскую власть или принять в ней равное участие, установив общее гражданство! 3. Я уж воздерживаюсь говорить, каким количеством военной добычи ты украсил их города и сколь большие богатства даровал участникам своих походов. И ты в самом деле полагаешь, что они, став благодаря тебе столь сильными и достигнув такого процветания, не будут довольны теми благами, какие ныне имеют, но станут сердиться на тебя и негодовать, если ты их руками не прольешь и кровь своей родины? Я так не думаю. 4. Остается у меня еще один довод — веский, если будешь судить о нем разумно, но слабый, если в гневе, — касательно несправедливо ненавидимого тобой отечества. Ведь не в здравом уме и не по обычаям предков управляемое вынесло оно неправедный приговор против тебя, но больное и раскачиваемое сильной бурей. И не все отечество тогда поддержало это решение, а худшая часть в нем, последовавшая за дурными вождями. 5. Если же и в самом деле так считали не только наихудшие граждане, но и все остальные, и ты был изгнан ими за то, что не лучшим образом управлял общественными делами, то и тогда тебе не подобало быть столь злопамятным по отношению к собственной родине. Ведь, несомненно, многим другим политическим деятелям, исходившим из наилучших побуждений, пришлось испытать подобное. И также, безусловно, мало таких, кому, по причине признанной доблести, не противодействовала несправедливая зависть со стороны сограждан. 6. Но, Марций, все благородные люди переносят несчастья по-человечески и терпеливо и выбирают города, поселившись в которых они не будут причинять родине никакого беспокойства. Так поступил и Тарквиний по прозвищу Коллатин (достаточно одного примера и притом из собственного прошлого), который принял участие в освобождении граждан от тиранов, но впоследствии был перед ними оклеветан, — якобы он содействует тиранам вернуться назад, — и поэтому сам был изгнан из отечества[919]. Однако он не стал питать злобу против изгнавших его и не пытался идти войной на родное государство, привлекая на свою сторону тиранов, и не совершал действий, подтверждающих обвинения, но, удалившись в нашу метрополию Лавиний, прожил там всю остальную жизнь, оставаясь патриотом и другом родине.

L. Впрочем, пусть будет именно так и пусть позволено тем, кто испытал ужасные обиды, не проводить различие, свои ли причинили зло или чужие, но негодовать на всех одинаково: тем не менее разве недостаточное удовлетворение ты взыскал с оскорбивших тебя, превратив их лучшую землю в пастбище для овец, полностью разрушив союзные города, которыми римляне обладали, приобретя ценой больших трудов, и вот уже третий год подвергая их крайней нехватке необходимых вещей? Но ты доводишь свой дикий и неистовый гнев вплоть даже до порабощения и уничтожения самого их государства. 2. И к тому же ты не проявил уважения ни к послам, отправленным сенатом, — твоим друзьям и достойным людям, которые пришли, неся тебе освобождение от обвинений и разрешение вернуться домой, — ни к жрецам, которых затем отправил город, старцам, простиравшим священные венки богов: но ты и их прогнал, дав ответы надменные и в повелительном тоне, как побежденным. 3. Я не знаю, как мне одобрить эти суровые и высокомерные притязания, выходящие за пределы человеческой природы, когда вижу, что для всех людей в качестве помощи и способа извиниться, если они в чем поступают несправедливо друг с другом, придуманы оливковые ветви и просьбы[920], которыми гасится любой гнев и человек вместо ненависти испытывает жалость к врагу, а те, кто высокомерно повел себя и надменно отнесся к мольбам просителей, — все они навлекают на себя гнев богов и заканчивают несчастным исходом. 4. Ведь в первую очередь, конечно, сами боги, установившие и передавшие нам эти обычаи, снисходительны к человеческим проступкам и сговорчивы, и уже многие люди, сильно против них грешившие, смягчили гнев их молитвами и жертвоприношениями. Разве только, Марций, ты считаешь, что гнев у богов смертен, а у людей — бессмертен! Так вот, ты поступишь справедливо и как подобает тебе самому и родине, простив ей обиды, когда она раскаивается, желает примирения и все, что раньше отняла, ныне тебе возвращает.

LI. Но если ты действительно к родине относишься непримиримо, предоставь, о сын мой, эту честь и милость мне, от кого ты имеешь дары не самого малого значения и не такие, на которые смог бы притязать еще кто-нибудь другой, но величайшие и ценнейшие дары — тело и душу, благодаря которым ты приобрел все остальное. Ведь эти ссуды ты имеешь от меня, и этого меня ничто не лишит — ни место, ни время, и те же благодеяния и милости вольсков или всех в совокупности остальных людей не будут обладать такой силой, даже если станут огромными до небес, чтобы перечеркнуть и обойти права природы. Все же ты навсегда останешься моим и мне прежде всех будешь обязан благодарностью за жизнь, и во всем, что бы я ни просила, будешь безоговорочно помогать. 2. Ибо закон природы определил всем сопричастным чувству и разуму это право, полагаясь на которое, сын мой Марций, я также прошу тебя не вести войну против родины и становлюсь на пути твоих насильственных действий. Так вот, или сначала первой принеси собственноручно в жертву Фуриям меня, противодействующую тебе мать, и тогда только берись за войну против родины, или, страшась тяжкого греха матереубийства, уступи собственной матери и добровольно окажи, о сын мой, эту милость. 3. Соответственно, имея заступником и союзником указанный закон, который никогда никакое время не отменит, я не желаю, Марций, оказаться из-за тебя единственной, кто лишен почестей, которые он мне дает. Но, чтобы я оставила в покое этот закон, в свою очередь обрати внимание на столь многочисленные и великие воспоминания о добрых делах: как я, взяв тебя младенца, покинутого отцом сироту, осталась ради тебя вдовой и вынесла все тяготы по воспитанию, став тебе не только матерью, но и отцом, и кормилицей, и сестрой, и всем самым дорогим. 4. Когда же ты возмужал, то, хотя у меня была тогда возможность освободиться от забот, вторично выйдя замуж, вырастить других детей и обеспечить себе прочные надежды на поддержку в старости, я не захотела этого, но осталась у того же самого очага и удовольствовалась той же самой жизнью, в тебе одном полагая все свои радости и интересы. В этом ты обманул меня, отчасти вынужденно, отчасти по своей воле, и сделал меня несчастнейшей из всех матерей. Ведь какое время, с тех пор как вырастила тебя до зрелого возраста, провела я без скорби или страха? Или когда же я имела от тебя радость в душе, глядя, как ты отправляешься на войну за войной, предпринимаешь сражение за сражением и получаешь рану за раной?

LII. А с тех пор как ты начал участвовать в политической деятельности и заниматься общественными делами, какую-нибудь отраду я, мать, получила от тебя? Поистине, именно тогда я была наиболее несчастной, видя тебя находящимся посреди гражданской распри. Ведь при той политике, при которой ты казался процветающим и был неукротим, борясь против плебеев за аристократию, все это наполняло меня страхом, когда я обдумывала человеческую жизнь, насколько она зависит от ничтожных обстоятельств, и из многих рассказов и случаев узнала, что выдающимся людям противодействует какой-то божественный гнев или ведет войну некая человеческая зависть: и, таким образом, я достоверно предсказала грядущие события — о, если бы этого никогда не случилось! Все же тебя, по крайней мере, одолело и похитило из отечества обрушившееся ярое недоброжелательство сограждан, а моя жизнь после того — если, конечно, и жизнью ее следует называть с тех пор, как ты ушел, оставив меня одной при этих вот детях, — она расточается в этой грязи и в этих траурных рубищах. 2. За все это я, которая никогда не была тебе в тягость и не буду в остальное время, пока живу, требую от тебя одну милость — наконец-то уж примириться с собственными согражданами и прекратить питать неумолимый гнев против родины. Требуя этого, я желаю получить общее нам обоим, а не только мне одной, благо. 3. Ибо и тебе, если послушаешься меня и не совершишь ничего непоправимого, удастся сохранить душу свободной и чистой от всякого ниспосланного божеством гнева и смятения, и мне почет, оказываемый гражданами и гражданками при жизни, сделает ее счастливой, а воздаваемый, быть может, после смерти — прославит навеки. 4. И если в самом деле какое-либо место примет человеческие души, освобожденные от тела, мою примет не подземное и мрачное царство, в котором, говорят, обитают несчастливые души, и не так называемая равнина Леты[921], но небесный и чистый эфир, где, как утверждает молва, живут родившиеся от богов, ведя счастливую и блаженную жизнь. Рассказывая им о твоем благочестии и твоих милостях, которыми ты почтил ее, моя душа будет вечно просить для тебя у богов какое-нибудь прекрасное вознаграждение.

LIII. Если же ты оскорбишь собственную мать и отошлешь, не уважив, то, хотя я не могу сказать, что тебе самому придется из-за этого испытать, все же предрекаю, что ничего хорошего. Я ведь отлично знаю, что, если даже и во всем остальном ты будешь счастлив — ибо пусть будет так — все же скорбь из-за меня и моих несчастий, которая будет следовать за тобой и никогда не отпустит душу, лишит твою жизнь пользы от всех благ. 2. Ведь не сможет Ветурия, получив при стольких свидетелях страшное и ужасное оскорбление, прожить хоть малейшее время, но на глазах всех вас, друзей и врагов, я покончу жизнь самоубийством, оставив тебе вместо себя тяжкое проклятие и грозных Фурий мстителями за меня. 3. О, если бы не было нужды в этом, боги-хранители римского владычества! Внушите же вы Марцию благочестивые и благородные мысли: и так же, как только что при моем приближении он отложил в сторону секиры, склонил фасции, курульное кресло с полководческого возвышения поставил на землю и все остальное, чем обычай предписывает почитать высших магистратов, одно умерил, а другое полностью устранил, желая ясно показать всем, что властвовать ему подобало над прочими, матери же — подчиняться, так и теперь пусть он сделает меня уважаемой и знаменитой и, облагодетельствовав нашу общую родину, превратит меня из несчастнейшей в счастливейшую из всех женщин. 4. А если справедливо и законно, чтобы мать припадала к коленям сына, то и эту и всякую иную униженную позу и службу вытерплю ради спасения отечества».

LIV. Произнеся это, Ветурия бросилась на землю и, обняв обеими руками ноги Марция, расцеловала их. А как только она упала, женщины все вместе подняли пронзительный и долгий плач, и присутствовавшие на собрании вольски не выдержали непривычного зрелища, но отвратили взоры. Сам же Марций, вскочив с кресла и кинувшись к матери, поднял ее с земли, едва дышащую, обнял и, пролив много слез, сказал: «Ты, о мать, одерживаешь победу, которая не принесет счастья ни тебе, ни мне: ибо родину ты спасла, а меня, почтительного и горячо любящего сына, погубила». 2. После этих слов он удалился в палатку, пригласив мать, жену и детей следовать за ним, и там провел остаток дня, обсуждая с матерью и женой, что следует делать. А решения их были таковы: никакое постановление о возвращении Марция из изгнания сенату не вносить на утверждение народу и последнему не голосовать прежде, чем у вольсков не будет все вполне готово для договора о дружбе и прекращении войны; а ему, подняв войско, увести его как по дружественной стране. Отдав же отчет за свою должность и показав свои заслуги, просить тех, кто вверил ему войско, прежде всего с дружелюбием относиться к врагам и заключить справедливый договор, поручив ему контроль за беспристрастностью и отсутствием обмана в соглашениях. 3. Но если, преисполненные самонадеянности в силу собственных успехов, вольски не захотят примирения, — отказаться от власти у них. Ведь они или не осмелятся избрать кого-нибудь другого главнокомандующим из-за отсутствия хорошего полководца, или, рискнув кому бы то ни было вверить войска, с большим уроном научатся выбирать то, что выгодно. Итак, именно это они обсудили и решили по поводу того, что является справедливым и правильным и что заслужит у всех людей добрую славу, к которой сей муж особенно усердно стремился. 4. Но тревожило их определенное опасение, вызывающее страх, что когда-нибудь неразумная толпа, ныне питающая надежду, что противник покорен, воспримет потерю с неумеренным гневом и затем поспешит собственноручно казнить Марция как предателя, даже не предоставив слова. Все же они решили с достоинством, сохраняя верность, переносить и эту, и любую другую, если случится, более грозную опасность. 5. А когда уже солнце клонилось к закату, они, нежно попрощавшись друг с другом, вышли из палатки. Затем женщины вернулись в Рим, а Марций на собрании изложил присутствующим причины, по которым он намеревался прекратить войну, после чего настоятельно попросил воинов простить его и, когда придут домой, стать его союзниками, помня о том, что испытали хорошего, дабы не изведать ему ничего ужасного от остальных граждан, и, сказав многое другое с целью склонить их на свою сторону, приказал готовиться, чтобы наступающей ночью сняться с лагеря.

LV. Римляне же, когда узнали, что угроза им миновала, — ибо молва пришла раньше, опередив прибытие женщин, — в бурном ликовании покинули город, торопясь наружу, и встречали женщин радушными приветствиями и благодарственными гимнами, то вместе, то каждый по отдельности делая все то, что совершают и говорят от радости люди, неожиданно попавшие в счастливое положение из больших опасностей. 2. Ту ночь, соответственно, они провели в пирах и удовольствиях, а на следующий день созванный консулами сенат объявил свое решение: что касается Марция — отложить причитающиеся ему почести на другое, более удобное время, а женщинам за усердие воздать в общественном постановлении хвалу, которая принесет им немеркнущую память среди потомков, и особую почесть, получение которой должно быть для них приятнее всего и ценнее. И народ утвердил это. 3. Посовещавшись, женщины надумали не желать никакого дара, вызывающего зависть, а просить, чтобы сенат дозволил им возвести храм Женской Фортуны[922] на том месте, где они обратились с просьбами за свой город, и ежегодно всем вместе приносить ей жертвы в тот день, когда они прекратили войну. Но сенат и народ постановили посвятить богине участок, купленный на общественные средства, и из них же соорудить на нем храм и алтарь, как укажут жрецы[923], и жертвенных животных доставлять за общественный счет, а начинать священные обряды той, кого сами женщины назначат исполнять эти обряды. 4. После того как сенат принял это постановление, впервые тогда женщинами была избрана жрица, а именно Валерия, подавшая им мысль о посольстве и убедившая мать Марция помочь остальным в этом предприятии. И первую жертву женщины принесли за народ, а священные обряды начала Валерия на алтаре, установленном на священном участке, еще до того как были воздвигнуты храм и статуя, в месяце декабре следующего года, в новолуние, которое эллины называют «нумения», а римляне — календы[924]: ведь как раз в этот день была закончена война. 5. А на следующий год после первого жертвоприношения храм, построенный на общественные средства, был закончен и освящен приблизительно в седьмой день, ведя счет по луне, месяца Квинтилия: этот день у римлян является предшествующим дню квинтильских нон[925]. Освятил же его Прокул Вергиний, один из консулов[926].

LVI. Однако было бы соответствующим форме исторического повествования и ради исправления тех, кто полагает, будто боги не радуются почестям от людей и не гневаются на нечестивые и неправедные поступки, поведать о явлении богини, случившемся в то время не один раз, а даже дважды, как сообщают записи верховных жрецов[927], чтобы у более благоразумных в вопросе сохранения представлений о божественном, которые они унаследовали от предков, такой именно образ мыслей оставался неизменным и не принес разочарования, но прежде всего, чтобы те, кто пренебрегает отчими обычаями и считает божество не имеющим никакой власти над человеческим разумом, отказались от этого мнения, а если они неисправимы — чтобы навлечь им на себя еще большую ненависть и стать еще более жалкими. 2. Итак, рассказывают: когда сенат постановил оплатить все расходы на храм и статую за общественный счет, а женщины соорудили другую статую на те средства, которые сами собрали, и обе они одновременно были принесены в дар в первый день освящения храма, одно из изваяний — то, которое установили женщины, — в присутствии многих произнесло отчетливо и громко фразу на латинском языке. Смысл этой фразы в переводе на эллинское наречие таков: «По священному закону города вы, жены, принесли меня в дар»[928]. 3. Однако, как обыкновенно бывает при необычных голосах и видениях, присутствовавшими женщинами овладело большое сомнение, что, пожалуй, не статуя была источником звука, но какой-то человеческий голос. А в особенности услышавшим не доверяли те, кто как раз в то мгновение отвлекся на что-нибудь другое и не заметил, что же было источником звука. Затем опять, когда храм был полон и случайно установилась глубокая тишина, та же статуя произнесла те же самые слова более громким голосом, так что уже не оставалось никакого сомнения. 4. Сенат же, когда узнал об этом, постановил ежегодно совершать дополнительные жертвоприношения и ритуалы, которые разрешат истолкователи священных обрядов[929]. А женщины, воспользовавшись предложением своей жрицы, ввели для себя в обычай, чтобы женщины, которые познали второй брак, не возлагали венки на эту статую и не касались ее руками, но чтобы все почитание и культ ее были отданы новобрачным. Впрочем, относительно этих событий было справедливо и не пренебречь местным преданием, и не уделять ему большего внимания. И я возвращаюсь туда, откуда уклонился к данному рассказу.

LVII. После ухода женщин из лагеря Марций, разбудив войско на рассвете, увел его как по дружественной стране и, когда оказался в пределах вольсков, подарил воинам всю добычу, которой завладел, себе же ничего не оставил, после чего распустил их по домам. Поэтому соучаствовавшее с ним в боях войско, вернувшееся отягощенное богатством, не без удовольствия приняло отдых от войны и к Марцию относилось доброжелательно, считая его заслуживающим снисхождения, хотя он не привел войну к успешному завершению, уважив жалобы и просьбы матери. 2. Но молодежь, оставшаяся дома, завидуя большой добыче участников похода и обманувшись в том, на что надеялась, если бы взятием города было укрощено римское высокомерие, гневалась на главнокомандующего и была очень раздражена. И, в конце концов, когда она обрела в самых влиятельных в народе людях предводителей своей ненависти, то ожесточилась духом и совершила нечестивое деяние. 3. Возбудил же их страсти Тулл Аттий, имевший вокруг себя немало сторонников из каждого города. В самом деле, он давно уже, будучи не в силах сдерживать зависть, решил: если Марций придет к вольскам, добившись успеха и разрушив город римлян, то погубить его тайно и коварно, а если вернется, потерпев неудачу в этом предприятии и не осуществив дела, казнить как предателя, выдав своим сторонникам. 4. Именно это он пытался совершить тогда и, собрав немалую толпу, начал обвинять Марция, делая лживые выводы на основе истинных событий и предполагая по случившемуся то, чего не произойдет. И он приказал Марцию, сложив власть, дать отчет об исполнении должности. Ведь Тулл, как и ранее было сказано у меня[930], являлся главнокомандующим войска, остававшегося в городах, и имел право созывать народное собрание и кого угодно вызывать на суд.

LVIII. И Марций не считал правильным оспаривать какое-либо из этих двух требований, но возражал против их последовательности, желая сначала дать отчет в свершенном им на войне, а затем, если все вольски так решат, сложить власть. Он полагал также, что верховенство в этом деле следует иметь не одному городу, где большая часть граждан подкуплена Туллом, но всему народу, созванному на законное собрание, на которое было у них в обычае посылать представителей от каждой общины, когда предстояло обсуждение важнейших вопросов. 2. Но Тулл выступал против этого, ибо прекрасно понимал, что Марций, превосходный оратор, представляя отчет о многих своих славных деяниях и оставаясь в ранге главнокомандующего, убедит народ и настолько будет далек от наказания за предательство, что даже станет у них еще более знаменитым и уважаемым и с всеобщего согласия будет уполномочен прекратить войну так, как ему угодно. 3. И долго шла упорная борьба, когда ежедневно на собраниях и на площади происходили их выступления и споры друг с другом, ибо ни у кого из них не было возможности действием принудить другого, огражденного авторитетом такой же власти. 4. Но, поскольку не было никакого конца спору, Тулл объявил день, в который приказал Марцию явиться, чтобы сложить власть и понести наказание за предательство, и, побудив надеждами на вознаграждение самых дерзких людей стать зачинщиками нечестивого дела, пришел на назначенное народное собрание, где, выйдя на ораторскую трибуну, стал рьяно обвинять Марция, а также убеждал народ сместить его, используя всю свою силу, если он не пожелает добровольно отказаться от должности.

LIX. Когда же Марций поднялся для защиты, то со стороны окружения Тулла разразился громкий крик, мешавший говорить. И вслед за этим, крича «бей» и «кидай», самые дерзкие окружают его и забивают камнями до смерти. А пока он лежал на площади на земле, то и присутствовавшие при несчастье, и пришедшие после этого, когда он уже был мертв, стали сокрушаться о судьбе человека, получившего от них столь нехорошее вознаграждение, перечисляя все, в чем он был полезен обществу. И они жаждали схватить совершивших убийство как зачинщиков беззаконного и опасного для общин дела: убивать кого-либо без суда по кулачному праву, да к тому же верховного военачальника. 2. Но более всего негодовали участники его походов, и они решили, поскольку не смогли предотвратить беду при его жизни, воздать надлежащую благодарность после смерти, собрав на площадь то, что было необходимо для почести, причитающейся доблестным людям. 3. Когда же все было готово, то, возложив Марция в одеянии главнокомандующего на украшенное превосходнейшим образом ложе и распорядившись нести перед его носилками добычу, вражеские доспехи, венки и памятные изображения городов, которые он захватил, самые прославленные в военных делах юноши подняли носилки и, доставив в наиболее знаменитое предместье, установили на подготовленный костер, причем весь город провожал тело с рыданиями и слезами. 4. Затем, заколов в честь него много скота и принеся в жертву первинки от всего остального, что люди жертвуют для погребальных костров царям или предводителям войска, наиболее преданные Марцию остались там, пока не погасло пламя, и после этого, собрав останки, похоронили их на том же месте, соорудив замечательный памятник в виде высокого кургана, насыпанного множеством рабочих рук[931].

LX. Такая вот смерть выпала на долю Марция, человека, который и в военных делах был лучшим из сверстников, и во всех удовольствиях, которые властвуют над юношами, воздержанным. Он следовал справедливости скорее не по принуждению закона в силу страха перед наказанием и вопреки собственной воле, а добровольно и будучи по природе склонным к ней, и, не считая уделом доблести всего лишь ни в чем не грешить, не только сам старался воздерживаться от всякого зла, но и полагал необходимым побуждать к тому же остальных. 2. Он был великодушен и щедр, и более всех готов помочь в том, в чем нуждался любой из его друзей, всякий раз как узнавал об этом. В политической деятельности он выглядел не хуже любого из сторонников аристократии, и если бы мятежная часть общества не помешала его политическим мероприятиям, то римское государство достигло бы благодаря им величайшего усиления могущества. Но ведь невозможно было, чтобы все добродетели одновременно оказались в человеческой природе, и никогда не родится от смертного и бренного семени кто-либо совершенный во всем.

LXI. Поэтому божество, даровав ему эти доблести, добавило к ним также злосчастные недостатки и заблуждения. Ведь не было ни мягкости и веселости в его характере, ни обходительности в приветствиях и обращениях к согражданам, ни даже миролюбия и умеренности в страстях, когда он гневался на кого-нибудь, ни обаяния, украшающего все человеческие дела; напротив, он всегда был суровым и строгим. 2. Именно это вредило ему во многом, но более всего чрезмерная и непреклонная строгость в отношении права и соблюдения законов, не допускающая никаких уступок требованиям разумности. Истинным, по-видимому, является высказывание древних философов, что нравственные добродетели заключаются в умеренности[932], а не в крайностях, особенно же — справедливость[933]. Ведь по своей природе она не только лишена надлежащей меры, но и переступает ее, становясь бесполезной самим ее обладателям, а порой причиной великих бед, и ведет к достойной сожаления смерти и непоправимым несчастьям. 3. Таким образом, не что иное, как строгая и крайняя справедливость явилась тем обстоятельством, которое изгнало Марция из отечества и сделало для него бесполезными остальные блага. Ведь, тогда как следовало в разумном идти на компромисс с плебеями, уступать в чем-нибудь их желаниям и тем самым достичь главенства у них, он не захотел делать это, но, возражая против всякой несправедливости, навлек на себя ненависть и был ими изгнан. Или, когда можно было сразу же, одновременно с окончанием войны, сложить с себя командование у вольсков, переселиться куда-нибудь в другое место, пока родина не даст ему разрешения вернуться, и тем самым не сделать себя целью для козней врагов и невежества черни, Марций не счел это достойным. Полагая, что он, облеченный ответственностью, должен предоставить свою личность тем, кто доверил ему власть, и, дав отчет в том, что свершил во время исполнения должности, подвергнуться законному наказанию, если окажется виновным в каком-либо прегрешении, он все же получил не лучшую награду за свою крайнюю справедливость.

LXII. Конечно, если вместе со смертью тела одновременно умирает и некая субстанция души, чем бы это ни было, и ничто нигде более не сохраняется, то не знаю, как мне признать счастливыми не вкусивших никакого блага от своей доблести, а, напротив, погибших из-за нее самой. Если же наши души, возможно, вечно бессмертны, как полагают некоторые, или существуют какое-то время после освобождения от тел (души доблестных мужей — наибольший, а души дурных — наименьший срок), то достаточной почестью тем жившим добродетельно, кому противодействовали обстоятельства судьбы, явились бы хвала со стороны живущих и память, сохраняющаяся длительное время. Это и произошло с данным человеком. 2. Ведь не только вольски оплакали его смерть и все еще почитают Марция как одного из самых доблестных людей, но и римляне, когда узнали о его гибели, объявили траур для частных лиц и государства, сочтя это известие величайшим бедствием для граждан. А их жены, что в обычае у них делать при похоронах друзей и родственников, сняв с себя золото, пурпур и все остальные украшения, облачились в черные одеяния и оплакивали Марция в течение года. 3. И хотя после его смерти до настоящего времени уже прошло около пятисот лет, память об этом муже не угасла, но он все еще прославляется и восхваляется всеми как благочестивый и справедливый человек.

Итак, угрожавшая римлянам опасность от вторжения вольсков и эквов под водительством Марция, ставшая крупнейшей из бывших до нее и едва не приведшая к уничтожению всего государства до основания, разрешилась таким вот образом.

LXIII. А несколько дней спустя[934] римляне, выйдя в поле с большим войском под командованием обоих консулов и продвинувшись до границ своей земли, расположились лагерем на двух холмах, и свой лагерь каждый консул устроил на самом неприступном месте. Однако они ничего не совершили, ни великого, ни малого, но вернулись ни с чем, хотя враги предоставили им прекрасный повод сделать что-нибудь замечательное. 2. Ведь еще раньше них свое воинство на римскую землю привели вольски и эквы, которые решили не упустить удобный случай, но, пока противник казался им все еще устрашенным, напасть на него, полагая, что из-за страха он и сам сдастся. Однако, заспорив между собой о командовании, они схватили оружие и, бросившись друг на друга, стали сражаться без строя и не по приказу, а беспорядочно и как попало, так что с обеих сторон погибло много людей. И если бы заход солнца не упредил, то все их войска были бы уничтожены. Итак, против воли уступив ночи, прекратившей битву, они были отведены друг от друга и удалились в собственные лагеря. На рассвете подняв войска, обе стороны вернулись в свои земли. 3. Консулы же, узнав от перебежчиков и пленных, которые убежали во время самого сражения, какое бешенство и безумие охватило врагов, не воспользовались предоставившимся желанным случаем, хотя находились на расстоянии не более тридцати стадиев[935]. Не стали они и преследовать уходящих, в то время как их войска, не изнуренные и идущие в боевом строю, легко бы полностью уничтожили врагов — уставших, раненых, уменьшившихся в числе и отступающих в беспорядке. 4. Но консулы также, разрушив лагерь, вернулись в город — то ли довольствуясь уже тем благом, что предоставила судьба, то ли не доверяя своему необученному войску, то ли считая главным не потерять даже немногих из своих воинов. Вернувшись в Рим, они все же навлекли на себя большой позор, обретя за свои действия репутацию трусов. И не совершив больше ни одного похода, они передали власть очередным консулам.

LXIV. Итак, в следующем году консульство получили Гай Аквилий и Тит Сикций, мужи опытные в военных делах[936]. Сенат же, после того как консулы доложили вопрос о войне, постановил прежде всего отправить посольство к герникам[937], чтобы потребовать от них, как от друзей и союзников, законного удовлетворения — ведь во время похода вольсков и эквов Рим понес ущерб от грабежей и набегов герников на пограничные им римские земли. А пока от них не получат ответа, пусть консулы набирают как можно большее войско, созывают союзников, отправив посольства, а также с помощью многочисленных работников спешно подготовят хлеб, оружие, деньги и остальное, что необходимо для войны. 2. Но, как сообщили сенаторам вернувшиеся послы, ответ, который они получили от герников, был таков: те заявляют, что у них вообще никогда не было публично заключенных с римлянами договоров, а соглашения с царем Тарквинием они считают расторгнутыми, поскольку он был лишен власти и умер на чужбине; если же и случились какие-то грабежи и набеги шаек разбойников на римскую землю, то, говорят они, это произошло не по общему решению герников, но является преступлением частных лиц, преследующих свои частные же интересы, и они не могут представить на суд совершивших это, утверждая, что и сами претерпели подобное, и выдвигая встречные обвинения, а в итоге заявили, что охотно принимают войну. 3. Узнав это, сенат постановил разделить набранное из молодежи войско на три части и консулу Гаю Аквилию во главе одной из них напасть на военные силы герников, ибо они уже взялись за оружие, другую же часть вести на вольсков Титу Сикцию, второму консулу, а Спурию Ларцию, которого консулы назначили префектом, оборонять ближайшую к городу округу, взяв себе оставшуюся третью часть. Освобожденным же по возрасту от воинской службы, которые еще способны были носить оружие, сенат приказал, построившись под знаменами, нести охрану укреплений и стен города, чтобы не произошло никакого неожиданного нападения врагов, после того как вся молодежь выступит в поход. Командовать этими силами поручили Авлу Семпронию Атратину, одному из бывших консулов. И вскоре все приказы были выполнены.

LXV. Итак, Аквилий, один из консулов, обнаружив во владениях пренестинцев[938] поджидающую его рать герников, расположился лагерем как можно ближе к ним, от Рима находясь на расстоянии немногим более двухсот стадиев[939]. Когда же на третьи сутки с того дня, как он разбил лагерь, герники выступили из своего лагеря на равнину в боевом строю и подняли сигнал к битве, он также вывел навстречу войско организованно и по отрядам. 2. Как только они сошлись друг с другом вплотную, то, издав боевой клич, бросились в бой. И сначала легковооруженные, сражавшиеся дротиками, стрелами и камнями из пращей, нанесли друг другу много ран. Затем сталкиваются всадники с всадниками, атакуя по турмам, и пехота с пехотою, сражаясь в манипулах. Итак, вспыхнула славная сеча, ибо обе стороны бились ожесточенно, и они долго стояли твердо, не уступая друг другу ни пяди земли, на которой были построены. Все же римская фаланга начала уставать, поскольку тогда впервые спустя длительное время ей пришлось вступить в сражение. 3. Увидев это, Аквилий приказал еще свежим и для этой самой цели сохраняемым отрядам подкрепить уставшие части строя, а раненым и обессилевшим бойцам отходить в тыл фаланги. Когда же герники заметили перемещения римских отрядов, они решили, что римляне начинают отступать, и, подбодрив друг друга, бросаются сомкнутыми рядами на передвигающиеся части врагов, но их натиск встречают свежие силы римлян. И вновь разразилась упорная схватка, так как обе стороны опять принялись ожесточенно сражаться, ведь и отряды герников пополняли свежие силы, направляемые командующими к измотанным частям. 4. Но так как дело шло уже к позднему вечеру, консул, призвав всадников именно сейчас проявить себя доблестными бойцами, атакует врагов на правом фланге, сам возглавляя конный отряд. Те, на какое-то короткое время сдержав римлян, все же отступают, и тогда начинается большое кровопролитие. Итак, правый фланг герников был уже тесним и не удерживал строй, левый же еще сопротивлялся и даже одолевал правое крыло римлян. Однако вскоре и он отступил. 5. Ведь Аквилий во главе самых храбрых юношей и тут оказывал помощь, ободряя и вызывая по именам тех, кто обычно отличался в прежних сражениях, и бросал в гущу врагов, выхватывая у знаменосцев, значки тех центурий, которые казались нерешительно сражающимися, чтобы страх перед установленным законом наказанием в случае, если они не вернут знамена, заставил их быть отважными; и постоянно сам приходил на помощь той части боевого порядка, которая уставала, пока не оттеснил с позиции и другой фланг. А поскольку фланги оказались оголены, центр герников также не устоял. 6. Вслед за тем началось стихийное и беспорядочное бегство герников в лагерь, а римляне преследовали их и убивали. И такое в итоге рвение овладело римским войском в том сражении, что некоторые пытались взобраться и на вражеский вал, чтобы с ходу захватить лагерь. Понимая, что их стремление небезопасно и даже бесполезно, консул приказал дать сигнал к отступлению и заставил вступивших в бой сойти с укреплений против их воли, опасаясь, что забрасываемые сверху копьями и стрелами они будут вынуждены с позором и большим ущербом отступить и, следовательно, умалят свою славу от предыдущей победы. И вот тогда, — ведь было уже около захода солнца, — ликуя и распевая гимны, римляне раскинули лагерь.

LXVI. А наступившей ночью из лагеря герников доносился громкий шум и крик и был виден свет от многих факелов. Ибо уже не надеясь оказать сопротивление еще в одной схватке, они решили по собственному почину покинуть лагерь, и это явилось причиной их беспорядка и крика. Ведь они бежали так быстро, насколько у каждого доставало сил и резвости, окликая друг друга и слыша оклики, но не обращая никакого внимания на вопли и мольбы оставляемых из-за ран или болезней. 2. Римляне, не догадываясь об этом, но ранее получив от пленников сведения, что на помощь своим должно подоспеть еще одно войско герников, посчитали, что шум и суматоха вызваны его прибытием. Они снова взяли оружие и, окружив лагерь кольцом, чтобы ночью не случилось какого-нибудь нападения на них, то все вместе с грохотом потрясали своим оружием, то неоднократно издавали боевой клич, как будто устремляясь в битву. Герникам и это также внушило немалый страх, и, думая, что их преследуют враги, они бежали, рассеявшись врозь по разным дорогам. 3. А с началом дня, когда посланные на разведку всадники доложили римлянам, что и другое войско не пришло на помощь врагам, и участвовавшие в предыдущем сражении бежали, Аквилий, выведя армию, завладевает вражеским лагерем, полным вьючного скота, продовольствия и оружия, захватывает их раненых, коих было не меньше, чем убежавших, и, выслав конницу в погоню за рассеявшимися по тропам и лесам, берет в плен много людей. В конце концов, он вторгся уже на земли герников, грабя их безбоязненно, так как никто больше не отваживался вступать в рукопашную схватку. Таковы были деяния Аквилия.

LXVII. Второй же консул Тит Сикций, посланный против вольсков, вторгся на территорию Велитр[940], взяв сильнейшую часть войска. Ведь именно здесь находился командующий вольсков Тулл Аттий, снарядивший отборное войско с намерением сначала нанести ущерб союзникам римлян (подобно тому, как поступил Марций, когда начинал войну), посчитав, что римляне пребывают еще в том же страхе и не пошлют никакой помощи тем, кто подвергается ради них опасности. Когда же войска стали видны и заметили друг друга, то уже без всякой проволочки вступили в бой. 2. А местность между лагерями, на которой должно было произойти сражение, представляла собой неровный во многих частях по своей окружности каменистый холм, где ни одной из сторон не могла пригодиться конница. Римские всадники, заметив это и посчитав позором, если, присутствуя при сражении, не окажут никакой помощи, обратились к консулу, подойдя все вместе, с просьбой позволить им слезть с коней и сражаться пешими, если это предложение покажется ему наилучшим. 3. И тот, изрядно похвалив их, спешивает всадников и, построив рядом, держал при себе для наблюдения и помощи тем, кто окажется в трудном положении: и именно они явились у римлян причиной одержанной тогда весьма блистательной победы. Ибо пехота у обеих сторон была почти равна и по численности людей, и по вооружению и сходна по организации боевого порядка и по ратному опыту как в атаках и отходах, так и, с другой стороны, в нанесении и отражении ударов. 4. Ведь вольски изменили всю свою военную тактику, после того как командующим у них побывал Марций, и перешли к обычаям римлян.

Итак, большую часть дня фаланги оставались на том же месте, сражаясь с одинаковым успехом, и неровный характер местности предоставлял обоим противникам много преимуществ друг перед другом. Римские же всадники разделились на две части — одни атакуют врагов в бок с правого фланга, а другие, обойдя вокруг, нападают через холм на задних воинов. 5. В итоге, одни из них метали в вольсков копья, а другие разили противников более длинными всадническими мечами в предплечья и наносили удары по локтям, так что у многих отсекали руки вместе с самой одеждой и защитным вооружением и многих сильными ударами в колени и лодыжки с наилучших позиций повергали полумертвыми на землю. 6. И вольсков обступила со всех сторон опасность: ведь с фронта их теснили пехотинцы, а с флангов и тыла всадники. Так что сверх возможного выказав себя доблестными мужами и явив много примеров отваги и опыта, почти все стоявшие на правом фланге вольски были убиты. Когда же воины, выстроенные в центре боевого порядка и на другом крыле, увидели, что правый фланг смят и римские всадники таким же образом атакуют их, то, развернув отряды, стали медленно отступать в лагерь, а римские всадники, соблюдая строй, преследовали их.

7. Но как только они оказались близ укреплений, начинается иное сражение — жестокое и с переменным успехом, ибо всадники пытались во многих местах лагеря взобраться на палисады. И поскольку римлянам приходилось тяжко, консул, приказав пехотинцам принести валежник и засыпать рвы, первым устремился по сделанному проходу с лучшими из всадников к самым укрепленным воротам лагеря. Оттеснив тех, кто сражался перед ними, и взломав решетки ворот, он проник внутрь укреплений и стал ожидать подхода своих пехотинцев. 8. Здесь Тулл Аттий с самыми бравыми и отважными воинами из вольсков нападает на него и после ряда блестящих подвигов (ведь в битвах он был очень храбрым бойцом, но неспособным полководцем) в конце концов погибает, измученный усталостью и множеством ран. Остальные же вольски после взятия лагеря либо погибли в сражении, либо, бросив оружие, стали умолять победителей о пощаде, но лишь немногие спаслись бегством домой.

9. Когда же в Рим прибыли отправленные консулами вестники, огромнейшая радость охватила народ, и тотчас богам назначили благодарственные жертвоприношения, а консулам предоставили честь триумфа, однако не одну и ту же обоим, но Сикцию даровали более почетный триумф, поскольку решили, что он освободил государство от большего страха, уничтожив дерзкое войско вольсков и убив их командующего. Итак, он въехал в город с добычей, ведя пленников и сражавшееся вместе с ним войско, сам стоя на колеснице, запряженной конями в золотой сбруе, облаченный в царское одеяние, как предписывает обычай относительно больших триумфов. 10. Аквилию же предоставили малый триумф, который они называют овацией (а у меня было ранее показано[941], какое отличие он имеет от большого): он вошел в город пешим во главе остальной процессии. Так закончился этот год.

LXVIII. Принявшие от них консульскую власть Прокул Вергиний и Спурий Кассий, назначенный тогда консулом в третий раз[942], собрав войска из граждан и союзников, также выступили в поход: Вергиний — против общин эквов, а Кассий — против общин герников и вольсков, жребием распределив кампании между собой. В итоге эквы, укрепив города и свезя туда с полей все наиболее ценное, позволили римлянам опустошать их страну и сжигать жилища, так что Вергиний с большой легкостью разорил и разграбил столько их земель, сколько смог, ибо никто не выходил сражаться за них, и увел войско обратно. 2. Также вольски и герники, против которых отправился в поход Кассий, приняли решение пренебречь опустошением своих полей и укрылись в городах. Тем не менее, когда плодородная земля начала подвергаться разорению и к тому же они испугались, что нелегко будет ее восстановить, то не стали упорствовать в прежних намерениях, подвигнутые жалостью и притом не полагаясь на не слишком надежные укрепления, в которых они укрылись, но отправили послов к консулу просить о прекращении войны. Первыми это сделали вольски, и они быстрее получили мир, выдав столько денег, сколько им предписал консул, и предоставив все остальное, что было нужно войску. Кроме того, они согласились подчиниться римлянам, не присваивая себе впредь никаких равных прав. 3. А герники начали вести с консулом переговоры о мире и дружбе позже, когда увидели, что остались в одиночестве. Но Кассий, предъявив послам против них немало обвинений, сказал, что прежде они должны исполнить то, что подобает побежденным и подвластным народам, и тогда только затевать переговоры о дружбе. Когда же послы согласились сделать все возможное и приемлемое, он приказал им внести столько денег, сколько обычно давали воинам с учетом каждого человека для пропитания за шесть[943] месяцев, и продовольствия — за два[944] месяца. 4. А чтобы они имели возможность выполнить эти требования, он предоставил им перемирие, назначив для него определенное количество дней. Когда же герники доставили римлянам все быстро и с усердием и снова отправили послов для переговоров о дружбе, Кассий, похвалив их, отослал к сенату. И сенаторы после длительного обсуждения постановили наладить с герниками дружественные отношения, но на каких условиях заключить с ними договор — пусть определит и установит консул Кассий, а что он решит, то они и утвердят.

LXIX. После этого постановления сената Кассий по возвращении в Рим стал требовать предоставления ему второго триумфа, поскольку, мол, он победил величайшие народы, — скорее из милости вырывая почесть, чем получая ее по праву: ведь он, не захватив приступом ни единого города и не обратив в бегство войско врагов в полевом сражении, каким-то образом должен был доставить в Рим пленников и трофеи, чем украшается триумф. Потому-то данный поступок впервые принес ему славу человека заносчивого и имеющего уже образ мыслей, совершенно несхожий с остальными согражданами. 2. Добившись же, чтобы ему дали триумф, Кассий представил договор с герниками. Однако тот был списан с имевшегося договора с латинами, чем самые старшие и уважаемые сенаторы были весьма недовольны и стали с подозрением относиться к Кассию, не желая, чтобы чужеземцы герники получили равную честь с родственными латинами и чтобы те, кто не сделал вообще никакого добра, пользовались той же самой благосклонностью, как и явившие много примеров доброжелательства. Возмущало их и высокомерие Кассия, который, будучи почтен сенатом, не воздал ему равного уважения и представил договор, составив его не в соответствии с общим мнением всех сенаторов, но как самому было угодно. 3. В самом деле, иметь удачу во многих предприятиях было всегда для человека делом опасным и пагубным, ибо для многих это становится скрытой причиной безрассудной гордыни и подспудным основанием желаний, выходящих за пределы человеческой природы, что случилось и с данным мужем. Ведь будучи единственным из современников удостоен государством трех консульств и двух триумфов, он стал вести себя высокомернее и возымел сильное стремление добиться монархической власти. Сознавая же, что для добивающихся царской или тиранической власти самым легким и безопасным путем из всех является привлечение плебса на свою сторону всякими благодеяниями и воспитание у него привычки кормиться из рук раздающего общественную собственность[945], он обратился к этому способу. И немедленно, никому не сообщив о своем замысле, он решил раздать народу некую обширную общественную землю, которая прежде была заброшена и затем занята самыми богатыми гражданами. 4. И если бы, дойдя до этого, Кассий сим и удовольствовался, то дело у него, пожалуй, пошло бы в соответствии с замыслом. Теперь же, стремясь к большему, он поднял немалую смуту, из-за которой с ним приключился несчастливый конец. Ведь, включая в список на раздел земли и латинов, и даже герников, только что допущенных к римскому гражданству, он хотел расположить эти народы в свою пользу.

LXX. Замыслив это, на следующий день после триумфа Кассий созвал плебс на сходку и, взойдя на ораторскую трибуну, как по обычаю поступают справившие триумф, сначала дал отчет о совершенном им, где основным было следующее: 2. он, впервые получив консульство, победил в сражении племя сабинян, претендовавшее на верховенство, и вынудил его подчиниться римлянам[946], а будучи выбран консулом во второй раз, обуздал внутреннюю смуту в государстве и вернул народ на родину[947]; с латинами же, которые, являясь родственными римскому народу, все же всегда завидовали ему из-за власти и славы, он установил дружественные отношения, предоставив им гражданское равноправие[948], так что более не соперником, но отечеством считают они Рим; 3. назначенный на ту же самую должность в третий раз, он и вольсков заставил стать из врагов друзьями, и осуществил добровольное подчинение герников — племени многочисленного, храброго и имеющего, поскольку оно находится рядом с римлянами, наибольшие возможности причинять величайший вред и приносить величайшую пользу. 4. Изложив все это и тому подобное, он просил народ обратить на него внимание как на человека, который, в отличие от всех остальных, заботится об общественном благе и будет заботиться в дальнейшем. А в заключение речи он сказал, что окажет народу столь многочисленные и столь великие благодеяния, что превзойдет всех, кого восхваляли за дружественное отношение и покровительство плебсу, и добавил, что сделает это в ближайшее время. 5. Итак, распустив собрание и не отложив дела даже на незначительный срок, он на следующий день созвал на заседание сенат, который был встревожен и перепуган сказанными им словами. И прежде чем приступить к какому-либо иному делу, он стал публично излагать сохранявшийся перед народным собранием в тайне свой замысел, предлагая сенаторам, — поскольку простой народ оказался весьма полезен государству, содействовав как в защите свободы, так и в управлении другими народами, — в свою очередь проявить заботу о нем, наделив его землей, которая, будучи захвачена на войне, лишь на словах являлась общественной, а на деле принадлежала самым наглым из патрициев, занявшим ее без всякого законного основания. Кроме того, он предложил, чтобы стоимость хлеба, посланного им в качестве дара тираном Сицилии Гелоном, — который бедняки получали за деньги, хотя следовало разделить между всеми гражданами бесплатно, — купившим его была возмещена из тех средств, которые имела казна.

LXXI. Конечно, сразу же, еще когда Кассий говорил, поднялся большой шум, поскольку все сенаторы были недовольны его речью и отказывались терпеть ее. А когда он закончил, то рьяно обвинять Кассия в разжигании мятежа стал не только его коллега по консульству Вергиний, но и самые старшие и почтенные из остальных сенаторов, в особенности же — Аппий Клавдий. И до позднего часа они, вне себя от ярости, продолжали бросать друг другу самые резкие упреки. 2. А в следующие дни Кассий, постоянно созывая народные сходки, старался склонить плебс на свою сторону: произносил речи в пользу наделения землей и ревностно обвинял своих противников. Вергиний же, собирая ежедневно сенат, со своей стороны готовил, с общего согласия патрициев, законные меры предосторожности и законные преграды замыслам Кассия. 3. И у каждого имелся многочисленный отряд сторонников, сопровождавших и охранявших его: неимущие, грязные и готовые отважиться на любую выходку были подчинены Кассию, а самые родовитые и безупречные — Вергинию. 4. Все же некоторое время на народных сходках преобладала худшая сторона, намного превосходя другую, затем установилось равновесие, когда к лучшей части примкнули плебейские трибуны, возможно, в том числе и потому, что они не считали для государства благом, чтобы плебс, развращаемый раздачами денег и разделами общественного имущества, был праздным и испорченным, а возможно — и в силу зависти, поскольку не они, вожди народа, стали инициаторами этого благодеяния, но кто-то иной. Впрочем, ничто не препятствует предположить, что они так поступили и из-за страха, который испытывали вследствие возвышения данного человека, которое сделалось большим, чем это отвечало интересам общества. 5. Во всяком случае, они тут же принялись изо всех сил возражать на народных сходках против вносимых Кассием законов, объясняя народу, что несправедливо, если не только римляне разделят между собой то, что приобретено в ходе многих войн, но равную с ними долю будут иметь и латины, не участвовавшие в этих войнах, и герники, лишь недавно установившие дружественные отношения, коим, принужденным к тому войной, достаточно было не лишиться собственной территории. 6. Народ же, внимая, то присоединялся к доводам плебейских трибунов, осознавая, что причитающаяся каждому доля из общественной земли будет чем-то маленьким и не заслуживающим упоминания, если они разделят ее вместе с герниками и латинами, то менял мнение под влиянием Кассия, демагогически заявлявшего, что плебейские трибуны якобы предают их патрициям и как благовидный предлог для противодействия используют равное участие в разделе герников и латинов. По его словам, он включил это в закон ради усиления бедняков и создания заслона на случай, если кто-нибудь когда-нибудь захочет отнять у них предоставленное, ибо полагал, что лучше и безопаснее многим, получив мало, этим владеть неизменно, чем всего лишиться, понадеявшись на многое.

LXXII. В то время как именно этими доводами Кассий часто переубеждал толпу на народных сходках, один из плебейских трибунов, Гай Рабулей, человек не безрассудный, выступив вперед, пообещал быстро прекратить распрю между консулами и разъяснить народу, что нужно делать. А когда последовало громкое одобрение его слов и после этого воцарилось молчание, он спросил: «Не в том ли, о Кассий и Вергиний, заключается главное в законе — первое, следует ли, чтобы общественная земля была разделена между всеми нами поголовно, а второе, следует ли, чтобы часть ее получили латины и герники?» После того как они согласились, он продолжил: «Что ж, хорошо. Ты, Кассий, желаешь поставить на голосование народа оба эти положения. Ну, а ты, о Вергиний, скажи нам, ради богов, отвергаешь ли только одну часть предложения Кассия, которая касается союзников, считая, что не следует герников и латинов уравнивать с нами в разделе, или отвергаешь и другую часть, требуя не разделять общественное имущество даже среди нас самих? Именно на это ответь мне, ничего не утаив». 3. Когда же Вергиний заявил, что возражает только против равного участия латинов и герников, а что касается граждан — он согласен на раздел, если все примут такое решение, тогда плебейский трибун, обернувшись к толпе, сказал: «Итак, поскольку одна часть данного предложения одобрена обоими консулами, а другая встречает возражения со стороны одного из них, оба же они равны по власти, и ни у кого нет возможности применить принуждение к другому, давайте сейчас возьмем то, что они оба согласны дать, а в чем они расходятся — отложим». 4. А так как плебс одобрил этот совет как наилучший и стал требовать убрать из закона пункт, разжигающий раздор, Кассий, не зная, что следует делать, — с одной стороны, не желая отказаться от своего предложения, с другой, не имея возможности придерживаться его, ибо противодействие оказывали плебейские трибуны, — распустил тогда народную сходку. В следующие дни он, ссылаясь на болезнь, более не выходил на Форум, но, оставаясь дома, прилагал усилия, чтобы утвердить закон принуждением и силой, и старался пригласить для голосования столько латинов и герников, сколько мог. 5. В итоге, они стали толпами сходиться в Рим, и вскоре город был полон чужеземцев. Увидев это, Вергиний повелел глашатаям возвестить по улицам, чтобы те, кто не проживает в Риме, удалились, и установил им небольшой срок. Кассий же, наоборот, приказал глашатаям объявить, чтобы все имеющие гражданские права оставались на месте, пока закон не будет утвержден.

LXXIII. А поскольку спору не было видно никакого конца, патриции, испугавшись, как бы не произошло похищения камешков для голосования и рукоприкладства, равно как и иных насильственных действий, которые обычно случаются в охваченных междоусобицами народных собраниях при внесении закона, сошлись на сенатское заседание, чтобы обо всем разом посовещаться. 2. Там Аппий, первым спрошенный о своем мнении, отговаривал уступать народу раздел земли, указывая, что праздная толпа сограждан, приученная лакомиться общественным достоянием, станет опасной и бесполезной и никогда уже ничему из общественной собственности — ни из имущества, ни из денег — не позволит остаться общим. Он утверждал, что заслуживает порицания дело, если сенаторы, обвиняя Кассия в дурном и пагубном управлении государством и в развращении народа, сами затем общим решением утвердят эти мероприятия как справедливые и полезные. Аппий предлагал им также обратить внимание на то, что даже признательность от бедняков, если те разделят между собой общественные земли, достанется не тем, кто дал свое согласие и одобрение, но одному Кассию, который выдвинул эту идею и предстал как человек, заставивший сенат против воли одобрить ее. 3. Все это и другое в том же духе высказав, в заключение он посоветовал следующее: выбрать десять[949] человек из самых уважаемых сенаторов, которые, обойдя общественную землю, определят ее границы, и если какие-нибудь частные лица, действуя обманом или силой, что-то из нее используют под пастбища или возделывают, пусть члены комиссии, проведя расследование, вернут это государству. А отмежеванную ими землю, разделив на какое будет угодно число участков и разграничив их добротными столбами, он убеждал частично продать, — и в особенности ту, по поводу которой имели место какие-либо разногласия с частными лицами, чтобы у купивших были тяжбы из-за нее с теми, кто предъявит притязания, — частично сдавать в аренду на пятилетний срок; деньги же, поступающие от сдачи в аренду, использовать для снабжения воинов и на оплату тех расходов, которые необходимы для ведения войн. 4. «Ведь ныне, — сказал он, — оправдана неприязнь бедных к богатым, которые, присвоив себе общественное имущество, удерживают его, и нет ничего удивительного, если они считают, что лучше разделить общественные земли между всеми, чем оставить их в руках небольшого числа самых наглых сограждан. Если же они увидят, что те, кто в настоящее время пользуется этими землями, отказываются от них, и общественное имущество становится на самом деле общественным, то прекратят завидовать нам и перестанут желать поголовного раздела земель, осознав, что общее со всеми владение будет выгоднее маленькой доли каждому. 5. Давайте же объясним им, — продолжил Аппий, — какова здесь разница, и что каждый в отдельности бедняк, получив небольшую землицу и (если так случится) имея беспокойных соседей, и сам не будет в состоянии по своей бедности ее обработать, и арендатора, за исключением соседа, не найдет. А если большие наделы, предоставляющие земледельцам разнообразную и выгодную работу, будут сдаваться в аренду государством, то они принесут много дохода. И что для бедняков, когда они отправляются на войну, лучше получать продовольствие и жалование из общественного казначейства, чем всякий раз уплачивать в казначейство из собственного имущества, тогда как порой их средства к жизни бывают скудными, а добывание этих денег еще более обременит их».

LXXIV. Когда Аппий внес это предложение и, казалось, получил всеобщее одобрение, Авл Семпроний Атратин, спрошенный следующим, сказал: «Конечно, сегодня не впервые я имею возможность восхвалять Аппия как человека, который более всех способен задолго предвидеть будущее и высказывает самые лучшие и полезные суждения, тверд и непоколебим в своих взглядах, не уступает страху и не склоняется перед милостями. В самом деле, я всегда хвалю его и постоянно удивляюсь здравомыслию и благородству, которое он являет в минуту опасности. И сам я высказываю не иное предложение, а то же самое, лишь добавив к нему то немногое, что, на мой взгляд, Аппий пропустил. 2. Ибо сам я также считаю, что герники и латины, которым мы только что предоставили равные гражданские права, не должны участвовать в разделе наших земель. Ведь мы владеем этой землей, приобретя ее не после того, как они установили с нами дружественные отношения, но еще раньше отняв ее у врагов благодаря собственному риску, без чьей-либо посторонней помощи. Давайте ответим им, что имеющимся у нас прежним владениям, то есть которыми каждая сторона располагала на момент заключения между нами договора о дружбе, следует оставаться для всех своими собственными и неотчуждаемыми, а чем завладеем на войне в совместных походах после заключения договора, от этого уже каждому достанется надлежащая доля. 3. Это ведь и союзникам не даст справедливых оснований для гнева за причиненную обиду, и народу не внушит опасения, что его сочтут предпочитающим выгоду своему доброму имени. Я полностью согласен и с избранием мужей, которых Аппий предлагал назначить для установления границ общественной земли. Ведь это принесет нам большое доверие в отношениях с плебеями, ибо именно сейчас они недовольны в силу двух причин — и поскольку сами не получают никакой выгоды от общественных владений, и поскольку некоторые из нас незаконно пользуются ими. Если же они увидят, что эти владения обращены в общественную собственность и доходы с них идут на общие и насущные цели, то поймут, что для них нет никакой разницы, иметь ли долю в земле или в плодах с нее. 4. Само собой, я воздерживаюсь упоминать, что некоторых бедняков чужой ущерб радует больше собственных выгод. Однако я полагаю, что недостаточно записать в постановлении только эти два положения, но, думаю, следует приобрести расположение народа и склонить его на свою сторону и с помощью какой-либо другой умеренной услуги. О ней я вскоре скажу, предварительно показав вам причину, или, скорее, необходимость, в силу которой нам нужно сделать также и это.

LXXV. Вы, конечно, знаете слова, сказанные на народной сходке плебейским трибуном, когда он спросил у одного из консулов, а именно Вергиния, какое мнение тот имеет по поводу раздела земли, то есть согласен ли он разделить общественное имущество среди граждан безучастия союзников, или даже нам, римлянам, не разрешает получать в надел долю от наших общих владений. И он согласился не препятствовать той части закона о разделе земли, которая касается нас, если все будут считать это наилучшим решением. Вот какая уступка сделала плебейских трибунов нашими соратниками, а народ — более благоразумным. 2. Итак, по какому еще разумению мы откажемся теперь от того, что тогда уступили? Или какая польза будет нам от следования в государственном управлении благородным и прекрасным политическим принципам, достойным нашего владычества, если мы не убедим тех, кому предстоит ими пользоваться? А мы не убедим, и никто из нас в этом не сомневается. Ведь, когда терпят неудачу, сильнее могут рассердиться те, кто обманут в своих надеждах и не получает обещанного. Несомненно, их опять быстро увлечет кто-нибудь, действующий в угоду им, и никто уже из плебейских трибунов не встанет на нашу сторону. 3. Потому послушайте, что я советую вам делать и что добавляю к предложению Аппия, но не вставайте и не поднимайте шум прежде, чем выслушаете все, что я хочу высказать. Тем, кто будет избран для осмотра и установления границ общественной земли (десять ли человек или любое иное их число), поручите определить, каким конкретно землям и в каком количестве следует оставаться общими для всех и, будучи сдаваемыми в аренду на пять лет, увеличивать доходы казны, а сколько, в свою очередь, и какие именно следует разделить среди наших плебеев. Землю же, которую они назначат для раздела, вы должны распределить, предварительно приняв решение, — или среди всех граждан, или только среди тех, у кого уже нет надела, или среди имеющих наименьший имущественный ценз, или любым другим образом, как вам будет угодно. А выборы лиц для установления ее границ и ваше постановление, которое вы вынесете о разделе земель, и остальное, что необходимо сделать, пусть осуществят новые консулы так, как сочтут наилучшим, поскольку у нынешних консулов слишком краток оставшийся срок правления. 4. Ибо и сами дела такого рода требуют немалого времени, да и нынешняя охваченная распрями власть едва ли сможет судить более здраво о том, что выгодно, чем назначенная после нее, если, правда, та будет единодушной, как мы надеемся. Ведь отсрочка — полезная вещь во многих случаях и ничуть не опасная, а время многое меняет за один день. И отсутствие разногласий между руководителями общественных дел — причина всех благ в государствах. Я высказываю именно такое мнение, но если кто-либо предлагает иное, лучшее, пусть поведает».

LXXVI. Когда Семпроний закончил, он встретил громкое одобрение со стороны присутствующих и уже никто из спрошенных после него не выдвигает другого предложения. Итак, после этого записывается следующее решение сената: избрать десять самых старших сенаторов из бывших консулов, которые, определив границы общественной земли, назначат, сколько из нее следует сдать в аренду и сколько разделить среди народа; 2. имеющим равные гражданские права и союзникам выделять причитающуюся каждому по соглашениям часть, если позднее приобретут еще какую-нибудь землю в совместных походах; выборы же указанных лиц, распределение наделов и остальное, что необходимо сделать, — осуществить новым консулам. Это решение, внесенное на утверждение народа, заставило Кассия прекратить демагогию и не допустило развиться дальше разжигаемому бедняками мятежу.

LXXVII. В следующем году, когда началась семьдесят четвертая Олимпиада (на которой в беге победил Астил Сиракузский), а в Афинах архонтом был Леострат, консульство получили Квинт Фабий и Сервий Корнелий[950], мужи из патрициев, возрастом еще молодые, но по знатности предков самые выдающиеся из всех и очень влиятельные благодаря своим сторонникам и богатству, а также, несмотря на молодость, ничем не хуже никого из людей более зрелого возраста в ведении политических дел. Так вот, в указанном году Цезон Фабий, брат[951] тогдашнего консула, и Луций Валерий Попликола, брат того Попликолы, который сверг царей, в это же самое время обладая квесторской[952] властью и потому имея право созывать народные собрания, привлекли к ответственности перед народом по обвинению в стремлении к тирании Спурия Кассия, консула прошлого года, осмелившегося предложить законы о разделе земли. И назначив определенный день, они вызвали его, чтобы тот оправдался на суде перед народом. 2. Когда же в объявленный день собралась весьма многочисленная толпа, оба квестора, созвав плебс на народное собрание, стали обстоятельно излагать общеизвестные деяния Кассия, доказывая, что они не вели ни к чему хорошему. Так, сначала латинам, которым достаточно было, чтобы их сочли достойными общего с римлянами гражданства, и почитавшим за великое счастье получить хотя бы его, Кассий, будучи консулом, не только охотно предоставил гражданские права, о чем они просили, но и еще провел решение выделять им треть военной добычи в случае совместного похода. Затем герников, которым, побежденным на войне, следовало быть довольными, если они хотя бы не наказаны лишением какой-либо части своей собственной земли, он сделал друзьями вместо подданных и гражданами вместо данников, а также установил, чтобы они получали вторую треть той земли и добычи, какую римляне приобретут любым образом. 3. Так что из разделяемой на три части добычи двойную долю берут римские подданные и чужеземцы, а сами местные уроженцы и повелители — только одну треть. А вследствие этого, указывали квесторы, у римлян случится одна из двух нелепейших ситуаций, если они вознамерятся почтить какие-нибудь другие народы за множество великих благодеяний теми же дарами, коими почтили не только латинов, но и не сделавших никакого добра герников. Ведь, поскольку у них остается только одна треть, они либо не будут иметь доли, какую можно дать тем благодетелям, либо, приняв постановление о подобных почестях, ничего не оставят самим себе.

LXXVIII. А кроме того, квесторы подробно рассказывали, как, замыслив отдать народу общее имущество государства, Кассий, несмотря на то что и сенат не принял положительного решения, и коллега по консульству воспротивился, собрался силой утверждать закон, который являлся пагубным и неправедным не по одной только той причине, что, в то время как следовало принять предварительное постановление сената и в случае его одобрения оказать благодеяние от имени всех властей, Кассий, напротив, старался сделать его милостью одного человека, 2. но и в силу того обстоятельства, преступнейшего из всех, что лишь на словах это было дарение гражданам общественной земли, а на деле — лишение: ведь римляне, захватившие ее, получили бы только одну долю, а герники и латины, у которых не было на нее никаких прав, — две доли. Рассказывали они также, что Кассий не подчинился даже плебейским трибунам, выступившим против него и предлагавшим убрать из закона одну часть — о равном участии чужеземцев, но продолжил действовать вопреки и плебейским трибунам, и коллеге по консульству, и сенату, и всем, кто давал наилучшие советы на благо общества. 3. Изложив это, в свидетели чего призвали всех граждан, уже затем квесторы стали приводить также и неизвестные доказательства его тиранических намерений, утверждая, будто бы латины с герниками собрали ему деньги, запаслись оружием и сходились к нему самые дерзкие из их молодежи, проводя тайные совещания и содействуя во многих других делах помимо указанных. И они называли многих свидетелей этого — как жителей Рима, так и из прочих, союзных, городов, людей не низкого звания и не безвестных. 4. Народ поверил им и вынес Кассию обвинительный приговор, уже не поддавшись на речи, сочиненные с большой тщательностью, которые сей муж публично произнес, и не уступив чувству жалости, хотя три маленьких сына оказывали Кассию заметную помощь в привлечении сочувствия, а многие другие — и родственники, и друзья — все вместе оплакивали его, и, наконец, нисколько не пощадив его деяния на войне, благодаря которым он достиг величайшего почета. 5. В самом деле, народ был до такой степени настроен против самого имени тирании, что даже при определении наказания не умерил свой гнев на Кассия, но приговорил его к смертной казни. Ведь народом овладел страх, как бы этот человек, самый способный военачальник того времени, будучи отправлен в изгнание за пределы отечества, не поступил подобно Марцию, ссоря друзей и объединяя врагов, и не повел непримиримую войну против родины. Когда суд завершился таким образом, квесторы, приведя Кассия на возвышающийся над Форумом утес[953], в присутствии всех сбросили его со скалы. Ведь таким было принятое у римлян того времени наказание для приговоренных к смерти.

LXXIX. Именно таков более правдоподобный рассказ из переданных об этом человеке, но не следует пренебрегать и менее достоверным, поскольку он также пользуется доверием со стороны многих людей и сообщается в авторитетных сочинениях. Так вот, в некоторых книгах утверждается, что, когда для всех еще оставалась тайной подготовка им тирании, первым заподозрил отец Кассия и, выяснив дело с помощью самого тщательного расследования, пришел в сенат. Затем, приказав сыну явиться, он стал для него и доносчиком, и обвинителем, а когда и сенат вынес обвинительный приговор, то, приведя его домой, казнил. 2. Действительно, суровость и неумолимость отцовского гнева на сыновей, совершавших преступления, и особенно у римлян того времени, не позволяет отбросить и данную историю. Ведь ранее Брут, изгнавший царей, осудил на смерть обоих своих сыновей по закону о злодеях, и секирами им отрубили головы, так как решили, что они оказывали содействие царям в возвращении из изгнания[954]. И позднее Манлий, командуя на галльской войне, наградил за доблесть своего сына, отличившегося в бою, почетными венками, но, обвинив при этом в неповиновении, — поскольку тот не остался на сторожевом посту, куда был назначен, а вопреки приказу командующего покинул его, чтобы сразиться с врагом, — казнил сына как дезертира[955]. 3. И многие другие отцы, кто за большие проступки, кто за меньшие, не щадили и не жалели своих детей. Именно поэтому я не считаю возможным, о чем сказал, пренебречь данным сообщением как недостоверным. Однако следующие соображения, будучи из доказательств не самыми незначительными и не лишенными убедительности, тянут меня обратно и ведут к первому утверждению. После казни Кассия его дом был срыт до основания, и до сего дня это место остается без построек за исключением храма Теллус[956], который государство возвело в более поздние времена на некоторой части его территории у дороги, ведущей в Карины[957]. Кроме того, государство изъяло имущество Кассия, из коего посвятило первинки в различные святилища, и в том числе Церере[958] бронзовые статуи с надписями[959], указывающими, из чьего имущества эти первинки. 4. Ведь если бы его отец оказался одновременно и доносчиком, и обвинителем, и палачом для своего сына, то и дом его не был бы разрушен, и достояние не конфисковано. Ибо у римлян никакое благоприобретенное имущество не является их собственностью, пока еще живы отцы, но и вещи, и личности сыновей отданы отцам в полное распоряжение по их усмотрению. Так что государство, наверно, не сочло бы справедливым за преступления сына отнимать и конфисковывать имущество отца, который, к тому же, сам сообщил о его тиранических намерениях. Именно поэтому я скорее согласен с первым сообщением, а оба привел для того, чтобы читателям можно было выбирать из них какое угодно.

LXXX. Но, хотя некоторые замышляли казнить и сыновей Кассия, сенат счел данную меру ужасной и вредной и, собравшись, постановил, чтобы отроки были освобождены от кары и жили в полной безопасности, не будучи наказаны ни изгнанием, ни лишением гражданских прав, ни другим образом. И с тех пор этот обычай укоренился у римлян, соблюдаясь вплоть до нашего времени, а именно: дети, чьи отцы совершили преступление, освобождаются от всякого наказания, даже если они окажутся сыновьями тиранов, отцеубийц или предателей, что у римлян является величайшим преступлением. 2. А тех, кто в наши дни, после окончания Марсийской и гражданской войн[960], замыслили упразднить указанный обычай и на все то время, пока сами были у власти, лишили детей проскрибированных[961] при Сулле родителей права добиваться должностей, которые занимали их отцы, и быть членами сената, — их считали совершившими деяние, заслуживающее ненависти людей и гнева богов. Потому-то со временем воспоследовало им мстителем за беззаконие справедливое возмездие, благодаря которому они были низвергнуты с высот небывалого до тех пор величия на самое дно, и даже никакого потомства от них, кроме как по женской линии, более не осталось. 3. Обычай же восстановил согласно исконному порядку человек, сокрушивший их[962]. У некоторых эллинов, однако, нет такого рода установления, а родившихся от тиранов детей одни считают нужным казнить вместе с отцами, другие же наказывают вечным изгнанием, словно природа не допускает, чтобы от дурных отцов появились порядочные дети или от хороших — плохие. Но о том, у эллинов ли лучше установление или обычай римлян предпочтительнее, я предоставляю судить тому, кто хочет, а сам возвращаюсь к последовавшим событиям.

LXXXI. Итак, после смерти Кассия[963] сторонники усиления аристократии стали более дерзкими и сильнее презирать плебеев, а граждане безвестные по своему имени и богатству были унижены до крайности и ругали свою собственную неимоверную глупость при осуждении Кассия, поскольку, мол, погубили самого лучшего защитника плебейского сословия. Причиной же этого было то, что консулы не выполняли решения сената о наделении землей, хотя они должны были назначить десять человек для установления границ общественной земли и внести предложение, сколько ее и кому следует раздать. 2. И много людей собиралось группами, постоянно разговаривая об обмане и обвиняя прежних плебейских трибунов в предательстве общественных интересов. Непрерывно шли народные сходки, созываемые трибунами того года, и выдвигались требования исполнить обещанное. Увидев это, консулы замыслили под благовидным предлогом войн успокоить возмущенную и растревоженную часть общества. Действительно, как раз в это самое время римская земля терпела ущерб от шаек грабителей из соседних городов и еще каких-то набегов. 3. Итак, с целью наказания этих нарушителей они выставили боевые знамена и начали набирать войска из граждан. Но, хотя бедняки не стали являться на набор, консулы не имели возможности применять к неповинующимся законное принуждение, ибо трибуны встали на защиту плебса и были готовы воспрепятствовать любой попытке наложить арест на личность или имущество уклоняющихся от военной службы. Тогда консулы прибегли к многочисленным угрозам, что не уступят подстрекателям плебса, оставив тем самым скрытое подозрение, что собираются назначить диктатора, которому надлежало, упразднив остальные должности, одному иметь тираническую и неподотчетную власть. 4. И как только плебеи возымели это подозрение, они, испугавшись, что назначат Аппия, человека сурового и строгого, решились все терпеть вместо этого.

LXXXII. После набора войск консулы, приняв командование, вывели силы против врагов. Итак, Корнелий, вторгшись в пределы вейян[964], увел захваченную там добычу, а затем, когда вейяне отправили послов, отпустил им за выкуп пленников и заключил годичное перемирие. А Фабий с другим войском напал на землю эквов, потом оттуда — на землю вольсков. 2. Конечно, какое-то непродолжительное время вольски вытерпели, хотя их поля подвергались разграблению и разорению. Затем, отнесясь к римлянам с презрением, поскольку те пришли с небольшими силами, вольски взялись за оружие и сообща устремились на помощь своим с территории анциатов, приняв решение скорее поспешное, чем осмотрительное. Несомненно, если бы они напали раньше, застав врасплох рассеявшихся римлян, то обратили бы их в паническое бегство. Теперь же, узнав об их нападении от тех, кого он отправил на разведку, консул, быстро отдав приказ, вернул разосланных для фуражировки воинов и поставил их в строй, подобающий для сражения. 3. Вольсков же, продвигавшихся с презрением и дерзостью, охватывает страх ввиду неожиданного зрелища, когда вопреки их чаяниям показалось все войско врагов, стоявшее в боевом порядке, и тут уж не стало никакого дела до общей безопасности, но каждый думал только о собственном спасении. А потому, развернувшись, они бежали со всех ног врозь по разным дорогам, и большинство благополучно достигло города, но один небольшой отряд, который был лучше всех организован, бегом взобрался на вершину некоей горы и оставался здесь с оружием наготове всю следующую ночь. Однако, когда в ближайшие дни консул расставил вокруг холма стражу и перекрыл все выходы, голод заставил их покориться и сложить оружие. 4. Консул, приказав квесторам продать добычу, которую он захватил, а также трофеи и пленников, увез вырученные деньги в город. И немного спустя, подняв войско, отвел его из вражеской земли домой, так как год уже завершался. А когда настали выборы магистратов, патриции, видя, что народ раздражен и сожалеет об осуждении Кассия, решили принять в отношении народа меры предосторожности, чтобы тот снова не поднял каких-нибудь волнений в надежде на подкуп и раздачу наделов, обольщенный искушенным в демагогии человеком, получившим должность консула. Казалось же им, что легче всего удастся воспрепятствовать тому, к чему стремится народ, если консулом станет человек с наименьшими симпатиями к нему. 5. Поэтому, решив так, патриции побуждают домогаться консульства одного из обвинителей Кассия — Цезона Фабия, приходившегося братом тогдашнему консулу Квинту, а из остальных патрициев — Луция Эмилия, мужа аристократического образа мыслей. Когда же они стали добиваться этой должности, плебеи, не имея возможности помешать, покинули выборы и удалились с Поля[965]. 6. Ведь на центуриатных собраниях преимущество при голосовании принадлежало самым знатным и имеющим первые имущественные цензы, и редко случался какой-нибудь вопрос, который решали средние разряды; последняя же центурия, в которой голосовала самая многочисленная и беднейшая часть плебса, обладала одним, заключительным, голосом, как и раньше мною уже упоминалось[966].

LXXXIII. Итак, в двести семидесятом году от основания Рима консульство получают Луций Эмилий, сын Мамерка, и Цезон Фабий, сын Цезона[967], когда архонтом в Афинах был Никодем. Им, как они того и хотели, не пришлось испытать никаких беспокойств от гражданского раздора, поскольку город обступили внешние войны. 2. Действительно, у всех народов и во всех местах, как у эллинов, так и у варваров, прекращение бед извне обычно разжигает междоусобные и внутренние войны, а в особенности это испытывают те, кто выбирает из стремления к свободе и власти жизнь ратную и полную лишений. Ведь натуры, научившиеся добиваться большего, с трудом переносят утрату привычных занятий, и поэтому самые разумные из руководителей постоянно возобновляют какую-нибудь вражду с чужеземцами, полагая, что внешние войны предпочтительнее внутренних. 3. Так вот, тогда, как я сказал, по воле божества на консулов сразу обрушились восстания подчиненных народов. Ведь вольски, либо понадеявшись на гражданскую смуту у римлян, поскольку, мол, плебс вовлечен в борьбу с властями, либо побуждаемые стыдом за предыдущее поражение, случившееся без боя, либо возгордившись вследствие многочисленности собственных войск, либо в силу всего этого, приняли решение начать войну с римлянами. 4. И, собрав молодежь из всех общин, с одной частью армии они отправились в поход против городов герников и латинов, а с помощью остального войска, которое было самым многочисленным и сильным, предполагали давать отпор тем, кто нападет на их города. Узнав это, римляне решили разделить свои силы надвое и одной части нести охрану территории герников и латинов, а другой — опустошать землю вольсков.

LXXXIV. Когда же консулы жребием распределили войска между собой, как у них заведено, то войско, предназначенное для помощи союзникам, получил Цезон Фабий, а Луций с другим пошел против города анциатов. Оказавшись вблизи границ и заметив вражеские войска, он тогда устроил лагерь на холме напротив них, и, хотя в следующие дни враги часто выходили на равнину и вызывали его на битву, Луций вывел свою армию, когда посчитал, что наступил подходящий срок. И прежде чем вступить в рукопашный бой, он долго призывал и ободрял бойцов, затем приказал подать сигнал к сражению, и воины, издав обычный боевой клич, в сомкнутом строю по манипулам[968] и центуриям начали битву. 2. А когда они израсходовали копья и дротики, а также все имевшиеся метательные снаряды, то, обнажив мечи, схватываются друг с другом, каждый обладая равной отвагой и рвением в бою. И способ ведения боя, как я и ранее говорил[969], был у них схожим, и не давали преимущества ни мастерство и боевой опыт римлян, благодаря которым они много раз побеждали, ни их выносливость и терпение в трудах, закаленные во многих битвах, ибо то же самое имелось и у врагов, с тех пор как главнокомандующим у них побывал Марций, не самый безвестный полководец среди римлян. Так вот, обе стороны выдерживали натиск, не уступая позиции, на которые встали с самого начала. 3. Затем понемногу вольски начали отходить с соблюдением порядка и строя, давая отпор римлянам. Но это была военная хитрость, чтобы разорвать ряды римлян и самим оказаться на более высоком месте.

LXXXV. Римляне же, подумав, что вольски обращаются в бегство, стали преследовать отходящих шагом врагов, сами также двигаясь организованно, но когда увидели, что те начали отступать к лагерю бегом, то и сами погнались поспешно и беспорядочно. И даже последние, охраняющие тыл, центурии принялись снимать доспехи с трупов, как будто уже победили врагов, и приступили к разграблению округи. 2. Заметив это, те вольски, кто изобразил притворное бегство, развернулись и встали, когда приблизились к укреплениям лагеря, а те, кто был оставлен в нем, открыли ворота и выбежали все вместе во многих местах. И сражение у них принимает иной оборот, ибо преследователи обратились в бегство, а беглецы стали преследовать. В нем, конечно же, погибают многие доблестные римляне, теснимые вниз по наклонной местности и окруженные более многочисленными врагами. 3. Схожее с этим испытывали и те, кто, принявшись снимать вражеские доспехи и грабить, был лишен возможности отступить организованно и строем, ибо и они, застигнутые противником, были частью убиты, а частью взяты в плен. А те из них и из числа сброшенных с возвышенности, которые спаслись, получив на исходе дня помощь от всадников, все вернулись в лагерь. И, вероятно, от полного разгрома римлян уберегли сильная буря, обрушившаяся с небес, и тьма, какая бывает при густых туманах, что внушило врагам страх перед дальнейшим преследованием, поскольку они не могли далеко видеть. 4. А следующей ночью, подняв войско, консул увел его тихо и в строю, стараясь остаться незамеченным для врагов, и поздним вечером разбил лагерь около города, называемого Лонгула, выбрав холм, пригодный для отражения нападающих. Оставаясь там, он старался лечением вернуть в строй тех, кто страдал от ран, и подбадривал, утешая, воинов, удрученных неожиданным позором поражения.

LXXXVI. Итак, римляне находились в таком вот положении, а вольски, с началом дня узнав, что враги покинули укрепления, подошли и расположились лагерем. Затем, сняв доспехи с трупов врагов, подобрав полумертвых воинов, у которых имелась еще надежда выжить, и похоронив своих павших, они ушли в Анций, ближайший город. Там, распевая победные гимны и принося жертвы во всех святилищах, вольски в следующие дни обратились к удовольствиям и наслаждениям. 2. Конечно, если бы они удовлетворились недавней победой и ничего более предпринимать не стали, то война для них получила бы прекрасное завершение. Ведь римляне не отважились бы снова выйти из лагеря на битву, но охотно ушли бы из вражеской страны, сочтя, что бесславное бегство лучше явной смерти. Теперь же, стремясь к большему, вольски лишились и славы от прежней победы. 3. Ибо, слыша от разведчиков и перебежчиков из вражеского лагеря, что римлян спаслось совсем немного и притом большинство из них ранено, вольски преисполнились глубоким презрением к ним и, тотчас схватив оружие, устремились на неприятеля. А за ними следовала из города большая невооруженная толпа — посмотреть сражение и одновременно ради грабежа и добычи. 4. Но когда, атаковав холм, вольски окружили лагерь и принялись разрушать частокол, первыми вылазку против них совершили римские всадники, сражавшиеся пешими в силу особенностей местности, а затем, вслед за ними, сомкнув ряды центурий, — так называемые триарии. Они являются самыми старшими воинами, которым поручают охранять лагеря, когда остальные выходят на битву, и к ним последним обращаются в случае необходимости, не имея другой помощи, когда гибнет цвет войска. 5. Все же вначале вольски отразили их натиск и в течение длительного времени держались, ожесточенно сражаясь, но затем, находясь в худшем положении в силу характера местности, начали отходить и, наконец, причинив врагам незначительные и не заслуживающие упоминания потери, а сами понеся гораздо большие, отступили на равнину. Разбив там лагерь, в следующие дни они постоянно выстраивали войска и вызывали римлян на бой, но те не выходили против них. 6. А когда вольски это увидели, они, презирая римлян, стали созывать войска из своих городов, готовясь изгнать гарнизон превосходящими силами. И легко бы совершили они великое деяние, захватив консула и римскую армию либо силой, либо даже через сдачу в плен (ведь и местность к тому же не изобиловала продовольствием), но их упредила подошедшая раньше помощь римлянам, которая помешала вольскам довести войну до наилучшего завершения. 7. Ибо другой консул, Цезон Фабий, узнав, в каких тяготах оказалось войско, выставленное против вольсков, хотел, ведя как можно быстрее все свои силы, немедленно напасть на врагов, осаждающих укрепление. Однако, поскольку при жертвоприношении и гадании по птицам[970] благоприятные знамения ему не являлись, напротив, божество противодействовало его походу, то сам он остался на месте, но, выбрав наилучшие манипулы, отослал их коллеге по должности. 8. И они, проделав путь скрытно по горам и в основном ночью, вошли в лагерь, оставшись не замечены врагами. Конечно, с прибытием подкреплений Эмилий воспрянул духом. Враги же, опрометчиво уповая на свою численность и возгордившись, поскольку римляне не выходили на битву, начали подниматься на холм сомкнутым строем. А римляне позволили им спокойно взойти и предоставили много потрудиться над разрушением частокола, но, когда были подняты значки к бою, — нападают на них, разобрав во многих местах укрепления. Одни вступили в рукопашный бой и сражались мечами, а другие поражали противника с укреплений камнями, дротиками и копьями, и ни один метательный снаряд не бил мимо цели, поскольку много воинов столпилось на узком пространстве. 9. В итоге, вольски, потеряв много своих людей, были сброшены с холма и, обратившись в бегство, едва спасаются в собственный лагерь. А римляне, считая себя, наконец-то, в безопасности, немедленно стали предпринимать вылазки на поля врагов, с которых уносили съестное и прочее, чего в лагере не хватало.

LXXXVII. Когда же пришло время выбора магистратов, Эмилий остался в лагере, стыдясь прибыть в город после позорных несчастий, в которых погубил лучшую часть войска. А его коллега по должности, оставив в лагере подчиненных себе командиров, отправился в Рим и, созвав плебс на выборы, не стал предлагать для голосования тех из бывших консулов, кому хотел дать консульство народ, поскольку даже сами они, по своей воле, не домогались власти, но созвал центурии и предложил голосовать за выдвинувших свои кандидатуры. 2. Ими оказались те, кого предпочел и кому приказал добиваться должности сенат, не очень-то угодные народу. И консулами на следующий год были объявлены Марк Фабий, сын Цезона, младший брат консула, осуществившего выборы, и Луций Валерий, сын Марка, обвинивший в тиранических намерениях и казнивший Кассия, трижды консула.

3. Они, получив власть[971], предложили взамен воинов, погибших в войне против анциатов, набрать других, чтобы восполнить нехватку в центуриях. Добившись постановления сената, они назначили день, в который должны были явиться все, имеющие годный для военной службы возраст. После этого по всему городу был большой переполох, и раздавались мятежные речи самых бедных граждан, не желавших ни исполнять решения сената, ни повиноваться власти консулов, ибо в отношении них те нарушили обещания о разделе земли. Сходясь во множестве к плебейским трибунам, они упрекали их в предательстве и громко кричали, взывая к их помощи. 4. Однако почти все трибуны считали момент неподобающим, чтобы вновь разжигать гражданские распри, поскольку разразилась внешняя война, но один из них, некий Гай Мэний, заявил, что не предаст плебеев и не позволит консулам набирать войска, если прежде они не назначат межевателей общественной земли и, записав постановление сената о ее разделе, не представят его народу на утверждение. Когда же консулы начали возражать против этого и выдвигать имевшуюся тогда войну в качестве предлога, чтобы ни в чем не уступать его требованиям, Мэний сказал, что не станет обращать на них никакого внимания, но будет всеми силами препятствовать набору. 5. И он пытался делать это, но, в конечном итоге, все же не смог, ибо консулы, покинув город, установили курульные кресла на близлежащей равнине[972]. Здесь они осуществляли военный набор и тех, кто не повиновался законам, наказывали пенями, поскольку арестовать их не имели возможности: у кого была земля — разоряли ее и разрушали жилища, а чья земледельческая жизнь проходила в чужих владениях — у тех отнимали подготовленные к работе бычьи упряжки, домашний и рабочий вьючный скот, а также различный инвентарь, которым обрабатывают землю и собирают урожай. 6. Плебейский же трибун, препятствовавший набору, был уже не в силах что-либо сделать. Ведь обладающие трибунскими полномочиями не имеют вне города никакой власти, ибо их полномочия ограничены стенами, и им не дозволено даже ночевать вне города, за исключением только одного случая — когда все должностные лица государства приносят общую жертву Юпитеру за народ латинов, поднимаясь на Альбанскую гору[973]. 7. Этот обычай продолжает сохраняться вплоть до наших времен, а именно: плебейские трибуны вне города не имеют никакой власти. И даже повод, подтолкнувший случившуюся на моем веку междоусобную войну у римлян, которая стала величайшей из всех войн, что были до нее, этот повод, среди многих прочих казавшийся более важным и вполне достаточным, чтобы расколоть государство, был вот каким: некоторые из плебейских трибунов, жалуясь, что насильно изгнаны из Рима правителем[974], распоряжавшимся тогда делами Италии, с целью лишить их впредь всякой власти, бежали к командующему войсками в Галлии[975], якобы не имея, куда обратиться. 8. А он, воспользовавшись этим предлогом, под видом оказания благочестивой и справедливой помощи неприкосновенной власти народа, лишенной своих прав вопреки клятвам предков, сам явился с армией в Рим и вернул упомянутых лиц к власти[976].

LXXXVIII. Поэтому тогда плебеи, не получая никакой поддержки от трибунской власти, умерили свою дерзость и, являясь к назначенным для проведения набора лицам, приносили священную клятву и записывались под знамена. Когда же нехватка в центуриях была восполнена, консулы разделили между собой по жребию командование легионами: Фабий получил войско, отправленное на помощь союзникам, а Валерий — стоящее лагерем у вольсков, одновременно командуя только что набранными воинами. 2. Узнав о его прибытии, враги решили послать за дополнительными силами и устроить лагерь на более укрепленном месте, а также более не допускать, как прежде, никакого необдуманного риска из презрения к римлянам. Все это было быстро осуществлено, и у обоих командующих противостоящими войсками возник одинаковый замысел относительно ведения войны: отстаивать собственные укрепления, если кто-либо нападет, но на вражеские, чтобы захватить их приступом, не нападать. 3. И между тем прошло немалое время, проведенное в страхе перед атаками, но все же они не смогли до конца соблюдать свои решения. Ведь всякий раз, когда какую-либо часть войска отправляли за продовольствием или за чем-нибудь иным из предметов первой необходимости, в которых ощущалась нужда у обеих сторон, тут же происходили у них стычки и обмен ударами, и победа не всегда оставалась у одних и тех же. А так как они часто вступали в бой друг с другом, то гибло немало людей, а еще больше получало раны. 4. Все же римлянам никакая помощь со стороны не восполняла потери в войсках, а армия вольсков заметно увеличивалась, поскольку один за другим прибывали новые воины. И, побуждаемые этим обстоятельством, их командиры вывели из лагеря войско, готовое к битве.

LXXXIX. Когда же и римляне вышли и также выстроились в боевом порядке, начинается упорное сражение и между всадниками, и между пехотинцами, и между легковооруженными: все бьются с одинаковым рвением и опытом, и каждый возлагает надежду победить только на самого себя. 2. Итак, много их с обеих сторон лежало убитыми, пав на том месте, где они были поставлены, и еще больше, чем трупов, лежало полумертвых воинов, а тех, кто еще продолжал сражаться и подвергаться опасностям, оставалось мало, и даже они были не в состоянии выполнять боевые задачи, поскольку из-за множества вонзившихся стрел и дротиков щиты отягощали им левые руки и не позволяли выдерживать натиск врагов, а у кинжалов затупились лезвия и некоторые даже полностью сломались, так что ими вообще уже нельзя было пользоваться. Кроме того, обе армии, сражаясь целый день, сильно устали, что уменьшало их силы и ослабляло удары, а также их мучили пот, жажда, одышка, как обычно бывает в душное время года у тех, кто сражается в течение длительного времени. Поэтому битва не получила никакого достопамятного завершения, но оба войска охотно вернулись в свои лагеря, когда полководцы дали приказ об отступлении. И после того ни одна из сторон более не выходила на битву, но, расположившись в лагерях напротив, они стерегли вылазки друг друга за продовольствием. 3. Все же сочли (таково было распространенное в Риме мнение), что римская армия, имевшая тогда возможность победить, умышленно не совершила никакого блистательного деяния из-за ненависти к консулу и негодования, которое она испытывала против патрициев вследствие обмана в наделении землей. Сами же воины, посылая письма каждый к своим друзьям, обвиняли консула в неспособности командовать.

Таковы были события в лагере, а в самом Риме появлялись многочисленные божественные знамения, указывающие через необычные голоса и видения на гнев богов. 4. И все это побуждало к тому выводу, как заявляли также, объединив свои знания, прорицатели и толкователи священных обрядов[977], что некоторые боги гневаются, поскольку они не получают установленные обычаем почести, ибо священнодействия для них совершаются небезупречно и неблагочестиво. Именно после этих заявлений был начат всеми усердный розыск, и спустя некоторое время верховным жрецам[978] передают донос, что одна из дев, охраняющих священный огонь[979], по имени Опимия[980], лишившись девственности, оскверняет священные обряды. 5. Выяснив же с помощью пыток и других доказательств, что указанное преступление случилось на самом деле, они, сняв с головы девы священные венки и проведя ее в шествии по Форуму, закопали живьем у внутренней стороны городской стены[981], а двух изобличенных в том, что совершили растление жрицы, публично бичевали и тотчас казнили. И после этого жертвы и прорицания стали благоприятными, поскольку, как полагали, боги прекратили гневаться на них.

XC. Когда же наступило время выборов должностных лиц и консулы прибыли в Рим, началось рьяное соперничество и спор между народом и патрициями относительно лиц, которые получат высшую власть. Ведь последние хотели продвинуть на консульство людей энергичных и наименее благоволящих к народу, из более молодых. И, получив от них приказ, власти стал добиваться сын Аппия Клавдия, считавшегося самым враждебным народу, человек, преисполненный высокомерия и отваги, наиболее влиятельный из всех сверстников благодаря друзьям и клиентам. Со своей стороны, народ, предлагая тех, кто будет иметь попечение об общественном благе, желал сделать консулами людей постарше и уже давших доказательства своих способностей. Власти разделились и старались отменить полномочия друг друга. 2. Ведь всякий раз, когда консулы созывали плебс, чтобы объявить консулами своих кандидатов на должность, плебейские трибуны, имея право запрета, распускали избирательные собрания. Когда же трибуны, в свою очередь, приглашали народ на выборы должностных лиц, этого не допускали консулы, обладавшие исключительной властью созывать центурии и производить голосование. Имели место взаимные обвинения и постоянные стычки между противниками, организованными в сообщества, так что некоторые в гневе даже наносили друг другу удары, и недалеко уже было раздору до оружия. 3. Осознав это, сенат долгое время обсуждал, что предпринять в данных обстоятельствах, с одной стороны, не имея сил заставить народ, а с другой, — не желая пойти на уступки. Более жестким мнением было избрать диктатором для проведения выборов того, кого сенаторы сочтут наилучшим, чтобы он, получив власть, устранил из государства всех смутьянов, а также, если прежними должностными лицами была совершена какая-либо ошибка, исправил ее и, установив порядок управления государством, какой пожелает, передал должности наилучшим мужам. 4. А более умеренным было предложение тем же самым способом, каким происходили выборы в случае смерти царя, избрать междуцарями самых старших и уважаемых сенаторов, чьей обязанностью будет позаботиться о делах, касающихся власти, чтобы устроить ее наилучшим образом. Так как большинство присоединилось к этому мнению, то сенат назначает междуцарем Авла Семпрония Атратина, остальные же должности были временно упразднены. 5. Он, осуществив управление не раздираемым междоусобиями государством столько дней, сколько разрешалось[982], назначает (каков был у них обычай) другого междуцаря, Спурия Ларция. А тот, созвав центуриатное собрание и проведя голосование по имущественным разрядам, объявляет консулами, при одобрении обеих сторон, Гая Юлия, по прозвищу Юл, из сочувствующих народу, и вторично Квинта Фабия, сына Цезона, из сторонников аристократии. 6. И народ, ничего не претерпев от него в прежнее консульство, дозволил ему получить эту власть во второй раз, поскольку ненавидел Аппия и весьма радовался, что тот выглядел униженным. Власти же, добившись, чтобы консульства достиг человек деятельный, который не проявит никакой слабости по отношению к народу, полагали, что ситуация с расколом приняла оборот, соответствующий их желанию.

XCI. Во время правления этих консулов[983] эквы, вторгшись на земли латинов разбойничьим набегом, увели много рабов и скота, а из тирренов так называемые вейяне разорили набегами значительную часть римской земли. Но поскольку сенат отложил войну против эквов на другое время, а удовлетворения постановил требовать от вейян, то эквы, побужденные безрассудной дерзостью, так как начало у них удалось в соответствии с их замыслом и никто, казалось, отныне не будет им препятствовать, решили не предпринимать более обычных разбойничьих экспедиций и, направившись с сильным войском к городу Ортона[984], захватывают его приступом. Разграбив поля и город, они ушли, увозя большое богатство. 2. Вейяне же ответили пришедшим из Рима послам, что грабившие римскую округу были не из их граждан, а из прочих тирренов, и отослали их, не удовлетворив ни одного из справедливых требований. Между тем послы случайно сталкиваются с вейянами, везущими добычу из римской земли. Узнав от них обо всем этом, сенат постановил начать войну против вейян и обоим консулам вывести войска. 3. Конечно, возникли споры по поводу данного решения, и много было таких, кто препятствовал объявлению войны и напоминал плебеям о разделе земли, в котором они кругом обмануты, доверившись пустой надежде, хотя уже пятый год, как сенатом принято постановление о нем. Они, кроме того, доказывали, что война будет касаться каждого, если вся Тиррения по общему решению придет на помощь своим единоплеменникам. 4. Все же речи смутьянов не возобладали, но народ также утвердил постановление сената, последовав предложению и уговорам Спурия Ларция. И вслед за этим консулы вывели войска и расположились лагерем отдельно друг от друга недалеко от города[985]. Однако, простояв на месте много дней подряд, поскольку враги не выводили свои силы навстречу противнику, консулы, опустошив столько их земель, сколько могли, увели затем армию домой. Но ничего другого достойного упоминания во время их консульства совершено не было.

Книга IX

Разногласие народа с сенатом по поводу назначения консулов — Воинский набор и отправка обоих консулов в поход — Ненависть народа к предводителю Цезону Фабию. Возвращение его войска в город — Избранные консулами Гней Манлий и Марк Фабий, произведя набор войск, выступают против врагов — Поднятие Манлием духа и дисциплины войска — Битва римлян с тирренами. Победа римлян — Избрание Цезона Фабия консулом в третий раз и с ним Тита Вергиния — Выступление консула Фабия в поход против эквов, а Вергиния против вейян — Новые консулы Луций Эмилий и Гай Сервилий сражаются уже с союзным войском тирренов — Заключение Луцием Эмилием договора с вейянами — Консулы Гай Гораций и Тит Менений ведут одну войну с Тирренией, а вторую против вольсков — Рассказ о несчастье, произошедшем с родом Фабиев — Осада тирренами римлян в лагере и подступ к Риму — Победа римлян в битве у святилища Надежды, а затем и другое блистательное сражение — Конфликт внутри городских стен Рима. Гражданская смута — Опасные обстоятельства, в которые попал Сервилий. Судебный процесс — Новые войны с тирренами при консулах Публии Валерии и Гае Навции — Консулы Авл Манлий и Луций Фурий заключают с вейянами договор об окончании войны, а также проводят ценз — Распри внутри государства, разжигаемые Гнеем Генуцием по поводу раздела земель — Завершение смуты, охватившей государство — Военные походы римлян в разные сроки правления консулов. Продолжение военных походов против народов вольсков и эквов — Жестокая болезнь, поразившая город, ослабляет позиции римлян — Во время правления консулов Луция Лукреция и Тита Ветурия римляне вступают в схватку с противниками — Триумф Лукреция и Ветурия

I. На следующий после этих консулов год[986] у народа возникло разногласие с сенатом по поводу назначения консулов (ведь сенаторы желали привести к власти обоих консулов из аристократии, а народ — из тех, кто понравился бы ему самому), но в конце концов, переменив мнение, они договорились друг с другом избрать по консулу от каждой из сторон. В семьдесят пятую Олимпиаду, когда в Афинах архонтом был Каллиад и Ксеркс предпринял военный поход против Эллады, от сената называется консулом во второй раз Цезон Фабий[987], обвинивший Кассия в стремлении к тирании; а от народа — Спурий Фурий[988]. 2. По принятии консулами на себя полномочий в сенат пришли старейшины латинов, прося послать им одного из консулов с войском, чтобы он пресек дальнейшие набеги эквов на латинов; было также сообщено, что вся Тиррения взбудоражена и вскоре ввяжется в войну. Ведь тирренский народ сошелся на общее собрание и, так как вейяне ощущали большую потребность в помощи против римлян, чтобы сразиться с ними, в конце концов вынес решение, что всем добровольцам из тирренов разрешается участвовать в походе. И было образовано войско, числом достаточно боеспособное и состоявшее из тех, кто добровольно выступил в войне на стороне вейян. Когда это стало известно высшим римским властям, было решено произвести воинский набор и отправить в поход обоих консулов: одного для войны с эквами и отмщения за латинов; другого же для ведения военных действий против Тиррении. 3. Этому противодействовал Спурий Ицилий[989], один из плебейских трибунов. Ежедневно созывая народ на сходки, он требовал от сената выполнения обязательств в отношении земельных наделов и заявлял, что ни в чем они не придут к соглашению по поводу войны и не исполнят того, что проголосовано сенатом касательно гражданских дел, если не назначат прежде всего десятерых мужей для определения границ общественной земли и не разделят пашню, как было обещано, среди народа. 4. Сенату, пребывавшему в затруднении и не знавшему как поступить, Аппий Клавдий[990] посоветовал проявить настойчивость в том, чтобы мнение остальных плебейских трибунов стало отличным от мнения Ицилия, и поучал, что противодействующего и ставшего помехой решениям сената трибуна, неприкосновенного и имеющего законную власть, нельзя отрешить от власти иначе как если кто-то другой из равного с ним звания и положения выскажет противоположное его предложению мнение и наложит на него вето, если Ицилий станет препятствовать ему. 5. Он и принявшим власть консулам также советовал сделать это и следить, чтобы консулы всегда имели в числе плебейских трибунов тех, кто им близок и дружественен, говоря, что единственное средство сокрушить эту власть, это восстановить их друг против друга.

II. После того как Аппий высказал эту мысль, консулы и самые влиятельные из остальных сенаторов, решив, что он советует правильно, с усердием уговорили четверых из плебейских трибунов оказаться полезными сенату для этой цели. 2. Эти трибуны постарались увещеваниями убедить Ицилия до окончания войны отказаться от мероприятий по земельным наделам. Однако тот воспротивился и поклялся продолжать свое дело и отважился в присутствии народа обронить чрезвычайно самоуверенное замечание о том, что он скорее желал бы с победой тирренов и прочих врагов лишиться города, чем оставить в покое тех, кто захватывает общественную землю. Тогда эти трибуны, считая отличным основанием против самоуверенности и настойчивости Ицилия то, что народ не принял благосклонно его замечание, заявили, что они воспрепятствуют ему и уже открыто добились того, что требовалось сенату и консулам. Оставшись в одиночестве, Ицилий лишился уже всякой власти. 3. После этого было набрано войско и все необходимое для войны, как со стороны государства, так и от частных лиц, было исполнено со всяческим рвением. Бросив между собой жребий, консулы поспешно выступили с войском в поход: Спурий Фурий — против городов эквов[991], а Цезон Фабий — против тирренов[992]. 4. Что касается Спурия, то ему все удалось так, как было задумано, потому что враги не отважились вступить в бой, и в этой кампании ему удалось захватить богатую добычу и множество пленных. Так как Фурий завладел почти всей землей, которой владели враги, то, свезя и собрав все, всю добычу целиком предоставил воинам. 5. И хотя он и до сего времени был любим народом, но своим командованием еще больше угодил простонародью. Ведь по завершении военных действий он привел войско домой целым и невредимым, обогатив отечество захваченным им добром.

III. Цезон же Фабий, второй из консулов, ничуть не хуже исполнявший командование, не получил похвалы за свои дела не из-за какой-то личной ошибки, но потому, что народ уже и раньше невзлюбил его за то, что тот, обвинив консула Кассия в стремлении к тирании, казнил его. 2. Ведь его воины не проявили ни того, что настоятельно необходимо всякому подчиненному, принужденному подчиняться военному командиру, ни того, что нужно с усердием и чувством долга захватить силой, ни даже того, чтобы без ведома противника завладеть его территорией для своей пользы, ни чего-то другого, благодаря чему военачальник мог бы приобрести какой-либо почет и добрую славу. Большинство из того, чем они постоянно оскорбляли полководца, оказалось для него не слишком горестным и городу причинило небольшой ущерб, но их последняя выходка принесла немалую опасность и великое бесславие и тому и другому. 3. Когда оба войска в полных боевых порядках вступили в сражение всеми своими силами на пространстве посреди холмов, где оба войска разбили лагеря, римляне, совершив много блестящих подвигов и принудив противника к бегству, тем не менее не стали преследовать его при отступлении, несмотря на неоднократные увещевания полководца, и даже не пожелали остаться для осады вражеского лагеря, но, бросив доброе начинание незавершенным, вернулись в расположение своего лагеря. 4. А так как некоторые из римлян попытались провозгласить консула императором[993], то воины, собравшись вместе, стали громко орать и поносить командующего бранными словами за то, что он-де из-за невежества в военных делах погубил многих и лучших из воинов. Помимо прочих оскорблений и бесчинств они также потребовали от него свернуть лагерь и отвести их обратно в город, потому что они, дескать, не будут в состоянии выдержать еще одну битву, если неприятель снова атакует их. 5. Когда же командующий начал увещевать их, они не изменили своего мнения, и хотя он сетовал и умолял их о помощи, они никак не сострадали этим мольбам; они не принимали во внимание ни угрозы, ни проявления суровости (так как он и к ним прибегал), но, лишь раздраженные всем этим, остались при своем. Такое неподчинение власти и пренебрежение командующим среди некоторых из них стало настолько явным, что где-то около полуночи они без какого-либо приказа принялись сворачивать палатки, собирать оружие и подбирать раненых.

IV. Когда полководец узнал об этом, он, опасаясь полной утраты власти над ними и их дерзости, вынужден был дать приказ всем о выступлении. Воины же выступили с такой поспешностью, словно вновь спасались бегством, и уже на рассвете достигли Рима. Но дозорные на стенах, не узнав дружеское войско, начали вооружаться и призывать друг друга, в то время как весь город наполнился тревогой и смятением, как при большом бедствии. И стражи открыли ворота войску не раньше чем рассвело и римское войско было опознано. 2. Итак, помимо позора, которым римляне покрыли себя из-за оставления лагеря, они подвергли себя еще и немалой опасности, беспорядочно отступая в темноте через владения противника. Ведь если бы тиррены, проведав об этом, сразу начали преследовать уходящих, то ничто не воспрепятствовало бы гибели всего войска. А причиной такого неразумного бегства была, как я уже сказал, ненависть народа к предводителю, дабы он, осененный одержанной победой, не получил триумфа и не приобрел высшей славы. 3. На следующий день тиррены, узнав об уходе римлян, сняли доспехи с их павших воинов[994], подобрали их стонущих раненых, разграбили брошенные в лагере римлян запасы (а они были велики, так как готовилась длительная война), после чего, словно одолев противника, разорили окрестности и отвели войско домой.

V. Назначенные же после них консулами Гней Манлий и Марк Фабий[995] (последний был избран во второй раз) в связи с решением сената направить против города вейян столь значительные силы, сколь только они смогут набрать, назначили день, в который намеревались провести запись в войско. Но так как один из плебейских трибунов, Тиберий Понтифиций, стал чинить им препятствия в наборе и призывал к вынесению решения по поводу земельных участков, то консулы, обхаживая некоторых из его коллег точно так же, как то делали и прежние консулы, раскололи эту магистратуру, после чего с большим успехом исполнили волю сената. 2. Произведя за несколько дней набор, они выступили против врагов, каждый ведя по два легиона как римлян, набранных в самом городе, так и посланных от колонистов и союзников. К тому же к ним прибыл еще и вспомогательный отряд от латинов и герников, вдвое больший, чем они звали. Римляне же всем их отрядом не воспользовались, но, выразив им искреннюю благодарность за готовность помочь, отослали половину присланного войска обратно. 3. А под городом они выстроили еще и третье войско, состоящее из двух легионов юношей, чтобы оно несло защиту окрестностей на случай, если вдруг неожиданно появится какое-то другое вражеское войско. А тех, кто был старше призывного возраста, но способен носить оружие, они оставили в городе, чтобы те защищали стены и крепости. 4. Приведя армии к городу Вейи[996], консулы расположились лагерями на двух холмах, находящихся один вблизи другого. Войско противника также было выведено за стены города и оказалось крупным и отборным. Ведь из всей Тиррении сошлись самые могущественные мужи, приведя с собой и своих подданных, так что войско тирренов было не менее значительным, чем римское. 5. На консулов, которые видели и численность противника, и великолепие его оружия, напал великий страх, как бы они не проиграли сражение, выступив против дружного неприятеля, в то время как их собственное войско находилось в состоянии мятежа. Им показалось необходимым, укрепив лагерь, затянуть войну, и они ожидали, что если из-за безрассудного презрения к ним дерзость противника возрастет, то это даст римлянам некоторое преимущество. После этого происходили незначительные перестрелки и короткие стычки легковооруженных воинов, однако никакой важной или заметной брани не было.

VI. А тиррены, досадуя на затягивание войны и порицая римлян за трусость, ибо те не вступали в битву, и считая, что римляне оставили поле боя за ними, очень возгордились. Еще более тиррены утвердились в своем презрении к войску противника и в пренебрежении к консулам из-за предположения, что само божество помогает им в войне. 2. Дело в том, что в шатер одного из консулов, Гнея Манлия, ударила молния, разорвав полотнище палатки, опрокинув очаг и осквернив предметы воинского оружия: одни опалив, а другие полностью разбив. Молния убила самого красивого из коней, которым консул пользовался в бою, и кое-кого из слуг. 3. И так как авгуры объявили, что боги предвещают этим взятие лагеря и погибель лучших мужей, то Манлий, подняв войско, увел его посреди ночи в другой лагерь и расположился там вместе со своим коллегой. 4. Тиррены же, узнав об уходе военачальника и услышав от некоторых пленников, по каким причинам это произошло, вознеслись в мыслях еще выше, будто само божество воюет с римлянами, и возымели еще большую надежду одержать верх над ними. Тем более что и их прорицатели, решив рассмотреть небесное знамение с большей точностью, чем где-либо еще, чтобы узнать, откуда возникают удары молний, какие места принимают их после того, как удар проходит, каким из богов каждый из них совершается и о каком добре или зле объявляет, в итоге посоветовали напасть на противника, разъясняя следующим образом случившееся у римлян знамение: 5. если молния ударила в шатер консула, в котором находился штаб войска, и весь его вплоть до очага уничтожила, то этим божество указало на бегство всего войска из лагеря после взятия его силой и на гибель отборных людей. 6. «Если же, — сказали они, — римляне останутся там, куда был нанесен удар, удерживая это место за собой, и не перенесут значки, то божество, негодуя на римлян, удовлетворит гнев захватом одного лагеря и погибелью одного войска; но если они, стремясь быть мудрее богов, перейдут со всем войском в другой лагерь, оставив это место пустым, будто не людям бог дает знамения судьбы, а местам, то гнев божества станет общим для всех римлян, как для снявшихся с места, так и для тех, кто их примет. 7. И поскольку римляне, после того как божественный рок объявил оракул о том, что один их лагерь будет покорен силой, не стали ожидать того, что должно свершиться, но сами сдали этот лагерь противнику, то тот лагерь, который принял воинов покинутого лагеря, будет покорен силой вместо оставленного».

VII. Тиррены, услышав от прорицателей такую весть, посылают часть своего войска захватить опустевший лагерь римлян, чтобы создать оплот против другого лагеря: ведь тот лагерь был сильно укреплен и находился в месте, очень удобном для задержки тех, кто продвигался от Рима к стоянке противника. Проделав и прочее из того, что было задумано для получения превосходства над врагами, они вывели свои силы на равнину. 2. Когда же римляне продолжали оставаться в бездействии, самые отважные из тирренов, подъезжая верхом и останавливаясь близ укреплений, обзывали всех римлян «бабами» и бранили их вождей, крича, что те подобны самым трусливым из тварей и что пусть сделают одно из двух. Если они считают себя доблестными воинами, то, спустившись на равнину, пусть разрешат спор в одной битве; если же признают, что они трусливы, то пусть передадут оружие более сильным и подвергнутся наказанию за совершённое и пусть тогда не считают себя больше достойными чего-то великого. 3. Тиррены делали это ежедневно, но ничего не достигнув, решили обнести римлян стеной, чтобы голодом вынудить их подчиниться. А консулы долгое время не обращали внимания на происходящее вовсе не из-за трусости или малодушия (ведь они были мужественны и воинственны), но из подозрения, что их воины намерены действовать предательски и не желают подчиняться им, что стало свойственно плебеям с того времени, как они подняли шум по поводу наделения землей. Ведь у консулов еще звучало в ушах и стояло перед глазами то, как в прошедшем году разгневанные плебеи опозорили честь консула и достоинство Рима, когда свели победу к поражению и подвергли себя неправедному позору бегства только для того, чтобы муж сей не получил победного триумфа.

VIII. Поскольку ни наказаниями какой-то одной части нельзя было вразумить остальных, многочисленных и наглых воинов с оружием в руках, ни уговорами побудить к повиновению не желающих подчиниться, то консулы, желая раз и навсегда удалить дух бунтарства из войска и вернуть весь народ к прежнему единомыслию, только в это и вкладывая всю свою волю и мудрость, решили, что только две следующие причины переменят бунтовщиков: первая для тех, кто был более здравого нрава (ведь в толпе нечто подобное случается), — это стыд от порицания их противниками, и вторая для тех, кто не легко поддается вступлению на достойный человека путь — это необходимость, которой всякая человеческая природа покоряется. 2. Чтобы и то и другое произошло, они побуждали врага не только позорить их словом, осуждая бездействие как трусливость, но и многочисленными делами, выражающими презрение и гордыню, дабы тем самым вынудить проявить свою смелость тех, кто добровольно не желал делать этого. Ибо когда это произойдет, консулы возлагали большие надежды на то, что к палатке полководца придут те, кто будут особенно сильно возбуждены, они начнут громко кричать и потребуют вести их против врага. Именно так все и случилось. 3. Ведь когда враги вышли из лагеря и начали окружать римлян рвом и валом, те, вознегодовав на такие действия, сначала небольшими группами, а потом все вместе бросились к шатрам консулов, крича и обвиняя их в измене, и заявили, что если никто не возглавит их вылазку, они отдельно от консулов возьмутся за оружие и сами выступят против врага. 4. Так как это требование исходило ото всех, то полководцы, полагая, что наступило мгновение, которого они ждали, приказали ликторам созвать народ на сходку. И Фабий, выйдя вперед, сказал следующее:

IX. «Запоздало же явилось ваше раздражение из-за оскорблений врагов, воины и командиры, поскольку это желание каждого из вас схватиться врукопашную с врагами пришло к вам слишком поздно. Ведь вы должны были сделать это много раньше, когда они в первый раз вышли из укреплений и пожелали начать битву. Тогда-то, без сомнения, борьба за верховенство была бы славной и достойной духа римлян. Теперь же она стала вынужденной, и даже если эта борьба завершится успешно, она уже не принесет такой славы. 2. Но и сейчас вы все же поступаете достойно, желая исправить промедление и вернуть утраченное, и горячая благодарность вам за это стремление к наилучшему, и не важно, пришло ли оно благодаря вашей доблести (ведь лучше поздно, чем никогда, начать делать то, что необходимо), или все вы и в самом деле пришли к общему умозаключению о том, как следует поступать, и жажда битвы захватила вас всех. 3. Но еще и теперь мы опасаемся, как бы недовольство плебеев власть имущими по поводу земельных участков не стало причиной большого вреда для всей общины; и нас охватило подозрение, что вопли и негодование, связанные с выступлением, родились не от общей единой цели, но лишь от готовности выйти из лагеря — одних, чтобы в самом деле отомстить противнику, других же — чтобы тайком разбежаться. 4. Что касается причин, которые вынудили нас подозревать это, то они связаны не с догадками или предположениями, но с очевидными поступками, причем не старыми, но произошедшими в прошлом году. Ведь помните, что, когда против этих вот самых врагов вышло многочисленное опытное войско и когда первая битва была нами выиграна, и командующий вами консул Цезон, мой брат, мог не только разрушить лагерь врагов, но и принести отечеству блистательнейшую победу, кое-кто из воинов, завидуя его славе, так как он не был другом народа и в государственных делах не угодничал перед бедняками, первой же ночью после битвы, свернув палатки, без приказания бежали из лагеря, не только не учтя опасности, угрожавшей им из-за беспорядка и отсутствия командира при уходе с вражеской земли, но еще и совершив это ночью. Они не учли даже того позора, которым они неизбежно покроют себя, уступив победу врагу, разумеется, в той мере, в какой это зависело от них; и ведь все это совершили победившие по отношению к побежденным. 5. Страшась, трибуны, центурионы и воины, что подобные люди, не могут ни командовать, ни подчиняться, и к тому же они многочисленны, дерзки и вооружены, мы и раньше не хотели вступать в смертельную битву, и теперь еще не уверены в том, что при таких вот помощниках следует считать сражение за лучшее, опасаясь, как бы из-за тех, кто все отдает на откуп собственной благосклонности, не возникли какие-нибудь препятствия и ущерб. 6. Если же, однако, Фортуна[997] обратила их разум к лучшему именно теперь и они покончили с мятежным настроением, от которого гражданству наносился обильный и значительный урон, или же по крайней мере откладывая бунт до более подходящего мирного времени, и пожелали исправить прошлый позор сегодняшней доблестью, то пусть ничто уже не послужит препятствием к тому, чтобы вы выступили против врага, обретя надежду на славу. 7. Мы имеем также и многие другие мощные и действенные средства для победы, которые нам предоставляет сама неразумность врагов. Хотя они и превосходят нас численностью своего войска и только этим одним способны противостоять нашей отваге и нашему опыту, однако они сами лишили себя этого единственного преимущества, растратив большую часть войска на охрану укреплений. 8. Кроме того, в то время, как им нужно будет с осторожностью и расчетливостью защищать каждое свое укрепление, одновременно им надо будет еще и опасаться столь многочисленных и гораздо более отважных, нежели они, воинов, так что они подвергнут себя серьезному риску, если кинутся в битву неосторожно, как если бы они в самом деле были непобедимыми воинами, а мы трепетали бы перед ними. По крайней мере об этом свидетельствуют и возведенные ими вокруг нашего лагеря рвы, и набеги их конницы на наши укрепления, и многие другие их наглые в словах и делах поступки. 9. Принимая это в расчет и помня о прежних многочисленных и славных битвах, принесших вам победу, выступите с готовностью и на эту вот битву. И в каком бы месте каждый из вас ни стоял, пусть он знает, что оно-то и есть и его дом, и его кусок земли, и его отечество; и спасая своего соседа по строю, пусть он знает, что спасает самого себя, а покидая ближнего — самого себя предает врагам. Но прежде всего вы должны помнить о том, что когда бойцы стоят твердо и сражаются, то потери их незначительны, а когда отступают и обращаются в бегство, то спасаются совсем немногие».

X. И когда он еще призывал римлян к благородству и расточал слезы вперемежку со словами, называя по имени каждого из центурионов, трибунов и прочих воинов, каждого из которых он знал как награжденного за какое-то блистательное деяние в сражениях, и обещал дать отличившимся в бою многочисленные и большие награды соответственно величию деяний — почести, богатства и прочую помощь, все подняли крик, призывая его воспрять духом и требуя, чтобы он вел их на битву. 2. Как только он закончил речь, из толпы вышел некто по имени Марк Флаволей, плебей, живущий собственным трудом, не из числа безвестных, но отмеченный за свои доблести и опытный в военном деле, вследствие обеих этих причин наделенный блистательной властью в одном из легионов: закон велит, чтобы шестьдесят центурий повиновались этой власти и исполняли ее приказания. Таких предводителей римляне на своем родном языке называют примипилами. 3. Этот муж (а был он помимо прочих достоинств велик ростом и хорош собой), встав там, откуда он был виден всем, сказал так: «Если вы, о консулы, опасаетесь, как бы наши дела не разошлись со словами, то я первый высшей клятвой верности от своего имени предоставлю ручательства этого обещания. И вы, мои сограждане и сотоварищи по общей судьбе, все те, кто решит привести дела в соответствие со словами, не ошибетесь, поступив так же, как и я». 4. Сказав это и подняв меч, он дал клятву, как заведено в обычаях у римлян, и была эта клятва крепчайшим, добрым ручательством за себя самого в том, что он вернется в город лишь после победы над врагами, при других же обстоятельствах — нет. Когда Флаволей произнес эту клятву, все стали его восхвалять; и тотчас же оба консула сделали то же самое, затем и нижние военные чины — трибуны и центурионы — и, наконец, вся масса воинов. 5. Когда это произошло, всеми овладела огромная радость и большая признательность друг к другу, отвага и опять же мужество. И, разойдясь со сходки, одни взнуздывали лошадей, другие затачивали мечи и копья, третьи чистили боевые доспехи; и спустя немного времени все войско было готово к сражению. 6. А консулы, обетами, жертвоприношениями и молитвами призвав богов стать предводителями их выступления, вывели войска из лагеря строем и в боевых порядках. Тиррены, узрев их, выходящих из оборонительных сооружений, пришли в изумление и в свою очередь двинулись на врага всеми своими силами.

XI. Когда же и те и другие выстроились на равнине и трубы дали знак к битве, они с боевым кличем бросились навстречу друг другу; и, столкнувшись всадники со всадниками, а пешие с пешими, вступили в схватку, и с обеих сторон произошло страшное кровопролитие. Правый фланг римлян, которым командовал консул Манлий, отбросил противостоящего им противника, и всадники, сойдя с лошадей, начали сражаться пешими. Однако на левом фланге римляне были окружены правым крылом противника. 2. Ведь фаланга тирренов в этом месте выступала за ряды римской и намного превосходила ее в глубину. Римское войско пришло здесь в расстройство и испытало множество ударов. Командовал же этим флангом Квинт Фабий, легат и проконсул[998], который дважды был консулом. И Фабий долгое время держался, получив множество ранений, но затем он, раненный копьем в грудь, причем острие проникло глубоко вовнутрь, падает, истекая кровью. 3. Когда об этом узнал один из консулов, Марк Фабий (он командовал центром фаланги), то, взяв отборные центурии и призвав на помощь другого своего брата, Цезона Фабия, он прошел позади собственной фаланги и продвинулся до тех пор, пока не миновал правый фланг противника и не добрался до тех, кто был окружен. Обрушившись на врага, он учинил в его рядах настоящую резню, обратил в бегство их передовых и, найдя брата еще живым, поднимает его. 4. Тот же, прожив недолго, умирает; у мстителей за него гнев против врага стал от этого еще больше и острее; не заботясь теперь о собственных жизнях, они с немногими воинами бросились в самую гущу плотно стоящего противника, нагромождая вокруг себя груды мертвецов. 5. И именно в этой части строй тирренов в самом деле начал ослабевать, а те, кто прежде теснил противника, теперь сами были отброшены побежденными. Римляне же на левом фланге, где был Манлий, хотя уже были истощены и почти что начали отступление, также обратили своих врагов в бегство. Дело в том, что кто-то, метнув копье, ранил Манлия в колено, пробив его острием вплоть до поджилок, и окружавшие римляне подхватили и понесли его в лагерь. Враги, решив, что предводитель римлян умер, воспряли духом, и так как к ним подоспела подмога, налетели на римлян, не имеющих командира. 6. И вновь Фабии вынуждены были покинуть левый фланг, чтобы помочь правому. Тиррены же, узнав, что он приближается с сильным отрядом воинов, прекращают дальнейшее преследование, смыкают ряды и начинают битву в боевом порядке, потеряв немало своих, но и убив многих из римлян.

XII. Тем временем тиррены, захватившие покинутый Манлием лагерь, как только от палатки полководца был дан сигнал к сражению, на большой скорости и с великим рвением поспешили к другому лагерю римлян, подозревая, что он охранялся незначительной силой. Их предположение оказалось верным. Ведь помимо триариев[999] и немногих иных молодых воинов остальная масса в лагере состояла из торговцев, слуг и ремесленников. Разразилась тяжелая схватка многих воинов, сошедшихся на узком пространстве (ведь сеча шла около ворот), и с обеих сторон множество пало убитых. 2. В этом деле погибает и консул Манлий. Он поспешил с отрядом всадников на помощь, но когда конь под ним пал, он, свалившись вместе с ним, из-за множества ран уже не имел сил подняться на ноги; вместе с ним погибли и многие другие достойные юноши. После этого поражения лагерь тотчас же был захвачен, и предсказания тирренов получили подтверждение. 3. Если бы они тогда сумели удержать свалившуюся на них удачу и охраняли бы лагерь, то удержали бы за собой пожитки римлян и вынудили их позорно отойти. Теперь же, обратившись к грабежу оставленного и охладев ко всему остальному, они упустили из рук уже почти пойманную добрую добычу. Ведь когда до второго консула дошла весть о взятии лагеря, он поспешил туда с отборной конницей и пехотой. 4. Тиррены, заметив его приближение, окружили лагерь, и началась жестокая битва тех, кто хотел вернуть свое имущество, и тех, кто опасался, как бы из-за захвата лагеря не погибнуть всему войску. По прошествии времени тиррены все еще имели большое преимущество, ведь они сражались с возвышенности и против уставших за целый день воинов. 5. Тогда Тит Сикций, легат и проконсул, сообщив консулу свой замысел, посоветовал дать сигнал, и собрав всех в одном месте, напасть с той стороны лагеря, где укрепления были особенно удобны для приступа. Пространство же у ворот он советовал оставить без внимания по некоему справедливому расчету, который его не обманул, что тиррены, надеясь спастись, скорее покинут лагерь, если же они будут лишены надежды на это, будучи со всех сторон окружены врагами и не имея никакого выхода, то поневоле будут мужественны. 6. Когда начался приступ в одном-единственном месте, тиррены не прибегли к сопротивлению, но открыв ворота, бросились спасаться в собственном лагере.

XIII. Консул, предотвратив эту угрозу, снова поспешил на выручку тем, кто находился на равнине. Говорят, эта битва стала величайшей из всех браней, что были у римлян прежде, как по числу участников, так и по длительности времени и по изменчивости судьбы. Ведь самих римлян из города, отборных и цветущего возраста, насчитывалось более двадцати тысяч пеших воинов, всадников в четырех легионах было почти что тысяча двести, а кроме того, из колонистов и союзников имелось еще одно такого же размера войско. 2. По времени битва, начавшись немногим ранее полудня, затянулась вплоть до захода солнца. И удача очень долго колебалась то в ту, то в другую сторону — то к победе, то к поражению. Погибли и консул, и легат, дважды облекавшийся консульской властью, и много других командиров — трибунов и центурионов, в общем, гораздо больше, чем когда-либо. Победа в битве, судя по всему, осталась за римлянами по той единственной причине, что тиррены с наступлением ночи, покинув лагерь, ушли. 3. На следующий день римляне обратились к разграблению оставленного тирренами лагеря и похоронили своих погибших, а затем вернулись в свой лагерь. Там, созвав воинов на сходку, они раздали почетные награды тем, кто отличился в сражении, первому же — Цезону Фабию, брату консула, явившему дела великие и удивительные; второму — Сикцию, содействовавшему возвращению лагеря; а третьему — Марку Флаволею, командиру отряда, как за его клятву, так и за мужество, проявленное в тяжелой обстановке. 4. Совершив это, они оставались несколько дней в лагере, а затем, так как никто со стороны врагов не являлся для битвы, вернулись домой. Хотя все в Риме пожелали воздать оставшемуся в живых консулу честь победного триумфа за величайшую битву, получившую наилучшее завершение, консул отказался от их дара, говоря, что ему не годится, да и не позволительно после гибели брата и при утрате коллеги по должности, шествовать в триумфальной процессии и носить лавровый венок. Сложив боевые знамена и распустив воинов по домам, он клятвенно отрекся от консульской должности, хотя оставалось еще два месяца до конца года, так как у него уже не было сил исполнять эту власть. Ведь он страдал от очень тяжелой раны и лежал в постели.

XIV. После того как сенат назначил междуцарей для избрания должностных лиц и второй междуцарь созвал центурии на Поле[1000], Цезон Фабий, отмеченный наградой за битву, брат того, кто сложил с себя власть, избирается консулом в третий раз, а с ним Тит Вергиний. Они, разделив войско, выступили в поле: Фабий для войны против эквов, грабивших поля латинов, а Вергиний — против вейян. 2. Как только эквы проведали, что к ним приближается войско, они поспешно очистили вражескую округу и отошли в свои города. После этого, когда их собственная земля подверглась опустошению, они терпели его, так что консул с первых же шагов овладел значительным имуществом, рабами и другой добычей. Вейяне же сначала оставались внутри городской стены, а потом, решив, что наступил подходящий срок, набросились на врагов, которые были рассеяны по равнине и предавались грабежу добычи. 3. С многочисленным и выстроенным в боевой порядок войском вейяне напали на них и отняли награбленное, а сопротивлявшихся — одних убили, а других обратили в бегство. И если бы Тит Сикций, который был тогда легатом, не задержал вейян, подоспев на помощь во главе отрядов пехотинцев и всадников в боевом строю, то ничто бы не помешало гибели всего войска. Пока он таким образом сдерживал противника, остальные воины, рассеянные поодиночке, успели, пока не поздно, собраться вместе. Соединившись, они уже поздно вечером заняли холм и всю следующую ночь закреплялись на нем. 4. Вейяне же, обрадованные успехом, близ этого холма разбили стоянку и послали в город за подкреплением, полагая, что заперли римлян в таком месте, куда те не смогут доставить никакого продовольствия, и тем самым вскоре принудят их сложить оружие. И когда к ним пришло значительное подкрепление, вейяне разместили уже два войска на удобных для нападения склонах холма, а множество других небольших сторожевых постов расставили в наименее удобных местах, так что все вокруг было наводнено оружием. 5. А второй консул, Фабий, узнав из полученного от своего коллеги письма, что запертые на холме находятся в бедственном положении и постоянно подвергаются опасности, и если им кто-нибудь не поможет, то они будут покорены голодом, поднял войско и поспешно повел его на вейян. И если бы он опоздал хотя бы на один день, то все было бы бесполезно, так как он обнаружил бы там уже уничтоженное войско. Ведь защитники холма, стесненные недостатком самого необходимого, выступили из лагеря, дабы погибнуть самой благородной из смертей, и, напав на врага, начали сражаться, в большинстве своем изнуренные голодом, жаждой, бессонницей и прочими страданиями. 6. Но немного времени спустя, когда показалось войско Фабия, крупное и двигающееся стройными рядами, римлян охватила отвага, а врагов — страх; и вейяне, вовсе не надеясь, что они достаточно сильны, чтобы вступить в битву с отменными свежими силами, ушли, бросив свой лагерь. Когда же оба войска римлян соединились, консулы соорудили в укрепленном месте близ города большой лагерь, где провели довольно много времени, опустошив лучшие земли вейян, после чего отвели войско домой. 7. Как только вейяне узнали, что войска римлян распущены от войсковых значков, то, собрав всю легковооруженную молодежь, как ту, которую они сами поставили в строй, так и прибывшую из соседних земель, они снова вторглись на равнины, примыкавшие к их полям, и разграбили наиболее обильные плодами, стадами и людьми угодья. Ведь земледельцы уже вышли из убежищ для заготовки сена скоту и обработки пашни, полагаясь на защиту их собственного войска, которое стояло тогда лагерем между ними и противником. Когда же это войско ушло, они не спешили вернуться, так как не ожидали, что вейяне, потерпевшие столько поражений, так скоро вновь нападут на своего неприятеля. 8. Это вторжение вейян в пределы римлян было недолгим по продолжительности, но очень серьезным по величине пройденного ими пути, что вызвало у римлян необыкновенный стыд, смешанный с печалью, так как враг дошел вплоть до реки Тибр и холма Яникул, удаленных от Рима меньше чем на двадцать стадиев[1001]. Ведь не было никаких стоявших под военными значками воинских сил, которые помешали бы врагам продвинуться еще дальше. В любом случае отряды вейян ушли прежде, чем римляне смогли собрать и распределить по центуриям свое войско.

XV. Когда же после этого консулами был созван сенат и на нем стал обсуждаться вопрос, каким способом надлежит вести войну с вейянами, возобладало мнение, что следует поставить собранные войска на границах, чтобы они держали под охраной сельскую округу, пребывая под открытым небом в постоянной боеготовности. Но сенаторы были обеспокоены чрезмерными будущими расходами на заставы, так как и государственная казна истощится на содержание постоянного войска, и средства отдельных людей не выдержат тяжести военных налогов. А еще больше их волновал набор посылаемых гарнизонов, так как каким бы способом он ни происходил, никто добровольно, конечно, не взвалит на себя службу на границе и не посменные, а непрерывные лишения. 2. Так как сенат тревожился по двум этим поводам, то оба Фабия, созвав тех, кто принадлежал к их роду, и посоветовавшись с ними, предложили сенату, что они добровольно претерпят все тягости за все гражданство и, собрав своих клиентов и друзей, отправятся в поход на собственные средства, сколько бы времени ни длилась война. 3. Все восхитились благородству их стремлений и возложили свои надежды на это единственное предприятие, прославляемое под крики одобрения всех горожан. Сопровождаемые молитвами и жертвоприношениями Фабии выступили в поход. Предводительствовал же ими Марк Фабий, консул прошлого года, победивший тогда тирренов в сражении; он вел более четырех тысяч воинов, из которых большая часть состояла из его клиентов и друзей, а из самого рода Фабиев было триста шесть мужей. Спустя недолгое время за ними последовало и войско римлян, которым командовал Цезон Фабий, один из консулов.

4. Оказавшись близ реки Кремера, протекавшей неподалеку от города Вейи, они на каком-то обрывистом и омываемом со всех сторон холме воздвигли против Вей укрепление, способное укрыть столь значительное войско, окружив его двойными рвами и возведя частые башни. Крепость была названа по реке Кремера. Строительство было закончено гораздо быстрее, чем думали, так как трудилось множество рук и сам консул помогал им. 5. После всего этого они вывели войско и направились в другую часть владений вейян, которые прилегали к той части Тиррении, где паслись стада вейян, никак не ожидавших, что войско римлян заявится туда. Захватив большую добычу, римляне отошли к недавно отстроенному укреплению, радуясь награбленному по двум причинам: из-за скорого отмщения врагам и потому, что хотели снабдить обильными запасами воинов гарнизона. Ведь ничего из захваченного консул не отдал в казну и не распределил среди воинов, но и отары овец, и рабочий скот, и телеги с воловьими упряжками, и железные орудия, необходимые для земледелия, они передали пограничной страже. 6. Проделав это, они отвели войско домой. У вейян же после возведения на границе заставы дела стали совсем плохи — они уже не могли безопасно ни обрабатывать землю, ни получать съестные припасы, привозимые извне. 7. Ведь Фабии разделили войско на четыре отряда, и один из них охранял укрепление, а с тремя остальными они постоянно рыскали по сельской округе противника, собирая добычу. И хотя вейяне нередко открыто нападали на них с немалыми силами или устраивали засады в удобных укрепленных местах, тем не менее Фабии и в том и в другом случае оказывались на высоте и, перебив множество из них, возвращались без потерь. Так что противники уже не отваживались вступать с ними в открытое сражение, но оставались запертыми в стенах в течение долгого времени и лишь иногда тайно совершали вылазки; вот так закончилась эта зима.

XVI. А когда в следующем году консульство получили Луций Эмилий и Гай Сервилий[1002], римлянам сообщили, что вольски и эквы заключили договор, чтобы вместе вывести войска против них, и что скоро они вторгнутся в римские края. Сообщение подтвердилось быстрее, чем кто-либо ожидал. Оба народа с войсками вступили в пределы римских владений, каждый со своей стороны, полагая, что римляне, ведя тирренскую войну, окажутся не в состоянии противостоять их набегу. 2. А затем другие пришедшие в Рим вестники сообщили, что вся Тиррения собирается вести войну против них и готовится отправить вейянам соединенное союзное войско. Дело в том, что вейяне, оказавшись не в состоянии истребить заставу римлян своими силами, обратились к ним за помощью, напомнив о родстве и дружбе, и перечисляя многочисленные войны, в которых они участвовали вместе с ними, и по этим причинам считая правильным, чтобы вся Тиррения вместе с ними поднялась на борьбу против римлян, ибо вейяне охраняют подступы ко всей Тиррении, и чтобы таким образом исходящая от Рима война была разделена между всеми ее единоплеменными народами. Тиррены, убежденные ими, взялись отправить им столь значительную союзную рать, какую те посчитали достаточной. 3. Узнав обо всем этом, римский сенат постановил послать три войска. Спешно были составлены списки граждан, подлежащих военной службе, и Луций Эмилий сразу же был отправлен против тирренов. Вместе с ним в поход выступил и Цезон Фабий, недавно сложивший с себя консульскую власть и попросивший сенат поручить ему отправиться в Кремеру к своим родичам, которых вывел туда его брат, чтобы вместе с ними нести дозор в крепости и участвовать в сражениях. Облеченный проконсульской властью, он выступил вместе со своими сторонниками. 4. Второй консул Гай Сервилий отправился в поход против вольсков, а проконсул Сервий Фурий — против племени эквов. Каждому из них подчинялось по два легиона римлян, и еще вспомогательные силы латинов, герников и иных союзников, численностью не меньше римского войска. У проконсула Сервия война шла, как задумано, и быстро завершилась. Ведь в одной битве он повернул эквов назад, да и битва была не трудной: с первого же удара он обратил врагов в бегство, а после этого подверг разграблению их угодья, в то время как сами эквы укрывались в крепостях. 5. У Сервилия же, второго из консулов, ввязавшегося в сражение поспешно и самоуверенно, возникло множество препятствий на пути к осуществлению его замысла, так как вольски оказали ему весьма упорное сопротивление. Поэтому он, потеряв многих отличных воинов, был вынужден прекратить сходиться с противником в поле, но, пребывая в лагере, проводить военные действия в метании издали стрел и копий и в стычках легковооруженных воинов. 6. А Луций Эмилий, отправленный против тирренов, увидев, что вейяне и с ними крупное вспомогательное войско от родственных им народов выступили на поле перед их городом, отнюдь не намеревался воздерживаться от сражения. Но помедлив лишь один день, когда он разбивал лагерь, Эмилий вывел войско на битву, в которую вейяне вступили с чрезвычайной отвагой. Так как силы оказались равными, то Эмилий, взяв всадников, бросается на врагов на правом фланге и, расстроив его, спешит на другой фланг, сражаясь на лошадях, если местность позволяла это. Там же, где это было невозможно, они, спешившись, дрались в пешем строю. Так как оба фланга тирренов были теснимы римлянами, то не выдержал и центр, но был отброшен римской пехотой и после этого все они побежали в лагерь. 7. Эмилий же преследовал бегущих в полном боевом порядке и многих из них уничтожил. Подступив к лагерю, он посменно атаковал его, продолжая приступы в течение дня и ночи, а на следующий день, когда враги изнемогли от усталости и бессонницы, становится обладателем лагеря. Ведь тиррены, увидев, что римляне уже повсюду взбираются на частокол, бросив лагерь, бежали, одни — в город, другие — в близлежащие горы. 8. Консул в этот день оставался в лагере врагов, на следующий же день он, отметив наиболее отличившихся в битве воинов блестящими дарами, все захваченное внутри лагеря — и рабочий скот, и пленных, и палатки, набитые всяким добром, — передал воинам. И войско римлян обогатилось так, как никогда после другой какой битвы. Ведь народ тирренов вел изнеженный и роскошный образ жизни, поэтому и дома, и на войне они возили с собой без необходимости разнообразные предметы искусства, созданные для наслаждения и неги.

XVII. А на следующий день уже отчаявшиеся под бременем несчастий вейяне отправили к консулу старейших граждан, несших оливковые ветви, чтобы те начали с ним переговоры о мире. И эти мужи со стенаниями, и мольбой, и всем тем, что может возбудить жалость, рассказывая все со слезами на глазах, уговаривают консула позволить им отправить в Рим послов, которые поведут с сенатом переговоры о прекращении войны, а до тех пор, пока послы не возвратятся с ответом, они просили не причинять им вреда. А для того чтобы римлянам можно было так поступить, они обещали поставить римскому войску хлеба на два месяца и деньги для жалования воинам на шесть месяцев, как это назначил победитель. 2. Консул же, приняв то, что было принесено, и раздав все воинам, устанавливает с вейянами перемирие. А сенат, выслушав посольство и прочитав послание консула, в котором тот настоятельно просил и советовал как можно быстрее закончить войну с тирренами, вынес постановление даровать мир, как этого и просили враги, и распорядился, чтобы консул Луций Эмилий сам назначил условия, на которых будет заключен мир, причем такие, которые покажутся ему самыми подходящими для Рима. 3. Получив такой ответ, консул заключает договор с вейянами, установив мир скорее умеренный, нежели выгодный для победивших. Ибо он ни землю у них не отрезал, ни в другом каком-то имуществе не наложил пени и даже не подтвердил в условиях договора верность поверженного противника выдачей Вейями заложников. 4. Это вызвало серьезное недовольство им римлян и стало причиной того, что он не получил от сената благодарности за то, что все было так счастливо устроено. Ведь ему отказали в триумфе, хотя он и домогался его, а причиной отказа выставили его своеволие при заключении договора, потому что он совершил все сам, не спросив мнения сената. А чтобы он не воспринял это обстоятельство с обидой или с гневом, все проголосовали за то, чтобы он повел войско на помощь своему коллеге и тем самым, если сможет счастливо завершить тамошнюю войну (а в этом человеке было огромное мужество), свел бы на нет то недовольство, с которым к нему относились за его прежние ошибки. Но муж сей, негодуя на проявленное к нему неуважение, сурово обвинил сенат перед народом, что тот, дескать, удручен тем, что освободился от войны с тирренами. И он заявил, что сенаторы поступают так из злого умысла и из-за презрения к беднякам, чтобы те, стряхнув с себя войны, которые ведут в чужих краях, не стали бы требовать исполнения обещаний о наделах земли, относительно чего сенаторы вот уже который год морочат их. 5. Наговорив это и многое другое подобного рода и с неукротимым гневом осыпав патрициев упреками, он освободил от значков то войско, что сражалось под его началом, и, отправив за войском, что оставалось при проконсуле Фурии в земле эквов, также распустил его по домам. Всем этим он вновь дал плебейским трибунам полную свободу обвинять сенаторов в народном собрании и вносить раздор между бедными и богатыми.

XVIII. После этого консульскую власть принимают на себя Гай Гораций и Тит Менений. Произошло это в семьдесят шестую Олимпиаду[1003], на которой в состязаниях в беге на стадий победил Скамандр из Митилены, а архонтом в Афинах был Федон. Поначалу этим консулам мешали управлять государством внутренние волнения, потому что народ пребывал в возбуждении и не разрешал проводить никаких других общественных дел до тех пор, пока не будет разделена общественная земля; позднее же все те, кто возмущался и находился в волнении, подчинились, уступив тяжелой необходимости, и по доброй воле отправились в войско. 2. Ведь одиннадцать тирренских городов — те, что не приняли участия в заключении договора о мире, — созвав общее собрание, стали обвинять народ вейян в том, что они прекратили войну против римлян без общего согласия, и требовали, чтобы Вейи сделали одно из двух: либо разорвали заключенные с римлянами соглашения, либо вместе с Римом вступили в войну против тирренов. 3. Вейяне же приводили в свое оправдание неизбежность для них этого мира и предлагали всему сообществу рассмотреть, как они могли бы приличным образом расторгнуть этот мир. Затем, после обращения их с такой просьбой кто-то дает им совет относительно крепости Кремеры, откуда до сих пор не ушли римские стражи; пусть вейяне сначала на словах потребуют, чтобы они оставили эту местность, а если слова не возымеют действия, пусть возьмут это укрепление в осаду и таким образом начнут новую войну. 4. Уговорившись об этом, они покидают собрание и спустя немного времени вейяне, отправив посольство к Фабиям, потребовали у них сдать крепость, а между тем уже вся Тиррения была готова к войне. Римляне, узнав обо всем этом из донесения Фабиев, вынесли решение о том, чтобы оба консула отправились в поход: одну войну с Римом вела Тиррения, а вторую римляне продолжили против вольсков. 5. И вот Гораций, приняв командование двумя легионами римлян и таким же количеством воинов от остальных союзников, двинул свою рать против вольсков. Менений же, возглавив весьма многочисленное войско, собирался предпринять поход против тирренов. Пока он готовился и тянул время, его опередили: укрепление в Кремере было разрушено врагами, а весь род Фабиев целиком уничтожен. О несчастье, происшедшем с этими мужами, передают два сказания: одно менее вероятное, другое — более правдоподобное. Я изложу оба рассказа в том виде, как я их услышал.

XIX. Итак, некоторые передают, что поскольку наступил срок некоего отеческого жертвоприношения, которое нужно было совершить роду Фабиев, то эти мужи с небольшим числом клиентов выступили из лагеря для совершения священных обрядов и шли, не разведывая пути и не боевым строем, распределенные под знаменами по центуриям, но двигаясь беспечно, без предосторожностей, словно шли в мирное время по дружественной земле. 2. А тиррены, прознав заранее об их выступлении, часть войска оставили в засаде в одном месте у дороги, а с остальным воинством, выстроенным в боевом порядке, последовали за Фабиями. И когда Фабии приблизились к месту засады, тиррены, выскочив оттуда, напали на них, одни спереди, другие с боков, а немного позже с тыла на римлян набросилось войско и остальных тирренов. Окружив Фабиев со всех сторон и стреляя в них, кто из пращей, кто из луков, кто разными копьями, они, выпустив великое множество всякого рода метательных снарядов, всех уничтожили. 3. Этот рассказ мне все же представляется малоправдоподобным. Ведь невозможно, чтобы столь большое число мужей, несущих воинскую службу, ради принесения жертвы отправилось бы из лагеря в Рим без разрешения на то сената, поскольку священные обряды могли быть исполнены другими людьми, принадлежавшими к их роду, теми, кто уже достиг соответствующего возраста. Неправдоподобным было и то, что даже если все Фабии ушли из Рима и никого из их рода не оставалась у домашних очагов, они, держа в своих руках упомянутое укрепление, совсем оставили бы его без охраны: ведь было бы достаточно троих или четверых, которые вернулись бы в Рим и исполнили священные обряды от лица всего рода. Вот по таким причинам эта байка мне показалась не заслуживающей доверия.

XX. Другой же рассказ о гибели Фабиев и захвате их укрепления, который я считаю более правдоподобным, таков. Поскольку мужи эти частенько выходили за фуражом и ради успеха предприятия с каждым разом удалялись все дальше и дальше от крепости, то тиррены, подготовив скрытно от противника в близлежащих городках многочисленное войско, встали там лагерем. Затем, выгнав из городков на пастбище стада овец, быков, табуны лошадей, которые и паслись там, они соблазняли римлян захватить эти стада. Те же, выходя из лагеря, захватывали людей и уводили скот. 2. Проделывая это постоянно и заводя противников все дальше и дальше от лагеря, тиррены, полностью усыпив в римлянах всякую предосторожность и прельстив их постоянной добычей при полной безопасности, ночью ставят в наиболее подходящих местностях этой области засады, а другие их отряды захватывают возвышенности над равниной. На следующий день, послав вперед небольшое количество вооруженных людей будто бы для охраны пастухов, тиррены выпустили из городков многочисленные стада. 3. Тогда Фабиям подали весточку, что если они незамедлительно пересекут близлежащие холмы, то найдут за ними долину, изобилующую разного рода скотом, а стерегущий этот скот отряд довольно немногочислен. Они вышли из крепости, оставив в ней достаточно боеспособную охрану и, поспешно и бодро совершив переход, в полном боевом порядке появляются перед стражами стад. Те же, не приняв боя, бежали. А Фабии, словно они действительно находились в безопасности, стали захватывать пастухов и сгонять со всех сторон стада. 4. В это время тиррены, во многих местах выскочив из засад, со всех сторон нападают на них. Большая часть римлян была рассеяна и, не в состоянии помочь друг другу, убита на месте. И те, что успели соединиться, старались занять какое-нибудь безопасное место и, торопливо продвигаясь к горам, попадали еще в одну засаду, что была скрыта в лесах и ущельях. Между ними начинается сражение со множеством убитых с обеих сторон. Тем не менее Фабии в конце концов терпят поражение и, наполнив ущелье мертвыми, взбираются на холм, который трудно было захватить; там они, страдая от недостатка всего самого необходимого, провели наступившую ночь.

XXI. На следующий же день гарнизон крепости, узнав об участи, постигшей их товарищей, а именно о том, что большая часть войска во время грабежа погибла, а лучшая его часть, отрезанная пустынной местностью, окружена на горе, и если в ближайшее время к ним не придет какая-нибудь помощь, то они очень скоро погибнут из-за нехватки необходимых припасов. Тогда они поспешно выходят из крепости, оставив в ней лишь очень небольшое число стражей. Вот их-то тиррены, напав с разных сторон, прежде чем эти войска соединились со своими товарищами, окружают и, несмотря на их отчаянное сопротивление, постепенно всех уничтожают. 2. Спустя немного времени те, кто захватил холм, мучаясь от голода и жажды, решили напасть на врагов и, вступив в бой малым числом против великого, бьются с утра до глубокой ночи; и такую они учинили резню среди врагов, что нагроможденные повсюду горы трупов стали мешать им в битве. Тиррены же, потеряв более трети войска и боясь за оставшуюся часть, на короткое время приостановили сражение, дав сигнал к отступлению, и повели с Фабиями переговоры, обещая им безопасность и свободный проход, если они сложат оружие и оставят укрепление. 3. Но Фабии не приняли эти предложения, а предпочли благородную смерть, и тиррены снова, уже во второй раз, двинулись на них; и сражались они не сомкнутым строем и не врукопашную, но издали, все вместе бросая камни и копья, и великое множество летящего оружия было подобно снежной буре. Но римляне сомкнутым строем атакуют не ожидавших этого врагов и, получая многочисленные удары, все же выдерживают напор тирренов. 4. Когда же и мечи у многих уже пришли в негодность (одни из них затупились, другие треснули) и ободы их щитов были разломаны, а почти все римляне истекали кровью, были поражены копьями или ослабели из-за множества ран, тиррены, презрев их, сошлись вплотную; римляне же ринулись на врагов, словно дикие звери, отнимали у них копья и разламывали их, хватали мечи за лезвия и вырывали из рук противника, сплетались с телами врагов и валились с ними на землю в мертвом захвате, борясь более мужеством, нежели силой. 5. Так что враги уже более не вступали с ними врукопашную, но, страшась стойкости римлян и их безумства, которое всегда присутствует в действиях тех, кто, оказавшись в отчаянном положении, дерется за свою жизнь, тиррены отступили и вновь все вместе стали бросать в римлян и кусками дерева, и камнями, и всем, что только попадалось им под руку, а в конце концов засыпали их градом стрел. Умертвив этих мужей, они бросились к укреплению, держа в руках головы сих славнейших римлян, чтобы сходу захватить тех, кто находился в крепости. 6. Но все же у них не вышло так, как они задумали: ведь оставшиеся в укреплении, следуя примеру благородства в смерти, которое проявили их друзья и родственники, вышли из крепости, хотя и были крайне малочисленны, и сражались в течение долгого времени. Они были перебиты тем же самым способом, что и первые; тирренам же досталась уже опустевшая крепость. Мне этот рассказ кажется гораздо более заслуживающим доверия, чем первый; но в достойных внимания сочинениях римлян передаются и та, и другая история.

XXII. Что касается тех дополнений, которые делают некоторые писатели, то, хотя и не все они правдивы и убедительны и основаны на недостоверных сведениях толпы, все же не следует пренебрегать ими и совсем оставлять без внимания. Так, некоторые утверждают, что после гибели трехсот шести Фабиев от всего рода остался только один мальчик. В этом уточнении говорится о вещи не только невероятной, но и невозможной. 2. Ведь немыслимо, чтобы все ушедшие охранять укрепление Фабии были бездетны и неженаты. Ибо старинный закон не только принуждал достигших соответствующего возраста вступать в брак, но и заставлял вскармливать всех родившихся детей. И, конечно же, Фабии не могли бы одни только нарушать этот закон, соблюдавшийся всеми их предками. 3. Если все же кто-нибудь сочтет правильным это утверждение, он тем не менее не может не согласиться с тем, что у кого-нибудь из них наверняка были братья, находившиеся еще в детском возрасте. В самом деле, ведь все это похоже на сказку, по крайней мере, на вымыслы, свойственные театральным подмосткам! А отцы их — сколько бы их ни было в возрасте, когда они могли бы еще зачать детей — при том, что род так обезлюдел, разве не завели бы других детей, по своей воле или нет, лишь бы не были покинуты отцовские святыни и не была уничтожена столь великая слава этого рода? 4. Но даже если ни у кого из них отцы не оставались в Риме, но вместе с ними отправились в тот поход, все же при том, что всего их было триста шесть мужей, невозможно, чтобы у них не осталось бы ни детей младенческого возраста, ни беременных жен, ни братьев, которые еще не были взрослыми, ни отцов в расцвете сил. 5. И вот, исследуя таким образом этот рассказ, я посчитал его недостойным доверия, правдивым же является вот какое объяснение: из трех братьев — Цезона, Квинта и Марка, что исполняли консульские обязанности непрерывно на протяжении семи лет, я думаю, у Марка остался ребенок, про которого и говорили, что он — единственный уцелевший из рода Фабиев. 6. И нет никакого иного объяснения этому, кроме того, что из всех оставшихся в живых Фабиев только этот сын Марка стал известным и знаменитым, когда вырос, что и создало у многих людей впечатление, будто он-то и есть тот единственный, кто выжил из рода Фабиев, не потому, конечно, что не было никого другого из Фабиев, но именно потому, что не было похожего на тех троих, которые родство определяли доблестью, а не рождением. Но об этом сказано достаточно.

XXIII. И вот тиррены, уничтожив Фабиев и захватив укрепление на Кремере, повели свои силы против остального войска римлян. Случилось так, что недалеко оттуда стоял лагерем один из консулов — Менений, причем в далеко не безопасном месте. Когда род Фабиев и их клиенты погибли, он находился примерно в тридцати стадиях от того места, где произошло несчастье, и это обстоятельство немалому числу людей дало повод думать, что, зная, в какую беду попали Фабии, Менений тем не менее никак не позаботился о них, потому что завидовал доблести и славе этих людей. 2. И вот, привлеченный впоследствии плебейскими трибунами к суду, он был осужден именно по этой причине. Римское гражданство очень сильно горевало, утратив доблесть столь многих и столь прекрасных мужей, и ко всякому, кого римляне считали причиной такого великого для них бедствия, они относились сурово и беспощадно. Тот день, когда произошло горе, они стали считать черным и роковым, и в этот день они не начинали никакого благого дела, считая, что случившаяся тогда беда является дурным предзнаменованием. 3. Когда тиррены приблизились к римлянам, то, изучив расположение их лагеря (а он находился под обрывом горы), они почувствовали презрение к неопытности военачальника и легко использовали те преимущества, что ниспослала им удача. Быстро собрав всадников, они с той стороны холма, где им ничто не чинило препятствий, поднялись на его вершину. Захватив высоту, нависавшую над головами римлян, они сложили там оружие и, в полной безопасности переправив туда остальное войско, укрепили лагерь высоким частоколом и глубоким рвом. 4. И вот, если бы Менений, увидев полученное врагами преимущество, исправил свою ошибку и отвел войско в более безопасное место, то поступил бы, как мудрый человек. Но теперь, со стыдом осознавая, что, скорее всего, просчитался, он тем не менее сохранял надменность по отношению к тем, кто его переубеждал, и потому потерпел позорное поражение. 5. Ибо враги, постоянно совершая вылазки с возвышавшегося над римлянами холма, получили большое преимущество, разграбляя припасы, привозимые торговцами, и нападая на тех, кто отправлялся за фуражом или за водой. Для консула возникла угроза упустить подходящее для битвы время, да и местностью он уже не владел, что, естественно, является ярким доказательством неопытности военачальника. У тирренов же и то и другое обстояло так, как они этого желали. 6. Менений тогда не захотел увести войско, но вывел его из лагеря и построил к битве, пренебрегши теми, кто подавал ему благие советы. А тиррены, расценив глупость военачальника как прекрасный счастливый для них случай, также спустились из своего лагеря, причем их было как минимум вдвое больше противника. 7. Когда же тиррены и римляне вступили в битву, началась настоящая резня последних, потому что они не смогли сохранить боевой порядок. Ведь тиррены, не только имели союзником саму природу, но и подпирались стоявшими позади, так как были выстроены в глубину, и стали теснить римлян с занимаемых позиций. После гибели лучших из центурионов остальное римское войско отступило, а затем бросилось спасаться в лагере, тиррены же, преследуя их, отбирали знамена легионов, уносили раненых и захватывали мертвых. 8. Осадив римлян в лагере и весь остаток дня много раз идя на приступ, который не прекратили даже ночью, тиррены наконец захватывают лагерь после оставления его римлянами и овладевают большим числом людей и огромными богатствами; ведь спасшиеся бегством римляне не могли должным образом собрать свои пожитки, сами едва спасши свои жизни, причем многие из них не сохранили даже своего оружия.

XXIV. Остававшиеся в Риме, узнав о гибели своих и о захвате лагеря (ведь первые беглецы пришли еще глубокой ночью), вполне естественно пришли в страшное смятение. Боясь, что враги сразу же двинутся на них, они схватились за оружие, и одни стали на стенах, другие выстроились перед воротами, третьи же начали занимать высоты города. 2. И по всему городу поднялась беспорядочная беготня и всеобщий гам, и многие из домочадцев разместились на крышах домов, готовые к обороне и сопротивлению. Беспрерывной чередой вспыхивали в большом количестве с крыш факелы сигнальных огней, а так как все происходило ночью, да еще весьма темной, то смотревшим издали казалось, что там бушует огонь и весь город объят пожаром. 3. И если бы тогда тиррены, пренебрегши добычей из лагеря, сразу стали преследовать спасавшихся бегством римлян, то все войско, что вышло сражаться с ними, полностью погибло бы; но теперь, предавшись разграблению оставленного в лагере и физическому отдыху, они сами себя лишили того, чем могли бы весьма гордиться в будущем. Приведя войско к Риму только на следующей день и находясь примерно в шестнадцати стадиях от него, тиррены захватывают холм, откуда весь Рим был виден, как на ладони, — а назывался этот холм Яникулом. Отсюда они, делая набеги на римскую округу, беспрепятственно разоряли ее, до тех пор совершенно пренебрегая находившимися за стенами города жителями, пока не появился второй консул, Гораций, ведший с собой войско, бывшее среди вольсков. 4. Вот тогда, наконец, римляне, посчитав, что находятся в безопасности, и вооружив находившуюся в городе молодежь, вышли в открытое поле. В первой же битве у святилища Надежды в восьми стадиях от города они одержали победу, а затем блистательно сражались в другой битве, происходившей близ ворот, называвшихся Коллинскими, завязав ее, несмотря на то что к тирренам подошло большое подкрепление. Только тогда римляне перевели дух и перестали бояться. И на этом год завершился.

XXV. На следующий год, почти в самый летний солнцеворот месяца секстилия[1004] консульскую власть принимают на себя Сервий Сервилий и Авл Вергиний[1005], мужи опытные в военном деле. Их война с тирренами, хотя и была долгой и тяжелой, однако казалась просто сладостной по сравнению с мятежом внутри городских стен. Ведь из-за того, что земля прошлой зимой осталась незасеянной, ибо враги укрепили близлежащий холм и совершали оттуда бесконечные набеги, и поскольку торговцы не привозили товаров извне, то в Риме стал ощущаться сильнейший недостаток продовольствия, тем более что Рим был полон простонародья, как горожан, так и сбежавшихся с полей сельчан. 2. Ибо граждан, находившихся в зрелом возрасте, как это выяснилось из последнего ценза, было более ста одиннадцати тысяч, а женщин, детей, домашних слуг, торговцев и переселенцев, занимавшихся ремесленными работами (ведь ни одному из римлян не было позволено заниматься мелкой торговлей или ремеслом), было не менее чем в три раза больше, нежели граждан. Нелегко было всех их успокоить, так как, оказавшись в столь большой беде, они негодовали и, обвиняя во всем власть имущих, стали собираться на Форуме и толпой тесниться у домов богачей, пытаясь без всякой платы расхищать хранившиеся у них съестные припасы. 3. А плебейские трибуны, созвав их на собрание и обвинив патрициев в том, что они-де постоянно замышляют что-то против бедняков, а также назвав их зачинщиками всего того зла, что происходит вследствие неопределенности и необеспеченности человеческой судьбы, тем самым создали о них представление, как о ненавистных обидчиках. 4. Приведенные такими вот бедствиями в стесненные обстоятельства, консулы отправляют людей с большими деньгами, чтобы они скупили у соседей хлеб, а также приказали, чтобы те, кто приберегает хлеб у себя дома в большем количестве, нежели это им потребно, несли его в государственную казну, определив за него достаточно хорошую цену. Этими и многими другими подобного рода мерами они сдержали бесчинства, творимые бедняками, и добились поворота к подготовке войны.

XXVI. Однако поскольку товары извне прибывали медленно, а имевшиеся в городе запасы съестного иссякли, то для предотвращения новых бедствий стало необходимо, чтобы оба консула либо изгнали врагов с полей, выйдя со всеми силами, либо, оставаясь в осаде, погибли от голода и внутренних распрей. Выбрав меньшее из зол, они решили выйти против грозного врага. 2. Глубокой ночью выведя войско из города, они переправились через реку на плотах и, прежде чем рассвело, встали на стоянку вблизи противника. А на следующий день они выступили из лагеря и построили войско к битве. Правым флангом командовал Вергиний, а левым — Сервилий. 3. Тиррены же, увидев римлян в полной боеготовности, так обрадовались сражению, будто уже ниспровергли власть римлян, лишь единожды подвергнув себя опасности, как они того и желали. Ведь они знали, что все отборнейшие воины, сколько их ни было у римлян, приняли участие в этом бою, и надеялись (хотя это было очень легкомысленно с их стороны), что легко одолеют их, как когда-то победили войско Менения, выстроившееся против них в неудобном месте. Но после тяжелой и продолжительной битвы, уничтожив многих римлян, но еще больше потеряв своих, тиррены медленно отступили к частоколу. 4. Тогда командовавший правым флангом Вергиний не позволяет преследовать неприятеля, но, несмотря на успех, приказывает оставаться на месте, Сервилий же, стоящий на другом фланге, начинает преследование противника напротив него и продолжает его долгое время. Когда же он оказался на холме, тиррены (а к ним уже поспела помощь из их лагеря) развернулись и сами ударили на римлян. Те же, застигнутые врасплох, начинают пятиться назад, затем обращаются в бегство и, наконец, преследуемые и рассеянные по холму, падают под ударами. 5. Вергиний же, узнав, в какую беду попало войско на левом фланге, сохраняя все свои силы в боевом строю, ведет их наперерез дороги на холм. Оказавшись в тылу тех, кто гнал римлян, он какую-то часть войска оставляет там, чтобы задержать спешащих на помощь тирренам из их лагеря, а сам с остальными нападает на противника. В это время также и те воины, кто был с Сервилием, ободрившись приходом своих, поворачивают назад и, выровняв ряды, вновь завязывают битву. Окруженные обоими войсками, тиррены не могли ни продвинуться вперед из-за римлян, вступивших с ними в бой, ни бежать назад, к лагерю, из-за наступавших с тыла, так что очень многие из них, сражаясь хотя и бесстрашно, но неуспешно, были уничтожены. 6. Так как римлянам победа далась дорогой ценой и сражение завершилось не вполне удачно, консулы, разбив лагерь вблизи своих павших, провели там наступившую ночь.

Занимавшие Яникул тиррены, не получив от остававшихся дома никакой подмоги, решили оставить укрепление, и, свернув ночью лагерь, ушли в Вейи, которые находились ближе всех других городов. 7. А римляне, овладев их лагерем, разграбляют оставленные богатства, которые тиррены не смогли унести при поспешном отступлении, и захватывают очень много раненых, как тех, что были оставлены в палатках, так и тех, чьи тела устилали собой всю дорогу. 8. Ведь некоторые из них, стремясь возвратиться домой, следовали за своими и терпели из последних сил, а затем, выбившись из сил, полумертвыми валились на землю. Римские всадники, продвигаясь по дороге далеко вперед, убивали их; и когда уже нигде не осталось и следа врагов, римляне разрушили укрепления и с добычей вернулись в город, захватив с собой и тела павших в битве: зрелище печальное для всех граждан как из-за большого числа погибших, так и по причине их доблести. 9. Так что народ решил не устраивать празднества по поводу одержанной победы, но и траура не объявлять, как при большом, тяжелом несчастье. Сенат же постановил принести богам обязательные жертвы, однако не разрешил консулам проводить триумфальную процессию в честь победы. Спустя немного дней город наполнился разнообразным товаром, так как что-то было прислано на государственный счет, также много хлеба привезли и те, кто обычно торговал им, так что вскоре все стало так же, как было в прежнем урожайном году.

XXVII. Когда явный враг был уничтожен, вновь стала разгораться гражданская смута, потому что плебейские трибуны волновали чернь. И хотя патриции уничтожали разные прочие их политические поползновения, так как противостояли каждому из трибунов, но сколько ни старались, оказались не в силах отменить судебный процесс над Менением, который только что сложил с себя обязанности консула. 2. Муж сей был привлечен к суду двумя плебейскими трибунами, Цинцием Консидием и Титом Генуцием. У него потребовали отчета за командование в войне, которая столь несчастно и бесславно завершилась, но особенно на него гневались из-за гибели Фабиев и захвата Кремеры, и, так как суд вершило собрание плебеев по трибам, то значительным большинством голосов он был осужден, хотя и был сыном Менения Агриппы, который возвратил народ после его удаления из Рима и примирил его с патрициями. Ведь Менения, когда он умер, сенат почтил торжественными похоронами на общественный счет, а римские женщины ежегодно какое-то время проводили в трауре, отказываясь от пурпурных одежд и золота. 3. И хотя по вынесении приговора суда его осудили не на смерть, но к пене, которая для того, кто пересчитывает средства на сегодняшний день, показалась бы смехотворной, однако для людей того времени, которые жили своим трудом и сообразно тому, как они трудились, а особенно для того мужа, который унаследовал бедность от своего отца, штраф этот был суровым и тяжелым, составляя две тысячи ассов. Асс же тогда представлял собой медную монету весом в один фунт, так что весь штраф составил по весу шестнадцать талантов меди. 4. Так как этот штраф возбудил в людях негодование, то они, желая все исправить, отменили денежную пеню и заменили ее штрафом в мелком и крупном скоте, установив максимальное его количество таким, которое впоследствии стало взиматься должностными лицами в штрафах, налагаемых на частных лиц. Из-за этого осуждения Менения патриции получили новый повод для обид на плебеев и не позволяли им ни провести раздел земельных наделов, ни осуществить никаких уступок в их пользу. Спустя немного времени народ раскаялся в принятых решениях, узнав о смерти этого мужа: ведь он перестал общаться с людьми и никто не встречал его в общественных местах. Хотя было решено после уплаты им штрафа не лишать его участия в общественных делах — ведь очень многие из его близких были готовы возместить ему этот штраф, — он же не пожелал этого, но, признав смерть за счастье, все время проводил дома и никого не принимал, наконец, изможденный печалями и воздержанием в пище, он ушел из жизни. Вот таковы были события, происшедшие в том году.

XXVIII. Когда консульскую власть приняли на себя Публий Валерий Попликола и Гай Навций, другой муж, опять-таки из патрициев, Сервий Сервилий, который в прошедшем году исполнял консульскую власть, после сложения с себя полномочий был вызван в суд, грозивший ему смертным приговором. Его обвинителями в суде перед народом были двое плебейских трибунов, Луций Цедиций и Тит Стаций, потребовавшие у него отчета не по поводу некоего прегрешения, но из-за выпавшей на его долю судьбы, так как муж сей, бросившись в ходе битвы с тирренами к лагерю врагов более с отвагой, нежели с расчетом, был обращен в бегство находившимися в лагере воинами, которые выступили против него, и из-за этого лишился цвета римской молодежи. 2. Этот процесс патрициям показался самым тяжелым из всех вообще судилищ, и, собираясь между собой, они негодовали и считали ужасным то, что мужество военачальников, не останавливающихся перед лицом опасности, при противодействии им Судьбы станет предметом уголовных обвинений в их адрес. Патриции убеждали, что такие разбирательства станут причиной трусости, нерешительности и отсутствия самостоятельности у военачальников, благодаря чему в итоге и свобода уничтожается, и владычество разрушается. 3. Патриции настойчиво взывали к плебеям, чтобы те не осуждали этого человека, убеждая их, что они очень сильно повредят общему благу, наказывая полководцев за неудачи. 4. Когда же настало время судебного слушания, один из плебейских трибунов, Луций Цедиций, выступил вперед и обвинил Сервия Сервилия в том, что он по глупости и из-за неумения воевать повел войска на очевидную гибель и погубил-таки лучший цвет города, и если бы его коллега вовремя не узнал о несчастье и, со всей поспешностью приведя войска, не оттеснил бы врагов и не спас бы своих, то ничего не помешало бы тому, что и другое войско полностью погибло бы, и в конце концов гражданство сократилось бы наполовину. 5. Сказав это, он начал приводить в подтверждение своих слов свидетелей: оставшихся в живых центурионов и кое-кого из рядовых воинов, которые, стремясь оправдать собственный позор за такое поражение и бегство, обвиняли военачальника за неудачное сражение. Потом обвинитель, вызвав у всех глубокое сострадание к судьбе стольких погибших во время этого несчастья и невероятно преувеличив все остальное, что говорилось публично из ненависти к патрициям и должно было дать отпор тем, кто пожелает защищать этого мужа, с большим презрением к обвиняемому изложив все это, наконец предоставил ему слово.

XXIX. Сервилий же, начав свою защиту, сказал так: «Если вы, о граждане, вызвали меня в суд и требуете отчета в том, как я командовал войском, то я готов защищаться, но если вы вызвали меня, чтобы приговорить к наказанию, решение о котором уже принято, и мне, даже доказав, что я не нанес вам никакого ущерба, уже ничего нельзя будет сделать, то лучше сразу хватайте меня и делайте то, чего так давно добивались. 2. Для меня самого гораздо лучше будет умереть без суда, нежели, получив слово, не убедить вас; ведь может показаться, что я покорюсь вашему решению на основании судебного разбирательства[1006], и на вас будет лежать меньшая вина, чем в случае, если вы лишите меня слова, из которого непонятно будет, причинил ли я вам какой-нибудь вред, да еще дадите волю вашему раздражению. Но в ходе слушания мне станет ясным ваше намерение, и по шуму или тишине я догадаюсь, для наказания или правосудия вы вызвали меня в суд». 3. Сказав это, он остановился, но так как воцарилось молчание, а затем многие стали кричать, чтобы он не боялся и говорил то, что хочет, он вновь взял слово и произнес следующее: «Безусловно, о граждане, если я не буду считать вас, судей, врагами, то думаю, смогу легко убедить вас в том, что я не причинял вам никакого вреда. Из моих слов вы сами все узнаете. Я пришел к власти вместе с Вергилием, человеком, прекрасным во всех отношениях, в те времена, когда тиррены, построив против вас укрепление на холме, лежащем за городом, установили свое господство над всей открытой[1007] местностью и надеялись в скором времени лишить нас могущества. В городе начался сильный голод и внутренние раздоры, и никто не знал, что нужно делать. 4. Придя к власти в такие вот тревожные и опасные времена, я вместе с моим коллегой в двух битвах разбил противника и вынудил его уйти, оставив укрепления; а спустя немного времени я и голод прекратил, обильно наполнив рынки съестными припасами, и пришедшим после меня консулам я передал наш край свободным от вражеского оружия и исцеленным от всякой общественной хвори, в которую ввергли его демагоги. 5. Так за какое же преступление я несу перед вами ответственность? Разве что победа над врагами нанесла вам вред. Но если кому-то из воинов, успешно сражавшихся на поле брани, выпало на долю погибнуть, в чем Сервилий-то провинился перед народом? Ведь действительно, никто из богов не дает военачальнику ручательства за жизнь бойцов, и мы приняли на себя командование войском не на основе такой договоренности и не на тех условиях, чтобы и всех врагов победить, и ни одного человека из своих не потерять. Ведь кто из простых смертных возьмет на себя ответственность за всякое принятое решение и за то, что относится к воле случая? Ибо великие дела мы оплачиваем ценой великих опасностей».

XXX. «Выступив против врагов, не мне первому выпало на долю испытать такое, но так можно сказать обо всех, кто с немногочисленным войском вступал в тягостную битву с превосходящими силами неприятеля. Ведь кто-то когда-то уже преследовал противника и сам бежал от него, и убивал многих врагов, и еще больше губил своих. 2. Я повторяю, что многие, полностью разгромленные, с великим позором и большими потерями обращались в бегство, но никто из них не подвергся за это наказанию, ведь не удостоиться никакой похвалы само по себе уже достаточно большое несчастье и как ничто другое является для военачальника серьезным и тяжелым наказанием. Однако я со своей стороны далек от того, чтобы говорить то, о чем заявили бы все, кто обладает здравым рассудком, что, мол, справедливо мне вообще не давать отчета за случившееся по воле судьбы, что, хотя никто другой не захотел бы подчиниться такому судилищу, тем не менее я один не отказываюсь от этого, но соглашаюсь испытать свою судьбу не меньше, чем свое намерение, которое я высказал. 3. Я вижу, что человеческие деяния, как несчастные, так и счастливые, судятся не на основании конкретных действий (а они многочисленны и разнообразны), но по их результату. Всякий раз, когда все происходит, как было задумано, если даже случившееся не доставляет никому особой радости, я слышу, как такие деяния превозносятся всеми, восхваляются и считаются счастливыми; но когда они завершаются несчастливо, даже если все, что происходило до этого, было очень удачным, то рассматриваются как не добрая, а злая судьба тех, кто эти деяния совершил. 4. Имея это в виду, вспомните о моей Фортуне в многочисленных войнах. Если вы обнаружите, что я был побежден противником, назовите мою судьбу несчастливой, но если увидите, что побеждал я, то назовите ее доброй. По поводу судьбы я могу сказать и больше, но осознавая, что неприятны все те, кто спорит о ней, я не буду говорить об этом».

XXXI. «Но теперь вы обвиняете меня за принятые мной решения, не осмеливаясь при этом упрекнуть меня ни в предательстве, ни в трусости, по поводу которых обычно и ведутся судебные разбирательства в отношении прочих военачальников, но обвиняя меня в неумении вести войну, в необдуманных действиях, в том, что я подвергся ненужному риску, устремившись на лагерь противника. Я хочу и в этом отчитаться перед вами, имея возможность самым решительным образом сказать, что каждого человека очень легко порицать за происшедшее, в то время как рисковать за добрые дела — тяжело, и это удел немногих. Как прошлое не кажется сейчас таким, каким оно является на самом деле, так и то, что произойдет в будущем, ныне представляется не таким, каким оно будет на самом деле; ведь первое мы постигли знанием и страданием, а о втором делаем заключение по прорицаниям и догадкам, в которых много обманчивого. Для тех, кто всегда избегал опасности, легче всего вести словесные войны, что сейчас и делают те, кто обвиняет меня. 2. Но чтобы наконец оставить все это в покое, скажите мне перед лицом богов, кажется ли вам, что я единственный или первый употребил силу, устремившись к вражескому лагерю и выведя войско к возвышенной местности? Или же я действовал как и остальные ваши военачальники, из которых одни добивались успеха, а другим их предприятия не удавались так, как это было задумано? Так отчего же вы, оправдав остальных, судите только меня, если считаете, что эти действия доказывают неумение быть полководцем и необдуманность поступков? Но насколько еще более дерзкие поступки приходится совершать военачальникам, когда сами обстоятельства требуют отнюдь не осторожности и взвешенности? 3. В самом деле, одни, выхватив значки у своих, кидали их в гущу врагов, дабы понуждением придать мужества нерадивым и робким воинам, которые знали: те, кто не вернет свои значки, с позором умрет от руки военачальников. Другие, вторгшись в земли противника, разрушали мосты на реках, через которые переправились бы в случае отступления. Они лишали себя надежды на спасение, и это придавало смелости и мужества в битве тем, кто уже подумывал спастись бегством. Третьи, сжигая палатки и обозы, ставили своих воинов перед необходимостью взять на вражеской земле то, в чем они нуждались. 4. Я не буду говорить об остальных случаях, ведь они бесчисленны, сколько еще мы знаем других дерзких поступков и выдумок военачальников (сведения о них мы почерпнули в рассказах, известны они и по нашему опыту), и за это еще никто из тех, кто обманулся в своих надеждах, не подвергался наказанию. Конечно, кто-нибудь из вас мог бы обвинить меня в том, что я, бросив всех остальных на неминуемую гибель, себя самого берег от опасности. Но если я вместе со всеми переносил все испытания, вышел из битвы последним, и разделил с остальными общую участь, то в чем же я провинился? Итак, обо мне рассуждать довольно.

XXXII. Но я хотел бы сказать несколько слов о сенате и о патрициях, так как меня беспокоит охватившая всех вас ненависть к ним за то, что они воспрепятствовали разделу земель, и обвинитель не скрывает этой ненависти и даже придал ей немалую роль в обвинении. 2. Речь моя будет совершенно откровенной, в противном случае я и не мог бы говорить, да и вам не пристало бы слушать. Ведь вы, плебеи, творите дела несправедливые и неблагочестивые, не испытывая к сенату никакой благодарности за полученные вами от него благодеяния, но если он в чем-то из ваших требований противился вам, то только в том, из-за чего, в случае если бы это было позволено, государство могло бы сильно пострадать, причем делал он это не из-за нерасположения к вам, но на пользу общества, вы же встречали это с раздражением. 3. А нужно было, чтобы вы, принимая решения сената как вынесенные с самыми лучшими намерениями и для общей пользы, отступили бы от своих корыстных стремлений. Если же вы были не в состоянии разумными доводами обуздать вашу вредоносную страсть, то следовало добиваться того же самого путем договоренностей, а не применением силы. 4. Ведь дары, принесенные по доброй воле, для дающих более приятны, чем те, к которым их принудили, да и для получающих они надежнее тех, которые таковыми не являются. Об этом вы, клянусь богами, не задумываетесь, но словно море под ветрами, что дуют одни за другими, вы, возбуждаемые и раздражаемые демагогами, не позволяете отечеству пребывать в тишине и спокойствии даже на малое время. Поэтому-то нам в голову и приходит мысль, что война лучше мира: действительно, когда мы ведем войну, то плохо относимся к врагам, а когда живем в мире — к друзьям. 5. Однако, если вы полагаете, что все решения Курии благи и полезны (а это так и есть), почему же вы не признаете, что и это решение — из их числа? А если вы думаете, что сенат просто ни в чем надлежащем не принимает разумных решений, но негодно, скверно управляет государством, то почему вы каким бы то ни было образом не изгоните его весь целиком и сами не правите, не держите совет, не начинаете войны за первенство, но мучаете сенат и поодиночке уничтожаете знатнейших мужей, истребляя их на судебных процессах? Ведь для всех нас лучше было бы всем вместе подвергаться войне, нежели каждому по отдельности становиться жертвами облыжных обвинений. 6. Но виноваты в этом не вы, как я и говорил, но приводящие вас в исступление демагоги, которые не умеют ни подчиняться, ни править. Сколь часто переворачивался бы ваш корабль из-за их глупости и невежества, но ныне именно сенат, хотя и слышит от них много поношений, исправляет их ошибки, дает гражданству возможность идти с вертикальным килем. 7. И все это, приятно ли оно вам или нет, сказано мной совершенно искренне, почему я и отважился на это. Ведь я предпочел бы умереть, высказав все с полной откровенностью, полезной государству, нежели быть спасенным, болтая лишь ради вашего удовольствия».

XXXIII. Выступив с такой речью, Сервилий без сетований, без оплакивания своей несчастной судьбы, не выказав себя малодушным в мольбах и непристойных униженных просьбах, не проявив никаких низких качеств души, передал слово тем, кто желал подтвердить или засвидетельствовать его слова. Много других римлян, вступая на трибуну, защищали его от обвинения, а особенно Вергиний, который в том же году был консулом и которого считали человеком, принесшим победу. Он не только объявил Сервилия невиновным, но и считал, что все должны его прославлять и почитать как храбрейшего из всех мужей воина и как самого разумного в том, что касается военного командования. 2. Он сказал, что если собравшиеся полагают, что война получила благополучное завершение, то воздать благодарность нужно им обоим; если же неблагополучное, то следует и покарать обоих: ведь решения, дела и судьба, ниспосланная богами, были у них общими. Убедительной была не только речь этого мужа, но и сама жизнь его, испытанная во всех добрых свершениях. 3. К этому он добавил и то, что вызвало наибольшее сострадание — вызывающее сочувствие выражение его лица, что обычно присуще тем, кто уже испытал нечто ужасное, или тем, кому еще предстоит это испытать. Так что даже близкие погибших в битве, сначала казавшиеся непримиримыми по отношению к виновнику их несчастья, как оказалось, стали более снисходительными и перестали гневаться. И после проведения голосования выяснилось, что ни одна триба не проголосовала против Сервилия. Вот такой исход получили опасные обстоятельства, в которых очутился Сервилий.

XXXIV. Спустя немного времени римское войско под командованием Публия Валерия, одного из консулов, вышло против тирренов. Ведь вновь собрались воинские силы вейян, а к ним присоединились сабиняне, которые до той поры опасались принять участие вместе с ними в военных действиях, потому что, мол, вейяне желают невозможного. Теперь же, когда сабиняне узнали о бегстве Менения и об укреплении, воздвигнутом на холме близ Рима, они, посчитав, что силы римлян ослабели, а гордыня их государства побеждена, стали помогать тирренам, отправив им большое воинство. 2. А вейяне, полагаясь на свои силы и на только что пришедшее войско сабинян и, кроме того, ожидая подкрепления от остальных тирренов, были готовы двинуться войной против Рима с большей частью своего войска в уверенности, что в бой с ними никто не вступит, но произойдет одно из двух: либо они захватят город приступом, либо голодом принудят его сдаться. 3. Но намерения их упредил Валерий: пока они медлили и поджидали задерживавшихся союзников, он вывел цвет римлян и вспомогательный отряд от союзников, предприняв поход не открыто, но как можно более скрытно от тирренов. А именно, выйдя из Рима ранним вечером и переправившись через Тибр, он сделал привал недалеко от города; затем, около полуночи подняв войско, повел его быстрым шагом и до наступления дня напал на одну из стоянок противника. 4. Ведь было два отдельных лагеря, размещенных недалеко друг от друга: один — тирренов, а в другом месте — сабинян. Сначала консул привел войско к лагерю сабинян, когда большая часть их еще спала, да и охраны сколь-либо серьезной не было, поскольку они находились на дружественной территории и глубоко презирали противника, о котором не приходило никаких известий. Валерий сходу овладевает им. Одни из сабинян были заколоты еще на своих лежанках, другие — когда только вскакивали и нацепляли на себя оружие, а третьи, кто уже был при оружии, — сражаясь разрозненно и не в строю; наконец, большинство, кто пытался спасались бегством в другой лагерь, были настигнуты и уничтожены всадниками.

XXXV. После того, как таким образом был захвачен сабинский лагерь, Валерий повел войско к другому, где находились вейяне, которые заняли не вполне надежные позиции. Конечно, римлянам невозможно было подойти к лагерю скрытно: ведь уже рассвело, да и сабинские беглецы сообщили тирренам о своем разгроме и о том, что победители движутся на них. Поэтому пришлось вступить в тяжелый бой с противником. 2. Итак, вслед за тем происходит жестокая сеча, — ибо тиррены очень отважно дрались перед своим укреплением, — и большое кровопролитие с обеих сторон. Долгое время исход битвы был неопределенным, а победа склонялась то к одному, то к другому войску. Но потом тиррены дрогнули, теснимые римской конницей, и отступили в лагерь. Консул стал их преследовать и, когда оказался около укреплений, — а были они плохо обустроены и само место, как я сказал, не вполне надежным, — то штурмовал его во многих частях, продолжая биться всю оставшуюся часть дня, и не прекратил штурма даже с наступлением ночи. 3. А тиррены, устав от непрерывных бедствий, на рассвете оставляют лагерь, и одни из них бежали в свой город, другие рассеялись по ближайшим лесам. Овладев и этим лагерем, консул в тот день дал войску отдых, а на следующий разделил между воинами добычу, которую он захватил в обоих укреплениях, — а была она велика, — и отличившихся в битве наградил, по обычаю, венками. 4. Признали, что храбрее всех сражался Сервилий, обративший в бегство войско вейян, который в прошлом году был консулом и выиграл судебный процесс перед народом, а ныне послан легатом к Валерию. Ввиду такой доблести он был первым, кто получил награды, считавшиеся у римлян величайшими. После этого, сняв доспехи с вражеских трупов и совершив погребение своих воинов, консул отвел войско и, расположив его близ города вейян, стал вызывать на битву тех, кто находился внутри стен. 5. А так как никто не вышел для того, чтобы принять бой, Валерий, видя, что захватить их, обладавших очень хорошо укрепленным городом, приступом стен — задача трудная, опустошил большую часть их страны и вторгся в землю сабинян. За много дней разграбив и ее, — а была она еще не разоренной, — он, уже нагруженный добычей, повел войско домой. И на значительном расстоянии от Рима народ в венках вышел ему навстречу, воскуряя по пути движения ладан и угощая воинов кратерами, полными медового вина; а сенат принял постановление о проведении триумфа.

6. Второй же консул, Гай Навций, которому жребием была назначена охрана союзных латинов и герников, выступил в поход позже: не сомнения или страх перед опасностью удерживали его, но ожидание пока неясного исхода войны против вейян, с тем, чтобы, если какая-нибудь беда постигнет армию, ведущую ту войну, хоть какое-то собранное войско иметь у государства наготове, которое помешает противнику вторгнуться в земли римлян, а именно, если они, подобно напавшим на Рим ранее, примутся возводить в некоторых пунктах укрепления против города. 7. А в это время и война против латинов, которую вели с ними эквы и вольски, получила успешное завершение; и прибыли некие люди, которые сообщали, что враги, побежденные в битве, ушли с их земли, и что теперь уже союзникам не нужна никакая помощь. Тем не менее Навций, поскольку дела в Тиррении закончились для римлян хорошо, вывел свое войско. 8. Вторгшись в землю вольсков и пройдя большую часть ее, оставленную безлюдной, рабов и скота он взял совсем немного, а вот пашни их, где уже созрел хлеб, пожег и причинил много другого вреда тому, что было на полях. После этого, поскольку никто сражаться не вышел, он отвел войско. Вот что свершилось при этих консулах.

XXXVI. Сменившие их консулы Авл Манлий и Луций Фурий[1008] после решения сената, что один из них поведет войско против вейян, провели жеребьевку по поводу похода, как у римлян было в обычае. Выбранный жребием Манлий спешно вывел войско и встал лагерем близ противника. Вейяне же, оказавшись в осаде, до поры оказывали неприятелю сопротивление и рассылали послов к остальным городам тирренов и к сабинянам, недавно ставшим их союзниками, прося скорее прислать им помощь. 2. А когда во всем их постигла неудача и запасы пищи подошли к концу, самые старшие и самые уважаемые из них, побужденные необходимостью, вышли к консулу с оливковыми ветвями, прося его о прекращении войны. И Манлий приказал им предоставить серебро для содержания войска на год и провиант на два месяца, а после того, как они это выполнят, отправить в Рим послов для ведения переговоров с сенатом о мире. Вейяне, согласившись с этим и быстро принеся жалованье для войска и серебро, которое Манлий разрешил дать вместо хлеба, пришли в Рим. Представ перед сенатом, они просили прощения за случившееся и об избавлении от войны на будущее. 3. После того как много было сказано речей по поводу обеих просьб, в сенате победила точка зрения, предлагавшая заключить с вейянами договор об окончании войны, и им было дано перемирие сроком на сорок лет. И они ушли, испытывая глубокую благодарность Риму за мир. А Манлий, вернувшись в город, испросил себе пеший триумф за прекращение войны и получил его. Во время правления этих консулов был также проведен ценз, и граждан, которые дали сведения и о самих себе, и об имуществе, и о детях, находившихся в юношеском возрасте, было немногим более ста трех тысяч.

XXXVII. Принявшие после них консульскую власть в семьдесят седьмую Олимпиаду, в которой в беге на стадий победил аргосец Дандес, а в Афинах архонтом был Харет, Луций Эмилий Мамерк, в третий раз, и Вописк Юлий[1009] исполняли свои обязанности в условиях чрезвычайно тяжелых и тревожных. Они были свободны от внешних войн, — ведь все споры были улажены, — но из-за распрей внутри государства они и сами подверглись опасностям, и город едва не погубили. Ведь, поскольку плебс отдыхал от военных походов, то он снова пожелал раздела общественных полей. 2. Ибо был в числе плебейских трибунов некий дерзкий и умеющий неплохо разглагольствовать человек, Гней Генуций, разжегший гнев бедняков. Он, по всякому поводу созывая собрание и заискивая перед голытьбой, принуждал консулов исполнить постановления сената по поводу раздачи земель. Но консулы отказывали ему, утверждая, что это дело было поручено сенатом не их власти, но консулам после Кассия и Вергиния: именно для них было записано предварительное сенатское решение. Вместе с тем консулы уверяли, что те постановления, которые принимает сенат, являются не законами, имеющими постоянную силу, но временными мерами, которые действуют лишь в течение одного года. 3. Поскольку консулы приводили такого рода отговорки, Генуций, будучи не в состоянии принудить их, — ведь они обладали большей властью, — обратился к дерзкому средству. А именно, он привлек консулов предыдущего года, Манлия и Луция, к публичному суду и повелел им явиться к народу для оправданий. Он прямо определил причину судебного разбирательства: они причинили народу ущерб, не назначив десятерых человек, о которых сенат принял постановление, для осуществления раздела земельных участков. 4. Он приводил благовидные объяснения, почему не привлекает к суду кого-либо из других консулов, хотя после того, как было записано предварительное постановление, уже сменилось двенадцать консульств, а он только этих людей обвинил за невыполненное обещание. В конце концов, он заявил, что только таким образом можно принудить консулов, находившихся теперь у власти, разделить землю, а именно, если они увидят, как кто-то другой подвергается суду перед народом, и поймут, что им самим придется испытать то же самое.

XXXVIII. Сказав это и призвав всех прийти на суд, он поклялся, совершив жертвоприношение, быть верным тому, что решили, и со всем рвением обвинять этих людей, после чего объявил день, в который собирался провести судебное разбирательство. А патрициев, когда они об этом узнали, охватили сильный страх и озабоченность, каким образом сделать так, чтобы и людей этих от обвинения освободить, и наглого демагога сдержать. И они решили: если народ примет какое-нибудь решение в ущерб власти консулов, — не уступать ему и оказать сопротивление с применением силы, а если понадобится, то прибегнуть даже к оружию. 2. Однако ни одно из насильственных средств им не понадобилось, потому что опасность разрешилась быстро и неожиданно, а именно: когда оставался один лишь день до суда, Генуций был найден мертвым в собственной постели, а на теле его не было ни единого признака того, что его зарезали, или задушили, или отравили, и ничего другого, что свидетельствовало бы о смерти по злому умыслу. Когда же о несчастье узнали и тело принесли на Форум, то решили, что случившееся есть некое божественное указание на препятствие происходящему, и суд сразу же прекратили. 3. Ведь никто из остальных плебейских трибунов не дерзал призывать к мятежу, и все они даже обвиняли Генуция в полном безумии. И вот, если бы консулы и впредь продолжали особенно ни во что не вмешиваться, а позволили бы распре остаться в том положении, как божество ее усмирило, то они не подверглись бы никакой опасности. Ныне же, став высокомерными и с презрением относясь к плебеям, они, желая показать силу собственной власти, причинили много зла. Ибо, назначив набор войска и принуждая тех, кто не подчинялся, различными наказаниями, в том числе ударами розог, они довели большинство плебеев до полного отчаяния, главным образом, по той причине, что изложена ниже.

XXXIX. Некий человек из числа плебеев, блистательный в военных делах, Валерон Публий, в прошлых походах командовавший центурией, теперь был записан консулами не центурионом, а рядовым воином. А когда он стал противиться, не желая занимать менее почетное положение, тем более что в предыдущих походах он не совершил никаких проступков, консулы, разгневавшись на его прямоту, приказали ликторам сорвать с него одежду и высечь розгами. 2. Молодой человек призвал плебейских трибунов и потребовал, чтобы его, если он в чем-то провинился, судили плебеи. Поскольку же консулы не обращали на него никакого внимания, но настаивали, чтобы ликторы привели его и высекли, он, сочтя, такое оскорбление нестерпимым, сам становится вершителем суда над собой. 3. А именно, он ударил прямо в лицо кулаком первого из подступивших ликторов и, будучи человеком молодым и сильным, поверг его на землю, как и следующего. Когда же консулы разгневались и приказали служителям подойти к нему всем вместе, то присутствующим плебеям это показалось возмутительным. И они, сразу же сплотившись и громкими воплями возбудив ярость друг у друга, вырвали юношу и ударами прогнали ликторов, а под конец ринулись на консулов; и если бы те не спаслись бегством, покинув Форум, толпа совершила бы непоправимое злодеяние. 4. После этого все гражданство разделилось, а плебейские трибуны, до сих пор остававшиеся спокойными, тогда озлобились и принялись обвинять консулов. Так что возмущение по поводу наделения землей перешло в нечто большее из-за борьбы относительно устройства государства. А именно, патриции, которые негодовали вместе с консулами, поскольку, мол, власть тех уничтожается, затребовали сбросить с утеса того, кто поднял руку на служителей. 5. Плебеи же, объединившись, роптали и призывали друг друга не выдавать собственную свободу. Они полагали нужным передать дело в сенат, выдвинуть обвинение против консулов и подвергнуть их тому или иному наказанию, потому что Валерону, воззвавшему к помощи плебейских трибунов и желавшему подвергнуться суду народа, если совершил какой-нибудь проступок, консулы не позволили осуществить ни то ни другое право, но поставили свободного человека и гражданина в положение раба, приказав высечь его. 6. И вот, в противостоянии этих двух сторон, когда ни одна из них не желала уступить другой, было растрачено все оставшееся время этого консульства, не увенчавшего себя ни выдающимися военными деяниями, ни гражданскими, достойными упоминания.

XL. Когда состоялись выборы, консулами были избраны Луций Пинарий и Публий Фурий[1010]. А в самом начале года город был полон плохих предчувствий и объят страхом перед богами, поскольку имели место многочисленные знаки и знамения. Все предсказатели и толкователи священнодействий[1011] заявляли, что происходящее свидетельствует о гневе богов, потому что какие-то священные обряды исполнялись не благочестиво и не безупречно. 2. И спустя немного времени заразная болезнь и смертность, какой никогда раньше не было, поразили женщин, особенно беременных. Ведь и понесшие преждевременно, и родившие мертвого ребенка умирали вместе с младенцами, и ни моления у храмов и алтарей богов, ни очистительные жертвы, совершаемые и за весь город, и за отдельные дома, не приносили женщинам прекращения их страданий. 3. Пока государство пребывало в столь великой беде, один раб делает донос толкователям священнодействий, что одна из ведающих священными обрядами дев, хранящих бессмертный огонь, Урбиния, утратила девство и совершает общественные жертвоприношения, не будучи чистой. Те отстранили ее от совершения священных обрядов и подвергли суду, а когда она оказалась явно изобличенной, приказали высечь ее розгами и, проведя через город, живой закопать в землю. 4. Один из тех, кто совершил нечестивое растление, покончил самоубийством, а другого блюстители священных обрядов схватили и повелели казнить, после того как на Форуме высекли его плетьми, словно раба. Итак, напасть, поразившая женщин, и большая их смертность после этих действий сразу же прекратились.

XLI. Но продолжавшаяся уже много времени внутренняя борьба в городе, которую плебеи вели с патрициями, возобновилась. Виновником же ее возбуждения, был плебейский трибун Публий Волерон, который в прошлом году не повиновался консулам Эмилию и Юлию, когда те записали его рядовым воином, а не центурионом. Скорее всего, бедняки выбрали его защитником народа не за что другое, — ведь и родом он был из людей простых, и вырос в полной безвестности и нужде, — а поскольку он оказался первым, кто, будучи частным лицом, унизил своим неповиновением консульскую власть, до того времени имевшую почет сродни царскому. Но в еще большей степени он был избран за те обещания, которые давал, добиваясь должности, направленные против патрициев, что он, мол, лишит их могущества. 2. После того как гнев богов унялся, он, как только у него появилась возможность вести государственные дела, созвал народ на собрание и внес закон об избрании плебейских трибунов, перенеся голосование по этому вопросу из собрания по фратриям (а такое собрание римляне называют куриатным[1012]) в собрание по филам[1013]. Каково различие между этими выборами, я покажу. 3. Ведь для того, чтобы голосование по куриям имело законную силу, требовалось, чтобы сенат принял предварительное постановление и плебс подавал голоса по куриям, а после того и другого — чтобы и божественные знамения, и птицегадания ничему не препятствовали. Голосование же по трибам не требует ни предварительного решения сената, ни того, чтобы жрецы и птицегадатели объявили волю божества, но лишь того, чтобы оно было проведено и завершено членами триб в течение одного дня. И из остальных четырех плебейских трибунов было два трибуна, которые вносили этот закон вместе с ним; объединившись с ними, Волерон превзошел число трибунов, выступавших против, которые остались в меньшинстве. 4. Консулы же, сенат и все патриции старались помешать этому закону: явившись во множестве на Форум в день, объявленный плебейскими трибунами для утверждения закона, они начали произносить разные речи — консулы, старейшие члены сената и любой другой, кто этого хотел, перечисляли несуразности, содержавшиеся в этом законопроекте. А так как плебейские трибуны стали возражать, а потом в свою очередь консулы тоже, и словопрения растянулись надолго, начавшаяся ночь по необходимости распустила данное собрание. Однако, когда трибуны на третий рыночный день опять назначили рассмотрение закона и туда сошлась еще более многочисленная толпа, произошли почти те же самые события, что и раньше. 5. Поняв это, Публий решил больше не позволять консулам выступать против закона и не разрешать патрициям присутствовать при голосовании. Ведь те по своим сообществам и объединениям вместе со своими клиентами, которых было немало, удерживали Форум во многих его концах, тем самым поощряя противников закона и приводя в замешательство его сторонников, и являя много других свидетельств того, что при голосовании будут беспорядки и насилие.

XLII. Но его решениям, которые были сродни тираническим, помешало другое обрушившееся на Рим несчастье, ниспосланное богами. Дело в том, что городом овладела заразная болезнь, случившаяся, правда, вообще по всей Италии, но особенно разросшаяся в Риме: и никакая человеческая помощь не облегчала страдания больных, но в равной степени умирали и те, за кем ухаживали с большой заботой, и те, для которых ничего не делали из необходимого. Не помогали тогда ни молитвы богам, ни жертвоприношения, ни то, к чему как к последнему средству вынуждены прибегать люди при столь великих несчастьях, — очистительные жертвы за каждого отдельного человека и за всю общину. Беда не различала ни возраст, ни пол человека, ни его телесную силу или слабость, ни врачебное искусство или какие-нибудь другие средства, что, полагали, облегчит болезнь, но нападала как на женщин, так и на мужчин, как на старых, так и на молодых. 2. Однако продолжалась она недолгое время, благодаря чему не все гражданство было истреблено, но, подобно реке или огню, вся эта охватившая людей болезнь резко нахлынула и быстро отступила. Когда же бедствие прекратилось, Публий, чья власть подходила к концу, а в оставшееся время утвердить закон он не мог, ибо приближались выборы, опять стал добиваться плебейского трибуната на следующий год, много всего суля плебеям; и он вновь назначается ими трибуном вместе с двумя своими коллегами. 3. А патриции в ответ на это принимают меры со своей стороны, чтобы привести к консульству человека сурового и ненавидящего народ, который ни в чем не ослабит аристократию, а именно Аппия Клавдия, сына того Аппия, что больше всех противодействовал возвращению народа[1014]. И, хотя он сильно возражал и даже не захотел явиться на Поле для голосования, они все же приняли о нем предварительное постановление и в его отсутствие назначили консулом.

XLIII. После проведения выборов, прошедших очень легко, потому что бедняки покинули поле, когда услышали имя этого человека, консульскую власть получают Тит Квинций Капитолин и Аппий Клавдий Сабин[1015], не сходные друг с другом ни характером, ни стремлениями. 2. Ведь целью Аппия было отвлечь на внешние войны праздный и неимущий народ, дабы тот, добывая во вражеской стране собственными усилиями все повседневно необходимое, в чем он более всего нуждался, и в то же время принося пользу государству, стал менее враждебен и недружелюбен к сенаторам, вершащим общественными делами. Он доказывал, что любой предлог для войны будет справедлив для города, который стремится к первенствующему положению и которого все ненавидят. И он считал правильным, по всей вероятности, судить о будущем по тому, что уже произошло, рассуждая, что возмущения, сколько их уже ни произошло в государстве, все случились во время перерыва в войнах. 3. Квинцию же не казалось необходимым вести какую-либо войну. Он доказывал, что следует быть довольным, если народ охотно подчиняется, когда его призывают при навязанных, приносимых извне опасностях. Он также поучал, что, если они применят силу к неповинующимся, то доведут плебс до полного отчаяния, как и поступили консулы до них. А из-за этого они испытают одну из двух крайностей: либо прекратят волнения кровью и резней, либо будут вынуждены позорно прислуживать толпе плебеев. 4. Руководство же в этом месяце принадлежало Квинцию, так что другой консул был обязан ничего не предпринимать без его согласия. Публий и плебейские трибуны, его сторонники, уже без всякого промедления стали вносить закон, который не смогли утвердить в прошлом году, да еще вписали в него и то, что на тех же самых собраниях должна избираться должность эдилов и все остальное, что понадобится народу сделать и утвердить, точно так же принимается членами триб. Таким образом, это было явным низвержением сената и установлением правления народа.

XLIV. Консулы, узнав об этом, встревожились и стали размышлять о том, как быстро и безопасно уничтожить возмущение и волнение. Так вот, Аппий выдвинул предложение призвать к оружию тех, кто хочет спасти государственное устройство, доставшееся от отцов; а если кто-нибудь поднимет оружие против них, тех считать врагами. 2. Квинций же считал, что плебеев следует уговаривать и переубеждать словами, как людей, по неведению собственных выгод влекомых к гибельным для себя решениям. Он говорил, что совершенным безумством представляется желание получить от сограждан против их воли то, что может быть приобретено при их согласии. 3. Так как и остальные члены сената одобрили мнение Квинция, консулы, выйдя на Форум, потребовали у плебейских трибунов дать им слово и назначить для этого время. С трудом получив и то и другое, консулы с наступлением дня, который они испросили у трибунов, явились, выступить против закона. На Форум собралась разношерстная толпа: ведь и та, и другая сторона подготовилась, призвав своих сторонников. 4. Тогда Квинций, и в остальном человек одаренный и прекрасно умеющий красноречием привлечь народ на свою сторону, попросил слово первым. Он произнес речь искусную и пришедшуюся всем по нраву, так что те, кто выступал в пользу закона, пришли в крайнее замешательство, будучи не в состоянии сказать что-либо более справедливое или разумное. 5. Если бы его коллега по консульству предпочел ни во что более не вмешиваться, то народ, признав свои требования незаконными и неправедными, отменил бы закон. Но теперь, как только Аппий произнес речь чванливую и слишком тягостную для ушей бедняков, народ стал в гневе страшен и неумолим, и начался такой раздор, как никогда раньше. 6. Ибо сей человек говорил с ними не как со свободными людьми и согражданами, которые вправе утвердить закон или отвергнуть, но словно властвуя над людьми, лишенными гражданских прав или чужеземцами, или теми, чья свобода сомнительна. Он предъявлял резкие и невыносимые обвинения, порицая их за отмену долгов и упрекая в измене консулам, когда они, похватав священные военные значки, ушли из лагеря, обрекая себя на добровольное изгнание[1016]. Взывал он и к тем клятвам, что они дали, принимая оружие для защиты породившей их страны, чтобы обратить его против этой самой страны. 7. Поэтому, сказал он, в их действиях нет ничего удивительного, если они, ложно поклявшись богами, покинув военачальников, оставив город без людей, насколько это зависело от них, и вернувшись обратно лишь для того, чтобы уничтожить доверие, ниспровергнуть законы и погубить унаследованное от предков государственное устройство, — если после всего этого они не знают меры и не способны вести себя как добрые граждане, но постоянно жаждут какой-нибудь выгоды и беззакония. Они то требуют, чтобы им было позволено выбирать собственные органы власти и делают их неответственными и неприкосновенными; то привлекают к судебным процессам тех патрициев, кого им угодно, подвергая их крайней опасности, и переносят законные суды, которым государство раньше передало решение вопросов о смертной казни и изгнании, от честнейшего сената к самой подлой черни; то поденщики и бездомные предлагают тиранические и несправедливые законы против знатных людей и даже лишают сенат права выносить о них предварительные постановления, отнимая у него и эту честь, которую он неоспоримо имел во все времена, управлялась ли община царями или тиранами. 8. Прибавив много другого в том же роде, и не воздержавшись от упоминания хоть одного неприятного дела или оскорбительного слова, под конец он добавил еще (и по поводу последних его слов толпа особенно негодовала), что никогда государство не избавится от раздора по любому поводу, но после старой болезни оно всякий раз будет страдать от какой-нибудь новой до тех пор, пока будет сохраняться власть плебейских трибунов. Он поучал, что необходимо смотреть на начала любого государственного и общественного явления, чтобы они были благочестивыми и справедливыми: ведь от доброго семени обычно родятся плоды полезные и приносящие счастье, а от дурного — плохие и пагубные.

XLV. «И действительно, — заявил он, — если бы эта должность пришла в государство при общем согласии для всеобщего блага, появившись с добрыми предзнаменованиями и предсказаниями, она стала бы для нас источником многочисленных великих благ, радости, согласия, благозакония, добрых надежд, подаваемых богами, и многого другого. Но сейчас, когда ее привели с собой насилие, беззаконие, раздор, страх перед гражданской войной и все самое ненавистное у людей, то что же полезного или спасительного когда-либо может быть от власти, которая получила такое начало?! Так что нам бесполезно искать исцеления и помощи от зол, из этой власти произрастающих, насколько это зависит от человеческого разума, пока все еще остается дурной корень. 2. И ведь ни конца ни края божественного гнева не будет до тех пор, пока это злобное проклятие, эта внедрившаяся опухоль портит и губит все прекрасное. Но об этом речь пойдет в другой раз и в более подходящий срок, а сейчас, когда нужно уладить то, что теперь происходит, я, оставив все увертки, скажу вам вот что: ни этот закон, ни какой-нибудь другой, предварительное решение о котором не примет сенат, во время моего консульства утвержден не будет, но я и словами буду защищать аристократию, и, если потребуется приступить к действиям, то в них я также не уступлю супостатам. И если вы прежде не знали, какую силу имеет власть консулов, то поймете это во время моего правления».

XLVI. Вот что высказал Аппий, а ответить на это поднялся Гай Леторий, из плебейских трибунов старший и пользовавшийся наибольшим уважением, признанный и на войне человеком немалодушным, и способным вести государственные дела. Он произнес длинную речь в защиту народа, начав с незапамятных времен, где утверждал, что бедняки, которых консул оклеветал, участвовали в многочисленных тяжелых походах, завоевывая для отечества свободу и первенство, не только при царях, когда кто-нибудь мог бы назвать причиной принуждение, но и после их изгнания. 2. И никакого вознаграждения они за это от патрициев не получили, и ничем не попользовались из общих благ, но, подобно военнопленным, лишены ими даже свободы. Желая вернуть ее, бедняки вынуждены были оставить отечество, стремясь обрести другую землю, в которой с ними, людьми свободными, не будут поступать столь надменно. И возвращение к своему имуществу они обрели, не силой сенат заставив и не войной принудив, но уступив ему, поскольку тот просил и уговаривал их взять обратно покинутые владения. 3. Он и о клятвах сказал, и договоренности упомянул, что были заключены при возвращении народа: в них содержалось, в первую очередь, прощение за все, затем — право бедняков выбирать органы власти, которые будут их защищать и противодействовать желающим применить силу. 4. Сказав об этом, он изложил законы, которые народ недавно утвердил, — и закон о переносе судебных процессов, которым, мол, сенат дал народу право судить тех патрициев, кого им угодно, и закон о голосовании, который давал власть принимать решения уже не собраниям по центуриям, но собраниям по трибам.

XLVII. Произнеся такую речь в защиту народа, Леторий повернулся к Аппию и воскликнул: «И после этого ты осмеливаешься бранить тех, благодаря которым город стал великим из ничтожного и знаменитым из неизвестного? И ты еще называешь других мятежниками и упрекаешь их за участь изгнанников, как будто все эти люди уже не помнят то, что касается вас, — что предки твои, подняв мятеж против властей и покинув свое отечество, поселились здесь, умоляя о защите?[1017] Разве вы, Клавдии, оставив свою родину в стремлении к свободе, совершили благородное дело, а римляне, поступив подобно вам, — неблагородное? 2. И ты еще осмеливаешься бранить власть плебейских трибунов, что она-де появилась в государстве на беду его, и призываешь присутствующих уничтожить столь священную и неприкосновенную защиту для бедняков, укрепившуюся, потому что в ней была большая потребность и у богов, и у людей, о величайший враг народа и жесточайший тиран?! Следовательно, ты не смог понять даже то, что, говоря это, ты бранишь и сенат, и собственную власть? Ведь и сенат, поднявшись против царей, высокомерность и надменность которых более не считал возможным переносить, установил должность консулов и, прежде чем изгнать из государства царей, облек других царской властью. 3. Так что все, что ты говоришь о плебейском трибунате, будто бы он появился на беду, поскольку возник в результате раздора, ты говоришь и против консулата. Ведь и для его введения не было никакого иного основания, кроме восстания патрициев против царей. 4. Однако, что это я говорю тебе, словно доброму и благоразумному гражданину, тебе, о котором все эти люди знают, что ты человек наследственно грубый, неприятный, враг народа, никогда не имевший силы обуздать свою врожденную дикость?! Но почему я не вступаю с тобой в схватку, предпослав дела словам, и не показываю, какую силу, неведомую тебе, имеет тот народ, которого ты не постыдился обозвать бездомным и грязным, и насколько сильна эта вот власть, уступать и подчиняться которой принуждает тебя закон?! Итак, и сам оставив всякие увертки, я возьмусь за дело».

XLVIII. Заявив так, Леторий принес клятву, которая у римлян считалась самой значительной, что он или утвердит закон, или распрощается с жизнью. Когда в толпе воцарилось молчание и напряженное ожидание, что же он собирается делать, он приказал Аппию покинуть собрание. Поскольку же тот не подчинился, но поставил вокруг себя ликторов и толпу, которую он привел из дома, подготовив заранее, и отказался уступить Форум, то Леторий, приказав через глашатаев всем замолчать, объявил, что плебейские трибуны приказывают взять этого консула под стражу. 2. И служитель, получив приказ от трибуна, приблизился, чтобы схватить консула, но первый же ликтор с побоями прогнал его. Среди присутствующих раздались громкие возмущенные крики, Леторий же сам устремляется вперед, повелев толпе помочь ему, а те, кто окружил Аппия, многочисленная и сильная группа молодых людей, оказывают сопротивление. После этого и слова непристойные зазвучали с обеих сторон, и вопли, и взаимные толчки. Наконец, раздор вылился в рукопашную схватку, и все шло уже к метанию камней. 3. А сдержал все это и не дал возмущению продвинуться дальше другой консул, Квинций, который вместе с самыми почтенными членами сената настойчиво упрашивал всех и кидался в самую гущу дерущихся. Происходило это уже на склоне дня, так что сражающиеся, — правда, нехотя, — разошлись. 4. В последующие дни магистраты обрушили друг на друга взаимные обвинения: консул — на плебейских трибунов в том, что те хотели уничтожить его власть, приказав увести консула в темницу, а плебейские трибуны нападали на консула за то, что он, дескать, подверг избиению особ священных и неприкосновенных по закону, — причем Леторий имел на лице еще заметные следы ударов. И весь город, взволнованный и бушующий, разделился. 5. Потом простой народ вместе с трибунами стал охранять Капитолий, не прекращая стражи ни днем, ни ночью; а сенат, собравшись на заседание, долго и тщательно обдумывал, каким образом следует прекратить распрю, принимая во внимание и размеры опасности, и то обстоятельство, что консулы придерживались разномыслия. Так, Квинций считал, что можно в разумных пределах пойти на уступки народу, а Аппий — что нужно противостоять ему вплоть до смерти.

XLIX. Так как все это не имело конца, Квинций, держа врозь обе стороны — плебейских трибунов и Аппия, — настойчиво упрашивал и тех и других и требовал, чтобы общее благо они рассматривали как более важное по сравнению с частным. Видя, что трибуны уже смягчились, а его коллега продолжает вести себя по-прежнему чванливо, он убеждает Летория и его сотоварищей поручить сенату рассмотрение всех частных и общественных жалоб. 2. Когда же он добился этого, то созвал сенат и, поблагодарив плебейских трибунов и попросив коллегу не противодействовать спасению государства, пригласил тех, кто обычно излагал свое мнение. 3. Спрошенный первым, Публий Валерий Попликола высказал такое суждение: все, в чем друг друга обвиняют и плебейские трибуны, и консул, что претерпели или сотворили во время беспорядков (поскольку дошли до этого не по причине злонамерения или личной выгоды, а из-за соперничества в управлении государством), — все это следует публично простить и не предпринимать по этому поводу никаких судебных разбирательств; что же касается законопроекта, поскольку консул Аппий не позволяет вносить закон на рассмотрение народного собрания без предварительного постановления сената, то пусть сенат вынесет о нем решение; а плебейские трибуны вместе с консулами пусть позаботятся о согласии граждан, когда состоится голосование по этому закону, и о порядке. 4. Так как все одобрили его предложение, Квинций тотчас передал сенату голосование о законопроекте, и после многочисленных протестов Аппия и многочисленных же возражений плебейских трибунов большинством голосов победило мнение, согласно которому надлежало внести закон на рассмотрение народного собрания. Как только решение сената было утверждено, личная вражда между магистратами прекратилась, а народ, охотно приняв уступку сената, проголосовал за закон. 5. Начиная с этого времени и вплоть до наших дней по поводу выбора плебейских трибунов и эдилов голосуют собрания по трибам без птицегаданий и любых прочих предзнаменований. Такое вот случилось завершение смуты, охватившей тогда государство.

L. Спустя немного времени римляне решили произвести набор войска и отправить обоих консулов против эквов и вольсков[1018]. Дело в том, что были получены донесения, что выступили крупные силы от обоих этих народов и грабят римских союзников. После того как войска были быстро подготовлены, консулы по жребию разделили между собой командование, и Квинций отправился воевать с эквами, а Аппий — с вольсками. 2. И каждому из консулов довелось испытать то, что ожидалось. Так, войско, врученное Квинцию, с радостью принимая справедливость и благоразумие этого человека, было готово выполнять все его приказы и шло на очень многие опасные дела по собственному побуждению, добывая своему военачальнику славу и почет. Войско его прошло большую часть страны эквов, опустошая ее, потому что враги не решались вступить в сражение, и получило с этой земли значительную добычу и прибыль. Проведя во вражеских краях немного времени, оно, не понеся никаких потерь, прибыло в город во главе с прославленным деяниями полководцем. 3. А войско, вышедшее с Аппием, из-за ненависти к нему нарушило многие завещанные предками обычаи. Ведь на протяжении всего похода оно во всех отношениях намеренно действовало изменнически и третировало своего военачальника, и даже когда нужно было сразиться с войском вольсков, оно, выстроенное командирами в боевой порядок, не захотело вступить в бой с противником. Напротив, центурионы и передовые бойцы, одни — бросив боевые значки, а другие — покинув строй, побежали в лагерь. 4. И если бы враги, поразившись неожиданному их бегству и испугавшись возможной засады, не отказались от дальнейшего преследования, то большая часть римлян погибла бы. А поступали они так из нерасположения к военачальнику, чтобы этот человек, если совершит какое-нибудь славное деяние, не был удостоен триумфа и прочих почестей. 5. А когда на следующий день консул стал поочередно то упрекать их за позорное бегство, то призывать искупить постыднейшее дело блестящим сражением, то угрожал прибегнуть к помощи законов, если они не будут стойкими перед лицом опасностей, они вовсе перестали повиноваться, но кричали и требовали, чтобы их увели из вражеской страны, потому что они, мол, уже не в состоянии оказывать сопротивление из-за ран: ведь многие из них, будто раненые, перевязывали здоровые части тела. В итоге Аппий был вынужден вывести войско из неприятельской земли, и вольски, преследуя отступающих, многих из них убили. 6. Когда же они оказались в дружественных пределах, консул, созвав воинов на сходку и крепко их выбранив, заявил, что применит кару, предназначенную для покинувших строй. И хотя легаты и прочие командиры горячо упрашивали его соблюсти меру и не нагромождать в гражданстве несчастье на несчастье, он не стал ни с кем из них разговаривать и утвердил наказание. 7. Вслед за тем центурионы, чьи центурии бежали, и передовые бойцы, которые утратили боевые значки, были либо обезглавлены топором, либо забиты до смерти палочными ударами; а из числа прочих один человек из каждой десятки, выбранный по жребию, был казнен за всех остальных. Ведь такое было у римлян установленное обычаем наказание для тех, кто оставил строй или покинул значки. И после этого военачальник, сам ненавидимый всеми, вместе с опозоренной и обесчещенной частью войска, которая еще оставалась, вернулся в отечество, тем более что подошел срок выборов.

LI. Когда после них были избраны консулами Луций Валерий, во второй раз, и Тиберий Эмилий[1019], плебейские трибуны, выждав какое-то краткое время, вновь стали поднимать вопрос о разделе земли. Приходя к консулам, они убеждали их, прося и настаивая, исполнить обещания народу, что сенат дал в консульство Спурия Кассия и Прокула Вергиния[1020]. 2. И оба консула шли им навстречу: Тиберий Эмилий — питая некую старинную и небеспричинную злобу к сенату за то, что тот не позволил его отцу провести триумф, хотя тот просил об этом; а Валерий — желая погасить гнев народа к себе за смерть Спурия Кассия, которого Валерий, будучи тогда квестором, казнил за стремление к царской власти. А Кассий был самым выдающимся человеком из своих современников как в военном командовании, так и на гражданском поприще, и он первым в государстве использовал меру наделения землей, за что и подвергся ненависти со стороны патрициев как человек, который предпочел им народ. 3. И вот тогда, после того как консулы пообещали им поставить в сенате вопрос о разделе общественных земель и вместе взяться за утверждение закона, плебейские трибуны, доверившись им, пришли в сенат и произнесли умеренные речи. Консулы им ничего не возразили, дабы не приобрести себе славу любителей споров, но попросили старейших сенаторов высказать свое мнение. 4. И первым был спрошен ими Луций Эмилий, отец одного из консулов. Он заявил, что ему представляется справедливым и полезным для государства, если общественные земли принадлежат всем, а не малому числу граждан, и советовал поддержать просьбу народа, для того, чтобы уступка сенаторов стала милостью: ведь и многое другое, не предоставленное народу по доброй воле, сенаторы уступили под давлением необходимости. Он считал, что владельцы земель уже благодарны за то время, в течение которого они тайком пользовались ими, а после запрета не будут держаться за них. 5. И добавил, что по справедливости, силу которой все признают, общественные земли являются общими для всех, а частные принадлежат каждому из тех, кто их приобрел по закону; и что дело стало уже обязательным для исполнения благодаря сенату, который семнадцать лет назад принял решение разделить землю. Он добавил также, что сенат принял тогда это решение для пользы дела, чтобы и земля не оставалась невозделанной, и сидящая в городе толпа бедняков не пребывала в праздности, завидуя, как сейчас, чужому добру, но чтобы для государства молодежь воспитывалась при домашних очагах и на отцовских наделах, имея определенное основание для гордости в силу прекрасного воспитания. 6. Потому что тем, кто не имеет имений и получает скудное пропитание от обработки по найму чужих владений, или вообще не свойственно стремление к рождению детей, или, если оно и присутствует, то приносит потомство дурное и жалкое, являющееся плодом, как обычно, низких браков и воспитанное в нищенской доле. 7. «Итак, я, — сказал он, — объявляю свое мнение, а именно: пусть консулы исполнят то, что решено сенатом и было отложено из-за случившихся за это время неурядиц, и пусть они назначат тех, кто произведет раздел».

LII. После того как Эмилий это сказал, спрошенный вторым Аппий Клавдий, который был консулом в прошлом году, высказал противоположное мнение, объясняя, что сенат не имел намерения разделить общественные земли, — ведь тогда его постановления давно были бы выполнены, — но он на время отложил решение, стремясь остановить случившиеся тогда раздоры, которые возбудил, домогаясь тирании, консул, справедливо после того наказанный. 2. Избранные после этого предварительного постановления консулы также не исполнили решения, видя, начало сколь великих бедствий для государства будет положено, если бедняки приучатся делить между собой общественное достояние. И следующие после них пятнадцать консульств, несмотря на то что они подвергались многочисленным опасностям со стороны народа, не решились сделать что-либо во вред общине по той причине, что согласно предварительному постановлению, не им позволено назначать землевладельцев, но тем, первым консулам. 3. «Так что для вас даже, — сказал он, — о Валерий, и ты, Эмилий, нехорошо, поскольку вы имеете добрых предков, и небезопасно вносить вопрос о разделах земли, чего сенат вам не поручал. Так вот, о том предварительном постановлении вполне достаточно сказать то, что вы, ставшие консулами через столько времени после его принятия, им не связаны. 4. А по поводу тех, кто силой или тайно присвоил себе общественные земли, я довольствуюсь краткой речью. Ведь, если кто знает кого-нибудь, пользующегося тем, право владеть чем не может доказать по закону, то пусть сделает донос консулам и обвиняет его на основании тех законов, которые нет нужды записывать заново: ведь они давно написаны, и никакое время их пока не уничтожило. 5. Поскольку же Эмилий говорил и о пользе, мол, наделение землей произойдет для всеобщего блага, то и эту часть его речи я не желаю оставить без возражений. Ибо, по моему мнению, он замечает только то, что есть, но не предвидит будущее, а именно, то, что ему кажется незначительным, — дать праздным и бедным людям что-нибудь из общественного имущества, — это станет причиной многих великих бед. 6. Ведь вводимый тем самым обычай останется в государстве, и всегда будет пагубным и ужасным, потому что осуществление бесчестных стремлений не уничтожает их в душе, но усиливает и делает более бесчестными. И пусть доказательством этого для вас будут их дела. Ведь к чему вам обращать внимание на слова, мои или Эмилия?!

LIII. Вы, конечно, все знаете, скольких врагов мы одолели, сколько земель разграбили, сколь большую добычу получили из захваченных городков, и что лишенные всего этого враги, до сих пор жившие в достатке, теперь ввергнуты в глубокую нужду. И вы знаете, что те, кто жалуется на бедность, не были лишены чего-либо из названного и при разделе не получили меньше. 2. Ну и что же обнаруживается, улучшили ли они благодаря всем этим приобретениям что-либо в своей прежней участи и достигли ли богатства? Я хотел бы и молил бы богов, чтобы было именно так и чтобы было поменьше, так сказать, вояк на постое, обузы для общества, но нынче вы видите и слышите, как они сетуют, будто дошли до крайней нищеты. Поэтому, даже если они получат то, что сейчас вожделеют, и даже еще больше сверх того, они все равно не поправят свою жизнь. 3. Ведь нищета гнездится не в их судьбе, а в их образе мыслей: вот его-то не удовлетворят не только сей скудный надел, но даже все дары царей и тиранов. Если мы и в этом им уступим, то поступим подобно врачам, которые пользуют больных снадобьем, доставляющим приятность. Ведь больная часть государства не будет исцелена, но даже здоровая заразится хворью. Вообще, о сенат, вам следует проявить большую заботу и мудрость, чтобы со всем усердием спасти испорченные нравы общества. 4. Ведь вы видите, до чего докатилось бесчинство народа и что он более не считает обязанным подчиняться консулам: он же не раскаялся в содеянном здесь, но то же самое бесчинство явил и в войске, бросив оружие, покинув строй, оставив врагам боевые значки и обратившись в постыдное бегство еще до того, как вступил в сражение, словно только у меня он отнимет славу победы, но не у отечества ту же сладость торжества над врагами. 5. И вот теперь у вольсков ставятся трофеи над римлянами, и добычей, взятой у нас, украшаются их храмы, и в великой гордыне, как никогда раньше, пребывают их грады, до сих пор упрашивавшие наших военачальников не подвергать их порабощению и разрушению. 6. Так неужели же справедливо или хорошо, чтобы вы испытывали к ним благодарность за подобные успехи и почитали общественными дарами, наделив землей, которой, насколько это от них зависит, владеют враги? Однако, что нам толку упрекать тех, кто в силу невежества и низкого происхождения мало внимания обращает на то, что благородно, если мы видим, как и во всех ваших нравах уже нет древнего духа, но величавость некоторые называют гордыней, справедливость — глупостью, мужество — безрассудством, благоразумие — тупостью? И то, что у предков ненавидели, это теперь и превозносится, и людям испорченным оно кажется удивительно сколь великим благом, то есть трусость, шутовство, злонравие, хитроумие, дерзость во всем и невосприимчивость к чему-либо лучшему — словом, то, что захватило уже много могучих государств и полностью их уничтожило. 7. Слова мои, о сенат, приятно ли вам их слышать или тягостно, сказаны вам со всей правдивостью и откровенностью. Для тех из вас, кого мои слова убедят, — если, конечно, убедят, — это будет и сегодня полезным, и в будущем охранит. А для меня, — того, кто навлекает ненависть лично на себя ради пользы общества, — мои слова станут причиной многочисленных опасностей. Ведь я в силах благодаря разуму предвидеть то, что меня ожидает, и воспринимаю чужие несчастья как пример собственных».

LIV. После того как Аппий это сказал и почти все остальные разделили то же самое мнение, сенат был распущен. Плебейские же трибуны, раздраженные неудачей, удалились и затем стали обдумывать, как покарать этого человека. Итак, после долгого совещания они решили привлечь Аппия к суду, где наказанием назначается смертная казнь. После этого, обвинив Аппия в народном собрании, они стали призывать всех прийти в назначенный день, чтобы проголосовать по поводу него. 2. А собирались они обвинить Аппия в следующем: что он высказывал враждебные народу мнения и затевал в городе распри; что вопреки священным законам он поднял руку на плебейского трибуна; что, командуя войском, он вернулся с большим уроном и позором. Объявив это плебсу и назначив определенный день, в который, как они сказали, состоится суд, они приказали Аппию явиться в этот день для оправданий. 3. Все патриции негодовали и были готовы со всем усердием спасать его, хотя и призывали Аппия уступить обстоятельствам и переменить свое поведение в соответствии с нынешней обстановкой. Но Аппий ответил, что не будет делать ничего низкого или недостойного его прежних деяний и что он лучше перенесет тысячи смертей, чем обнимет чьи-нибудь колени. И тем, кто был готов просить за него, он запрещал это, уверяя, что вдвойне стыдился бы, видя, как другие ради него делают то, что он не считает самому приличным делать ради себя же. 4. Говоря им это и много подобного этому, он не переменил одежду, не смягчил надменность взора и ни в чем не отказался от своего образа мыслей. Когда же он увидел, как город взволнован и напряженно ожидает суда, то за несколько дней до него покончил с собой. 5. Впрочем, близкие его утверждали, что причиной смерти стала болезнь. Когда же его тело принесли на Форум, сын его, подойдя к плебейским трибунам и консулам, просил их созвать для него установленную в таких случаях народную сходку и разрешить произнести об отце речь, как было у римлян в обычае говорить при погребении доблестных людей. 6. И хотя консулы уже стали созывать собрание, плебейские трибуны воспротивились и велели юноше унести покойника. Однако народ сдержался и не допустил такого оскорбления, чтобы тело было позорно выброшено, но разрешил юноше воздать отцу установленные почести. Вот такова была смерть Аппия.

LV. А консулы, осуществив набор войска, вывели его из города: Луций Валерий, чтобы вести войну с эквами, Тиберий Эмилий — с сабинянами[1021]. Ведь те во время смуты вторглись на римскую территорию и, опустошив большую часть ее, ушли с огромной добычей. Так вот, эквы много раз вступали в рукопашный бой, но, получив множество ран, бежали в лагерь, расположенный в хорошо защищенном месте, после чего уже не выходили на битву. 2. Валерий попытался взять их лагерь, но ему воспрепятствовало божество. Ведь когда он стал приближаться и уже принимался за дело, с неба опустился мрак, пошел сильный дождь, засверкали молнии, раздались резкие удары грома. Как только войско рассеялось, буря сразу же прекратилась, и небо над этой местностью стало совершенно чистым. Приняв такое событие за знамение, — да и предсказатели препятствовали ему продолжать осаду укрепления, — консул повернул назад и начал опустошать страну неприятеля. Затем, предоставив воинам всю ту добычу, что захватил, он отвел войско домой. 3. А Тиберию Эмилию, который сначала двигался по вражеской округе с совершеннейшим к врагу презрением и не ожидал уже никакого противодействия, вышло навстречу войско сабинян, и произошла у них битва в боевом строю, начавшаяся примерно около полудня и продолжавшаяся до захода солнца. Когда же стало темнеть, войска отступили к своим лагерям, не победив и не уступив. 4. В следующие дни военачальники похоронили своих погибших и возвели частокол вокруг лагерей: оба они имели одно и то же намерение — охранять свое и больше уже не начинать битвы. Затем, со временем, они свернули палатки и отвели войска.

LVI. На следующий после этих консулов год, в семьдесят восьмую Олимпиаду, на которой в беге на стадий победил Парменид из Посейдонии, а в Афинах годичную власть имел Теагенид, консулами в Риме были назначены Авл Вергиний Целимонтан и Тит Нумиций Приск[1022]. И только они вступили в должность, как было получено сообщение, что приближается большое воинство вольсков. А спустя немного времени загорелась одна из римских сторожевых застав, павшая при первом же натиске. Находилась она недалеко от Рима, и дым сообщил жителям города о беде. 2. Поэтому тогда, — а ведь была еще ночь, — консулы, отправив некоторых всадников на разведку и поставив на стенах стражу, сами вместе с наиболее подготовленными воинами выстроились перед воротами и стали ожидать донесений от всадников. Когда же наступил день и к ним присоединилось то войско, что было в городе, они выступили против врагов. А те, разграбив укрепление, сожгли его и быстро отошли. 3. Тогда консулы потушили то, что еще горело, оставили здесь стражу и вернулись в город. Через несколько дней оба они выступили, имея под началом и свои собственные войска, и подкрепления от союзников: Вергиний — на эквов, а Нумиций — на вольсков. И у них обоих военные предприятия удались так, как они задумывали. 4. Так, эквы не отважились вступить в схватку с Вергинием, который разорял их землю. И даже поставив в лесах в засаде какой-то отряд из отборных воинов, которые собирались напасть на рассеявшихся врагов, они обманулись в надеждах, потому что римляне быстро все обнаружили, и грянула жестокая битва, в которой эквы потеряли много своих. Поэтому они более не предпринимали попыток начать другую битву. 5. И Нумицию, который вел войско против города Анция, что был тогда в числе первых городов у вольсков, также никакая сила не оказала сопротивления, но в каждом случае они были вынуждены защищаться со стен. Тем временем обширная земля их была опустошена и захвачен какой-то прибрежный городок, который они использовали как гавань и как торжище всем, что необходимо для жизни, доставляя себе большую добычу и от моря, и от грабежей. Итак, с согласия консула войско разграбило рабов, деньги, скот и грузы, предназначенные для торговли, а свободных жителей, которых не успела погубить война, увели на продажу. Было захвачено и двадцать два военных корабля анциатов, и другое корабельное вооружение и снаряжение. 6. Вслед за тем по приказу консула римляне подожгли жилища, разрушили верфи и уничтожили стену до основания, так что после их ухода это укрепление уже стало бесполезным для анциатов. Таковы были деяния каждого консула в отдельности, а ими обоими был совершен еще и общий набег на земли сабинян. Разорив их, они отвели войско домой. И этот год закончился.

LVII. На следующий год, когда консульскую власть приняли Тит Квинций Капитолин и Квинт Сервилий Приск[1023], не только собственные римские военные силы все находились в боевой готовности, но и союзные рати добровольно явились раньше, чем от них потребовали войско. И после этого консулы, принеся обеты богам и произведя очищение войска, выступили против врагов. 2. Сабиняне, на которых двинулся Сервилий, не выстроились для битвы и в открытое поле не вышли, но, отсиживаясь в укреплениях, терпеливо сносили, пока разоряли их землю, поджигали дома, а рабы разбегались. Так что римляне очень легко ушли из их страны, нагруженные добычей и преисполненные гордости: поход Сервилия имел такое завершение.

3. А те, кто участвовал в походе с Квинцием против эквов и вольсков, — ведь из обоих народов в одно и то же место сошлись те, кому предстояло сразиться за остальных, и они расположились лагерем перед городом Анцием, — так вот, римляне, продвигаясь быстрым шагом, внезапно появились перед врагами. На небольшом расстоянии от их лагеря в том месте, где впервые противники заметили друг друга, римляне сложили свое снаряжение, хотя место было в низине, желая произвести впечатление, что они не испугались неприятеля, значительно превосходившего их численностью. 4. Когда же у обеих сторон все было готово для сражения, они вышли на равнину и, сойдясь, бились вплоть до полудня, не уступая противнику и не получая перевеса, каждый раз и те, и другие уравнивали положение там, где испытывали трудности, с помощью воинов, расположенных в резерве. Но в этом отношении эквы и вольски, превосходя римлян количеством, легко восстанавливали свои силы и имели преимущество, тогда как их враги не имели численности, равной их рвению. 5. И Квинций, видя многих своих воинов убитыми, а большинство уцелевших ранеными, хотел уже отозвать войско, но, побоявшись дать противнику повод думать о бегстве римлян, решил, что нужно рискнуть. Выбрав лучших всадников, он пришел на помощь своим на правом фланге, который находился в особо трудном положении. 6. И, то упрекая самих командиров за трусость, то напоминая о прошлых сражениях, а еще говоря о том позоре и опасности, которой они подвергнутся во время бегства, в конце концов он удачно сказал неправду, что особенно придало римлянам мужество, а во врагов вселило страх. В частности, он заявил, что другой фланг римлян уже оттеснил неприятеля и сейчас находится вблизи его лагеря. 7. Выкрикнув это, он бросился на врагов и, спрыгнув с лошади, вместе со своими отборными всадниками стал сражаться врукопашную. Вслед за тем какая-то отвага обуяла тех, кто до сих пор терпел поражение, и они кинулись на врагов все вместе, словно стали другими людьми: и вольски — а именно они были поставлены здесь — после долгого сопротивления отступили. После того как Квинций отразил вольсков, он, вскочив на лошадь, помчался вдоль другого крыла и, указывая находившимся там пешим воинам на побежденную часть врагов, призывал их не уступать другим в доблести.

LVIII. И после этого нигде уже враги не сопротивлялись, но все вместе устремились в лагерь. Однако преследование их продолжалось недолго, но римляне сразу же повернули назад, потому что и тела их ослабели от усталости, и оружие было уже непригодно. По прошествии нескольких дней, на которые было заключено перемирие для погребения своих павших и для ухода за пострадавшими, они восполнили необходимое для войны, после чего сразились в другой битве, уже за римский лагерь. 2. Ведь, когда из окрестных городков, которые находились неподалеку, к вольскам и эквам подошло еще одно войско, их военачальник, вдохновленный тем, что у него силы теперь в пять раз превышают мощь неприятеля, и видя, что лагерь римлян расположен не в безопасном месте, счел случай наилучшим для нападения на них. Придя к такому выводу, он около полуночи повел свое войско к лагерю римлян и, окружив его, стал сторожить, чтобы противник тайно не ушел. 3. А Квинций, увидев толпу врагов, воспринял это с радостью, но дождался наступления дня и того часа, когда рынок более всего многолюден. Затем, понимая, что враги уже страдают от бессонной ночи и от летящих в них стрел, и наступают они не по центуриям и даже не строем, но беспорядочно рассеявшись по разным местам, он открыл ворота лагеря и совершил вылазку вместе с отборными всадниками, а пешие воины, сомкнув центурии, следовали за ним. 4. Вольски, устрашенные их смелостью и каким-то бешенством нападения, продержавшись недолгое время, отступают и одновременно отходят от лагеря. Затем, поскольку недалеко от лагеря был какой-то довольно высокий холм, они, соответственно, бегом взбираются на него, чтобы там отдохнуть и вновь построиться в боевой порядок. Но не удалось им выстроиться и прийти в себя, ведь по пятам за ними следовали враги, сомкнув, насколько было возможно, центурии, чтобы не быть отброшенными при атаке вверх по холму. 5. И большую часть дня длилось ожесточенное сражение, и много убитых полегло с обеих сторон. И вольски, хотя превосходили численностью и обладали дополнительной защитой благодаря местности, не извлекли никакой пользы ни из того, ни из другого, но, вытесненные рвением и доблестью римлян, покинули холм, и много их погибло во время бегства к своему лагерю. 6. Ведь римляне не отказались от преследования их, но гнались по пятам и остановились не раньше, чем приступом взяли их лагерь. Захватив всех людей, сколько их было оставлено в лагере, и завладев очень большим количеством лошадей, оружия, пожитков, эту ночь римляне провели здесь. С наступлением дня, подготовив все, что требовалось для осады, консул повел войско против города анциатов, стоявшего не более чем в тридцати стадиях отсюда. 7. У анциатов как раз находились с целью охраны некоторые вспомогательные войска от эквов, которые сторожили стены. Тогда эти стражи, испугавшись отчаянной отваги римлян, попытались сбежать из города. Но анциаты, получив сведения об этом, не давали эквам уйти, и те задумали передать город римлянам во время штурма. 8. Анциаты, узнав об этом из доноса, уступают обстоятельствам и, посоветовавшись вместе с эквами, передают город Квинцию, причем по договору эквы ушли, а анциаты должны были принять к себе гарнизон и исполнять приказы римлян. Овладев на таких условиях городом и получив с него содержание и остальное, что нужно было для войска, консул оставил там гарнизон и отвел войско. За это сенат вышел к нему навстречу с приветствиями и удостоил триумфального шествия.

LIX. После этих консулов на следующий год консулами были Тиберий Эмилий, во второй раз, и Квинт Фабий[1024], сын одного из трех братьев, что предводительствовали отправленным к Кремере отрядом и погибли там вместе со своими клиентами. Поскольку плебейские трибуны вновь стали подстрекать толпу по поводу наделения землей, причем им помогал один из консулов, Эмилий, то сенат, желая угодить беднякам и возвратить себе их расположение, принял постановление разделить среди них некоторую часть земли анциатов, которой римляне завладели в предшествующем году, захватив ее копьем. 2. А руководителями наделения землей были назначены Тит Квинций Капитолин, которому сдались анциаты, и вместе с ним Луций Фурий и Авл Вергиний. Но этот раздел земли не был привлекателен для многих римских бедняков, будучи похож на изгнание из отечества, и записались лишь немногие. Поскольку число отправляющихся было недостаточным, сенат решил позволить желающим из числа латинов и герников принять участие в выведении этой колонии. Итак, те, кто был отправлен в Анций, разделили землю среди своих, оставив некоторую часть ее анциатам. 3. Тем временем оба консула совершили военные походы: Эмилий — в землю сабинян, а Фабий — в край эквов. И против Эмилия, хотя во вражеской стране он оставался долгое время, не выступило ни одно войско, чтобы сразиться с ним за свою землю, но консул в полной безопасности опустошил эту землю, а когда пришло время избрания должностных лиц, отвел войска. Что касается Фабия, то эквы, прежде чем их к этому принудят гибель войска или захват стен, отправили к нему послов для переговоров о примирении и дружбе. 4. Консул взыскал с них провиант для войска на два месяца, по две туники на каждого человека и серебро на жалованье за шесть месяцев, а также другое, в чем была потребность, и заключил с ними перемирие до тех пор, пока они не прибудут в Рим и не получат прекращение войны от сената. Однако сенат, узнав об этом, предоставил Фабию собственной властью прекратить войну с эквами на тех условиях, которые изберет он сам. 5. После этого при посредничестве консула между государствами был заключен договор на таких условиях: эквы подчиняются римлянам, при этом сохраняя свои города и свои земли, и римлянам они ничего не посылают, кроме войска, когда от них его потребуют, снаряжая его на собственные средства. Заключив этот договор, Фабий увел армию и вместе с другим консулом избрал должностных лиц на следующий год.

LX. После них консулами были избраны Спурий Постумий Альбин и Квинт Сервилий Приск, во второй раз[1025]. При них показалось, что эквы нарушают недавно заключенный с римлянами договор, и вот по какой причине показалось. 2. Те из анциатов, кто имел дом и земельный участок, остались на земле, возделывая не только выделенные им, но и отнятые колонистами имения за какие-то оговоренные и определенные доли, которые они платили колонистам от своих доходов; а у кого ничего из перечисленного не было, оставили город и, поскольку их благосклонно приняли эквы, стали нападать оттуда и грабить поля латинов. Из-за этого и среди эквов люди дерзкие и бедные помогали им в грабежах. 3. Когда латины стали жаловаться по этому поводу в сенате и просили послать войско или разрешить им самим отразить зачинщиков войны, сенаторы, выслушав, не проголосовали за то, чтобы послать войско, но и латинам не разрешили вывести свои силы. Избрав трех послов, которыми руководил Квинт Фабий, тот, кто заключил с эквами договор, они отправили их, дав им поручение узнать у предводителей этого народа, по общему ли решению те посылают шайки разбойников не только на территорию союзников Рима, но и на собственно римскую, — ведь и на нее направлялись некоторые набеги анцийских беглецов, — или же в творившемся нет никакой общей вины; и если те скажут, что все это действия отдельных людей, и что народ не давал на это согласия, то потребовать назад награбленное и добиваться выдачи совершивших преступления. 4. Когда послы прибыли, эквы, выслушав их претензии, дали им уклончивые ответы, оправдываясь, будто это дело произошло не по общему решению, но не желая при этом выдавать виновных, которые, мол, утратив свой город и став скитальцами, молили их в нужде своей о защите. 5. Фабий негодовал на них и взывал к нарушенным с их стороны соглашениям. Когда же он увидел, что эквы хитрят, прося время для обсуждения и задерживая его под предлогом гостеприимства, то остался, желая выведать все, что творится в городе. Обходя всякие и священные, и общественные места под предлогом осмотра достопримечательностей и видя, что все мастерские полны оружия, предназначенного для войны, часть которого уже была полностью изготовлена, а часть еще находилась в работе, он понял их замысел. 6. И, вернувшись в Рим, сообщил сенату все, что он услышал и что он увидел. А тот, нисколько уже не колеблясь, постановил отправить жрецов-миротворцев[1026], чтобы они объявили эквам войну, если те не прогонят из города беглецов из Анция и не дадут удовлетворения тем, кому причинили вред. Эквы же дали послам весьма дерзкие ответы и согласились, что принимают войну не против своей воли. 7. Однако римлянам не удалось в тот год отправить против них войско, то ли потому, что божество этому воспрепятствовало, то ли из-за болезней, которые большую часть года терзали многих людей. Все же в целях охраны союзников выступило небольшое воинство под командованием Квинта Сервилия, одного из консулов, которое оставалось в латинских пределах.

8. А в городе его коллега Спурий Постумий освятил храм Юпитера Фидия на Квиринальском холме в месяце июне, в так называемые ноны. Храм был воздвигнут последним царем Тарквинием, но не получил от него освящение, установленное у римлян. Тогда же по решению сената имя Постумия было начертано на храме. Ничего другого достойного упоминания при этих консулах совершено не было.

LXI. В семьдесят девятую Олимпиаду, на которой победил Ксенофонт из Коринфа, когда архонтом в Афинах был Архедемид, консульскую власть получают Тит Квинций Капитолин и Квинт Фабий Вибулан[1027]; Квинций был избран народом на должность в третий раз, а Фабий — во второй. Их обоих сенат отправил в поход, предоставив многочисленные и хорошо снаряженные войска. 2. Итак, Квинций был назначен охранять римскую землю, что граничила с неприятелем, а Фабий — опустошать землю эквов. Фабий обнаруживает эквов, поджидавших его на границе с крупным войском. И после того как обе стороны разбили лагеря в наиболее удобных местах, они выступили на равнину, причем бросили вызов и начали битву эквы. Враги ожесточенно и упорно сражались без перерыва в течение большей части дня, каждый возлагая надежду на победу только на самого себя и ни на кого другого. 3. Когда же мечи у большинства из них вследствие бесчисленных ударов затупились, военачальники дали сигнал к отступлению, и они оттянулись к своим укреплениям. И после этого дела никакого сражения в боевом порядке у них больше не случилось, но лишь всякие перестрелки и постоянные схватки легковооруженных воинов за снабжение водой и продовольствием. Однако в них, как правило, они были равны. 4. Во время всех этих событий часть войска эквов, обойдя по другим дорогам, вторглась на римские поля, которые были наиболее удалены от рубежей и потому не охранялись. Здесь они захватили много людей и богатств и скрытно от дозорных Квинция, что стерегли римскую землю, возвратились домой. Это происходило постоянно и навлекало на консулов большой позор. 5. Затем, узнав от лазутчиков и пленных, что из лагеря эквов выступили лучшие их силы, Фабий оставил в лагере самых старших воинов, а сам вышел ночью, ведя с собой отборных всадников и пехотинцев. И вот эквы, разграбив те местности, в которые они вторглись, уходили с большой добычей. Но не успели они далеко продвинуться, как появляется Фабий, отбирает добычу и громит в битве тех, кто проявил храбрость оказать ему сопротивление; остальные же, рассеявшись, благодаря своему знанию путей скрылись от преследователей и спаслись бегством в лагерь. 6. После того, как эквы были остановлены таким неожиданным для них несчастьем, они свернули лагерь и ночью удалились. В оставшееся время они уже не выходили из города, но терпеливо взирали, как враги увозят их хлеб, который тогда уже созрел, угоняют стада скота, расхищают имущество, предают огню жилища и уводят многочисленных пленных. Совершив все это, Фабий, когда надлежало передать власть следующим консулам, поднял войско и увел его домой; то же самое сделал и Квинций.

LXII. Прибыв в Рим, они объявили консулами Авла Постумия Альба и Сервия Фурия[1028]. И вот, едва они получили власть, от латинских союзников явились гонцы, поспешно отправленные к римлянам. Они предстали перед сенатом и объяснили, что поведение анциатов ненадежно, так как эквы тайно отправляют к ним послов и в город под предлогом торговли открыто пришло много вольсков, которых привели на помощь те, кто ранее, когда отдавали римлянам земельные наделы, по бедности покинул город анциатов и перебежал к эквам, как я уже говорил. 2. И одновременно они сообщили, что вместе с местными жителями соблазну поддалось и большое число колонистов; и если римляне не упредят их замыслы с помощью достаточного гарнизона, то, уверяли они, отсюда также начнется какая-нибудь внезапная для римлян война. Чуть позже них другие вестники, посланные от герников, сообщили, что вышло большое войско эквов и, расположившись лагерем на земле герников, все кругом разоряет, а вместе с эквами в походе участвуют и вольски, составляя большую часть армии. 3. Ввиду этого сенат проголосовал за то, чтобы к анциатам, которые затевают беспорядки, — ведь некоторые из них пришли для оправданий и явно выказали, что они ни о чем здраво не рассуждают, — отправить еще один гарнизон, который должен был обеспечить безопасность города; против же эквов войско поведет второй консул, Сервий Фурий. И оба они без промедления выступили. 4. А эквы, узнав, что римское войско вышло, покинули землю герников и устремились навстречу римлянам. Когда же противники увидели друг друга, то в этот день встали лагерем, разойдясь на небольшое расстояние, а на следующий день враги подошли к укреплению римлян, чтобы выяснить их намерения. 5. Но так как римляне не вышли на битву, то, произведя издали обстрел лагеря и не сделав ничего достойного упоминания, эквы с гордостью удалились. Однако на следующий день римский консул покинул укрепление (ведь место было не слишком безопасным) и перенес стоянку в более подходящую местность, где и ров вырыл поглубже, и частокол поставил более высокий. Противника, который заметил это, обуяла великая отвага и еще более — когда к ним подошло союзное войско от вольсков и от эквов. Тогда, более уже ничуть не мешкая, они отправились против римского укрепления.

LXIII. А консул, понимая, что его войска не будет достаточно для борьбы с двумя народами, отряжает несколько всадников отвезти в Рим грамоты, в которых он просил, чтобы к ним быстрее пришла помощь, поскольку его войско подвергается опасности быть полностью уничтоженным. 2. Прочитав донесения, коллега Фурия Постумий (а была почти полночь, когда явились всадники) через многочисленных глашатаев созывает сенаторов из их домов. Еще до наступления дня принимается решение сената, чтобы Тит Квинций, трижды избиравшийся консулом, взял отборных молодых воинов — как пехотинцев, так и всадников — и, получив проконсульскую власть, тотчас двинулся на врагов; и чтобы второй консул, Авл Постумий, собрав остальные силы, для сбора которых требовалось больше времени, выступил на помощь так быстро, насколько это возможно. 3. День уже занимался, когда Квинций собрал около пяти тысяч добровольцев. Немного подождав, он вышел из города. Заподозрив это, эквы остались на месте. Решив, прежде чем к римлянам придет помощь, напасть на их лагерь, чтобы захватить его благодаря своей силе и численности, они выступили все вместе, разделившись на две части. 4. И целый день длится ожесточенное сражение: эквы смело взбирались на внешние укрепления во многих местах, и их не могли сдержать ни беспрерывные удары копий, ни выпущенные из луков стрелы, ни брошенные из пращи камни. И вот тогда консул и легат, подбодрив друг друга, открыли одновременно ворота и с лучшими воинами устремились на врагов. Обрушившись на них с двух сторон, они обращают вспять нападавших на лагерь. 5. Когда же началось бегство, консул недолго преследовал тех, кто находился перед ним, после чего вернулся. Но его брат и легат Публий Фурий, увлекаемый отвагой и решимостью, гнал врагов вплоть до их лагеря, преследуя и убивая. А было у него две когорты, в которых насчитывалось не больше тысячи воинов. Увидев это, враги — их было около пяти тысяч — устремляются на него из лагеря: они напали с фронта, а их всадники, обойдя кругом, заходят римлянам в тыл. 6. Таким образом оказавшись в окружении и отрезанные от своих, воины Публия могли бы спастись, если бы сложили оружие: ведь к этому их призывали враги, которые весьма старались захватить тысячу храбрейших пленников из числа римлян, чтобы через них получить для себя подходящие условия окончания войны. Однако римляне, отнесясь к ним с презрением и призвав друг друга не посрамить славу города, вступили в бой и, положив многих врагов, сами все погибли.

LXIV. После их гибели эквы, вдохновленные своей победой, подступили к лагерю римлян, вздымая вверх насаженные на копья головы Публия, а также остальных выдающихся людей, чтобы устрашить этим засевших в лагере и принудить их сдать им оружие. Конечно, в римлянах пробудилось немалое сострадание к участи погибших, и они оплакивали их судьбу, но, что касается битвы, в них вселилась вдвое большая отвага и благородное стремление или победить, или скорее погибнуть точно так же, как и те, чем попасть в руки врагов. 2. И вот эту ночь, когда враги расположились рядом с лагерем, римляне провели без сна и все время чинили в лагере то, что было повреждено, и подготавливали остальные многочисленные и разнообразные средства, с помощью которых собирались отбиваться от противника, если он вновь попытается штурмовать укрепления. На следующий же день приступы возобновились, и во многих местах стали разрушать палисад. И часто эквов отбрасывали те, кто совершал всей массой вылазки из лагеря, но часто и эквы отбрасывали назад тех, кто слишком смело выдвигался вперед. 3. И так продолжалось в течение всего дня. Тогда римский консул, пронзенный сквозь щит копьем, получает ранение в бедро, были ранены и многие другие блистательные мужи, которые сражались рядом с ним. Римляне уже изнемогали, когда под вечер неожиданно появляется вблизи Квинций, который вел на подмогу отряд добровольцев из отборных воинов. Увидев их приближение, враги повернули назад, оставив безуспешную осаду, а римляне, сделав вылазку во время их отхода, убивали отставших. 4. Однако же преследовали они врага недолго, потому что многие ослабели от ран, и скоро повернули назад. И после этого обе стороны только оборонялись, долго еще оставаясь в лагерях.

LXV. Затем под покровом ночи вышло еще одно войско эквов и вольсков, считавших, что для них наступил удобный срок для того, чтобы разграбить римскую землю, поскольку лучшие силы римлян выступили в поход. Вторгшись в самые отдаленные края, где земледельцам, казалось, нечего было бояться, неприятели захватывают большие богатства и множество пленников. 2. Но в конечном счете их отступление оттуда было бесславным и неудачным. Ведь когда один из консулов, Постумий, во главе собранного войска для помощи осажденным в лагере, узнал о действиях врагов, он неожиданно появляется перед ними. 3. Но те не смутились и не испугались при его появлении, а спокойно снесли свои вещи и добычу в одно надежное место и оставили при них достаточную охрану, а остальные, построившись в боевой порядок, двинулись навстречу римлянам. Вступив с теми в бой, они явили достопамятные деяния, хотя сражались малым числом против многочисленного противника (ведь против них с полей стекалось много тех, кого они уже разбили) и с легким вооружением — против воинов, тела которых были целиком защищены. При этом они положили насмерть много римлян и, хотя были застигнуты в чужой земле, едва не поставили трофей над теми, кто напал на них самих. 4. Но все же консул и вместе с ним отборные римские всадники, атаковав на невзнузданных лошадях те части врагов, что сражалась наиболее упорно и мужественно, разрывают их строй и многих уничтожают. Когда же передовые бойцы погибли, то и остальное войско повернуло назад и обратилось в бегство. Охранники обоза бросили его и, отступая, стали уходить в горы, возвышавшиеся поблизости. В итоге лишь немногие из них погибли в ходе самой сечи, но большинство пало во время бегства, потому что они и окрестности не знали, и подвергались преследованию римских всадников.

LXVI. Пока все эти события происходили, второй консул, Сервий, узнав, что его коллега спешит к нему на помощь, и опасаясь, как бы враги не выступили тому навстречу и не отрезали путь к нему, решил отвлекать их внимание, совершая нападения на их лагерь. 2. Но враги упредили его: едва они проведали о несчастье, случившемся с их людьми, о чем сообщили спасшиеся после набега на римские земли, то свернули лагерь в первую же ночь после битвы и ушли в город, не исполнив всего, что хотели. 3. Ведь, помимо павших на поле брани и во время набегов, они потеряли гораздо больше, чем раньше, отставших во время тогдашнего бегства. Ибо те, кто изнемогал от усталости и от ран, с трудом шли вперед и падали, когда силы покидали их, особенно около родников и рек, поскольку мучились от жажды: тогда их настигали и убивали римские всадники. 4. Однако и римляне возвратились, не во всем преуспев на этой войне: ведь они потеряли в битвах много доблестных воинов и легата, который больше всех отличился в сражении. Все же они вернулись, неся городу победу не хуже любой другой. Таковы были события при власти этих консулов.

LXVII. В следующем году, когда должность получили Луций Эбуций и Публий Сервилий Приск[1029], римляне не совершили никакого приснопамятного деяния, ни на войне, ни дома, потому что страдали от хвори столь тяжкой, как никогда доселе. Сначала она поразила табуны коней и стада крупного рогатого скота, от них перекинулась на коз и овец и уничтожила почти весь скот. Потом она напала на пастухов и земледельцев, а после того как распространилась по всей сельской местности, обрушилась и на город. 2. Нелегко было определить количество рабов, поденщиков и бедного люда, которых она погубила. Ведь поначалу умерших кучами отвозили на телегах, а под конец лиц наименее значимых просто сбрасывали в стремнину протекающей рядом реки. Из членов сената погибла, как было подсчитано, четвертая часть, и среди них — оба консула и большинство плебейских трибунов. 3. Итак, болезнь началась примерно в календы месяца сентября, а продолжалась весь этот год, поражая и губя людей без различия пола и возраста. Когда соседям стало известно о постигших Рим бедствиях, эквы и вольски, посчитав, что настала удобная возможность, для того чтобы уничтожить его господство, заключили между собой клятвенный договор о союзе. Подготовив все необходимое для осады, и те и другие со всей поспешностью вывели рати. 4. А чтобы лишить Рим помощи со стороны союзников, они сначала вторглись в земли латинов и герников. В тот именно день, когда от каждого из подвергшихся нападению народов в сенат пришло посольство с просьбой о помощи, один из консулов, Луций Эбуций, скончался, а Публий Сервилий лежал при смерти. Но хотя уже едва дышал, он созвал сенат. 5. Большинство сенаторов полумертвыми было доставлено на носилках. Посовещавшись, они поручили послам возвестить своим, что сенат предоставляет им собственной доблестью отражать врагов до тех пор, пока не выздоровеет консул и не будет собрано войско для помощи им. 6. После такого ответа, латины убрали с полей в города все, что смогли, и стали охранять стены, остальное же бросили погибать. Но герники, с трудом перенося разорение и разграбление своих полей, взяли оружие и выступили в поход. Сражались они блестяще и, хотя потеряли много своих, но еще больше убили врагов, однако все же были вынуждены бежать за стены и больше уже не пытались вступать в битву.

LXVIII. А эквы и вольски, в полной безопасности опустошив их страну, подошли к землям тускуланцев. Разграбив и их, так как никто им сопротивления не оказывал, они подступили к пределам габийцев. Пройдя и по этой земле без всякого противодействия, они подошли к Риму. 2. Конечно, они привели город в достаточно сильное замешательство, однако же одолеть его не смогли: напротив, римляне, хотя телесно и были крайне слабы и обоих консулов потеряли, — ведь и Сервилий только что умер, — вооружились, превозмогая силы, и встали на стены. В то время окружность города была такой же, как окружность города афинян. Одни части стены, расположенные на холмах и крутых утесах, были укреплены самой природой и не нуждались в многочисленной страже; другие были защищены рекой Тибр, ширина которой примерно четыре плетра, а глубина позволяет плавать большим судам, течение же быстрое, как ни у какой другой реки, и образует сильные водовороты. Перейти эту реку пешим воинам, кроме как по мосту, было невозможно, а мост в ту пору был один, сделанный из дерева, и его во время войн разбирали. 3. Единственное пространство, которое является наиболее уязвимой частью города, от так называемых Эсквилинских ворот до Коллинских, укреплено искусственно. Так, перед ним вырыт ров, ширина которого в самом узком месте более ста футов, а глубина его около тридцати футов. Кроме того, надо рвом встала стена, к которой с внутренней стороны примыкала земляная насыпь, настолько высокая и широкая, что стену нельзя было ни таранами пробить, ни обрушить, подкопав основания. 4. Этот отрезок в длину примерно семь стадиев, а в ширину пятьдесят футов. Римляне, построив там основные силы, отразили тогда нападение врагов, ведь в то время люди не умели сооружать ни защитных навесов, ни осадных машин, называемых гелеполами. Поэтому враги, оставив надежду захватить город, ушли от стены и, опустошив ту землю, по которой двигались, отвели войска домой.

LXIX. Римляне, выбрав так называемых междуцарей для проведения избрания властей, что обычно делали всякий раз, когда в государстве случалось безвластие, объявили консулами Луция Лукреция и Тита Ветурия Гемина. Во время их правления прекратилась болезнь, и все гражданские жалобы как частные, так и общественные, получили отсрочку. Правда, один из плебейских трибунов, Секст Тиций, вновь попытался поднять вопрос о наделении землей, но народ воспрепятствовал ему и отложил все до более подходящих времен. 2. И всех охватило горячее желание отомстить тем, кто напал на город во время болезни. Немедленно, как только сенат принял решение о войне и народ утвердил его, стали набирать войска, причем никто из тех, кто находился в возрасте, годном для воинской службы, даже если закон освобождал его, не хотел остаться в стороне от этого похода. Войско было разделено на три части, после чего одна, под командованием бывшего консула Квинта Фурия, была оставлена охранять город, а две другие во главе с консулами выступили против эквов и вольсков. 3. И оказалось, что точно так же поступили и враги. Ведь лучшее войско, собравшееся от обоих народов, стояло в поле под началом двух предводителей и намеревалось, начав с земли герников, в которой тогда оно находилось, пройти по всей земле, подвластной римлянам. А менее пригодная часть войска была оставлена охранять собственные города, чтобы не случилось какого-нибудь внезапного нападения врагов на них. 4. Римские консулы, совещаясь по этому поводу, решили, что правильнее будет сначала напасть на их города, — в силу того соображения, что общее войско противника будет распущено, если каждая сторона узнает, что ее имущество подвергается крайней опасности, ибо войско сочтет, что гораздо лучше спасать свое, чем губить принадлежащее врагу. Поэтому Лукреций вторгся в землю эквов, а Ветурий — в землю вольсков. Эквы же предоставили гибели все, что было вне стен, но охраняли город и укрепления.

LXX. А вольски, побуждаемые дерзостью и самоуверенностью и презирая римское войско, поскольку, мол, оно не может сравниться с их численностью, выступили, чтобы сразиться за свою землю, и устроили лагерь неподалеку от Ветурия. Но, как обычно случается, когда войско недавно набрано и состоит из городской и сельской черни, собравшейся по случаю, в котором было много людей невооруженных и незнакомых с опасностями, оно даже не отважилось вступить в рукопашный бой с противником. 2. При первом же натиске римлян многие вольски были приведены в замешательство и, не выдержав боевого крика и лязга оружия, без оглядки побежали под защиту стен, так что погибло много людей, застигнутых в узких участках дорог, но гораздо больше полегло тех, кто сгрудился у ворот, поскольку их преследовали всадники. 3. Итак, вольски, подвергшись такому разгрому, обвиняли себя в безрассудстве и более уже не пытались рисковать. А предводители вольсков и эквов, которые командовали войсками в поле, узнав, что их собственные земли подвергаются нападению, решили и сами предпринять нечто выдающееся, а именно покинуть пределы герников и латинов и вести войско со всем пылом и как можно быстрее на Рим. Они рассуждали таким образом, что им, дескать, удастся совершить одно из двух славных деяний: или захватить Рим, если он остался без охраны, или изгнать врагов из своей страны, так как консулы, несомненно, будут вынуждены поспешить на помощь своему отечеству, которое подвергается нашествию. 4. Приняв такое решение, они повели войско ускоренным шагом, чтобы неожиданно подойти к городу и тотчас приняться за дело.

LXXI. Дойдя до города Тускула[1030] и узнав о том, что вся стена вокруг Рима полна вооруженных людей и перед воротами поставлено четыре когорты по шестьсот человек в каждой, они свернули с дороги на Рим и, встав лагерем, стали опустошать землю под городом, которую во время предыдущего набега они оставили нетронутой. 2. А когда перед ними появился один из консулов, Луций Лукреций, и недалеко разбил свой лагерь, они сочли миг удобным для того, чтобы завязать бой, прежде чем к Лукрецию на помощь подойдет другое римское войско под командованием Ветурия. Сложив свою поклажу на каком-то холме и приставив к ней два манипула, все остальные вышли на равнину. Вступив в схватку с римлянами, они храбро бились долгое время. 3. Но, услышав от стражей в тылу, что по ту сторону холма спускается войско, некоторые догадались, что подходит другой консул с войском, которое находилось под его началом. Испугавшись, как бы не оказаться окруженными с обеих сторон, они более уже не стали удерживать позиции, но обратились в бегство. В этом сражении пали оба их предводителя, явив подвиги, достойные благородных мужей, и многие другие храбрые воины, сражавшиеся рядом с ними. Те же, кто спасся из сражения бегством, рассеявшись, вернулись каждый в свое отечество. 4. Получив вследствие этого полную свободу действий, Лукреций стал разорять землю эквов, а Ветурий — вольсков, пока не пришло время выборов магистратов. Тогда, подняв войска, они отвели их домой, и оба провели победные триумфы: Лукреций — взойдя на квадригу, а Ветурий — войдя в город пешим. Ведь два эти триумфа предоставляет сенат военачальникам, как я говорил. Во всем остальном они равны, а различаются лишь тем, что один триумф конный, а другой — пеший.

Книга X

Консулы, Публий Волумний и Сервилий Сульпиций Камерин. Улаживание ими внутригородских зол — Требование народных трибунов составления закона обо всех государственных и частных делах, предоставленного на рассмотрение народа — Публий Валерий Попликола и Гай Клавдий Сабин принимают консульскую власть — Политическая смута. Распространение плебейскими трибунами ложного слуха о заговоре патрициев — Попытки Аппия Гердония из племени сабинян уничтожить римское владычество, пока город переживает внутреннее потрясение — Атака на крепость. Завершение войны с разбойниками — Оказание противодействия плебейским трибунам против их политических нововведений Цезоном Квинцием по принятии им консулата — Внутренняя государственная борьба за политические права вновь избранных консулов. Продолжение внешних войн — Назначение Квинция Цинцинната диктатором в государстве — Победа Квинция над эквами. Его триумф — Новый поход сабинян на Рим — Утверждение сенатом закона, по которому разрешается народу ежегодно избирать десять плебейских трибунов — Новые разногласия плебейских трибунов с вновь избранными консулами — Утверждение закона о разделе земли — Разнообразные и значительные события, произошедшие в год, в котором консулами стали Тит Ромилий и Гай Ветурий — Препирательства плебеев с патрициями по поводу законопроекта — Разногласия между Ромилием и Сикцием по поводу военной операции — Победа римлян в сражении. Сикций своими военными подвигами стяжает великую славу — Суд над Титом Ромилием и Гаем Ветурием — Постановление сената о посылке послов к эллинам за получением от них писаных законов — Возвращение послов от эллинов с законами. Требование народных трибунов назначения законодателей — Выборы законодателей. Составление законопроекта — Децемвиры получают консульскую власть

I. После этого консульства состоялась восьмидесятая Олимпиада, в которой в беге на стадий победил фессалиец Торимб, архонтом в Афинах был Фрасиклей, а консулами в Риме были избраны Публий Волумний и Сервилий Сульпиций Камерин[1031]. Эти консулы не совершили ни одного похода ни для наказания обидчиков, как своих, так и союзников, ни для охраны своих пределов. Напротив того, они были заняты улаживанием внутригородских бед, а именно, как бы народ, вновь придя в смятение и подняв смуту против сената, не совершил чего-нибудь ужасного, 2. подстрекаемый плебейскими трибунами, которые утверждали, что для свободных людей наилучшей формой государственного устройства является равенство гражданских прав[1032], и требовали, чтобы частные и общественные дела отправлялись согласно законам. Ведь в те времена у римлян не было ни равенства законов, ни равенства прав для всех, и еще не все принципы справедливости были письменно закреплены. В древности их цари выносили судебные решения по просьбе тяжущихся, и это-то записанное царями решение и было законом[1033]. 3. Когда же римляне освободились от царского правления, то на ежегодно сменяемых консулов были возложены среди прочих обязанностей царей разбирательство судебных дел и консулы творили суд для всех тяжущихся. 4. Большая часть этих решений соответствовала нравам властей, избираемых на свои должности исходя из знатности происхождения. Лишь очень немногие правовые установления, имевшие силу закона, были занесены в священные книги[1034]. Знанием этих законов владели исключительно патриции благодаря своему постоянному пребыванию в городе. Большинство же жителей, занимающихся торговлей и земледелием, редко возвращаясь в город для покупок, было еще неопытным в делах права. 5. Первым попытался ввести это политическое новшество Гай Теренций[1035], плебейский трибун предыдущего года, но он вынужден был оставить свое начинание незавершенным, поскольку плебеи были в военном походе, а консулы нарочно удерживали войска во враждебной земле, покуда не истечет время их полномочий.

II. Тогда же трибуны во главе с Авлом Вергинием, переняв этот замысел, решили довести его до конца. А консулы, сенат и большинство из влиятельных в городе граждан, дабы этого не случилось и чтобы не быть вынужденными жить в государстве по законам, постоянно изобретали против этого замысла всевозможные средства. Проводились многочисленные заседания сената, непрерывные народные собрания и предпринимались всевозможные нападки властей друг на друга. Поэтому всем стало очевидно, что из-за этого препирательства для города может возникнуть великое и непоправимое бедствие. 2. К людским рассуждениям присоединялись и страшные знамения богов. Некоторые из них не обнаруживались прежде в общественных записях и не сохранились в чьей-либо памяти. 3. Ведь многочисленные небесные сияния и вспышки огня, остающиеся на одном месте, мычание и постоянное дрожание земли, носящиеся по воздуху в разных местах разнообразные призраки и голоса, приводящие в смятение умы людей, — все это и тому подобное, как выяснилось, происходило в большей или меньшей степени и в прежние времена. Но то, в чем люди еще не имели опыта и о чем еще не слыхали, но от чего особенно впали в страх, было следующим. С неба на землю пала сильная снежная буря, неся с собой не снег, но большего или меньшего размера куски мяса. 4. Многие кружившиеся в воздухе куски этого мяса унесли в своих клювах стаи всевозможных птиц, а те, что упали на землю и лежали в самом городе и на полях, сохранялись долгое время, не меняя своего цвета на тот, какой имеет залежалая плоть, не разлагались до гнили и не имели дурного запаха. 5. Понять это знамение местные прорицатели оказались не в состоянии, но в Сивиллиных пророчествах было найдено, что, когда иноземные враги войдут в городские стены, война охватит город, а положит начало войне с чужеземцами внутренний мятеж, который в самом его зародыше необходимо было изгнать из города и, умилостивляя богов жертвоприношениями и молитвами, отвратить эти ужасные события. В этом случае римляне окажутся сильнее своих врагов. 6. Когда народ был извещен об этом толковании, то первым делом совершили жертвоприношения тем богам, кому вменялось попечение об этом, а именно богам исцеляющим и отвращающим несчастья, затем сенаторы, собравшись в Курии, в присутствии плебейских трибунов стали совещаться о безопасности и спасении города.

III. Все соглашались прекратить взаимные обвинения и проявить единодушие в общественном благе, как на том настаивали оракулы. Но то, как это следует сделать и кто именно, начав уступки противоположной стороне, положит конец смуте, вызвало у них немалые затруднения. 2. Консулы и первые лица сената объявляли виновниками этого потрясения плебейских трибунов, вносящих политические новшества и требующих уничтожения отеческого порядка в государстве. Плебейские же трибуны заявили, что сами они не требуют ничего противоречащего справедливости и пользе, стремясь ввести благозаконие и равноправие в высказывании своих мнений, но что патриции станут виновниками смуты, умножая беззаконие и своекорыстие и подражая нравам тиранов. 3. Это и тому подобное в течение многих дней высказывалось обеими сторонами, и время уходило впустую, поскольку в городе ничего не исполнялось ни из государственных, ни из частных дел. Но так как не выходило никакого проку, то плебейские трибуны прекратили прения и обвинения, которыми они занимались в сенате. Собрав плебеев на сходку, они пообещали придать силу закона своим требованиям. 4. Получив одобрение народа, трибуны без всяких дальнейших проволочек огласили заранее заготовленный текст закона. Главным в его содержании было следующее: пусть народ изберет на законных избирательных собраниях десять мужей, умудренных годами и разумом, из тех, что более всех заботятся о чести и доброй славе. Пусть они, составив законы обо всех государственных и частных делах[1036], представят их народу. Пусть законы, которые предстоит им составить, будут выставлены на Форуме для всех ежегодно избираемых магистратов и частных лиц в качестве свода норм взаимных прав граждан. 5. Представив этот законопроект, они дали право всем желающим подвергать его обсуждению, назначив для него третий рыночный день[1037]. Было много весьма значительных людей из сената, старых и молодых, которые осуждали этот закон, изливая по сему поводу старательно заготовленные речи. И это продолжалось много дней. 6. Затем плебейские трибуны, досадуя на потерю времени, прекратили прения и назначили день для утверждения закона. Они призвали всех плебеев собраться в этот день уже не для того, чтобы удручать себя слушаньем длинных разглагольствований, но для проведения голосования по трибам. Посулив это, плебейские трибуны распустили собрание.

IV. После этого консулы и наиболее влиятельные из патрициев начали уже более сурово упрекать плебейских трибунов, говоря, что они не позволят им предлагать законы, еще не получившие предварительного одобрения сената[1038], поскольку-де законы являются общими установлениями государств, а вовсе не какой-то части живущих в государстве людей. Они заявляли, что государства постигает отвратительная и необратимая погибель всякий раз, когда худшие граждане устанавливают законы для лучших. 2. «Какое вы, плебейские трибуны, — вопрошали они, — имеете право вносить и отменять законы? Разве не на определенных условиях получили вы от сената вашу власть, а именно выпросили, чтобы плебейские трибуны оказывали помощь терпящим несправедливые обиды и насилия плебеям, а не затем, чтобы замышлять нововведения? А если и была прежде у вас власть, которую вы получили от нас вопреки справедливости, раз уж сенат был тогда склонен уступать всякому незаконному требованию, то разве не потеряли вы и ее с изменением порядка ваших выборов? 3. Разве решение сената все еще назначает вас на эту должность, разве φρατρια подают еще за вас голос, разве жертвоприношения, которые следует совершать согласно законам, совершаются перед вашими собраниями, разве происходит что-либо другое, к чему имеет отношение и закон, связанный со священным страхом перед богами или благочестием перед людьми, раз вы отреклись от всего законного?» 4. Таковые слова внушали плебейским трибунам пожилые патриции, а молодые расхаживали со своими сторонниками по городу и ласковыми улещаниями склоняли на свою сторону более или менее приличных людей из числа плебеев, а несогласных и склонных к волнениям запугивали угрозами, если те не образумятся, а некоторых из самых бедных и презренных, которым не было никакого дела до судьбы государства, но заботила лишь собственная выгода, избивая, словно рабов, изгоняли с Форума.

V. Самым влиятельным из тогдашней молодежи и имевшим наибольшее число сторонников был Цезон Квинций[1039], сын Луция Квинция, прозванного Цинциннатом[1040]. Был он знатного рода и в богатстве не уступал никому. Он был самым красивым из молодых людей, более других славился в военном деле и по природе отличался красноречием. В то время он сильно нападал на плебеев, не жалея слов, которые человеку свободному и слушать неприлично, и не воздерживался от поступков, которые соответствовали его словам. Патриции ценили его за это и просили продолжать действовать дальше, обещая со своей стороны обеспечить ему безнаказанность, плебеи же ненавидели изо всех сил. 2. Плебейские трибуны решили устранить этого мужа, дабы устрашить остальных молодых патрициев и заставить их стать благоразумными. Приняв это решение и приготовив обвинения и многочисленных свидетелей, они вменяют ему в вину преступление против народа, требуя в наказание смертной казни. Приказав ему явиться на суд перед народом, трибуны, когда настало время, которое они назначили для судоговорения, созвав собрание, выступили против него с пространными речами, рассказывая о том, сколь много насилия, жертв которого они приводили в качестве свидетелей, он причинил плебеям. 3. Когда они дали слово юноше, он, хотя его призывали выступить в свою защиту, не подчинился, но потребовал права держать ответ перед частными лицами за те преступления, вследствие которых те, по их словам, от него пострадали, причем он требовал разбирательства в присутствии консулов. Его отец, видя, что плебеи негодуют на высокомерие молодого человека, начал оправдывать его, доказывая, что большая часть обвинений против его сына ложна и состряпана по злому умыслу, 4. а те из обвинений, которые нельзя было опровергнуть, незначительны, слабы и недостойны народного гнева. Сын его, — говорил он, — сделал это не по злобе и не из высокомерия, а из-за юношеского честолюбия, которое-де подвигло его совершить в политических стычках много необдуманных поступков, а равным образом заставило и претерпеть много вреда для себя, поскольку он еще не созрел годами и разумом. 5. Он просил плебеев не только не держать на сына зла за то, что он причинил немногим отдельным людям, но также быть благодарными за ту пользу, которую тот принес всем в военное время, добывая для частных лиц свободу, для отечества господство, а для себя самого снисхождение и помощь сограждан, если он не ровен час в чем оступится. И он рассказывал обо всех его военных походах и обо всех сражениях, за которые тот получил награды и венки от полководцев, о том, скольких граждан в битвах он спас, и о том, сколь многие вражеские стены он покорил первым. 6. Под конец он опустился до униженных просьб, вспоминая свою кротость и обходительность по отношению ко всем и свой образ жизни, чистоту которого от всякой клеветы он свидетельствовал, и просил народ об одной лишь милости — сохранить ему его сына.

VI. Народ был весьма ублажен его словами и готов был отдать юношу его отцу. Но Вергиний, видя, что в случае если тот не понесет наказания, наглость надменных молодых людей станет несносной, встал и сказал: 2. «В тебе, Квинций, очевидны как вся твоя доблесть, так и твое благомысленное отношение к народу, за что тебя и почитают. Но тяжелый нрав этого юноши и его надменность по отношению ко всем нам не допускают ни извинения, ни прощения. Он, взращенный в твоих столь народолюбивых и умеренных нравах, как о том мы все знаем, с презрением отверг твой образ жизни и предпочел тираническое высокомерие и варварскую надменность и ввел в наш город и укоренил в нем стремление к постыдным делам. 3. Так вот, пусть ты раньше не замечал, что он таков. Но теперь, когда ты об этом узнал, ты должен по справедливости исполниться негодования за нанесенные нам обиды, а если ты и прежде знал это и содействовал тем оскорблениям, которыми тот поносил участь бедных сограждан, то и сам ты был негодным человеком, и слава о твоей честности и благородстве досталась тебе не по праву. Но то, что ты не знал, что сын недостоин твоей добродетели, я готов тебе в том свидетельствовать. Однако, освобождая тебя от обвинения в соучастии в несправедливостях против нас, я порицаю тебя за то, что ты не негодуешь сейчас вместе с нами. А чтобы ты лучше понял, какое зло ты незаметно для себя взрастил для нашего отечества — зло жестокое и тираническое и запятнанное убиением сограждан, выслушай рассказ о его честолюбивом деянии и сопоставь с ним его подвиги на войне. И сколь многие из вас только что сочувствовали этому вызывающему сострадание мужу, смотрите, благо ли для вас щадить таких сограждан».

VII. Сказав это, он побудил подняться Марка Волусция одного из своих коллег по трибунату, и поведать все, что тот знает об этом юноше. Когда воцарилось молчание и все напряженно ждали, Волусций, выждав некоторое время, сказал: 2. «Я более всего хотел бы, сограждане, взыскать с этого человека мою личную обиду, на что дает мне право закон, поскольку я претерпел от него ужасные вещи[1041]. Но я не имел возможности добиться этого как из-за своей бедности и бессилия, так и из-за того, что являюсь одним из плебеев. Теперь, когда мне позволяет сделать это положение свидетеля, я взыскиваю с него в этом моем качестве, поскольку я сейчас не могу быть обвинителем. 3. Послушайте, сколь жестокие и непоправимые беды я выстрадал. Был у меня брат Луций, которого я любил больше всех других людей. Как-то раз обедал он вместе со мной у одного нашего друга и после трапезы с наступлением ночи мы поднялись и отправились домой. Когда мы пересекали Форум, нам повстречался вот этот Цезон, справлявший гулянку вместе с другими дерзкими юношами. Они сначала стали шутить и издеваться над нами так, как это делают пьяные и надменные юноши с бедными и скромными людьми, а когда мы вознегодовали на них, то Луций без обиняков высказался в его адрес. Этот Цезон, сочтя себя оскорбленным тем, что услышал не то, что хотел, подскочил к брату и начал его колотить и пинать ногами и, выказывая всю свою жестокость и наглость, убивает его. 4. А когда я закричал и попытался помочь брату, насколько было в моих силах, тот, оставив его уже лежащим бездыханным, начал избивать меня и прекратил не прежде, чем увидел, что я лежу без движения, потеряв дар речи, решив, очевидно, что я мертв. После этого он удалился, радуясь, словно совершил хорошее дело. Прибывшие затем люди поднимают нас, обагренных кровью, и несут в дом моего брата Луция, как я сказал, его уже мертвого, а меня полумертвого, почти без надежды остаться в живых. 5. Случилось это в консульство Публия Сервилия и Луция Эбуция, когда наш город постиг страшный мор, который коснулся и нас обоих. В то время у меня не было возможности призвать его к ответу, так как оба консула скончались. А когда их преемниками стали Луций Лукреций и Тит Ветурий, война помешала мне призвать его к суду, поскольку оба консула покинули город. 6. Когда же они возвратились из похода, я неоднократно вызывал его на суд, и всякий раз как я подходил к нему — и это знают многие из сограждан, — я получал от него побои. Это то, что претерпел я, о сограждане, и рассказал я вам о том по всей правде».

VIII. После таких слов поднялся крик присутствующих, и у многих возникла жажда тотчас расправиться с виновником. Однако этому воспрепятствовали консулы и большая часть плебейских трибунов, не желавших потакать в городе дурным нравам. Здравая часть народа также не хотела лишать обвиняемых в самых тяжких преступлениях возможности оправдаться. 2. Так вот в тот миг попечение о справедливости сдержало порыв дерзких людей, и судебное разбирательство получило отсрочку. При этом с немалым тщанием обсуждался вопрос, следует ли пока взять обвиняемого под стражу или дать ему поручителей, как о том просил его отец. Собравшийся сенат постановил дать ему свободу до суда с предоставлением денежного поручительства. 3. На следующий день плебейские трибуны, созвав плебеев, осудили юношу, поскольку он на суд не явился, и взыскали с его десяти поручителей установленные деньги. 4. Итак, Цезон, подвергнувшись таким нападкам (причем все обвинения были сфабрикованы плебейскими трибунами, а Волусций, как со временем выяснилось, дал ложное свидетельство), бежал в Тиррению. Отец его, продав большую часть своего имущества, заплатил назначенный поручителям денежный залог. Сохранив за собой небольшой участок земли по ту сторону Тибра, где у него была маленькая хижина, он вел там тяжелую от печали и бедности и исполненную трудов жизнь, занимаясь земледелием с помощью нескольких рабов, не глядя в сторону города, не общаясь с друзьями, не принимая никакого участия в праздниках и прочих радостях. 5. Однако плебейские трибуны сильно обманулись в своих надеждах, поскольку рвение юношества нисколько не умерилось несчастием Цезона, но, напротив, сделалось больше и сильнее. Словом и делом они противились введению плебейского закона, так что плебейские трибуны не смогли ничего добиться, так как весь срок их полномочий ушел на препирательства. На грядущий год плебеи выбрали тех же самых трибунов[1042].

IX. Когда Публий Валерий Попликола и Гай Клавдий Сабин[1043] приняли консульскую власть[1044], Рим постигла такая сильная опасность, какая еще не случалась от иноземных вторжений[1045]. Опасность эту привела в стены города политическая смута, как о том предвещали Сивиллины пророчества[1046] и указывали божественные знамения предшествующего года. Я поведаю о причине, по которой пришла эта война, и о том, что было совершено консулами в тогдашней борьбе. 2. Принявшие вторично трибунские полномочия в надежде провести плебейский закон, видя, что один из консулов, Гай Клавдий, из-за врожденной, идущей от предков, равно как и приобретенной ненависти к плебеям всеми способами препятствует происходящему, а наиболее влиятельные из молодых людей, которых невозможно было победить силой, дошли до полного безрассудства, а особенно то, что большая часть народа поддалась угождению со стороны патрициев и уже не радеет как раньше о плебейском законе, решили вступить на куда более смелый путь, с тем чтобы одновременно устрашить народ и сбросить консула. 3. Первым делом они подготовили различные слухи, чтобы распространять их по городу. Затем, заседая с самого утра, они целый день совещались на виду у всех, не допуская никого извне к участию в их обсуждениях. Когда же они решили, что настал удобный момент для осуществления своего замысла, они изготовили письмо и притом сделали вид, что передал им его во время их заседания на Форуме некий неизвестный им человек. Прочитав письмо, они поднимаются, потупив взоры и ударяя себя по лбу. 4. Когда сбежалось множество народа и начали делаться предположения о большом несчастье, содержащимся в этом письме, плебейские трибуны, потребовав тишины, возвестили: «Сограждане, мы находимся в крайней опасности. И если бы благосклонность богов не позаботилась о тех, кому грозит претерпеть несправедливость, мы все оказались бы в ужасной беде. Мы просим вас подождать совсем немного, пока мы не сообщим сенату о полученных известиях и общим разумением не предпримем необходимые меры». 5. Сказав это, они отправились к консулам. Пока собирался сенат, на Форуме роилось множество разнообразных слухов. Одни принародно рассказывали в соответствии с уговором то, что приказали им плебейские трибуны, а другие говорили, что именно то, чего они больше всего боялись, было возвещено трибунам. 6. Некий человек утверждал, что эквы и вольски, приняв к себе осужденного народом Цезона Квинция, избрали его военным диктатором своих племен и, собрав большие силы, намереваются двинуться на Рим, а другой уверял, что Цезон возвращается на родину в сопровождении иноземных войск, чтобы ныне и навсегда разрушить оплот народовластия, третий же настаивал, что не все патриции участвуют в этом заговоре, а лишь молодежь. 7. Некоторые люди осмеливались утверждать, что Цезон прячется в городе и собирается захватить его наиболее удобные места. И в то время, как город сотрясался в ожидании бедствий и все с подозрением и настороженностью взирали друг на друга, консулы созвали сенат, а плебейские трибуны, выступив, предъявили полученные ими известия. От их лица выступил Авл Вергиний и сказал следующее:

X. «Все это время, пока мы не знали ничего определенного о сообщенных нам опасностях, но носились лишь неопределенные слухи и не было никаких точных сведений, мы не решались, отцы-сенаторы, выносить эти известия на обсуждение, подозревая, что возникнут большие потрясения, как обычно бывает при возникновении страшных слухов, и опасаясь, как бы у вас не сложилось впечатление, что мы даем советы скорее поспешные, нежели обдуманные. 2. Мы отнюдь не пренебрегаем этими вещами, но напротив, насколько в наших силах, занимаемся тщательной проверкой действительного положения дел. Благодаря попечению божества, которое всегда спасает наше государство[1047], и, творя добро, выводит на свет скрытые замыслы и нечестивые начинания тех, кто враждует с богами, к нам попала грамота, полученная недавно от чужестранцев, выказывающих к нам благосклонность, которых вы выслушаете позднее, и то, о чем доносят нам в городе, полностью совпадает с известиями, присылаемыми извне. Дело это, находящееся в наших руках, уже не допускает ни малейшей отсрочки. Прежде чем вынести этот вопрос на обсуждение народа, мы решили, как того требует справедливость, сначала доложить о нем вам. 3. Так знайте, что против нашего народа очень знатные люди составили заговор, в котором, по слухам, замешаны и многие входящие в этот совет сенаторы, но большую часть заговорщиков составляют находящиеся вне сената всадники, назвать имена которых еще не настало время. 4. Так вот, они собираются, выждав ночь потемнее, напасть на нас, объятых сном, когда мы будем не в состоянии ни предвидеть происходящее, ни защитить себя, не будучи вместе. Ворвавшись в наши дома, они собираются зарезать нас — плебейских трибунов, а из числа плебеев тех, кто прежде противились им, борясь за свободу, или собираются противиться впредь. 5. А когда они убьют нас, тогда уже, как им кажется, они сумеют добиться от вас отмены общим постановлением сената всех ваших соглашений с народом[1048]. Заговорщики, видя, что для этого им нужен тайно подготовленный и притом значительный отряд наемных солдат, взяли для этого в предводители Цезона Квинция из числа ваших изгнанников, которого, когда он был уличен в убийствах граждан и сеянии раздора в нашем городе, спасли от наказания некоторые из присутствующих здесь и дали ему безнаказанно покинуть город. Они пообещали вернуть его из изгнания и предлагают ему почетные должности и другую плату за его помощь. 6. А тот пообещал им привести подмогу от эквов и вольсков, какая им только потребуется. Скоро он прибудет и сам, ведя самых отчаянных людей, тайно, небольшими группами вводя их в город, а остальное его войско, когда мы, представители народа, будем убиты, нападет на прочих бедняков, если те станут цепляться за свою свободу. 7. Таковы, отцы-сенаторы, их тайные замыслы — страшные и нечестивые, которые они собираются осуществить, не страшась божьего гнева и не стыдясь людского возмущения.

XI. Находясь, словно среди волн, в столь большой опасности, мы просим вас, сенаторы, призывая в свидетели богов и младших божеств, которым мы совместно приносим жертвы, и взывая к памяти о тех больших и многочисленных войнах, в которых мы стояли плечом к плечу вместе с вами, не оставить без внимания нас, претерпевших жестокости и оскорбления от наших врагов, но напротив, помочь и, исполнившись негодования, вместе с нами подвергнуть подобающему наказанию замысливших этот заговор, лучше всего всех заговорщиков, а не буде такой возможности, то по крайней мере зачинщиков преступного замысла. 2. Но прежде всего мы просим вас, сенаторы, принять самое справедливое решение, а именно, чтобы расследование заговора было поручено нам — плебейским трибунам. Ведь это не просто дань справедливости. Самое тщательное расследование может производиться только теми людьми, которые более всего в него вовлечены. 3. А если некоторые из вас и вовсе не способны разумно мыслить, но лишь противопоставляют себя всем выступающим в интересах народа, то я охотно, пожалуй, задам им вопрос. Каким из требований они недовольны и в чем они собираются вас убедить: не производить никакого дознания и не обращать внимания на большое и отвратительное зло, затеваемое против народа? И кто способен счесть, что говорящие так блюдут свою честность, не подверглись продажности и не участвуют в этом заговоре, что в страхе за самих себя (как бы их не разоблачили) они не пытаются отклонить расследование истинных обстоятельств? Смею предположить, что вы совершенно справедливо не станете прислушиваться к мнению подобных лиц. 4. Или эти люди станут утверждать, что не мы должны возглавлять это расследование, а сенат и консулы? Так что же помешает представителям народа утверждать то же самое, если кто-то из плебеев, устроив заговор против консулов и сената, ниспровергнет этот государственный совет, — а именно, что справедливость требует, чтобы следствие над плебеями проводили люди, взявшие на себя защиту народа? И что же из этого выйдет? А выйдет так, что никогда не получится расследование ни о каком тайном деле. 5. Но мы не станем, пожалуй, требовать этого (ведь такое рвение подозрительно), и вы совершите неправильный шаг, обращая внимание на людей, которые требуют подобные вещи в отношении нас, но будете правы, считая их общими врагами нашего города. В этом деле, сенаторы, нет нужды ни в чем ином, кроме быстроты. Ибо угроза остра и промедление с принятием мер безопасности в несчастьях, не знающих промедления, нам не ко времени. Итак, оставив препирательства и долгие словопрения, проголосуйте же за то, что сочтете полезным для общего дела».

XII. После таких слов ужас и отчаяние охватили сенат. Сенаторы начали размышлять и обсуждать между собой, что то и другое решение опасно: как позволить, так и не позволить плебейским трибунам учинить следствие против сенаторов в общем и важном деле. Один из консулов, Гай Клавдий, подозревая злоумышления плебейских трибунов, высказал следующее: 2. «Я не боюсь, Вергиний, что твои сотоварищи заподозрят меня в причастности к заговору, который, как вы утверждаете, затевается против вас и народа, и что я поднялся, собираясь возразить вам, из опасения за себя или за кого-нибудь из моих близких, замешанного в этих преступлениях. Ибо мой образ жизни освобождает меня от всех таких подозрений. А то, что я считаю полезным для сената и народа, я выскажу из лучших побуждений и без всякой опаски. 3. Вергиний, мне кажется, заблуждается во многом, а скорее даже во всем, если он решил, что кто-то из нас заявит, будто не нужно расследовать столь серьезное и важное дело, или что не следует допускать к участию в следствии людей, взявших на себя начальство над народом. Никто не глуп настолько и не столь враждебен народу, чтобы говорить это. 4. Так вот, если кто-нибудь спросит меня, почему я встал, чтобы спорить с тем, с чем я согласен и что считаю справедливым, я, клянусь Юпитером, скажу вам. Я считаю необходимым, чтобы благоразумные люди подвергали точному исследованию причины и первоосновы всякого дела. Ведь какими они окажутся, такой должна быть и речь о них. 5. Узнайте же от меня, каково основание этого дела и каков замысел плебейских трибунов. У них не было возможности исполнить что-либо из тех намерений, затевая которые в прошлом году, они потерпели неудачу. Ведь теперь и мы им препятствуем, как и прежде, и народ уже не в такой мере готов их поддерживать. Поняв это, они стали прикидывать, как бы вынудить вас уступить им вопреки вашим собственным убеждениям, а народ заставить во всем им содействовать. 6. Так вот, им не удавалось найти никакого истинного и справедливого основания, с помощью которого исполнятся оба их намерения. Перепробовав всевозможные способы и то так, то этак вертя это дело, они пришли к такому решению: «А ну-ка заявим, что-де некоторые из видных людей устроили заговор, цель которого — уничтожить народ, и что они-де решили убить тех, кто хранит безопасность плебеев. 7. Заранее распространив эти слухи по городу, когда большинству людей они покажутся правдоподобными, — а они, благодаря страху, именно так и будут восприняты, — мы возьмем и сделаем так, что некий никому не известный человек передаст нам грамоту в присутствии многочисленных свидетелей. Затем, придя в сенат, мы примемся негодовать, и жаловаться, и требовать права расследовать этот донос. 8. Ведь если патриции станут нам противоречить, мы получим повод оклеветать их перед народом, и таким образом озверелый плебс будет готов на все, что только мы пожелаем, а если патриции пойдут на уступки, мы станем преследовать самых знатных из них, а равно и тех, кто более всего нам противился — как из сенаторов, так и из числа молодежи, — словно уже изобличив их причастность к этому преступлению. 9. А те, боясь осуждения, или согласятся ни в чем нам более не перечить, или будут вынуждены покинуть город. Тем самым мы полностью освободимся от наших врагов.

XIII. Такова была их задумка, сенаторы, и в то время, как вам казалось, что они сидят и совещаются, они плели свои коварные сети против лучших из вас, сеть плелась и против благороднейших из всадников. 2. А то, что это именно так, мне нет нужды долго доказывать. Ибо скажите мне, Вергиний, ты и твои сторонники, собирающиеся претерпеть ужасные опасности, от каких таких чужестранцев получили вы ваше письмецо? В каком краю они живут, и откуда они вас знают, и каким образом проведали они о здешних заговорах? Почему вы медлите и обещаете назвать их после, а не назвали их прежде? Что за человек принес вам это письмо? Отчего вы не выводите его на середину, чтобы мы первым делом с него могли начать расследование, действительно ли дело обстоит таким образом, или, как я утверждаю, является вашей выдумкой? 3. А здешние доносы, подтверждающие чужеземное письмо, — чем они являются и от каких людей они исходят? Почему вы скрываете ваши доказательства, вместо того чтобы вынести их на свет? Однако трудно, я полагаю, найти подтверждение тому, чего не было и не будет. 4. Это показания, сенаторы, не заговора против плебейских трибунов, а коварства и злого умысла против вас, который эти люди тайно вынашивают. Ибо сами дела их вопиют об этом. Мы сами виноваты, с самого начала уступив им и вооружив большой властью их безумную коллегию. Мы виновны, так как позволили в прошлом году осудить по ложным обвинениям Квинция Цезона и равнодушно взирали, как такого истого защитника аристократии крадут у вас плебейские трибуны. 5. Они и так не знают никакой меры и уже не поодиночке отсекают знатных людей, но, поймав лучших людей скопом, гонят вон из города. И ко всем прочим несчастиям они не позволяют никому из вас давать им отпор. Они подвергают их подозрениям и клевете, словно соучастников тайных дел, запугивают и объявляют народоненавистниками и вызывают на суд народа за все, что обсуждается в сенате. Но говорить об этом будет другой, более подходящий случай, а ныне я ограничу свое выступление и обойдусь без долгих речей. Я призываю вас остерегаться этих людей, приводящих наш город к смутам и кладущих начала великих бед. И я не таков, чтобы только здесь говорить об этом, а от народа скрывать. Нет, я и там скажу без всякой оглядки, внушая им, что над ними не висит никакой опасности, кроме дурных и коварных их защитников, которые под видом друзей творят дела врагов». 7. Когда консул сказал это, поднялся сильный одобрительный гам присутствующих, и сенаторы, не дав больше слова плебейским трибунам, распустили заседание. После этого Вергиний, созвав народное собрание, начал обвинять сенат и консулов, а Клавдий выступал с защитой, говоря те же самые слова, которые были произнесены им в сенате. Приличные люди из числа плебеев начали подозревать, что их страх был пустым, а те что понаивней, доверявшие слухам, верили в существование опасности. А что касается людей злонравных и постоянно требующих переворотов, то у них не было никакой заботы о получении доказательств истинности или ложности слухов. Вместо этого они искали повода для раздора и смуты.

XIV. Пока город переживал это потрясение, некий человек из народа сабинян, имевший знатных родителей и богатый, по имени Аппий Гердоний, решил уничтожить римское владычество[1049]. Возможно, он стремился добыть себе тиранию, либо власть и силу для сабинского племени, либо хотел удостоиться громкой славы. Поделившись со многими из друзей своим намерением и поведав о способе осуществления своего предприятия, он с их согласия начал собирать своих клиентов и тех из числа рабов, кого считал самыми смелыми. Собрав за короткое время войско приблизительно в четыре тысячи человек и приготовив оружие, продовольствие и все прочее, в чем на войне есть нужда, погрузил их на речные суда. 2. Приплыв по реке Тибру, он причалил в том месте Рима, где находится холм Капитолий, отстоящий от реки менее чем на сто стадий. Была полночь и мертвая тишина в городе. Воспользовавшись этим, Аппий Гердоний быстро высадил своих людей и через открытые ворота (ибо на Капитолий ведут священные ворота, которые остаются незапертыми на основании некого божественного речения и называются Карментальскими) возвел отряд на вершину холма и занял крепость. Двинувшись оттуда к скале — она граничит с Капитолием, — завладел и ею. 3. Была у него мысль: захватив наиболее удобные места города, принять к себе изгнанников, призвать рабов к свободе, пообещать беднякам прощение долгов, а прочим гражданам, которые, живя в недостатке, с ненавистью и отвращением относились к властям и с удовольствием приняли бы участие в перевороте, разделить полученную добычу. Побуждавшая его дерзость и сбивавшая с пути истинного надежда на успех дела была не чем иным, как политической смутой, из-за которой, как он полагал, у народа уже не возникнет никакой любви и общности с патрициями. 4. А если ничего из этого не выйдет, на этот случай у него было задумано призвать сабинян и вольсков со всеми силами и из прочих живущих округ племен тех, которые захотят избавиться от ненавистной власти римлян.

XV. Случилось так, что он просчитался во всем, на что надеялся, поскольку ни рабы не перешли на его сторону, ни изгнанники не вернулись в Рим, ни люди, лишенные гражданских прав и находящиеся в долгах, не променяли общественную пользу на личную корысть, а внешняя подмога не имела достаточного времени для военных приготовлений, так как все предприятие завершилось всего за три или четыре дня, доставив римлянам большой страх и много потрясений. 2. Ибо когда враги захватили крепость, подняли внезапный крик и люди, жившие в этих местах и уцелевшие от резни, бросились в бегство, большинство римлян не ведало, что случилось. Схватив оружие, начали сбегаться одни на возвышения в городе, другие — на его многочисленные открытые пустоши, третьи — на лежащие у города равнины. Люди пожилые и немощные телом заняли вместе со своими женами крыши домов, чтобы оттуда отражать вторгнувшихся захватчиков, поскольку им казалось, что все охвачено войной. 3. Когда же занялся день и стало известно, что захвачена городская крепость, и о том, кто ее захватил, консулы, взойдя на Форум, начали призывать граждан к оружию. Но плебейские трибуны, с кликнув народ на сходку, заявили, что они не противятся пользе государства, но считают справедливым, чтобы народ, собираясь выдержать столь большую битву, вступил в это рискованное предприятие на точно определенных условиях. 4. «Итак, — сказали они, — если патриции обещают вам и согласны дать клятву перед ликом богов, что после окончания этой войны они согласятся назначить для вас законодателей и впредь жить по принципу равноправия, то мы примем вместе с ними участие в освобождении нашего отечества. Но если они не считают для себя возможным выполнить эти умеренные требования, зачем тогда мы станем подвергать себя опасности и класть за них наши жизни, не ожидая получить от этого никаких благ?» 5. Когда они сказали это, народ склонился на их сторону и не желал ждать выступлений с другими предложениями. Клавдий же не счел возможным просить о военной помощи людей, которые готовы поддержать отечество, но не по доброй воле, а за плату и притом немалую. Сами патриции, сказал он, вооружив себя и находящихся при них клиентов, а также и тех других, кто вместе с ними примет участие в этой войне по доброй воле, пойдут на приступ крепости. А если окажется, что этого воинства недостаточно, то они призовут на помощь латинов и герников, а если возникнет необходимость, то пообещают свободу рабам и скорее призовут на помощь кого угодно, кроме тех, кто в столь ответственный миг собирается мстить им за старые обиды. 6. Второй консул, Валерий, начал на это возражать, полагая, что раздраженный плебс не следует вконец делать врагом патрициев. Он советовал уступить сложившимся обстоятельствам и спорить сурово о правах с внешними врагами, а во внутриполитических раздорах придерживаться умеренного и разумного поведения. 7. Когда у большинства сенаторов сложилось впечатление, что Валерий предлагает наилучшее решение, тот, придя в народное собрание и выступив с подобающей речью, в конце ее принес клятву, что если народ с готовностью разделит участие в этой войне и восстановит пошатнувшиеся устои государства, то он дает согласие плебейским трибунам выставить для народного обсуждения закон, который те вносили по поводу равноправия, и постарается, чтобы за время его полномочий решение народа было выполнено до конца. Но ему не суждено было исполнить обещанное, поскольку смертный час его был уже недалек.

XVI. После роспуска собрания поздним вечером все начали стекаться в назначенные места, внося в списки командиров свои имена и принося воинскую присягу. Они занимались этим в течение дня и всей последующей ночи, а на следующий день консулы стали назначать центурионов и ставить их под священные знамена. В это время народ с полей продолжал прибывать в город. 2. Когда все было быстро подготовлено, консулы, распределив войска, поделили между собой полномочия. Клавдию жребий вручил охрану городских стен, чтобы никакое войско извне не пришло на помощь находящимся внутри неприятелям, поскольку всех охватило предчувствие очень сильного политического потрясения и страх, как бы враги не напали на них сразу все вместе. Валерию же воля божества отвела осаду крепости. 3. И на прочие укрепленные места, какие были внутри города, были назначены командиры, а другие заняли пути, ведущие на Капитолий, чтобы воспрепятствовать переходу на сторону врага рабов и бедноты. А этого римляне боялись более всего. Помощь союзников не подоспела к ним вовремя, кроме отряда из Тускула[1050], жители которого в первую ночь услышали о происходящем и снарядились в поход. Предводительствовал ими Луций Мамилий, человек деятельный, облеченный на тот момент высшей властью в своем городе. И одни только тускуланцы разделили с Валерием опасность и вместе с ним взяли крепость, выказав при этом все свое рвение и благосклонность к римлянам. 4. Приступ крепости начался со всех сторон. Одни прилаживали к пращам сосуды с зажженным асфальтом и смолой и метали их с крыш ближайших домов на холм, другие собирали охапки сухого хвороста, нагромождали под обрывами скалы высокие кучи и поджигали, вручая пламя несущемуся ветру. А самые смелые, построившись по центуриям, плотным строем начали подниматься наверх по искусственно проложенным дорогам. 5. Однако они не извлекали никакого преимущества из своего численного перевеса над врагами, поскольку им приходилось двигаться вверх по узкой тропке, заваленной летящими сверху камнями. При таком положении дел незначительный по численности отряд неминуемо должен был сравняться в силе с большим. Не было римлянам пользы и от их мужественной стойкости, которую они приобрели в многочисленных войнах, поскольку им пришлось подниматься на крутые высоты. Ведь им приходилось выказывать отвагу и твердость духа, не сойдясь с врагом в рукопашной битве, а издали метать копья. 6. Удары копий, брошенных снизу вверх, даже если и попадали в цель, оказывались медленными и слабыми, что и было естественно, напротив, удары направленные сверху, были быстрыми и сильными, поскольку броски усиливала собственная тяжесть метательных орудий. Однако натиск осаждавших на укрепления не ослабевал. Претерпевая все трудности, они ни днем, ни ночью не прекращали своего наступления. Наконец, на третий день, когда у осажденных кончились дротики и истощились телесные силы, римляне взяли крепость. 7. В этом сражении они потеряли много храбрых мужей и в том числе консула, оказавшегося, по общему мнению, самым храбрым. Тот, получив множество ран, не покидал поля боя до тех пор, покуда брошенный сверху огромный камень не отнял у него, взбиравшегося на укрепления, разом и победу, и жизнь. Во время взятия укреплений Гердоний, отличавшийся силой и мастерски владевший оружием, усеяв пространство вокруг себя телами врагов, погиб под ударами дротиков, а из захвативших вместе с ним крепость лишь немногие были взяты в плен живыми. Большая часть его сторонников закололись сами или бросились вниз со скалы.

XVII. Так завершилась война с разбойниками. После этого плебейские трибуны вновь стали раздувать политическую смуту, требуя от оставшегося в живых консула выполнить обещания погибшего в сражении Валерия и внести плебейский закон. Но Клавдий тянул время, то совершая очищение города, то устраивая благодарственные жертвоприношения богам, то развлекая народ игрищами и зрелищами. 2. Когда же у него были израсходованы все отговорки, он заявил, что необходимо избрать на место погибшего консула другого. Ведь действия, производимые им одним, не будут-де иметь законной силы, а решения обоих консулов, наоборот, станут законными и правомочными. Отделавшись от них под этим предлогом, он назначил день консульских выборов, в который собирался назначить своего коллегу. Тем временем первенствующие в сенате на закрытом совещании договорились между собой, кому они передадут власть. 3. Когда настало время консульских выборов и глашатай вызвал граждан первого имущественного разряда[1051], пришедшие в назначенное место восемнадцать центурий всадников и восемьдесят центурий пеших избирают из числа наиболее почтенных граждан консулом Луция Квинция Цинцинната. Сына его Цезона Квинция плебейские трибуны, обвинив в уголовном преступлении, вынудили покинуть город. И уже ни один из имущественных разрядов не был более приглашен к голосованию, поскольку проголосовавших центурий было на три больше оставшихся. Народ разошелся, считая для себя тяжким несчастьем то обстоятельство, что человек, питающий ненависть к плебеям, будет облечен консульской властью. Сенат же отправил посыльных, чтобы доставить консула в сенат. 4. Как раз в то время Квинций обрабатывал поле для посева, сам идя за пашущими новь быками. Он был без хитона[1052], в набедренной повязке и в войлочной шапке на голове. Увидев множество людей, идущих к нему на поле, он остановил свой плуг и долгое время недоумевал, кто они такие и о чем пришли просить его. Затем, когда к нему подбежал кто-то и посоветовал привести себя в порядок, он зайдя в свою хижину и одевшись, вышел навстречу прибывшим. 5. Те приветствовали его, но не по имени, а назвав консулом. Они облачили его в пурпурную одежду и поставили вокруг него секиры и прочие знаки его власти и стали просить его последовать за ними в город. И тот, помолчав немного и прослезившись, сказал: «Незасеянным останется у меня в этот год участок и, похоже, у нас не будет, чем себя прокормить». Затем, поцеловав жену и наказав ей позаботиться о домашних делах, он отправился в город. Я решился рассказать об этом только для того, чтобы всем стало ясно, что за люди стояли тогда во главе римского государства, сколь были они непритязательны и благоразумны, не тяготились честной бедностью и не стремились к царским почестям, но напротив, отказывались, когда им их давали. Ведь тогда станет ясно, что нынешние нисколько на них не похожи[1053]. Напротив, они ведут совершенно другой образ жизни, за очень малым исключением. Именно благодаря этим немногим еще сохраняется достоинство этого государства и подобие тем великим мужам. Но об этом сказано достаточно.

XVIII. Приняв консульство, Квинций первым делом отрешил плебейских трибунов от участия в государственных делах и запретил им заниматься плебейским законом, заявив, что если они не прекратят устраивать в городе беспорядки, он, объявив войну против вольсков, выведет всех римлян из города. 2. А когда плебейские трибуны начали говорить, что они воспрепятствуют набору войска, Квинций, созвав плебеев на собрание, заявил, что все они приняли воинскую присягу следовать за своими консулами, на какую бы войну те их не позвали, не покидать свой строй и не совершать ничего противоречащего этому закону. Приняв консульские полномочия, он держит плебеев в своей власти, поскольку все они связаны своей присягой. 3. Сказав это и поклявшись, что воспользуется этим законом против ослушников, он повелел вынести из храмов знамена. «И чтобы вы, — сказал он, — во время моего консульства оставили всякую демагогию, я приведу войско назад с войны не прежде, чем истечет срок моих полномочий. Так вот, приготовьте на это время все необходимое, чтобы провести зиму под открытым небом». Этими словами он совсем запугал плебеев. Увидев, что они ведут себя благопристойнее и просят его отказаться от мысли об этом походе, он сказал, что подарит им передышку от войн на условии, что они ничего более не станут замышлять и позволят ему до конца консульства действовать так, как он хочет, а также разрешать взаимные судебные тяжбы[1054].

XIX. Когда смятение утихло, Квинций начал по просьбе тяжущихся проводить уже долгое время не проходившие судебные разбирательства и сам, заседая целыми днями на трибунале, справедливо и беспристрастно разбирал большую часть жалоб. Он был доступен и, человеколюбиво обращаясь со всеми, кто обращался к нему за разрешением судебных дел, добился того, что государственное устройство оказалось настолько аристократическим[1055], что люди, терпящие обиды от сильнейших из-за своей бедности, низкого происхождения или иного унизительного положения, уже не обращались с просьбами к плебейским трибунам и желающие обрести политическое равноправие уже не стремились к введению новых законов. Напротив, все были довольны и радовались царящему в городе благозаконию. 2. Народ одобрил образ действий Квинция и то, что он, по истечении времени, отведенного для его полномочий, не принял во второй раз предлагаемую ему должность и даже не высказал удовольствия, получив столь высокую почесть. 3. Сенат, обращаясь к Квинцию с многочисленными просьбами, пытался удержать его в консульской должности, чтобы он, поскольку плебейские трибуны в третий раз добились продления своих полномочий, оказывая им противодействие и внушая им стыд и страх, прекратил их политические нововведения, тем более что и народ не был против власти хорошего мужа. Квинций отвечал, что он не одобряет плебейских трибунов за их нежелание сложить свои полномочия и что сам он не хочет навлечь на себя подобную дурную славу. 4. Созвав народное собрание, он обвинил не желающих сложить с себя власть трибунов. Принеся клятву, что он не примет вновь консульства прежде, чем сложит прежнюю власть, Квинций назначил день выборов. Утвердив в этот день консулов, он опять удалился в свою маленькую хижину и стал, как и прежде, проводить свою жизнь в трудах.

XX[1056]. Когда Квинт Фабий Вибулан (это было его третье консульство) и Луций Корнелий, приняв консульские полномочия[1057], справили установленные предками игры, отборный отряд эквов числом около шести тысяч, снаряженный легким вооружением, выйдя ночью, еще в темноте подходит к городу тускуланцев, принадлежавших к племени латинов. Город находился не менее чем в ста стадиях от Рима. 2. Обнаружив, что ворота, как во время мира, не заперты, а стены не охраняются стражей, они с ходу захватывают город, мстя тускуланцам за их постоянную готовность помогать римскому государству и за оказанное ими единственными содействие в Капитолийской войне[1058]. 3. Во время захвата города эквам не удалось уничтожить большое число жителей, поскольку те, опередив врагов, бежали во время нападения через другие ворота. В городе остались лишь те, кто не в состоянии был спастись из-за хворей или старости. Эквы захватили в рабство женщин, детей и рабов тускуланцев и разграбили их имущество. 4. Когда избежавшие плена донесли в Риме эту ужасную новость, консулы посчитали необходимым оказать беглецам немедленную помощь и возвратить им город. Однако плебейские трибуны попытались оказать противодействие, не позволяя провести набор войска, покуда их законы не будут поставлены на голосование. Сенат негодовал, а выступление в поход затягивалось. В это время прибыли другие посланцы племени латинов с известием, что город анциатов открыто отложился, после того как вольски, коренные жители города, и прибывшие к ним римские поселенцы, договорившись, поделили между собой землю. В то же самое время прибыли послы от герников с известием, что вольски и эквы, выступив с большой ратью, уже находятся на их земле. 5. Когда об этом стало известно, сенаторы решили далее не медлить и отправить со всем войском обоих консулов для оказания помощи, а если кто из римлян или союзников откажется от участия в этом походе, считать их врагами. 6. Плебейские трибуны уступили требованиям. Консулы, набрав в войско все взрослое население и отправив к союзникам требование о присылке вспомогательных сил, оставили для защиты города третью часть римского войска и поспешно выступили из города. 7. Фабий быстрым маршем повел свой отряд против засевших в Тускуле эквов, большая часть которых уже ушла, разграбив город, а небольшая часть осталась для охраны верхней крепости. Цитадель эта была сильно укреплена и не требовала большого гарнизона. Некоторые утверждают, что охрана крепости, завидев выходящее из Рима войско, — пространство между городами хорошо просматривается с высот, — удалилась по своей воле, а другие — что они, осажденные Фабием, заключили договор, сдали крепость и, выговорив для себя личную безопасность, были проведены под ярмом[1059].

XXI. Возвратив тускуланцам их город, Фабий выступил поздним вечером с войском и насколько мог быстро повел его на противника, слыша, что силы вольсков и эквов собрались вместе около города Альгида. Идя всю ночь быстрым шагом, наутро он появился перед неприятелем. Те стояли лагерем на равнине, не позаботившись даже обнести его частоколом, словно находясь в собственных пределах и презирая противника. 2. Призвав своих воинов к мужеству, Фабий первым вместе со всадниками напал на лагерь врагов. Пешие воины с боевым кличем последовали за ним. Одни из врагов погибали спящими, другие — только что проснувшись и пытаясь сопротивляться, а большая часть рассеялась в бегстве. 3. Захват лагеря не потребовал большого труда. Отдав своим воинам захваченное имущество и пленников, кроме тускуланцев, и пробыв там немного времени, Фабий двинулся с войском к городу Эцетре. Этот город был в те времена наиболее значительным у вольсков и располагался в самом труднодоступном месте[1060]. 4. Он простоял много дней лагерем неподалеку от города в надежде на то, что жители города выйдут на сражение. Так как вражеское войско не выходило, Фабий начал опустошать их округу, богатую людьми и скотом. Вольски не успели увезти свое имущество с полей, поскольку нападение римлян случилось для них неожиданно. Фабий, позволив своим воинам разграбить и эту добычу и потратив несколько дней на заготовку продовольствия, повел войско домой.

5. Второй консул Корнелий, двигаясь против засевших в Анции[1061] римлян и вольсков, наткнулся на поджидавшую его у границ рать. Вступив в сражение, Корнелий многих истребил, а остальных обратил в бегство. Затем он разбил лагерь недалеко от города. Жители его не решались выйти на сражение. Консул сперва начал опустошать их землю, а затем обносить город стеной и валом. Тогда население было вынуждено выступить со всеми силами, представлявшими собой беспорядочную толпу, из города. Сойдясь в битву, они сражались еще хуже, чем в первый раз. Пустившись в позорное и недостойное мужчин бегство, они второй раз оказываются запертыми в городе. 6. Консул, не дав им никакой передышки, приказал подставлять к стенам лестницы и разбивать таранами ворота. Хотя жители с большим трудом отбивались, Корнелий без особых затруднений берет приступом город. Имущество обитателей, состоявшее из золота, серебра и меди, он приказал отправить в государственную казну, а квесторам дал распоряжение распродать рабов и прочую добычу. Воинам консул позволил взять одежду, пропитание и прочий скарб, из которого те могли извлечь для себя пользу. 7. Затем, выделив из числа поселенцев и коренных жителей Анция наиболее знатных и виновных в мятеже — а их оказалось немало, — приказал долго сечь их розгами, а затем обезглавить. Закончив с этим, он также отвел войско домой. 8. Сенат вышел навстречу подходящим к городу консулам и удостоил обоих провести триумф. С эквами, приславшими просить мира, был заключен договор об окончании войны, в котором было записано, что эквы, сохраняя свои города и земли, которыми они владели во время заключения договора, находятся под властью римлян, не платят никакой дани, но присылают, как и прочие союзники, такое число бойцов, какое потребуется. С тем год и подошел к концу.

XXII. На следующий год Гай Навций, избранный во второй раз, и Луций Минуций, приняв консульские полномочия[1062], до поры до времени вели в стенах города войну за политические права с плебейскими трибунами во главе с Вергинием, четвертый срок уже удерживающим свои полномочия. 2. Но когда живущие поблизости племена объявили римскому государству войну и римляне опасались, как бы у них не отняли их владычество, консулы с радостью восприняли случившееся и начали военный набор. Разделив собственные и союзнические войска на три части, одну треть они оставили в Риме. Ею командовал Квинт Фабий Вибулан. Сами они, взяв две остальные части, поспешно выступили в поход, а именно, Навций двинулся против сабинян, а Минуций против эквов. 3. На ту пору оба эти племени отложились от римского господства. Сабиняне сделали это открыто и продвинулись вплоть до города Фидены, находившегося под дланью римлян (между этим городом и Римом расстояние в сорок стадиев). Эквы же, сохраняя на словах условия недавно заключенного мира, на деле вели себя как враги. 4. Они выступили в поход против римских союзников латинов, поскольку, мол, у них не было с теми договора о дружбе. Командовал ими Клелий Гракх, человек деятельный, облеченный единоличной властью, которую он превратил в царскую. Дойдя до города Тускула, из которого в прошлом году были изгнаны римлянами занявшие и разграбившие его эквы, они захватили на полях много людей и скота, а созревшие посевы уничтожили. 5. Когда прибыло посольство, которое отправил римский сенат, желавший знать, из-за чего эквы воюют с римскими союзниками вопреки недавно заключенному договору о дружбе, притом что за истекшее время у этих племен не возникло никаких споров, послы убеждали Клелия отпустить захваченных им тускуланских пленников, увести назад свое войско и дать удовлетворение за несправедливости и ущерб, нанесенный жителям Тускула. Гракх долго тянул время, не вступая в переговоры с послами, поскольку ему-де недосуг. 6. Когда же он решил выслушать послов и те передали ему поручения сената, он сказал: «Я удивляюсь, римляне, почему вы считаете всех людей своими врагами — людей, от которых вы не претерпели никакого вреда, — но лишь ради вашей тиранической власти, а эквам не позволяете взыскивать наказание с их врагов тускуланцев. При этом, когда мы заключали с вами договор, никаких соглашений о тускуланцах у нас с вами не было. 7. Так вот, если вы утверждаете, что терпите от нас несправедливость и вред, мы готовы дать вам удовлетворение согласно нашим договорам. А если вы пришли взыскать с нас наказание за тускуланцев, то у вас нет для этого никакого основания. Беседуйте тогда вот с этим буком», — и он показал им на растущее поблизости дерево.

XXIII. Но римляне, хотя и оскорбленные, не стали тотчас, движимые гневом, выводить свои войска. Напротив того, они отправили к нему второе посольство и послали так называемых священных мужей фециалов[1063], призывая в свидетели богов и духов, что если не сумеют добиться справедливости, будут вынуждены начать священную войну. После этого они отправили в поход консула. 2. Когда Гракх узнал о приближении римлян, он снялся с места и стал уводить свои силы дальше, в то время как враги следовали за ним по пятам. Он стремился завести римлян в такие места, где бы он имел над ними преимущество. Именно так и случилось. Достигнув долины, окруженной горами, — когда преследующие его противники вступили в нее, — он поворачивает войско и становится лагерем на дороге, ведущей из долины. 3. В результате этого римлянам пришлось выбрать для лагеря не то место, какое они хотели, а то, какое им дал случай. В этом месте не было возможности раздобыть достаточно сена для лошадей, так как оно было окружено голыми и труднопроходимыми горами, ни для себя собрать продовольствие во вражеской земле, когда закончились принесенные из дома припасы. Переменить расположение также не было возможности, поскольку враги находились напротив и перекрывали выходы из долины. Попытавшись прорвать окружение и вступив в сражение, римляне были отбиты и, понеся значительный урон, оказались запертыми в своем лагере. Окрыленный своим успехом, Клелий начал окружать римлян рвом и валом, питая большие надежды на то, что те, подчинившись голоду, сложат оружие. 4. Когда известие об этом пришло в Рим, Квинт Фабий, оставленный в городе главнокомандующим, выбрав из своего войска самых молодых и сильных, направил их к консулу. Командовал этим отрядом квестор и проконсул Тит Квинций. 5. Отправив письмо второму консулу Навцию, находившемуся с войском у сабинян, он известил его о случившемся с Минуцием и просил прийти как можно скорее. Тот, поручив охрану лагеря своим легатам, бросается с небольшим отрядом всадников в Рим, без устали погоняя коней. Прибыв в Рим еще глубокой ночью, Навций начал совещаться с Фабием и со старейшими из граждан о том, что следует предпринять. Поскольку всем казалось, что обстоятельства требуют диктаторской власти, они назначают на эту должность Луция Квинция Цинцинната. Сам Навций, устроив дела, возвратился обратно к войску.

XXIV. Префект города Фабий отправил за Квинцием людей, чтобы те привели его и вручили должность. Случилось и в тот раз так, что сей муж возделывал свое поле. Увидя приближающуюся толпу и предположив, что они идут к нему, он оделся попристойнее и отправился к ним навстречу. 2. Когда он подошел, ему подвели коней, украшенных красивой сбруей, и поставили двадцать четыре секиры вместе с фасциями, вручили пурпурную одежду и прочие знаки отличия, которыми прежде украшали свое достоинство цари[1064]. А он, узнав, что назначен диктатором в государстве, не только не обрадовался получению столь большой почести, но даже, не скрывая своего неудовольствия, проворчал: «И в этом году из-за моей занятости погибнет урожай и нам всем придется крепко голодать». 3. Придя затем в город, Квинций первым делом начал ободрять сограждан. Он произнес перед народом речь, которая была способна пробудить в душах благую надежду. Затем, собрав все взрослое население из города и с полей и отправив послов к союзникам за помощью, он назначил начальником конницы Луция Тарквиния[1065], человека безвестного по причине бедности, но превосходного в военном деле. Выступив с набранным войском и взяв с собой квестора Тита Квинция, поджидавшего его прибытия, он присоединил его войско к своему и повел на противников. 4. Осмотрев условия местности, в которой стоял лагерь, Квинций расположил часть войска на возвышенности, чтобы эквы не смогли получить подмогу и продовольствие, а остальное войско, построенное в боевой порядок, двинул вперед. Клелий не поддался страху — ведь у него и рать была немалая, и сам он, как казалось, был хорош в делах войны. Он принимает наступление римлян, и завязывается тяжелое сражение. 5. Время шло, но поскольку римляне благодаря своему военному опыту выдерживали ратный труд и конница их постоянно помогала пехоте в том месте, где та была слабее, то Гракх, потерпев поражение, оказывается запертым в своем лагере. После этого Квинций окружил его укрепления валом и высоким частоколом и возведенными неподалеку друг от друга башнями. Когда он заметил, что неприятель страдает от недостатка продовольствия, он сам начинает частые нападения на лагерь эквов и Минуцию приказал наступать со своей стороны. 6. В результате эквы от нехватки съестного и потеряв надежду на помощь союзников, теснимые со всех сторон, отправляют к Квинцию посольство просить о заключении дружбы. Тот отвечал, что с прочими эквами он готов заключить договор и предоставить им, если они сложат оружие и по одному пройдут под ярмом, безопасность. Что же касается их предводителя Гракха и тех, кто вместе с ним замыслил мятеж, то он будет обращаться с ними как с врагами и приказал послам привести их к нему со связанными руками. 7. Поскольку эквы не протестовали, то под конец он приказал им следующее. Раз они обратили в рабство и разграбили союзный римлянам город Тускул, не претерпев от тускуланцев никакого зла, то пусть они предоставят ему точно так же поступить с их городом Корбионом. 8. Получив такой ответ, послы удалились и спустя немного времени вернулись, ведя связанного Гракха и его соратников, а сами эквы, сложив оружие, покинули свой лагерь, проходя, как и приказал Квинций, через римский лагерь по одному под ярмом[1066]. Они передали по договору Корбион, выпросив позволение свободному населению покинуть город, обменяв их на тускуланских пленников.

XXV. Овладев Корбионом, Квинций приказал наиболее важную добычу отправить в Рим, а все прочее позволил разделить по центуриям между воинами и теми, кто был послан вместе с квестором Квинцием. А что касается консула Минуция и его бойцов, осажденных в собственном лагере, то он, по его словам, подарил им их собственные тела, принеся спасение от смерти. 2. Исполнив это и отрешив от власти консула Минуция, Квинций вернулся в Рим и провел самый славный триумф. Всего за шестнадцать дней со времени получения полномочий он спас римское войско, уничтожил хорошо подготовленные силы врага, разрушил их город, поставил в нем римский гарнизон и привел в Рим скованного цепями предводителя войны и с ним прочих знатных мужей. 3. И что особенно заслуживает всеобщего удивления — получив свои полномочия на шесть месяцев, он не воспользовался сполна своим правом. Созвав народ на собрание и дав отчет о своих действиях, он сложил с себя власть. И хотя сенат просил его взять себе столько завоеванной земли, сколько пожелает, а также рабов и имущество из добычи, чтобы законным образом поправить свое бедственное положение теми богатствами, которые он добыл у врагов своими славными трудами, Квинций не счел это для себя возможным. И когда друзья и родственники предлагали ему большие подарки и почитали за величайшее благо оказать услугу этому мужу, Квинций, похвалив их рвение, ничего из подношений не принял. Вместо этого он снова удалился на свой крошечный надел и предпочел вместо царской власти свою прежнюю исполненную труда жизнь, выказывая больше достоинства в своей бедности, нежели другие в богатстве. 4. Немного времени спустя и второй консул Навций, одержав в сражении победу над сабинянами и совершив вылазку по их весям, повел войско домой.

XXVI. После этих событий состоялась восемьдесят первая Олимпиада, на которой в беге на стадий победил Полимнаст из Кирены, а в Афинах архонтом был Калий. В это время консульскую власть в Риме получили Гай Гораций[1067] и Квинт Минуций[1068]. При этих консулах сабиняне, вновь двинувшись походом на Рим, опустошили значительную часть их владений. В Рим стекались толпы людей, бежавших со своих земельных наделов, которые утверждали, что все пространство от Крустумерия до Фиден[1069] захвачено сабинянами. 2. Также и эквы, недавно потерпевшие поражение, вновь взялись за оружие. Лучшие их воины, подойдя ночью к городу Корбиону, который в минувшем году они передали римлянам, и обнаружив, что стоящий в нем гарнизон спит, перебили всех, кроме тех, кто опоздал вернуться в город. Остальные эквы, выступив большим отрядом против города Ортоны, принадлежавшего латинскому племени, с ходу захватывают его и то, что они не смогли причинить римлянам, в гневе сотворили их союзникам. 3. Все взрослое население, за исключением бежавших во время приступа, было убито, а женщины, дети и старики обращены в рабство. Поспешно собрав все, что они могли увезти с собой, эквы, прежде чем латины пришли на помощь, двинулись в обратный путь. 4. Когда латины и уцелевшие стражники сообщили об этом в Рим, сенат постановил отправить войско во главе с обоими консулами. Однако плебейские трибуны со своим вождем Вергинием, уже пятый год сохранявшие свои полномочия, стали чинить препятствия, как в прежние годы запрещая консулам набирать войско. Они требовали закончить сначала войну внутри стен города, передав народу право принять плебейский закон, внесенный по поводу равноправия. Народ поддерживал трибунов и с ненавистью высказывался в адрес сената. 5. Время шло, и ни консулы не позволяли принять предварительное решение и вынести закон на обсуждение народа, ни плебейские трибуны не желали позволить набор и выступление войска. И пока впустую расточались в народном собрании и в сенате бесчисленные взаимные обвинения, трибуны внесли в сенат другое политическое начинание, которое, введя сенаторов в заблуждение, прекратило разгоравшуюся в эту пору смуту, но оказалось причиной многих значительных выгод для народа. Я расскажу, каким образом народ получил и это свое преимущество.

XXVII. Пока земли римлян и их союзников подвергались опустошению и разграблению и враги шагали, словно по пустыне, уповая на то, что из-за царящей в Риме неурядицы никакое войско не выступит против них, консулы стали созывать сенат, чтобы принять окончательное решение о делах в целом. 2. После обильных речей первым предложено было высказать свое мнение Луцию Квинцию, бывшему диктатором в предшествующем году, человеку не только самому способному среди современников в военном деле, но также, как представлялось, самому благоразумному в ведении государственных дел. Тот высказал следующее мнение, а именно, что необходимо всеми силами постараться убедить трибунов и других граждан перенести рассмотрение плебейского закона, который в то время мог подождать, на другое, более удобное время и всеми силами повести военные действия, которые почти приблизились к городу и не взирать с безразличием на то, как позорно и малодушно гибнет римское владычество, добытое столькими тяжкими трудами. 3. А если народ не подчинится, то пусть патриции, вооружившись и взяв своих клиентов и из прочих граждан тех, кто готов был стать в строй в этой самой блистательной борьбе за отечество, выступят со всем пылом в поход, сделав его предводителями богов, хранящих город римлян. 4. Произойдет одно из двух прекрасных и справедливых дел: либо они одержат самую лучшую из тех побед, каких добивались они сами и их отцы, либо погибнут, храбро сражаясь за сладостные плоды победы. Я, добавил Цинциннат, и сам приму участие в этом достойном деянии, сражаясь на равных рядом с самыми сильными воинами, как и всякий другой из стариков, заботящийся о свободе и доброй славе.

XXVIII. Так как все с ним согласились и никто не собирался возражать, консулы стали созывать народ на собрание. После того как весь городской плебс сошелся на общие слушания, один из консулов, Гай Гораций, попытался убедить простой народ по своей воле принять участие в походе. Но когда плебейские трибуны начали возражать, а народ готов был к ним прислушаться, второй консул, выступив вперед, произнес: 2. «Хорошее и замечательное дело, Вергиний, сделали вы, оторвав народ от сената. По вашей вине мы потеряли все, что имели, — полученное от наших предков или добытое своими трудами. 3. Но мы не откажемся от нашего достояния без борьбы. Взяв оружие вместе с теми, кто хочет спасти отечество, мы выступим в бой, выставляя вперед, словно щит, наши благие надежды. И если кто-то из богов наблюдает за честной и справедливой борьбой и благая судьба, с давних времен возвеличившая наш город, еще не совсем его покинула, мы одолеем наших врагов. А если какое-то божество упорно противится спасению нашего государства, то в нас не иссякнет благомыслие и рвение. Напротив, мы изберем для себя самую лучшую смерть за отечество. 4. А вы, прекрасные и благородные защитники нашего государства, оставайтесь здесь и стерегите дома вместе со своими женами, покинув, а скорее, предав нас. Для вас не будет хорошей жизни и если мы победим, и в том случае, если дело обернется иначе. 5. Неужели вы, увлеченные пустой надеждой, полагаете, что враги, уничтожив патрициев, оставят вас в покое, принимая в расчет вашу услугу, и отдадут вам город, свободу, гегемонию и прочие блага, какими вы ныне обладаете. Ведь вы, когда придерживались благомыслия, отняли у них много земли, срыли немало городков, обратив жителей в рабство, и установили множество великих трофеев и памятников вашей с ними вражды, которые не исчезнут во все времена. 6. Но зачем я упрекаю в этом народ, который никогда не становился подлым по доброй воле, а не вас, Вергиний, плебейских трибунов, которые так блестяще заботитесь о делах государства? Так вот, мы — те, кто не имеет право мыслить недостойно, приняли решение, и ничто не помешает нам вступить в борьбу за наше отечество, а вас, бросивших и предавших общее дело, постигнет посланная богами справедливая кара, даже если вам удастся уберечься от людского возмездия. 7. Но этой божьей кары вам избежать не удастся. И не думайте, что я собираюсь вас запугивать. Будьте уверены, что наша стража города, оставленная здесь, в случае если враги возьмут верх, будет мыслить и действовать так, как ей подобает. Ведь даже варварам, которых берут в плен враги, не приходит на ум отдать им своих жен, детей и города. Напротив, они города сжигают, а жен и детей убивают. 8. Так неужели римляне, для которых отеческим заветом является властвовать над другими, будут держаться другого образа мыслей? Они не будут столь трусливы. Напротив, начав с вас — самых враждебных для них, тогда только перейдут они к убийству дорогих для них людей. Имея это в виду, устраивайте ваши собрания и вносите новые законы».

XXIX. Сказав это и многое другое такого же рода, он вывел перед ними самых пожилых из патрициев, обливающихся слезами. Увидев их, многие из плебеев и сами не смогли удержаться от слез. Когда старцы своим возрастом и заслугами вызвали к себе большое сочувствие, консул, помолчав немного, молвил: 2. «Неужели вы не сгораете от стыда, сограждане, и земля не разверзнется у вас под ногами, если вот эти старцы вместо вас, молодых, собираются взяться за оружие, и вы позволите себе бросить этих предводителей, которых вы всегда именуете отцами? О вы, несчастные и недостойные называться гражданами этой земли, которую основали принесшие отцов на своих плечах[1070], которым среди битвы и огня боги дали безопасные пути!» 3. Когда Вергиний заметил, что народ увлекается этими речами, то, боясь, как бы плебеи не согласились участвовать в войне вопреки его мнению, он выступил вперед и воскликнул: «Мы не покидаем и не предаем вас, отцы, и скорее всего будем участвовать вместе с вами в походе, подобно тому как и прежде мы считали невозможным отказаться от участия в них. Мы предпочитаем и жить вместе с вами, и переносить вместе с вами все, что ниспошлет божество. 4. Всегда выказывая вам свое рвение, мы просим у вас небольшого одолжения, а именно, чтобы нам — подобно тому как мы в равной мере с вами участвуем во всех опасностях — иметь равную долю в делах справедливости, утвердив законы стражами нашей свободы, которой мы все вместе всегда будем пользоваться. 5. А если это претит вам и вы не считаете достойным уделить эту милость своим согражданам и смертью караете стремление дать плебсу равноправие, мы не станем более с вами спорить, но попросим вас о другой милости, получив которую, мы, скорее всего, уже не станем добиваться введения новых законов. Но нас охватывает опасение, что мы не получим и этого благодеяния, от которого и сенату не будет вреда и которое для плебса станет честью и доказательством вашего человеколюбия».

XXX. На это консул ответствовал, что если плебейские трибуны позволят сенату осуществить набор войска, то впредь ни в каких умеренных просьбах им не будет отказа, и велел разъяснить, о чем они просят. Посовещавшись немного с коллегами, Вергиний заявил, что скажет это в сенате. 2. И когда консулы созвали заседание, выступив с речью и изложив сенату все требования народа, Вергиний стал просить удвоить число представителей народа и назначать на каждый год вместо пяти десять плебейских трибунов. Одни из сенаторов считали, что это не принесет вреда государству и уговаривали уступить им и не препятствовать. Главным выразителем этого мнения был Луций Квинций, пользовавшийся в ту пору наибольшим влиянием в сенате. 3. Только один сенатор начал возражать — Гай Клавдий, сын Аппия Клавдия, который всегда противился плебейским нововведениям, если они были противозаконны. Гай перенял политические взгляды своего отца, и будучи консулом, воспрепятствовал предоставлению плебейским трибунам расследования дела римских всадников, обвиненных в заговоре. Выступив с продолжительной речью, он доказывал, что народ не станет умереннее, но скорее безумнее и несноснее от того, что число плебейских трибунов удвоится. 4. Ведь впредь назначаемые на эту должность будут получать свои полномочия не на основании неких оговоренных условий, чтобы оставаться в их рамках. Нет, они опять заведут речь о распределении участков земли и о равенстве в занятии почетных должностей и снова станут выискивать, какими речами и делами они смогут умножить влияние народа и уничтожить привилегии сената. Его мнение сильно подействовало на многих. 5. Затем Квинций переубедил их, доказывая, что увеличение числа плебейских трибунов будет в интересах сената. Ведь, став многочисленнее, они станут менее единодушны, и для государства существует лишь одно спасение, которое первым увидел отец Гая Аппий Клавдий, — если в коллегии плебейских трибунов начнутся раздоры и одно и то же решение не будет устраивать всех. 6. Это соображение было принято, и сенат выносит решение: разрешить народу ежегодно избирать десять плебейских трибунов, но так, чтобы среди них не было никого из входивших в то время в коллегию. Получив это постановление сената, плебейские трибуны во главе с Вергинием вынесли его к народу и, утвердив написанный на его основании закон, избрали на следующий год десять своих коллег[1071].

7. Когда смута улеглась, консулы, набрав войска, стали по жребию распределять командование. Минуцию досталась война с сабинянами, а Горацию — с эквами, и оба консула без промедлений выступили в поход. Сабиняне, охраняя свои города, оставляли без внимания разграбление и разорение своего имущества на полях, а эквы выслали навстречу римлянам войско. 8. Они храбро дрались, но не смогли одолеть силу римлян и были вынуждены возвратиться в свои города, уступив укрепленное местечко, из-за которого-то и шло сражение. Гораций, обратив врагов в бегство и разорив значительную часть их земель, срыл стены Корбиона, сравнял строения с землей и увел войско домой.

XXXI. На следующий год, когда консульскую власть получили Марк Валерий и Спурий Вергиний[1072], римляне не совершали ни одного похода за пределы своих владений. У плебейских трибунов вновь возникли разногласия с консулами, благодаря которым трибуны отняли у последних некоторую часть их полномочий. Ведь в предшествовавшее время плебейские трибуны были хозяевами только народного собрания и у них не было права созывать сенат и высказывать свое мнение, так как эта почетная привилегия принадлежала консулам[1073]. 2. Но в ту пору плебейские трибуны впервые решились созвать сенат. Вдохновителем этой попытки был Ицилий, возглавлявший коллегию трибунов, деятельный человек и, как римлянин, не лишенный дара красноречия. Он также пытался ввести политическое новшество, выдвигая требование о выделении плебеям в качестве места под застройку домов так называемый Авентин. Это достаточно высокий холм не менее двенадцати стадиев в окружности, находящийся внутри городских укреплений. В ту пору он не был еще полностью застроен, но весь поросший лесом являлся общенародной собственностью. 3. С этим предложением плебейский трибун стал обращаться к консулам и сенату, прося одобрить написанный им законопроект сенатским постановлением и вынести его на народное обсуждение. Пока консулы откладывали рассмотрение и тянули время, Ицилий, отправив к ним своего помощника, приказал им проследовать на место исполнения своей должности и созывать сенат. Но когда один из ликторов по распоряжению консулов прогнал посланника, Ицилий со своими коллегами, придя в негодование, схватил ликтора и повел его, чтобы сбросить вниз со скалы[1074]. 4. У консулов не было возможности, применив силу, вырвать ведомого на казнь, хотя они считали, что им наносят страшное оскорбление. Тогда они начали просить помощи у других плебейских трибунов. Ведь никому, кроме другого плебейского трибуна, не позволяется задерживать или препятствовать какому-либо решению этой коллегии. 5. С самого начала у плебейских трибунов было решено, чтобы никто из них не вводил от себя никаких политических новшеств, если с этим не согласится вся коллегия, и чтобы никто не противился тому, что будет одобрено мнением всех трибунов. Вступая в свои полномочия и совершая жертвоприношения, они поклялись в этом друг другу, полагая, что власть плебейских трибунов будет труднее всего разрушить, если из их коллегии будет устранена всякая причина для разногласий. 6. Храня эту договоренность, они приказали вести на казнь стража консульской власти и заявили, что это их общее решение. Впрочем, трибуны не стали до конца упорствовать в своем гневе и, уступив просьбам наиболее почтенных сенаторов, отдали им ликтора. Трибуны понимали, что дело это может возбудить против них гнев, поскольку они первыми собирались покарать смертью человека, исполнившего приказ властей, и боялись, что это событие может вынудить патрициев к отчаянным мерам.

XXXII. Когда после этого происшествия собрался сенат, консулы выдвинули серьезные обвинения против плебейских трибунов. Ицилий, взяв слово, стал оправдывать вспышку гнева, обращенную на ликтора, ссылаясь при этом на священные законы[1075], по которым ни магистрату, ни частному лицу не дозволяется ни в чем препятствовать плебейскому трибуну. И по поводу созыва сената он пытался доказывать, что его действия были вполне правомерны. Для этой цели он припас множество разнообразных доказательств. 2. Опровергнув обвинения, он начал предлагать законопроект касательно холма. Содержание закона было следующим: все, что имели частные лица, приобретя законным образом, пусть это остается в их владении, а все то, что построили, захватив место силой или мошенничеством, пусть передадут народу, получив назад затраченные на постройку деньги в том размере, какой определят посредники. Прочие угодья, которые были общественными, пусть плебс, получив в собственность без всякого выкупа, разделит между собой. 3. Ицилий доказывал, что законопроект будет и во многом другом полезен для государства, и особенно в том отношении, что бедняки перестанут бунтовать из-за имений, находящихся во владении патрициев[1076]. Он говорил, что те удовольствуются, получив в удел часть городской территории, поскольку не могут получить доступа к землям городской округи из-за многочисленных влиятельных людей, которые присвоили ее себе. 4. Когда Ицилий закончил свою речь, возражать стал один лишь Гай Клавдий. Большинство сенаторов согласилось, и было принято решение отдать это место плебеям. После этого в присутствии патрициев, авгуров и двух наблюдателей за жертвоприношениями, совершив подобающие случаю обеты и молитвы[1077], созванное консулом центуриатное собрание утвердило закон. Текст его был записан на медной доске, которую поместили на Авентине в храме Дианы. 5. После утверждения закона плебеи разделили по жребию участки земли, сколько каждый смог получить места и стали застраивать их домами. Случалось, что люди по двое и по трое, и в большем количестве в складчину возводили один дом, при этом одни по жребию получали нижнюю часть, а другие верхнюю. Итак, весь тот год ушел на строительство жилья.

XXXIII. Следующий год, в котором консулами стали Тит Ромилий и Гай Ветурий[1078], а плебейскими трибунами были избраны во второй раз подряд прошлогодние во главе с Луцием Ицилием, оказался непростым и богатым разнообразными и значительными событиями. Гражданская распря, которая, казалось, уже лишилась своих сил, вновь получила толчок со стороны плебейских трибунов. Кроме того, возникли войны с соседними племенами. Не причинив государству вреда, они принесли немалую пользу, изъяв из него причину смуты. 2. Ибо для римского государства вошло в постоянную привычку во время войны сохранять единодушие, а в мирное время жить в состоянии раздора. Понимая это, все, кто получал консульскую власть, если извне грозила война, с радостью принимали ее. А если враги вели себя тихо, то тогда сами консулы подготавливали обиды и поводы к войне, поскольку видели, что благодаря военным действиям государство увеличивается и процветает, а из-за смут теряет блеск и силу. 3. Исходя из подобных соображений, тогдашние консулы решили вывести войско против врагов, опасаясь, как бы праздный и бедный люд, наслаждаясь миром, не начал устраивать общественные потрясения. Они ясно видели, что нужно отвлечь народ внешней войной, но неверно рассчитали последствия этого. Ведь им следовало в условиях, когда государство нездорово, умеренными средствами проводить военный набор. Вместо этого они начали силой принуждать неповинующихся, не давая никому ни прощения, ни снисхождения, беспощадно применяя предусмотренные законом телесные наказания и денежные пени. 4. Их действия дали плебейским трибунам повод вновь начать мутить плебс. Созвав собрание, они начали обвинять консулов среди прочих преступлений в том, что те отправили в темницу многих из граждан, взывающих о помощи к плебейским заступникам. Трибуны заявляли, что имеют законное право освобождать от набора в войско. 5. Но когда они ничего не добились, то видя, что военный набор набрал еще большие обороты, они попытались помешать этому своими действиями. Консулы защищались силой своей власти и поэтому возникали вспышки ярости и дело доходило до драки. На стороне консулов выступала патрицианская молодежь, а плебейских трибунов поддерживала беднота и праздная чернь. 6. В тот день консулы оказались намного сильнее плебейских трибунов. Однако в последующие дни, поскольку в город стекалось много народу с сельской округи, трибуны, сочтя, что у них достаточно сторонников, начали устраивать одну за другим народные сходки. Они показывали своих покалеченных побоями прислужников и заявляли, что сложат с себя власть, если не получат помощи от народа.

XXXIV. Народ возмущался вместе с трибунами. Тогда те стали требовать, чтобы консулы дали отчет в своих действиях перед плебсом. Последние не обращали на это никакого внимания. Тогда трибуны, выступив в сенате, поскольку там обсуждали те же самые вопросы, стали просить не оставлять без внимания их бедственное положение и не допустить, чтобы народ лишился трибунской поддержки. Они рассказывали, сколько обид претерпели они от консулов и от их заговора против заступников народа, причем пострадала не только их власть, но и сами они получили телесные повреждения. 2. Они требовали, чтобы консулы сделали одно из двух: если они отрицают, что причинили плебейским трибунам что-нибудь из того, что запрещают законы[1079], то пусть они принесут клятву в народном собрании; если же они не могут в этом поклясться, то пусть тогда держат ответ перед плебеями, а они, трибуны, поставят это на голосование по трибам. 3. Консулы оправдывали себя, доказывая, что трибуны, ведомые своим высокомерием, первыми обратились к насилию и осмелились поднять руку на консулов, что сначала они приказали прислужникам и эдилам вести в тюрьму облеченных высшей властью магистратов, а затем и сами вместе с самыми наглыми из плебеев осмелились напасть на них. 4. Они показывали, насколько власть консулов отличается от трибунской: консульская власть сохраняет силу царского могущества, а власть трибунов была введена для помощи обиженным и у нее совершенно нет права устраивать среди плебеев голосование против консулов, и она не может сделать этого даже в отношении самого распоследнего из патрициев. 5. Целый день спорящие стороны вели такие речи, и сенат не вынес никакого решения, которое могло бы уменьшить власть консулов и увеличить полномочия плебейских трибунов, понимая, что то и другое решение чревато большими опасностями.

XXXV. Когда плебейские трибуны покинули сенат, не найдя там поддержки, то придя к народу, они начали прикидывать, как им поступить. Некоторые наиболее мятежные требовали, чтобы плебеи вновь покинули город, взяв оружие, отправились на Священную гору, где они стали лагерем в первый раз[1080], и затем, наступая оттуда, повели войну с патрициями, поскольку те нарушили свои договоры с народом, открыто упразднив полномочия плебейских трибунов[1081]. 2. Большинство считало ненужным покидать город и огульно обвинять всех за то, что отдельные лица оскорбили трибунов, в том, разумеется, случае, если трибуны получат удовлетворение по законам, которые предписывают карать смертью нанесение побоев народным заступникам[1082]. Самых приличных ни то, ни другое решение не устраивало — ни уход из города, ни казнь без суда, и притом казнь консулов, на которых возложена самая большая власть. Они советовали перенести гнев на политических противников и взыскивать с них наказание по законам. 3. Так вот, если бы в этот день плебейские трибуны, увлекаемые гневом, решились предпринять что-либо против консулов и сената, то уже ничто не помешало бы этому государству погубить самого себя — настолько все были готовы взяться за оружие и вести друг против друга войну. Но, отсрочив в тот момент принятие решения и дав себе время хорошенько подумать, они и сами сделались куда умереннее и охладили гнев толпы. 4. В следующие дни трибуны назначили третий торговый день[1083], для созыва народного собрания и наложения на консулов денежного штрафа. После этого они распустили сходку. Затем, когда назначенный срок был уже близок, они оставили и это намерение, согласившись, как они утверждали, на просьбы самых пожилых и уважаемых граждан. 5. Созвав после этого собрание, они заявили, что по многочисленным просьбам лучших граждан, возражать которым было неблагочестиво, простили все оскорбления на свой счет, но что все несправедливости, совершенные по отношению к народу, они будут преследовать и наказывать. Они-де собираются вновь предложить закон о разделе земельных участков, который затягивается уже тридцать лет, а также закон о равноправии, который их предшественники не смогли вынести на голосование.

XXXVI. Пообещав и поклявшись в этом, трибуны назначили дни, в которые они устроят собрание народа и поставят на голосование законы. Когда срок настал, они начали обсуждать закон о разделе земельных участков и в длинных речах призывали желающих из народа поддержать его. 2. Многие выходили вперед, рассказывая о своих военных подвигах, и возмущались тем, что отняв так много земли у врагов, сами не получили даже малой ее части, что они видят, как богатые и влиятельные люди, присвоив себе общее достояние, получают от этого выгоды самым наглым образом[1084]. Они требовали, чтобы народ не только переносил опасности за общее дело, но и получал бы от этого удовлетворение и пользу. Народ с радостью внимал этим речам, причем самое большое впечатление произвел Луций Сикций, по прозвищу Дентат[1085], который рассказами о своих многочисленных подвигах добился того, что народ уже не мог терпеть возражений. 3. Человек этот имел примечательную внешность и был в свои пятьдесят восемь лет в расцвете сил. Он был способен подавать дельные советы и, будучи воином, не лишен красноречия. Выступив вперед, он сказал:

«Если я, сограждане, вознамерюсь говорить обо всем, что совершил, то мне и дня не хватит. Но о самом главном я скажу, как смогу, в немногих словах. 4. Исполнилось уже сорок лет, как я участвую в военных походах, и тридцать, как меня постоянно назначают на командные должности. Я командовал то центурией, то целым легионом, начав при консулах Гае Аквилии и Тите Сикции[1086], при которых сенат постановил начать войну с вольсками. Мне было двадцать семь лет и я стоял еще под началом центуриона[1087]. 5. Когда в завязавшемся сражении нам случилось отступить и при этом погиб командир нашей когорты[1088], а наши значки были захвачены врагом, то я один принял на себя общую опасность, спас значки центурии, отбил натиск врагов и на глазах у всех спас наших центурионов от вечного позора, от которого оставшаяся жизнь была бы для них хуже смерти, как они сами то признали, увенчав меня золотым венком, и засвидетельствовал консул Сикций, назначив меня командиром когорты. 6. А когда началось другое сражение, в котором пал примипил[1089] нашего легиона и орел[1090] был захвачен врагами, я точно так же, сражаясь за весь легион, вернул назад орла и спас примипила. Тот в благодарность за мою помощь хотел уступить мне свою должность и передать орла, но я не принял, считая недостойным отнять почести у того, кому спас жизнь, и лишить его получаемой от них радости. Консул в полном восхищении передал мне должность примипила первого легиона, который погиб в сражении.

XXXVII. Таковы мои подвиги, сограждане, прославившие меня и сделавшие командиром. Когда, стяжав громкую славу, я был уже известен и принимал участие во всех остальных сражениях, стыдясь замарать позором награды и почести за прежние подвиги. И за все прошедшее с той поры время я участвовал в походах, переносил трудности, не испытывая страха и не принимая в расчет опасности. За это я получил от консулов награды, трофеи, венки и прочие почести. 2. А чтобы мне не быть многословным — за сорок лет моего участия в военных походах я сражался примерно в ста двадцати битвах, получил сорок пять ран — все в грудь и ни одной в спину. Из них двенадцать мне довелось получить в один день, когда Гердоний Сабинянин захватил крепость на Капитолии. 3. Из сражений принес я четырнадцать венков за гражданское мужество, которыми увенчали меня спасенные мною на поле брани, три — за взятие городов, когда я захватил вражеские стены, первым взойдя на них, восемь венков я получил в сражениях от наших полководцев. Кроме того, я получил восемьдесят три золотых шейных гривны, сто шестьдесят золотых браслетов, восемнадцать копий, двадцать пять чеканных медалей, <а также добычу от двадцати побежденных мною врагов>[1091], девять из которых я победил в рукопашном бою. 4. И вот я, этот самый Сикций, сограждане, я, который столько лет сражаюсь за вас, принял участие в стольких битвах, удостоен стольких наград, я, кто никогда не медлил и не избегал опасности, но <участвовал во всем, как в сражениях>[1092], так и в осадах крепостей, пеший и конный, вместе со всеми и в числе немногих и просто один, весь покрытый ранами, — я добыл для нашего отечества столько тучных нив, отняв ее у тирренов и сабинян, у эквов, вольсков и пометинцев, которой вы сейчас владеете, и не получил при этом даже самой малой ее части, — ни я и никто другой из вас, плебеи, кто перенес тяготы, подобные моим. А самые наглые и бесстыжие люди в этом государстве владеют лучшими имениями этой земли и многие годы пользуются ее плодами. Они не получили эту землю в дар от нас и не купили за деньги, и не могут представить никакого законного права на владение ею. 5. И если бы они, перенеся равные с вами труды, захотели получить большую, нежели вы часть земель, которые мы добывали, то им — немногим людям — было бы нескромно присваивать себе общее достояние. Впрочем, алчность этих людей имела бы в этом случае некоторое основание. Но поскольку они не могут представить нам никаких своих подвигов, на основании которых они насильно завладели нашим добром, то кто сможет вытерпеть, когда они в своем бесстыдстве, даже уличенные, не хотят от него отказываться?

XXXVIII. Но, именем Юпитера, если я лгу, пусть кто-нибудь из этих знатных господ, выступив перед вами, покажет, на основании каких таких славных дел он считает себя вправе иметь больше, чем я. Быть может, он больше лет провел в походах или участвовал в большем числе сражений, или получил больше ран, или превосходит числом полученных венков, медалей, трофеев и прочих славных наград? Быть может, благодаря ему враги наши сделались слабее, а родина приобрела славу и земли? Пусть он представит вам хоть десятую часть того, что показал я. 2. Но даже несколько из них не в состоянии предъявить и самой малой толики моих заслуг, а некоторые, как кажется, не испытали трудов в равной мере даже с наихудшими представителями плебса. Доблесть их не во владении оружием, а в речах, и сила их направлена не против врагов, а против друзей. Они не считают, что живут вместе с нами в одном государстве. Нет, они полагают это государство своей собственностью, словно не мы освободили их от тирании, а они получили нас в наследство от тиранов. Но полно, всю прочую их наглость в большом и малом, с которой они измываются над нами, — ведь вы все это знаете, — я обойду молчанием. 3. Но они дошли до такого бесстыдства, что не позволяют никому из нас ни слова сказать о свободе нашего отечества, ни даже рта раскрыть. Первого, кто заговорил о разделе земли, — Спурия Кассия, трижды удостоенного консульского звания, прославленного двумя триумфами, выказавшего столь большие способности в военных и государственных делах, какими не обладал никто из его современников, — этого человека они казнили, сбросив со скалы[1093]. Они обвиняли его в стремлении к тирании, донимая лжесвидетельствами только за то, что он любил свою страну и свой народ. А возьмите нашего трибуна Гая Генуция, кто спустя одиннадцать лет пытался возобновить тот же законопроект и отдал под суд консулов предыдущего года[1094], которые полностью пренебрегли постановлением сената, принятым относительно назначения комиссии для раздела земли. Но они не могли расправиться с ним открыто и поэтому тайно устранили его накануне суда. 5. Его преемников охватил сильный страх и никто уже не стал подвергать себя такой опасности и уже тридцатый год мы сторонимся этого постановления, потеряв свою власть, словно при правлении тирана.

XXXIX. Прочего я касаться не буду. Но относительно ваших начальников, которых вы своим законом сделали священными и неприкосновенными, — каких только бед не натерпелись они за то, что считают своим долгом приходить на помощь обиженным плебеям? Разве не покинули они Форум, избиваемые и гонимые пинками, подвергаясь всяческим унижениям? И вы сносите все это и терпите? И вы не найдете способа наложить на них наказание, по крайней мере при помощи вашего права голоса[1095], так как только оно позволяет вам доказать ваше право на свободу? 2. Еще сегодня, сограждане, обретя образ мыслей свободных людей, утвердите земельный закон, предлагаемый плебейскими трибунами, и не обращайте внимания на тех, кому это претит. 3. А вы, трибуны, беритесь за дело, не дожидаясь приглашения. Ведь вы начали его и хорошо сделали, что не уступили недругам. А если вам будет мешать наглость и распущенность знатных юнцов, если те начнут опрокидывать урны или расхитят камешки для голосов или еще каким-нибудь образом попытаются помешать проведению голосования, покажите им силу, какой обладает ваша коллегия, 4. и поскольку у вас нет права отрешать консулов от их должности, то, призвав к суду частных лиц, руками которых те творят свои насилия, проведите по их поводу голосование в собрании плебеев. Предъявите им обвинение в том, что они вопреки священным законам совершают насилие и пытаются ниспровергнуть вашу власть».

XL. Народ от его слов пришел в такое возбуждение и выказал столько негодования в отношении своих противников, что уже, как я сказал с самого начала, не желал слушать никаких возражений. 2. Однако плебейский трибун Ицилий, встав со своего места, сказал, что мнение Сикция в целом правильно, и отозвался о нем с большой похвалой. Но отказать в слове желающим высказать противоположное мнение, продолжил он, несправедливо и не способствует благополучию государства, особенно когда дело касается закона, который должен поставить справедливость выше произвола. Ведь так станут действовать лишь те, кто, не заботясь о равенстве и правосудии для большинства, вновь собирается устраивать смуты и разрушать то, что полезно для государства. 3. Закончив речь и назначив следующий день для желающих оспорить закон, Ицилий распустил собрание. Консулы, созвав специальное заседание, состоящее из самых храбрых и влиятельных в ту пору в городе патрициев, начали убеждать их в необходимости воспрепятствовать принятию закона — сначала словом, а если народ не подчинится, то и делом. Они побуждали всех с утра прийти на Форум, прихватив с собой как можно больше друзей и клиентов. 4. Затем одни должны стать около ораторской трибуны, а другие кучками расположиться в разных частях Форума так, чтобы масса плебеев оказалась разорванной и из-за патрициев не смогла собраться в одном месте. Это решение показалось самым наилучшим, и прежде чем настал день, патриции заняли большую часть Форума.

XLI. После этого пришли плебейские трибуны и консулы, и глашатай разрешил всем желающим выступить с опровержением закона. И хотя выступало много уважаемых людей, речей их никто не слышал из-за шума и бесчинств участников собрания, поскольку одни старались поддержать и ободрить выступающих, а другие согнать их с трибуны и заглушить своими криками. Ни одобрительные возгласы сочувствующих, ни рев их противников не могли одолеть друг друга. 2. Тогда консулы с возмущением заявили, что народ, не желая прислушиваться к разумным доводам, затевает насилие. Плебейские трибуны начали оправдываться, говоря, что нет ничего удивительного в том, что плебеи, слушая уже пятый год одно и то же, не желают терпеть старые избитые возражения. 3. Когда большая часть дня была растрачена на эти препирательства и народ начал требовать проведения голосования, патрицианская молодежь, решив, что далее ждать нельзя, стала чинить препятствия плебеям, когда те хотели разойтись по своим трибам. Они начали вырывать у прислужников урны с камешками для голосования и, избивая и толкая, гнать с площади тех, кто не хотел их отдавать. 4. Когда трибуны с криком бросились в середину толпы, патриции уступали им дорогу и позволяли им свободно пройти, куда те пожелают, но оттесняли тех из плебеев, которые пытались следовать за трибунами, а также тех, кто в смятении и беспорядке толпились в разных частях Форума. В результате вмешательство трибунов оказалось бесполезным. 5. Под конец патриции взяли верх и не позволили утвердить закон. Те, кто особенно помог консулам, принадлежали к трем домам. Это были Постумии, Семпронии и Клелии, славные своим происхождением, влиянием, богатством, а также громкой известностью и ратными подвигами. По общему мнению, именно они явились главными виновниками того, что закон не получил утверждения.

XLII. На следующий день плебейские трибуны при участии наиболее видных из числа плебеев стали смотреть, как им действовать дальше. Общим решением было отказаться от попытки привлечь консулов к суду, зато вместо них обвинить частных лиц, которые оказывали им помощь. Их осуждение не должно было вызвать громкого отклика среди граждан, как полагал Сикций. Они начали тщательно взвешивать вопрос о количестве предполагаемых обвиняемых, о формулировке обвинения и о том, какой должна быть тяжесть наказания. 2. Люди злобного нрава требовали более значительной и суровой кары, а те, кто порассудительней, напротив, склонялись к более умеренным и человеколюбивым мерам. Главным выразителем этого мнения, одержавшего верх, был Сикций, выступивший в народном собрании с речью по поводу раздела участков земли. 3. Трибуны решили прочих патрициев оставить в покое, а Клелиев, Постумиев и Семпрониев предать суду народа, дабы взыскать с них за то, что они содеяли. Обвинить их предполагалось в том, что они, — вопреки священным законам, принятым сенатом и народом о трибунах, которые никому не позволяют чинить насилие плебейским трибунам, равно как и прочим гражданам, — препятствуя избранникам народа, помешали им довести до конца принятие закона. 4. Что же касается наказания, то решили не требовать смертной казни, изгнания или чего-либо иного, способного возбудить ненависть к плебеям и стать причиной оправдания для обвиняемых[1096]. Вместо этого было предложено более умеренное наказание, допускаемое законом — посвящение имущества обвиняемых в собственность храма Цереры. 5. Решение было принято и настало время, когда следовало произвести суд над виновными. Консулы при участии прочих патрициев (а приглашены были самые влиятельные) решили уступить плебейским трибунам и позволить провести суд, чтобы те, раздраженные их сопротивлением, не наделали больших бед, и позволить пришедшим в неистовство плебеям излить свой гнев на имущество обвиняемых, чтобы те, взыскав со своих врагов сколь угодно большой штраф, сами стали покладистее, тем более что денежные пени причиняли осужденным легко поправимый ущерб. Именно так все и случилось. 6. Когда патриции были заочно осуждены, то и народ остудил свою ярость, и сами трибуны сочли, что им возвращена их умеренная гражданская власть и право оказывать поддержку, а патриции возвратили осужденным их имущество, выкупив его за равную цену из государственной казны. С помощью этих мер удалось предотвратить нависшую в тот момент угрозу.

XLIII. Немного времени спустя, когда трибуны вновь начали заводить речь о внесении своего законопроекта, пришло внезапное известие о нападении врагов на Тускул. Оно послужило достаточной причиной помешать действиям трибунов, так как множество жителей Тускула прибыли в Рим с сообщением, что к ним с большим войском вторглись эквы и уже разграбили их округу и в считанные дни, если не придет своевременная помощь, завладеют городом. Сенат дал приказ обоим консулам выступить на помощь, а те, объявив набор войска, стали призывать всех граждан к оружию. 2. Так вот и тогда произошли некоторые трения, поскольку плебейские трибуны начали препятствовать воинскому набору и противиться применению законных мер к ослушникам. Однако они ничего не добились, ибо собравшийся сенат постановил, чтобы патриции вместе со своими клиентами выступили на войну, а что касается прочих граждан, то сенат объявил, что боги будут милостивы к тем, кто пожелает участвовать в борьбе за свободу отечества и покарают покинувших своих консулов. 3. Когда постановление сената было зачитано в народном собрании, многие из плебеев по доброй воле согласились участвовать в войне. Наиболее порядочные сделали это из стыда отказать в помощи союзному государству, постоянно терпящему бедствия от врагов из-за своей преданности римлянам. В числе их был и тот самый Сикций, что обвинил в собрании тех плебеев, кто присвоил себе народные земли. Он вел с собой отряд в восемьсот человек[1097], которые, как и он сам, по возрасту уже не обязаны были участвовать в походе и не подпадали под статьи закона, но почитая Сикция за многочисленные значительные услуги, считали справедливым последовать за ним на войну. 4. Отряд этот далеко превосходил все прочее выступившее в поход войско своим опытом ведения войны и отвагой в преодолении опасностей. Большинство же последовало за консулами, движимое благодарностью к старшим по возрасту и их призывам. Некоторые же были готовы претерпеть все опасности ради получаемой в походе добычи. В короткий срок из города выступило достаточное числом и хорошо вооруженное войско. 5. Враги, прослышав, что римляне собираются идти на них походом, начали уводить своих воинов домой. Консулы, ведя войско быстрым шагом, настигают их, когда те стояли лагерем на высоком крутом холме неподалеку от города Анция, и разбивают лагерь недалеко от них. 6. До поры до времени оба войска держались в своих укреплениях. Затем эквы стали выказывать презрение к римлянам за то, что те не решаются напасть первыми, полагая при этом, что у них недостаточно сил. Делая вылазки, эквы начали отрезать римлянам подвоз продовольствия. Они внезапно нападали на римских воинов, отправляемых за припасами и травой для лошадей, и на тех, кто спускался за водой, и неоднократно вызывали противников на бой.

XLIV. Консулы, видя это, решили не затягивать далее противостояние. В эти дни право ведения военных действий досталось Ромилию, и он, вручая условленные знаки и строя боевые порядки, был полным хозяином того, в какой момент начинать и заканчивать битву. Приказав дать сигнал к сражению и выведя войско из лагеря, он расставил конницу и пехоту по своим отрядам в удобных для них местах и, вызвав к себе Сикция, сказал ему: 2. «Мы, Сикций, будем сражаться с врагами здесь, а ты, пока мы и враг еще ждем и готовимся к схватке, ступай вон тем обходным путем на гору, где находится стан врагов, и завяжи сражение с находящимися в лагере, чтобы сражающиеся против нас, испугавшись за свои тылы и желая оказать им помощь, показали нам спину и стали легко уязвимыми, что и естественно при поспешном отступлении, когда все стараются протиснуться по одной дороге, — либо, чтобы они, оставаясь здесь, потеряли свой лагерь. 3. Войско, охраняющее лагерь, малочисленно, как можно предполагать, поскольку врагам кажется, что труднодоступный вид места дает им полную безопасность. Отряда, который с тобой, будет вполне достаточно, — ведь все восемьсот прошли через многие войны, — чтобы, напав на приведенных в панику обозных воинов, одолеть их своей храбростью». 4. Но Сикций ответил: «Что касается меня, то я во всем готов тебе служить. Однако дело это не столь легкое, как тебе кажется. Скала, на которой находится укрепление, — высокая и крутая, и я не вижу никакой дороги, ведущей к лагерю, кроме той, по которой будут спускаться против вас враги, и в самом лагере, надо думать, достаточно охраны. И даже если она окажется не слишком большой и слабой, то все равно сможет выдержать натиск намного большего отряда, чем тот, что у меня, и сама местность спасет гарнизон лагеря от захвата. 5. Лучше отказаться от этого намерения — ведь это опасное предприятие. Но если ты бесповоротно решил дать одновременно два сражения, то прикажи, чтобы за мной с моими стариками следовал отряд отборных воинов. Ведь мы пойдем наверх не с тем, чтобы незаметно овладеть этим местом, но чтобы открыто взять его силой».

XLV. Сикций еще хотел продолжать свои доводы, но консул, прервав его, ответствовал: «Не нужно много слов, но если ты готов выполнить приказ, ступай как можно скорее и не вмешивайся в полномочия главнокомандующего, а если ты отказываешься и избегаешь опасности, я воспользуюсь в этом деле другими. 2. А ты — участвовавший в ста двадцати сражениях, сорок лет проведший в походах и весь покрытый ранами, поскольку ты сюда пришел добровольно, уходи прочь, даже не повидавшись с врагами, и вместо оружия вновь оттачивай свои речи, которыми ты в изобилии пользуешься против патрициев. 3. Где же теперь те твои многочисленные награды — гривны и запястья, копья и медали, венки от консулов и трофеи единоборств и вся прочая твоя суровость, которую нам тогда пришлось вынести от твоих речей? Ведь в одном этом деле, подвергаясь испытанию, где была действительная опасность, ты проявил себя таким, каков ты есть — хвастуном, выказывающим мужество на словах, а не на деле». 4. А Сикций, раздосадованный этими упреками, ответил: «Знаю, Ромилий, что ты решил одно из двух: либо заживо меня погубить тем, что, ничего не совершив, я стяжаю себе позорную славу труса, либо жалким и бесславным образом отдать на расправу врагов, поскольку оказалось, что и я из числа поборников свободы, — ведь ты посылаешь меня на несомненную гибель. 5. Впрочем, я выполню и этот приказ и попытаюсь, показав, что не слаб духом, или завладеть лагерем, или, обманувшись в надеждах, достойно сложить голову. А вас, мои соратники по оружию, прошу быть моими свидетелями перед лицом остальных сограждан, если узнаете о моей гибели, что меня сгубила моя доблесть и излишняя искренность речей». 6. Дав такой ответ консулу, он, зарыдав и попрощавшись со всеми своими знакомыми, двинулся в путь, ведя восемьсот своих сотоварищей — опустивших глаза в землю и залитых слезами, словно идущих на смерть. Остальное войско восприняло это с состраданием, словно им уже не суждено было вновь увидеть этих людей.

XLVI. Сикций не пошел по той дороге, по какой предложил Ромилий, но, повернув на другую, направил свой отряд в обход горы. Затем, приведя своих солдат в густой дубовый лес, он останавливается и говорит: «Как видите, консул отправил нас на погибель. Ведь он думал, что мы пойдем боковым путем, поднимаясь по которому невозможно было остаться незамеченными врагами. Я поведу вас по незаметному для врагов пути, и у меня большая надежда найти тропинки, которые приведут нас на вершину к лагерю. Так что вы не теряйте надежды». 2. Произнеся это, Сикций двинул отряд через дубраву и, пройдя значительную ее часть, случайно находит человека, идущего откуда-то с поля. Приказав самым молодым воинам схватить его, он заставляет его показать дорогу, и тот, ведя их долгое время вокруг горы, приводит на лежащий рядом с частоколом холм, с которого открывался быстрый и легкий путь к лагерю. 3. В это же самое время войска римлян и эквов сошлись в сражении. Они были равны своей численностью и вооружением и проявляли одинаковое рвение. Долго ни одна из сторон не имела перевеса. Войска то наступали друг на друга, то откатывались назад — конница на конницу, а пехота на пехоту, и с обеих сторон пали отборные воины. 4. Затем сражение вошло в решающую часть, так как Сикций со своим отрядом, оказавшись рядом с лагерем эквов, обнаружил, что эта сторона частокола не охраняется — ведь вся стража, желая посмотреть на битву, перешла на противоположный край, обращенный в сторону сражающихся. Беспрепятственно ворвавшись в лагерь, римляне оказываются над головой у защитников. 5. Затем с боевым криком они бросаются на них, а те, потрясенные неожиданной бедой и полагая, что врагов не столько, сколько было на самом деле, а что пришел второй консул, ведя свое войско, бросились вон из лагеря, в большинстве своем позабыв об оружии, а бойцы Сикция избивали встреченных ими неприятелей. Завладев лагерем, они устремились на тех, кто был на равнине. 6. Эквы, почувствовав по крикам и бегству своих, что их лагерь захвачен, и видя, что в скором времени враги нападут на них с тыла, оставили сопротивление и, расстроив свои ряды, стали спасаться кто куда. Тогда-то и началась самая большая резня. Римляне не прекращали преследование вплоть до самой ночи, убивая всех захваченных врагов. 7. Больше всего эквов уничтожил Сикций, совершив при этом славные подвиги. Когда уже пала темень, он, увидев, что с врагами покончено, повел свой отряд в захваченный им лагерь. Он возвращался туда исполненный большой радости и гордости. 8. А его бойцы, все целые и невредимые, не только не претерпевшие того, что ожидали, но напротив, стяжавшие прекрасную славу, называли Сикция своим отцом, спасителем, богом и приветствовали всеми почетными наименованиями. Они не могли насытиться, обнимаясь с Сикцием и выказывая прочие знаки своей радости. В это время и остальное римское войско вместе с консулами вернулось из погони в свой лагерь.

XLVII. Была середина ночи, когда Сикций, помня свою обиду на консулов, пославших его на смерть, решил отнять у них славу победы. Он поделился замыслом со своими воинами. Когда все одобрили, не было никого, кто бы не восхитился уму и отваге Сикция, он, взяв оружие и приказав остальным сделать то же самое, первым делом перебил всех пленных эквов, лошадей и вьючный скот, захваченный в лагере. Затем он поджег палатки, полные оружия, продовольствия, одежды, военного снаряжения и прочего имущества из добычи, захваченной эквами в Тускуле. Когда все сгорело в огне, на рассвете он двинулся в путь, не взяв с собой ничего, кроме оружия. Быстро проделав путь, он прибыл в Рим. Когда там увидели быстро идущих вооруженных людей, распевающих победные песни и забрызганных кровью, поднялась большая суматоха. Все стремились увидеть их и услышать об их подвигах. 3. Придя на Форум, они сообщили плебейским трибунам о произошедшем, а те, созвав сходку, приказали им выступить перед всеми. Когда собралась большая толпа, Сикций, выйдя вперед, возвестил о своей победе и рассказал о том, как проходило сражение и что благодаря личной доблести его и находившихся с ним восьмисот престарелых, которых консулы отправили на смерть, был захвачен лагерь эквов и войско их, вступившее в сражение с консульским войском, вынуждено было искать спасение в бегстве. 4. Сикций просил, чтобы римляне не благодарили за победу никого другого, и под конец сказал следующее: «Мы пришли, сохранив наши жизни и оружие, не принеся с собой ничего из захваченной добычи». 5. Услышав эту речь, народ начал сетовать и плакать, видя возраст этих людей и их доблесть, негодуя и гневаясь на тех, кто попытался лишить их город таких героев. Как Сикций и предполагал, у всех граждан вспыхнула ненависть против консулов. 6. Даже сенат не остался равнодушным, не назначив консулам ни триумфа, ни других почестей за одержанную победу. Когда настал срок выборов, народ назвал Сикция плебейским трибуном, воздавая ему ту почесть, награждать которой было в его власти. Таковы были самые значительные из тогдашних событий.

XLVIII. В следующем году вслед за этими консулами власть принимают Спурий Тарпей и Авл Терминий[1098]. Они постоянно во всем угождали народу и утвердили постановлением сената предложение плебейских трибунов, так как видели, что сопротивление не только не приносит патрициям никакого успеха, но даже порождает зависть, ненависть и несчастье для тех, кто самым ревностным образом отстаивает их интересы. 2. Но особенно привело их в ужас недавнее несчастье с консулами минувшего года, пострадавшими от плебеев и не нашедшими помощи у сената. Дело в том, что Сикций, уничтоживший войско эквов вместе с их лагерем, был в ту пору, как я сказал, избран плебейским трибуном и, совершив в первый день своей власти[1099] установленные законом жертвоприношения, прежде чем взяться за прочие государственные дела, объявил в народном собрании, чтобы Тит Ромилий предстал в определенный день перед судом плебеев по обвинению в преступлении против народа[1100]. 3. А Луций[1101], плебейский трибун предшествующего года, бывший в то время эдилом, обвинил в таком же преступлении второго из консулов прошлого года — Гая Ветурия. В оставшееся до суда время оба обвиняемых получали сильную поддержку своих сторонников, благодаря чему они во всем полагались на сенат и в грош не ставили грозящую опасность — ведь пожилые патриции и молодежь обещали им не допустить судебного разбирательства. 4. Что же касается плебейских трибунов, то они загодя предусматривали все возможности и не принимали в расчет просьбы, угрозы и опасности. Когда настал срок суда, они начали созывать народ. А простой люд, живущий трудом своих рук, уже заранее собрался в город со своих наделов и, смешавшись с городским населением, заполнил Форум и ведущие к нему улицы.

XLIX. Первым начало рассматриваться дело Ромилия. С речью выступил Сикций. Он стал обвинять Ромилия в тех насилиях, которые он, будучи консулом, совершил против плебейских трибунов. В конце выступления он поведал о злом умысле консула против него и его отряда. Он представлял суду в качестве свидетелей самых видных из своих товарищей по походу, причем не только плебеев, но также и патрициев. Среди них был юноша знатного рода, отличавшийся доблестью и знанием военного дела. Звали его Спурий Вергиний. 2. Юноша сказал, что он, желая освободить от участия в этой вылазке своего сверстника и друга Марка Ицилия, который был сыном одного из воинов в когорте Сикция и вместе с отцом отправлялся на смерть, попросил своего дядю Авла Вергиния, участвовавшего в том походе в качестве легата, пойти к консулам и просить их об этой услуге. 3. Консулы отказали в просьбе, и у него, горюющего о печальной судьбе друга, полились слезы, а молодой человек, за которого пытались просить, пришел, узнав об этом, и, попросив слова, сказал, что очень благодарен тем, кто просил за него, но что сам он будет огорчен, если получит снисхождение, способное отнять у него благочестивое отношение к родичам, и что он не покинет своего отца, тем более что тот идет на смерть и все об этом знают. Напротив, он отправится вместе с отцом и будет защищать его, насколько хватит сил, разделив с ним общую судьбу. 4. Когда юноша рассказал об этом, то не было никого, кто не испытал бы сострадания к судьбе этих людей. А когда Ицилий и его сын сами были призваны дать свидетельские показания и рассказали о том, что с ними произошло, то большая часть плебеев уже не могла сдержать слез. 5. Ромилий защищал себя, не унижаясь до просьб и не стараясь прилаживать свои слова к сложившимся обстоятельствам. Речь его была надменной и исполнена гордости от сознания своего консульского достоинства. В результате гнев большинства против Ромилия удвоился, так что, когда началось голосование, его настолько явно признали виновным, что осудили голосами всех триб. Наказанием был денежный штраф в десять тысяч ассов. 6. Сикций, как мне кажется, сделал это не без некоторого умысла, а именно, чтобы патриции не проявили большой заботы об этом человеке и не сорвали голосование, видя, что подсудимому грозит штраф, а не что-нибудь другое, и чтобы плебеи проявили больше рвения, поскольку им не придется лишать жизни или отечества человека консульского достоинства. Спустя несколько дней после приговора над Ромилием был осужден и Ветурий. Ему также был определен денежный штраф в полтора раза больший, чем у Ромилия.

L. Стоявших в то время у власти консулов, размышлявших над происходящим, охватил сильный страх, как бы с ними после окончания консульства не случилось того же самого, и они, не скрывая своих мыслей, открыто блюли интересы плебса. Прежде всего они провели в центуриатном собрании закон, позволявший всем должностным лицам наказывать за оскорбления и противодействие их власти. До той поры из всех такой властью обладали только консулы. 2. Однако право определять меру наказания было отнято у тех, кто его применял. Консулы сами определили эту меру, ограничив верхний предел двумя быками и тридцатью головами мелкого скота. Этот закон долго сохранял свою силу у римлян[1102]. 3. Затем консулы поставили на рассмотрение сената законы, которые плебейские трибуны стремились сделать на вечные времена общими для всего римского народа. Выступали многие из числа наиболее влиятельных людей, причем одни советовали согласиться, а другие призывали воспрепятствовать. Однако неожиданно как для патрициев, так и для плебеев победило мнение Тита Ромилия, предложившего весьма демократическое решение, — ведь все ждали, что человек, недавно осужденный плебеями, будет высказываться в совершенно враждебном народу духе. Но когда до него дошел черед высказать свое мнение — а он был из числа средних по возрасту и достоинству сенаторов, — он, поднявшись со своего места, сказал:

LI. «Будет, пожалуй, лишним подробно говорить и притом в присутствии тех, кому это хорошо известно, сенаторы, о том, что претерпел я от народа, не совершая ничего противозаконного и действуя лишь в ваших интересах. Я вынужден упомянуть об этом лишь для того, чтобы вы знали, что я не из угождения потворствую плебеям, которые мне враждебны. Нет, я буду говорить из лучших побуждений. Но пусть никто не удивляется, что я, прежде исповедуя другое мнение, будучи консулом, теперь внезапно переменился. И не думайте, что я или тогда неверно поступал, или теперь ошибочно изменил свои взгляды. 2. Все то время, сенаторы, пока я считал, что сила на вашей стороне, я презирал плебеев и возвеличивал, как и подобало, аристократию. Но когда мои несчастья вразумили меня большим штрафом, я понял, что ваша сила слабее вашего разума, и видя, что уже многих, кто вступил в борьбу на вашей стороне, вы проводили равнодушным взглядом, позволив народу лишить их самого необходимого, я переменился в своем мнении. 3. Более всего я бы сейчас хотел, чтобы ни со мной, ни с моим коллегой по консульству не случилось того, за что вы все нам сочувствуете. Но поскольку вопрос с нами исчерпан, можно еще поправить то, что ждет впереди и позаботиться, чтобы другие не испытали того же. Я призываю вас всех вместе и каждого в отдельности разумно действовать в теперешнем положении. Лучше всего устроено то государство, которое приспосабливается к обстоятельствам, а наилучшим советником является тот, кто высказывает мнение в целях общей пользы, а не из личной вражды и дружбы. И лучшее решение на грядущее принимают те, кто извлекает примеры для будущего из прошлого. А вы, сенаторы, всякий раз когда у вас возникали споры и распри с народом, всегда терпели поражение — то обретая дурную славу, то теряя видных мужей, осужденных на казни, унижения и изгнания. Однако какое большее несчастье может случиться для государства, чем лишиться (и притом вопреки справедливости) своих лучших представителей? Я призываю вас бережно относиться к ним и не подвергать нынешних консулов или других, от кого есть хоть малая польза государству, очевидной опасности, чтобы потом, покинув их в несчастье, не раскаиваться в этом. 5. Но главное, к чему я вас призываю, — это назначить послов в греческие города Италии и в Афины, чтобы они, испросив у эллинов наилучшие и более всего подходящие к нашему образу жизни законы, доставили их сюда. А когда они возвратятся, то пусть стоящие в тот момент у власти консулы предложат сенату рассмотреть вопрос, кого следует выбрать в законодатели, с какими полномочиями, на какой срок и все прочее, как то сенаторы сочтут для себя полезным. Остерегайтесь враждовать с плебеями, извлекая из этого лишь череду несчастий. В особенности же не следует препираться из-за законов, которые помимо прочего обладают вызывающим уважение достоинством».

LII. Когда Ромилий закончил, оба консула, выступив с заранее подготовленными речами, начали его горячо одобрять. К ним присоединились многие из сенаторов и большинство поддержало мнение Ромилия. 2. Когда дело дошло до написания сенатского постановления, встал плебейский трибун Сикций, который вызвал Ромилия на суд, и произнес длинную речь, в которой хвалил бывшего консула за перемену мнения и за то, что он, не ставя личные обиды выше общего блага, от чистого сердца предложил полезные советы. 3. «За это, — сказал он, — я в благодарность освобождаю его от наказания. Я прощаю ему присужденный штраф[1103] и впредь готов с ним помириться, так как он одерживает над нами верх своей честностью». И остальные трибуны в своих выступлениях соглашались с Сикцием. Ромилий, однако, не принял этого подарка. Похвалив рвение плебейских трибунов, он заявил, что заплатит установленную судом пеню, поскольку это имущество посвящено богам и несправедливо, равно как и неблагочестиво, ему лишать богов того, что отдал им закон[1104]. 4. Так он и поступил. Когда постановление сената было составлено, а затем утверждено народным собранием, назначили послов, которые должны были получить у эллинов законы. В посольство вошли Спурий Постумий, Сервий Сульпиций[1105] и Авл Манлий. Для них за счет казны были построены триеры и приготовлено прочее снаряжение, способное показать римское могущество. И так вот завершился этот год.

LIII. Во время восемьдесят второй Олимпиады, в которой в беге на стадий победил фессалиец Лик из города Лариссы, а архонтом в Афинах был Хэрефан и от основания города прошло триста лет, в консульство Публия Горация[1106] и Секста Квинтилия, в Риме вспыхнула моровая болезнь, самая страшная из тех, что упоминались в прежние времена[1107]. От этой болезни погибли почти все рабы, а из граждан до половины. У врачей не хватало сил помогать больным, а родственники и друзья отказывались их обслуживать. 2. Ведь желавшие помочь несчастью других, прикасаясь к телам больных и находясь вместе с ними, заражались той же самой болезнью, так что из-за недостатка желающих помочь многие дома опустели. Для города немалой причиной этих бед и долгого продолжения мора было то, что умерших выбрасывали без погребения. 3. Поначалу люди, движимые стыдом и располагая средствами для похорон, сжигали и предавали земле тела мертвецов, но под конец одни — забыв о приличиях, а другие — не имея средств, относили покойников в расположенную под улицами подземную канализацию и там бросали, а еще больше мертвых тел кидали в реку, отчего население города страдало более всего. 4. Тела выносило волной на берег и исходившее от них тяжелое зловонное поветрие настигало еще здоровых людей и вызывало быстрые изменения во внутренностях, а принесенная из реки вода была уже непригодна для питья из-за неприятного запаха и отравляла пищу вредными примесями. 5. Болезнь господствовала не только в городе, но и за его пределами. В особенности пострадало от нее сельское население, поскольку обитало вместе со скотом и прочей домашней живностью. Пока у большинства теплилась надежда, что бог им поможет, все занимались жертвоприношениями и ритуальными очищениями. При этом римляне ввели много неподобающего, что не было прежде в их обычае, в обряды почитания богов. 6. Когда же римляне поняли, что божество не внемлет и не проявляет никакой заботы о них, они перестали устраивать церемонии богопочитания. Во время этого бедствия умер один из консулов — Секст Квинтилий, а также выбранный после него консулом Спурий Фурий, четверо из плебейских трибунов и многие видные сенаторы. 7. Пока город римлян был охвачен болезнью, эквы решили пойти на них походом и отправили послов к другим враждебным римлянам племенам с призывом принять участие в войне. Однако они не успели вывести свои войска из городов. Ведь пока они еще готовились к набегу, на них напала та же самая хворь, 8. которая прошла не только по землям эквов, но также вольсков и сабинян и унесла много людей. Это послужило причиной того, что заброшенная и необрабатываемая земля прибавила к болезни голод. Угнетенные мором, римляне не совершили при этих консулах ни в военных, ни в государственных делах ничего такого, что было бы достойно исторического рассказа.

LIV. На следующий год консулами были избраны Луций Менений[1108] и Публий Сестий. Болезнь полностью прекратилась. После этого начали справляться за счет казны благодарственные жертвоприношения богам и пышные игры, сопровождавшиеся большими расходами, и гражданство, что и естественно, проводило время в пирах и развлечениях. И так прошла вся зима. 2. С наступлением весны из многих мест в город был свезен большой запас хлеба, часть которого была закуплена государством, а часть доставлена купцами, поскольку население сильно страдало от недостатка продовольствия. Ведь из-за болезни и гибели земледельцев земля осталась невозделанной.

3. В это самое время из Афин и греческих городов Италии прибыли послы, везя полученные законы. После этого плебейские трибуны стали просить консулов назначить по решению сената законодателей. Те, не зная, как им отделаться от назойливых требований, были весьма раздосадованы. Им вовсе не хотелось, чтобы в их консульство было упразднено аристократическое правление. Поэтому они воспользовались благовидным предлогом, говоря, что уже скоро наступит время консульских выборов и что им сначала следует назначить новых консулов 4. и что сделают они это вскоре, а когда консулы будут назначены, то они вместе с ними предложат сенату рассмотреть вопрос о законодателях. Трибуны согласились, а консулы, определив срок выборов намного раньше обычного, назначают консулами Аппия Клавдия и Тита Генуция и после этого, сложив с себя всякое попечение о государственных делах, словно другие теперь должны были о них заботиться, уже не обращали на плебейских трибунов внимания, решив в праздности незаметно провести остаток своего консульского срока. 5. Но случилось так, что одного из консулов — Менения — постиг продолжительный недуг, и уже некоторые поговаривали, что возникшее от печали и упадка духа воспаление привело к неизлечимой болезни. Воспользовавшись этим предлогом, что он-де ничего один делать не может, Сестий стал отвергать просьбы трибунов и требовать, чтобы те обращались к новым консулам. 6. А те, оказавшись в безвыходном положении, вынуждены были прибегнуть к помощи Аппия и его коллеги, еще не вступивших в должность. Они просили их и в народных собраниях, и при личных встречах. Наконец, они убедили их, подав им большие надежды на почести и власть, если те встанут на сторону плебеев. 7. А Аппием владело стремление получить новую магистратуру и установить законы для отечества, положить начала единодушия и мира и добиться того, чтобы все считали государство одной общей отчизной. Однако получив огромные полномочия, он не захотел остаться хорошим гражданином. Под конец его, развращенного своим громадным влиянием, охватило неодолимое стремление к владычеству и лишь немногое удерживало его от тирании. В свое время я расскажу и об этом.

LV. Итак, он хорошо все обдумал и склонил коллегу на свою сторону. Когда трибуны стали часто звать его в народное собрание, он выступил и произнес длинную, исполненную человеколюбия речь. Главным ее содержанием было следующее: он-де и его коллега более всего хотят назначить законодателей и прекратить споры граждан о равноправии и они не скрывают своего мнения по этому поводу; сами они не имеют права назначить законодателей, поскольку не вступили еще в должность, но они никоим образом не только не будут препятствовать Менению и его коллеге выполнить постановление сената, но даже наоборот, станут помогать, движимые благодарностью. 2. А если те будут уклоняться, ссылаясь на избрание новых консулов, что-де им нельзя после утверждения новых магистратов назначать еще других с консульской властью, то с их стороны не будет никакого препятствия. Они-де добровольно готовы отказаться от своей консульской власти в пользу тех, кого выберут на их место, если на то будет воля сената. 3. Народ похвалил рвение этих мужей и всей толпой устремился в Курию. Сестий в одиночку вынужден был созвать сенат, поскольку Менений по болезни не в силах был явиться, и предложил обсуждение законов. Много прозвучало речей с обеих сторон, причем одни ратовали за то, чтобы государство управлялось по законам, а другие требовали сохранения обычаев предков[1109]. 4. Победило мнение новоизбранных консулов, которое высказал Аппий Клавдий, когда ему первому предложено было слово, а именно: избрать из числа сенаторов десять самых видных мужей; пусть они правят в течение года со дня своих выборов, имея полную власть в государстве, какую имели консулы, а еще раньше цари, а все прочие магистраты должны быть упразднены до тех пор, пока децемвиры будут сохранять свою власть; 5. пусть эти мужи, выбрав из отеческих обычаев и эллинских законов, которые доставили послы, все самое лучшее и пригодное для римского государства, установят законы; пусть написанные децемвирами законопроекты, если их одобрит сенат и утвердит голосованием народ, будут правомочными на все последующие времена, и пусть магистраты, которые впоследствии будут избраны, на основании этих законов разбирают частные тяжбы и заботятся о государственных делах[1110].

LVI. Получив это сенатское постановление, трибуны пришли в народное собрание и, зачитав его, высказали много похвал в адрес сената и Аппия, предложившего это решение. Когда настало время консульских выборов, трибуны, созвав народное собрание, потребовали, чтобы консулы, явившись, выполнили перед народом свои обещания, и те, выступив вперед, клятвенно сложили с себя свои полномочия. 2. Народ восхищался ими, рассыпаясь в похвалах, и когда настало время подавать голоса, они первыми из прочих были избраны законодателями. Итак, в центуриатном собрании были избраны Аппий Клавдий и Тит Генуций, которым надлежало быть консулами следующего года, а также Публий Сестий, консул текущего года, трое мужей, доставившие эллинские законы — Спурий Постумий, Сервий Сульпиций и Авл Манлий, а также один из консулов предшествующего года — Тит Ромилий, с подачи Сикция осужденный в народном собрании, поскольку казалось, что он перешел на сторону плебеев. Из числа остальных сенаторов были избраны Гай Юлий, Тит Ветурий и Публий Гораций[1111] — все бывшие консулы. Коллегии плебейских трибунов, эдилов и квесторов, а также все прочие магистратуры, какие были у римлян, были распущены.

LVII. На следующий год, взявшись за дела государственные, законодатели устанавливают такой порядок: один из них получал фасции и прочие отличия консульской власти; он созывал сенат, утверждал его решения и выполнял все прочее, что подобает первому лицу в государстве; остальные, отказавшись от знаков власти, вызывающих ненависть, одевались на демократический лад и по виду мало чем отличались от большинства. Затем другой из них получает первенство, и так по очереди они менялись в течение года, так как каждый становился главным лицом на определенное число дней. 2. Все они с раннего утра садились разбирать частные и государственные тяжбы, какие возникали с подчиненными народами, римскими союзниками и теми племенами, верность которых Риму была сомнительна. Каждое дело они рассматривали со всей честностью и справедливостью. 3. Казалось, что в тот год римское государство благодаря децемвирам управлялось наилучшим образом. Особенно вызывала похвалы их забота о плебеях и защите слабых от всякого насилия. Многие поговаривали, что впредь-де для государства уже не будет надобности в народных представителях и прочих должностных лицах, поскольку одна коллегия разумно справляется со всеми делами. Все считали, что главой децемвиров является Аппий Клавдий. 4. Именно ему доставалась от народа похвала за деятельность всей коллегии. Ведь не только то, что он самым основательным образом делал вместе с другими, приносило ему славу честного человека, но еще в большей степени то, чем он постоянно занимался сам, благодаря своей приветливости, ласковой обходительности и прочему доброму отношению к беднякам.

5. Эти десять мужей, составив законопроекты как из эллинских законов, так и из местных неписаных установлений, выставили их на десяти таблицах на обозрение всем желающим, принимая любые поправки частных лиц и к общему удовольствию исправляя начертанное. Они провели много времени, заседая вместе с лучшими людьми, и самым тщательным образом проверяли составленные законы. 6. А когда они сочли законопроект удовлетворяющим требованиям, то созвали первым делом собрание. Поскольку никто больше не порицал их законы, они утвердили их постановлением сената. Затем они созвали народ на центуриатное собрание в присутствии понтификов, авгуров и других жреческих коллегий. Совершив установленные законами жертвоприношения, они раздали по центуриям камешки для голосования.

7. Когда народ утвердил законы, они велели вырезать их затем на медных таблицах и поставили их на Форуме, выбрав для этого самое удобное место. И когда оставалось уже немного времени до истечения их полномочий, децемвиры созвали сенаторов и предложили им рассмотреть вопрос о консульских выборах.

LVIII. После долгих речей верх одержало мнение тех, кто предлагал вновь поручить децемвирам заботу о государстве. Ведь и законодательная их деятельность казалась незаконченной, поскольку производилась в короткое время, и для пользы уже утвержденных законов, чтобы им подчинялись как по доброй воле, так и против желания, казалось необходимым существование некой неограниченной власти. Особенно же побуждало сенаторов отдать свое предпочтение коллегии децемвиров упразднение плебейских трибунов — то, чего они хотели более всего. 2. Таково было мнение участников общего заседания. Что же касается первых лиц сената, то они отдельно приняли решение добиваться своего избрания в эту коллегию, опасаясь, как бы какие-нибудь смутьяны, получив в свои руки столь большую власть, не причинили государству серьезного ущерба. Народ радостно принял постановление сената и с большой готовностью проголосовал за него. Тогда децемвиры назначили срок для выборов в коллегию, в которых приняли участие самые почтенные и пожилые из патрициев. 3. На выборах все особенно хвалили главу децемвиров Аппия и все плебеи хотели удержать его на этой должности, словно считали, что никто другой не может быть лучше, чем он. А тот поначалу делал вид, что отказывается, и просил освободить его от обременительной и внушающей зависть общественной службы. Наконец, поскольку все неотступно его упрашивали, Аппий согласился участвовать в выборах. Обвинив самых видных из своих соперников в том, что они-де, движимые завистью, недоброжелательно к нему настроены, он открыто поддерживал своих друзей. 4. Центуриатные комиции во второй раз избирают его законодателем. Вместе с ним был избран Квинт Фабий, по прозвищу Вибулан, три раза бывший консулом, человек до той поры безупречный своей добродетелью, а из прочих патрициев те, к кому благоволил Аппий: Марк Корнелий, Марк Сергий, Луций Минуций, Тит Антоний и Марк Рабулей — люди не слишком известные. Из плебеев были избраны Квинт Петелий, Цезон Дуилий и Спурий Оппий[1112]. Они были приняты Аппием с целью польстить плебеям. Ибо он утверждал, что, мол, справедливо, чтобы в коллегии, которая будет управлять всем, была и частица народа. 5. Создавая себе всем этим уважение и славу самого лучшего из царей и консулов, Аппий вновь получает власть в государстве на следующий год. Такие события произошли у римлян в правление децемвиров, а прочие не заслуживают упоминания.

LIX. На следующий год[1113] децемвиры во главе с Аппием Клавдием получили в майские иды консульскую власть. Дело в том, что римляне вели счет месяцев по лунному календарю и полнолуние приходилось на иды. 2. Первым делом они тайно от большинства приняли клятвы и заключили промеж себя договор, что никто не будет перечить другому и что один из них сочтет справедливым, то все будут считать законным; власть они будут удерживать до конца своей жизни и не будут допускать других к своим делам; все они будут иметь равное достоинство и одни и те же властные полномочия; к решениям совета и народа они будут обращаться редко и лишь по необходимости и большую часть дел будут вершить своей властью. 3. Когда наступил день, в который они должны были принять магистратуру, совершив предписанные законом жертвоприношения богам (а римляне считают этот день священным и особенно избегают тогда услышать или увидеть что-нибудь неприятное), все десять выступили рано утром облеченные знаками царской власти. 4. А народ, когда понял, что децемвиры более не придерживаются умеренной и народолюбивой формы правления и не передают друг другу по очереди знаки царского достоинства, пришел в глубокое уныние и печаль. 5. Его пугали вставленные в фасции секиры, которые несли впереди каждого из десяти мужей двенадцать ликторов, разгонявшие ударами народ, толпившийся на улицах, как это и делалось прежде при царях. Уничтожен был этот обычай сразу после изгнания царей, совершенного сторонником плебеев Публием Валерием, преемником царской власти[1114]. Все последующие за ним консулы, считая, что он подал хороший пример, и подражая ему, не вставляли секиры в фасции, кроме тех случаев, когда они были в походах или по иным поводам покидали город. 6. Но ведя войну за пределами государства или разбирая дела подвластных народов, они добавляли к фасциям секиры, чтобы их устрашающий вид, предназначенный для врагов и рабов, казался для граждан менее тяжким.

LX. И действительно, всех, увидевших то, что они считали признаком царской власти, охватил, как я уже сказал, сильный страх. Им казалось, что они утратили свою свободу и получили десять царей вместо одного. Запугав таким образом плебеев и решив, что впредь им следует править с помощью страха, децемвиры, каждый в отдельности, начали создавать товарищества своих сторонников, набирая в них самых отчаянных и преданных им молодых людей. 2. Так вот, то обстоятельство, что большая часть людей неимущих и низкого происхождения, променявших общую пользу на личные выгоды, оказалась льстивыми приспешниками власти тиранов, не было странным и неожиданным. Но то, что нашлись многие из патрициев — люди, имевшие основание гордиться своим богатством и происхождением, способствовавшие децемвирам в уничтожении свободы отечества, — это всем казалось удивительным. А децемвиры, угождая им всяческими удовольствиями, какие по природе своей способны подчинять себе людей, вполне безбоязненно правили государством, совершенно не считаясь с сенатом и народом, сделавшись сами законодателями и судьями над всеми. Многих из граждан они казнили, а у многих несправедливо отняли имущество. 3. Но чтобы придать приличный вид происходящему, словно все совершается по справедливости, — а все было беззаконным и ужасным, — децемвиры устраивали по каждому поводу судебные разбирательства. Они подсылали обвинителей из числа сторонников их тирании, а судей назначали из числа своих друзей, которые взаимно оказывали друг другу услуги, вынося угодные решения. 4. Много из обвинений, и притом весьма серьезных, разбирали сами децемвиры. В итоге люди, чьи позиции на суде были слабы, вынуждены были присоединяться к группировкам децемвиров, поскольку у них не было иного способа чувствовать себя в безопасности. Со временем развращенная и больная часть общества превысила здоровую. Ведь люди, у которых действия децемвиров вызывали отвращение, не считали для себя возможным далее оставаться в стенах города. Они удалялись в свои усадьбы и дожидались времени консульских выборов, когда децемвиры, по их мнению, по истечении годичного срока должны были, сложив свои полномочия, назначить других должностных лиц. 5. А децемвиры во главе с Аппием, написав недостающие законы на двух таблицах, присоединили их к предыдущим. Среди них был и закон, запрещавший патрициям заключать браки с плебеями — как мне кажется, не имевший иной цели, кроме желания помешать сословиям соединиться с помощью взаимных браков и родственных связей[1115]. 6. Когда настало время консульских выборов, децемвиры, забыв об отеческих обычаях и новых законах и не дожидаясь решения сената и народа, удержали за собой свою власть.

Книга XI

Введение — Основание для ненависти против олигархии — Децемвиры собирают сенат. Высказывания Луцием Валерием и Марком Горацием своей точки зрения о правлении децемвиров — Предложение Гая Клавдия предоставить право народу решить способ правления — Корнелий в своей речи высмеивает все предложенное противниками — Приверженцев выступления римлян в поход гораздо больше остальных — Предварительное постановление о наборе войска и предоставлении командования в войне децемвирам — Враждебное отношение к децемвирату и патрициев, и плебеев — Воинский набор децемвиров и выступление вместе с союзными войсками против сабинян и эквов — Пагуба, обрушившаяся на воинов с двух сторон — Смерть Сикция и бесчестный поступок Аппия Клавдия, приведшие всех воинов в готовность к бунту против децемвиров — Призыв Вергиния поднять восстание и освободить отечество — Воины, откликнувшись на призыв, выступают из лагеря и закрепляются на холме Авентин — Первые консулы после свержения децемвиров — Принятие консулами закона. Осуждение и наказание децемвиров — Поход Валерия против эквов и вольсков. Победа римлян — Победа Марка Горация над сабинянами — Постановление сената об отказе триумфа — Консулы впервые в Риме получают право на триумф от народа — Возобновление политических разногласий. Предложение плебейских трибунов ввести новый закон — Разноречивые высказывания в сенате. Предложение избирать военных трибунов — Предоставление народом права домогаться консульской власти патрициям

I. Во время восемьдесят третьей Олимпиады[1116], где победителем стал Крисон из Гимеры, когда архонтом в Афинах был Филиск, римляне свергли власть десяти мужей, которые три года управляли государством. Я постараюсь поведать с самого начала, каким образом они попытались уничтожить это господство, уже укоренившееся, какие люди возглавляли дело свободы и в силу каких причин и предлогов. Ибо я полагаю, что такие сведения необходимы и замечательны почти для всех людей, но особенно для тех, кто подвизается в делах философских изысканий или в политике. 2. Ведь многим не достаточно узнать из истории только то, что Персидскую войну — если завести речь о ней — выиграли афиняне и лакедемоняне, победившие в двух морских и одном сухопутном сражении Варвара[1117], во главе трехсот мириад[1118], хотя сами вместе с союзниками имели не более одиннадцати мириад. Нет, они желают от истории и узнать о местах, где эти деяния происходили, и услышать о причинах, в силу которых совершали удивительные и необыкновенные подвиги, и выведать, кто командовал войсками как у варваров, так и у эллинов, и не оказаться невеждой, так сказать, ни в одном деле, свершенном в таких предприятиях. 3. Ибо мышление всех людей охотно переходит от слов к делам, и они с удовольствием не только слушают, что говорят, но и наблюдают, что делают. Ведь даже слыша о политических событиях, люди не удовлетворяются тем, что узнают самую суть и исход деяний; например, что афиняне по соглашению с лакедемонянами снесли стены своего города, уничтожили флот, ввели гарнизон в акрополь и вместо отеческой демократии установили для управления государством олигархию, причем даже не вступив с ними в сражение[1119]; нет, они тут же жаждут узнать о необходимости, которая вынудила афинское государство подвергнуться столь страшной и жестокой участи, о том, каковы были доводы, убедившие их, и какими людьми они были высказаны, а также все, что сопутствовало этим обстоятельствам. 4. Для людей же, занимающихся государственными делами, среди которых я помещаю и философов, кои почитают философию как упражнение не в словах, а в добрых делах, наслаждение от всестороннего изучения того, что сопутствует делам является общим, как и для остальных людей. Но помимо этого удовольствия их преимущество заключается в огромной помощи своим государствам в трудные времена вследствие такой опытности и в возможности вести их по их собственной воле к пользе через убеждение. 5. Ибо люди легче всего постигают то, что полезно или вредно, когда видят это на множестве примеров; и тем, кто призывает их к этому, они предлагают в свидетели рассудительность и глубокую мудрость. Именно по этим причинам я решил тщательно изложить все обстоятельства, которые произошли при свержении олигархии[1120], насколько я считаю их достойными упоминания. 6. Начну же я свое изложение об этих делах не с того, что случилось в конце и что многим кажется единственной причиной восстановления свободы, — я говорю о прегрешениях Аппия по отношению к девушке из-за своей страсти (ведь это было только дополнение и лишь последняя капля ненависти плебеев после предшествовавших других без числа), — нет, я начну с того, с чего прежде всего децемвиры начали обижать граждан. Это я освещу перво-наперво и затем перечислю по порядку все беззакония, учиненные при тогдашнем политическом устройстве.

II. Первое же основание для ненависти к олигархии, видимо, состояло в том, что они присоединили второй срок своих полномочий сразу же к предыдущему, проигнорировав народ и презрев сенат. Затем последовали гонения на лучших римлян, которым были не по душе их действия. Часть из них децемвиры изгнали из города, возведя ложные и ужасные обвинения, часть — обрекли на смерть, подсылая им обвинителей из числа личных «друзей»[1121] и сами верша эти судилища. Но более всего — потому, что самым разнузданным из молодежи, которых каждый из децемвиров имел при себе, они позволили разорять и грабить имущество тех, кто сопротивлялся их правлению. 2. Эти юнцы, словно родина была захвачена силой на войне, не только лишали законных владельцев состояний, но даже с женами их, буде они красивы, творили беззакония, оскорбляли их дочерей брачного возраста, а на тех, кто выражал недовольство, обрушивали побои, словно на рабов. В итоге они сделали так, что те, кто считал происходящее невыносимым, покидали свое отечество вместе с женами и детьми и выселялись в соседние города, где их принимали латины по причине принадлежности их к одному народу и герники из-за признания исополитии[1122], недавно дарованной им римлянами. Так что, как водится, в конце концов остались только те, кто был приверженцем тирании и для кого ничего не значило попечение об общем благе[1123]. 3. Ведь и патриции не остались в городе, считая недостойным льстить правителям, но не имея возможности оказывать сопротивление их действиям, и записанные в сенат, чье присутствие было необходимо для должностных лиц, но большинство из них также, собравшись, со всем своим скарбом и домочадцами, оставив жилища пустыми, проживали теперь в сельской местности. 4. Сторонникам же олигархического правления бегство выдающихся мужей доставило радость и по многим другим причинам, но главным образом потому, что весьма усилилось высокомерие у распущенных юношей, так как они не имели перед своими глазами тех, чье присутствие могло бы заставить их устыдиться, предприми они какой-либо наглый поступок.

III. Когда Рим был покинут лучшей частью народа и утратил остатки свободы, соседи, побежденные им на войне, сочли, что они[1124] получили наиболее благоприятную возможность для того чтобы отомстить за обиды, которые они сами претерпели ранее, и вернуть утраченное, полагая, что государство больно благодаря олигархии и будет не в состоянии отныне ни сплотиться, ни действовать в согласии, ни заниматься общественными делами. Подготовив все для войны, они выводят против Рима огромные войска. 2. В одно и то же время сабиняне, вторгшись в приграничные им земли, овладев значительной добычей и убив множество земледельцев, расположились лагерем в Эрете (этот город, находится на расстоянии ста сорока стадиев от Рима рядом с рекой Тибр), (3) и эквы, вторгшись на земли тускуланцев по соседству со своими и опустошив большую часть их, разбили укрепленный лагерь у города Альгида. Когда же децемвиры услышали о нападении врагов, они в замешательстве стали созывать свои «товарищества» и обсуждать вместе с ними, что следует предпринять. 4. Единодушным мнением было выслать войско за пределы страны, а не ждать, пока воинские силы противника подойдут к самому городу. Но оно же ввергло их в сильное затруднение, прежде всего, призвать ли к оружию всех римлян и даже врагов их правления, затем, каким способом следует произвести набор воинов — то ли жесткими и беспощадными мерами, которые обычно применялись царями и консулами, то ли со снисходительностью и умеренностью. 5. Полагали также, что еще одно дело заслуживает немалого внимания, а именно, кто должен утвердить их решение относительно войны и проголосовать за набор — сенат ли или плебеи в целом, либо ни те ни другие (поскольку они питали подозрение к обоим), но децемвирам следует самим утвердить свое решение. В конце концов, после долгих совещаний децемвиры определили созвать сенат и уговорить его, чтобы тот проголосовал за войну и разрешил им набрать войско. 6. Ведь, если обе эти меры будут утверждены сенатом, то, в первую очередь, полагали они, все станут послушными, в особенности, поскольку уничтожена трибунская власть, которая единственная могла законно противостоять приказаниям могущественных лиц. Кроме того, угрожая сенату и осуществляя его распоряжения, они будут казаться законно получившими власть вести войну.

IV. Приняв эти решения и подготовив из своих друзей и сородичей тех, кто объявит в сенате выгодные им мнения и воспрепятствует тем, кто придерживается иных, децемвиры вышли на Форум и, выставив глашатая, повелели ему созывать сенаторов поименно. Но никто из людей умеренных не откликнулся на их вызов. 2. Когда же глашатай многократно прокричал и все же никто не явился, кроме приспешников олигархии, в числе которых была наихудшая часть горожан, те, кто оказался в то время на Форуме, изумились, что децемвиры, еще никогда не собиравшие совет ни по какому поводу, тогда впервые признали, что у римлян имеется и некий сенат из достойных людей, чьей обязанностью было радеть об общественном благе. 3. Видя такое положение, децемвиры попытались привести сенаторов прямо из домов, но узнав, что большая часть их оставлена пустыми, они отложили дело на следующий день. За это время они разослали гонцов в сельские имения и вызвали сенаторов оттуда. Когда здание сената заполнилось, выступил Аппий, глава децемвирата, и сообщил, что против Рима ведется война с двух сторон эквами и сабинянами. Он произнес речь, составленную с большой тщательностью, венцом которой было проголосовать за набор войска и спешно отправить его в поход, поскольку положение не терпит промедления. 4. Когда же он это говорил, поднялся Луций Валерий, по прозвищу[1125] Потит[1126], человек, гордый своими предками. Ведь именно его отцом был Валерий, который осадил Гердония Сабинянина[1127], захватившего Капитолий, и вновь овладел этим укреплением, но сам при этом пал в битве; дедом же его со стороны отца был Попликола, изгнавший царей и установивший аристократическое правление[1128]. 5. Аппий же, заметив его, когда тот еще выходил вперед, и опасаясь, что тот скажет что-либо против него, молвил: «Эта очередь, Валерий, не твоя[1129], и не пристало тебе говорить сейчас, но когда те, кто старше и почтеннее тебя, изложат свое мнение, тогда и ты будешь вызван и скажешь, что ты думаешь; теперь же молчи и сядь на место». «Но не об этих делах, — ответствовал Валерий, — поднялся я высказаться, но о других, более значимых и неотложных, о которых, я уверен, сенату следует услышать прежде всего. 6. И из того, что они услышат, они узнают важнее ли для общего блага то, ради чего вы их созвали, или то, о чем поведаю я. Поэтому не лишай слова меня, являющегося сенатором и Валерием, когда я желаю вести речь о спасении государства. Если же ты сохранишь свое обычное высокомерное отношение ко всем, то каких плебейских трибунов кликну я на помощь? Ведь эта защита угнетенных сограждан уничтожена вами! 7. Впрочем, куда уж хуже, когда я, Валерий, словно один из самых ничтожных людишек, не имею равноправия и нуждаюсь во власти плебейских трибунов? Однако поскольку мы лишены этой магистратуры, то я призываю на помощь всех вас, кто вместе с ним получил также полномочия и упомянутой должности и правит государством. Конечно, я понимаю, что делаю это напрасно, но желаю, чтобы ваш заговор стал явным для всех, и покажу также, что вы привели в расстройство дела государства и все вы заодно. Скорее уж я взываю только к тебе, Квинт Фабий Вибулан, увенчанному тремя консульствами, если ты еще сохраняешь тот же самый образ мыслей. Так встань же и защити угнетенных, ибо на тебя сенат обращает взоры».

V. Когда он сказал это, Фабий, устыдившись, остался сидеть, ничего не отвечая, Аппий же и остальные децемвиры вскочили скопом и стали мешать ему говорить. После того как в сенате поднялся страшный шум — причем большинство негодовало, «друзья» же децемвиров считали, что те говорили верно, — встал Марк Гораций, по прозвищу Барбат, потомок Горация, кто был консулом вместе с Публием Валерием Попликолой после изгнания царей[1130], муж, искусный в делах войны и не лишенный красноречия, давнишний друг Валерия. Не в силах более сдержать свой гнев, он заявил[1131]: «Очень скоро вы заставите меня, Аппий, порвать узду, ибо уже не соблюдаете меру, а подражаете тому самому Тарквинию, ведь вы даже не позволяете получить слово тем, кто желает говорить о спасении общества. Неужели от вашего разума ускользнуло, что еще сохранились потомки Валериев, изгнавших тиранию[1132], остались наследники дома Горациев, у которых существует наследственный обычай бороться с теми, кто намеревается поработить отечество, причем как вместе с другими, так и в одиночку? 3. Или вы предположили и у нас, и у остальных римлян такую трусость, что мы будем довольны, если кто-то позволит нам жить хоть как-нибудь, и мы ничего не скажем и не сделаем ради вольности и свободы слова? Или вы упиваетесь величиной своей власти? Кто вы такие и какую законную должность занимаете, чтобы лишать слова Валерия или кого-либо из прочих сенаторов? Разве не на год вы назначены руководителями государства? И не истек ли срок вашей власти? Разве не стали вы по закону частными лицами? Примите решения вынести эти вопросы к народу. 4. В самом деле, что помешает любому желающему из нас созвать народное собрание и выступить против вашей власти, которую вы имеете вопреки законам? Позвольте гражданам проголосовать именно по этому вопросу, следует ли оставаться вашему децемвирату, или опять избирать отеческие магистратуры? И если народ, сойдя с ума, сохранит первое, тогда имейте опять то же самое политическое устройство и запрещайте всякому высказывать по поводу отечества то, что он желает. Ибо мы заслуживали бы терпеть не только это, но и гораздо худшее, попав под вашу власть и запятнав позорной жизнью доблесть как свою собственную, так и предков».

VI. Еще во время речи[1133] децемвиры окружили его, вопя и угрожая трибунской властью, даже грозя сбросить его со скалы[1134], если он не замолчит. Все они кричали, чувствуя, что оканчивается их свобода, а сенат был полон негодования и смятения. 2. Однако децемвиры тотчас раскаялись и в запрещении говорить, и в своих угрозах, так как увидели, что сенат раздражен их поведением. Тогда вперед вышел Аппий и попросил тех, кто шумел, ненадолго успокоиться, а после того как усмирил их волнение, сказал: «Никого из вас, отцы-сенаторы, мы не лишаем слова, лишь бы только он говорил в надлежащее время, но мы препятствуем тем, кто вылезает вперед и встает прежде, чем его вызывают. 3. Поэтому не сердитесь, ибо и Горацию, и Валерию, и всем остальным мы предоставим возможность изложить свою точку зрения в свою очередь по древнему обычаю и заведенному порядку, если только они будут вести речь о том, по поводу чего вы собрались посовещаться, и ни о чем кроме этого. 4. Но если они будут прибегать к демагогическим приемам в отношении вас и возбуждать раздор в государстве, витийствуя по поводу того, что не относится к делу, то мы никому никогда это не дозволим. Что же до власти обуздывать нарушителей порядка, о Марк Гораций, то мы обладаем ею, получив от народа, когда он проголосовал предоставить нам полномочия и консулов, и плебейских трибунов, и срок их отнюдь не истек, как ты считаешь. 5. Ведь мы назначены не на год или какой-либо иной отрезок времени, но до тех пор, пока не уладим все законодательство. Поэтому, когда мы завершим все, что предполагаем, и утвердим оставшиеся законы, тогда мы сложим власть и дадим отчет в своих действиях любому желающему из вас. До тех же пор мы ни в чем не умалим ни консульских, ни трибунских полномочий. 6. О войне же, каким способом быстрее и доблестнее всего надлежит отразить врагов, я прошу вас выступить и высказать свое мнение вначале, как обычно и пристойно для вас, наиболее пожилых, затем людей среднего возраста, а последними самых молодых».

VII. Сказав это, он вызвал первым своего дядю Гая Клавдия. Тот, встав, произнес такую речь[1135]: «Поскольку Аппий пожелал, чтобы я объявил свое мнение первым, о сенат, оказав мне эту честь ради нашего родства, как подобает ему, и поскольку мне следует пояснить, что я думаю по поводу войны с эквами и сабинянами, то я, прежде чем изложить свои мысли, хотел бы спросить вас о том, какие надежды вдохновили эквов и сабинян, что они отважились предпринять войну против нас и опустошить, вторгшись, наши поля и нивы[1136], хотя до сих пор они вполне были довольны и испытывали великую благодарность богам за то, что им позволяли сохранять в безопасности свои собственные владения. Ведь если вы поймете это, то поймете и какой способ избавления от войны с ними будет наилучшим. 2. Итак, как только они услышали, что наше отеческое государственное устройство уже давно расшатано и хворает и что ни народ, ни патриции не благоволят к предводителям государства, и слышат они это не без основания, ведь действительно дела обстоят таким образом, хотя мне нет нужды говорить что-нибудь об их причинах вам, знающим это, — то они поняли, что если какая-либо война обрушится на нас извне вдобавок к бедствиям внутри стен и власти решат вывести войско для защиты своей земли, то и все граждане не явятся для принесения воинской присяги с тем рвением, как раньше, будучи враждебно настроены к должностным лицам, и полководцы не употребят законных наказаний против не явившихся, опасаясь дать повод к еще большим потрясениям; те же, кто подчинится и возьмет оружие, либо покинут свои знамена, либо, даже если останутся, не захотят сражаться. 3. И ни одна из их надежд не была лишена вероятности: ведь когда сплоченное государство затевает войну и одно и то же представляется выгодным для всех, как для правителей, так и для управляемых, то все с рвением выступают навстречу трудностям и не избегают никаких тягот и опасностей. 4. Но когда государство, подтачиваемое хворью изнутри, сойдется с неприятелем в чистом поле, прежде чем привести в порядок внутренние дела, рядовой массой овладеет мысль, что они терпят лишения не для собственного блага, но для усиления власти других над собой, а полководцами — подозрение, что их собственные воины настроены к ним не менее враждебно, чем неприятель, тогда все приходит в расстройство и любой рати достаточно, чтобы разбить и уничтожить подобное воинство.

VIII. Таковы, сенаторы, рассуждения сабинян и эквов. Уверовав в них, они вторглись на нашу землю. Поэтому, если мы, возмутившись презрением, выказываемым со стороны их, возгордившихся, в гневе проголосуем вывести воинские силы против них, я боюсь, как бы то, что они предположили, не случилось с нами — вернее, я знаю точно, что это произойдет. 2. Но если мы устроим главное и самое необходимое, то есть хороший порядок для народа и признание всеми, что их интересы одни и те же, изгнав из государства нынешнюю господствующую надменность и корыстолюбие и восстановив древний порядок управления, то оробеют те, кто ныне дерзок, и, выронив из рук оружие, вскоре придут к нам просить прощения[1137] за причиненный ущерб и для переговоров о мире; и в нашей власти будет то, что желают все, имеющие разум, а именно положить конец войне с ними без применения оружия. 3. Потому-то я полагаю, что в настоящее время нам надлежит, приняв это во внимание, отложить совещание по поводу войны, пока внутренние дела у нас находятся в беспорядке, и вместо этого позволить любому желающему высказываться по поводу согласия и государственного устройства. Ибо у нас не было возможности, пока к этому не привела война, решать на собрании, созванном данной властью, по поводу положения в государстве, не оказались ли некоторые из предпринятых мер неудовлетворительными. 4. Ибо был бы достоин серьезного порицания тот, кто в подобных обстоятельствах, упустив эту удобную возможность, решил бы говорить только о тех делах; и никто не мог бы определенно сказать, что, упусти мы этот случай как неподходящий, мы сможем найти другой, более благоприятный. Ведь если кто-либо желает судить о будущем по прошлому, то после этого пройдет много времени, в течение которого мы не соберемся для обсуждения каких-либо общественных дел.

IX. Я прошу вас, Аппий, руководителей государства, обязанных заботиться об общем благе всех, а не искать личную выгоду для самих себя, если я говорю нечто истинное с полной откровенностью, а не для вашего удовольствия, не становитесь враждебными ко мне из-за этого, учитывая, что я скажу эти слова не для брани и поношения вашей должности, но чтобы показать, в сколь сильной буре раскачиваются дела государства, и объяснить, что послужит их спасением и исправлением. 2. Ведь всем, пожалуй, кто[1138]… отечеству, необходимо говорить об общественных интересах, но больше всего мне. Прежде всего, поскольку мне было предложено, почета ради, начать изложение мнений: стыдно и весьма глупо, поднявшись первым, не рассказать о том, что следует исправить в первую очередь. Затем, раз уж мне выпало как дяде по отцу Аппия, главы децемвирата, и радоваться больше всех, когда они хорошо управляли общественными делами, и печалиться больше любого другого гражданина, когда не так хорошо. 3. Помимо этого, я унаследовал от предков такое политическое убеждение, чтобы предпочитать благо общества собственной пользе и не принимать во внимание никакой личной опасности, чему я добровольно не изменю и тем самым не обесчещу доблесть тех мужей. 4. Итак, по поводу существующего государственного устройства, что оно у нас находится в худом состоянии и почти все недовольны им, пусть следующее станет для вас наивернейшим доказательством, единственным, кое вы не можете не знать: ежедневно из города бегут, оставив отеческие очаги, наиболее достойные из плебеев, одни вместе с женами и детьми переселяются в близлежащие города, другие в сельскую местность, лежащую как можно дальше от города. И даже из патрициев немногие сохраняют свое местопребывание в Риме, как раньше, но и из них большая часть проживает в сельской округе. 5. Да зачем нужно вести речь о других, когда даже из сенаторов лишь немногие, связанные с вами родством или дружбой, остаются в стенах города, остальные же рассматривают уединение предпочтительнее родины? По крайней мере, когда у вас возникла необходимость созвать сенат, они собрались только вызванные поодиночке из своих поместий — те, для кого установлено предками вкупе с магистратами охранять отечество и ничего не оставлять без внимания из общественных дел. 6. В самом деле, как вы полагаете, люди оставляют свое отечество — убегая от добра или от зла? Я, со своей стороны, считаю, что от зла. А также, как вы думаете, есть ли большее зло для государства, в частности для римского, которое нуждается в многочисленных собственных воинах, если оно намерено прочно удерживать господство над соседями, чем быть покинутым плебеями и оставленным патрициями, причем на него ни война не обрушилась, ни заразная болезнь, ни другое какое-нибудь несчастье, ниспосланное богами?

X. Итак, желаете ли вы услышать, какие причины вынудили этих людей оставить храмы и гробницы предков, покинуть очаги и имения отцов и считать любую землю более родной, нежели отечество? Ведь все это не бывает без причины. Что же, я доложу вам и ничего не утаю. 2. Множество порицаний выдвигается против вашей должности, Аппий, и со стороны многих. Правдивы ли они или ложны, я не собираюсь в данный миг никак разбирать, но они все-таки имеют место. Никто, как я сказал, за исключением ваших собственных друзей, не относится благожелательно к настоящему положению дел. Ведь люди благородные и происходящие от благородных, кому подобало быть жрецами и магистратами, а также пользоваться другими знаками почета, которыми обладали их отцы, недовольны тем, что вы лишили их этого и тем самым они утратили достоинство своих предков. 3. Те же, кто имеет в государстве средний разряд и спокойную жизнь в сторонке от общественной деятельности, обвиняют вас в несправедливом грабеже их имущества и жалуются на оскорбления своих законных супруг и пьяные бесчинства в отношении к дочерям-невестам, а также на многие другие тягостные обиды. 4. Беднейшая же часть плебеев, более не имея власти выбирать должностных лиц и голосовать, не созываемая на народные собрания и не участвуя ни в каком другом политическом поприще, вследствие всего этого ненавидит вас и называет вашу власть тиранией.

XI. Итак, как же вам исправить это положение и избежать обвинений со стороны сограждан? Об этом тоже остается поведать. Вы свершите это, если, издав предварительное постановление[1139] сената, вернете народу право решать, желает ли он вновь избирать консулов, плебейских трибунов и других обычных должностных лиц или же сохранить теперешний способ правления. 2. Ведь если все римляне предпочтут быть под властью олигархии и проголосуют, чтобы вы остались в прежней должности, то вы будете занимать эту магистратуру согласно закону, а не силой; если же они пожелают опять назначать консулов и других магистратов, как в прежние времена, то вы сложите власть по закону и не будет казаться, что вы правите над равными против их воли: ведь последний способ — тиранический, а занимать магистратуры с общего согласия — аристократический. 3. И я полагаю, что прежде всего тебе следует стать зачинателем этой политической меры и таким образом положить конец установленной тобой, Аппий, олигархии, которая некогда была для нас полезной, а ныне горестна. Выслушай же, какую выгоду ты обретешь, последовав моему совету и упразднив эту ненавистную власть. 4. Ведь если вся ваша коллегия придет к такому же решению, то все подумают, что именно благодаря тебе, показавшему почин, и остальные децемвиры стали добродетельными. Если же они останутся привязаны к незаконному господству, то все тем более будут благодарны тебе, поскольку ты один восхотел осуществить справедливость, а тех, кто не желает, заставят отказаться от должности с позором и огромным уроном. 5. Если же вы заключили какие-либо соглашения и дали друг другу тайные обеты, призвав в поручители богов, — возможно ведь, что вы совершили и нечто подобное, — считай, что соблюдение их является нечестивым, поскольку они направлены против сограждан и отечества, а нарушение — благочестиво. Боги ведь любят, чтобы их привлекали к достойным и справедливым договорам, а не к постыдным и неправедным.

XII. Однако если ты не решаешься сложить свою власть из-за страха перед врагами, как бы они не вовлекли тебя в какие-нибудь опасности и не принудили дать отчет в содеянном, то ты тревожишься необоснованно. Ибо не столь подлым и неблагодарным будет римский народ, чтобы помнить твои проступки и забыть твои благодеяния, но, сравнивая теперешние заслуги со старыми прегрешениями, последние он станет считать заслуживающими снисхождения, первые же — похвал. 2. У тебя так же будет возможность и напомнить народу о многих прекрасных деяниях, совершенных до установления олигархии, и потребовать в ответ благодарности за это как средство защиты и спасения, а также найти много оправданий на обвинения: например, что не сам совершил поступок, но кто-то другой без твоего ведома; или же что ты не имел возможности воспрепятствовать действиям другого, ибо тот располагал одинаковой с тобой властью; либо же что ты был вынужден стерпеть что-либо против воли ради другого какого-нибудь полезного дела. 3. Впрочем, речь затянулась бы, вздумай я перечислять все оправдания. И даже те, кто не имеет никаких оправданий, ни достойных, ни подходящих, все же, признавая вину и умоляя о прощении, смягчают гнев обиженных ими — ссылаясь одни на безрассудство юности, другие на знакомство с дурными людьми, иные на величину своей власти, а все остальные на судьбу, путающую все расчеты людей. 4. Я обещаю тебе, что после сложения полномочий все ваши прегрешения будут прощены и ты примиришься с народом на условиях, соответствующих твоим дурным обстоятельствам.

XIII. Но я боюсь, что все же не опасность является истинным предлогом для отказа сложить власть, по крайней мере, — весьма многим отказавшимся от тирании не пришлось испытать никакого вреда со стороны сограждан, — но что истинными причинами являются пустое честолюбие, которое стремится к подобию добродетели, и желание пагубных наслаждений, которые приносит жизнь тиранов. 2. Однако если ты желаешь не гнаться за тщетными призраками и тенями почестей и удовольствий, а пользоваться подлинной славой, тогда возврати аристократическое правление отчизне и получай награды от равных себе, удостойся похвалы от последующих поколений и в обмен на бренное тело оставь по себе потомкам бессмертную славу. Ведь именно эти почести являются прочными и истинными, которые не покинут тебя, и самыми приятными, которые не причинят раскаяния. 3. Напитай свою душу, получая удовольствие от благодеяний отечеству, среди которых немалая доля будет считаться твоей, когда избавишь его от тягостного гнета. Возьми за образец этого своих предков, памятуя, что никто из тех мужей не стремился к деспотической власти и не становился рабом постыдных телесных наслаждений. Поэтому и при жизни им доставались почести, и после смерти последующие поколения воздавали им хвалу. 4. Ведь все, несомненно, подтверждают, что они оказались самыми стойкими стражами аристократического правления, которое установило наше государство после изгнания царей. И никоим образом не забывай свои собственные наиболее блистательные слова и деяния. Ведь твои первоначальные устои политической деятельности были благородны и вселили в нас великую надежду на твою доблесть. Все мы просим тебя действовать согласно им и впредь. 5. Вернись, наконец, опять к своей собственной природе, сын Аппий, и в своем выборе политического устройства встань на сторону не тирании, но аристократии, избегай тех, кто жаждет удовольствия, из-за кого ты оставил честный образ жизни и сбился с прямого пути. Ибо нельзя полагать, что с помощью тех, из-за кого кто-либо из хорошего обратился в плохого, он вновь из дурного сделается достойным.

XIV. Это я нередко пытался внушить тебе, поговорив с глазу на глаз, отчасти для того, чтобы научить незнающего, а частично, дабы образумить ошибающегося. И я не раз приходил в дом твой, но твои слуги не пускали меня, говоря, что ты не имеешь свободного времени для частных дел, но занимаешься чем-то другим, более важным, если, конечно, что-либо являлось для тебя более неотложным, нежели уважение к своему роду. 2. Возможно, не по твоему приказу, но по своему собственному разумению слуги преграждали мне вход, и мне хотелось бы, чтобы это было правдой. Обстоятельства, однако, вынуждают меня говорить тебе в сенате то, что хотел, раз уж не удалось с глазу на глаз. Ибо, Аппий, обсуждать достойное и полезное удобно везде, а лучше на людях, чем нигде. 3. Итак, воздав тебе то, что причитается нашему роду, я призываю в свидетели богов, чьи храмы и алтари общими жертвами почитаем мы, наследники рода Аппия, и Маны предков[1140], которым мы сообща воздаем почести и благодарствия после богов, но более всех них — землю, которая владеет твоим отцом, а моим братом, что я вручил тебе свою душу и голос с наилучшими советами. Исправляя твои ошибки по мере моих сил, я прошу тебя не лечить плохое плохим, и стремясь к слишком многому, не потерять даже то, что есть, а также не оказаться под властью низших и худших, ради того чтобы править равными и лучшими. 4. Я хотел бы поведать тебе еще много и о многом, но не решаюсь. Ведь, если бог ведет тебя к лучшим решениям, то и сказанного более чем достаточно, если же к худшим, то и остальное я расточу впустую. Итак, вы имеете, о сенат и вы, руководители государства, мое мнение и об окончании войны, и об исправлении беспорядков в государстве. Если же кто-либо скажет другое, лучшее этого, пусть лучшее одержит верх».

XV. После того как Клавдий высказал это и внушил сенату большую надежду, что децемвиры сложат власть, Аппий не посчитал необходимым что-либо возразить. Но выступил из остальных олигархов Марк Корнелий и сказал: «Мы, Клавдий, будем сами решать по поводу собственных наших выгод, не нуждаясь ни в каком твоем совете. Ведь мы находимся в возрасте, наилучшем для здравых рассуждений, так что мы не невежды ни в чем из того, что важно для нас, и не испытываем недостаток в друзьях, к кому, если что-нибудь потребуется, мы обратимся за советом. 2. Прекрати же заниматься бесполезным делом, старец, и расточать свои мнения тем, кто не нуждается в подсказках. Что до Аппия, то если ты желаешь что-либо посоветовать ему или побранить (что точнее), побрани, когда ты покинешь здание сената! Теперь же говори, что ты думаешь о войне с эквами и сабинянами, по поводу которой ты вызван поведать свою точку зрения, и прекрати нести вздор о вещах, которые выходят за пределы предмета обсуждения». 3. После него вновь поднялся Клавдий, печальный и с глазами, полными слез, и молвил: «Аппий не считает меня, своего дядю, достойным даже ответа, сенаторы, в вашем присутствии, но, как он запер перед мною свой частный дом, так и это вот здание Сената он делает, насколько это в его силах, недоступным. Если же должно сказать правду, то и из города меня изгоняют. 4. Ведь я более не в состоянии прямо посмотреть на него, ибо он стал недостойным своих предков и подражает беззаконию тиранов. Поэтому я, собрав все свои пожитки и домочадцев, ухожу к сабинянам, чтобы поселиться в городе Регилл[1141], из коего происходит наш род, и останусь там все оставшееся время, пока эти децемвиры обладают такой почетной должностью. Когда же, как я предсказываю, обстоятельства обернутся против децемвирата (а это вскоре случится), тогда я возвращусь. 5. Впрочем, довольно обо мне. Относительно же войны я высказываю вам, сенаторы, следующее мнение: ничего не голосуйте о каких бы то ни было делах, пока не будут назначены новые магистраты». Сказав это и снискав большое одобрение в сенате за благородство и свободолюбие своих взглядов, он сел. Вслед за ним поднялись Луций Квинций, по прозвищу Цинциннат, Тит Квинций Капитолин, Луций Лукреций и один за другим все первые лица в сенате[1142] и присоединились к мнению Клавдия.

XVI. Приведенные этим в смущение, Аппий со своими коллегами[1143] решили вызывать сенаторов в соответствии уже не с возрастом и положением в сенате[1144], но исходя из дружбы и преданности себе. И Марк Корнелий, выступив вперед, поднимает своего брата Луция Корнелия, который был коллегой по консульству Квинта Фабия Вибулана в его третий консульский срок, человека предприимчивого и не без способностей в произнесении политических речей. Он встал и сказал следующее: 2. «Было удивительно, сенаторы, и то, что люди, находящиеся в таком возрасте, как те, что высказали свое мнение до меня, и претендующие на первенство в сенате, в силу политической неприязни полагают необходимым поддерживать непримиримую вражду к руководителям государства, хотя им следовало убеждать молодежь участвовать из высших интересов в соревновании с благими усилиями и рассматривать не как врагов, но как друзей, своих соперников в борьбе за общественное процветание. 3. Но еще гораздо более удивительно, что они переносят свою личную ненависть на общественные дела государства и предпочитают скорее погибнуть вместе со своими врагами, нежели спастись со всеми друзьями. Ведь переизбыток глупости и сродни помешательству то, что сотворили председатели нашего сената. 4. Ибо они раздражены тем, что, когда они домогались должности децемвиров, которую они же нынче охаивают, их победили на выборах те, кто оказался более достойным. Поэтому они постоянно ведут против децемвиров непримиримую войну и дошли до такой дурости или, скорее, сумасшествия, что они, лишь бы тех оклеветать перед вами, готовы погубить целое отечество. 5. Видя опустошение врагами наших полей и нив[1145], видя, что еще немного и враги подступят к самому городу (ведь расстояние между нами невелико), они вместо того чтобы побуждать и поощрять молодежь на бой за отчизну и самим со всем пылом и рвением поспешать на подмогу, конечно, насколько еще имеется сил в людях такого почетного возраста, теперь призывают вас разглагольствовать о государственном устройстве, назначать новых магистратов и делать все прочее, лишь бы не то, что будет во вред врагам. И они даже не могут понять того самого, что они предлагают неуместные суждения, вернее, излагают невыполнимые желания.

XVII. Примите во внимание и вот такое обстоятельство: ну, состоится предварительное постановление сената о выборах магистратов, затем децемвиры вынесут это решение на рассмотрение народа, назначив третий рыночный день после этого дня. Ведь как что-то из решений народа способно стать действительно имеющим законную силу, если это произойдет не по закону? Далее, после того как трибы[1146] подадут голоса, тогда только новые должностные лица примут власть над государством и предложат вам обсудить вопрос о войне. 2. А если в течение этого достаточно длительного времени до выборов враги подойдут к нашему городу и подступят к стенам, что мы будем делать, а, Клавдий? Мы им заявим, клянусь Зевсом: «Подождите, пока мы назначим других магистратов. Ведь Клавдий уговорил нас не принимать никакого постановления по любому другому вопросу, не вносить его в народное собрание, не набирать воинские силы, пока мы не устроим дела касательно магистратов так, как нам угодно. 3. Поэтому удалитесь, и, когда услышите, что консулы и прочие должностные лица назначены в государстве и все у нас подготовлено к сражению, тогда уж приходите для переговоров о мире, так как вредить нам вы начали, ничего не претерпев ранее с нашей стороны. И какой бы ущерб вы не причинили нам во время набегов в том, что касается имущества, отдайте все полностью по справедливости. 4. Но гибель земледельцев мы не поставим вам в счет, а также насилие и пьяное бесчинство вояк в отношении каких-нибудь свободных женщин, равно как и любое иное ужасное преступление». И в ответ на это наше предложение они проявят умеренность и позволят государству избрать новых магистратов и сделать приготовления к войне, а затем уж придут, неся оливковые ветви вместо оружия, и предадут сами себя нам в руки!

XVIII. О сколь велика глупость тех, кому на ум приходит нести этот вздор, огромно и наше тупоумие, если во время таких разглагольствований, мы не негодуем, но терпеливо выслушиваем, словно мы совещаемся в интересах врагов, а не своих собственных и отечества! 2. Не отбросим в сторону пустую болтовню? Не проголосуем как можно скорее за помощь разоряемым сельским имениям? Не вооружим весь цвет молодежи государства? Не отправимся в поход против вражеских городов? Или же, сидя дома, браня децемвиров, учреждая новые магистратуры и рассуждая о политическом устройстве, словно в мирное время, позволим, чтобы все в сельской округе очутилось у врагов, а в конечном счете подвергнемся опасности порабощения и разрушения города, позволив войне подступить к самим стенам? 3. Такие решения исходят не от здравых людей, о отцы-сенаторы, или от политического благоразумия, которое считает общественное благо важнее личной вражды, но от неуместного спора, неблагоразумной злобы и бесноватой зависти, которая не дает здраво мыслить тем, кто находится в ее власти. Избавьтесь же от тяги к препирательствам этих людей! А вот за какие решения, спасительные для государства, выгодные вам самим и грозные для врагов, следует проголосовать, я попытаюсь изложить. 4. Тотчас утвердите решение о войне против эквов и сабинян и наберите войско с наибольшим усердием и поспешностью, чтобы выступить против тех и других. Когда же дела, связанные с войной, завершатся для нас наилучшим образом и войска после заключения мира вернутся в город, тогда и рассматривайте вопрос о государственном устройстве и требуйте отчета у децемвиров за все, что случилось при их правлении, и голосуйте за новых магистратов, и устраивайте судебные процессы, и награждайте достойных обеими этими должностями, когда они окажутся в ваших руках, памятуя о том, что не обстоятельства подчинены действиям, а действия — обстоятельствам».

5. Когда Корнелий изложил свое мнение, все поднимавшиеся вслед за ним, за исключением немногих, поддержали его предложение, одни — полагая, что эти меры являются необходимыми и соответствующие настоящему положению дел, другие — покоряясь и прислуживая децемвирам из страха перед их магистратурой. Ведь немалая часть сенаторов в той или иной степени трепетала перед их властью.

XIX. Когда большинство высказало свое мнение и приверженцев объявления войны оказалось гораздо больше остальных, тогда в числе последних вызвали Луция Валерия. Он, как я говорил, с самого начала хотел сказать что-то, но децемвиры помешали ему. Поднявшись, он произнес следующую речь: 2. «Вы видите, отцы-сенаторы, коварство децемвиров, которые вначале не позволили мне высказать перед вами то, что я намеревался, а теперь предоставили слово в последнюю очередь, рассудив, вероятно, что если я присоединюсь к мнению Клавдия, то я ничем не помогу общественному благу, ибо мало кто согласился с ним; с другой же стороны, если я объявлю мнение, противоположное высказанному ими, то какой бы прекрасный совет я ни подал, он окажется переливанием из пустого в порожнее. 3. Ведь легко пересчитать тех, кто поднимется после меня, и даже если все они согласятся со мной, чем это поможет мне, если у меня не будет и малейшей толики тех кто согласился с Корнелием? Все же, подозревая это, я не премину высказать свое собственное суждение. Ибо, лишь когда вы услышите всех, в вашей воле будет выбрать наилучшее решение. 4. Итак, о децемвирате — каким способом он заботится об общественном благе — считайте, что и мною сказано то, что поведал превосходнейший Клавдий, и что следует назначить новых магистратов, прежде чем выносить решение о войне, ведь и это было блестяще изложено Клавдием. 5. Но, поскольку Корнелий попытался отклонить это мнение как невозможное, заявляя, что потребуется длительный промежуток времени для политического обустройства, когда под рукой война, и принялся высмеивать дела, не заслуживающие осмеяния, чем совратил и увлек за собой многих из вас, то я докажу вам и то, что точка зрения Клавдия не является невозможной. Кстати, что она бесполезна, никто даже из тех, кто поносил ее, не отважился заявить. И я покажу вам, как можно обезопасить нашу землю и как посмевшие нанести ей урон сами понесут наказание, как нам вернуть старинный аристократический строй и как все это может произойти одновременно при содействии всех граждан и без противодействия с чьей либо стороны. Я изложу это вам без каких-либо премудростей, но приводя в качестве доказательства деяния, свершенные вами самими. Ведь где опыт учит пользе, что за нужда там в догадках?

XX. Вспомните, что войска тех же самых народов, что и сейчас, уже вторгались: одни в нашу землю, другие в земли наших союзников, оба в одно и то же время, когда консулами были Гай Навций и Луций Минуций, я думаю, это было где-то около восьми или девяти лет назад[1147]. 2. Когда из-за этого вы послали против обоих народов многочисленную и доблестную молодежь, то одному из консулов, вынужденному разбить лагерь в неудобной местности, не удалось ничего совершить. Напротив, он был осажден в лагере и подвергался опасности быть захваченным из-за недостатка продовольствия. Навцию же, расположившемуся лагерем против сабинян, пришлось непрерывно сражаться с ними же, и он даже не мог прийти на помощь согражданам, попавшим в беду. И не было сомнения, что если войско против эквов будет уничтожено, то и другое, воевавшее с сабинянами, не сумеет выстоять, когда оба противника соединятся. 3. Когда государство окружили столь великие бедствия и даже внутри стен не было согласия, какое же спасение вы нашли, причем именно то, что, по общему признанию, принесло пользу всем делам и выправило государство, которое неслось к бесславному крушению? Собравшись около полуночи в здании сената, вы назначили единственное должностное лицо с полной властью в вопросах войны и мира, прекратив полномочия всех остальных должностных лиц, и до начала дня был провозглашен диктатором блистательный Луций Квинций[1148], хотя он был тогда даже не в городе, а в поле. 4. Без сомнения, вы помните деяния, совершенные затем этим человеком, — что он снарядил боеспособные войска, спас лагерь, находившийся в опасности, наказал врагов и полонил их военачальника. И как исполнив все это лишь за четырнадцать дней и исправив то, что еще было испорчено в государстве, он сложил фасции. Так что ничто не стало препятствием, когда захотели за один день создать новую магистратуру. 5. Именно этому примеру, я полагаю, нам нужно последовать, поскольку ничего другого мы не в состоянии сделать, и избрать диктатора, прежде чем разойтись отсюда. Ведь, если мы упустим этот случай, никогда уже децемвиры не соберут нас для обсуждения чего-либо. А чтобы провозглашение диктатора также произошло в соответствии с законами, следует избрать междуцаря[1149], выбрав наиболее подходящего из граждан. Так поступать — обычное дело для вас, когда вы не имеете ни царей, ни консулов и никаких других законных магистратов, подобно тому как не имеете и сейчас. Ведь срок правления этих мужей окончен, и закон отобрал у них фасции. 6. Таковым является то, что я советую вам сделать, отцы-сенаторы, оно и полезно, и осуществимо. А вот мнение, предложенное Корнелием, по общему признанию является уничтожением вашей аристократии. Ибо если однажды децемвиры возьмут оружие под этим вот предлогом войны, боюсь, как бы они не воспользовались им против нас. Ведь если они не желают сложить фасции, разве они сложат оружие? Взвесив все это, остерегайтесь этих людей и предусмотрите все их хитрости. Ведь лучше предвидение, чем раскаяние, и благоразумнее не доверять дурным людям, чем упрекать себя за прежнее доверие».

XXI. Это мнение, представленное Валерием[1150], понравилось большинству сенаторов, как нетрудно было догадаться по их возгласам, и поднимавшиеся после него (осталась та часть сената, что была младшего возраста) считали, исключая немногих, что оно является наилучшим. Когда все высказали свое мнение и обсуждение должно было окончиться, Валерий попросил децемвиров определить итог по мнениям, вызвав вновь с самого начала всех сенаторов, и это предложение показалось убедительным многим из них, желавшим изменить предыдущее решение. 2. Но Корнелий, который предлагал вручить командование в войне децемвирам, стал упорно сопротивляться, заявляя, что дело уже решено и получило законное завершение, ибо все подали свои голоса, и требовал подсчитать мнения и никаких новшеств уже не затевать. 3. Каждый высказывал это посреди жарких споров и криков, и сенат разделился на две части, причем одна, пожелавшая исправить беспорядок в управлении государством, помогала Валерию, а другая, избрав худшее и предполагая, что им грозит какая-то опасность от перемен, поддерживала Корнелия. Децемвиры же, вследствие смуты в сенате получив возможность поступать так, как угодно им, присоединились к мнению Корнелия. 4. И один из них, Аппий, выступил вперед и сказал: «Мы созвали вас, о сенат, чтобы принять решение по поводу войны с эквами и сабинянами и предоставили слово всем желающим, вызывая каждого от первых лиц до самых младших в надлежащем порядке. Трое представили различные мнения — Клавдий, Корнелий и напоследок Валерий, остальные же из вас определились относительно них и каждый, выйдя, объявил во всеуслышание, чье мнение он поддерживает. 5. Итак, все было совершено по закону, а поскольку большинство из вас решило, что наилучшее посоветовал Корнелий, его мы и объявили победителем и, записав, обнародуем предложенное им мнение. Валерий же и те, кто примкнул к нему, когда они сами получат консульскую власть, пусть заново рассмотрят уже завершенные дела, если им угодно, и объявят принятые всеми вами решения недействительными». 6. Сказав это и приказав государственному писцу зачитать предварительное постановление, в котором предписывалось возложить на децемвиров набор войска и командование в войне, Аппий распустил собрание.

XXII. После этого члены олигархического содружества расхаживали гордые и дерзкие, словно одержав победу над противниками и добившись того, что их господство уже не будет низвержено, поскольку они разом получили распоряжение над оружием и войском. 2. Те же, кто помышлял об общественном благе, погрузились в печаль и страх, что никогда, мол, они уже не будут распоряжаться государственными делами. Они разделились на множество групп: менее благородные из них по духу посчитали необходимым во всем покориться победителям и присоединиться к сторонникам олигархов, не столь робкие оставили заботу о государстве в обмен на праздную жизнь. Те же, кто был самого благородного нрава, снаряжали собственные отряды и сплачивались для взаимной охраны и для изменения политического устройства. 3. Вождями этих группировок были те, кто первыми отважились в сенате высказаться за уничтожение децемвирата, — Луций Валерий и Марк Гораций: они окружили свои дома вооруженными людьми и держали вокруг себя усиленную стражу из рабов и клиентов, чтобы не пострадать ни от насилия, ни от коварства. 4. Те же, кто не желал ни прислуживать власти победителей, ни пренебрегать общественными делами, и даже не считал достойным прозябать в праздном спокойствии, а силой бороться с властью им казалось бессмысленным (ведь было непросто низвергнуть столь мощное господство), те покинули город. Во главе их был известнейший человек — дядя Аппия, руководителя децемвирата, Гай Клавдий, который выполнил обещание, данное им в сенате племяннику, когда требовал от него сложить власть, но не сумел уговорить. 5. Его сопровождала огромная толпа друзей и не меньшее количество клиентов. Вслед за ним покинули отечество и многие другие граждане, уже не тайно и небольшими группами, но открыто и все вместе, забрав с собой детей и жен. Аппий вместе со своим окружением, недовольные происходящим, попытались было воспрепятствовать этому, закрыв ворота и схватив некоторых людей. Но затем, так как ими овладел страх, как бы люди, встретив препятствие, не обратились к защите, и правильно полагая самым лучшим для самих себя, чтобы враги очутились подальше от них, а не причиняли беспокойство, оставаясь на месте, они отворили ворота и позволили желающим удалиться. Жилища же их, земельные наделы и все прочее, что те оставили, будучи не в состоянии унести с собой в изгнание, децемвиры отобрали на словах в казну, обвинив владельцев в уклонении от военной службы, на деле же одарили ими собственных друзей, заявляя, что те якобы приобрели это у казны. 6. Эти обиды, добавленные к прежним, настроили гораздо враждебнее к децемвирату и патрициев, и плебеев. Конечно, если бы децемвиры не прибавили еще новых преступлений к тому, о чем уже сказано, я полагаю, они пребывали бы в своей должности еще долгое время. Ведь распря, поддерживавшая их господство, еще оставалась в городе, умножаясь по многим причинам и в течение длительного времени, благодаря чему обе стороны радовались бедам друг друга. 7. Так, плебеи видели, что высокомерие патрициев унижено, а сенат уже не распоряжается никакими общественными делами, патриции же — что плебс лишен свободы и не имеет ни малейшей силы, после того как децемвиры отняли у него должность плебейских трибунов. Но, относясь к обеим сторонам с огромным высокомерием, не соблюдая умеренности в войске и не проявляя здравомыслия в городе, децемвиры вынудили их всех прийти к согласию и упразднить децемвират, раз уж оружие по причине войны оказалось в их руках. 8. Последние прегрешения децемвиров, в результате которых они были свергнуты плебсом (ведь именно его они более всего ожесточили своими оскорблениями), таковы.

XXIII. После того как они утвердили постановление о войне[1151], децемвиры быстро набрали войска и разделили силы на три части. Два легиона[1152] оставили в городе для охраны того, что внутри стен; возглавили эти два легиона Аппий Клавдий, глава олигархии, и вместе с ними Спурий Оппий. Три же вывели против сабинян Квинт Фабий, Квинт Петелий и Маний Рабулей. 2. Взяв оставшиеся пять легионов, Марк Корнелий, Луций Минуций, Марк Сергий, Тит Антоний и, наконец, Цезон Дуилий выступили в поход против эквов; вместе с ними отправилось вспомогательное войско из латинов и других союзников, численностью не уступавшее римским силам. Но ничто не удавалось им в соответствии с замыслами, несмотря на то что они возглавляли столь большое войско и из граждан, и из союзников. 3. Дело в том, что противники, презирая их, поскольку воины были новобранцами, разбили лагерь неподалеку и отнимали подвозимые съестные припасы, устраивая засады на дорогах, и нападали на них, когда они выходили за фуражом, и когда бы конница не сходилась в сражении с конницей, пехота с пехотой и фаланга против фаланги, повсюду победителями уходили сабиняне, так как немало римлян намеренно уступало в схватках, не подчинялось командирам и не желало вступать в бой с врагами. 4. Поэтому те, кто сражался против сабинян, образумившись среди меньших бедствий, решили по собственной воле оставить укрепления. Поднявшись около полуночи, они увели войско из вражеской земли в свою собственную, сделав отступление из лагеря подобным бегству, пока не прибыли в город Крустумерий, расположенный недалеко от Рима. Те же, кто разбил лагерь у Альгида в земле эквов, хотя и сами получали много ударов от врагов, все-таки полагали возможным остаться среди опасностей, чтобы возместить потери, но претерпели весьма большие несчастья. 5. Ибо неприятель, предприняв натиск и сбросив с укреплений их защитников, овладел валом. Захватив лагерь, некоторых эквы убили в сражении, но больше уничтожили во время преследования. Спасшиеся бегством, в большинстве своем раненые и без оружия, добрались до города Тускул; но их палатки, тягловый скот, деньги, рабов, и все другое военное снаряжение разграбили враги. 6. Когда весть об этом достигла римлян, все — и кто был врагом олигархии, и кто доселе скрывал свою ненависть, — тогда проявили себя, радуясь неудачам полководцев; и теперь Горация и Валерия, которые, как я сказал, были вождями аристократических группировок, окружала большая толпа.

XXIV. Аппий со товарищи доставляли своим коллегам в лагере оружие, деньги, зерно и все остальное, что требовалось, нагло забирая и общественное, и частное имущество, а для возмещения потерь записали в войско из всех триб тех, кто был способен носить оружие, и отправили их, чтобы пополнить центурии. И городские дела они держали под надежным присмотром, заняв караулами наиболее важные пункты, чтобы сторонники Валерия не устроили скрытно от них мятеж. 2. Они также втайне поручили своим коллегам в войске уничтожать их противников: знатных скрытно, а людей низшего положения даже явно, постоянно используя какие-нибудь предлоги, чтобы их смерть казалась оправданной. Так оно и происходило: ведь одних, отправленных командующими за фуражом, других сопровождать доставку продовольствия, третьих исполнять какие-либо иные военные обязанности, как только они оказывались за пределами лагеря, нигде больше не видели. 3. Воины самого низкого звания, обвиненные в том, что они первыми обратились в бегство или выдали секреты противнику, либо покинули свое место в строю были умерщвлены публично для устрашения остальных. Таким образом, воины гибли по двум причинам: приверженцы олигархии погибали в схватках с неприятелем, а сторонников аристократического правления убивали по приказу военачальников.

XXV. Множество подобных злодеяний было совершено Аппием и его коллегой в городе[1153]. В итоге, хотя гибель весьма многих прочих граждан имела мало значения для простонародья, но жестокая и нечестивая смерть одного достойнейшего мужа из плебеев, явившего множество доблестей в ратных трудах, случившаяся в одном из двух лагерей, а именно в том, где было трое военачальников, склонила там всех к бунту. 2. Убит был Сикций[1154], который участвовал в ста двадцати сражениях и во всех был отмечен наградами. Я говорил, что он, уже освобожденный от воинской службы по возрасту, добровольно принял участие в войне с эквами во главе когорты численностью в восемьсот воинов, уже отбывших законный срок службы и преданных ему. Посланный с ними по приказу одного из консулов против лагеря противника на явную гибель, как все полагали, он завладел укреплением и обеспечил консулам полную победу. 3. Вот сего-то человека, произносившего в городе множество речей против военачальников, мол, что они малодушны и несведущи в военном искусстве, Аппий и его коллега поспешили устранить. Они пригласили его на дружескую беседу, предложили порассуждать вместе с ними о делах в лагере и просили подсказать, каким образом можно исправить просчеты полководцев, а в конце концов уговорили его отправиться в лагерь под Крустумерием в чине легата. Должность легата является наиболее священной и почетной из всех у римлян, ведь она имеет не только силу и власть магистрата, но и неприкосновенность и почет жреца. 4. Когда Сикций прибыл, военачальники там радушно встретили его и предложили остаться, чтобы вместе командовать, и даже какие-то дары ему либо сразу подносили, либо посулили. Он был обманут подлыми людьми и не заметил в силу коварства речей, что все происходило со злым умыслом, будучи человеком военным и безыскусным по нраву. Он дал им разные советы, которые ему казались полезными, и прежде всего он порекомендовал передвинуть лагерь со своей собственной земли на вражескую, подробно исчисляя ущерб, который они тогда несли, и взвешивая выгоды, которые они могут получить от перемещения лагеря.

XXVI. Полководцы же, заявив, что они охотно принимают его советы, предложили: «Так почему бы тебе самому не возглавить перенос лагеря, предварительно разведав походящие место? Ты достаточно знаком с окрестностями после столь многих походов, а мы дадим тебе центурию[1155] из отборных юношей, снабженную легким вооружением, ты же, в силу своего возраста, получишь лошадь и оружие, подходящие для этого». 2. После того как Сикций согласился и попросил сотню отборных легковооруженных воинов, не теряя времени, они отправили его, хотя еще была ночь. Вместе с ним они послали сто человек из числа своих собственных друзей, выбрав наиболее решительных, которым приказали убить Сикция, пообещав огромное вознаграждение за душегубство. Когда они далеко отошли от лагеря и углубились в холмистую местность с узким проходом, где лошади трудно было двигаться, кроме как подниматься шагом, вследствие неровности поверхности холмов, то, подав друг другу знак, они сомкнули строй, чтобы всем вместе гурьбой навалиться на него. Но слуга Сикция, бывший у него щитоносцем, отменный в военных делах, догадался об их намерении и предупредил хозяина. 3. Сикций же, обнаружив, что заперт в неудобной теснине, где он не мог пустить лошадь во весь опор, спешился и, прижавшись к скале, чтобы не быть окруженным врагами, с одним только щитоносцем поджидал нападавших. Когда они всем скопом одновременно устремились на него, он уложил около пятнадцати человек, а ранил даже вдвое больше. И казалось, что в схватке он мог бы убить и всех остальных, если они сойдутся врукопашную. 4. Но они, сообразив, что он совершенно непобедим и им не одолеть его в ближнем бою, отказались от рукопашной. Отступив подальше, они засыпали его дротиками, камнями и палицами, а некоторые из них, вскарабкавшись на холм сбоку и оказавшись над его головой, стали скатывать сверху огромные валуны до тех пор, пока он не погиб из-за тучи метательного оружия спереди и тяжести камней, валившихся сверху. Такой вот конец был уготован Сикцию.

XXVII. Те, кто учинил это кровопролитие, вернулись в лагерь, неся раненых, и распространили слух, будто отряд врагов, появившийся перед ними, убил Сикция и остальных воинов, которые первыми с ними столкнулись, они же, получив множество ран, с трудом ускользнули от неприятеля. И всем показалось, что они говорят правду. И все же их злодеяние не осталось втайне, но, хотя убийство произошло в пустынной местности и без свидетелей, все же благодаря самой судьбе и той справедливости, что надзирает над всеми деяниями смертных, они были изобличены неоспоримыми доказательствами. 2. Поскольку воины в лагере считали его достойным погребения на общественный счет и особой почести по сравнению с остальными людьми, — по многим разным причинам, но больше всего потому, что он, будучи пожилым человеком и освобожденный в силу возраста от военных баталий, добровольно подверг себя опасности ради общественного блага, то они проголосовали выделенным из трех легионов[1156] воинам выступить на поиски его тела, чтобы привезти его в лагерь в полной сохранности и с почетом. Командующие согласились из опасения вызвать к себе какое-нибудь подозрение в злоумышлении по поводу этого дела, если будут препятствовать благородному и подобающему деянию, после чего воины, взяв оружие, вышли из лагеря. 3. Прибыв на место, они не увидели ни лесных чащ, ни ущелий, ни другого участка, где обычно устраивают засады, но только голый и открытый со всех сторон утес с узкой дорогой. Поэтому ими тотчас овладело подозрение по поводу того, что случилось. Затем, подойдя к трупам и увидев самого Сикция и всех остальных, разбросанных вокруг, но не ограбленных, они были удивлены, тем, что враги, одолев противника, ни оружия не забрали, ни одежду не сняли. 4. Обыскав все вокруг и не обнаружив никаких следов лошадей или людей кроме тех, что были на дороге, они сочли невозможным делом, чтобы враги появились незаметно для их товарищей, словно у них были крылья или они упали с неба. Но сверх всего этого и остального наибольшим доказательством для них того, что Сикций был убит не врагами, но друзьями, явилось отсутствие трупов неприятелей. 5. Ведь они не могли допустить, чтобы Сикций погиб без борьбы — человек, неодолимый телом и духом, и даже его щитоносец или остальные, павшие вместе с ним, в особенности, поскольку схватка перешла врукопашную. Это они заключили по виду ранений. Ибо сам Сикций имел множество ран частично от камней, частично от дротиков, а частично от мечей, как и его щитоносец, в то время как все остальные имели раны от мечей, и ни один от метательного оружия. 6. От этого всех охватило негодование, раздались стенания и бурные рыдания. Оплакав несчастье, воины подняли тело и принесли его в лагерь, громогласно обвиняя полководцев, и больше всего они желали казнить убийц по военному закону, если же нет, то назначить им немедленно гражданский суд: и много было желавших выступить их обвинителями. 7. Когда же полководцы совершенно не стали прислушиваться к ним, но даже спрятали убийц и отложили судебное разбирательство, заявив, что те в Риме дадут отчет всем желающим обвинить их, то воины, поняв, что козни исходили от командующих, погребли Сикция, организовав великолепное шествие и соорудив огромный погребальный костер, куда каждый приносил жертвы в соответствии со своими возможностями от всего того, что по закону приносят в качестве последней почести для доблестных людей. К децемвирату же все прониклись отчуждением и имели намерение взбунтоваться. Итак, войско у Крустумерия и Фиден из-за гибели легата Сикция было враждебно тем, кто стоял во главе государственных дел.

XXVIII. Другое войско, находившееся у Альгида на земле эквов[1157], как и весь плебс в городе, прониклись ненавистью к децемвирам по следующим причинам. Один из плебеев, Луций Вергиний, никому не уступавший в военных делах, командовал центурией в одном из пяти легионов, направленных для боевых действий против эквов. 2. Ему посчастливилось иметь дочь, прекраснейшую из девушек Рима, носившую его родовое имя, которая была помолвлена с Луцием, одним из бывших плебейских трибунов, сыном того Ицилия, кто первым учредил трибунскую должность и первым получил ее. 3. Эту-то деву, бывшую уже на выданье, увидал Аппий Клавдий, предводитель децемвирата, когда она занималась чтением в школе[1158] (ведь тогда школы для детей находились рядом с Форумом), и тотчас же был пленен красотой девочки. И еще более он потерял голову, будучи вынужден часто проходить мимо школы, уже одолеваемый страстью. 4. Но в жены он не мог ее взять, видя, что она помолвлена с другим, да и сам имея законную жену, а кроме того, даже не желая брать жену из плебейского рода как из презрения к этому сословию, так и поскольку это было против закона, который он сам же и записал в Двенадцати таблицах. Поэтому он вначале попытался прельстить девушку деньгами и постоянно подсылал неких женщин к ее кормилицам (ведь у нее не было матери), давая им крупные суммы и обещая еще больше даденного. Он наказал тем, кто соблазнял кормилиц, не называть имя влюбленного в девушку, но только то, что он из тех, в чьей власти оказать благодеяния и причинить вред тем, кому он захочет. 5. Когда они претерпели в этом неудачу и он заметил, что охрану девушки сочли необходимым сделать даже надежней, чем раньше, то, сжигаемый похотью, он задумал пойти более бесстыдным путем. 5. Итак, он послал за одним из своих клиентов, Марком Клавдием, человеком дерзким и готовым ко всякой услуге, и поведал ему о своей страсти. Разъяснив, каких слов и дел он от него хочет, Аппий отправил его в сопровождении множества отпетых негодяев. 6. Клавдий, явившись в школу, схватил девушку[1159] и попытался увести ее на глазах у всех через Форум. Но поскольку поднялся крик и сбежалась большая толпа, ему воспрепятствовали увести девушку, куда он хотел, и он обратился к магистрату. А в то время на трибунале[1160] восседал один Аппий, выслушивая просителей и вынося решения. Когда тот попытался говорить, крик и негодование раздались в обступившей толпе: все требовали подождать, пока не явятся родственники девицы. Аппий повелел, чтобы так и сделали. 7. Через небольшой промежуток времени прибежал Публий Нумиторий, дядя девы со стороны матери, муж выдающийся среди плебеев, в сопровождении множества друзей и родственников, а несколько позже Луций, который был обручен отцом с девушкой, окруженный сильной ватагой плебейской молодежи. Как только он приблизился к трибуналу, еще тяжело дыша, то прерывающимся голосом потребовал сказать, кто тот, осмелившийся прикоснуться к девушке-гражданке, и чего он хочет.

XXIX. Когда воцарилось молчание, Марк Клавдий, который наложил руку на девушку, завел следующую речь: «Я не совершил ничего необдуманного или насильственного по отношению к девице, Аппий Клавдий, но, являясь ее господином, я увожу ее согласно законам. Узнайте же, по какой причине она является моей. 2. Есть у меня рабыня, которая принадлежала моему отцу и служила в течение очень многих лет. Ее беременную подговорила жена Вергиния, с которой та была знакома и общалась, чтобы после родов отдала младенца ей. И она, выполняя обещание, когда у нее родилась эта дочь, обманула нас, что родила мертвого, а младенца отдала Нумитории. Та же, взяв его, выдала за своего и воспитала, хотя не была матерью никакого ребенка, ни мужского, ни женского пола. 3. Раньше всего этого я знать не знал, ныне же, получив донос и имея множество свидетелей, достойных доверия, а также допросив рабыню, я прибегаю к закону, общему для всех, который утверждает, что потомство принадлежит не тем, кто выдал чужих детей за своих, но тем, кто является матерями, — от свободных рождаются свободные, а от рабынь рабы, имея тех же хозяев, кто владел и их матерями. 4. По этому закону я хочу увести дочь моей рабыни, желая требовать удовлетворения, а если кто-то будет оспаривать, то предоставлю надежных поручителей, что я приведу ее на суд. Если же кто-то желает ускорить разбирательство, я готов защищаться перед тобой прямо сейчас, соответственно не давать поручительства за ее личность и не откладывать дело. Пусть же они выберут, какой из двух способов они предпочтут».

XXX. После того как Клавдий произнес это и прибавил настоятельную просьбу, чтобы он не оказался в худшем положении по сравнению со своими противниками, раз он клиент и низкого рода, слово взял дядя девушки и высказал то, что приличествует говорить перед магистратом. Он заявил, что отцом девицы является Вергиний, из плебеев, который находится вне пределов страны, сражаясь за родину; матерью же является Нумитория, его собственная сестра, женщина разумная и добродетельная, которая скончалась за несколько лет до того; сама же дева, будучи воспитана как приличествует свободнорожденной гражданке, законно помолвлена с Ицилием, и вскоре состоялось бы их бракосочетание, не опереди его война с эквами. 2. И в течение сего времени, а прошло не менее пятнадцати лет, — продолжил он, — Клавдий ничего такого не пытался сказать в отношении них, теперь же, как только дитя достигло брачного возраста и распространилась молва о ее красоте, он выступил со своими обвинениями, возведя бесстыдную напраслину не по собственному разумению, но науськанный человеком, возомнившим, что он любым способом может удовлетворять все свои желания. 3. Что же касается судебного разбирательства, говорил Нумиторий, то отец сам будет защищать дело своей дочери, когда возвратится из войска; относительно же притязания на ее личность, которое требуется по законам, то он сам, как дядя девушки, сделает это и подвергнется суду, не требуя ничего необычного или не предоставленного в качестве права также всем другим римским гражданам (если вообще не всем людям), а именно, если человек переводится в рабское состояние из свободного, то не отнимающий свободу, а защищающий ее, обладает властью над этим человеком вплоть до суда[1161]. 4. Он также сказал, что по многим причинам Аппию подобает охранять это право: прежде всего потому, что этот закон вместе с другими он начертал на Двенадцати таблицах; далее, поскольку он глава децемвирата; кроме того, потому что, кроме консульской власти, он приобрел и трибунскую, чьей наиглавнейшей заботой является оказывать помощь слабым и нуждающимся гражданам. 5. Он попросил затем, чтобы Аппий проявил сострадание к обратившейся к нему за помощью девушке, которая давно уже лишилась матери, а в настоящее время оторвана от отца и подвергается опасности потерять не только наследственное имущество, но и супруга, отечество и то, что считается наибольшим из всех человеческих благ, — личную свободу. Оплакав несчастья, которым дитя могло подвергнуться, и возбудив сильное сострадание среди присутствующих, он в конце сказал о времени судебного разбирательства: 6. «Так как Клавдий желает произвести судебное разбирательство по ее поводу как можно быстрее, хотя в течение пятнадцати лет он не заявлял ни о каких нарушениях, любой другой, кто судился бы по столь важным делам, заявил бы, что с ним обошлись жестоко и, естественно, возмущался бы, требуя провести суд только после заключения мира и возвращения всех, кто сейчас находится в лагере, то есть, когда у обоих судящихся сторон будет изобилие свидетелей, друзей и судей — предложение гражданственное и умеренное, обычное для римского государственного устройства. 7. Но мы, — продолжил он, — не нуждаемся ни в речах, ни в мире, ни в большом количестве друзей и судей, и мы не откладываем дело на разрешенный срок; напротив, даже во время войны при недостатке друзей и при неравном числе судей мы готовы вести свою защиту без промедления, испросив у тебя столько времени, Аппий, сколько будет достаточно, чтобы отец девушки, вернувшись из лагеря, оплакал свою несчастную судьбу и самолично принял участие в заседании суда».

XXXI. После того как Нумиторий высказался таким образом и окружавшая толпа громким криком показала, что его требования справедливы, Аппий, помедлив краткое время, сказал: «Я не невежда в законе касательно поручительства за тех, кого пытаются обратить в рабство, который не позволяет, чтобы человек находился до суда во власти тех, кто желает лишить его свободы, и я не нарушу по своей воле то, что сам же начертал. Конечно, я считаю это справедливым, чтобы при наличии двух притязателей, хозяина и отца, если бы оба они присутствовали, власть над ее личностью вручить отцу вплоть до суда. 2. Поскольку же тот отсутствует, то ее уведет с собой хозяин, предоставив надежных поручителей, что он приведет ее к магистрату, когда вернется ее отец. Относительно же поручителей и величины залога, а также чтобы вы не понесли никакого ущерба в ходе процесса, о Нумиторий, я проявлю величайшую заботу. Теперь же отдай девицу!»[1162] 3. Когда Аппий объявил это решение, девушка и женщины вокруг нее подняли страшный плач и стали бить себя в грудь, а также громкий гул и ропот негодования раздались в толпе, обступившей трибунал. Ицилий же, который намеревался жениться на девушке, прижал ее к себе и воскликнул: 4. «Пока я жив, Аппий, никто не уведет ее. Но если ты вознамерился уничтожить законы, нарушить права и лишить нас свободы, более не отрицай тиранию, в которой вас упрекают, но после того как ты обезглавишь меня, уводи и ее, куда тебе угодно, и всех остальных девушек и женщин, чтобы наконец-то римляне поняли, что они из свободных обратились в рабов и более не могут помыслить о лучшей участи. 5. Что же ты все еще медлишь? Почему не проливаешь мою кровь перед трибуналом на глазах у всех? Но знай наверняка, что моя смерть будет для римлян началом или великих бедствий, или великих благ».

XXXII. Но, хотя он был намерен говорить дальше, ликторы по велению магистрата оттеснили всех от трибунала и приказали повиноваться решению. Клавдий же, наложив руку на девочку, державшуюся за дядю жениха, попытался ее увести. Но, увидав ее непритворное горе, все столпившиеся вокруг трибунала единодушно возопили и, ни во что не ставя власть правителя, обступили тех, кто попытался применить насилие, так что Клавдий, опасаясь их нападения, отпустил девушку и бросился в поисках спасения к ногам военачальника[1163]. 2. Аппий же вначале пришел в крайнее замешательство, видя всех в ярости, и долгое время пребывал в сомнении, как следует поступить. Затем, призвав Клавдия к трибуналу и немного переговорив с ним, как казалось, он дал знак окружавшим успокоится и сказал так: 3. «Я смягчаю строгое толкование, плебеи, относительно поручительства за личность, поскольку вижу, что вы раздражены против решения. Желая сделать вам приятное, я убедил своего клиента согласиться, чтобы поручительство дали родственники девушки, пока не прибудет ее отец. 4. Уводите же, Нумиторий, девицу и признайте свое ручательство за ее явку завтра. Ибо сего времени достаточно для вас и сообщить Вергинию сегодня же, и доставить его сюда из лагеря к трем или четырем часам завтра». Когда же они стали просить о более длительном сроке, он встал, ничего более не ответив, и приказал убрать курульное кресло.

XXXIII. Когда Аппий покинул Форум, мучимый и терзаемый похотью, то решил более не оставлять девушку ее родственникам, но, когда она будет представлена в силу поручительства, увести ее силой, для чего расставить вокруг себя более многочисленную стражу, чтобы не претерпеть никакого насилия от черни, и предварительно занять пространство вокруг трибунала толпой друзей и клиентов. 2. Чтобы осуществить это под личиной законности, буде отец ради поручительства не явится, он отрядил двоих наиболее доверенных всадников с письмом в лагерь к Антонию, командующему легионом, в котором служил Вергиний, прося держать этого человека под надежной охраной, дабы он остался в неведении о событиях вокруг дочери и тайно не ускользнул из лагеря. 3. Но его опередили двое родственников девушки, а именно сын Нумитория и брат Ицилия, которые были отправлены остальными заранее еще в самом начале событий. Будучи молодыми и исполненными отваги, они, отпустив поводья, гнали лошадей во весь опор плетками и, проделав путь первыми, сообщили Вергинию о случившемся. 4. Скрыв от Антония истинную причину, Вергиний заявил ему, что получил весть о кончине некоего близкого родственника, чьи похороны по закону он обязан осуществить. Отпущенный, он выехал вечером около времени зажжения огней в сопровождении юношей и по другой тропе, так как опасался погони и из лагеря, и из города. Так оно и произошло. 5. Ведь Антоний, получив письмо примерно около времени первой стражи, выслал отряд всадников за ним вдогонку, в то время как другие всадники, отправленные из города, всю ночь подстерегали его на дороге, ведущей из лагеря. Когда кто-то сообщил Аппию о неожиданном прибытии Вергиния, тот выйдя из себя, явился к трибуналу вместе с густой гурьбой приверженцев и повелел привести родственников девушки. 6. Когда они пришли, Клавдий повторил уже сказанное им ранее и попросил Аппия стать судьей в деле уже без всякой отсрочки, говоря, что доносчик и свидетели присутствуют, и представив саму рабыню. 6. Помимо всего этого имело место его громкое притворное сетование, будто бы он не получит равенства с другими, как ранее, потому-де что является его клиентом, а также призыв к Аппию поддерживать не тех, чьи речи жалобнее, но тех, чьи требования справедливее.

XXXIV. Отец девушки и остальные родственники вели защиту против обвинения в подмене, приводя много справедливых и правдивых доводов, мол, не было никакой разумной причины для сестры Нумитория, жены Вергиния, подменять ребенка, так как она девственницей вышла замуж за молодого мужчину и спустя немного времени после замужества родила; и опять же, если она так сильно желала ввести чужую кровь в собственный дом, зачем было ей брать ребенка от чужой рабыни, а не от свободнорожденной женщины, связанной с ней кровным родством или дружбой, от которой она могла бы обладать взятым ребенком наверняка и надежно. 2. Кроме того, имея возможность получить того, кого хотела, она выбрала бы скорее ребенка мужского, а не женского пола. Ведь родительнице, желающей иметь детей, по необходимости приходится любить и кормить то, что произвела природа, подменившая же ребенка, естественно, возьмет более сильный пол, нежели более слабый. 3. Против же доносчика и свидетелей, которых Клавдий, как он сказал, представит во множестве и добросовестных, они приводили доказательства, исходя из предположения, что Нумитория никогда не совершила бы открыто и в присутствии свободнорожденных свидетелей деяние, нуждающееся в сокрытии и способное быть исполнено для нее одним лицом, ведь иначе вскормленная девочка была бы отнята хозяевами матери. 4. И само время, продолжали они, является немалым свидетельством того, что в словах обвинителя нет ничего истинного; ведь ни доносчик, ни свидетели не держали бы подмену в тайне в течение пятнадцати лет, но уже раньше рассказали бы. 5. Разоблачая свидетельства обвинителей как неправдоподобные и невероятные, они просили сопоставить с теми и их собственные доказательства, называя многих небезызвестных женщин, которые, по их словам, знали, что Нумитория стала беременной, по величине ее живота. Кроме того, они представили женщин, которые в силу кровного родства присутствовали при родах и наблюдали рождение ребенка. Их они также требовали допросить. 6. Но наиболее очевидным доказательством из всех, засвидетельствованным многими мужчинами и женщинами, не только свободными, но и рабами, было то, что они сказали в конце, а именно, что мать кормила младенца молоком: невозможно же для неродившей женщины иметь груди, полные млеком!

XXXV. В то время как они приводили эти и многие другие доказательства, равным образом весомые и никакими противными доводами не опровержимые, и проливали потоки скорби по поводу несчастий девы, все остальные, кто слышал их слова, испытывали сострадание к красоте ее, когда взирали на девушку 2. (ведь даже в грязной одежде, с потупленным взором и заплаканными глазами она притягивала взгляды всех, столь сверхчеловеческой была в ней красота и прелесть), и оплакивали превратности судьбы — каким обидам и оскорблениям подверглась она после такого благополучия. 3. И в них закрадывалась мысль, что, поскольку закон о свободе нарушен, ничто не помешает и их собственным женам и дочерям претерпеть то же, что и эта дева. Раздумывая об этом и о многом тому подобном, а также разговаривая об этом друг с другом, они плакали. 4. Но Аппий, поскольку по природе не был человеком здравомыслящим, к тому же испорченный непомерностью своей власти, терзаясь душой и кипя сердцем из-за страсти к девице, не обращал внимания на речи защитников, и не был тронут ее слезами, сочувствие же присутствующих воспринимал с гневом, как будто он сам заслуживал большей жалости и испытывал более страшные муки от поработившей его красоты. 5. Приведенный в бешенство всем этим, он имел наглость не только произнести бесстыдную речь, из которой тем, кто подозревал уже, стало окончательно ясно, что клевета на девушку порождена им самим, но и осмелился совершить тираническое и жестокосердное деяние.

XXXVI. Так, еще во время их речи он приказал установить тишину, когда же стало тихо и вся толпа на Форуме начала напирать, горя желанием узнать, что он собирается сообщить, он, то и дело бросая взгляды туда и сюда, подсчитывал глазами количество друзей, которые были размещены в разных углах Форума, после чего изрек следующее: 2. «Я не сегодня впервые услышал об этом деле, Вергиний и вы, пришедшие с ним, но гораздо раньше — еще до того, как я получил эту должность. Внемлите же, каким образом узнал я об этом. Отец присутствующего здесь Марка Клавдия перед смертью попросил меня быть опекуном его сына, которого он оставляет еще ребенком: они ведь являются наследственными клиентами нашей семьи. 3. Во время опекунства мне поступило сообщение о девочке, что Нумитория выдала ее за свою, взяв от рабыни Клавдия. Расследовав все обстоятельства, я установил, что это произошло именно так. Итак, можно было захватить то, что по праву принадлежало мне, но я счел лучшим оставить право выбора моему подопечному, чтобы он, став совершеннолетним, решил, увести ли девушку-рабыню или договориться с воспитавшими ее, получив деньги или подарив ее. 4. Впоследствии я, вовлеченный в государственные дела, уже не помышлял ни о каких заботах Клавдия. По-видимому, когда он подсчитывал свое имущество, ему также сделали донос о девушке-рабыне, как ранее мне. Он, следовательно, не требует ничего неправедного, желая увести дочь своей собственной рабыни. 5. Теперь же, если бы они сами договорились друг с другом, это было бы прекрасно. Но поскольку дело вылилось в спор, я свидетельствую в его пользу и объявляю, что он является хозяином девушки-рабыни».

XXXVII. Когда это услышали, то те, кто был неиспорчен и заступался за говорящих справедливые вещи, воздели руки к небу и подняли крик, смешанный с плачем и негодованием, прихлебатели же олигархии — ободряющий гам, который помог бы придать смелости властителям. Форум бурлил и полнился выкликами и всплесками чувств разного толка, Аппий же, приказав восстановить тишину, сказал: 2. «Если не прекратите раскалывать государство и воевать против нас, вы, возмутители порядка, бесполезные везде — и в мирное время, и на войне, — то вы покоритесь, вразумленные принуждением. Не воображайте, что все эти стражи на Капитолии и в крепости приготовлены нами только против внешних врагов, а вас, притаившихся внутри и портящих все государственные дела, мы не тронем. 3. Смиритесь же с решением, лучшим, чем то, что у вас на уме сейчас, и удалитесь, у кого здесь нет никакого дела, да и занимайтесь каждый своими делами, если вы благоразумны. Ты же, Клавдий, веди рабыню без всякого опасения через Форум, ибо двенадцать секир Аппия будут сопровождать тебя». 4. После того как он изрек это, все остальные стали покидать Форум, стеная и ударяя себя по лбу, не в силах сдерживать слезы. Клавдий же повлек девушку, прильнувшую к отцу, лобзавшую его и заклинавшую самыми ласковыми словами. Находясь в бедственном положении, Вергиний задумал в сердце деяние ужасное и горькое для отца, но достойное человека свободнорожденного и сильного духом. 5. А именно, он испросил позволения обнять свою дочь в последний раз как свободную, и сказать ей наедине то, что он хочет, прежде чем ее уведут с Форума. Получив согласие военачальника, он, когда недруги его немного отошли, взял дочь, ослабевшую и не стоявшую на ногах, и, поддерживая ее, некоторое время называл по имени, целовал и утирал ручьи слез; затем понемногу отводил ее, а когда приблизились к мясной лавке[1164], он схватил с прилавка нож и поразил дочь в самое чрево, воскликнув: 6. «Свободной и благонравной я отправляю тебя, дитя мое, к твоим предкам под землей; ибо живой нельзя было тебе обладать обоими этими достоинствами из-за тирана!» Когда поднялся крик, он, сжимая в руке окровавленный жертвенный нож и сам в крови, которой обагрился при заклании девы, двинулся через город, словно невменяемый, призывая граждан к свободе. 7. Затем, проложив себе путь через ворота, он вскочил на коня, приготовленного для него, и устремился в лагерь, сопровождаемый и на сей раз юношами Ицилием и Нумиторием, которые привезли его из лагеря. За ними последовала еще одна немалая толпа плебеев, в целом около четырехсот.

XXXVIII. Когда Аппий услышал об участи девушки[1165], то вскочил с кресла и хотел преследовать Вергиния, говоря и делая много дурного. Но, окруженный друзьями, уговаривавшими его не предпринимать никаких опрометчивых поступков, он удалился, негодуя на всех. 2. Когда он уже был дома, некоторые друзья передали ему, что, стоя вокруг тела девушки, ее жених Ицилий и дядя Нумиторий вместе с другими сторонниками и родственниками говорят против него то, что можно и нельзя, и призывают плебеев к свободе. 3. И в гневе, в котором он пребывал, Аппий послал некоторых ликторов с приказом заключить в темницу крикунов и унести тело с Форума, совершая особенно неразумный поступок, менее всего соответствовавший тогдашним обстоятельствам. Ведь хотя ему надлежало искать расположения плебеев, которые получили законный повод для гнева, уступив им на то время, а позднее в чем-то оправдываясь, за что-то прося прощения, что-то возмещая иными какими-нибудь благодеяниями, он тем не менее прибег к насилию и вынудил их впасть в отчаяние. 4. Поэтому они не стали терпеть, когда ликторы попытались утащить тело или увести людей в темницу, но, криком подбадривая друг друга, в ответ на попытку применить силу пинками и ударами вытолкали тех с Форума. Так что Аппий, услышав об этом, был вынужден отправиться на Форум вместе с многочисленными друзьями и клиентами, приказав им бить и оттеснять с дороги тех, кто окажется на улицах. 5. Но Валерий и Гораций, главные, как я сказал[1166], вожаки ревнителей свободы, узнав о цели его выхода, встали перед телом вместе с большой и отважной толпой молодежи. И когда Аппий и его сообщники приблизились к ним, они вначале осыпали обидными и оскорбительными словами власть децемвиров, а затем присовокупили и дела, подобные словам, нанося удары и сбивая с ног нападавших.

XXXIX. Аппий же, тяжко уязвленный неожиданным препятствием и не зная, как поступить с этими людьми, принял решение идти по наиболее гибельному пути. Ведь, полагая, что народ настроен все еще благосклонно к нему, он поднялся к святилищу Вулкана и созвал народ на собрание, где попытался обвинить тех людей в нарушении законов и бесчинстве, вдохновляемый трибунской властью и тщетной надеждой, что народ вознегодует вместе с ним и позволит сбросить этих людей со скалы[1167]. 2. Но Валерий со своими сторонниками занял другую часть Форума и, поместив тело девушки там, откуда всем можно было его видеть, созвал другое собрание и выдвинул серьезные обвинения против Аппия и остальных олигархов. 3. И случилось то, что и следовало: некоторых привело достоинство мужей, других жалость к девушке, которая претерпела ужасные и более чем ужасные страдания по вине несчастной красы, а иных само стремление к восстановлению старинного государственного устройства, — но в это собрание стеклось больше людей, чем в другое, так что совсем немногие остались вокруг Аппия, а именно собственно сторонники олигархии, среди которых были и те, кто по многим причинам уже более не повиновался децемвирам, но, если бы положение противников упрочилось, с радостью ушел бы к тем. 4. Видя, что он покинут, Аппий вынужден был изменить свое мнение и оставить Форум, что в наибольшей мере принесло ему пользу. Потому что если бы он подвергся нападению толпы плебеев, то понес бы от них подобающее наказание. 5. После этого Валерий и его сторонники, получив власть, какую хотели, обратились к речам против олигархии и переубедили еще колеблющихся. Недовольство массы сограждан было еще более усилено родственниками девушки, которые доставили ее носилки на Форум и, приготовив все украшения для похоронных обрядов как можно пышнее, пронесли затем тело по самым главным улицам города, где его могло видеть наибольшее количество людей. 6. Женщины и девушки выбегали из домов, оплакивая ее участь, одни бросали цветы и венки на погребальные носилки, другие пояса или головные повязки, а третьи — девичьи игрушки, некоторые даже, возможно, отрезанные пряди волос; 7. и очень многие мужчины, покупая украшения в соседних лавках или получая их в подарок, приносили соответствующие дары погребальной процессии. Так что похороны стали широко известны по всему городу и всех охватило желание свергнуть олигархов. Но сторонники олигархии, будучи вооружены, внушали им немалый страх, а Валерий и его приверженцы не хотели решать спор кровопролитием сограждан.

XL. Итак, дела в городе находились в таком смятении[1168]. Вергиний же, который, как я рассказал, своей рукой убил собственную дочь, гнал лошадь с отпущенными поводьями, и вечером, около времени зажжения огней, прибыл в лагерь под Альгидом, все еще в том виде, в каком он бежал из города: весь забрызганный кровью и сжимая в руке мясницкий нож. 2. Стоявшие на страже перед лагерем, увидев его, были в недоумении, что с ним стряслось, и последовали за ним, чтобы услышать о важном и страшном деле. Вергиний же по пути рыдал и жестами побуждал всех встречных ступать за ним. Из палаток, мимо которых он проходил, выбегали воины все вместе, как раз тогда ужинавшие, с факелами и светильниками. Преисполненные тревоги и беспокойства, они окружили его, двигаясь следом. 3. Когда же он добрался до открытого пространства лагеря[1169], то, поднявшись на какое-то возвышение, так, чтобы все его видели, поведал о случившихся с ним несчастьях, предъявив в свидетели своих слов тех, кто вместе с ним явился из города.

Когда он заметил, что многие горько причитают и рыдают, то перешел к мольбам и просьбам, заклиная их не допустить, чтобы он остался неотмщенным, а отечество — оскорбленным. Еще когда он говорил это, всех охватило страстное желание слушать и его поощряли продолжать. 4. Поэтому он теперь уже смелее обрушился на олигархию, подробно рассказывая, что многих децемвиры лишили имущества, у многих тела опозорены плетьми, весьма многих ни в чем неповинных вынудили бежать из отчизны, а также перечисляя обиды, нанесенные женам, и похищения девушек на выданье, оскорбления свободнорожденным мальчикам, и перечисляя другие их бесчинства и жестокости. 5. «И эти оскорбления, — продолжал он, — мы терпим от людей, имеющих власть не по закону, ибо получили они ее не в силу постановления сената или с позволения народа (ведь истек у них годичный срок полномочий, по окончании которого они обязаны передать бразды правления другим), но самым насильственным способом, предполагая у нас большое малодушие и трусость, словно у женщин. 6. Пусть каждый из вас поразмыслит о том, что он сам испытал и что знает о других пострадавших; и если кто-то из вас, соблазняемый какими-либо удовольствиями или благодеяниями от них, не боится олигархии и не опасается, что бедствия когда-нибудь со временам обрушатся и на него самого, узнав, что у тиранов не существует никакой верности и что даже не из благосклонности даруются кому-то милости власть имущих, узнав и все остальное такого же рода, пусть он изменит свое мнение. 7. И вы все в едином порыве, освободите от тиранов отчизну, где находятся храмы ваших богов и могилы предков, коих вы почитаете после богов, и где живут ваши престарелые отцы, ожидающие высоких наград, равных понесенным трудам, жены обрученные по закону, дочери на выданье, требующие от родителей немалых забот, и дети мужского пола, кому причитаются права природы и предков. 8. Я умалчиваю, правда, о ваших домах, земельных наделах и добре, которое тяжким трудом накоплено вашими отцами и вами самими: ничем из этого вы не можете надежно обладать, пока находитесь под тиранией децемвиров.

XLI. Не дело для разумных и благородных людей доблестью приобретать чужое, но из-за малодушия позволять гибнуть своему собственному, или же вести длительные и непрерывные войны за власть и господство с эквами, вольсками, сабинянами и всеми прочими соседями, но не желать поднять оружие против ваших беззаконных правителей за свою безопасность и свободу. 2. Неужели вы не возродите высокий дух отечества? Неужели вы не придете к решению, достойному мужества предков, которые из-за бесчестия, причиненного одной-единственной женщине одним из сыновей Тарквиния, вследствие этого позора умертвившей себя, были столь возмущены ее несчастьем и столь рассержены, сочтя это бесчестье общим для всех, что они не только изгнали Тарквиния из государства, но и упразднили царскую власть и запретили впредь кому-либо править римлянами пожизненно и неподотчетно, сами поклявшись самой страшной клятвой и призвав проклятия на потомков, если что-либо совершат вопреки этому? 3. И вот при том, что они не снесли тираническое бесчинство, содеянное одним распущенным юнцом против одной свободной личности, вы станете терпеть многоглавую тиранию, которая позволяет себе всякое злодеяние и бесстыдство и будет позволять еще больше, раз уж вы ныне сносите? 4. Не мне одному досталась дочь, отличающаяся красотой средь других, которую Аппий открыто пытался обесчестить и опозорить, но и многие из вас имеют либо дочерей, либо жен, либо миловидных юных отроков. И что помешает им испытать то же самое со стороны какого-нибудь другого из десяти тиранов или самого Аппия? Если, конечно, существует кто-то из богов, который поручится, что, если вы оставите эти мои горести неотмщенными, то те же самые беды не обрушатся на многих из вас, но, коснувшись только моей дочери, вожделение тиранов остановится и в отношении остальных лиц — как детей, так и девушек, — образумится. 5. Знайте же достоверно, что было бы, конечно, великой глупостью и невежеством говорить, что эти предполагаемые преступления не произойдут. Ибо желания тиранов, естественно, не имеют границ, поскольку ни закон не служит им препятствием, ни страх. Итак, совершая для меня справедливое отмщение и обеспечивая для самих себя безопасность, чтобы вам не испытать то же самое, порвите, наконец-то, ваши путы, о несчастные; взгляните на свободу открытыми глазами! 6. Какая другая причина более возмутит вас, чем то, что дочерей граждан, как рабынь, уводят тираны и под бичами ведут к себе в качестве невест? И в какой другой миг вы вновь обретете дух свободы, если пропустите нынешний, когда тела ваши прикрыты доспехами?»

XLII. Когда он еще только говорил, большинство воинов подняли крик, обещая отомстить за него, и стали выкликать по именам центурионов, требуя взяться за дело. И многие, выходя вперед, отваживались открыто рассказывать, если сами испытали что-нибудь ужасное. 2. Узнав о случившемся, пять человек, которые, о чем я сказал[1170], командовали легионами, испугались, как бы толпа не совершила какое-нибудь нападение на них, и все сбежались в шатер полководца[1171], где стали обдумывать со своими друзьями, окружив себя верными воинами, каким образом прекратить мятеж. 3. Но, когда они получили известия, что воины возвращаются в свои палатки и что волнение успокоилось и прекратилось, то, не подозревая, что большинство центурионов на тайном совещании договорились поднять восстание и совместно освободить отечество, они решили, как только наступит день, схватить возмутителя черни Вергиния и держать его под стражей, а самим, подняв войска, вывести их из лагеря на врагов, и, расположившись в лучшем их краю, опустошать его, таким образом удерживая своих воинов от дальнейшего вмешательства в любые дела, которые творятся в городе, посредством как военной добычи, так и сражений, которые они будут всякий раз вести ради самих же себя. 4. Но ничего из задуманного им не удалось, ибо центурионы не позволили Вергинию пойти в шатер полководца, когда его туда вызвали, подозревая, что он может потерпеть какой-либо вред, более того, они с презрением отнеслись к полученному сообщению, что полководцы собираются вывести центурии против врагов, заявив: «Насколько искусно вы командовали нами ранее, чтобы и ныне, получив надежду, мы последовали за вами — за теми, кто, собрав из самого города и из союзников такое войско, как никакой другой римский военачальник прежде, не только [не одержали хоть какую-то победу над врагом или причинили ему ущерб][1172], но, напротив, [выказали] отсутствие храбрости и опытности, [плохо] расположив лагерь. А позволив разорить нашу собственную территорию, вы сделали нас нищими и бедными во всем, благодаря чему [мы, намного превосходя противников в вооружении,] побеждали в сражениях, когда у нас были более искусные полководцы, чем вы! А теперь враги водружают трофеи по поводу нас и, отняв у нас палатки, рабов, оружие и деньги, владеют всем нашим».

XLIII. Вергиний же в гневе и более уже не страшась полководцев, стал яростнее нападать на них, обзывая их опустошителями и погубителями отечества и побуждая всех центурионов, взяв знамена, вести войско на Рим. 2. Но большинство все еще страшилось двинуть священные знамена, да и считало нечестивым и небезопасным для всех оставить своих командиров и военачальников: ведь и воинская присяга, которую римляне соблюдают более всего сурово повелевает воинам следовать за военачальниками, куда бы они их ни повели, и закон давал командирам власть осуждать на смерть без суда неповинующихся или оставивших знамена. 3. Поэтому, когда Вергиний увидел, что это держит их в страхе, он стал доказывать, что закон освободил их от присяги, поскольку командовать войсками должен полководец, назначенный по закону, в то время как власть децемвиров незаконна, раз истек годичный срок, на который она была предоставлена. А продолжать повиноваться тем, кто правит не по закону, является не послушанием и благочестием, но безумием и сумасшествием. 4. Услышав это, воины признали его правоту: ободряя друг друга и в чем-то черпая мужество в поддержке божества, они подняли знамена и выступили из лагеря. Как бывает при разнообразных нравах, когда не все придерживаются наилучшего, должно было остаться с олигархами и некоторое число рядовых воинов и центурионов, хотя и не столь много, как других, а гораздо меньше. 5. Отправившиеся из лагеря шагали целый день и с наступлением вечера прибыли в город, никого не известив о своем приходе, чем привели горожан в смятение, так как те подумали, что подступают полчища врагов: по всему городу поднялся крик и началась беспорядочная беготня. Но все же смятение длилось не столь долго, чтобы из-за него произошло что-либо дурное. Ведь воины, проходя по улицам, восклицали, что они друзья и пришли ради блага государства, и подкрепляли слова делами, никому не причиняя вреда. 6. Проследовав на холм, называвшийся Авентин[1173] (именно он из всех входящих в Рим холмов был наиболее пригоден, чтобы разбить там лагерь), они положили оружие около храма Дианы. А на следующий день, укрепив лагерь и назначив десять тысячников[1174] руководить общими делами, главой которых стал Марк Оппий, они пребывали в спокойствии.

XLIV. Вскоре к ним прибыли в подмогу также из войска у Фиден доблестнейшие центурионы из трех легионов, приведя с собой крупные силы. Они уже давно находились в состоянии вражды со своими полководцами, после того как те убили легата Сикция, о чем я уже говорил[1175], но ранее опасались начать восстание, ибо полагали, что пять легионов у Альгида дружественно расположены к децемвирату. Теперь же, узнав об их мятеже, они охотно приняли от судьбы, то что случилось. 2. Начальниками и этих легионов были десять тысячников, назначенных по дороге, наиболее выдающимся из которых был Секст Малий[1176]. Когда они соединились друг с другом, то, положив оружие, поручили двадцати тысячникам во всех вопросах говорить и действовать от имени общества. Из этих двадцати они назначили уполномоченными двух наиболее видных представителей, Марка Оппия и Секста Малия: те организовали совет из всех центурионов, вместе с которыми постоянно занимались всеми делами. 3. Хотя намерения их были еще неясны многим, Аппий, поскольку сознавал себя причиною этого возмущения и ожидавшихся из-за него будущих зол, более не желал исполнять никакие общественные дела, но заперся в своем доме. Назначенный же вместе с ним командовать в городе Спурий Оппий и сам вначале встревожился, полагая, что враги немедленно нападут на них и для этого они явились сюда, но после того как проведал, что они не затевают никакого переворота, освободился от страха и созвал сенаторов в здании сената, посылая за каждым лично домой. 4. Еще когда они собирались, от войска под Фиденами прибыли командующие, возмущаясь, что оба лагеря оставлены воинами, и убеждавшие сенат отнестись к тем с негодованием, которого дело заслуживает. Когда же каждый должен был высказать свое мнение, Луций Корнелий заявил, что тем, кто занял Авентин, следует в тот же самый день возвратиться в свои лагеря и исполнять приказы военачальников, не понеся никакой кары за содеянное за исключением зачинщиков бунта: их подвергнут наказанию военачальники. 5. Если же они не выполнят это, то сенату решать вопрос о них как о тех, кто оставил боевые порядки, в которые были назначены командирами, и кощунственно нарушили воинскую присягу. Луций же Валерий…[1177]

……………………

……………………

6. Но не подобало мне как вообще не упомянуть ни единого слова о римских законах, которые мы нашли записанными на Двенадцати таблицах[1178], так как они столь почитаемы и столь отличаются от греческих законодательств, так и продолжать, затягивая рассказ о них сверх необходимого.

XLV. После свержения децемвирата[1179] первыми получили консульскую власть от народа на центуриатных комициях, как я уже сказал, Луций Валерий Потит и Марк Гораций Барбат, которые и сами по своему нраву были расположены к плебеям и восприняли эти политические взгляды от предков. Выполняя обещания, которые они дали плебеям, когда уговаривали их сложить оружие, что государственными делами они будут управлять с учетом всех интересов плебеев, они утвердили на центуриатных комициях законы, которыми патриции были недовольны, однако стыдились выступать против, — некоторые другие мне нет необходимости упоминать, но в том числе закон, повелевавший, чтобы законы, принятые плебеями на трибутных комициях[1180], в равной степени относились ко всем римлянам, имея ту же силу, что и будущие постановления центуриатных комиций. Наказанием для тех, кто отменил бы или нарушил этот закон, в случае признания виновным, были назначены смерть и конфискация имущества. 2. Этот закон покончил с возражениями патрициев, которые они выдвигали ранее против плебеев, не желая подчиняться законам, принятым теми, и вообще считая утвержденные на трибутных собраниях законы не общими для всего государства, но частными решениями только для самих плебеев. А то, что решило центуриатное собрание, это они полагали установленным не только для них самих, но и для остальных граждан. 3. Ранее уже отмечалось, что в трибутных собраниях плебеи и бедняки были сильнее патрициев, в то время как в центуриатных комициях патриции превосходили плебеев, будучи гораздо малочисленнее остальных.

XLVI. Когда этот закон[1181] вместе с некоторыми другими, проплебейского характера, был утвержден консулами, тотчас плебейские трибуны, полагая, что пришло подходящее время для наказания Аппия и его окружения, решили, что следует выдвинуть обвинения против них, но не одновременно всех подвергнуть суду, а по одному, чтобы они не смогли оказать никакой помощи друг другу: трибуны думали, что таким способом с ними будет легче справиться. 2. Обдумывая, с кого было бы удобнее начать, они решили первым обвинить Аппия, ибо он был ненавидим народом как за прочие преступления, так и за недавние беззакония, учиненные по отношению к девушке. Они ведь полагали, что, осудив его, они и остальных легко одолеют, а если начать с лиц более низкого положения, то, по их мнению, гнев сограждан, всегда более суровый на ранних стадиях судебного процесса, смягчится в отношении наиболее знатных, если их судить в конце, как это не раз уже бывало. 3. Приняв такое решение, они заключили децемвиров под стражу и назначили без жребия Вергиния обвинять Аппия. После этого Аппий был вызван к народу обвиненный Вергинием перед народным собранием, и попросил время для подготовки защиты. Заключенный в темницу, чтобы содержаться под стражей вплоть до суда (так как ему было отказано в поручительстве), Аппий умер в тюрьме до наступления назначенного дня судебного заседания, — как подозревали многие, по приказу плебейских трибунов, но, как утверждали те, кто желал снять с них это обвинение, он сам повесился в петле. 4. После него на суд к народу другим трибуном, Публием Нумиторием, был призван Спурий Оппий и после защиты осужден всеми голосами и в тот же день казнен в тюрьме. Остальные децемвиры до предъявления обвинений осудили сами себя на изгнание. Имущество казненных и изгнанников[1182] государственные казначеи[1183] изъяли в казну. 5. Марк Клавдий, который пытался увести девушку как свою рабыню, был привлечен к суду Ицилием, ее женихом. Однако, переложив ответственность на Аппия, который приказал ему совершить преступление, он все же избежал смерти, но был приговорен к бессрочному изгнанию. Из прочих пособников олигархов в тех или иных злодеяниях ни один не предстал перед публичным судом, но всем была дарована безнаказанность[1184]. Эту политическую меру предложил плебейский трибун Марк Дуиллий, поскольку граждане были уже утомлены, да и ожидалось нападение врагов[1185].

XLVII. После того как смута в государстве прекратилась[1186], консулы, созвав сенат, утвердили предварительное постановление отправить побыстрее войско против врагов. После утверждения народом постановления сената один из консулов, Валерий, с половиной войска вышел в поход против эквов и вольсков: оба народа ведь объединили силы. 2. Понимая, что эквы вследствие прежних успехов возгордились и с огромным презрением стали относиться к мощи римлян, он вознамерился еще больше усилить их самомнение и сделать более дерзкими, создав ложное представление, будто он боится вступать с ними в бой, и во всем он поступал с робостью. 3. Так, он выбрал для лагеря неприступную возвышенность, окружил глубоким рвом и укрепил высоким частоколом. И хотя враги постоянно вызывали его на бой и упрекали в трусости, консул терпеливо все это сносил, оставаясь в спокойствии. Но когда он узнал, что лучшие силы противника отправлены для грабежа земель герников и латинов, а в лагере осталась немногочисленная и слабая стража, то, сочтя этот случай подходящим, вывел войско в боевых порядках и выстроил его для битвы. 4. Но поскольку никто не вышел против него, то он пропустил этот день, а на следующий напал на их лагерь, не слишком надежно укрепленный. Когда ушедшие за фуражом узнали, что их лагерь осажден, они поспешно вернулись, но не в боевом строю и одновременно, а разрозненно и небольшими группами, кто как сумел собраться. Оставшиеся же в лагере, увидев, что подходят свои, воспряли духом и все вместе сделали вылазку. 5. И разразилась ожесточенная битва с безмерным кровопролитием с обеих сторон, в которой римляне, одержав победу, обратили в бегство тех, кто сражался в сомкнутых рядах, и, преследуя бегущих, одних убили, а других взяли в плен; завладев вражеским лагерем, они захватили большое количество денег и богатую добычу. Покончив с этим, Валерий уже беспрепятственно напал на вражеские поля, опустошая их.

XLVIII. Марк Гораций, посланный на войну против сабинян, когда узнал о подвигах коллеги, сам также вывел войска из лагеря и поскорее направил [все] свои силы на сабинян, не уступавших ему в численности и [весьма опытных] в военных делах. [Они же проявили] высокомерие и великую дерзость [в отношении неприятеля] вследствие прежних удач, — [и все в целом, и их военачальник лично][1187]. Он был не только хорошим полководцем, но и доблестным воином в единоборстве. 2. Поскольку всадники явили огромное рвение, Гораций одержал блестящую победу, многих врагов убив, но еще гораздо больше [взяв] в плен, а также овладев их брошенным лагерем, где нашли не только значительную собственную поклажу неприятеля, но и все добро, награбленное на римской земле, и спасли весьма много своих людей, попавших в плен. Дело в том, что сабиняне из-за пренебрежения к римлянам не уложили и не увезли заранее свою добычу. 3. Имущество врагов консул позволил воинам взять себе как военную добычу, отделив прежде из него то, что намеревался посвятить богам; но захваченное добро он возвратил прежним владельцам.

XLIX. Окончив эти предприятия, он отвел войска в Рим, куда в то же самое время подошел и Валерий. Оба консула весьма гордились своими победами и надеялись провести славные триумфы. 2. Однако события не оправдали их ожиданий. Ибо сенат, собранный по их поводу, в то время как они расположились лагерем за чертой города в месте, называемом Марсовым полем, и уведомленный о подвигах обоих консулов, не дал им разрешения совершить жертвоприношения в честь победы. Многие из сенаторов открыто выступили против них, 3. и больше всех Гай Клавдий, дядя, как я говорил[1188], того самого Аппия, что основал олигархию и недавно был погублен плебейскими трибунами. Он упрекал их за утвержденные ими законы, благодаря которым они умалили власть сената, и за остальной политический курс, которому оба следовали в управлении. Под конец он упомянул гибель либо лишение имущества децемвиров, которых они выдали плебейским трибунам, что, мол, совершено вопреки клятвам и договоренностям: 4. (было ведь заключено священное соглашение между патрициями и плебеями о прощении всех и забвении прошлого). Он утверждал также, что смерть Аппия последовала не от собственной руки, но по злому умыслу трибунов накануне разбирательства, чтобы тот, подвергаясь суду, не имел возможности получить слово или милость, как обычно происходит, если, конечно, на суд явился человек, предъявляющий в свою пользу благородство происхождения и множество добрых дел, свершенных ради общества, взывая к клятвам и ручательствам, на которые люди полагаются при заключении договоров, [выставляя детей и родственников], [принимая] сам этот жалкий вид и прибегая ко многим другим приемам, которые вызывают сострадание у толпы. 5. Когда [Гай Клавдий высказал] все эти обвинения против консулов и все присутствующие [поддержали его], то было решено, что консулы должны быть довольны, если хотя бы не подвергнутся наказанию, а получить празднование триумфа или другие подобного рода уступки они недостойны даже в малейшей степени.

L. Когда сенат постановил отказать в триумфе, Валерий и его коллега вознегодовали, воспринимая это как оскорбление, и созвали плебс на народное собрание. Там они выдвинули много обвинений против сената, а плебейские трибуны поддержали их и предложили закон, по которому консулы получили право на триумф от народа, первыми из всех римлян введя такой обычай. 2. И это вновь привело к упрекам и ссорам плебеев с патрициями. Трибуны подстрекали их, ежедневно созывая сходки и яростно нападая на сенат. А более всего многих беспокоило подозрение, которое старались укрепить и трибуны, усиленное туманными слухами и многочисленными предположениями, что, мол, патриции собираются упразднить законы, которые утвердили Валерий и его коллега. И многими серьезно овладело это мнение, став почти что уверенностью. Таковы были события при этих консулах.

LI. В следующем году[1189] консулами были Ларс Герминий и Тит Вергиний, а после них должность получили Марк Геганий…

……………………

……………………

LII. Когда они[1190] не дали никакого ответа, но продолжали возмущаться, Скаптий вновь вышел к трибуналу и сказал: «Вы получите признание, о граждане, от самих соперников, что они оспаривают нашу землю, не имеющую к ним никакого отношения. Принимая это во внимание, подайте голос за то, что является справедливым и соответствует клятвам». 2. При таких словах Скаптия стыд овладел консулами, понимающими, что исход судебного заседания не будет ни справедливым, ни благопристойным, если римский народ, избранный в третейские судьи, присудит себе какую-либо оспариваемую другими землю, отняв ее у спорящих сторон, при том что никогда ранее не предъявлял притязаний на нее. И очень много речей было произнесено консулами и руководителями сената, чтобы отклонить это решение, но тщетно. 3. Ведь люди, вызванные для голосования, заявляли, что большая глупость позволять другим владеть тем, что принадлежит им, и считали, что вынесут неправедное решение, если объявят арицийцев либо ардеатов владельцами спорной земли, раз они присягнули присудить ее тому, кому, как они признают, она принадлежит. И они гневались на судящиеся стороны за то, что те решили сделать судьями их, кто сам был лишен этой земли, с той целью чтобы им даже позже нельзя было уже вернуть свою собственность, которую они сами, рассудив под клятвой, признали чужой. Поразмыслив так и возмущаясь, они приказали поставить в каждой трибе третью урну, для римского государства, в которую они будут складывать свои камешки и всеми голосами римский народ был признан владельцем спорной земли. Это произошло при данных консулах.

LIII. Когда Марк Генуций и Гай Квинций получили должность[1191], возобновились политические разногласия, а именно, плебеи требовали, чтобы всем римлянам было позволено занимать консульскую должность: ведь до тех пор лишь патриции имели право на нее, избираемые на центуриатных комициях. И, подготовив закон о консульских выборах, плебейские трибуны этого года внесли его — за исключением Гая Фурния все остальные были согласны в этом. В нем народ наделялся правом каждый год решать, желает ли он, чтобы консульства добивались патриции, либо плебеи. 2. Члены сената возмущались этим, усматривая в нем низвержение своего собственного господства, и думали, что им следует предпринять все возможное, лишь бы воспрепятствовать утверждению закона. Взаимное раздражение, обвинения и противодействие постоянно происходили и на частных сходках, и на общественных собраниях, ибо все патриции стали враждебны ко всем плебеям. 3. Множество речей также было сказано в сенате и множество на комициях предводителями аристократии — более умеренные со стороны тех, кто полагал, что плебеи заблуждаются по незнанию своей выгоды, а более резкие со стороны тех, кто считал, что это дело обусловлено кознями и завистью к ним.

LIV. Пока время проходило впустую, в город прибыли гонцы от союзников с сообщением, что вольски и эквы готовятся выступить против них с огромным войском, и умоляли немедленно отправить к ним военную помощь, так как они находятся на пути войны. 2. Говорили, что и тиррены, называемые вейянами, готовятся к отпадению, да и ардеаты более не покорны им, гневаясь по поводу спорной земли, которую римский народ, избранный третейским судьей, присудил в минувшем году самому себе. 3. Сенат, узнав об этом, постановил набрать войско и обоим консулам вывести в поход воинские силы. Но их решениям воспротивились те, кто вносил закон (ведь плебейские трибуны имеют право противодействовать консулам), освобождая граждан, приводимых консулами к воинской присяге и запрещая накладывать какое-либо наказание на неповинующихся. 4. Но, хотя сенат настоятельно просил прекратить соперничество в настоящее время, а лишь когда наступит конец военным действиям, тогда и предлагать закон о выборах магистратов, они настолько не желали уступить обстоятельствам, что заявляли, будто, мол, будут препятствовать и другим решениям сената и не позволят утвердить никакого постановления по любому делу, покуда сенат не примет предварительное постановление о законе, который они вносят. 5. И трибуны увлеклись настолько, что таким образом угрожали консулам не только в сенате, но и в народном собрании, дав величайшие клятвы, какие у них есть, а именно собственной верностью, чтобы даже если они убедятся в своей ошибке, им нельзя было отменить ни одного из своих решений.

LV. Среди подобных угроз обсуждали, что следует делать, старейшие и наиболее выдающиеся вожди аристократии, собранные консулами на частное совещание сами по себе. 2. Итак, Гай Клавдий, который менее всего благоволил к плебеям и унаследовал такие политические убеждения от предков, предложил более самонадеянное мнение не уступать народу ни консульской власти, ни других магистратур вообще; а тем, кто попытается противодействовать, воспрепятствовать оружием, если их не убедят слова, не щадя никого, ни частное лицо, ни должностное. Ведь все, сказал он, кто пытается поколебать отеческие обычаи и испортить древний государственный порядок, являются чужаками и врагами гражданства. 3. Но Тит Квинций возражал против сдерживания противника силой и против общения с плебсом с помощью оружия и через пролитие крови соплеменников, в особенности потому, что им будут противодействовать плебейские трибуны, — «которых наши отцы постановили считать священными и неприкосновенными, сделав богов и младших божеств поручителями договора и призвав величайшими клятвами проклятие и на самих себя, и на свое потомство, если хоть что-нибудь нарушат в соглашении».

LVI. Когда к этому мнению присоединились и остальные приглашенные на совещание, слово взял Клавдий и сказал: «От меня не скрыто, основание сколь великих бед для всех нас будет положено, если мы разрешим народу проголосовать по поводу этого закона. Но не зная, что следует делать, и будучи не в состоянии в одиночку противостоять многим, я уступаю вашим намерениям. 2. Ведь справедливо, чтобы каждый объявлял, что ему кажется полезным для общества, но подчинялся при этом решениям большинства. Однако я могу дать вам следующий совет, ибо вы находитесь в тяжелых и неприятных обстоятельствах, — не уступать консульство ни сейчас, ни в будущем никому, кроме патрициев, которым одним по священному и человеческому праву дозволено получать его. 3. Когда же вы окажетесь перед необходимостью, как ныне, поделиться и с остальными гражданами высшей властью и магистратурой, назначайте военных трибунов[1192] вместо консулов, ограничив их число тем, сколько нужно — я думаю вполне достаточно восьми или шести — и среди них пусть патрициев будет не меньше, чем плебеев. Ведь, поступая так, вы не уроните власть консулов в руки низменных и недостойных людей, но и не будет казаться, что вы подготавливаете для себя несправедливое господство, не предоставляя плебеям никакой магистратуры». 4. Когда все одобрили его мнение и никто не стал возражать, он сказал: «Послушайте, что я могу посоветовать и вам, консулам. Назначив день, когда вы будете утверждать предварительное постановление и решения сената, дайте слово сторонникам закона и его противникам. После произнесения всех речей, когда настанет время испрашивать мнения, начните не с меня и не с Квинция, здесь присутствующего, и не с кого-либо другого из старших сенаторов, но с Луция Валерия, который из сенаторов более всех благоволит к плебеям, а вслед за ним вызовите Горация, если он пожелает что-нибудь сказать. Когда же выясните их мнения, тогда только вызывайте говорить нас, стариков. 5. Я в свою очередь выскажу суждение, противоположное предложению трибунов, используя полную свободу слова — ведь именно это на пользу общества. Что же до предложения о военных трибунах, если вам угодно, то пусть его вынесет Тит Генуций: ведь это мнение окажется наиболее подходящим и вызовет наименьше подозрений, если его выскажет твой брат, о Марк Генуций». 6. И этот совет был признан правильным, после чего они разошлись с совещания. На трибунов же напал страх из-за тайной встречи сенаторов, как бы она не оказалась во вред и весьма большой пагубой для народа, поскольку они заседали в частном доме, а не открыто, и никого из руководителей народа не допустили к участию в совещании. И после этой сходки они, в свою очередь собрав самых рьяных сторонников плебса, стали изобретать средства защиты и предосторожности против козней, которые они подозревали против себя со стороны патрициев.

LVII. Когда наступило время принятия предварительного постановления, консулы собрали сенат и, настоятельно призвав к согласию и порядку, предоставили плебейским трибунам, предложившим закон, высказаться первыми. 2. Выступил вперед один из них, Гай Канулей, и не стал доказывать и даже упоминать, что закон справедлив и полезен, но сказал, что он удивляется консулам, поскольку они, уже обсудив и решив между собой, как следует поступить, взялись представлять дело сенату, будто бы оно не обсуждено и нуждается в рассмотрении, и предоставили желающим говорить о нем, прибегая к обману, который не подобает их возрасту и не соответствует величию их власти. 3. Он заявил, что те кладут начало дурным средствам управления, собирая тайные совещания в частных домах и даже не всех сенаторов созывая на них, но только наиболее расположенных к ним. Далее Канулей добавил, что меньше удивлен, если другие сенаторы исключены из этого домашнего сената, но его изумляет, что Марк Гораций и Луций Валерий, ниспровергатели олигархии, мужи консульского достоинства, способные не менее любого другого решать общественные дела, оказались недостойны приглашения на совещание. Он не в состоянии понять, на каком законном основании это случилось, но подозревает единственную причину: намереваясь выдвинуть дурные и вредные предложения, направленные против плебеев, консулы не хотели приглашать на сборища такого рода самых больших друзей плебеев, которые обязательно высказали бы свое возмущение и не допустили бы никакого несправедливого решения против плебеев.

LVIII. Поскольку Канулей высказал это с сильным негодованием и сенаторы, не приглашенные на совещание, с гневом восприняли данное обстоятельство, вперед выступил второй из консулов, Генуций, и попытался оправдаться и успокоить их раздражение, доказывая, что они собрали только друзей и не для того, чтобы затеять что-нибудь против народа, но дабы посовещаться с наиболее близкими людьми, как поступить, дабы не обидеть ни одну из сторон, то есть внести ли закон на рассмотрение сената сразу или же позднее. 2. Что до Валерия и Горация, сказал он, то не было никакой иной причины не приглашать их на совет, но лишь то, чтобы у плебеев не возникло каких-нибудь неоправданных подозрений на их счет, будто бы они изменили своим политическим убеждениям, а именно, если бы они примкнули к другому мнению, предлагавшему отложить рассмотрение закона на другой, более подходящий, срок. Но так как все приглашенные решили, что предпочтительнее более быстрое рассмотрение, чем перенесение его, то консулы поступают так, как объявлено ими. 3. Сказав это и поклявшись богами, что он действительно говорит правду, а также призвав в свидетели сенаторов, которые были приглашены на собрание, он заявил, что очистится от всякого подозрения не словами, но делами. 4. Ведь после того как желающие отклонить или поддержать закон выскажут свои доводы, он вызовет первыми для объявления своего мнения не самых старших и почтенных сенаторов, кому и эта почесть предоставлена по отеческим обычаям, и не тех, кто находится под подозрением у плебеев, мол, что ничего не говорят и не замышляют полезного для них, но тех из более молодых, кто слывет расположенным к плебеям.

LIX. Пообещав это, он дал разрешение желающим говорить. После того как никто не вышел ни отвергнуть закон, ни защитить его, он вновь выступил вперед и первым спросил Валерия, что полезно для общества и за какое предварительное постановление он советует сенаторам проголосовать. 2. Тот, поднявшись, произнес длинную речь касательно как самого себя, так и предков, которые, по его словам, защищали плебейскую сторону ради блага государства. Он перечислил с самого начала все опасности, которые обрушивались на государство из-за тех, кто преследовал противоположные цели, и показал, что ненависть по отношению к плебеям оказалась невыгодной для всех, кто был враждебен плебсу. Далее он высказал много похвал народу, заявив, что для государства он стал главной причиной не только свободы, но и владычества. Произнеся это и тому подобное, он завершил, что не может быть свободным государство, из которого изгнано равенство. 3. И он сказал, что ему кажется справедливым закон, который предоставляет участие в консульской власти всем римлянам — конечно, тем, кто провел безупречную жизнь и явил деяния, достойные такой чести, — но он думает, что данный случай не является подходящим для рассмотрения этого закона, когда государство находится среди военных затруднений. 4. Он советовал плебейским трибунам позволить запись воинов и не препятствовать выходу в поход набранным войскам; консулам же, когда они наилучшим образом завершат войну, прежде всего внести в народное собрание предварительное постановление о законе. Это должно быть сразу же записано и одобрено всеми сторонами. 5. Данное мнение Валерия и вслед за ним Горация (ведь ему второму консулы предоставили слово) вызвало у всех присутствующих одинаковое чувство. Ибо те, кто хотел покончить с законом, с удовольствием услышали совет о переносе его рассмотрения, но тяжело восприняли необходимость после войны принимать им по его поводу предварительное постановление. Другие же, кто предпочитал, чтобы закон уже был одобрен сенатом, рады были слышать о признании его справедливым, но с раздражением относились к переносу предварительного постановления на другое время.

LX. Когда в результате этого предложения поднялся, как обычно, шум, ибо обе стороны не были удовлетворены всеми частями его, консул, выступив вперед, вопросил третьим Гая Клавдия, который слыл наиболее надменным и могущественным из вождей другой партии, противостоящей плебеям. 2. Он произнес подготовленную речь против плебеев, припомнив все, что, по его мнению, было когда-либо сделано народом вопреки превосходным отеческим установлениям. Сутью, увенчавшей его речь, было то, чтобы консулы вообще не давали сенату рассматривать этот закон, ни в настоящее время, ни позже, поскольку он предложен с целью свержения аристократии и приведет к нарушению всего порядка управления. 3. Когда же после его предложения шум еще больше усилился, четвертым по вызову консулов встал Тит Генуций, брат одного из консулов. Он рассказал вкратце об опасностях, угрожавших городу, что, мол, неизбежно на него обрушится одно из двух тяжелейших бедствий: либо их гражданские распри и соперничество укрепят положение врагов, либо, желая отвратить внешнее нападение, они позорно прекратят гражданскую войну. 4. Он заявил, что хотя имеются два бедствия, одному из которых они неизбежно будут вынуждены подчиниться, но ему кажется более выгодным то, чтобы сенат уступил плебеям присвоить некоторую часть установленного порядка отеческого государственного устройства, нежели превратить государство в посмешище для иноземцев и врагов. 5. Произнеся это, он внес предложение, которое уже было одобрено присутствовавшими на собрании в частном доме, то, которое сделал Клавдий, как я упоминал[1193], а именно, вместо консулов назначить военных трибунов — трех из патрициев и трех из плебеев — с консульской властью; когда же истечет срок их полномочий и наступит время назначать новых должностных лиц, чтобы сенат и народ собрались опять и решили, желают ли они отдать власть консулам или военным трибунам, и чье предложение встретит согласие всех голосующих, то и будет иметь силу; а предварительное постановление принимать каждый год.

LXI. Это мнение, предложенное Генуцием, встретило широкое одобрение со стороны всех, и почти все, поднимавшиеся после него, соглашались, что это наилучший выход. По приказу консулов было записано предварительное постановление, и плебейские трибуны, с огромной радостью получив его, проследовали на Форум. Затем, созвав плебс на собрание, они воздали много похвал сенату и убеждали тех из плебеев, кто хотел этого, бороться за магистратуру вместе с патрициями. 2. Но настолько непостоянной вещью является желание без благоразумия и столь быстро оно меняется в другую сторону, особенно применительно к черни, что те, кто до сих пор рассматривал как дело высшей важности получить участие в магистратуре и, если оно не будет даровано им патрициями, был готов покинуть город, как прежде, или добыть его оружием, теперь, когда они добились уступки, сразу оставили свое вожделение и переменили рвение в обратную сторону. 3. Во всяком случае, хотя множество плебеев пытались добиться военного трибуната и прибегали к самым настоятельным просьбам, плебеи никого не сочли достойным такой почести, но, получив право голосовать, избрали военными трибунами соискателей из патрициев, выдающихся мужей Авла Семпрония Атратина, Луция Атилия Луска и Тита Клелия Сикула.

LXII. Они первыми, получили проконсульскую власть[1194], на третьем году восемьдесят четвертой Олимпиады[1195], когда архонтом в Афинах был Дифил. Но, попользовавшись ею только семьдесят три дня, они добровольно отказались от нее в соответствии с древним обычаем, поскольку исполнять общественные обязанности им помешали некоторые небесные знамения. 2. После того как они сложили свою власть, собрался сенат и избрал интеррексов. Они, назначив выборы должностных лиц, предоставили решение народу — желает ли он избрать военных трибунов или консулов. Поскольку народ решил придерживаться древних обычаев, они предоставили желающим из патрициев домогаться консульской власти. Вновь были избраны консулы из патрициев, а именно, Луций Папирий Мугиллан и Луций Семпроний Атратин, брат одного из отказавшихся от военного трибуната. 3. Эти две магистратуры, обе облеченные высшими полномочиями, были у римлян в течение того же самого года. Однако обе они отмечены не во всех римских летописях, но в некоторых только военные трибуны, в других — консулы, в немногих же — оба вида. Мы согласны с последними и не без причины, но опираясь на свидетельства из священных и тайных книг[1196]. 4. Никаких других событий, военных или гражданских, достойных упоминания в истории, во время их правления не произошло, кроме договора о дружбе и союзе, заключенного с городом ардеатов: ведь они прекратили свои жалобы по поводу земли и отправили послов, прося принять их в число друзей и союзников римлян. Этот договор был утвержден властью консулов.

LXIII. На следующий год[1197], когда народ вновь проголосовал за назначение консулов, консульскую власть в декабрьские иды получили Марк Геганий Мацерин, во второй раз, и Тит Квинций Капитолин, в пятый раз. 2. Они указали сенату, что много разнообразных дел было оставлено без внимания по причине постоянных военных походов консулов, и особенно самое необходимое из всех — установленная законом оценка имущества[1198], по которой определялось число лиц, достигших возраста, годного к военной службе, и размеры имущества, с которого каждый должен был уплачивать налоги на ведение войны. Никакой оценки не совершалось в течение семнадцати лет, со времени [консульства] Луция Корнелия и Квинта Фабия[1199], [так что]… самые дурные и безнравственные из римлян останутся, но переменят место на то, в котором им достанется вести жизнь, какую они для себя выбрали[1200].

Книга XII

О заговоре Спурия Мелия — Сенат наделяет властью диктатора Луция Квинция Цинцинната. Сведения о смерти Мелия — Эпизод сражения трибуна Авла Корнелия с Толумнием — Эпизоды событий, произошедших в Риме в различные времена при разных правителях

I. Когда в Риме разразился сильный голод, некий человек (и рода не безвестного, и по деньгам из числа самых состоятельных), Спурий Мелий[1201], по прозвищу «Счастливец», полученному за большое богатство, недавно унаследовавший имущество отца, в силу же возраста и принадлежности к всадническому сословию не имевший права занимать должности или исполнять какую-нибудь иную общественную обязанность, прославленный, как никто другой, в военных делах и украшенный многочисленными наградами за доблесть, счел момент наиболее удобным для установления тирании и обратился к заискиванию перед толпой — наиболее легкому из всех путей, ведущих к тирании. 2. Так вот, имея много друзей и клиентов, он разослал их в разные стороны, дав денег из личных средств для закупки продуктов питания, да и сам отправился в Этрурию. Доставив за короткое время благодаря своим усилиям и помощи друзей большое количество продовольствия, он стал раздавать его согражданам, отмеривая модий[1202] за два денария[1203] вместо двенадцати, а тех, кто, как он понимал, совершенно неимущ и не в состоянии предоставить плату даже за ежедневное пропитание, снабжал безвозмездно. 3. Расположив к себе народ такой благотворительностью и стяжав удивительно великую славу, он опять отправился, чтобы закупить дополнительное продовольствие, и немного погодя вернулся со множеством речных судов, сплошь заполненных съестными припасами, и тем же самым образом стал раздавать их согражданам.

4. Патриции же, видя эти дела, начали относиться к нему с подозрением, полагая, что ничего хорошего не изведать им от чрезмерной щедрости этого человека, и, собираясь вместе на Форуме, обсуждали, каким наиболее подходящим безопасным способом следует заставить его отказаться от подобных мероприятий. Сначала они встречались и беседовали друг с другом тайно и в небольшом числе, затем стали и открыто обвинять, поскольку тот был тягостен и невыносим, совершая деяния, преисполненные гордыни, и самоуверенно разглагольствуя о себе самом. 5. А именно, во-первых, он, сидя на заметном возвышении, каков обычай у должностных лиц, в течение дня давал приходящим к нему ответы по поводу раздачи хлеба, лишая этой чести назначенного сенатом префекта[1204]. 6. Далее, он постоянно проводил народные сходки, хотя не было у римлян заведено, чтобы частное лицо созывало народную сходку, и перед народом много обвинял Минуция, что тот, мол, только носит имя власти, но не совершил никакого полезного беднякам дела. Сильно упрекал он перед народом и патрициев, утверждая, что они совершают такие действия, вследствие которых народ будет иметь малое значение или вообще никакого, и даже при нехватке хлеба не проявляют никакой заботы о неимущих, — ни все вместе, ни влиятельные граждане лично, — хотя более всего было необходимо, чтобы они, подобно ему, пожертвовав деньгами и собой, отовсюду привезли в город продовольствие. 7. Он просил сравнить свершенное им самим с делами тех, патрициев, насколько они целиком и полностью разнятся друг от друга: ведь те, ничего не тратя для общества из собственных средств, еще и общественную землю присвоили, пользуясь ею уже длительное время; напротив, он, ничего не имея из общественной собственности, еще и отчее имущество расходует на помощь беднякам, а когда заканчиваются наличные средства, делает займы у друзей, ничего не получая взамен за подобную щедрость, за исключением благоволения сограждан, дороже чего он не ценит никакое богатство на свете. 8. Сторонники постоянно называли его спасителем, отцом и основателем отечества. Они заявляли, что если предоставить ему консульскую власть, это окажется благодарностью, несопоставимой с величиной его деяний, и предлагали удостоить его какой-нибудь другой почести, более значительной и величественной, которой будут обладать и его потомки. 9. Когда же он совершил и третью поездку на побережье Италии, из которой вернулся обратно в Остию, порт Рима, со множеством грузовых судов с хлебом из Кум[1205] и из гаваней около Мизен[1206] и завалил город продуктами питания, так что никакого уже не стало отличия от прежнего изобилия, весь народ был готов, как только получит возможность голосовать на выборах должностных лиц, — будет ли тот добиваться консульства или какой-нибудь иной почести, — предоставить ему это, не обращая никакого внимания ни на преграды закона, ни на противодействия человека. 10. Видя это, вожди аристократии, не желая потворствовать и не имея силы воспрепятствовать, находились все в совершенном отчаянии. И они были приведены в еще большее замешательство, когда и плебейские трибуны, и консулы стали запрещать ему созывать народные сходки и выступать с речами, но народ, собравшись, прогнал их с Форума, чем обеспечил Мелию значительную уверенность и силу.

11. Итак, когда город находился в таком вот положении, назначенный префект по снабжению продовольствием злился на оскорбления в речах, которыми Мелий не переставал поносить его на народных сходках, но и опасался его больше всех остальных, как бы тот, если получит какую-нибудь должность, не поставил себя выше[1207] аристократии или, подстрекнув против него народ, не замыслил и не осуществил в отношении него какой-нибудь план с помощью своих сторонников. Возмущаясь по обеим этим причинам и стремясь избавиться от человека, имеющего большую власть, чем положено частному лицу, он стал проводить тщательное расследование и его слов, и его дел. 12. А поскольку имелось много таких, кого этот человек использовал как помощников в своих тайных намерениях, и они не были одинаковы по природе и близки во взглядах, нашелся некто, кто, по всей вероятности, не оказался его верным другом — или из-за страха, или из-за личной выгоды. Предоставив ему гарантии, что никому не расскажет о нем, Минуций узнал обо всех замыслах Мелия и их подготовке. 13. Когда же он получил бесспорные доказательства и узнал, что опасность уже налицо, то сообщает об этом консулам. А те, не желая проводить расследование столь серьезного дела только собственными силами, подумали, что вопрос следует доложить сенату, и тотчас созвали его заседание, как будто намереваясь посовещаться о какой-то внешней войне. 14. Когда же сенат быстро собрался, один из них выступил и рассказал, что им сообщили о подготовленном против государства заговоре, требующем весьма серьезных и немедленных мер предосторожности в силу величины опасности. Далее он поведал, что сообщивший об этом является не каким-нибудь простым гражданином, но тем, кого они сами за доблесть назначили на величайшую и очень важную для общества должность, испытав его честность и рвение в общественных делах по его поведению на протяжении всей жизни. 15. Итак, когда взволнованный сенат замер в ожидании, он призвал Минуция, и тот сказал: [Ищи в разделе о публичных выступлениях.][1208] Esc.

II. Когда же сенату было это сообщено, они назначают диктатора, а он — начальника конницы…[1209] и приказал тому прибыть к нему вместе со всадниками около полуночи, а сенаторам — еще на рассвете собраться на Капитолии, Минуцию же — взяв доносчика и позаботившись о прочих доказательствах, явиться к ораторскому возвышению, и всем — хранить решения в тайне от тех, кто не входит в сенат, говоря, что есть только одно условие безопасности, а именно, если Мелий ничего не узнает о сказанном и сделанном в его отношении. 2. Распорядившись и об остальном, в чем была необходимость, он всех задержал в здании сената до захода солнца, а распустил собрание, когда уже стемнело. Когда же наступила полночь, отправившись из дома…[1210] он вышел на заре во главе отборных воинов обоих консулов и в сопровождении самих консулов. 3. Итак, вместе с сенаторами они на рассвете заняли Капитолий и взяли его под охрану.

Мелий, ничего не зная об этом, вышел на Форум, когда начался день, и, восседая на ораторском возвышении, давал советы тем, кто просил. А немного погодя к нему подошел начальник конницы Сервилий вместе с лучшими из всадников, имевшими под одеждой мечи[1211], и, остановившись подле него, произносит: 4. «Диктатор приказывает тебе, Мелий, явиться к нему». А тот, возразив, сказал: «Что за диктатор приказывает мне, Сервилий, прийти к нему? Как и когда он появился?» И в то же время в замешательстве он оглядел стоявших вокруг возвышения. Поскольку же всех охватило молчание, ввиду того что никто не был осведомлен о действиях сената, снова заговорил Сервилий: «Вчера сенату было доложено о тебе, о Мелий, что ты готовишь переворот, — возможно, неверно: ведь недостойно осуждать кого-либо заранее на основании одного только обвинения. 5. Сенат, решив изучить этот доклад, заявил, что обстоятельства требуют диктатора, поскольку он подвергается немалой опасности, и наделил этой властью Луция Квинция Цинцинната, которого и ты, конечно, знаешь как наилучшего из патрициев и дважды уже безупречно занимавшего названную должность. 6. Вот что за человек, желая устроить для тебя судебный процесс и предоставить там тебе слово, отправил нас, — меня как начальника конницы вместе с этими вот мужами, — чтобы привести тебя в безопасности для оправданий. Если же ты убежден, что ничего противозаконного не совершал, то иди и защищай свои права перед человеком, любящим свою родину, который не захочет избавиться от тебя ни вследствие всеобщей ненависти, ни под каким-нибудь другим несправедливым предлогом». 7. Но когда Мелий услышал это, то вскочил и громко закричал: «Плебеи, помогите мне, похищаемому власть имущими из-за благосклонности к вам! Ведь не на суд они приглашают меня, но вызывают на смерть!» А когда вокруг возвышения поднялся крик и страшный переполох, Мелий, осознав, что тех, кто намерен схватить его, больше, чем тех, кто спешит на помощь, и, кроме того, недалеко находятся с оружием другие, быстро спрыгнул с возвышения и поспешно бросился бегом через площадь спасаться домой. 8. Но, настигаемый всадниками, он вбегает в мясную лавку и, схватив нож, используемый рубщиками мяса, наносит удар первому приблизившемуся к нему. Затем, когда ворвалась большая толпа, он продолжал защищаться и на короткое время оказал сопротивление, но кем-то у него была отсечена рука, он падает и погибает, изрубленный, подобно дикому зверю.

9. Итак, Мелию, возжелавшему великих дел, которому весьма немного не хватило, чтобы захватить власть над римлянами, выпал на долю столь незавидный и горький конец. А когда тело было вынесено на Форум и оказалось на виду у всех, то были и беготня, и крик, и переполох среди всех находившихся на площади — одни скорбели, другие же негодовали, а третьи порывались напасть на содеявших это. 10. Когда же началось такое волнение, диктатор понял, что всадники осуществили порученное им дело, и спустился из крепости на Форум, сопровождаемый всеми сенаторами и окруженный всадниками, показывавшими обнаженные мечи. Выступив перед народом на собрании, он распустил толпу. Esc.

III. (1) «… имея вокруг себя людей, набранных из всех видов порока, кого он вскармливал, подобно диким зверям, против родины[1212]. Конечно, если бы он послушался меня и показал себя уважающим законы, это дало бы ему величайший вес при защите и было бы немалым доказательством, что он ничего не замышлял против родины. Ныне же, терзаемый совестью, он испытал то, что терпят все возымевшие нечестивые намерения против самых близких себе. Он решил избежать расследования и попытался прогнать явившихся за ним всадников, нанося удары мясницким ножом…» Ambr.

IV. А из плебеев те, кто не участвовал в замыслах по уничтожению государственного строя, возмущались и с гневом воспринимали попытку этого человека, другие же, кто принял участие в заговоре, освобожденные от страха, притворно радовались и восхваляли сенат за принятые меры. И лишь немногие из них, самые порочные, осмеливались в ближайшие дни болтать, что, мол, Мелий устранен власть имущими, и пытались взбунтовать народ. Тайно казнив их, диктатор после прекращения смуты слагает с себя власть.

2. Именно таким образом рассказывали те, чьи сведения о смерти Мелия представляются мне наиболее заслуживающими доверия. Однако пусть будет высказано и мнение, кажущееся мне менее убедительным, которого придерживались Цинций[1213] и Кальпурний[1214], местные историки. Они говорят, что ни Квинция сенат не назначал диктатором, ни Квинций Сервилия — начальником конницы. 3. А именно, когда Минуцием было сделано сообщение, присутствующие в сенате, поверив в истинность сказанного, согласились с предложением одного из старших сенаторов немедленно казнить указанного человека без суда и, соответственно, поручили это дело Сервилию, поскольку тот был молод и на руку смел. 4. Он, говорят, взяв под мышку небольшой меч, пошел к Мелию, когда тот уходил с Форума, и, подойдя, сказал, что хочет переговорить с ним о деле тайном и важном. Когда же Мелий приказал тем, кто находился рядом с ним, немного отойти, Сервилий, как только увидел, что тот остался один, без охраны, сразу обнажил меч и вонзил ему в горло. Совершив это, он бегом бросился к зданию сената, где еще заседали сенаторы, потрясая окровавленным мечом и крича преследователям, что уничтожил тирана по приказу сената. 5. А те, хотя были готовы бить его и бросать в него камни, услышав упоминание сената, отказались от этого и ничего противозаконного против него не совершили. За это, говорят, и было ему дано прозвище «Ала» (Ahala), поскольку он пошел к Мелию, имея меч под мышкой: ведь римляне называют подмышки «ала» (ala).

6. Когда же этот человек тем или иным способом был убит, сенат, собравшись, постановил обратить его имущество в общественную собственность и срыть до основания его дом. Это место еще и в мое время одно было оставлено незастроенным среди многочисленных обступающих зданий, называясь у римлян Эквимелий (Aequimelium) или, как сказали бы мы, «равнина Мелия»: ведь «экон» (aequum) у римлян называется то, что не имеет никакого выступа. Следовательно, некое место, вначале названное «Экон Мелий», позднее, когда слова слились друг с другом в единое произношение, назвали «Эквимелий»[1215]. А Минуцию, предоставившему сведения насчет Мелия, сенат постановил воздвигнуть статую. Esc.; (р. 214, 11. 12–18) Ambr.

V. (2) Когда тиррены, фиденяне[1216] и вейяне вели войну с римлянами[1217] и Ларс Толумний, царь тирренов, причинил римлянам страшный урон, один римский военный трибун, Авл Корнелий, по прозвищу Косс, погнал своего коня против Толумния, и, когда оказался рядом, они направляют копья друг против друга. 2. И вот Толумний наносит удар в грудь вражеского коня, который, встав на дыбы, сбрасывает всадника. А Корнелий, вонзив копье сквозь щит и панцирь в бок, опрокидывает Толумния с коня и, когда тот еще поднимался, бьет мечом в пах. 3. Убив его и сняв доспехи, он не только отогнал нападавших на него всадников и пеших воинов, но и поверг в отчаяние и страх тех, кто оказывал сопротивление на обоих флангах. Ambr.

VI. (3) Когда консулами были Авл Корнелий Косс, второй раз, и Тит Квинций[1218], страна пострадала от сильной засухи, испытав нехватку всякой влаги — не только дождевой, но и проточной. И от этого падеж мелкого, вьючного и крупного рогатого скота стал всеобщим, а на людей обрушились многочисленные и разнообразные болезни, особенно же так называемая чесотка, причинявшая коже страшные муки вследствие зуда и свирепствовавшая еще больше из-за нагноений, — мучение из числа тех, которые вызывают наибольшее сострадание, и причина самой скорой гибели.

(4) 2. Руководители сената не считали правильным сохранять глубокий мир и длительный отдых, зная, что вместе с миром в государства входят праздность и распущенность, и одновременно опасаясь гражданских смут. И ведь эти смуты, тяжкие и непрерывные, после прекращения внешних войн возникали по всякому поводу.

3. Лучше превосходить врагов в человеколюбии, чем в мести: благодаря ему, даже если нет ничего другого, все же, несомненно, у людей становятся более сладостными упования на милости от богов. Ambr.

(5) 4. Когда он заметил подходящих с тыла врагов[1219], то окруженный противником со всех сторон оставил надежду повернуть назад, понимая, что все подвергнутся опасности погибнуть самым позорным образом, не совершив никакого благородного деяния, ибо придется сражаться в меньшем числе с превосходящими силами и тяжеловооруженным против легковооруженных. Увидев же какой-то достаточно высокий холм, который находился недалеко от него, он решил занять его. Ambr.

(6) 5. Агриппа Менений, Публий Лукреций и Сервий Навций, удостоенные избрания в военные трибуны, раскрыли некий заговор против государства, организованный рабами[1220]. 6. Намеревались же участники заговора ночью поджечь дома во многих местах одновременно и затем, когда увидят, что все бросились на помощь горящим зданиям, захватить Капитолий и прочие укрепленные места, а завладев городскими укреплениями, — призвать к свободе остальных рабов и вместе с ними, умертвив господ, присвоить себе жен и имущество убитых. 7. Когда же дело стало известным, зачинщики заговора были схвачены и после бичевания распяты на крестах. А каждый из тех, кто донес на них, — было их двое, — получил свободу и по тысяче[1221] денариев из казны. Ambr.

VII. (7) Римский военный трибун очень старался завершить войну за несколько дней, поскольку, мол, дело это, несомненно, легкое и в его силах будет одной битвой подчинить врагов. 2. Но вражеский командующий, зная и военный опыт римлян, и стойкость среди опасностей, решил не вступать с ними в равное и открытое сражение в боевом порядке, а вести войну с помощью каких-нибудь уловок и хитростей и подстерегать, не предоставят ли те сами в отношении себя какую-нибудь выгоду ему. Ambr.

Раненый и чуть было не умерший. Ambr.

VIII. (8) В Риме была суровая зима, и там, где выпало меньше всего снега, он был глубиной не менее семи футов[1222]. И случилось так, что от непогоды погибли и некоторые люди, а также много мелкого рогатого скота и немалая часть прочих домашних животных и вьючного скота, одни — получив обморожения, другие же из-за нехватки привычного корма. 2. А те из плодовых деревьев, которые по природе не могли переносить избыток снега, одни полностью засохли, другие же, чьи завязи были обожжены морозом, стали бесплодными на длительное время. Было повреждено и множество домов, а некоторые даже полностью разрушены, особенно те, что из камня, вследствие оттепели и таяния снега. 3. Мы не имеем сведений в исторических повествованиях касательно этих земель, чтобы подобное несчастье когда-либо случилось раньше или позже вплоть до нашего времени, ведь земли эти лишь немного севернее средней зоны[1223], на параллели, рисуемой над Афоном[1224] через Геллеспонт. А тогда первый и единственный раз состояние атмосферы данной местности отклонилось от обычной температуры. Ambr.

IX. (9) По приказу Сивиллиных оракулов[1225] римляне проводили праздник, называемый на местном языке словом «ложе»[1226]. А к рассмотрению оракулов их побудило начало какой-то заразной болезни, ниспосланной богами и неизлечимой человеческим искусством. 2. Они украсили три ложа, как приказали оракулы, одно — для Аполлона и Латоны, другое — для Геркулеса и Дианы, а третье — для Меркурия и Нептуна[1227]. И в течение семи дней все непрерывно приносили жертвы, от лица общества и от себя лично, каждый жертвуя богам первинки сообразно собственным возможностям, а также устраивая весьма пышные угощения и принимая у себя проживавших там иноземцев. (10) 3. А Пизон[1228], бывший цензор, в своем сочинении «Анналы» добавляет еще и такое: хотя рабы, которых господа раньше держали в оковах, были от них избавлены, и город был переполнен толпой иноземцев, и дома были открыты днем и ночью, и всякий, кто хотел, беспрепятственно входил в них, никто не пожаловался, что пропало какое-нибудь имущество или кто-либо кем-либо был обижен, в то время, как обычно, праздничные дни из-за попоек приносят много дурных и противозаконных деяний. Ambr.

X. (11) Во время осады римлянами вейян[1229], около восхода Собачьей звезды (Сириуса), когда в наибольшей степени пересыхают и водоемы, и все реки, за исключением одного египетского Нила, некое озеро, находящееся от Рима на расстоянии не менее ста двадцати стадиев в горах, именуемых Альбанскими, рядом с которым в древности располагалась метрополия римлян, — это озеро, хотя не было ни дождей, ни снегопадов, ни по какой-нибудь иной причине, видимой людям, получило такой прирост воды от своих источников, что затопило значительную часть территории близ гор и разрушило многие сельские жилища, а в конце концов даже пробило ущелье между горами и разлилось могучей рекой на расположенные ниже равнины. (12) 2. Узнав об этом, римляне в уверенности, что какое-то божество гневается на их государство, сначала постановили умилостивить жертвами богов и младших божеств, которые властвуют над этим краем, и спросили местных гадателей, не могут ли они что-нибудь сказать. Но так как ни озеро не возвращалось к своему прежнему состоянию, ни гадатели не говорили ничего определенного, лишь советовали обратиться к богу, римляне отправили послов к Дельфийскому оракулу[1230]. Ambr.

XI. (13) В это же время некоему вейянину, сведущему благодаря своим предкам в местном гадании, случилось стоять на страже на стене, а один центурион из Рима был его давним знакомым. Этот центурион, оказавшись однажды рядом со стеной и сказав тому человеку обычные приветствия, заметил, что жалеет его по поводу несчастья, которое обрушится на него и других, если город будет захвачен. 2. И тиррен, слышав уже о разливе Альбанского озера и зная древние пророчества о нем, рассмеялся и сказал: «Какое благо заранее знать будущее! Вы же из-за неведения того, что предстоит, терпите бесконечную войну и напрасные труды, рассчитывая разрушить город вейян. А если бы кто-нибудь открыл вам, что этому городу суждено быть взятым лишь тогда, когда озеро возле Альбанской горы, испытав нехватку собственных источников, не будет больше смешиваться с морем, то вы прекратили бы и себя изнурять, и нас беспокоить». 3. Услышав это, римлянин серьезно задумался про себя, но в тот раз ушел. (14) А на следующий день, предварительно доложив военным трибунам, что он задумал, явился на то же самое место без оружия, так что насчет него тиррен не возымел никаких подозрений по поводу замысла. Поприветствовав, как обычно, он сначала поведал другое о постигшем римский лагерь затруднении, чем полагал порадовать тиррена, а затем попросил истолковать ему некоторые знаки и предзнаменования, недавно явленные военным трибунам. 4. Предсказатель доверился его словам, не опасаясь никакого обмана, и, приказав стоявшим рядом с ним отойти, сам в одиночку последовал за центурионом. А римлянин, заманивая его затеянной для обмана беседой все дальше и дальше от стены, как только оказался рядом с укреплениями, обхватил его посередине обеими руками, поднял и унес к римскому лагерю. Ambr.

XII. (15) Военные трибуны, и словами обхаживая этого человека, и запугивая угрозами пыток, побудили его рассказать все, что он скрывал по поводу Альбанского озера. Затем они отправляют его к сенату. Однако у членов сената сложилось не однозначное мнение, но одним тиррен казался каким-то мошенником и шарлатаном, который приписывает божеству свое толкование оракула, а другим — что он сказал вполне искренно. (16) 2. И когда сенат находился в таком замешательстве, прибыли отправленные ранее в Дельфы послы, везя с собой оракулы, совпадающие с тем, что уже сообщил тиррен, а именно: боги и младшие божества, которые получили в удел город вейян, обещают им хранить незыблемым доставшееся от предков благоденствие столько времени, сколько потоки озера у Альбанской горы будут разливаться и течь до моря; 3. но когда те, утратив свой собственный природный характер и старинные пути, отклонятся на другие, так что уже не будут смешиваться с морем, тогда и будет разрушен их город; и это вскоре произойдет благодаря римлянам, если с помощью прорытых в различных местах каналов они отведут излишние воды на равнины вдали от моря. Узнав это, римляне тут же для указанных дел назначили мастеров. Ambr.

XIII. (17) Когда же вейяне услышали об этом от одного пленника, они пожелали отправить к осаждающим вестников по поводу прекращения войны, прежде чем город будет захвачен приступом, и послами назначают старейших граждан. 2. А после того как римский сенат отклонил примирение, все послы молча вышли из здания сената, но один, самый знаменитый из них и опытнейший в искусстве гадания, задержавшись у дверей и окинув взглядом всех присутствовавших в сенате, сказал: «Прекрасное, о римляне, и великолепное решение вы объявили, вы, претендующие на власть над соседями в силу доблести, если отказываетесь иметь в подчинении город не малый и не безвестный, хотя он слагает оружие и сдается вам, но предпочитаете с корнем уничтожить его, не опасаясь гнева со стороны божества и не обращая внимания на осуждение со стороны людей! 3. За это настигнет вас от богов справедливое возмездие, которое покарает таким же образом: ибо, лишив вейян родины, вы немного погодя потеряете собственную». Ambr.

(18) 4. А когда вскоре город[1231] был взят, одни жители, оказавшись смелыми мужами, бросились на врагов и были изрублены, при этом сами многих убили, другие же погибли, заколов себя собственноручно. Кому же в силу трусости и низости души все ужасы казались приемлемее смерти, те, бросив оружие, сдавались победителям. Ambr.

XIV. (19) Диктатор Камилл[1232], под чьим командованием Вейи были взяты, встав вместе с самыми выдающимися римлянами на какой-то возвышенности, откуда был виден весь город, сначала поздравил себя с этим успехом, поскольку ему удалось без особого труда захватить великий и преуспевающий город, который являлся не самой незначительной частью Тиррении, — в то время процветавшей и наиболее могущественной среди живших в Италии народов, — напротив, он постоянно оспаривал у римлян власть и выдержал много войн вплоть до десятого поколения, а с тех пор как начал эту войну и подвергся непрерывной осаде, терпел осаду в течение десяти лет, испытав всякую судьбу. (20) 2. Затем, поразмыслив, что человеческое счастье зависит от незначительного колебания и никакое благо не является постоянным, он воздел к небу руки и взмолился Юпитеру и остальным богам — прежде всего, чтобы нынешнее счастье не вызвало зависти к нему самому и к родине, а если какому-нибудь несчастью в противовес этим благам суждено обрушиться на римское государство в целом или на его собственную жизнь, пусть оно окажется наименьшим и самым умеренным. Ambr.

XV. (21) Был же город вейян для проживания ничем не хуже Рима, имея много плодородной земли, частично холмистой, частично равнинной, а также очень чистый и благоприятный для здоровья людей воздух, поскольку вблизи не было никаких болот, откуда распространяются тяжкие и зловонные испарения, и ни от какой реки не веяло на рассвете холодным ветром, к тому же источники воды не были скудными или заимствуемыми извне, но собственными, обильными и наилучшими для питья. Ambr.

2. (22) Говорят, что Эней[1233], сын Анхиза и Афродиты, когда приплыл в Италию и решил совершить жертвоприношение кому-то из богов, заметил, собираясь после молитвы принести в жертву приготовленное для обряда животное, приближающегося издалека кого-то из ахейцев, то ли Одиссея, когда тот хотел обратиться к оракулу около Авернского озера[1234], то ли Диомеда, когда тот явился к Давну[1235] как союзник. 2. Будучи раздосадован совпадением и желая отвратить как дурное предзнаменование появившийся во время священнодействий вражеский облик, он закутался и отвернулся, а после ухода врага, омыв опять руки, завершил жертвоприношение. 3. А поскольку жертвы оказались благоприятнее, он обрадовался случившемуся и этот же обычай соблюдал при каждой молитве, и его потомки также сохраняют его как одно из установлений касательно священнодействий. (23) 4. Следуя, несомненно, отеческим обычаям, Камилл, после того как вознес молитву и натянул на голову плащ, хотел повернуться, но у него подвернулась нога, и он, не сумев удержаться, падает навзничь. 5. Хотя такое предзнаменование не требовало разъяснения и не вызывало сомнения, но и для самого простого человека легко было истолковать его, что было совершенно неизбежно тому упасть неподобающим образом, он все же не счел необходимыми ни меры предосторожности, ни сакральное искупление, а обратил это в угодный себе смысл — мол, боги прислушались к его молитвам и устроили так, чтобы зло оказалось совсем незначительным. Ambr.

Книга XIII

Рассказ об осаде Камиллой города фалисков — События, произошедшие во время правления консулов после Камилла — Взятие города галлами, кроме Капитолия — Осада Капитолия Переговоры галлов с римлянами о выкупе города — Причина прихода галлов в Италию

1. (1) Когда Камилл осаждал город фалисков[1236], один из жителей, то ли отчаявшись в спасении города, то ли стремясь к личной выгоде, обманул детей из самых видных семейств, — а был он школьным учителем, — и вывел их из города будто бы прогуляться перед крепостной стеной и посмотреть на римский лагерь[1237]. 2. Понемногу увлекая их все дальше от города, он приводит детей к римскому сторожевому посту и передает выбежавшим воинам. Доставленный ими к Камиллу, он сказал, что уже давно замыслил подчинить город римлянам, но не имея никакой власти — ни над крепостью, ни над воротами, ни над оружием, — придумал такой способ: отдать в их руки сыновей знатнейших граждан, посчитав, что неизбежная необходимость заставит их отцов, озабоченных спасением детей, быстрее сдать город римлянам. 3. Несомненно, он говорил это, имея большие надежды получить какую-нибудь отменную награду за предательство. Ambr.

II. (2) Но Камилл, передав учителя и детей под стражу, о случившемся уведомил письмом сенат и спросил, что следует делать. 2. Когда же сенат предоставил ему поступать так, как ему самому покажется наилучшим, он вывел учителя вместе с детьми из лагеря и распорядился установить полководческое кресло неподалеку от городских ворот. Как только сбежалась большая толпа, — одни на стены, другие к воротам, — Камилл сначала сообщил фалискам, какое преступление решился совершить против них учитель, а затем приказал служителям сорвать одежду с этого человека и бичевать его тело множеством ударов. 3. Когда же он счел, что этого наказания достаточно, то раздал детям розги и приказал гнать того в город со связанными сзади руками, избивая и всячески издеваясь. Фалиски же, получив обратно своих детей и достойно наказав учителя за преступный замысел, сдали город Камиллу. Ambr.

III. (3) Тот же самый Камилл, когда вел войну против города вейян, дал обет Юноне-Царице вейян, если овладеет городом, воздвигнуть в Риме ее изваяние и учредить для нее пышное почитание[1238]. 2. И после взятия города он отправил самых выдающихся всадников, чтобы снять статую с пьедестала. Когда же посланцы вошли в храм и кто-то из них, то ли в шутку и смеха ради, то ли желая предзнаменования, спросил, хочет ли богиня перейти в Рим, изваяние произнесло громким голосом, что хочет. Это произошло даже дважды: ведь юноши, не веря, что именно изваяние издало звук, снова спросили то же самое и услышали тот же самый ответ. Ambr.

IV. (4) Во время правления консулов, что были после Камилла[1239], на Рим обрушилась заразная болезнь, начало которой положили отсутствие дождей и суровая засуха, от чего пострадали и древесные насаждения, и хлебная нива, принеся людям урожай скудный и нездоровый, а скоту — скудный и скверный корм. 2. Так что погибло бесчисленное количество мелкого рогатого и рабочего скота, которому не хватало не только прокорма, но и воды: столь значительным оказался недостаток речных и прочих источников именно тогда, когда все живое более всего страдает от жажды. 3. Людей же погибло немного, — кое-кто, употребивший пищу, которую раньше никогда не пробовал, — а почти все остальные подверглись страшным болезням, начинавшимся с маленькой сыпи, что появлялась на наружных покровах, но развивавшимся в большие нарывы, подобные раковым язвам, скверные на вид и причинявшие ужасную боль. 4. И не было для страждущих никакого средства от сильной боли, разве что, непрерывно расчесывая и расцарапывая, терзать кожу, пока не обнажатся кости. Ambr.

V. (5) А немного погодя плебейские трибуны[1240], возненавидев Камилла, созвали против него народное собрание и присудили его к штрафу в сто тысяч ассов, хотя не были в неведении, что имущество у него составляет совсем незначительную долю от величины штрафа, но для того лишь, чтобы тот, кто успешно завершил самые славные войны, подвергся бесчестью, будучи отведен плебейскими трибунами в тюрьму. Все же его клиенты и родственники внесли деньги из собственных средств и заплатили штраф, так что никакому оскорблению он не подвергся. Но Камилл, считая обиду нестерпимой, решил покинуть город. (6) 2. А когда он подошел к воротам и попрощался с сопровождавшими, которые горевали и рыдали, ибо им предстояло расстаться с таким человеком, то, пролив много слез, стекавших по щекам, и пожаловавшись на постигшее его бесчестье, Камилл произнес: «О боги и младшие божества, блюстители человеческих дел, я заклинаю вас стать судьями и за мои общественные деяния для отечества, и за всю мою прошлую жизнь! 3. Соответственно, если вы сочтете меня виновным в тех преступлениях, за которые народ меня осудил, — прошу послать дурной и постыдный конец моей жизни. Но если на всех постах, что родина вверила мне и в мирное, и в военное время, вы найдете меня благочестивым, справедливым и чистым от всякого позорного подозрения, то прошу стать мстителями за меня, наслав на моих обидчиков такие невзгоды и ужасы, из-за которых они будут вынуждены, не видя никакой иной надежды на спасение, обратиться за помощью ко мне». Сказав это, он удалился в город Ардея[1241]. Ambr.

VI. (7) Боги прислушались к его мольбам, и вскоре город был взят галлами, за исключением Капитолия[1242]. А когда граждане поименитее нашли на нем убежище и были осаждены галлами, — ведь остальная толпа убежала и рассеялась по италийским городам, — те римляне, что бежали к городу вейян, ставят начальником лагеря некоего Цедиция. В свою очередь, тот назначает Камилла, хотя и в его отсутствие, главнокомандующим с неограниченной властью в военных и мирных делах. 2. И возглавив посольство, он призвал Камилла примириться с отчизной, приняв во внимание беды, что приключились с ней, из-за которых она решилась обратиться за помощью к оскорбленному ею человеку. (8)3. Камилл же, прервав его, сказал: «Я не нуждаюсь в увещевании, Цедиций, ведь я сам, если бы вы не опередили с просьбой ко мне принять участие в событиях, был готов явиться к вам во главе вот этого войска, которое вы видите здесь у меня. Вам же, о боги и младшие божества, что надзираете за человеческой жизнью, я весьма благодарен за те почести, коих вы уже удостоили меня, а по поводу будущего молю, чтобы мое возвращение оказалось для родины прекрасным и счастливым. 4. Если было бы возможно для чеювека предвидеть, что произойдет в грядущем, никогда бы я не попросил, чтобы отечество, подвергшись таким бедствиям, стало нуждаться во мне. Напротив, я бы тысячекратно предпочел, чтобы последующая моя жизнь оказалась незавидной и презираемой, чем увидеть Рим во власти дикости варваров, возлагающим на одного меня оставшие надежды на спасение». 5. Сказав это и взяв войско, он внезапно появляется перед галлами и обращает их в бегство: напав на них, когда они были в беспорядке и замешательстве, он перерезал их словно овец. Ambr.

VII. (9) Так вот, когда бежавшие на Капитолий еще были осаждены, некий юноша, отправленный римлянами из города вейян к тем, кто находился на Капитолии, поднялся незаметно для стороживших там галлов и, сказав, что следовало, ночью опять ушел[1243]. 2. Когда же начался день, кто-то из галлов, увидев следы, сообщает об этом царю, а тот созвал самых мужественных воинов и показал им, где взошел римлянин. Затем он предложил им выказать такую же отвагу, что и римлянин, и попытаться подняться к крепости, обещая многочисленные дары тем, кто поднимется. После того как многие дали согласие, он приказал дозорным соблюдать тишину, чтобы римляне, решив, что те заснули, и сами отошли ко сну. (10) 3. И уже первые галлы взошли и поджидали отставших, чтобы тогда, когда их станет больше, зарезать стоявших на сторожевых постах и захватить укрепление, но никто из людей так и не заметил их. Однако некие священные гуси Юноны, которые содержались в святилище, становятся вестниками беды, гогоча все вместе и бросаясь на варваров. 4. И вследствие этого началось смятение, крик, беготня всех, призывавших друг друга к оружию, и галлы, которых стало уже больше, двинулись вперед. Ambr.

VIII. (11) Тут один из тех, кто раньше занимал консульскую должность, Марк Манлий[1244], схватив оружие и вступив в бой с варварами, первому поднявшемуся и уже занесшему меч над его головой наносит, опередив, удар по руке и отсекает руку по локоть. 2. А следующего за ним, прежде чем тот схватился врукопашную, он, ударив в лицо поднятым вверх щитом, опрокидывает и лежащего добивает. Затем, тесня остальных, уже приведенных в замешательство, одних он убил, а других рассеял, преследуя по склону. За этот подвиг он получил соответствовавший тогдашнему моменту дар от защитников Капитолия — однодневную меру вина и полбы от каждого человека. (12) 3. А когда был рассмотрен вопрос, как следует поступить с теми, кто покинул сторожевой пост на том месте, через которое поднялись галлы, сенат приговорил всех их к смерти, но народ, оказавшись умереннее, удовлетворился наказанием одного их командира. 4. И чтобы казнь стала видна варварам, его со связанными сзади руками сбрасывают к ним с утеса. После его наказания больше уже не наблюдалось никакой беспечности у тех, кто стоял на сторожевых постах, но всю ночь напролет все бодрствовали, так что галлы, оставив надежду захватить крепость обманом или хитростью, начали вести переговоры о выкупе, после уплаты которого варварам римляне смогут вернуть себе город. Ambr.

IX. (13) Когда же они заключили клятвенный договор и римляне принесли золото, то вес его, что должны были получить галлы, составлял двадцать пять талантов[1245]. Но когда установили весы, сначала галл явился с самим талантом тяжелее надлежащего, затем, когда римляне стали этим возмущаться, он оказался настолько далек от сдержанности и справедливости, что, сняв меч вместе с ножнами и поясом, кинул и его на весы. 2. На вопрос же квестора, что означает это действие, он ответил такими словами: «Горе побежденным!» И поскольку из-за жадности галла обусловленный вес не набирался, но не хватало еще третьей части, римляне ушли, попросив время, чтобы раздобыть недостающее золото. Снесли же они такое высокомерие варваров, поскольку ничего не знали о происходящем в лагере у Цедиция и Камилла, о чем мы сообщали. Ambr.

X. (14) А причина прихода галлов в Италию была таковой[1246]. Некий Лукумон, правитель тирренов, будучи при смерти, поручил верному человеку по имени Аррунт опекунство над своим сыном. Когда же тиррен умер, Аррунт, приняв на себя попечение о ребенке, оказался заботливым и справедливым блюстителем верности и предоставил мальчику после его возмужания все оставленное отцом состояние. За это от юноши он получил несоответствующую благодарность. (15) 2. Дело в том, что у Аррунта была красивая и молодая жена, отношениями с которой он очень дорожил, всегда скромная до того времени. Влюбившись, юноша совратил вместе с телом и душу женщины и желал общаться с ней уже не тайком, но открыто. Конечно, Аррунт страдал от разрыва с женой и негодовал из-за тех оскорблений, что они оба нанесли ему, но не мог им отомстить. И тогда он отправился за границу под предлогом поездки по торговым делам. 3. А поскольку юноша с удовольствием отнесся к его отъезду и предоставил все, что требовалось для торговли, то Аррунт, нагрузив повозки множеством бурдюков с вином и оливковым маслом и множеством корзин со смоквами, повез их в Галлию. Ambr.

XI. (16) Галлы в то время не знали ни виноградного вина, ни масла такого, какое дают наши оливковые деревья, но использовали в качестве вина зловонный напиток из ячменя, подвергшегося брожению в воде, а в качестве масла — старое свиное сало со странным запахом и вкусом. Тогда же, впервые отведав плодов, которых еще не пробовали, они получили удивительно большое наслаждение от всего и стали расспрашивать чужеземца, каким образом производится каждый продукт и у каких людей. (17) 2. А тиррен говорит им в ответ, что земля, производящая такие плоды, велика и обильна, населяет же ее немного людей, и в военных делах они ничем не лучше женщин. И он посоветовал им впредь подумать эти продукты не путем покупки у других, но, изгнав тогдашних хозяев, пользоваться как собственными. Такие речи убедили галлов, и те пришли в Италию и, в частности, к тирренам, именуемым клузийцами[1247], откуда был и тот, кто склонил их к войне. Ambr.

XII. (18) Когда из Рима были отправлены послы к галлам[1248], то один из послов, Квинт Фабий, услышав, что варвары вышли на заготовку кормов, вступает с ними в бой и убивает вождя галлов. Варвары, отправив в Рим посольство, потребовали выдать им этого человека и его брата, чтобы подвергнуть их наказанию за погибших. (19) 2. А поскольку сенат стал тянуть с ответом, то галлы по необходимости перенесли войну к Риму. Римляне же, услышав об этом, вышли из города с четырьмя полными легионами из отборных воинов, опытных в ратном деле, но числом их превосходили те из остальных граждан, кто вел жизнь домашнюю и досужую и меньше участвовал в войнах[1249]. Итак, обратив их в бегство, галлы покорили и весь Рим, за исключением Капитолия. Ambr..

Непет[1250], город Италии: Дионисий в тринадцатой книге «Римских древностей». Народ[1251] непетинский. Stephanus Byz.

Книга XIV

Месторасположение Кельтики — Рассуждения о характере и поступках римлян — О походе галлов против римлян — О знамении, произошедшем в Риме — Рассказ об одной истории, во время осады Марцием привернатов

1. (1) Кельтика[1252] расположена в той части Европы, что простирается к западу между северным полюсом и равноденственным закатом. Имея четырехугольную форму, она на востоке примыкает к Альпам, самым высоким горам Европы, на юге, откуда ветер Нот, — к Пиренеям, на западе — к морю за Геракловыми столпами, а к скифскому и фракийскому племени — по направлению к северному ветру Борею и реке Истр[1253], которая стекает с Альпийских гор, являясь крупнейшей из здешних рек, течет через весь континент, что лежит под Медведицами[1254], и впадает в Понтийское море. (2) 2. Размеры же ее таковы, что, говорят, немного не хватает до четверти Европы. Страна изобильна водой, тучная, богата плодами и весьма хороша для выпаса скота. Она разделяется посередине рекой Рейн, которая считается самой крупной из рек Европы после Истра. 3. Часть по эту сторону Рейна, граничащая со скифами и фракийцами, называется Германией, простираясь до Герцинского леса[1255] и Рипейских гор[1256]. А часть по другую сторону, обращенную на юг вплоть до Пиренейское гряды, окружающая Галльский залив[1257], названа Галлией, как и море. (3) 4. Общим же именем вся она зовется эллинами Кельтика: как говорят некоторые, от имени какого-то гиганта Кельта, правившего здесь. Другие же рассказывают миф, что от Геракла и дочери Атланта Астеропы[1258] родились два мальчика, Ибер и Кельт, которые дали свои собственные имена землям, где тот и другой управляли[1259]. 5. Третьи утверждают, что есть какая-то река Кельт, берущая начало в Пиренеях, по имени которой была названа Кельтикой сначала ближняя, а затем, со временем, и остальная страна. Также некоторые передают, что, когда первые эллины переправлялись в эту землю, их суда, гонимые сильным ветром, причалили у Галльского залива, а люди, после того как достигли побережья, назвали страну Кельсикой соответственно приключившемуся с ними событию[1260]. Потомки, изменив одну букву, стали именовать ее Кельтикой. Ambr.

II. (4) В Афинах некая священная олива у гробницы земнородного Эрехтея[1261], посаженная Афиной во время спора, случившегося у нее с Посейдоном по поводу этой страны[1262], была сожжена варварами вместе со всем остальным, что имелось в святилище, когда они захватили Акрополь[1263], но на следующий день после сожжения пустила из пня росток размером в локоть[1264]. Тем самым боги хотели показать всем, что город скоро восстановится и породит новые ростки взамен старых. (5) 2. И в Риме была полностью сожжена вместе с окружающими домами некая посвященная Марсу хижина, сооруженная рядом с вершиной Палатина[1265]. Но, когда очищали пожарище под новое строительство, в середине горячего пепла там сохранился невредимым символ основания города — палка, загнутая с одного конца, нечто вроде тех, что носят волопасы и пастухи, одни называя их калавропами, а другие — лагоболами. Ромул, гадая по птицам, размечал ею пространство для предзнаменований, когда готовился основать город.

3. С войском, готовым к битве[1266] и ничего, кроме оружия, не несущим.

Когда раздались аплодисменты, как при самом великолепном зрелище и при этом самом прекрасном для слуха, и те, кто несомненно находился в затруднительном положении, и те, кто изображал крайне затруднительное положение…[1267] Ambr.

III. (8) Что Марк Фурий, диктатор[1268], из своих современников был самым выдающимся человеком в военных делах и самым разумным — в гражданских. Vales.

IV. (6) Отличившийся, когда римляне спасались на Капитолии, Манлий[1269], подвергаясь опасности лишиться жизни за попытку установления тирании, взглянул на Капитолий и, протянув руки к храму Юпитера на нем, воскликнул: «И даже это место не будет в состоянии спасти меня, место, которое я сохранил для вас, когда оно было захвачено варварами?! Но я и тогда за вас погибал, и ныне погибну от ваших рук». В итоге, в тот раз его отпустили из сочувствия, но позднее он был сброшен с утеса[1270]. Ambr.

V. (7) Одолев врагов и завалив войско добычей, Тит Квинций, будучи диктатором, за девять дней взял девять вражеских городов[1271].

Застигнутые с обеих сторон, эти ненавистные богам люди были перерезаны, как стадо. Ambr.

VI. (8) Что римляне великодушны. Ведь в то время, как почти все остальные люди и в общественных делах своих государств, и в частной жизни изменяют свои взгляды в соответствии с ближайшими обстоятельствами и часто прекращают серьезную вражду из-за случайных добрых дел, а продолжительную дружбу разрушают из-за мелких и ничтожных обид, римляне полагали, что в отношении друзей следует поступать наоборот и в благодарность за старинные благодеяния отказываться от гнева на недавние поводы для обвинений. (9)2. Достойно восхищения, несомненно, и это у римлян: говорю же я о том, что они не стали мстить никому из тускуланцев, но всех преступников отпустили без наказания[1272]. А еще гораздо удивительнее этого те милости, что римляне предоставили им после прощения вины. Ведь обсуждая средства, с тем чтобы впредь ничего подобного не происходило в том городе и чтобы никто не получал основания для мятежа, они не сочли необходимым ввести гарнизон в их крепость или взять заложников от самых знатных людей, или отнять оружие у тех, кто его имеет, или каким-нибудь другим способом указать на то, что их дружба не пользуется доверием. 3. Но, полагая, что лишь одно дело объединяет всех связанных друг с другом родством или дружбой — равное участие в благах, они решили предоставить побежденным гражданство, уступив долю во всем, что имелось у коренных римлян. (10) Они восприняли не такой же образ мыслей, как у тех, кто прилизал на власть в Элладе, то есть у афинян и лакедемонян: 4. ведь какая необходимость говорить об остальных эллинах? Ибо афиняне в отношении самосцев[1273], своих собственных переселенцев, а лакедемоняне — мессенцев[1274], ничем не отличавшихся от братьев, когда те в чем-то оскорбили их, они, разорвав родственные узы, поступили столь жестоко и дико после подчинения их городов, что и самым свирепым варварам не превзойти этого беззакония в отношении соплеменников. (11) 5. Кто-нибудь, пожалуй, сможет назвать тысячи подобного рода преступлений у этих городов, что я обхожу молчанием, поскольку упоминание и данных случаев огорчает меня: ведь я считал, что эллины отличаются от варваров не по имени и не из-за языка, но умом и выбором в пользу достойного образа жизни, а более всего тем, что не совершают в отношении друг друга никаких беззаконий, противоречащих человеческой природе. Поэтому, у кого в характере преобладали эти качества, тех, я полагаю, следует называть эллинами, а у кого противоположные — варварами. 6. Также их благоразумные и человеколюбивые мысли и поступки я считаю эллинскими, а жестокие и дикие, в особенности если они затрагивают родственников и друзей, — варварскими. Так вот, тускуланцы ушли, не только ничего не лишившись из собственных владений после взятия их города, но и сверх того, получив блага, что имелись у победителей. Vales.

VII. Что Сульпиций, по прозвищу Руф[1275], был чаювеком выдающимся в военных делах и придерживавшимся среднего курса в управлении государством. Vales.

VIII. (12) Галлы, отправившись в поход против Рима во второй раз, стали опустошать альбанскую область[1276]. Здесь все они насыщались большим количеством пищи, пили много неразбавленного вина[1277], — а производимое там вино самое сладкое из вин после фалернского[1278], более всего похожее на смесь с медом, — предавались сну больше обычного и часто проводили время в тени. В итоге, они стали настолько тучными и изнеженными и так ослабили свои силы, что, когда принимались тренировать тело и упражняться с оружием, их дыхание прерывалось постоянной одышкой, а члены обливались сильным потом, и они отказывались от трудов прежде, чем им приказывали командиры. Ambr.

IX. (13) Узнав об этом, римский диктатор Камилл созвал своих воинов и сказал им много такого, что побуждало к отваге, в том числе и следующее: 2. «У нас приготовлено оружие лучше, чем у варваров, — панцири, шлемы, поножи, крепкие щиты, благодаря чему мы защищаем все таю, а также обоюдоострые мечи и вместо копья дротик[1279], метательный снаряд, от которого не скроешься, — одно оружие оборонительное, такое, что нелегко поддастся ударам, а другое наступательное, что пробьет любую защиту. У тех же головы обнажены, и обнажены грудь и бока, обнажены также бедра и голени вплоть до ступней, и никакой другой защиты, кроме щитов, а наступательное оружие — копья и очень длинные рубящие клинки[1280]. (14) 3. И местность, на которой мы устроим сражение, окажется нашим союзником, ибо мы будем спускаться сверху вниз, а для них — враждебной, поскольку они будут вынуждены двигаться снизу вверх. И пусть никто из вас не боится ни количества врагов, ни их высокого роста, и пусть никто, глядя на эти их преимущества, не станет малодушнее перед битвой. Пусть каждый, напротив, обратит внимание, во-первых, что меньшее войско, хорошо знающее, что следует делать, сильнее, чем большое, но несведущее. Далее — что тем, кто сражается за свое собственное, сама природа придает определенную храбрость перед лицом опасностей и вызывает неистовое воодушевление, как у одержимых божеством, а у тех, кто стремится присвоить чужое, обычно перед лицом опасностей отвага становится слабее. (15) 4. Впрочем, и того, чем они устрашают врагов и пугают, прежде чем схватиться врукопашную, нам не следует бояться, как будто мы неопытны в военном деле. Ведь что ужасного для идущих в бой смогут сделать косматые волосы, суровость в их взорах и грозный внешний вид? Ну, а эти их неуклюжие прыжки и пустое потрясение оружием, и частые удары по щитам, и сколько другого расточается и движениями, и звуками среди угроз врагам из-за варварского и неразумного бахвальства, — какую пользу по самой своей природе способно это принести тем, кто нападает безрассудно, или какой страх внушить тем, кто сознательно стоит среди опасностей? (16) 5. Итак, поразмыслив об этом, и те из вас, кто участвовал в прошлой войне с галлами, и те, кто из-за молодости не был там, первые — чтобы не опозорить тогдашнюю доблесть нынешней трусостью, а другие — чтобы оказаться ничем не хуже старших в свершении прекрасных деяний, идите, о благородные сыны и ревностные последователи славных отцов, идите неустрашимо против врага, имея помощниками богов, которые предоставят вам возможность взыскать со своих злейших врагов такое возмещение, какого вы желали, и со мной в качестве полководца, чье значительное здравомыслие и большое счастье вы сами удостоверяете! 6. С этого времени блаженную жизнь будут вести те, кому удастся принести с собой самый почетный для родины венок[1281], но прекрасную и бессмертную славу оставят вместо смертного тела своим малым детям и престарелым родителям те, кто обретет такой конец жизни. Не знаю, о чем следует больше говорить: ведь движется уже варварское войско, направляясь против нас. Расходитесь же и становитесь в строй». Ambr.

X. (17) Конечно, способ сражаться у варваров, имея во многом звероподобный и бешеный характер, был беспорядочным и непричастным к военному искусству. Ведь они то поднимали мечи вверх и на манер диких кабанов[1282] наносили удары, наваливаясь всем своим телом подобно каким-то дровосекам или землекопам, то направляли неприцельные удары сбоку, словно намереваясь разрубить вместе с самими доспехами все тело противника. Затем острия своих мечей они отводили в сторону. (18) 2. У римлян же оборона и их боевые приемы против варваров были надежны[1283] и обеспечивали значительную безопасность. Ведь когда варвары еще только заносили свои мечи, они, поднырнув под их руки и поднимая вверх щиты, а затем ссутулившись и пригнувшись, делали их удары бесполезными и напрасными, поскольку направлялись те слишком высоко. Сами же они, держа мечи прямо, били врагов в пах, пронзали бока и поражали внутренние органы ударами в грудь. А у кого видели эти части тела защищенными, тем подрезали сухожилия под коленями или на лодыжках и опрокидывали их на землю — скрежещущих зубами, кусающих щиты и издающих крик, похожий на рев, как дикие звери. (19) 3. И многих варваров покидали силы, поскольку члены тела слабели от усталости, и часть оружия притупилась, а часть сломалась, частично же оно не могло быть далее полезным: ведь помимо текущей из ран крови, пот, лившийся по всему телу, не позволял сжимать мечи и удерживать щиты, ибо пальцы скользили по рукоятям и уже не имели крепкой хватки. Римляне же, привыкшие к многочисленным трудам вследствие бесконечных и постоянных военных походов, мужественно переносили все опасности. Ambr.

XI. (20) В Риме произошло много и других ниспосланных богами знамений[1284], но величайшим из всех было такое: почти в центре Форума разверзся участок земли на бездонную глубину, и так оставалось в течение многих дней. По решению сената хранители Сивиллиных оракулов справились в книгах и сказали, что земля сомкнётся и к тому же породит в будущем большое изобилие всех благ, если она получит самое ценное у римского народа. 2. Когда они это объявили, каждый стал бросать в пропасть первинки тех благ, которые он полагал необходимыми для родины, — и жертвенные пироги из плодов, и первинки из своих денег. (21) 3. Но некий Марк Курций, считавшийся среди первых из юношей за рассудительность и военную доблесть, попросил доступ к сенату и сказал, что из всех благ самой прекрасной вещью и самой необходимой римскому государству является доблесть мужей: если же и от нее земля получит какие-то первинки и тот, кто окажет родине эту услугу, будет добровольцем, то земля породит много доблестных мужей. 4. Сказав так и заявив, что никому другому не уступит эту честь, он вооружился и сел на боевого коня. Когда же посмотреть собралась, толпа горожан, он сначала взмолился богам исполнить предсказания и даровать, чтобы в римском государстве появилось много мужей, подобных ему. Затем, отпустив коню поводья и пришпорив его, он кинулся в пропасть. 5. А вслед за ним в пропасть было брошено на общественный счет много жертвенных животных, много плодов, много денег, много нарядных одеяний, множество первинок от всех ремесел: и тотчас земля сомкнулась. Ambr.

XII. (22) Галл был огромен телом, намного превосходя обычные размеры[1285]. Ambr.

Лицииний Столон[1286], бывший десять раз плебейским трибуном и предложивший законы, из-за которых произошла десятилетняя смута, был на суде признан виновным и приговорен народом к денежному штрафу, после чего он сказал, что нет зверя кровожаднее народа, который не щадит даже тех, кто кормит его. Ambr.

XIII. (23) Когда во время осады консулом Марцием привернатов[1287] у тех не оставалось уже никакой надежды на спасение, они отправили к нему посольство. А на его вопрос: «Скажите мне, как вы сами наказываете ваших домашних рабов, когда те убегают?» — посол ответил ему так: «Как следует наказывать тех, кто страстно стремится вернуть свою исконную свободу». 2. И Марций, одобрив его прямоту, сказал: «Ладно, ну, а если мы даже послушаемся вас и откажемся от гнева, какую поруку вы дадите, что больше не совершите никакого враждебного деяния?» В свою очередь посол ответил: «Это находится в твоей власти и власти остальных римлян, Марций! Ведь получив обратно вместе с родиной и свободу, мы всегда будем вам верными друзьями, но вынужденные стать рабами — никогда». В итоге, Марций восхитился величием духа этих людей и прекратил осаду. Ambr.

Книга XV

Взаимоотношения римлян с кампаниями — Заговор римлян против кампанцев, раскрытый Марцием — Постановление сената об отправке к неаполитанцам послов — Различные мнения сенаторов по поводу отправки послов — Постановление о войне

1. (1) Когда галлы воевали с Римом и какой-то царь стал вызывать на единоборство любого римлянина, кто настоящий мужчина, сразиться с галлом вышел Марк Валерий[1288], один из военных трибунов, потомок Валерия Попликолы, который участвовал в освобождении государства от царей. 2. Когда же они сошлись врукопашную, на шлем Валерия сел ворон и грозно каркнул, глядя на варвара. И всякий раз, когда тот собирался нанести удар, ворон, налетал на него, то царапал когтями его щеки, то клювом бил по глазам, так что галл совершенно обезумел, будучи не в состоянии сообразить, как отбиваться от человека и при этом защищаться от ворона. (2) 3. Так битва продолжалась долгое время, и вот галл направил меч против Валерия, намереваясь, пробив защиту, вонзить его в бок, но затем, поскольку ворон налетел на него и стал клевать глаза, он поднял свой щит, чтобы отогнать птицу. Римлянин же, приблизившись, еще когда тот поднимал оружие, просовывает меч снизу и убивает галла. 4. А полководец Камилл наградил его золотым венком и дал ему прозвище Корвин[1289] в честь животного, сражавшегося в единоборстве на его стороне, ведь римляне называют воронов корнами. И сам он с этого времени стал постоянно украшать свой шлем символом ворона, и на всех его изображениях скульпторы и художники помещали это животное на его голове. Ambr.

II. (3) Они разоряли имения на полях, наполненные большими богатствами.

Люди были телесно измучены войной и за исключением того, что дышали, в остальном были подобны трупам.

Как говорится, когда прах погибшего еще не остыл.

2. Он погибнет самым жалким образом от рук врага, подпитывающего свою ненависть кровью сограждан.

Он предоставлял не самую малую часть добычи воинам, так что завалил богатством каждого бедняка.

Они опустошили их поля, уже созревшие для жатвы, и разграбили самые плодородные земли. Ambr.

III. Когда консулами были Квинт Сервилий, третий раз, и Гай Марций Рутил[1290], Рим подвергся тяжелым и неожиданным опасностям, и если бы их не рассеяло некое божественное провидение, то на него обрушилось бы одно из двух зол — либо приобрести позорнейшую славу за убийство гостеприимцев, либо совершить убийство сограждан. А по какой причине он подвергся таким опасностям, я попытаюсь вкратце рассказать, повторив немного более ранние события.

2. В предшествовавшем году римляне, предприняв ради всей Кампании Самнитскую войну[1291] и одолев противника в трех битвах, хотели отвести все свои войска обратно, поскольку сочли, что никакой уже угрозы для городов не оставалось. Но когда кампанцы стали просить не бросать их одних, без союзников, поскольку, мол, самниты нападут на них, если они не будут иметь никакой помощи со стороны, то в Риме решили, чтобы консул Марк Валерий, избавивший кампанские города от войны, оставил в них такое войско, какое они сами согласятся содержать. 3. Став во главе такой власти, консул размещает в городах тех, у кого было желание получать продовольствие и плату за гарнизонную службу: среди них наибольшую часть составляли люди бездомные и обремененные долгами, охотно бегущие от бедности и безвестности дома. 4. Кампанцы, принимая их в своих домах, встречали пышными застольями и оказывали гостеприимство с прочими изъявлениями дружелюбия. Ведь и сейчас жизнь у обитателей Кампании достаточно роскошная и изнеженная, и тогда была, и будет такой все остальное время, ибо они населяют равнину, обильную плодами и скотом и наиболее полезную для здоровья людей, занимающихся земледелием.

5. Итак, сначала воины гарнизонов с удовольствием принимали гостеприимство этих людей. Затем, когда их души стали развращаться от пресыщения благами, они начали понемногу приходить к дурным помышлениям и, встречаясь друг с другом, говорить, что поступят как неразумные люди, если, оставив такое благополучие, вернутся к жизни в Риме, где земля скудна, а налоги многочисленны, и нет никакого перерыва в войнах и бедствиях, награды же за общие труды — у немногих. 6. А те, кто был небогат средствами к жизни и нуждался в повседневном пропитании, и еще более те, кто не мог уплатить долги заимодавцам и считал свои затруднения достаточным советчиком по поводу собственных интересов без умета добродетели, так вот, они заявляли, что даже если все законы и власти будут угрожать им самыми суровыми наказаниями, они все равно больше не оставят кампанцам их нынешнее благополучие. И в конце концов, они дошли до такой степени безумия, что осмеливались даже говорить: 7. «Что же страшного, действительно, мы совершим, если, изгнав кампанцев, захватим их города? Ведь они сами ранее захватили эту землю, приобретя ее не по праву, но, найдя приют у населявших ее тирренов, уничтожили всех мужчин и забрали себе их жен, имущество, города и оспариваемую землю[1292], так что все, что бы они ни испытали, они испытают по справедливости, сами став зачинщиками беззакония против других. 8. Что же, в самом деле, воспрепятствует нам всегда пользоваться этими благами? По крайней мере, самниты, сидицины, авзоны[1293], да и все соседи, мстя кампанцам, будут настолько далеки от мысли о походе против нас именно, что сочтут достаточным для себя, если мы позволим каждому из них владеть своим собственным имуществом. 9. Римляне же, пожалуй, воспримут содеянное даже как исполнение желаемого, ибо они хотят, чтобы вся Италия подчинялась их собственным поселениям. Но если они, притворяясь негодующими, признают нас врагами, они не причинят нам столько вреда, сколько испытают от нас. Ведь мы разорим столько их земли, сколько нам будет угодно, отпустим узников на полях, освободим рабов и станем на сторону злейших их врагов — вольсков, тирренов, самнитов, а также латинов, чье повиновение римлянам еще непрочно. Для людей, по необходимости подвергающихся крайней опасности ради своей жизни, не существует никаких трудностей или препятствий».

10. Ведя такие разговоры друг с другом, сначала немногие, затем все больше, они решили напасть на города и стали давать взаимные клятвы в верности. Но их нападение опередил донос, выведя все на свет. Его сделали некоторые из участников заговора Марцию, одному из консулов, которому жребий определил войну с самнитами, — в тот момент, когда он уже взял набранные в Риме войска и находился в пути. Консул же, услышав о неожиданном и ужасном деле, решил не объявлять о нем и не подавать виду, что знает, но воспрепятствовать осуществлению замыслов против городов с помощью какой-нибудь уловки и военной хитрости. 11. Итак, еще до своего появления он отправил в города вместе с доносчиками некоторых наученных им людей и распорядился вести разговоры в присутствии тех, кто стоял на зимних квартирах, что он решил сохранить в городах имеющиеся гарнизоны, поскольку кампанцам угодно их оставить, а сам собирается воевать против самнитов с войском, пришедшим вместе с ним из Рима. И он убедил всех поверить в это. 12. А явившись со всем войском в Кампанию, он входил в каждый город и, вызывая тех, кто служил в гарнизонах, среди них отбирал участников заговора. Затем, дружелюбно разговаривая со всеми, одних он отпустил из-под знамен, как будто даруя освобождение от военной службы, других же спровадил, передав легату и военному трибуну под предлогом тех или иных военных нужд: эти были самыми испорченными и не соглашались на увольнение с военной службы. Сопровождающим он поручил доставить их в Рим и, отделив друг от друга, держать под негласным наблюдением, пока он сам не придет.

13. Но эти люди, обратив внимание, что всех основных главарей заговора либо отпускают из-под знамен, либо отсылают в разные места отдельно от остальных, пришли к выводу, что их заговор стал известен, и после этого испугались, как бы им, если окажутся врозь друг с другом и сложат оружие, не подвергнуться наказанию, когда их отведут в Рим. Собираясь в небольшом числе, они обсуждали, что следует делать. 14. Затем, когда некоторые внесли предложение о мятеже, они одобрили это решение и дали друг другу тайные клятвы в верности, после чего те, кто был уволен с военной службы, разбивают лагерь около города Таррацина[1294] на подходящем месте у самой дороги. 15. Позднее те, кого отправляли с легатом и военными трибунами, покинув своих командиров и даже уговорив отпасть некоторых из сопровождавших их воинов, располагаются рядом с тем же самым местом. Когда же они разом захватили все окрестные дороги, к ним ежедневно стало приходить много людей, и вокруг них собрался сильный отряд. Затем ими были открыты тюрьмы, что находились на полях, и стали стекаться… Esc.

IV. Римские консулы беспрепятственно прошли всю промежуточную территорию, поскольку одни жители не оказывали сопротивления, а другие даже сопровождали их, хотя на дороге, ведущей из Рима в Кампанию, имеется много неудобных мест, преграждавших путь и горами, и болотами, и морскими заливами, и судоходными реками, которые нелегко было преодолеть, если бы их заранее заняли враги. 2. И также они переправились по деревянному мосту, который построили за три дня, через некую реку по имени Волтурн шириной не менее четырех плетров[1295], что течет через область и город казилинцев в тридцати стадиях[1296] от Капуи. Они проделали такой путь, чтобы у тех кампанцев, которые были на стороне римлян, появилась уверенность, что они сделали наилучший выбор, а у тех, кто настроен враждебно, — страх. 3. Миновав город, они располагаются лагерем в сорока стадиях[1297] от Капуи, поставив укрепление на возвышенности, где оставались, поджидая от самнитов продовольствие и союзные войска. А те, действительно, обещали им более чем достаточно, но не оказывали никакой помощи, достойной хотя бы упоминания, и тянули время, ссылаясь на то, что собирают армию из всех городов. 4. И вот, оставив надежду на помощь с той стороны и видя, что собственные войска не получили за это время никакого дополнительного подкрепления, а войска врагов стали гораздо более многочисленными, консулы решили взяться за даю. 5. Однако они сознавали, что значительная часть армии трудноуправляема и не слушается приказов командиров, как она это продемонстрировала и во многих прочих случаях, и последний раз во время зимовки в Кампании, после которой некоторые из них дошли до такой степени безумия, что напали на города, покинули консула и подняли оружие против родины. Поэтому они полагали, что в первую очередь следует внушить этим людям большее благоразумие, сделав для них порицание от командиров страшнее, чем опасность со стороны врагов. 6. С этой целью они созвали собрание, и Манлий сказал: [Ищи в разделе о военных приемах и публичных выступлениях. О сыне Манлия, сразившемся в единоборстве.] Esc.

V. (4)… но и в силу того, что они причиняли их друзьям кампанцам много серьезного вреда[1298]. Римский сенат, поскольку кампанцы часто указывали и жаловались на неаполитанцев[1299], постановил отправить к неаполитанцам послов, чтобы они потребовали от тех не совершать никаких беззаконий в отношении подчиненных римской власти, но и отдавать, и получать то, что полагается по праву; и если все-таки у них есть разногласия друг с другом, то решать[1300] их не оружием, а словами, предварительно заключив с ними договор; и впредь соблюдать мир со всеми жителями побережья Тирренского моря, и сами не совершая деяний, которые не подобают эллинам, и не помогая совершающим; но в особенности, чтобы послы, если смогут, подготовили, обхаживая влиятельных лиц, отпадение города от самнитов и установление дружественных отношений с ними, римлянами. (5) 2. Случилось же так, что в это самое время к неаполитанцам явились послы, отправленные тарентинцами[1301], люди известные и наследственные гостеприимцы неаполитанцев. Пришли и другие, от ноланцев[1302], которые были соседями и с большим дружелюбием относились к эллинам, чтобы попросить неаполитанцев об обратном — не заключать договор с римлянами или их подданными и не расторгать дружбу с самнитами. 3. Если же, мол, римляне используют ее как повод для войны, то пусть неаполитанцы не страшатся и не пугаются силы римлян, как будто она есть нечто непобедимое, но держатся благородно и воюют, как подобает эллинам, полагаясь и на свое войско, и на помощь, которая придет от самнитов, и еще они получат, помимо собственного, значительный и превосходный морской флот, который отправят тарентинцы, если только и в нем у них возникнет нужда. Ursin.

VI. (6) Когда же собрался сенат[1303] и в нем произнесли много речей, которые высказали и посольства, и те, кто их поддерживал, мнения сенаторов разделились, хотя все же самые образованные, по всей видимости, были на стороне римлян. 2. Итак, в этот день не было вынесено никакого предварительного постановления, а решение по поводу посольств было отложено на другое, повторное заседание. Тогда в Неаполь явилось много самых влиятельных самнитов, которые, склонив на свою сторону руководителей государства, обхаживая их разными способами, убедили сенат предоставить народу выбор того, что принесет пользу. 3. И выступив на народном собрании, они, во-первых, стали перечислять собственные благодеяния, затем много обвиняли римское государство в том, что оно вероломно и коварно, а в конце речи дали неаполитанцам замечательные обещания: самниты заявили, что если те вступят в войну, то они пошлют для охраны их городских стен войско, какое неаполитанцам потребуется, и предоставят воинов для кораблей и все команды гребцов, полностью оплачивая расходы на войну не только собственных войск, но и неаполитанцев; 4. кроме того, в случае изгнания неаполитанцами римской армии, они вернут им Кумы, которыми двумя поколениями раньше завладели кампанцы, изгнав куманцев[1304], и восстановят в правах на свое имущество еще оставшихся куманцев, кого неаполитанцы приняли у себя после изгнания из родного города и дали участие во всех собственных благах, и передадут неаполитанцам территорию без городов[1305] из той, что удерживают кампанцы. (7) 5. Так вот, та часть неаполитанцев, которая была благоразумной и способной задолго предвидеть бедствия, что обрушатся на государство вследствие войны, хотела соблюдать мир, но та, что была склонна к новшествам и искала выгод в смутной обстановке, содействовав войне. Происходили взаимные громкие обвинения и стычки, и спор дошел до метания камней. В конце концов, худшие одолели лучших, так что римские послы удалились, ничего не добившись. По этим причинам римский сенат постановил отправить войско против неаполитанцев. Ursin.

VII. (8) Римляне, узнав, что самниты собирают войско, сначала отправили послов[1306]. Эти послы, выбранные из сенаторов, пришли к представителям самнитов и заявили: 2. «Вы поступаете несправедливо, самниты, нарушая соглашения, которые вы заключат с нами, и хотя прикрываетесь именем союзников, но дела творите врагов. Побежденные римлянами во многих сражениях, вы добились своей настоятельной просьбой прекращения войны и полумили мир, какого желали, а в конце концов выразили готовность стать друзьями и союзниками нашего государства и поклялись иметь тех же самых врагов и друзей, что и римляне. (9) 3. Забыв обо всем этом и ни во что не ставя клятвы, вы бросили нас во время войны, завязавшейся с латинами и с вольсками[1307], которых мы из-за вас рассматриваем как врагов, не желая помогать им в войне против вас. А в прошлом году, хотя неаполитанцы боялись объявить нам войну, вы, приложив все свое рвение и усердие, воодушевили их, а скорее — заставили, кроме того, оплачиваете расходы и охраняете их город своими собственными силами. 4. Ныне же вы снаряжаете армию, собирая ее со всех сторон под разными предлогами, но в действительности решив двинуться против наших переселенцев[1308], и приглашаете к этой несправедливой наживе фунданцев, формианцев[1309] и некоторых других, которым мы предоставили гражданство. (10) 5. Но, хотя вы столь явно и бесстыдно нарушаете клятвенный договор о дружбе и союзе, мы, поступая справедливо, решили сначала отправить к вам посольство и не приступать к действиям, пока не испробованы речи. А то, к чему мы призываем вас и полагаем, получив это, утолить свой гнев на прошлые ваши деяния, таково: во-первых, мы требуем от вас увести обратно отправленное неаполитанцам союзное войско, затем — никакого войска не посылать против наших переселенцев и не приглашать тех, кто подчинен нам, к участию в любой наживе, 6. а если кто-то совершил это не по общему вашему решению, но по собственной воле, — выдать этих людей нам на суд. Получив это, мы будем удовлетворены, а не получив — призовем в свидетели богов и младшие божества, которыми вы поклялись при заключении соглашения, и для этого мы пришли вместе со жрецами-миротворцами»[1310]. Ursin.

VIII. (11) После того как римлянин высказался в таком духе, представители самнитов, посовещавшись между собой, объявили следующий ответ: 2. «Что касается опоздания нашего войска на войну против латинов, то не общество виновато, ведь мы приняли постановление отправить вам войско, но военачальники, потерявшие слишком много времени при подготовке, да и вы сами, слишком быстро бросившись в битву. По крайней мере, через три или четыре дня после сражения отправленные нами воины явились. 3. А по поводу города неаполитанцев, в котором находятся некоторые наши силы, то мы настолько далеки от причинения вам обиды, если предоставляем от лица общества какую-нибудь помощь для обеспечения безопасности тем, кто подвергается опасности, что сами считаем себя весьма обиженными с вашей стороны. Ведь, хотя этот город стал нашим другом и союзником не совсем уж недавно и даже не с того времени, как мы заключили соглашения с вами, но двумя поколениями ранее[1311] за многочисленные великие благодеяния, вы поработили его, не будучи ничем обижены с его стороны. (12) 4. Тем не менее даже в этом деле не самнитское общество нанесло вам обиду, а есть, насколько мы знаем, некоторые частные гостеприимцы и друзья неаполитанцев, которые по собственному почину помогают этому городу, и также есть кое-кто, кто служит за плату, вероятно, из-за скудости жизненных средств. Тайно же отнимать ваших подданных нам вообще нет никакой необходимости: ведь и без фунданцев с формианцами мы в состоянии помочь себе, если окажемся перед необходимостью воевать. 5. А приготовления нашего войска осуществляются не для того, чтобы отнять собственность у ваших переселенцев, но чтобы свое имущество держать под охраной. И мы, в свою очередь, призываем вас, если хотите поступать справедливо, уйти из Фрегелл, которые недавно мы захватили на войне, что является справедливейшим основанием владения, но вы присвоили безо всякого права и удерживаете уже второй год[1312]. Получив это, мы не будем считать себя в чем-то обиженными». Ursin.

IX. (13) После этого взял слово римский жрец-миротворец[1313] и сказал: «Более нет никакого препятствия, ибо настолько явно вы нарушили клятвенный договор о мире… [и не][1314] вздумайте обвинить римский народ. Ведь во всем он поступил по священным и установленным предками законам — и по отношению к богам благочестиво, и в отношении людей справедливо, — а кто из нас остался верен соглашению, будут решать боги, чей удел — надзор за войнами». 2. Собираясь удалиться, он натянул одеяние на голову и, воздев, по обычаю, руки к небу, взмолился богам: если римское государство взялось за дела, терпя несправедливость со стороны самнитов и будучи не в состоянии уладить разногласия с помощью слова и судебного разбирательства, то пусть боги и младшие божества внушат ему хорошие решения и даруют удачу его действиям во всех войнах; но если оно само нарушает в чем-нибудь клятвенный договор о дружбе и выдумывает лживые основания для вражды, то пусть они не направляют ни его решения, ни его действия. Ursin.

X. (14) Когда они разошлись из собрания и каждая сторона сообщила в своих городах о том, что было сказано, обе они сделали обратные предположения по поводу друг друга: самниты — считая, что римские войска будут более медлительны, как они обычно поступают, когда собираются начать войну, а римляне — думая, что самнитское войско вскоре устремится против их переселенцев фрегелланцев. 2. Впоследствии им пришлось испытать то, что следовало. Ведь первые, собираясь и мешкая, упустили удобный момент для действий, римляне же, имея все снаряжение наготове, как только услышали об ответах самнитов, сразу приняли постановление о войне и отправили в поход обоих консулов. И прежде чем враги узнали о походе, войско — и недавно набранное, и зимовавшее у вольсков, — которым командовал Корнелий, было уже в самнитских пределах. Ursin.

Фунды[1315], город Италии; граждане — фунданцы: Дионисий в пятнадцатой книге «Римских древностей». Steph. Byz.

Калы, авзонийский город[1316]: Дионисий в пятнадцатой книге «Римских древностей». Народ калийский: он же. Steph. Byz.

Книга XVI

Предвещание коренной перемены перед отправкой римлян на последнюю войну с самнитами — Упоминание Дионисием случая, из которого ясно, сколь велика была тогда в Риме ненависть к пороку и суровость в отношении тех, кто нарушает всеобщие законы человеческой природы

1. (1) Когда римляне отправлялись на свою последнюю войну с самнитами, молния, ударив в самое заметное место, убила пять воинов и уничтожила два знамени, а много оружия либо сожгла, либо оставила на нем следы. Молнии (keraunoi), обрушившись вниз, заслуженно носят это имя, соответствующее их воздействию, ибо они производят некоторые разрушения (keraismoi) и изменения в том, что лежит внизу, переворачивая человеческие судьбы. 2. Ведь, в первую очередь, сам огонь молнии, устремляясь вниз, вынужден изменить своей собственной природе, происходит ли он из верхних, эфирных, или нижних, околоземных, слоев воздуха, ибо, несомненно, в силу его собственной природы ему свойственно не притягиваться к земле, но возноситься от земли вверх, поскольку источники божественного огня — в эфире.

2) 3. А доказывает это и тот огонь, что есть у нас, дар то ли Прометея, то ли Гефеста[1317]: всякий раз, когда он разрывает узы, в которых вынужден пребывать, он по воздуху устремляется вверх к тому родственному огню, который обнимает кругом всю природу мироздания. Итак, этот огонь, божественный и отделенный от тленной материи, который носится по эфиру[1318], когда он обрушивается вниз на землю в силу какой-то могучей необходимости, предвещает изменения и коренные перемены.

3) 4. По крайней мере, когда и в то время случилось нечто подобное и римляне пренебрегли этим, то в итоге они, запертые самнитом Понтием на неудобных позициях, откуда не было выхода, а гибель от голода стала уже неизбежной, сдались врагам, числом будучи около сорока тысяч[1319]. Оставив оружие и имущество, все они прошли под ярмом[1320]: это является знаком подчинения. Но немного спустя и Понтий испытал от римлян то же самое, и под ярмом прошли и он сам, и те, кто был с ним. Ambr.

II. (4) «Мы, уже поверженные и став ничем, только это одно просим у тебя — не добавлять к нашим несчастьям никакого оскорбления в отношении нас и не попирать тяжелой ногой нашу жалкую участь».

2. «Разве ты не знаешь, что многие из наших потеряли в войнах сыновей, многие — братьев, а многие — друзей? Почему, как ты думаешь, у них у всех расцветет в сердцах безмерный гнев, если кто-то воспрепятствует им почтить тех, кто под землей, таким же количеством вражеских душ, которые одни считаются почестью для усопших? (5) 3. Скажи-ка, а если даже, поддавшись на уговоры или по принуждению, или по какой-нибудь другой причине, они уступят в этом и оставят врагам жизнь, неужели ты думаешь про них, что они позволят врагам еще и имущество сохранить, и уйти, когда тем будет угодно, не изведав никакого позора, словно каким-то героям, явившимся на благо этой земли, или же, напротив, подобно диким зверям обступят и растерзают меня, как только осмелюсь высказать такое предложение? 4. Разве ты не видишь, что и охотничьи собаки, когда загнанный ими в сети зверь пойман, окружают охотников, требуя причитающуюся им часть добычи, и если тотчас не получат крови или внутренностей, то бегут за охотником, рыча и кусая его, и их не отогнать ни криками, ни ударами?» Ambr.

III. (6) Сражаясь весь день, они стойко переносили тяготы, но, когда тьма лишила их возможности различать друзей и врагов, отошли в свои лагеря.

Аппий Клавдий, допустив какие-то нарушения в жертвоприношениях, ослеп и был прозван Цек[1321]: ведь так римляне называют слепых.

2. Настенные рисунки были и в линиях весьма тщательны, и приятны смешением красок, обладая пестротой, лишенной всякой так называемой вычурности.

Новолуния римляне называют календами, первую лунную четверть — нонами, а полнолуния — идами[1322]. Ambr.

(7) 3. А на сражавшихся в центре фаланги, неплотной и неглубокой, скопом обрушились те, кто был построен в этом месте, и оттеснили их с позиции.

Внутренняя война, ниспосланная небесами, губила цвет государства.

Лиц, везущих жертвенные дары и удостоенных чести нести священную утварь.

Человек, полный безрассудного рвения и обладающий безумной дерзостью, считавшийся только с собственным мнением и подчинивший себе все, что касалось войны.

4. «После этого ты осмеливаешься обвинять судьбу за то, что дела пошли плохо, когда ты сам[1323] сел на перевернувшийся корабль? Ты[1324] столь глуп?»

Одни члены тела еще нуждались во врачебном уходе, а на других раны только что стали зарубцовываться. Ambr.

IV. (8) 1. [Как говорит Дионисий.] я упомяну еще один касающийся граждан случай, достойный восхваления со стороны всех людей, из которого эллинам станет ясно, сколь велика была тогда в Риме ненависть к пороку и суровость в отношении тех, кто нарушает всеобщие законы человеческой природы. 2. Гай Леторий, по прозвищу Мерг, человек из славного рода и не трус в военных делах, назначенный трибуном одного из легионов во время Самнитской войны, уговаривал, до определенного времени, некоего юношу, выделявшегося внешностью среди прочих живших с ним в одной палатке, добровольно уступить ему юный цвет своего тела. Но поскольку ни дарами, ни другими услугами юношу не удавалось соблазнить, Леторий, будучи не в состоянии сдерживать свою страсть, решился применить силу. 3. Когда же бесчинство этого человека стало известно всем в лагере, плебейские трибуны, сочтя, что такое преступление касается всего общества, выдвигают против него обвинение от лица государства. И народ всеми голосами осудил Летория, а наказанием по суду назначил смерть, не желая, чтобы находящиеся у власти[1325] подвергали ужасным и противоречащим мужской природе оскорблениям людей свободных и воюющих в защиту свободы остальных граждан. Vales.; Suidas s. v. Gains Laetorius; Ambr.

V. (9) А еще удивительнее этого они поступили немного раньше, хотя дурное обращение имело место в отношении раба. А именно, сын Публия[1326], одного из тех военных трибунов, что сдали армию самнитам и прошли под ярмом, оставленный в крайней бедности, был вынужден взять в долг на погребение отца, рассчитывая получить помощь от родственников. Но, обманувшись в этой надежде, был отдан в уплату за долги, когда истек срок. А был он совершенно юн и миловиден. 2. Он терпеливо исполнял все прочие обязанности, которые обычай установил для рабов в отношении господ, но, принуждаемый уступить юный цвет своего тела, стал возмущаться и всячески сопротивляться. Получив за это много ударов плетьми, он выбежал на Форум и, став на каком-то высоком месте, где рассчитывал обрести много свидетелей дурного с ним обращения, рассказал о разнузданности ростовщика и показал шрамы от плетей. 3. Когда же народ возмутился и признал дело заслуживающим общественного осуждения, а плебейские трибуны предъявили обвинение на суде, ростовщик был приговорен к смерти. И вследствие этого случая все римляне, порабощенные за долги, получили обратно прежнюю свободу благодаря утвержденному тогда закону[1327]. Vales.; Suidas s. v. Gains Laetorius.

VI. (10) Требуя, чтобы сенат в пользу бедных и должников…

Плоть только что забитых жертвенных животных продолжает дрожать и трепетать до тех пор, пока имеющийся в ней врожденный дух, прорвавшись через поры, не исчерпается полностью. 2. Нечто подобное является причиной землетрясений и в Риме: ведь город, весь пронизанный длинными и непрерывными подземными каналами, по которым отводится вода, и имеющий многочисленные отверстия наподобие рта, испускает через них заключенный в нем дух. И это как раз то, что сотрясает его и разрывает земную поверхность, когда запертый здесь мощный и сильный дух встречает препятствия. Ambr.

Фрегеллы[1328], город Италии, который первоначально принадлежал оскам[1329], а затем оказался у вольсков. Народ фрегелланский, как у Дионисия в шестнадцатой книге «Римских древностей» и у очень многих других. Steph. Byz.

Минтурны[1330], город самнитов в Италии: Дионисий в шестнадцатой книге. Народ минтурнский. Steph. Byz.

Экал, крепость в Италии: Дионисий в шестнадцатой книге «Римских древностей». Steph. Byz.

Иапиды, галльское племя около Иллирии[1331]: Дионисий в шестнадцатой книге. Steph. Byz

Книги XVII–XVIII

Самнитская война. Причины начавшейся войны — Консул Постумий. Обстоятельства, принесшие Постумию неприязнь — Привлечение Постумия к публичному суду

I. (16, 11) Опять разгорелась самнитская война, начавшись по следующей причине[1332]. После договора, который самниты заключили с римским государством, они, выждав немного времени, предприняли поход на луканов[1333], своих соседей, побужденные какой-то старинной враждой. 2. Итак, сначала луканы вели войну, полагаясь на свои собственные силы. Однако, уступая во всех сражениях и потеряв уже много земель, а также подвергаясь опасности в отношении всей остальной территории, они были вынуждены обратиться за помощью к римлянам. Они сознавали, что сами вероломно нарушили соглашения, заключенные с римлянами ранее, в которых договорились о дружбе и союзе[1334], но не оставили надежду уговорить их, если отправят вместе с послами самых знатных мальчиков из всех городов в качестве заложников. Именно так и вышло. (12) 3. Ведь когда послы прибыли и обратились с настойчивыми просьбами, сенат решил принять заложников и завязать с луканами дружественные отношения, а народ утвердил его постановления. 4. После заключения договора с посланцами луканов старейшие и самые уважаемые римляне, избранные сенатом в послы, отправились к общему собранию самнитов, чтобы сообщить им, что луканы являются друзьями и союзниками римлян, и призвать их вернуть землю, которую они на тот момент отняли у луканов, и не совершать впредь никаких враждебных действий, поскольку римское государство не позволит изгнать из собственной страны тех, кто умоляет его о помощи. Ursin.

II. (16, 13) Самниты, выслушав послов, стали возмущаться и возражать, утверждая, во-первых, что соглашения о мире заключены не на том условии, чтобы никого не считать ни своим другом, ни врагом, если римляне того не прикажут; затем, что луканов римляне объявили друзьями не заранее, но недавно, когда те уже были врагами самнитов, — тем самым измышляя и неправедный, и неблаговидный предлог для расторжения договора. 2. Римляне же отвечали, что те, кто покорился, согласившись повиноваться, и на этом условии прекратил войну[1335], должны во всем подчиняться тем, кто получил над ними власть, и угрожали начать с ними войну, если они не выполнят приказания добровольно. 3. После этого самниты, сочтя невыносимым высокомерие Рима, приказали послам немедленно удалиться, а сами приняли постановление и всем вместе, и по отдельным городам сделать необходимые приготовления для войны. Ursin.

III. (16, 14) Итак, внешним поводом для Самнитской войны и достаточно благовидным, чтобы объявить всем, стало оказание помощи обратившимся к ним луканам, поскольку, мол, это некий общий и унаследованный от предков обычай у римского государства помогать обижаемым и обращающимся к нему. Но скрытым поводом, который скорее вынуждал их разорвать дружественные отношения, было могущество самнитов, ставшее уже значительным и обещавшее возрасти еще больше, если после подчинения луканов и, вследствие этого, их соседей последовать им соберутся граничившие с ними варварские племена. Так что после возвращения послов договор был немедленно расторгнут, и стали набирать две армии. Ursin.

IV. (16,15) Консул Постумий, когда приблизилось получение им наследства, стал высоко мнить о себе и по причине знатности рода, и в силу того, что был уже украшен двумя консульствами[1336]. 2. Его сотоварищ по консульству[1337] сначала возмущался этим, поскольку, мол, лишен равенства, и часто в сенате говорил ему о своих правах. Но позднее, признав, что и по достоинству предков, и по количеству друзей, и по остальным возможностям он слабее, — ибо был плебеем, к тому же из тех, кто лишь недавно достиг известности, — он уступил сотоварищу по консульству и отдал ему командование в Самнитской войне. 3. Итак, это было первое обстоятельство, которое принесло Постумию неприязнь, случившееся вследствие его чрезмерного самомнения, и потом к нему добавилось другое, более тягостное, чем подобает римскому военачальнику. А именно, выбрав из своего войска около двух тысяч человек, он отправил их в собственное поместье, приказав им вырубить лес без топоров, и долго держал этих людей в поле, заставляя выполнять обязанности батраков и слуг[1338]. (16) 4. Проявив такое высокомерие перед походом, он показал себя еще более несносным в своих действиях во время самого похода, чем предоставил сенату и народу основания для справедливой ненависти. Ведь, хотя сенат постановил, чтобы Фабий, консул прошлого года и победитель тех самнитов, которые называются пентры, оставался в лагере и вел войну с этой частью самнитов, имея проконсульскую власть, Постумий отправил ему письмо и приказал уйти из Самния, поскольку, мол, командование принадлежит только ему одному. 5. И послам, отправленным от сенаторов с требованием не препятствовать проконсулу оставаться в лагере и не противодействовать их постановлениям, он дал надменный ответ в духе тиранов, заявив, что не сенат властвует над ним, пока он консул, но он — над сенатом. 6. Отпустив послов, он повел войско против Фабия, намереваясь, раз тот не желает добровольно уступить власть, принудить его с помощью оружия. Застав Фабия во время осады города Коминий[1339], он выгнал его из лагеря, демонстрируя полное пренебрежение древними обычаями и неслыханное высокомерие. В итоге, Фабий, уступив его безумию, отказался от командования. Vales.; Suidas s. v. Postumius.

V. (16, 17) Тот же самый Постумий сначала в результате осады захватил Коминий, потратив на приступы немного времени, затем — густонаселенную Венузию[1340] и очень много других городов, из жителей которых десять тысяч были убиты, а шесть тысяч двести сдали оружие. 2. Совершив это, он не только не был удостоен какой-нибудь благодарности или почести от сената, но и потерял прежнее уважение. А именно, когда отправляли двадцать тысяч поселенцев в один из захваченных им городов — в так называемую Венузию, то выбраны были другие руководители переселения, а человек, завоевавший город и внесший предложение об отправке колонистов, не показался достойным даже этой чести. (18) 3. Все же, если бы он перенес случившееся с благоразумной расчетливостью и попытался смягчить суровость сената с помощью добрых слов и дел, то не испытал бы больше никакого несчастья, ведущего к бесчестью. Теперь же, в свою очередь возмущенный и раздраженный, он предоставил воинам всю добычу, что захватил у врагов, и прежде, чем был отправлен преемник его власти, распустил войска из-под знамен, а в конце концов по своей собственной воле справил триумф, на который ни сенат, ни народ не дали ему согласия. 4. Вследствие всего этого разгорелась еще большая ненависть со стороны всех, и как только он передал власть консулам — своим преемникам, два плебейских трибуна привлекли его к публичному суду. Обвиненный перед народом, он был осужден всеми трибами, обвинение же предусматривало денежный штраф в пятьдесят тысяч серебра[1341]. Vales.

Ферентин, город самнитов в Италии. Народ ферентанский[1342]. Называется также Ференции, как у Дионисия в семнадцатой книге «Римских древностей». Steph. Byz.

Милония[1343], известнейший город самнитов: Дионисий в семнадцатой книге. Народ милониатский. Steph. Byz.

Неквин[1344], город умбров: Дионисий в семнадцатой книге «Римских древностей». Народ неквинатский. Steph. Byz.

Нарния, город самнитов[1345], назван по протекающей мимо реке Нар, как у Дионисия в восемнадцатой книге «Римских древностей». Народ нарнийский. Steph. Byz.

Окрикул, город тирренов[1346]: Дионисий в восемнадцатой книге «Римских древностей». Народ окрикуланский, как он же говорит. Steph. Byz.

Книга XIX

История возникновения города Таранта — Предания о возникновении в Италии места под названием «Регий» — Предание о поседении Левкиппа Лакедемонянина и его спутников — О том, как Постумий был отправлен послом к тарентинцам — Взаимные приветствия царя Пирра и Публия Валерия — Эпизод сражения самого Пирра с ферентанцем Облаком — Переговоры римских послов с Пирром — Обращение царя Пирра лично к Фабрицию — Ответ Фабриция — Пирр, восхитившись благородством души Фабриция, выражает готовность примирения и освобождения пленных без выкупа

1. (17, 1) Город Кротон находится в Италии, как и Сибарис[1347], названный так по протекающей мимо реке.

2. Когда лакедемоняне воевали с Мессенией[1348] и Спарта была покинута мужчинами, женщины и особенно девушки цветущего возраста просили не допустить, чтобы они остались не только незамужними, но и бездетными. Поэтому постоянно посылали тех или иных юношей поочередно из лагеря для соития с женщинами, и они сходились с кем придется. От этих беспорядочных связей родились мальчики, которых, когда они повзрослели, лакедемоняне, среди прочих унижений, называли партениями («детьми девушек»). (2) 3. Подняв восстание, партении потерпели поражение и добровольно ушли из Спарты. Обратившись в Дельфы, они получили оракул плыть в Италию, а найдя местность Сатирий в Япигии[1349] и реку Тарант, поселиться там, где увидят козла, окунающего в море свою бороду. 4. Совершив плавание, они нашли реку и увидели виноградную лозу, ниспадавшую с какой-то дикой смоковницы, выросшей рядом с морем. Один из побегов лозы, свесившись, касался моря. Решив, что это и есть тот козел[1350], о котором возвестил им бог, что увидят его окунающим бороду в море, они остались здесь и начали войну с япигами[1351]. И построили они город, названный по реке Тарант[1352]. Ambr.

II. (17,3) Артимед Халкидянин получил изречение оракула остаться там, где найдет мужчину, взятого в жены женщиной, и дальше уже не плыть. Совершив плавание вокруг Паллантия в Италии и увидев виноградную лозу, [обвившуюся вокруг дикого смоковничьего дерева, он решил, что лоза означает женщину[1353],] дерево — мужчину[1354], а их сращивание — совокупление, и счел оракул исполнившимся. Изгнав владевших этим местом варваров, он поселяется там. 2. Место это называется Регий[1355] — или потому, что там был обрывистый утес, или поскольку земля в этом месте раскололась[1356] и отделила от Италии противолежащую Сицилию, или в честь правителя, имевшего такое имя. Ambr.

III. (17, 4) Левкиппу Лакедемонянину на вопрос, где суждено поселиться ему и его спутникам, бог возвестил плыть в Италию, а заселить ту землю, где они, причалив, останутся день и ночь. Так вот, экспедиция причалила около Каллиполиса, гавани тарентинцев, и Левкипп, восхитившись природой местности, уговорил тарентинцев позволить им провести там день и ночь. 2. Когда же прошло больше дней и тарентинцы потребовали от них уйти, Левкипп не стал обращать на тех никакого внимания, утверждая, что по соглашению он получил у тарентинцев землю на день и на ночь, а пока будет либо то, либо другое, он не откажется от этой земли. В итоге, осознав, что их обманули, тарентинцы разрешили им остаться. Ambr.

IV. (17, 5) Локры, поселившиеся на мысе Зефирий[1357] в Италии, были названы зефирийскими.

Они решили, чтобы он оставался на том месте, где был, и сдерживал надвигающуюся с той стороны войну.

Они были рассеяны по лесам, ущельям и горам.

(6) 2. Некий тарентинец, человек бесстыдный[1358] и невоздержанный в отношении всех удовольствий, назывался Таидой[1359] за свою красоту, распутную и в дурном смысле общедоступную среди мальчиков[1360].

Записав плебс в войско, они ушли.

Самые легкомысленные и разнузданные среди горожан. Ambr.

V. (17, 7) Как Постумий был отправлен послом к тарентинцам. И когда он излагал какую-то речь, тарентинцы не только не стали уделять ему внимание или предаваться размышлениям, свойственным людям благоразумным и совещающимся о своем государстве, которое подвергается опасности, но даже отмечали и смеялись, если что-нибудь произносилось им не в соответствии с самыми строгими правилами греческого языка, и раздражались от его высокомерия, называя варварским, а в конце концов были готовы прогнать его из театра. 2. Когда же римляне уходили, один из стоявших в проходе тарентинцев, по имени Филонид, человек легкомысленный, прозванный Катила («Чаша») из-за пьянства, коему предавался в течение всей своей жизни, — так вот, когда послы оказались рядом, он, будучи полон еще вчерашнего вина, задрал одежду и, приняв вид как можно непристойнее, забрызгал священное одеяние посла нечистотами, которые даже назвать неприлично.

(8) 3. Со стороны всего театра раздался смех, а самые дерзкие стали рукоплескать, Постумий же, взглянув на Филонида, сказал: «Мы примем[1361] это знамение, о легкомысленный человек, что вы отдаете нам и то, чего мы не требуем». Потом он повернулся к толпе, показывая оскверненное одеяние, но когда заметил, что всеобщий смех стал еще сильнее, и услышал возгласы некоторых из тех, кто радовался и восхвалял это глумление, он произнес: 4. «Смейтесь, пока вам позволено, тарентинские мужи, смейтесь! Ибо затем вам придется долгое время рыдать». А когда из-за его угрозы некоторые разозлились, он добавил: «И чтобы вы еще больше рассердились, мы говорим вам и то, что эту одежду вы отмоете большой кровью». 5. Подвергшись таким оскорблениям от тарентинцев — и от частных лиц, и со стороны государства — и произнеся такие пророческие слова, римские послы отплыли из их города. Ursin.; (р. 346, 11. 10–17) Ambr.

VI. (17, 9) Эмилий, по прозвищу Барбула[1362], только что принял власть, когда прибыли отправленные в Тарент вместе с Постумием послы, не доставив никакого ответа, но рассказывая об оскорблениях, которым они подверглись там, и в подтверждение своих слов показывая одежду Постумия. Поднялось всеобщее сильное негодование, а Эмилий и второй консул собрали сенат и стали обсуждать, что следует делать, начав заседание на рассвете и вплоть до захода солнца: и занимались этим в течение многих дней. (10) 2. Рассмотрению же подвергся вопрос не о том, нарушили ли тарентинцы соглашения о мире, ибо в этом все были согласны, но о времени отправки против них войска. Ведь были такие, кто убеждал пока не начинать эту войну в условиях, когда отпали луканы, бруттии[1363], а также большое и воинственное племя самнитов, и Тиррения, находясь у самых ворот, еще не покорена, но начать ее лишь тогда, когда эти народы подчинятся, предпочтительно — все, если же невозможно — то хотя бы те, что располагаются к востоку и рядом с Тарентом. Но другим представлялось, что выгодно противоположное этому, а именно, не откладывая ни на мгновение, немедленно проголосовать о войне. 3. Когда же стали подсчитывать голоса, последних оказалось больше, чем тех, кто убеждал отложить войну на другое время. И народ утвердил решение сената. [Ищи в разделе о военных приемах.] Ursin.

VII. (17, 11)… для желающих сохранить собственное имущество добрым знамением по природе являются птицы, которые кружатся вокруг одного и того же места в относительно спокойном полете, а для добивающихся чужого — те, что мчатся вперед стремительно и быстро: ведь они добытчики и охотники за тем, чего у них нет, а первые — блюстители и стражи того, что имеется в наличии. Ambr.

(12) 2. Он прошел всю вражескую страну, предавая огню поля, где уже созрел урожай хлеба, и вырубая плодовые деревья.

Нечто подобное морям испытывают и демократические государства: ведь и те волнуются ветрами, будучи по природе спокойными, и эти сотрясаются демагогами, сами по себе не имея никакого порока. Ambr.

VIII. (17, 13) Когда тарентинцы намеревались пригласить Пирра[1364] из Эпира для войны против римлян[1365] и изгоняли тех, кто возражал, некий Метон[1366], сам тарентинец, чтобы привлечь внимание и показать им, какие бедствия вместе с царской властью войдут в свободный и живущий в роскоши город, явился в театр, где сидела толпа, украшенный венком, как будто с пирушки, и в обнимку с юной девушкой-флейтисткой, которая наигрывала на флейте застольные мелодии. (14) 2. Когда же всеобщая серьезность разразилась смехом и одни стали предлагать ему спеть, а другие сплясать, он, оглядевшись вокруг и подав рукой знак обеспечить ему тишину, сказал после того, как унял шум: «Граждане, из тех моих дел, что вы ныне видите, ничего не будет позволено вам совершать, если разрешите царю и гарнизону войти в город». 3. А когда он увидел, что многие взволнованно внимают ему и велят говорить дальше, он, продолжая притворяться пьяным, стал перечислять бедствия, которые произойдут с ними. Но еще во время его речи виновники этих бедствий хватают его и выбрасывают головой вперед из театра. Ambr.

IX. (17, 15) «Царь эпиротов Пирр, сын царя Эакида, приветствует Публия Валерия, консула римлян[1367]. Вероятно, ты слышал от других, что я прибыл вместе с войском на помощь к тарентинцам и к остальным италиотам[1368], призвавшим меня, и также для тебя не тайна то, от каких людей я происхожу и какие сам совершил деяния, и сколь большую я веду армию и сколь превосходную в военном деле. 2. Итак, я полагаю, что ты примешь все это во внимание и не станешь дожидаться, чтобы узнать на деле и по опыту нашу доблесть в сражениях, но, отложив оружие, обратишься к речам. Я не только советую тебе поручить мне решение тех вопросов, по поводу которых римский народ спорит с тарентинцами, луканами или самнитами, — ведь я рассужу ваши разногласия по всей справедливости, — но и своих друзей склоню возместить весь ущерб, который я же признаю их виной. (10) 3. Но правильно сделаете и вы, предоставив поручителей для тех обвинений, которые предъявят вам некоторые из них, — что вы будете соблюдать мои решения как обязательные. Если вы поступите так, я обещаю дать вам мир, стать другом и охотно помогать в тех войнах, на которые вы меня призовете. 4. А если так не сделаете, то я не позволю вам опустошать землю моих союзников, грабить эллинские города и продавать свободных людей как добычу, но буду препятствовать оружием, чтобы вы, наконец-то, прекратили разорять всю Италию и издеваться над всеми людьми как над своими рабами. Ждать же я буду твоего ответа вплоть до десятого дня, ибо больше я уже не могу». Ambr.

X. (17, 17) В ответ на это римский консул, порицая высокомерие данного человека и одновременно показывая возвышенный образ мыслей римлян, пишет: «Публий Валерий Лавиний[1369], консул римлян, приветствует царя Пирра. 2. Мне представляется делом человека благоразумного посылать письма с угрозами своим подданным, но презирать как людей ничтожных и ничего не стоящих тех, чью силу не испытал и доблести не познал, мне кажется признаком нрава безрассудного и не понимающего разницы между тем и другим. 3. Мы же привыкли наказывать врагов не словами, а делами, и как не назначаем тебя судьей того, в чем мы обвиняем тарентинцев ли, самнитов или прочих врагов, так и не берем тебя поручителем какого-нибудь возмещения, но мы решим спор нашим собственным оружием и подвергнем врагов таким наказаниям, каким сами пожелаем. Итак, узнав об этом, готовься стать нашим противником, но не судьей. (18) 4. Ив отношении тех обид, что сам причиняешь нам, подумай, каких ты предоставишь поручителей возмещения: не ручайся, что тарентинцы или прочие наши враги дадут справедливое возмещение. Если же ты решил всеми способами вести с нами войну, то знай — с тобой случится то же самое, что неизбежно случается со всеми, кто хочет сражаться прежде, чем изумил тех, против кого вступит в бой. 5. Имей это в виду и, если в чем-нибудь нуждаешься из нашего, то иди, отказавшись от угроз и отбросив царскую гордыню, к нашему сенату, объясни и убеди сенаторов, и не потерпишь неудачу ни в чем, что является справедливым или разумным». Ambr.

XI. (18, 1). Лавиний, римский консул, схватив лазутчика Пирра, вооружил и выстроил всю свою армию в боевом порядке, а когда показал ее лазутчику, то повелел сообщить всю правду тому, кто его отправил, и в дополнение к увиденному сказать, что римский консул Лавиний призывает того более не посылать других тайно на разведку, но открыто прийти самому, чтобы посмотреть и узнать силу римлян. Ambr.

XI. (18, 2) Некий человек по имени Облак, а по прозвищу Вольсиний, глава народа ферентанцев[1370], видя, что Пирр не стоит на одном месте, но стремительно появляется везде, где идет сражение, стал свое внимание уделять только ему одному и, когда тот проезжал на коне, направлял против него своего коня[1371]. 2. Заметив его, один из свиты царя, Леоннат, сын Леофанта, македонянин, заподозрил неладное и, указав на него Пирру, говорит: «Остерегайся, царь, этого человека, ведь он превосходный воин и сражается не на одном постоянном месте, но следит за тобой и на тебя обращает все свое внимание». (3) 3. Царь же ответил: «А что сможет сделать один человек мне, имеющему стольких вокруг себя?» И он даже в какой-то степени похвастался, как юноша, собственной силой, мол, если и один на один сойдется, тот не уйдет назад безнаказанным. А ферентанец Облак, сочтя момент таким, какого он выжидал, бросается со своими людьми в середину царского конного отряда. Пробившись сквозь строй окружавших всадников, он устремился к самому царю, держа копье обеими руками. 4. Но в это самое время Леоннат, — тот, что ранее посоветовал Пирру остерегаться этого человека, — отклонившись немного в сторону, наносит удар копьем вражескому коню в бок. Однако, ферентанец, уже падая, ранит в грудь царского коня, и оба они валятся вместе со своими конями. (4) 5. Все же царя увозит самый верный из телохранителей, посадив на собственную лошадь, а Облак долго еще сражался, после чего, изнуренного множеством ран, его поднимают и уносят некоторые из его спутников после ожесточенного сражения за труп. 6. После этого царь, чтобы не быть заметным для врагов, приказал Мегаклу, самому преданному из своих друзей и отважнейшему в бою, надеть его пурпурный и расшитый золотом плащ, который Пирр обычно носил в битвах, и его доспехи, более роскошные, чем у остальных, как по материалу, так и по качеству изготовления. А сам взял у Мегакла его темный плащ, панцирь и войлочный головной убор[1372], что, казалось, обеспечит ему безопасность[1373]. Ambr.

XIII. (18, 5) Когда Пирр, царь эпиротов, повел свою армию против Рима, там решили отправить послов, чтобы попросить Пирра отпустить им пленников[1374], обменяв их на других лиц или назначив выкуп за каждого человека. И послами назначают Гая Фабриция, который, будучи консулом тремя годами раньше[1375], победил в упорных сражениях самнитов, луканов и бруттиев и снял осаду с Фурий[1376], Квинта Эмилия, бывшего коллегой Фабриция по консульству и командующим в Тирренской войне, и Публия Корнелия, который, будучи консулом четыре года назад[1377], воевал против целого галльского племени, так называемых сенонов, злейших врагов римлян, и перерезал всех взрослых мужчин. (6) 2. Явившись к Пирру и изложив то, что соответствовало такого рода поручению, мол, что, судьба есть нечто неопределенное, а в войнах изменения происходят стремительно, людям же нелегко предвидеть что-либо из грядущего, они предоставили выбор ему, хочет ли он получить за пленников деньги или других пленников взамен.

(17) 3. А Пирр, посоветовавшись со своими друзьями, отвечает им следующее: «Какое-то возмутительное дело вы затеваете, о римские мужи, не желая установить со мной дружественные отношения, но прося вернуть тех, кто попал на войне в плен, чтобы вы могли тех же самых лиц использовать в войне против меня. 4. Но если вы намерены поступать наилучшим образом и заботитесь об общей для нас обоих выгоде, то завершите войну против меня и моих союзников и безвозмездно забирайте обратно у меня всех своих людей — и сограждан, и союзников, а иначе я, пожалуй, не решусь отдать вам стольких доблестных воинов». Ursin.

XIV. (18, 8) Это он произнес в присутствии трех послов, а лично Фабрицию, отведя его в сторону, сказал[1378]: «Я слышал, что ты, о Фабриций, являешься лучшим в ведении войн и в своей жизни справедлив, благоразумен и обладаешь всеми прочими доблестями, но беден деньгами и в этом одном отношении обижен судьбой, так что продолжаешь оставаться, касательно жизненных средств, ничем не лучше самых бедных сенаторов[1379]. 2. Так вот, стремясь восполнить именно эту сторону, я готов дать тебе такое количество серебра и золота, после приобретения которого ты превзойдешь богатством всех римлян, что считаются наиболее состоятельными. Я считаю отличным расходом, подобающим правителю, оказывать благодеяния доблестным людям, которые из-за бедности живут недостойно своей доблести, — и для царского богатства это самое блестящее пожертвование и сооружение. (9) 3. Узнав же о моем намерении, Фабриций, отложи всякую скромность и прими участие в тех благах, которые имеются у нас, в уверенности, что я обязательно также буду весьма благодарен тебе, и, клянусь Зевсом, не меньше… считай самыми чтимыми из гостей[1380]. Мне же за это не нужно от тебя никакой неправедной или позорной услуги, но только то, что сделает тебя самого более могущественным и уважаемым на собственной родине. 4. И прежде всего, сколько есть у тебя влияния, побуди к заключению мира сенат, который до сих пор враждебен и ни в чем не настроен сдержанно, объясняя, что не во вред вашему государству я пришел, пообещав помощь тарентинцам и прочим италиотам, коих покинуть для меня ныне и нечестиво, и неподобающе, раз я нахожусь вместе с войском и в первой битве одержал победу[1381]. К тому же, весьма многочисленные насущные дела, появившиеся за это время, зовут меня обратно в свое царство. (10) 5. И по поводу моего возвращения домой, если римляне признают меня своим другом, я предоставлю и тебе одному, и вместе с остальными послами все гарантии, сколько их обеспечивает соглашения между людьми, с тем, чтобы ты уверенно говорил с собственными согражданами, если все-таки некоторым из них подозрительно имя царской власти как не внушающее доверия при заключении соглашений, судящим точно так же и обо мне на основании того, что некоторые другие цари считались виновными в нарушении клятв и договоров. 6. А когда наступит мир, иди со мной, чтобы стать моим советником во всех делах и помощником на войне, сопричастным царскому счастью. Ведь мне нужен доблестный человек и верный друг, а тебе — царская щедрость и царское могущество. Если, действительно, мы объединим все это для общей пользы, то получим друг от друга величайшие блага». Ursin.

XV. (18, 11) Когда же он закончил, Фабриций, немного помедлив, сказал: «По поводу той доблести, что имеется у нас в общественных делах или в частной жизни, мне нет необходимости что-нибудь говорить о себе, поскольку ты знаешь от других. И о бедности, несомненно, — что у меня совсем маленький участочек и простой домик, и нет у меня доходов ни от ссуд, ни от рабов, — ибо ты явно и об этом все в точности услышал от других. (12) 2. Но по поводу того, что из-за бедности я злосчастное любого из римлян и нет мне пользы от стремления к нравственному совершенству[1382], поскольку я не из богатых, ты рассудил плохо, услышав ли это от кого-нибудь, или сам предполагая. Ведь никогда не было и нет у меня никакого ощущения несчастья из-за того, что я не приобрел больших богатств, и не сетовал я на свою судьбу ни в общественных делах, ни в частных. (13) 3. Да и за что я мог бы порицать ее? Уж не за то ли, что из-за моей бедности мне не удалось получить от родины участие в чем-либо из прекрасного или вожделенного, к чему стремится всякая благородная натура? Но я занимаю важнейшие должности и участвую в самых знаменитых посольствах, мне доверены самые священные обряды при жертвоприношениях, меня признают достойным высказывать мнение о самых насущных делах, приглашая на том месте, которое мне подобает, восхваляют меня и восхищаются, и никому из наиболее влиятельных лиц я не уступаю и считаюсь образцом нравственного совершенства для остальных, ничего для этого не тратя из собственного имущества, как и никто другой. (14) 4. Ведь римское общество не обременяет средства к существованию каждого, как некоторые другие, где общественное богатство невелико, а у частных лиц — значительно, напротив, оно само предоставляет тем, кто принимается за общественные дела, все, в чем они нуждаются, щедро выделяя значительные средства, так что самый бедный ничуть не менее уважаем при получении почетных должностей, чем самый богатый, но все римляне, которые в силу нравственного совершенства достойны этих почестей, равны друг другу. 5. Поскольку же я, будучи беден, несмотря на это нахожусь не в худшем положении, чем те, кто владеет многим, то по какой причине я стал бы обвинять судьбу, что она не уравняла меня с вами, царями, у которых хранится много золота? Впрочем, даже в своих частных делах я настолько далек от несчастья, что считаю себя, сравнивая с богатыми, среди очень немногих счастливых людей и весьма этим горжусь: (15) ведь скудной землицы достаточно, чтобы обеспечить меня всем необходимым, если я трудолюбив и бережлив, 6. а природа не заставляет меня стремиться к чему-либо сверх необходимого, напротив, всякая пища для меня приятна, которую готовит голод, и всякое питье сладко, когда его подносит жажда, и сон безмятежен, когда ему предшествует усталость, и одежда, позволяющая не мерзнуть, вполне удовлетворяет, и любая самая дешевая утварь из той, что может обеспечить те же самые нужды, — самая подходящая. 7. Так что, было бы даже несправедливо мне за это обвинять судьбу, которая предоставила мне столько имущества, сколько желала иметь моя натура, а к излишнему не внушила влечения и не дала его изобилия. Ursin.

XVI. (18, 16) Конечно, это так, но у меня не остается ничего для помощи соседям, и бог даже не дал мне иметь в изобилии ни знание, ни искусство гадания, чем я был бы полезен нуждающимся в этом, да и много другого. Однако, уступая и обществу, и друзьям долю в том, что есть у меня, и предоставляя нуждающимся равно все то, посредством чего я могу делать кому-нибудь добро, я не стал бы считать себя бедным[1383]. А это есть то, что ты сам считаешь наилучшим и не в состоянии приобрести даже за большие деньги. (17) 2. Но пусть даже, действительно, прежде всего ради оказания благодеяний нуждающимся приобретение значительного богатства было достойно великого усердия и честолюбия и пусть было бы так, что самые богатые — одновременно и самые счастливые, как вам, царям, кажется, но какой способ обогащения был бы предпочтительнее для меня? Из того достояния, долю в котором ты мне сейчас постыдно предлагаешь, яга из того, что я сам раньше мог бы прибрести честно? 3. Ведь государственные дела и прежде часто предоставляли мне законные возможности обогащения, но особенно, когда четыре года назад[1384] я, имея консульскую власть, был отправлен во главе войска против самнитов, луканов и бруттиев и опустошил обширную территорию, а тех, кто вышел на бой, победил во многих сражениях и разграбил много процветающих городов, взяв их приступом, благодаря чему обогатил все войско и вернул частным лицам взносы, которые они сделали ранее на военные нужды, и четыреста талантов[1385] внес в казначейство после триумфа. (18) 4. Итак, хотя мне можно было взять из этого захваченного копьем имущества столько, сколько бы захотел, я все же не взял, но ради доброй славы пренебрег даже справедливым богатством подобно тому, как поступил Валерий Попликола[1386] и, кроме того, очень многие другие без числа, благодаря которым наше государство стало таким великим. И после этого я приму дары от тебя и вместо лучшего богатства возьму худшее?! По крайней мере, с тем способом приобретения помимо того, что он честен и справедлив, было связано также удовольствие от пользования имуществом, а у твоего даже этого нет: ведь то, что люди получают от других вперед, это — долги, тяготящие душу, пока они не отданы обратно, даже если кто-нибудь приукрасит их изящными именами, величая услугами и дарами или милостями. (19) 5. Ну, а если, несомненно обезумев, я приму золото, которое ты даешь мне, и это станет известно всем римлянам, то вслед за тем лица, обладающие неподотчетной властью, кого мы называем цензорами и кому поручается рассматривать жизнь всех римлян и наказывать тех, кто преступает унаследованные от предков обычаи, призовут меня и прикажут дать отчет за получение взятки, порицая меня в присутствии всех таким образом: Ursin.; (р. 376, 11. 3–6) Ambr.

XVII. (18, 20) «Мы отправили тебя, о Фабриций, послом вместе с двумя другими бывшими консулами к царю Пирру вести переговоры о выкупе пленников. Ты вернулся из посольства без пленников и даже без какой-либо другой пользы для государства, сам же принял царские дары, единственный из отправленных вместе с тобой послов, и тот мир, который народ отказался заключать, ты заключил один не для какого-нибудь блага государства, — откуда же?! — 2. но чтобы предать его царю и чтобы он с твоей помощью подчинил себе всю Италию, а ты с его помощью лишил родину свободы. Ведь это то, к чему стремятся все, кто являл не истинную, а притворную добродетель, как только они достигнут значимости и важности в делах. (21) 3. Но даже если бы ты принимал взятку, не обладая посольским званием, и не от врагов родины, и не с целью предательства и установления тиранической власти над своими согражданами, но будучи частным лицом и от союзника, и вовсе не во вред государству, разве не заслуживаешь ты сурового наказания за то, что развращаешь юношей, внося в их жизнь страстное стремление к царскому богатству, роскоши и расточительности, хотя им требуется строгая сдержанность, если общество желает самосохранения?! 4. Да и за то, что позоришь собственных предков, из коих никто не нарушил отчие обычаи и не взял постыдное богатство взамен честной бедности, но все остались с тем же самым небольшим имуществом, унаследовав которое, ты счел его меньшим, чем подобает тебе! (22) 5. И за то, что губишь добрую славу, сложившуюся о тебе вследствие твоего прежнего образа жизни, как о человеке умеренном и благоразумном, который сильнее всякого позорного желания! И после этого ты останешься безнаказанным, став из хорошего плохим, когда тебе следовало, даже если раньше был порочен, перестать быть таковым? Или же ты будешь и впредь принимать участие в чем-либо из благ, которые причитаются хорошим гражданам, а не покинешь город, что лучше всего, либо, по крайней мере, — Форум?» Ambr.

XVIII. И если с этими словами они вычеркнут меня из списка сената и переведут в разряд тех, кто ограничен в правах[1387], что смогу я им сказать или сделать в свое оправдание? Какую жизнь затем я буду вести, подвергшись такому бесчестью и бросив тень на всех своих потомков? (23) 2. Да и тебе самому в чем еще я окажусь полезен, потеряв всякое влияние и уважение у сограждан, ради чего, собственно, ты ныне и обхаживаешь меня? Остается только, не имея больше возможности занимать какое-либо место на родине, уйти со всем своим семейством и имуществом, осудив себя на позорное изгнание. 3. Где после этого я проведу остаток жизни? Или какое место примет меня, лишившегося, что вероятно, свободы слова? Ну конечно, твое царство! И ты предоставишь мне все блага, какие есть у тиранов? И какое благо ты дашь мне равное тому, что отнимешь у меня, лишив самого ценного из всех приобретений — свободы? (24) 4. Как же смогу я вынести перемену в жизни, поздно начиная учиться рабствовать? Когда даже родившиеся при власти царей и тиранов, если только благородны, жадно стремятся к свободе и считают все блага ниже ее, так неужели те, кто жил в государстве свободном и научившемся править другими, спокойно перенесут перемену от лучшего к худшему, согласившись стать из свободных рабами лишь для того, чтобы ежедневно устраивать пышные застолья, всегда иметь при себе множество слуг и неограниченно получать удовольствия от красивых женщин и мальчиков, как будто в этом состоит человеческое счастье, а не в доблести? (25) 5. А какое пользование этими самыми вещами, пусть даже они достойны большого рвения, сможет оказаться приятным, когда оно ненадежно? Ибо в вашей власти, кто дарует эти удовольствия, отнять их обратно, как только вы сами захотите. А ведь я умалчиваю о зависти, о клевете, о жизни, при которой нет ни мгновения без опасности и страха, и о многом другом, тягостном и недостойном благородного образа мыслей, что приносит проживание у царей. 6. Да не охватит Фабриция такое безумие, чтобы он, покинув знаменитый Рим, предпочел жизнь в Эпире и, хотя мог бы стоять во главе государства-повелителя, сам оказался под властью одного человека, который рассуждает совсем не так, как остальные люди, и привык выслушивать от всех только то, что ему приятно. (26) 7. И даже желая изменить свой образ мыслей и смирить себя, чтобы ты не подозревал от меня никакого зла, я все-таки не смогу этого. Оставаясь же таким, каким меня сделали природа и мои привычки, я покажусь тебе невыносимым, и, кроме того, будет казаться, будто я перетягиваю руководство на себя. А в целом, могу посоветовать тебе не то что Фабриция, но и никого другого не принимать в своем царстве, кто лучше тебя или равен тебе, да и вообще — любого человека, воспитанного в условиях свободы и имеющего образ мыслей возвышеннее, чем свойственно частному лицу. 8. Ведь человек возвышенного образа мыслей — небезопасный и неприятный сосед для царя. Но в отношении собственной пользы ты сам определишь, что тебе следует делать, по поводу же пленников найди какое-нибудь приемлемое решение и позволь нам уйти».

(27) А когда он закончил свою речь, царь, восхитившись благородством его души, берет его за правую руку и говорит: «Уже не придет мне в голову удивляться, почему ваш город знаменит и обладает столь большой властью, раз он воспитывает таких людей. И поэтому более всего я желал бы, чтобы с самого начала не случилось у меня с вами никакого раздора, но поскольку это произошло и кто-то из богов захотел свести нас лишь после того, как мы испытали силу и доблесть друг друга, то я готов примириться. И чтобы первым положить начало гуманным поступкам, к которым вы призываете меня, я из уважения к вашему городу отпускаю всех пленников без выкупа»: Ambr.

Покорив Ливию вплоть даже до племен, живущих на побережье Океана. Steph. Byz. s. v. Oceanus.

Констанция[1388]… есть и другая в Бруттии, как у Дионисия в девятнадцатой книге «Римских древностей». Steph. Byz.

Книга XX

Стратегия боя с Пирром — Описание сражений — Результат второго сражения римлян против Пирра — Причины поражения около полиса «Регий». Несчастья, овладевшие этим полисом — Тирания во всех полисах Сицилии — Пирр переправляется в Италию — Пирр забирает священные сокровища Персефоны — Предопределение судьбы Пирра — Фрагменты различных событий в различные времена

I. Договорившись через глашатаев о времени битвы, они выступили из лагерей и заняли боевые порядки следующим образом[1389]. Царь Пирр поставил вперед македонскую фалангу на правом фланге и после нее — наемников-италиотов из Тарента[1390], 2. — затем отряды из Амбракии[1391] и вслед за ними фалангу из тарентинцев с белыми щитами, затем — союзные войска из бруттиев[1392] и луканов[1393], в центр же фаланги он поставил феспротов[1394] и хаонов[1395], а рядом с ними — наемников из этолийцев[1396], акарнанцев[1397] и афаманов[1398], последними же — самнитов[1399], которых он разместил на левом фланге. 3. Он расположил самнитскую, фессалийекую, бруттийскую и наемную конницу из Тарента на правом фланге, амбракийскую же, луканскую, тарентинскую и эллинскую наемную конницу, состоящую из акарнанцев, этолийцев, македонян и афаманов, — на левом. 4. Легковооруженных воинов и слонов он разделил на две части и разместил позади обоих флангов, на подобающем расстоянии на склоне, немного возвышавшемся над равниной. Сам же он с так называемой царской агемой примерно из двух тысяч отборных всадников, находящихся под рукой, держался вне боевого строя, чтобы незамедлительно оказывать поддержку тем своим войскам, которым придется тяжко.

Консулы расположили на левом фланге так называемый первый легион, напротив македонской и амбракийской фаланги и тарентинских наемников. Следом за первым легионом стоял третий, против фаланги тарентинцев с белыми щитами и союзных отрядов бруттиев и луканов. 5. Рядом с третьим они расположили четвертый легион против молоссов[1400], хаонов и феспротов, а второй — на правом фланге против наемников из Эллады (этолийцев, акарнанцев, афаманов) и фаланги самнитов, вооруженных длинными щитами. Латинов[1401], кампанцев[1402], сабинян[1403], умбров[1404], вольсков[1405], марруцинов, пелигнов, ферентанцев[1406] и воинов из других подвластных племен они разделили на четыре части и расставили вперемешку с римскими легионами, чтобы нигде не ослабить боевой строй. 6. Разделив конницу, собственную и союзную, они разместили ее на обоих флангах. Вне строя поставили легковооруженных воинов и повозки числом триста, которые приготовили для боя против слонов. По бокам повозок выступали подвижные вертикальные брусья с торчащими остриями, на которых были установлены наклонные спицы, способные поворачиваться по желанию куда угодно. На концах брусьев крепились либо трезубцы, либо мечеобразные острия, либо серпы целиком из железа, некоторые же имели «вороны», которые обрушивали сверху тяжелые крюки. 7. Ко многим из них были прилажены факелы, выступающие впереди повозок, обернутые просмоленной паклей. Люди в повозках должны были зажечь их, как только приблизятся к слонам, и осыпать огненными ударами их хоботы и морды. Кроме того, на этих четырехколесных повозках стояло множество легковооруженных воинов — лучников, пращников и метателей железных колючек, а рядом с повозками размещалось еще больше бойцов.

8. Таково было построение обоих войск, подготовленных к битве. Силы царя исчислялись в семьдесят тысяч пеших, среди них эллинов, пересекших Ионийский залив, насчитывалось до шестнадцати тысяч. С римской стороны было более семидесяти тысяч, однако самих римлян — около двадцати тысяч. Римляне располагали также примерно восемью тысячами всадников. У Пирра их было несколько больше, а кроме того — девятнадцать слонов. Ath.

II. Как только были подняты знаки к сражению, воины запели гимн и с боевым кличем двинулись в бой и вступили в схватку, выказывая все свое боевое мастерство. Всадники, размещенные на обоих флангах, заранее зная, в чем они превосходят врагов, прибегли к соответствующему способу битвы: римляне сражались на месте в рукопашном бою, конница же эллинов — нападая с флангов и тыла. 2. Когда римлян преследовали эллины, те, повернув лошадей и туго натянув поводья, сражались, словно пешие. Эллины же, заметив, что римляне равны им по силам, сделали поворот направо, поменявшись местами друг с другом, разворачивали вновь лошадей вперед и, дав стрекала коням, врезались в ряды противника. 3. Примерно так проходила конная схватка. Битва же пехотинцев была и похожа, и не похожа на нее — похожа в целом, но различалась в деталях, ибо правые фланги каждого войска были сильнее, а левые слабее. Однако ни те, ни другие не повернулись позорно спиной к врагам, но, сохраняя боевые порядки и знамена, держа щиты, постепенно отступали назад. 4. В царском войске отличились македоняне, которые оттеснили первый легион римлян и приданные ему отряды латинов; а в римском войске — те, которые составляли второй легион[1407] и противостояли молоссам, феспротам и хаонам. Когда же царь приказал направить слонов к той части войска, которая пришла в расстройство, римляне на повозках с вертикальными брусьями, узнав о приближении животных, выступили навстречу. Вначале они сдержали натиск слонов, поражая их своими приспособлениями и направляя факелы прямо в их глаза. Но затем, когда погонщики слонов в башнях перестали гнать животных вперед и принялись метать сверху копья, а легковооруженные воины прорвали плетеные щиты вокруг повозок и подрезали сухожилия упряжным быкам, обслуга приспособлений, соскочив с повозок, побежала спасаться среди ближайших пехотинцев, приведя их в замешательство. 6. Луканы и брутии, стоявшие в середине царской фаланги, после недолгого сопротивления обратились в бегство, потесненные четвертым римским легионом[1408]. Как только они уступили и их участок фаланги был прорван, то тарентинцы, занимавшие позиции рядом с ними, не удержали строя, но и они показали врагу спину и бросились бежать. Ath.

III. Узнав, что луканы, бруттии и тарентинцы бегут без оглядки и их боевая линия прорвана, царь Пирр передал другим командирам часть конного отряда, который был под его началом, и прочих всадников, в достаточном, по его мнению, числе, с правого фланга он отправляет на выручку тем, кого преследовали римляне. Но во время этих событий произошло явное вмешательство божественных сил на стороне римлян. 2. Четыре тысячи пехотинцев и около четырехсот всадников — даунийцев[1409] из города Аргириппа, который теперь называют Арпы[1410], посланные в помощь консулам, приблизились к царскому лагерю, пройдя случайно по дороге, ведущей в тыл врага, и увидели равнину, заполненную людьми. Переждав там немного времени и прикинув так и сяк, они решили не спускаться с высот и не ввязываться в сражение, ибо было не ясно, где друзья, а где враги, и они не могли сообразить, какое место им следует занять чтобы помочь своим. Поэтому они подумали, что лучше всего будет окружить и уничтожить лагерь врагов, поскольку они не только завладеют богатой добычей, если захватят обозы; но и приведут в серьезное замешательство неприятеля, когда тот увидит свой лагерь, внезапно объятый пламенем. Дело в том, что поле битвы находилось не более чем в двадцати стадиях от них. 3. Приняв такое решение и выпытав у некоторых пленников, захваченных во время сбора дров, что лагерь охраняется совсем немногими воинами, они напали на него со всех сторон. Пирр узнал об этом из донесения какого-то всадника, который в начале осады погнал лошадь, подгоняя ее стрекалом, и быстро прискакал. Царь решил удержать все остальные силы на равнине, и не отзывая фалангу, и не расстраивая боевой порядок, но для защиты лагеря посылает слонов и всадников, отобрав, самых смелых. 4. Однако, пока они находились еще в пути, лагерь был неожиданно захвачен и подожжен. Те, кто совершили это деяние, узнав, что посланные царем войска движутся на них с высот, устремились на вершину холма, куда нелегко было подняться слонам и лошадям. 5. Войска царя, прибыв слишком поздно на помощь, обратились против римлян из третьего и четвертого легионов, которые продвинулись далеко впереди всех, преследуя неприятеля. Но римляне, осведомленные об их приближении, поднялись на высокую лесистую площадку и выстроились в боевом порядке. 6. Поэтому слоны, не в силах взобраться на холм, не причинили им урона, равно как и отряды всадников. Но лучники и пращники, забросав их отовсюду метательными снарядами, ранили и убили многих из них. Когда полководцы поняли, что там происходит, Пирр из фаланги пехотинцев посылает афаманов, акарнанцев и часть самнитов, а римский консул — несколько турм всадников, так как пешим бойцам требовалось именно такое подкрепление. И в это же самое время новая битва вспыхивает там между пешими и всадниками, и происходит еще более страшное кровопролитие. 7. Наконец, вслед за царем и римские консулы отзывают свои войска на заходе солнца и, переведя их вброд через реку, отводят назад в лагерь, когда совсем уже стемнело. Войску Пирра, лишенному палаток, вьючного скота, рабов[1411] и всей поклажи, пришлось расположиться на возвышенном месте, где они провели следующую ночь под открытым небом, без обоза, без попечения и даже не имея достаточно самого насущного пропитания, отчего скончалось множество раненных, которых еще можно было спасти, получи они помощь и уход. Таков был исход второй битвы между римлянами и Пирром близ города Аскул[1412]. Ath.

IV. Итак, город Регий[1413] претерпел страшные бедствия, сходные с теми, которые обрушились на Мессану, что на Сицилии, кои заслуживают вешкой предосторожности и предусмотрительности для всех городов. Но сначала необходимо выявить причины и поводы несчастий, овладевших этим городом. 2. После того как луканы и бруттии с крупными силами выступили против Фурий[1414], опустошили их землю, окружили сам город кольцом укреплений и начали его осаду, против них было послано войско римлян, которым командовал консул Фабриций[1415]. Регийцы из опасения, что после ухода римлян варвары могут направить войско и против них, и питая подозрения насчет города Тарента, попросили Фабриция оставить в городе гарнизон для защиты от внезапных набегов варваров и на случай, если возникнет некий неожиданный враждебный им замысел со стороны тарентийцев. И они принимают к себе восемьсот кампанцев и четыреста сидицинов[1416] под командованием Деция, уроженца Кампании. 3. Этот человек посещал дома самых знатных горожан, участвуя в роскошных пирах, устраиваемых хозяевами со всем радушием гостеприимства. Обращая внимание на великолепную и весьма богатую обстановку во многих домах, он сначала восхищался благосостоянием регийцев, затем завидовал им как недостойным всего этого, а в конце концов стал злоумышлять против них как против врагов. 4. Он взял в соучастники тайных помыслов писца, человека лукавого и зачинщика всякой низости. Тот посоветовал ему перебить всех регийцев и самому овладеть их богатством, частично разделив их между своими воинами. Тем более, как он заметил, и Мессана [была захвачена таким же образом] немного раньше[1417]. Убежденный им, он обсудил с ним способ нападения и созвал на совет трибунов[1418] и наиболее известных воинов. Он попросил их всех хранить его слова в тайне и сказал, что большая опасность угрожает ему, которая требует серьезных и безотлагательных мер предосторожности, так как обстоятельства не допускают промедления. Дескать, знатнейшие регийцы, проведав о переправе Пирра[1419], тайно снеслись с ним, посулив вырезать гарнизон и сдать царю город. В то время как он еще только говорил это, явился некто, нарочно подосланный им самим, покрытый грязью, словно с дороги, и принес письмо, сочиненное самим Децием, но будто бы от некоего личного приятеля, в котором тот рассказывал, что царь, мол, намеревается послать в Регий пятьсот воинов, чтобы захватить город, регийцы же обещали открыть им ворота. 6. Некоторые говорят, что гонец был срочно отправлен консулом Фабрицием, а письмо содержало все то, о чем я немного раньше сказал, и утверждают, что Деций упредил регийцев. Оба суждения имеют основания. Итак, он объявил обо всем этом тем, кто присутствовал на совете. И когда вскоре наступила ночь, трибуны, вначале сообщив остальным воинам, что намерены сделать, направились по домам регийцев. Застав их еще пирующими или спавшими, они убивали их у собственных очагов, хотя те умоляли их и припадали к коленям, и спрашивали, почему они подверглись таким страданиям: те же не щадили никого ни по возрасту, ни по положению. 7. После резни мужчин они совершили еще более ужасное злодеяние. Поделив жен и невинных дочерей своих гостеприимных хозяев, они насильственно возлегли с теми, отцы и мужья которых были убиты на глазах у них. 8. Деций же из начальника гарнизона стал тираном города Регия. И полагая, что он будет отвечать перед римлянами за содеянное, он вступил в союз с кампанцами захватившими Мессану, наиболее могущественный город на Сицилии; и держал город Регий под сильной охраной. Esc: (р. 404. 1, 8-406. 1. 2); Ambr.

V. Как только сенату стало известно о несчастье регийцев от тех, кто избежал гибели, то без малейшего промедления он отправил в город новое, только что набранное войско, под руководством другого военачальника. 2. Предвосхитив прибытие римлян, божественное Провидение наложило кару на начальника гарнизона Деция за его нечестивые замыслы, поразив жизненно важные части тела — оно наслало на его глаза болезнь, причинявшую ужасные страдания. Желая исцелиться от нее, он посылает гонца в Мессану за врачом по имени Дексикрат, прослышав, что он лучший из врачей его времени, но не ведая, что он был родом из Регия. Тот явился в Регий, смазал его глаза едким снадобьем и уговорил его потерпеть сильные боли, пока он не вернется, после чего спустился к морю, сел на приготовленное судно и, прежде чем кто-то понял его замысел, отплыл в Мессану. 3. Некоторое время Деций терпел, перенося ужасные страдания, ведь его глаза пылали огнем, и ожидал врача. Но когда минуло много времени и он был уже не в силах переносить острую боль, он вытер снадобье и, открыв глаза, понял, что сжег глазные яблоки, и с того времени он остался слепым. По прошествии еще нескольких дней он очутился в руках римлян, будучи схвачен своими же людьми. 4. Некоторые из них посчитали, что таким способом они смогут оправдаться и открыли город полководцу, передав заключенного в оковы Деция Фабрицию. Он возвратил город оставшимся в живых регийцам, а воинам приказал все оставить на месте и увел их, не забравших ничего, кроме оружия. 5. Затем Фабриций отобрал из них главарей, которых остальные объявили сообщниками нечестивых замыслов, и привел их в оковах в Рим. Там после бичевания на Форуме, как поступали, по обычаю, с преступниками, всех их казнили, отрубив головы секирами, кроме Деция и писца, которые обманули стражников или подкупили деньгами, чтобы избежать позорной казни, и покончили самоубийством. По этому поводу сказано достаточно. Esc; (р. 406, 11. 16–20); Ambr.

VI. (19. 2) Сам Пирр произнес гомеровские строки, которые, как сказано поэтом, Гектор сказал Аяксу, как если бы они были обращены римлянами к нему самому:

Но не хочу нападать на такого как ты, ратоборца,

Скрытно высматривая, но открыто, когда лишь умечу[1420].

И после этого он заметил, что ему не стоило совершать ошибку и вести войну против людей более благочестивых и более справедливых, нежели эллины. После чего он заявил, что видит один достойный и выгодный способ прекращения войны — сделать их друзьями вместо врагов, начав с проявления великого милосердия. 2. (3) Он приказал вывести пленников-римлян и дал всем одежды, подобающие свободным людям, и снабдил их деньгами на дорогу, попросив их помнить, как он с ними обошелся, и передать другим. А когда они возвратятся в свои родные края, пусть они приложат все усилия, чтобы сделать их города дружественными ему. 3. В самом деле, какую-то неодолимую силу имеет золото царя, и никакой защиты не находится у смертных супротив этого оружия. Ambr.

VII. (19. 4) В бытность Клиник Кротонца тираном он отнял у полисов свободу, после того как собрал со всех уголков изгнанников и освободил рабов[1421], при помощи которых он упрочил тиранию, самых же достославных кротонцев либо убил, либо изгнал из города. Анаксилат захватил акрополь регийцев и, владея им всю жизнь, оставил власть своему сыну Леофрону. И другие также вслед за ними, основывая династии в разных городах, привели все общественные дела в упадок. 2. (5) А последним и самым большим злом для всех городов стала тирания Дионисия, который подчинил Сицилию[1422]. Ибо он переправился в Италию против регийцев по приглашению локров[1423], с которыми регийцы были во вражде, и когда италиоты собрали против него крупные силы, он, вступив в сражение, уничтожил многих из них и взял приступом два их города. 3. Позднее он вновь предпринял переправу, переселил гиппонийцев[1424] из их собственных мест обитания, уведя их на Сицилию, подчинил Кротон и Регий и двенадцать лет оставался властителем этих городов. Затем одни, которые боялись тирании, отдали себя в руки варваров, другие, подвергавшиеся угрозе войны со стороны варваров, вручили свои города тирану. И от кого бы они ни страдали, они всегда были весьма недовольны и подобно Эврипу[1425] меняли направление то туда, то сюда, в зависимости от того, как повернется удача. Vales.

VIII. (19. 6) Пирр во второй раз переправился в Италию, после того как дела на Сицилии не пошли сообразно его замыслам, так как важнейшим городам его правление показалось не столько царским, сколько деспотическим. Ведь после того как он был приглашен в Сиракузы Сосистратом[1426], тогдашним правителем города, и начальником гарнизона Финоном, и получил от них деньги и около двухсот кораблей с бронзовыми носами, и подчинил себе всю Сицилию, кроме города Лилибей[1427] (им единственным еще владели карфагеняне), он стал править с тираническим высокомерием. Vales.; Suidas.

(7) Он отнял имущество у родственников и друзей Агафокла[1428] и всех тех, кто что-нибудь получил от него, и раздарил своим друзьям. Он предоставил наивысшие должности в городах своим щитоносцам и командирам, нетто местным законам каждого города, и даже не на установленный обычаем срок, а так, как ему было угодно. 2. Судебные разбирательства и тяжбы, равно как все прочие гражданские дела он в одних случаях решал лично, а в других — перепоручал для отказа или разбирательства тем крутившимся при его дворе людишкам, чьи взоры были обращены только на получение выгоды и проматывание богатства. Из-за всего этого он стал тягостен и ненавистен городам, которые его призвали. 3. (8) Поняв, что уже многие питают тайную вражду к нему, он ввел в города гарнизоны под предлогом угрозы войны с карфагенянами и, захватив наиболее влиятельных людей в каждом городе, предал их смерти, якобы раскрыв заговоры и измены. В их числе был и Финок, начальник гарнизона, который по признанию всех проявил самое большое усердие и рвение в содействии его переправе и подчинению острова. Ведь именно он отправился навстречу Пирру во главе отряда кораблей и передал ему ту часть острова у Сиракуз, над которой он сам начальствовал. Когда же Пирр попытался захватить и Сосистрата, он обманулся в своей надежде, поскольку тот разгадал намерения царя и скрылся из города. Когда же дела пришли в расстройство, то и Карфаген решил воспользоваться удобным случаем для возвращения утраченных владений и отправил войско на остров. Vales.

IX. (19. 9) Видя, что Пирр оказался в затруднительном положении и изыскивал средства, где только мог, худшие и самые нечестивые из его друзей, Эвегор, сын Феодора, Балакр, сын Никандра и Динарх, сын Никия, приверженцы безбожного и непотребного образа мыслей, предложили источник нечестивых средств — открыть священную сокровищницу Персефоны. 2. В этом городе[1429] стоял священный храм, наполненный золотом, охраняемый в неприкосновенности во все времена; золота в нем было невиданно много, сокрытого в земле подальше от людских глаз. Обманутый этими льстецами и из-за необходимости, что превыше всех угрызений совести, Пирр сделал тех, кто дал ему совет, исполнителями святотатства. Погрузив награбленное в храме золото на корабли, он, полный самых радужных надежд, в числе других денежных средств отправил его в Тарент. Vales.; Suid.

(10). Но справедливое Провидение ввила свое могущество. Ибо стоило кораблям отплыть из гавани и, поймав попутный ветер, дующий с суши, двинуться вперед, как поднялся противоположный ветер, дувший всю ночь, и одни из кораблей потопил, а другие отнес в Сицилийский пролив, а суда, на которых перевозили жертвенные дары и золото, взятое из даров, выбросило на берег залива у Локр. Люди, что были на борту кораблей, погибли, смытые потоком волн, а священные деньги, после того как корабли разбились, были выброшены на песчаные берега вблизи Локр. Царь же, сраженный ужасом, вернул богине все украшения и сокровища, дабы этим избегнуть ее гнева.

… младенец! Еще он

Видно, не знал, что уж быть не могло примирение с нею;

Вечные боги не скоро в своих изменяются мыслях.

— как сказал Гомер[1430]. Но после того, как он дерзнул прикоснуться к священным деньгам и превратить их в средство для войны, божество обратило его замыслы в прах, чтобы это стало примером и уроком всем людям, которые придут после него. Vales.; Suid.

X. (19. 11) Из-за этого Пирр и был побежден римлянами в окончательном сражении. Ведь не каким-то слабым и неподготовленным войском он располагал, а самым мощным из имевшихся тогда у эллинов и прошедшим горнило многочисленных войн, и количество имевшихся тогда у него воинов не было малым, но даже втрое большим, чем у противника, и командовал им не случайный выскочка, но тот, кого все признавали величайшим из полководцев, блиставших в те времена. 2. И даже неравенство в занятых им позициях и внезапное прибытие подкрепления к другой стороне, и никакая иная неудача или неожиданность не сокрушили усилия Пирра, но лишь гнев оскорбленной богини, о котором и сам Пирр не был в неведении, как рассказывает историк Проксен и как сам Пирр пишет в собственных воспоминаниях. Vales.

XI. (19. 12) Как обычно, гоплиты, отягощенные шлемами, панцирями и длинными щитами, двигаясь по холмистым местам и длинным тропам, причем даже по таким, что годны для прохода не людей, а коз, через заросли и овраги, не смогли сохранить строй и, прежде чем в поле зрения показались враги, их тела уже были ослаблены жаждой и усталостью. 2. Тех, кто сражается в ближнем бою конными копьями, держа их наперевес обеими руками, и обычно решает исход сражения, римляне называют принципами. Ambr.

XII. (19. 13) Той ночью, когда Пирр намеревался повести войско на холм, чтобы напасть скрытно на лагерь римлян, ему приснилось, что большинство его зубов выпали и кровь обильно хлынула горлом. 2. Взволнованный видением и предугадывая, что надвигается большое несчастье (ведь ему уже и раньше было подобное видение во сне, и тогда с ним стряслось ужасное бедствие), он решил воздержаться от боевых действий в этот день, но не был в состоянии превозмочь определенное судьбой, поскольку его друзья воспротивились задержке и настояли на том, чтобы не дать благоприятному моменту ускользнуть из рук. Vales.; Ambr.

3. (14) Когда Пирр и его соратники поднимались вместе со слонами, римляне, сообразив, что делать, ранили детеныша слона, который вызвал большое смятение и бегство эллинов. Римляне двух слонов убили, восьмерых же заперли в месте, не имеющем выхода, и захватили их живьем, когда индийцы[1431] сдались им, а среди воинов они учинили страшную резню. Ambr.

XIII. (20. 1) Консул Фабриций, став цензором, исключил из состава сената Публия Корнелия Руфина, удостоенного двух консульств и одной диктатуры[1432], потому что решил, что тот первым стал расточать богатство на серебряные кубки, приобретя их общим весом в десять фунтов, что составляет немногим более восьми аттических мин. 2. (2) Афиняне заслужили славу, потому что наказывали как вредных для общественного блага праздных и ленивых, кто не занимался ничем полезным; лакедемоняне же потому, что дозволяли старейшим гражданам побивать палками тех сограждан, кто нарушает порядок в каком-либо общественном месте. Но о том, что происходит в доме, они не имели ни заботы, ни попечения, полагая, что наружная дверь дома каждого человека является границей свободы, где он волен жить, как хочет. 3. Но римляне открыли все дома и вплоть до спален довели власть цензоров, сделав их надзирателями и хранителями всего, что происходит в жилищах, поскольку они были уверены, что ни господин не должен быть жестоким в наказании рабов[1433], ни отец — чрезмерно суров или мягок в воспитании детей, ни супруг — несправедлив в отношениях с законной женой, ни дети — непослушными престарелым родителям, и ни родные братья не могут прилизать на большую долю наследства вместо положенной. И они также не одобряли ни пиров и попоек, длящихся всю ночь, ни беспутств и разврата молодых ровесников, ни пренебрежения старинными почестями в отношении священнодействий или погребальных обрядов, ни каких бы то ни было иных поступков, совершаемых против собственности или процветания государства. Они отбирали имущество граждан по обвинению в стремлении к царской власти. Ambr.

XIV. (20. 4) Нумерий Фабий Ликтор, Квинт Фабий Максим и Квинт Огульний[1434], которые отправились в качестве послов к Птоломею Филадельфу (а он был вторым правителем Египта после Александра Македонского) и были почтены им частными дарами, (2) после возвращения в Рим не только доложили все о ходе переговоров в чужой стране, но и дары, полученные от царя, внесли в государственную казну. Сенат в восторге от всех их действий не позволил им передать царские дары государству, но приказал отнести в собственные их дома как награду за доблесть и украшение для потомков.

XV. (20. 5) Бруттийцы, добровольно подчинившись римлянам, передали им половину горного края, который называется «Сила», богатого лесом, пригодным для строительства домов и судов и всякого другого рода сооружений. Ведь там росло много елей, возносящихся до небес, полно черного тополя, пышных сосен, бука и железной сосны, огромных дубов и ясеней, которые питаются ручьями, текущими сквозь самую гущу, и всяких прочих видов деревьев с переплетенными ветвями, которые скрывают гору в тени круглый день. 2.(6) Той древесины, что растет почти что у моря и речек, которую рубят под корень и сплавляют целиком до ближайших гаваней, достаточно, чтобы снабдить всю Италию материалом для кораблестрения и сооружения домов. Ту же, что произрастает в глуби суши и вдали от моря и речек, разрубают на части и выделывают весла и шесты и всяческую домашнюю утварь и орудия труда, а затем переправляют на плечах людей. Но большая и наиболее смолистая часть древесины перерабатывается и снабжает самой ароматной и благоуханной смолой из всех известных нам, называемой бруттийская, от сдачи в аренду разработок которой римский народ ежегодно получает большие прибыли. Ambr.

XVI. (20. 7) Так произошел второй мятеж в Регии оставленного здесь римского и союзного гарнизона, который стал причиной убийства и бегства многих людей. Для наказания этих мятежников один из консулов, Гай Генуций[1435], направил войско. Как только он овладел городом регийцев, то возвратил изгнанникам все то, чем они обладали, а совершивших нападение на город захватил и в оковах доставил в Рим. Сенат и народ настолько были оскорблены и возмущены ими, что не выказали никакой снисходительности в отношении них, но все трибы проголосовали за то, чтобы все обвиняемые были преданы смерти, установленной законами для злодеев. 2. (8) Как только постановление о наказании было утверждено, на Форуме установили столбы и осужденных выводили по триста человек, скрутив им руки сзади и привязав нагими к столбам. Затем, после того как их подвергали бичеванию плетьми на глазах у всех, им отрубали топором шейные сухожилия. Вслед за ними казнили следующие триста, а за ними еще столько же, в целом же было казнено четыре тысячи пятьсот человек. И они не обрели даже погребения, но трупы выволокли с Форума, на пустырь за городом, где их разорвали на части птицы и псы. Ambr.

XVII. (20. 9) Толпа голытьбы, у которой и мысли не возникало о том, что хорошо и справедливо, сбилась в кучу, введенная в соблазн неким самнитом. Вначале они вели жизнь, полную лишений, в горах под открытым небом. Но когда они решили, что стали достаточно многочисленны и пригодны к битве, они захватывают хорошо укрепленный город, откуда начали опустошать набегами всю округу. 2. Против них консулы вывели войско и без большого труда овладели городом. Наказав розгами и казнив зачинщиков бунта, остальных они продали как добычу. Случилось так, что вместе с другой добычей в предыдущем году была продана и земля, а серебро, вырученное от продажи, было разделено среди граждан. Ambr.

И.Л. Маяк

«РИМСКИЕ ДРЕВНОСТИ» ДИОНИСИЯ ГАЛИКАРНАССКОГО КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК

Истоки Рима, превратившегося в центр античного Средиземноморья, интересовали как самих римлян, так и представителей покоренных им народов. Проследить восхождение Рима от его сугубо скромных первоначал до владыки античной ойкумены в числе прочих взялся любознательный и образованный грек, оставивший нам многотомный труд «Римские древности», — Дионисий Галикарнасский.

Об авторе «Римских древностей» известно мало. Краткие сведения о нем идут от него самого. Так, в книге I. 8. 4. сообщается, что он — Дионисий, сын Александра, родом из Галикарнаса. По его словам, он прибыл в Италию одновременно с прекращением гражданских войн Цезарем Августом в середине сто восемьдесят седьмой Олимпиады и прожил там 22 года (I. 7. 2). В Риме он, вероятно, был ритором, давая частные уроки[1436]. Судя по тому, что Дионисий изучил латинскую письменность и язык уже в Риме, а затем и написал «Римские древности», скорее всего переезд в Италию он осуществил в молодые годы. Точные даты его жизни определить все-таки нельзя. На основании беглых упоминаний им некоторых фактов, например консульств Клавдия Нерона и Кальпурния Пизона 7 г. до н. э·, когда Риму уже исполнилось 745 лет (I. 3. 4), или таких лиц, как Элий Туберон, видный историк и юрист, консул 11 г. до н. э., можно установить, что умер он уже после 7 г. до н. э. Как о прижизненном для него событии Дионисий говорит (II. 6. 4) о разгроме армии Μ. Лициния Красса парфянами (53 г. до н. э.). Вместе с тем Страбон (XIV. 2. 16) называет его своим современником. Из подобного рода калькуляций историки нового времени помещают его жизнь в рамки 69 (55) — последние годы I в. до н. э.[1437]·

То, что Страбон, рассказывая о Галикарнасе и его достопримечательностях, называет Дионисия в одном ряду с происходившими из этого города такими знаменитостями, как Геродот и Гераклит, следует, что он получил признание еще при жизни. И это неудивительно. Он действительно представляет собой типичную и очень заметную фигуру в культуре так называемой «эллинистическо-римской эпохи»[1438].

Дионисий является широко образованным человеком, искушенным в теоретических проблемах риторики, знатоком языковых стилей. Ему принадлежат такие сочинения: «Риторики»; труд «Об ораторах древности», посвященный Лисию, Исократу, Исею и Динарху; трактат «О соединении слов», в котором он излагает идеи, касающиеся, прежде всего, стиля речи, своему ученику Мелетию Руфу, и другие, близкие по тематике произведения. В их числе «Письмо» к Гнею Помпею Гемину, видимо, входившему в круг лиц, близких Гнею Помпею Великому, в качестве вольноотпущенника, и уже в силу этого его клиента.

Это «Письмо»[1439] очень интересно для специалиста-историка. В нем (раздел III) содержатся сравнения Геродота и Фукидида, а также Ксенофонта и Филиста, т. е. авторов исторических трудов, наиболее достойных подражания, по мнению Дионисия, именно с точки зрения их языка, стиля, построения сочинений. Вместе с тем, анализируя их творчество, в первую очередь Геродота и Фукидида, Дионисий обращает внимание на его содержательную часть. Он выделяет три ряда задач, стоящих перед любым историком: 1) выбрать достойную и приятную для чтения тему (hypotesis — III. 767 769); 2) определить, с чего начать и чем кончить, т. е. установить хронологические рамкн работы (III. 769–771); 3) обдумать, что включать в свой труд, а что оставить в стороне, т. е. произвести отбор материала и расставить все по своим местам, что значит не следовать строго хронологии событий разного круга, или ряда, т. е. их синхронности, а последовательно изложить все, касающееся сначала одних предметов изучения, потом других и т. д. (III. 772–774).

В дополнение к сказанному Дионисий выдвигает еще некоторые требования к историкам — показывать отношение автора к описываемым событиям. Под этим он понимает благожелательное, сочувственное отношение к отечественной истории (III. 774), чистый язык, «бережно лелеющий греческую (заметим, родную!) речь» (III. 775). В совокупности с предыдущим это означает патриотический настрой историка в подаче материала.

Далее постулируется необходимость умения излагать мысли и сжато, и живо, изображать чувства и характеры людей, т. е. писать образно (III. 775–776), и т. п. Главным же достоинством речи исторического произведения Дионисий считает соответствие повествованию — το πρέπον (III. 776). Произведения Геродота и Фукидида он называет поэтическими (III. 777). Принимая во внимание сказанное, можно сделать вывод о соответствующих требованиях Дионисия к своему собственному труду, т. е. к художественной стороне историописания.

Конкретизацию своих предпочтений Дионисий демонстрирует на примере ученика Исократа Феопомпа Хиосского, оставившего после себя много хвалебных и совещательных речей — «Хиосские послания» и исторические сочинения. Наш автор хвалит Феопомпа за выбор тем, одна из которых освещает конец Пелопоннесской войны (Ελληνικά), а другая — деяния Филиппа Македонского (Φιλιππικά); за распределение материала, что облегчает возможность прослеживать ход событий; наконец, особенно за трудолюбие, за старательную предварительную работу по сбору материала.

Этого, по замечанию Дионисия, Феопомп достиг, будучи очевидцем многих событий, а также обращаясь к их участникам, видным полководцам, политикам и философам (VI. 783). Дионисий отмечает содержательность трудов Феопомпа, освещающих жизнь как племен и городов, так и царей, обычаи как варваров, так и греков, притом его произведения написаны хорошим языком (VI. 784).

Интересно проверить, насколько Дионисневы принципы создания трудов по истории реализованы в «Римских древностях». Об этом судить можно, хотя не весь текст дошел до наших дней. Полностью сохранились книги I–IX; X XI — несколько дампированными, XII–XX остались лишь в отрывках.

Рукописи труда Дионисия до XV в. хранились в Константинополе, но потом оказались в Венеции в библиотеке кардинала П. Барбо, а затем — папы Павла II. В эпоху Возрождения рукописное наследие Галикарнасца настолько заинтересовало итальянских библиофилов, что в 1480 г. усилиями Л. Бираги появился первый перевод «Римских древностей» на латинский язык. Далее, на протяжении XVI–XVIII вв., издание переводов на латинском продолжалось, причем оно сопровождалось критическим изучением рукописей, в том числе содержащих ранее неизвестные отрывки. Последние представляли собой эксцерпты из трудов античных авторов, которые были собраны в X в. Константином Багрянородным и составили оставшуюся часть книг Дионисия (ХП-ХХ). Это позволило публиковать полный текст «Римских древностей» с параллельным переводом на латинский язык и за пределами Италии — во Франции, Швейцарии, Германии, Англии. С XVIII в. известны переводы труда Дионисия на французский язык (Ле Жей, 1712), немецкий (Бензлера, 1752; Шиллера и Кристиана, 1827–1850); английский в издании Спелмана (1758), Кэри (1937), а также в серии «Loeb Classical Library» (1968–1986). Новое итальянское издание сочинения Дионисия относится к 1984 г.[1440].

Охватывают «Римские древности» огромный временной промежуток с незапамятных времен, со второй половины II тысячелетия до н. э.[1441], до первой Пунической войны. Дионисий уделяет внимание хронологии событии. Точкой отсчета для древнейшего времени ему служит Троянская война, датируемая современной наукой 1240–1230 гг. до н. э. Датировка с ее помощью у Дионисия может быть приблизительной — до Троянской войны, во время Троянской войны (I. 9. 3; 11. 1), после Троянской войны (I. 26. 1; 72. 1) или через много лет после войны (I. 22. 5); встречается более точная датировка с указанием на число поколений до этой войны — за 17 (I. 11. 2), за три (I. 22. 3), за два (I. 26. 1), или после нее — через 15 либо 16 поколений (I. 9. 4; 45. 3; 73. 3; II. 2. 1), наконец, достаточно точная — за 80 или за 60 лет до Троянской войны (соответственно I. 22. 3; 30. 1), или — в период 37 дней от пленения Трои, на следующий год, в первый год после пленения Трои (I. 63. 1).

Потом Дионисий переходит к последовательному датированию по Олимпиадам. Так, основание Рима, одновременное с Карфагеном, он относит ко временам за 308 лет до первой Олимпиады; ссылаясь на Л. Цинция Алимента — к четвертому году двенадцатой Олимпиады, а на Фабия Пиктора — к первому году восьмой Олимпиады (I. 74. 1; 75. 3). Приводя же мнение Μ. Порция Катона, Дионисий говорит об основании Рима на 432-й год после Троянской войны, но более верной считает дату Эратосфена[1442] — первый год седьмой Олимпиады (I. 74. 2).

Хронологию альбанского владычества и царской эпохи в Риме Дионисий строит на годах правлений царей: Ромул царствовал 37 лет, потом один год было междуцарствие (I. 75. 1) и т. д. Но при этом даются уточнения: Нумитор стал царем в середине шестнадцатой Олимпиады (II. 59. 2); Анк Марций принял власть во второй год тридцать пятой Олимпиады (III. 36. 1) и т. п. Всего же от Ромула до изгнания царей прошло 244 года (I. 75. 1), а Олимпиад было 61 (I. 75. 3). Уничтожение царской власти относится к шестьдесят восьмой Олимпиаде (V. 1.1).

В соответствии с греческим каноном указание на Олимпиаду сопровождается у Дионисия упоминанием Афинского архонта и победителей в беге на стадий.

Излагая историю Республики в Риме, Дионисий дополняет датирование событий, следуя римским нормам, годами правления консулов, что представляется более надежным.

Стремление Галикарнасца к точности датировок проявляется у него еще в ссылках на авторитетное мнение. Так, сообщая о времени первоначального заселения территории Рима, Дионисий отмечает совпадение его хронологических данных со сведениями живших до него (I. 75. 4). При установлении даты галльского нашествия на Рим, которая выделена им как рубежная, он говорит, что она признается всеми (I. 74. 4). Такое внимание к хронологии на всем протяжении римской истории обнаруживает в Дионисии не только знакомство с историческим жанром в литературе, но и его целеустремленную работу непосредственно в русле этого жанра с выполнением выдвинутой им задачи определения хронологических рамок предпринятого изучения римской истории. В самом деле, и начальный рубеж его повествования, и конечная его точка, как сказано выше, были им определены — сохранившаяся часть текста «Римских древностей» заканчивается примерно 270 г. до н. э.

Огромный промежуток времени, рассмотренный Дионисием, вместил в себя множество событий. Информацией, заключенной в «Римских древностях», издавна пользовались историки и историки права очень широко. Более того, сам Дионисий был удостоен посвященных ему страниц в разных книгах о Древнем Риме и даже монографий. Однако ценность его труда определялась в зависимости от движения источниковедческой мысли. Книги Дионисия сравнивались по их содержательности с Ливиевыми, со времени Джанбатиста Вико признавали их более информативными, чем книги Ливия, наполненными разными фактами и подробностями. Ж. Боден утверждал, что Дионисий превзошел в этом всех греков и римлян, писавших о римской архаике. Материалы Галикарнасца служили основанием трудов и для тех ученых, которые считали возможным познать истинную историю, и для тех, кто держался противоположного мнения[1443]. В классической научной литературе XIX в.[1444] «Римские древности» фигурируют в качестве важного источника. Весьма широко пользуется им основатель научного источниковедения Б.Г. Нибур в «Римской истории» и Т. Моммзен, особенно в томах II и III «Римского государственного права», а также их последователи, не склонные к простому пересказу античных авторов. Постепенный переход от научного критицизма к разрушительной гиперкритике[1445], в которой ученые упражнялись в первую очередь на материалах Ливия, к началу XX в. сказался и на оценке Дионисия. Так, в 1902 г. появилась работа Μ. Эгера с негативным отношением к Галикарнасцу, а в 1903 г. в «Реальной энциклопедии» Паули-Виссовы (далее: PWBE) — статья Шварца, в которой утверждалась полная недостоверность сведений, содержащихся в «Римских древностях». Гиперкритицизм корифеев науки, таких как К.Ю. Белох и Э. Пайс, вел к вычеркиванию Дионисия, якобы базировавшегося на негодных источниках, из списка древних историков и низводил его до уровня болтливого ритора.

Надо сказать, что в XX в. эта оценка за Дионисием закрепилась, особенно среди историков-антиковедов. Показательной является в этом смысле позиция Ж. Пусэ[1446], который ставил в упрек Дионисию как раз то, что ранее виделось как достоинство. Именно в наличии в «Римских древностях» деталей, подробностей в обрисовке событий, персонажей, обыкновений усматривает Пусэ «доказательство» недостоверности Дионисиевых сообщений.

Изменение отношения к Дионисию, пробивавшее себе дорогу в 70-е годы XX в., следует поставить в связь с результатами новых археологических открытий, находок эпиграфических памятников и лингвистических исследований, которые, естественно, оказались в первую очередь доступны итальянским ученым. В последнюю треть минувшего столетия гуманитарии, прежде всего историки римского права, заняв разумно критическую позицию, плодотворно используют «Римские древности» для реконструкции социальной и конституциональной истории и царского, и раннереспубликанского Рима[1447].

Более взвешенный подход к сведениям Дионисия получил отражение и в посвященной ему монографии. На смену специальным работам, трактовавшим «Римские древности» с позиций сомнения в их достоверности, включая исследование Габбы[1448], появился фундаментальный двухтомный труд Л. Фашионе «Римская конституция в истории архаического Рима Дионисия Галикарнасского»[1449]. В нем на событийном фоне царского Рима рассматривается Дионисиева концепция складывания государственных институтов, которая может быть прослежена до времени законов XII таблиц. Оставляя в стороне историческую концепцию автора, отмечу его источниковедческие принципы. Л. Фашионе, как представитель поколения ученых, знакомых с обновленной источниковой базой, свободно оперирует материалом Дионисия, освещающим деяния царей, начиная с Ромула. Он не отрицает влияния на Дионисия идейных и политических течений его времени, т. е. эпохи Августа, объявленного новым Ромулом, однако считает, что представление Дионисия об основании Рима в качестве πόλις έλληνίς не вписывается в картину пропаганды Августова национализма[1450]. Л. Фашионе отмечает использование Дионисием как греческих писателей, так и анналистов разных поколений без пренебрежения вторичными источниками[1451]6. Он далек от огульного порицания «младших» анналистов, относившихся к той культурной среде историков, философов и юристов, где невозможно было поверхностное отношение к делу. К тому же «младшие» анналисты использовали труды «старших»[1452]. Что касается риторики Дионисия, то она, по мысли Фашионе, является формой достижения цели — исследования основ римского конституционного строя[1453]. По его справедливому мнению, труд Дионисия в этом занимает заметное, даже особое место[1454]. Замечу, что истоки римской государственности и правопорядка Фашионе видит в деятельности отдельных древних персон, начиная не с Ромула, а еще с его деда, Нумитора, точнее с альбанских дедов, в чем проявляется и его отношение к античной традиции, и его концепция глубочайшей древности римских институциональных устоев.

Высокую оценку труда Дионисия, данную Л. Фашионе, можно подтвердить следующими дополнительными соображениями. Во-первых, «Римские древности» содержат богатый материал, не только характеризующий правовые, прежде всего публично-правовые, нормы, на чем фиксирует внимание историк права Фашионе, но и неоценимые данные по этнографии раннего Рима, и более того — древнейшей Италии, включая процесс заселения Апеннинского полуострова, что в свое время было уже отмечено Μ. Паллоттино[1455]. Во-вторых, Дионисий дает последовательную картину событий истории Рима на всем протяжении царской и раннереспубликанской эпох, создавая обширное полотно с изображением общественной, политической и культурной жизни римлян. В-третьих, примечательно, что «Римские древности» являют собой не только изложение событий, но в них достигается цель объяснения их причин (I. 8. 2; V. 56. 1 и др.). В-четвертых, как уже известно, труд Дионисия представляет собой одновременно источник по истории идейно-политической мысли Рима раннего принципата.

Но все же достоинство информации в первую очередь не в ее обилии, а в достоверности. Показателем ее являются подтверждения сообщений античных авторов данными других типов и видов источников. Напомню, что для оценки добротности труда Дионисия не теряют значения известные с середины XX в. хижины на Палатине VIII в. до н. э., подтвердившие наличие Ромулова поселения на этом холме[1456]. О том же свидетельствуют результаты археологических раскопок в северо-восточной части Палатина, проведенные позднее А. Карандини[1457], благодаря которым обнаружены следы оборонительных укреплений (стены и рва) основанного первым царем города. Они в свою очередь подтверждают традицию о Ромуловом померии.

Важно отметить, что археологические изыскания продолжают обновлять копилку памятников материальной культуры древнейшего Рима и Лация. Опубликованы результаты новых раскопок латинского города Фидены[1458], близко связанного с Римом, начиная с эпохи Ромула. Археологи вскрыли там в пределах древнего поселения такой же дом-хижину, что и палатинские, относящиеся также к VIII в. до н. э. Полученные материалы показывают общность культурной среды в этом районе, свидетельствуют о значимости Фиден, не уступающих в облике поселения Риму. Таким образом удостоверяется традиция того же Дионисия о постоянной борьбе римлян с фиденянами и, значит, о внешней политике Рима, начиная с первого царя.

Необходимо упомянуть о новых замечательных исследованиях Д. Перуцци[1459]. Он интерпретировал сосуд из Остерия дель Оза, несущий на себе греческую надпись εύοΐν (euoin). Слово это представляет собой один из вариантов вакхического возгласа, латинской параллелью которого является «эвоэ!». Сосуд же имеет не хозяйственное, а ритуальное назначение. Аналогичные сосуды с надписями, по-разному датируемые, иногда носящие изображения вакхантов, были известны в греческом мире в качестве атрибута Дионисийского культа. Примечательно, что упомянутый ритуальный сосуд происходит из латинского г. Габин (современная Остерия дель Оза) и является предметом местного производства. Д. Перуцци высказывает верное заключение: сосуд с надписью свидетельствует о причастности древних габийцев к греческой культуре, что ранее документировалось находками других памятников материальной культуры, но не надписями. Наблюдательный ученый справедливо подчеркивает, что это открытие габийского предмета VIII в. до н. э. удостоверяет сообщения Дионисия о том, что Ромул и Рем приобщались в Габиях к греческой культуре, обучаясь там греческой грамоте и военному делу.

Учитывая приведенные выше археологические и эпиграфические факты, следует сказать, что аргументация несостоятельности Дионисия наличием в его труде подробностей оказывается беспочвенной. Дионисий действительно много знает о раннем Риме достоверного. Его эрудиция имеет под собой широчайшую базу первоисточников. Разумеется, он использует многих греческих авторов, в том числе древнейших, таких как Гомер или Арктин (VII–VI вв.), упоминавших Рим, уважаемых историков V в. — Геродота, Гелланика Лесбосского, Ксанфа Лидийского, Фукидида, Дамаста Сигейского, Антиоха Сиракузского и других, сицилийцев, хорошо знавших италийские дела, живших в IV в. — Филиста Сиракузского, Тимея. Пользовался Дионисий трудами известнейших авторов IV в. до н. э. малоазиатского происхождения — Анаксимена Лампсакского, Иеронима Кардийского, уроженца Хиоса — Феопомпта, а также писавших в III в. до н. э. — Силена из Кале Акте, Донодота Трезенского, Антигона. Учел Дионисий, конечно, и Полибия (II в. до н. э.), но отметил, что тот о древности говорит небрежно, т. е. вскользь (I. 6. 1; 7. 1). Были Дионисию доступны труды других греков, включая тех, чьи имена известны только благодаря его упоминанию, например Ариайт или Агатилл.

Не оставил Дионисий без внимания и римскую традицию. Однако он заметил, что у римлян нет ни древних писателей, ни логографов, но писавшие позднее основывались на записях, оставленных на «Священных таблицах» (I. 73. 1; 74. 3), которым он, видимо, доверял. Это обстоятельство позволило ему опираться на римских писателей. Порой он ссылается на них неопределенно: «некоторые говорят», «другие говорят», «большинство рассказывает», либо замечает: «как полагают сами римляне» (I. 59. 3). Встречаются у Дионисия и глухие упоминания о «местных записях» (IV. 2. 1–4), при этом под «местными» он разумеет и римские, и италийские сочинения (И. 49. 4).

Вместе с тем Дионисий зачастую произносит римское имя античного автора. Прежде всего, это — «старшие» анналисты. Он с уважением называет Фабия Пиктора (I. 7. 3), отмечая, что тот пишет кратко, притом на греческом языке (I. 6. 2), хотя и не всегда принимая его сообщения. Иногда он предпочитает ему другого «старшего» анналиста Кальпурния Пизона (II. 40. 1). Привлекает Дионисий сведения Μ. Порция Катона — «уважаемого римлянина» (I. 7. 3). При этом он замечает, что иной раз Катон сам следует за Фабием Пиктором (I. 79. 4). Следования этому автору он обнаруживает и у Л. Цинция Алимента (II. 38. 3; 39. 1). Напомню, что в современной науке свидетельства «старших» анналистов сомнений в доброкачественности не вызывают.

Встречаются у Дионисия и сведения, исходящие от историков II в. до н. э. Это — Гн. Геллий, представитель «среднего» поколения летописцев, чьи сообщения учеными не отрицаются. Думаю, здесь нет случайности. Ведь Геллий сообщает данные, касающиеся греческих установлений, что обеспечивало им достоверность (II. 72. 2). Действительно, сакральные предписания и тексты бережно сохранялись без изменений. Наряду с Геллием упоминаются в «Римских древностях» и Г. Семпроний Тудитан, знаток римских магистратур, характеризуемый Дионисием как весьма сведущий (I. 11. 1), а также Семпроний Азеллион, компетентный политик и историк.

В перечне писателей, на которых ссылается Дионисий, стоят историк и правовед Л. Элий Туберон[1460], современник Цицерона, и знаменитые «младшие» анналисты Валерий Анциат и Лициний Макр. Как известно, это поколение летописцев, начиная с Нибура и особенно с подачи маститого Г. Де Санктиса[1461], снискало сомнительную славу занимательных рассказчиков, но недостоверных историков[1462]. Справедливые сомнения по поводу такой огульной оценки высказал Ф. Де Мартино[1463] на примере аграрного закона Лициния и Секстия (367 г. до н. э.), появление которого не могло быть изобретено анналистами, в том числе Лицинием Макром, а было обусловлено реальными обстоятельствами социальной жизни IV в до н. э. Та же мысль с более подробным обоснованием была высказана по поводу более древних событий Д. Капанелли[1464]: события 486 г. до н. э., связанные с аграрной рогацией Сп. Кассия, не являются калькой с описания социальной борьбы Гракхов, о чем говорили и Де Санктис, и К.Ю. Белох, и Э. Габба.

На том же тезисе, что и Капанелли, настаивает и Ф. Серрао[1465]. Агитация за аграрные законы V в. до н. э. по их содержанию, характеру и политико-конституциональному выражению, особенно отраженным у Дионисия, не имеет сходства с ситуацией II–I вв. до н. э., к которым относились анналисты, будто бы придумавшие аграрное законодательство. Очень убедительно опроверг Ф. Серрао мысль о том, что побудительным мотивом для их «изобретений» были сами имена плебейских трибунов 485, 484, 469, 467 гг. до н. э., принадлежавших к видным родам того времени, в которое они писали. Так, согласно Серрао, часть этих имен уже не фигурировала среди трибунов III–I вв. до н. э., либо они вообще сомнительны или вовсе не известны позднее. Единственным из анналистов под подозрением в желании возвеличить себя с помощью предков является Лициний Макр. Но этого исключения, как можно согласиться с Серрао, мало, чтобы отвергнуть исторические события целого тридцатилетия.

Все сказанное имеет большое значение для характеристики первоисточников Дионисия. Как видно, выносить суждения о достоверности сведении, сообщенных Дионисием, нельзя без учета того, что не только у «старших» анналистов он мог почерпнуть верные данные, но и у «младших», не достойных того, чтобы их списать как ненужных фальсификаторов.

Однако необходимо отметить, что в «Римских древностях» использована не только нарративная традиция, но и документальный материал. Уже упомянутые выше «Священные таблицы» расшифровываются Дионисием как записки понтификов, касающиеся священнодействий, собранные Нумой, скопированные Анком Марцием и фиксированные затем Г. Папирпем (III. 36. 4). Пользуется Дионисий и законами XII таблиц (II. 27. 3), приводит отдельные законы царей: Ромула (II. 9. 1; 11. 3; 15. 2; 3; 4; 16. 1; 25. 1–7; 27), Нумы (II. 63 75), Сервия (IV. 13: V. 2. 2), признанные современной наукой достоверными, а также законы, внесенные консулами (V. 19. 4; 70. 1; 34. 1), и постановления сената (V. 57. 5).

О законодательной и правоприменительной практике Древнего Рима Дионисий говорит, зачастую не цитируя и не пересказывая документы, а описывая эту практику. Особенно обилен такой материал в части внешнеполитической жизни римлян.

В «Римских древностях» часто упоминаются международные, т. е. межобщинные, договоры. Рим с самого начала представлен у Дионисия как субъект, так сказать, международного права. Обращает на себя внимание тот факт, что Рим, согласно Дионисию, не создал, а включился в систему уже существующих институтов. Наш автор упоминает древнейший договор Энея с ахейцами (I. 47. 4), римско-сабинский договор о дружбе, заключенный Ромулом и Т. Тацием (II. 46. 1–3; 62. 2); договор на сто лет между римлянами и вейянами, текст которого Ромул начертал на стелах (II. 55. 6). Существовали договорные отношения у римлян с альбанцами, которые грозился разорвать Клуилий (III. 2. 4) и действительно нарушили жители Альбы (III. 3. 5; 6), а также договоры с другими латинскими общинами, действовавшие при Тулле Гостилии и денонсированные латинами при Анке Марции, что вызвало очередную римско-латинскую войну (III. 37. 3; 4; 49. 2; 54. 1–3). Заключались и расторгались договоры с разными сабинскими объединениями при Тулле Гостилии (III. 39. 1), при том же Анке (III. 40. 4; V. 40. 4; 5), а также с вейянами и другими этрусками (III. 54. 1–3; 66. 3; V. 26. 4), пролонгировалось действие договора Рима с латинами и в начале республики (V. 50. 2; 52).

Из тех же текстов Дионисия следует, что постоянным инструментом международной политики в древнем Лации были посольства, которые направлялись при всяком нарушении договоров, равно как и на всех стадиях договорного процесса, т. е. при заключении перемирия или установлении мира. Технической и обрядовой стороной оформления этих акций ведала жреческая коллегия фециалов (II. 72), также бывшая не римским изобретением, а заимствованием, но не заморским, а местным, италийским. Сведения эти в «Римских древностях» выглядят очень точными. Дионисий сохранил воспоминания о том, что в ходе исторического развития у римлян утвердились определенные, вполне цивилизованные правила межобщинных, межгосударственных отношений, такие как неприкосновенность послов и заложников (V. 34. 1), хотя документальных данных на этот счет он и не приводит.

Оценив источниковую базу Дионисия, следует обратить внимание на его источниковедческую методику. Демонстрацию ее можно провести избирательно, ограничиваясь наиболее показательными примерами.

Прежде всего автор «Римских древностей» призывает к объективности, отмечая, что достижению ее мешает писателям вражда и зависть к Риму (I. 5. 2). Он заботится об отделении сказочного от правдивого, что, естественно, особенно важно при работе с материалом, освещающим наиболее древние стадии римской истории, как, например, в рассказах о Геракле и Каке (I. 3. 9) или о кончине Ромула (I. 8. 6); он решительно отрицает, что тиррены — какие-то приблудные (I. 27. 1), и т. д.

Как видно, Дионисию свойственно сравнивать показания разных источников, но для этого необходимо собрать их. Он декларирует эту мысль, приступив к изложению истории Рима со времен Энея, т. е. в начальных главах своего труда. По его мнению, надо пользоваться материалом не походя, а собрав все сведения у наиболее достойных доверия эллинов и римлян (I. 45. 4; 90. 2). Уже здесь проявляется важный принцип в работе историка — внимание к достоверности сообщений, содержавшихся в его первоисточниках.

Из наблюдений над разноречивыми рассказами об Илии, т. е. Рее Сильвии, Галикарнасец приходит к выводу, что все они заключают в себе какое-то зерно истины (I. 79. 3). Дионисий стремится к уточнению фактов (II. 31. 1; 40. 3). Он замечает, что порой все римские писатели о каком-то событии пишут одинаково, а вот о последующих — уже по-разному. Особенно ярко это выявилось в эпизоде с Тарпейей (II. 39. 1). Единообразие сообщений многими авторами расценивается в «Римских древностях» как свидетельство истинности событий.

Будучи человеком своего времени, Дионисий не подвергает сомнению существование привычных для него богов и проявления божественной воли в отношении людей. Вместе с тем этот просвещенный грек отрицает простое легковерие и ставит вопрос о сложной сущности всего мира, о наличии, кроме божественной и человеческой, еще некой третьей природы, чем-то похожей на демонов (I. 77. 3), что сближает его с ранними гностиками.

Дионисий, конечно, придает значение оракулам (I. 49. 3), верит снам, предзнаменованиям (V. 46. 1; I. 55. 4), полагается на данные Сивиллиных книг (III. 67. 2), с доверием передает рассказы о чудесах (I. 67. 1–2; 86. 8; IV. 2. 4). Но одновременно он не верит в посещение дочери Нумитора богом Марсом и в похищение им Ромула, предпочитая более реальные, жизненные версии. Подобная нота рационализма звучит также в утверждении Дионисия о том, что царь Нума не мог быть учеником Пифагора. Причем к такому заключению он пришел путем исследования вопроса (II. 59. 4).

Творческую манеру Дионисия характеризует еще отношение к сохранившимся материальным предметам и оставшимся от прошлого наименованиям как к убедительным аргументам. В «Римских древностях» отдана дань троянской легенде происхождения римлян. В доказательство прибытия троянцев в Додону и получения там оракула Дионисий говорит об оставленных ими в дар медных сосудах с надписями, «некоторые из которых еще сохранились» (I. 5. 1). Следы продвижения Энея вдоль берегов Италии Дионисий устанавливает по медному фиалу с древней надписью с именем героя (I. 51. 3), чего, впрочем, сам он не видел, во всяком случае говорит об этом не как очевидец. Рассказывая о знамениях в виде необычных действий волка, орла и лисы, будто бы полученных Энеем в связи с основанием Лавиния, Дионисий описывает медные изображения этих животных, находящиеся на форуме лавинатов (I. 59. 5). При этом никаких сомнений в историчности факта предзнаменования он не высказывает, но нельзя не отметить, что он как бы пытается обосновать свое доверие к лавинийской легенде.

Из рассказа Дионисия о смерти Фаустула следует, что его похоронили на Форуме близ ростр и водрузили над могилой каменного льва (I. 87. 2). Любопытно, что в указанном месте Форума под так называемым черным камнем среди прочих вотивных фигурок найдены два каменных льва. Однако эти материалы датируются VII–VI вв. до н. э. К тому же в пояснениях Порфирона к Горацию (Ер. 16. 13), восходящих к Варрону, значится, что за рострами находилась могила Ромула. В силу этого в настоящее время считается[1466], что комплекс Lapis niger, содержащий большую надпись, вряд ли принадлежит Фаустулу, быть может, он является герооном Ромула, но, во всяком случае, священным местом, что и должно извлечь из сообщения Дионисия.

В качестве ярких примеров сохранившихся реалий прошлого Дионисий называет якобы построенную близнецами Ромулом и Ремом хижину, стоящую в его время на Палатине, которую римляне постоянно реставрируют (I. 79. 11). Упоминает он также о первом триумфе Ромула, после чего тот построил небольшой храм Юпитеру Феретрию на Капитолии. В подтверждение этого Дионисий говорит, что «сохранились следы его… и в наши дни» (II. 34. 4).

Называет Дионисий и вещественные доказательства истории поединка Горациев и Куриациев в виде алтаря и столба меж двух стен на месте проведения под игом победителя, убившего сестру, а также колонны, оставшейся от колоннады, ведущей на Форум, где лежали доспехи поверженной альбанской тройни. При этом он замечает, что оружие исчезло, а название «Горациево копье» сохранилось (III. 22. 9). Подобных примеров много (III. 71. 5; V. 35. 1; V. 36. 4 и др.). Все это позволяет сказать, что Дионисий стремился к доказательствам — притом разными способами.

Одновременно обращает на себя внимание обилие речей древних героев в тексте «Римских древностей». И это настораживает. Тут Дионисий показывает себя не просто ритором, любителем прикрас, желавшим заинтересовать свою аудиторию, но и традиционалистом. Ведь изложение событий и их трактовка устами исторических персонажей — это классический прием древних историков. Такой знаток и вместе с тем яркий представитель греческой культуры, как Дионисий, конечно знал знаменитый тезис Фукидида (I. 22). Великий греческий историк сказал, что он, не будучи в состоянии запомнить услышанное или переданное другими, заставил в своей «Истории» ораторов говорить так, как каждый мог бы сказать по данному вопросу самого подходящего. Иными словами, Фукидид стремился возможно ближе придерживаться общего смысла речей, исходя из обстановки, в которой они произносились. Последнего пункта держался и Дионисий в отношении лиц, действовавших на сцене древнейшей римской истории.

При чтении «Римских древностей» складывается впечатление, что их автор старается быть и объективным, и занимательным. И сам он называет своих адресатов, т. е. своих читателей: этот труд — и для политиков, и для философов, и для ищущих приятного чтения (I. 83), и, добавлю, правоведов. Это — широкий круг читателей. Ведь именно перед данным кругом он не только излагает давнюю историю, но и делится с ним своими мыслями, своими взглядами.

Красной нитью проходит через все произведение антитираническая позиция Дионисия (I. 41. 1; 71. 3; 75. 2; IV. 73; V. 2. 3; VI. 6. 2). Он осуждает порабощение одних народов другими (1.41.2), высоко ценит демократизм Сервия (IV. 2. 3), выступает противником гражданских смут и распрей (II. 3. 5–6; 62. 4; VI. 17 и др.).

В связи с этим его волнует тяжелое положение простых людей, выносивших на себе тяготы войн, терявших здоровье, попадавших в долговую кабалу. В этом его позиция гуманного человека подобна позиции Ливия. Вообще, надо сказать, в изложении римской истории, начиная с последовательного рассказа о событиях, у обоих авторов много похожего, хотя на Ливия Дионисий не ссылается. В целом, можно считать, что, исключая некоторые детали[1467], принципиальных различий в изображении событийной канвы у них нет. Но в отличие от Ливия Дионисий проявляет особый интерес к подробностям и именно к древнейшей фазе истории Рима и Италии. В этом отношении весьма показателен образ Нумитора. У Дионисия он основательно разработан. По верному наблюдению Л. Фашионе[1468], именно к нему восходят важнейшие установления Ромула.

Попутно замечу, что несмотря на солидность источниковой базы, на склонность Дионисия к деталям, к уточнениям, его труд не лишен ряда явных ошибок. Так, он упорно путает Кротон с Кортоной (I. 20. 4; 26. 1; II. 59. 1). Альба-Лонгу в переводе на греческий язык именует «Белой». Разумеется, это — распространенная вплоть до нового времени ошибка. Лишь новая наука признала в наименованиях с Alb-, Alp- лигурийский корень со значением «гора»[1469], а не латинский со значением «белый».

Одной из характерных черт повествования Дионисия является, так сказать, «греческая тема» в истории Рима. Она обусловлена тем, что он — грек и пишет для греков, и проявляется она в трех блоках сообщений.

I. Стараясь быть понятным для греческого читателя, Дионисий поясняет латинские слова, обозначающие социальные и политические институты, а также относящиеся к религиозной сфере. Это позволяет современному читателю более адекватно представить древние реалии. Зачастую он просто дает перевод с латинского на греческий. Так, пещера Lupercal — говорит он — может быть названа Ликейон (I. 32. 3); римское празднество Консуалии — это Гиппократам у аркадцев (I. 33. 2); название холма — Капитолийский, в древности — Сатурнийский, а на эллинском языке — Кронийский (I. 34. 1). Древнейшие общественные объединения римлян, трибы и курии, — это филы и фратрии (II. 7. 2–3); понтифики — иерофанты (II. 73. 3), сенат — герусия (II. 12. 3); патронат — простасия (II. 9. 3; 10. 1. 2) и т. п.

II. Большое место уделено в «Римских древностях») балканскому, особенно греческому, культурному влиянию на Рим. В частности, устанавливается заимствование общекуриального характера священнодействий у лакедемонян (II. 23. 3); многих сабинских узаконений — из Лаконики (II. 49. 5); принципов правления Ромула — из Афин, а Нумы — от Миноса и Ликурга (II. 8. 1; 62. 2). При этом заметно преобладают влияния, исходящие из Пелопоннеса, из Аркадии.

III. Решающую роль в близости греков и римлян играет их происхождение. Дионисий называет Рим эллинским полисом (I. 89. 1–2). Он показывает большое значение аркадских переселенцев Эвандра и вообще пелопоннесских, прибывших с Геркулесом, для римского этногенеза (I. 60. 3; IL 1. 4). Однако греческое происхождение, согласно Дионисию, присуще не только населению Вечного города: и Ценина, и Антемиы (II. 35. 7), и метрополия Рима Альба представляют собой эллинский народ (III. 10. 3; 5). Насельники древнейшего Лация аборигины, или латины[1470], — эллинское племя (I. 13. 2). Это утверждение Дионисий подкрепляет авторитетом римских писателей — Порция Катона, Семпрония Тудитана и иных. Сам же он убежден, что аборигины — потомки энотров (II. 1.2), самых ранних выходцев из Пелопоннеса (I. 13. 2–3; II. 1. 2). Сведения эти почерпнуты Дионисием у Антиоха Сиракузского.

Выше мы уже упоминали, именно Дионисий зафиксировал традицию заселения Италии. Она представлена появлением царей-эпонимов. Энотрский царь Итал дал начало наименованию южной части Апеннинского полуострова, которое перешло на всю территорию и ее жителей. Преемником Итала был Моргет, также передавший свое имя части италийцев. В конечном счете, по Антиоху, на которого опирается автор «Римских древностей», и сикелы, и моргеты, и италийцы были энотрами (I. 12. 3). Сверх того Дионисий сообщает, что вместе с Энотром выселился из Эллады его брат Певкетай, давший наименование певкетам, обитавшим на восточном побережье Апеннинского полуострова (I. 11.3–4).

Из приведенных данных следует, что вся южная Италия, по мнению Дионисия, была заселена греками. После греков в Италии, согласно Дионисию, появились вышедшие из Эллады пеласги, родственные аборигинам (I. 17. 1), значит, народ эллинского корня. Более того, такую же трактовку у Дионисия получают троянцы (1.61. 1).

Таким образом, в традиции Дионисия все население Италии — греческого происхождения. Это, разумеется, неверно[1471]. Автор «Римских древностей» все «балканское» отождествляет с «эллинским», все названные племена считает родственными, в основе — греческими. Он исходит из естественного, по его мысли, закона, по которому слабый подчиняется сильному (I. 5. 2). И если сильная сторона, т. е. Рим, обладает рядом достоинств, да еще родственен слабой стороне, грекам, им это подчинение не так обидно. Отсюда вырисовывается рекомендация Дионисия — добиваться ликвидации разницы в положении греков и римлян, как верно уже отметил Фашионе. Он указывает на исторический прецедент: Рим издревле открывал возможности для чужаков и принимал их в число римских граждан. Отмечу в связи с этим, что Дионисий чутко уловил специфику римской государственно-правовой идеи и ее воплощение на практике.

Итак, мысль о близости, родстве греков с римлянами звучит очень настойчиво. Вряд ли это следует объяснять подхалимством Дионисия, хотя личные побуждения и впечатления, безусловно, сыграли роль в формировании его позиции. Видимо, он чувствовал себя в Риме комфортно. Иначе зачем ему пребывать там 22 года, не будучи заложником, как Полибий. Ведь Дионисий, подобно своему знаменитому предшественнику, оценил по достоинству римские устои. Это проявилось, в частности, в предпочтении Дионисием римской модели представления о поведении богов и их обрядов у римлян в сравнении с греками (II. 19), а не только в правильно понятой им открытости римского общества.

Акцент на «эллинстве» римлян может породить мнение об антиэтрускизме Дионисия[1472], подчеркивавшего греческое происхождение и воспитание этрусского царя Л. Тарквиния (Ириска), что, конечно, было созвучно эпохе Августа. Однако этот негативный мотив является в «Римских древностях» все-таки побочным и еле слышимым. Главная мысль — генетическая греко-римская близость. Какими бы обстоятельствами она ни диктовалась, признание этого родства характеризует личную, субъективную позицию Дионисия, но мотив родства, единства происхождения греков и римлян имеет еще и объективное звучание. Здесь необходимо принять во внимание следующее. Численность эллинского элемента в населении древнейшей Италии Дионисий, безусловно, преувеличивает. Преобладали в нем не греки, а различные индоевропейские племена, в первую очередь италики. Однако все они до рубежа III и II тысячелетий до н. э. имели единую прародину[1473], которая локализуется учеными в разных районах Малой Азии. Оттуда огромный массив племен постепенно перемещался на громадное пространство от Придунавья вплоть до южнорусских степей (так называемый очаг вторичной прародины). Из этого ареала и происходили на протяжении времени с конца III — начала II тысячелетия до н. э. перемещения на Балканский и Апеннинский полуострова и в островной мир Средиземноморья. В эту массу индоевропейцев входили разные типы греков (ахейцы, ионийцы, эолийцы, позднее — дорийцы), группы италиков (протолатины и сабиняне, сидицины и пр.), а также пеласги, иллирийцы, позже — кельты. В настоящее время к индоевропейцам все чаще причисляют лигуров и порой этрусков.

Надо заметить, что мнения об индоевропейском единстве, о месте первоначального обитания входящих в него племен и о наличии праевропейского языка утверждаются в науке усилиями лингвистов и археологов. Между тем воспоминания об этом дальнем родстве, о стране совместного проживания индоевропейских племен издавна ощущались в античных мифах. Чаще всего это выражалось в генеалогиях. Черезвычайно показательными в этом смысле являются представления древних об общем происхождении разных божеств, об их родственной близости между собой, а также с героями и даже людьми.

В легендах многих народов, включая и народы за пределами индоевропейской языковой семьи, в начале мироздания стоит обычно Хаос или, в варианте Гигина[1474], Мгла, порождающая все тот же Хаос, а затем — Небо и Земля[1475], которая считается праматерью всех и оказывается как бы олицетворением прародины.

Особенно подробно и вместе с тем в разных вариациях генеалогические связи божеств разработаны греками, которые изложили их в высокохудожественной форме. Примечательно, что в греческих мифах от Зевса происходят разноплеменные эпонимные герои — и Эллин, и Пеласг, и Дардан, в следующих же поколениях — Трой и Приам, т. е. троянцы, а также Ассарак, Капий, Анхис и Эней, т. е. иллирийцы, или фрако-иллирийцы, и вместе с тем прародители альбанских царей, от которых пошли римляне. Ко времени Дионисия эти генеалогические представления приобрели характер прочной традиции, известной любому римлянину и любому провинциалу.

Что же касается античной историографии, то наиболее многосторонним образом существование некоей индоевропейской прародины и праязыка с элементами индоевропейской пракультуры отражено именно Дионисием, причем весьма своеобразно. В самом деле, в придании всем племенам, обитавшим на Апеннинском полуострове, греческого происхождения Дионисий вольно или невольно, как уже сказано выше, ставит знак равенства между понятиями «греческий» и «балканский». Более того, он подменяет «балканское» «греческим». И это, кроме отмеченного ранее, можно объяснить еще и тем, что автор «Римских древностей», будучи ритором, человеком гуманитарно образованным, изучал латинский язык, интересовался происхождением слов[1476] и не мог не знать тезиса античных грамматиков, в том числе Филоксена (I в. до н. э.) о том, что латинский — это ответвление греческого. Дионисий, сделав любопытное замечание о том, что язык древних римлян носил смешанный характер (I. 90. 1), тем самым показал, что сумел уловить языковую близость древнейшего населения многих областей европейского Средиземноморья. Этому, вероятно, помогало его знакомство с ономастикой, точнее, с той словарной группой, которая находилась в общем обиходе разных народов и легко ими распознавалась и усваивалась.

Позволю себе представить это на примере имени второго царя. В латинских источниках, как известно, это — Numa, а у греков (Дионисия, Плутарха, Аппиана) — Νώμα.

Напомню, что некогда В. Шульце[1477], отмечая распространенность имени Нума в тосканской эпиграфике, сделал вывод о его этрусском происхождении. Я уже имела случай заметить, что наименования с корнем num были более широко распространены, чем только на территории Этрурии[1478]. Это река Нумик, в которой, по преданию, утонул Эней, значит, в области Лаций начала I тысячелетия до н. э.; затем — Нумитор, дед близнецов, Ромула и Рема, т. е. тоже Лаций VIII в. до н. э. Приведу имя еще некоего Нумазия, для которого изготовил знаменитую пренестинскую застежку Маний. Не вдаваясь в продолжающиеся споры[1479] о подлинности этого предмета, отмечу древность текста надписи, вытекающую из архаичности глагольной формы, представленной в ней, из самого имени, в котором не проявился еще ротацизм, что позволяет датировать надпись не ранее VI в. до н. э. К тому же находка обнаружена опять-таки в Лации. Замечу, что развитием формы Нумазий (Numasius) было Нумерий (Numerius).

Раннее упоминание этого имени связано со знаменитым эпизодом гибели 306 Фабиев при Кремере в 479 г. до н. э. (Дионисий. IX. 5; Ливий. II. 48; Овидий. Фасты. II. 195). Фабии — сабинский род, обитавший в Риме, значит, в Лации. Единственный оставшийся в живых отпрыск этого рода, согласно анонимному сочинению «De praenominibus» (О личных именах), женится на девушке из Малевента, дочери Нумерия. По взаимному согласию, первого сына от этого брака назвали по деду с материнской стороны, самниту, Нумерием. Значит, по меньшей мере в начале V в. до н. э. Нумерии жили в Риме и Самнии. Укажу еще на один ономастикой — это Нумиций. Так звали римского консула 469 г. до н. э.

Из сказанного ясно, что наименования с корнем num — издревле встречались кроме Этрурии, если даже продолжать считать ее зоной обитания неиндоевропепцев, в различных областях Италии, населенных индоевропейцами.

Однако вернемся к тому факту, что латинскому имени Numa в греческом соответствует Νώμα. По звучанию они очень близки. Разумеется, можно полагать, что здесь имело место прямое заимствование. Но даже если это так, надо иметь в виду, что заимствования подвержены определенным лингвистическим законам, в данном случае — соответствию О — Ü. Приведу наглядный пример. В свое время именно на основе этого закона доказывал В.И. Георгиев[1480] троянское происхождение этрусков. Напомню об этом в максимально упрощенном виде. Выдвигая этот вариант их малоазиатского происхождения, В.И. Георгиев исходил из того, что топониму Taruisa в греческом соответствовал Τρω(σ)ια. Перебравшиеся в Италию двумя разновременными волнами троянцы, по мысли В.И. Георгиева, принесли с собой наименование и города, и страны, которую они воссоздали на новом месте. Из Τρω(σ)ια получилась Etrßria с переходом Ο(ω) в Ü и ротацизмом сигмы между двумя гласными.

Отмечу в связи с именем Нумы еще один лингвистический факт, почерпнутый у Э. Бенвениста[1481]. Ссылаясь на исследования Э. Лароша, Бенвенист выделяет многочисленную группу близких по звучанию греческих слов: nemo, nóinos, nomos. Némô — это глагол, означающий делить и подумать (в отличие от daléomai) по закону или по обычаю. Аналогией némô служит готский глагол niman с тем же значением, т. е. «подумать по закону». Отметим, что одной из производных от него форм является в готском numja (извлеченная из сложного слова arbinumja, опять-таки — «наследие, наследник по закону»). Что касается греч. νόμος, то оно, как известно, означает «закон», а близкое ему слово νομός в одном из его значении — это пастбище, наделенное, полученное по закону. Таким образом, названная группа слов близка не только по форме, но и по содержанию, и ключевое звено здесь — закон, или установление. Отсюда можно допустить, что для грека имя Нумы, учитывая его законодательную деятельность, могло связываться с законом, осознаваться как имя лица, законы устанавливающего.

Вместе с тем позволительно еще одно осторожное предположение. Принимая во внимание происхождение латинского языка из той же, что и у греков и готов праязыковой индоевропейской общности, высказать мнение о том, что имя Нумы и для римлян тоже было связано с законами, сакральными установлениями. Из анонимного трактата «De praenominibus», основанного на данных Варрона, известно, что первоначально имена в Италии были простыми (simplicia), как например, Ромул, Рем, Фаустул. Значит, строго говоря, их при отсутствии nomina нельзя назвать ни преноменами, ни когноменами. Однако у альбанцев, сабинян и этрусков имена были в то же самое время двучленными: Нумитор Сильвий, Рея Сильвия, Тит Таций, Нума Помпилий, Ларс Просена и т. д. И лишь позднее, говорит аноним, римляне переняли у соседей двучленность имен. Третье же имя, которое утвердилось впоследствии и в полной ономастической формуле стало называться когноменом, изначально было тем, что потом называлось преноменом, как Постум, Прокул и т. п. Такая же судьба, по мнению Э. Перуцци[1482], присуща имени первого царя: Romulus — это не nomen (родовое имя), а скорее — прозвище (cognomen), означающее «римский», «из Рима происходящий», образованное по модели Bomulus < Boma. Однако в античной традиции имя Bomulus закрепилось в качестве преномена.

Поскольку первый царь родом был из Альбы, а не из Рима, вполне вероятно, что до основания Великого города, этот потомок альбанских царей имел какое-то личное имя, вышедшее потом из употребления, забытое и замененное прозвищем, связанным с основанием Рима. Ведь именно этот факт и был главной приметой Ромула. Учитывая это, нельзя исключить, что Нума, как сын сабинянина Помпо, имел дома в городе Курес какое-то личное имя, но в историю вошел по прозвищу, полученному за свои законоустроительные деяния, особенно в сакральной сфере, что, несомненно, было проявлением мудрости. О мудрости этого сына Помпо Помпилия были наслышаны далеко за пределами Курес. Именно за его ум и нрав он был приглашен в Рим. Таким образом, второй римский царь мог получить имя Нумы в равной степени и от римлян, и от куретов. Подобная практика призывания прославленных правоведов и законоустроителей хорошо известна в других местах в архаическую эпоху. Ярким примером этого может служить уроженец сицилийской Катаны Харонд, давший законы не только своему родному городу, но и соседним сицилийским и южноиталийским городам.

Из сказанного, конечно, не следует, что имя Numa произведено от греческого Νώμα. Дело в том что в латинском имени Numa содержится тот же корень, что и в слове numen (gen. numinis), у которого несколько значений, в том числе — «воля», «повеление», «божественное могущество», «знак божественной воли», т. е. повеления. Стало быть, в латинском имени второго царя можно расслышать «божественное повеление», «божественный закон». Отсюда позволительно сделать заключение о том, что между греческими и латинским вариантами имени этого римского царя существовало не только формальное, но и семантическое сходство. Это выдает общие корни их происхождения. Оба варианта имени были одинаково понятны обоим народам, видевшим в нем единую смысловую основу, проступавшую в портрете Нумы, царя-законодателя и в сакральной, и в гражданской области. Думается, что рассуждения по поводу имени Нумы могут объяснить мнение самого Дионисия о близости греков и римлян на языковом уровне. Так, действительно ненамеренно, объективно Дионисий в представлениях о греко-италийском родстве в преобразованном виде отразил гораздо более древние генетические связи значительно более широкого, чем греки и римляне, круга народов. Можно сказать, что в «Римских древностях» более, чем у кого бы то ни было из античных историков, занимавшихся Римом, содержатся важные материалы не только о последовательном заселении и о населении древнейшей Италии, но и данные, напоминающие о его индоевропейской прародине и праязыке, а также об исходе оттуда индоевропейских племен. Полагаю, что в этом состоит одна из граней творчества Дионисия, на которую еще не было обращено внимания в науке.

Представляется важным отметить еще, что «Римские древности» побуждают вернуться к дискуссионным проблемам истории Рима, а также поставить новые вопросы.

Одной из таких проблем является римский полис. Напомню, что от Фюстеля де Куланжа[1483] идет понимание полиса как античной гражданской общины и признание однотипности греческого полиса и римской civitas, а также италийских муниципиев.

XIX век обогатил науку массой археологических находок по всему миру, которые интенсифицировались в XX веке. Во всех районах Азии были открыты или изучены руины городов, в том числе ранее не известных (например, Эбла в Сирии), а дешифровка древневосточных письмен позволила увидеть в них города-государства. Их топографические аналогии с поселениями, исследованными археологами на Балканском и Апеннинском полуостровах и описанными античными авторами, содействовали распространению в науке понятия города-государства на античный полис.

При более углубленном изучении античности, социальной структуры, политических форм и культуры прежде всего греческих полисов, стала ощущаться недостаточность определения античного полиса как города-государства. В самом деле, подобный институт был широко представлен в средневековой Италии, особенно в эпоху Возрождения, существовал в российском Господине Великом Новгороде, подобие его присутствует и в современном княжестве Монако. Однако сходство между ними — внешнее, а культура везде — разная, потому что общества, породившие ее, весьма отличаются друг от друга.

Придерживаясь представления о том, что характер общества определяется в конечном счете господствующими в нем формами собственности, полагаю, что принятое у нас еще в советское время понимание античной формы собственности помогает оценить сущность классического античного полиса (соответственно — римской civitas и италийского municipium) и признать в нем гражданскую общину с античной формой собственности[1484]. Она точно описана античными писателями на римском материале, прежде всего Ливием и Аппианом, а также авторами надписей. Ее воспроизвели в своих трудах историки XIX в., хорошо знавшие античную традицию. Подвел итог изучению античной формы собственности К. Маркс[1485], который сумел выразить ее суть в краткой форме. Он подчеркнул ее двуединость, т. е. взаимообусловленное наличие частной и общенародной собственности в пределах гражданского коллектива.

Надо заметить, что проблеме полиса в новейшее время уделяется внимание, особенно в отечественной историографии, при этом выделена проблема именно римского полиса как в плане его функционирования, его кризиса, так и формирования[1486]. Конечно, рассмотрение этих вопросов ведется на широкой Источниковой базе, но для римской тематики особенно важны латиноязычные тексты, содержащие значимую политике-правовую терминологию, что и учитывалось в историографии. И хотя нельзя сказать, что материалы Дионисия не использовались, целесообразно рассмотреть их в сравнении с латинскими специально.

Как известно, слово «πόλις» имеет несколько значений: 1) город, главная часть города; 2) совокупность граждан, государство; 3) игра.

Во втором значении πόλις идентичен латинской civitas. Однако это латинское слово может для римлян сверх того обозначать как права гражданства, так и сообщество, общину. Полагаю, тут нужно еще уточнение — полные права гражданства, потому что для обозначения неполных, урезанных прав или общин с такими правами существует особое выражение — civitas sine suffragio.

Признавая однотипность полиса и цивитас, необходимо выявить специфику каждого из этих институтов[1487]. Отметим прежде всего, что у римских авторов в понимании civitas преобладает категория общинности. Действительно, Цицерон в трактате «О государстве» употребляет совершенно однозначно civitas и res publica применительно к классическому республиканскому Риму, т. е. к общине государственного характера, или к гражданской общине, а Цезарь именует civitates кельтские общины, не доросшие еще до стадии государственного существования. Заметим, что civitas в римском обиходе за редчайшим исключением не обозначает «города»[1488], для чего имеются другие слова — urbs, oppidum. У греков же πόλις часто означает именно «город»: классические Афины, Коринф или Спарту.

В «Римских древностях» Рим как πόλις встречается постоянно, особенно в первых книгах, притом в разных значениях. Весьма показателен один отрывок (II. 3. 1), где это слово фигурирует в одном параграфе трижды. В первый раз оно появляется в связи с вопросом об органах управления общиной, во второй — при упоминании строительства частных и общественных зданий в городе; а в третий раз — в рассуждении о том, что не это строительство является все же наибольшим достоинством общины.

Полисемантичность названного термина мы постарались отразить в переводе, оставляя слово «полис» там, где имеется в виду община, будь то догосударственный Рим или гражданская община в сложившемся римском государстве (в качестве разрозненных примеров назову II. 15. 1; 62. 1; VI. 18. 1; 19. 1; 3 и т. д.).

Заметим, кстати, что Дионисий не разграничивает общины в зависимости от стадии их развития, и это ведет фактически к модернизации им древности, что тоже составляет одну из приметных черт Дионисия как историописателя.

Приведу некоторые примеры. Так, передавая разные версии смерти Ромула, наш автор сообщает, что, по мнению некоторых, его гибель была делом обычных граждан. Они были недовольны либо тем, что он самолично отпустил должников, либо тем, что по-разному относился к старым гражданам и к вновь принятым в Рим (II. 35. 4; 56. 3). Строго говоря, Ромулов Рим еще не вышел за пределы родоплеменного строя, так что видеть в нем гражданство неправомерно. По сути дела, эти сообщения Дионисия надо понимать иначе, ведь речь у него практически шла не о гражданах, а о членах объединявшейся территориальной римской общины.

Хотя Рим для Дионисия с самого начала — государство, из его рассказа вытекает, что строй его все же менялся с переходом от царства к республике, в нем создавались новые органы управления и механизмы их взаимодействия с прежними. Так, не в меньшей степени, чем Ливий, Дионисий показал историю формирования республиканского устройства, что принято называть «римской конституцией», которая в Риме никогда официального письменного оформления не получала.

Вместе с тем в «Римских древностях» содержится важнейший материал, представляющий Рим как общинную структуру. Это — сведения о наделениях землей разных коллективов, а также отдельных римлян (II. 35. 6; 62. 4; III. 1. 5; 31. 3; V. 13. 3–4) и царей (των βασιλέων κλήρος — III. 1. 4) по жребию. Индивидуальные участки в начале царской эпохи носили, видимо, характер владений, а начиная с Сервия Туллия, учитывая экономический и социальный контекст развития Рима, их можно считать частнособственническими.

Что касается коллективных земель, то они могли быть различными — куриальными (II. 7. 4), принадлежащими существовавшим со времени Ромула соседским общинам, пагам (II. 76. 1), а также всем римлянам, откуда и брались разного рода наделы. Этот общий земельный фонд именуется Дионисием следующим образом: τφ κοινφ (II. 7. 4; 62. 4); δημοσία γή (III. 31. 3; V. 57. 3); δημοσία κτήσις (III. 1. 4); δημοσία χώρα (V. 25. 2; 35. 1; X. 31. 2; 32. 3; 4). Очень отчетливо видна эта категория земель при сопоставлении ее с частными участками. В эпизоде, относящемся к 456 г. до н. э., рисующем выступление плебейского трибуна Идилия, четко обозначены земли, принадлежащие законным собственникам (ώσα μέν Ιδιώταί τινες… έκ τού δικαίου κτησάμενοι), которые и остаются в силу закона Ицилия в их собственности (κύριοι — X. 32. 2). Наряду с ними упоминаются общенародные земли, откуда и черпается надельная земля. Причем насильно захваченная патрициями, она возвращается народу для бесплатной раздачи (Ibid.). Примечательно, что, согласно Дионисию, этой землей с начала царской эпохи распоряжался сенат, а в конечном счете сам римский народ, собранный на комиции (V.40.5). Значит, это была общенародная земля, т. е. римский ager publicus. На его основе и осуществлялось наделение землей и позднее, т. е. в эпоху Республики (II. 7. 4; 62. 4; X. 32. 3). Дополнительным аргументом в пользу представления о Риме как об общинном организме могут служить данные Дионисия о наличии общеримской казны на разных ступенях римского развития (II. 23. 1; V. 39. 4; 48. 3).

Таким образом, в «Римских древностях» Рим предстает как полис = civitas. Предпосылки его возникли в царское время, но сформировался и развивался он в качестве гражданской общины с античной формой собственности параллельно с утверждением республиканского строя. Действительно, ко времени правления «этрусских» царей необходимые условия для возникновения полиса существовали, однако при ранней тирании в Риме, т. е. «этрусской династии», они укрепиться не могли. Ведь царская власть отстраняла от управления общиной не только сенат, но и народ, так что при Тарквинии Гордом комиции вообще не действовали и о народном участии в решении общеримских дел, включая вопрос о распределении земельного богатства, речи не было.

Нельзя не отметить еще, что Дионисий предоставляет в распоряжение исследователя важные данные по вопросу о патрициях и плебеях, до сих пор дебатируемому в науке.

Как известно, Б.Г. Нибур высказал аргументированное мнение о том, что патриции — это местное, древнее население, а плебеи произошли от депортированных в Рим Анком Марцием латинян, т. е. были пришлыми, чужаками[1489]. От Эд. Мейера[1490] идет представление о том, что плебс появился в результате имущественной дифференциации внутри римской общины. И эти взгляды имеют опору в источниках — у Ливия и у Дионисия. Чтобы разобраться в истинной позиции нашего автора, необходимо проанализировать используемую им терминологию. Ключевое значение имеют следующие слова: πλήθος, δήμος, δημότες, δημοτικοί и πατρίκιοι. Το πλήθος и ό δήμος у Дионисия идентичны по содержанию и являются аналогом лат. populus — это народ, а иногда — простой народ (IX. 411: бедняки из народа). При этом в отличие от έθνος (другой, чужой народ) (II. 16. 3; 46. 1) и плебс, и демос — это изначально римляне, организованные в курии и трибы, иными словами, входящие в родовые структуры (II. 7. 2; 9. 2; 16. 2; 52. 4; IV. 89. 1). Они в первоначальном Риме участвуют в народном собрании, значит — в известной мере в управлении (έκκλησία, έκκλησία ζόνται — IL 6. 1; 56. 5; 57. 4), а также в судах (II. 9. 2; 10. 3; 60. 3). Управленческие функции просвечивают в словах Дионисия «Πολιτικόν πλήθος» — гражданская масса, хотя и звучащих для начала царского времени модернизированно, как «граждане», права «гражданства» (II. 16. 1; 15. 4), что было уже отмечено выше.

Однако важно подчеркнуть, что для Дионисия понятия «народ» и «гражданство» тождественны. Это легко объясняется современной ему реальностью. Ведь в греческом мире это совпадение существовало. Наиболее яркий пример того — классический полис Афин, где свободное население состояло из народа — граждан — и метэков — чужаков, стоявших вне гражданства. Что же касается современного Дионисию Рима, то и здесь плебеи, со времени Сервия Туллия бывшие гражданами, с IV в. до н. э. уже входили в качестве простолюдинов в народ = populus[1491].

Учитывая все сказанное, следует обратиться в тексте «Римских древностей» к словам, производным от δήμος. Во-первых, это — δημότες. Слово имеет несколько значений: 1) один из народа; 2) простолюдин; 3) принадлежащий дему; 4) согражданин. Если иметь в виду, что дем (δήμος) — мелкая административно-территориальная единица аттического полиса, или участок, регистрация в котором удостоверяла принадлежность человека к гражданству, к народу, то демотов можно понимать как часть граждан и часть народа.

Надо заметить, что слово «демоты» встречается в «Римских древностя» редко (X. 31. 2). Рассказывая о борьбе плебейских трибунов за землю после гибели Сп. Кассия, Дионисий называет демотов плебеями (IX. 41. 1), что для начала V в. до н. э. вполне правомерно. Иное дело — Ромулова эпоха. Применительно к этому времени Дионисий говорит собственно о демотиках. Подобно Ливию, он приписывает Ромулу деление римлян на две группы: родовитых, доблестных и благополучных и на безвестных и неудачливых. Последних царь «назвал плебеями, как сказали бы эллины, — демотиками» (II. 8. 1). Таким образом, Дионисий сам дал перевод слова и идентифицировал δημοτικοί и плебеев, отнеся их к народу. Сообщение свое Дионисий завершил словами о том, что Ромул взял пример с сохранившегося тогда государственного устройства Афин. Надо, однако, принять во внимание, что афинское общество VIII в. до н. э. было слабо стратифицированным с присущей ему оппозицией «знать — рядовые»[1492], т. е. было единым народом. Так, с помощью известной ему структуры афинского архаического общества Дионисий обрисовал и Ромулов Рим, где демотики как рядовые противопоставлены знатным и богатым, но вовсе не как пришлые, чужие.

Далее в «Римских древностях» сказано, что на богатую знать было возложено руководство полисом, а не участвовавшие тогда в общественных делах названы агройками (II. 8. 2). В другом пассаже Дионисий пояснил, что освобожденные за неопытностью от общественных дел были предназначены Ромулом для занятий хозяйством — земледелием, скотоводством, ремеслом (II. 9. 1). Отсюда вытекает понимание Дионисием агройков как демотиков. И те и другие — рядовая, простая часть народа. И эта часть входила в гентильные трибы и курии, собиралась на комиции (II. 7. 2), но была отстранена от руководства общиной, т. е. от сената. Сенат, по Дионисию (II. 8. 1), состоял из πάτρες, чьи потомки именовались эвпатридами, или патрициями (πατρίκιοι — II. 8. 3).

Нельзя пройти мимо еще одного замечания Дионисия: Ромул поручил патрициям опекать демотиков, установив между ними отношения патроната и клиентелы (II. 8. 2 3). Это значит, что в «Римских древностях» была зафиксирована первичная дифференциация внутри единого δήμος (= populus) в оформлении клиентелы, предшествовавшая появлению рабов, как верно отметил Ф. Де Мартино[1493].

Однако, поскольку в эпоху поздней Республики, когда жил Дионисий, клиентами в Риме становились действительно плебеи, он перенес это явление вместе с совершившимся фактом включения плебса в состав народа (δήμος, populus) в качестве простолюдинов на начало царской эпохи. В этом также проявилась модернизация древности со стороны Дионисия.

Итак, полагаю, что демотики в начале царской эпохи в «Римских древностях» — незнатная часть народа, сельчане, агройки, из которой комплектовался слой клиентов, а не плебеев. Это убеждает в правоте упомянутого тезиса Г.Б. Нибура.

Заключая рассмотрение сочинения Дионисия, необходимо подчеркнуть, что ему удалось создать замечательный, весьма содержательный труд, насыщенный детальной и во многом достоверной информацией, притом изложенной живо и интересно. «Римские древности» нельзя не признать необходимым и ценным источником по истории Рима и римского права и произведением, достойным внимания филологов-классиков. Однако читательский круг Дионисия Галикарнасского не ограничивается кабинетными учеными и вырастающими специалистами, студентами. В него входит масса людей, интересующихся античностью. Под пером талантливого галикарнасца, претворившего в жизнь декларированные им высокие требования к написанию истории, ожила эпоха царского и раннереспубликанского Рима со сложными перипетиями событий и колоритными действующими лицами.

Примечания

1

Анаксимен из Лампсака, греч. писатель-историк, живший в конце IV в. до н. э.

2

Теопомп (Феопомп) Хиосский, греч. историк IV в. до н. э.

3

Поколение у Дионисия — около 30 лет.

4

Фракия — территория к востоку от Македонии и Эпира, ограниченная с юга Эгейским, а с востока Черным морями.

5

Геракловы Столпы — Гибралтар. Здесь речь идет о так называемом «Внутреннем, или Нашем море», т. е. о Средиземном море. (Страбон. География. V. I. 18).

6

Олимпиада — календарный срок в четыре года. Дата первых Олимпийских игр (776 г. до н. э.) реконструирована в IV в. до н. э.

7

Иероним Кардийский — греческий историк второй половины IV — первой половины III в. до н. э

8

Тимей Сицилийский — греческий историк второй половины IV — первой половины III в. до н. э.

9

Антигон — греческий историк, творивший после Тимея (см. примеч. 47), но до Полибия (см. примеч. 50).

10

Полибий — величайший греческий историк эпохи эллинизма. Сведения о древнейшей истории Рима из его труда, к сожалению, сохранились лишь в скудных фрагментах. См. примеч. 210.

11

Силен — из Кале Акте греческий историк, живший в конце III — начале II в. до н. э.

12

Луций Цинций Алимент — старший анналист, как и Фабий (см. примеч. 14), писал на греческом языке.

13

Марк Порций Катон Цензорин (или Старший) (234–149 гг. до н. э.), римский политический деятель, прославившийся строгостью цензуры, и историк, писавший на латинском языке. От его труда «Происхождение» сохранились лишь фрагменты.

14

Дионисий имеет в виду Квинта Фабия Пиктора — старшего анналиста (III в. до н. э.), писавшего на греческом языке.

15

Валерий Анциат — историк, — принадлежал к «младшим анналистам» (I в. до н. э.), писал на латинском языке.

16

Гай Лициний Макр — младший анналист.

17

Квинт Элий Туберон — (I в. до н. э.) — анналист младшего поколения, написал историю Рима от основания города до гражданских войн после смерти Цезаря.

18

Геллий Гней — историк, принадлежавший к так называемым средним анналистам (2-я половина II в. до н. э.), писал на латинском языке.

19

Луций Кальпурний Пизон Фруги — так называемый «средний анналист».

20

205 г. до. н. э.

21

Лирис — река (древний Кланис, современный Лири), течет южнее Рима.

22

Минтурны — город к югу от Рима, между Формиями и Синуессой (Страбон. География. V. III. 6).

23

Автохтоны — греч. «местные, туземцы». Это одна из версий объяснения лат. этнонима, связанная с ab origine, т. е. «изначально», «древнего происхождения».

24

Дионисий не случайно называет северной границей Италии Альпы, так как со времени завоевания римлянами в 222 г. до н. э. области бассейна р. Пад (совр. По) и до 49 г. до н. э., т. е. до получения её населением прав римского гражданства, север современной Италии до р. Рубикон назывался Цизальпинской Галлией. Италией же первоначально считалась лишь южная часть Апеннинского полуострова.

25

Наименование аберригинов Дионисий связывает с лат. глаголом aberrare (блуждать), что соответствует греч. πλανάω.

26

Лелеги — догреческое население Малой Азии, Средней и Южной Греции и прилегающих островов, неясной этнолингвистической принадлежности. Античные авторы чаще всего сближают их с карийцами (Геродот. I. 171; Павсаний. I. 39. 6; III. 1, 1; IV. 1. 1; VII. 2. 8) либо из-за места их совместного обитания (Гомер. Илиада. 21. 86; Каллистрат.п. F. Gr. H. 124. F. 25), либо из-за зависимости от последних (Phil. II. F. Gr. H. 741), либо из-за происхождения (Страбон. География. VII. 7. 1, 2).

27

Т.е. жителями выселок, позднее жители которых теряли гражданство в метрополии.

28

У Дионисия — лигии, лигустины, лат. лигуры; племена, населявшие с эпохи неолита обширные территории современной Испании, Франции, Швейцарии и Италии (Страбон. Геогафия. IV. 1. 3, 5. 7; 6. 1–2, 6; V. 1. 3, 10; 2. 1. 5), не получившие в науке точной этнолингвистической характеристики, некоторые считают их язык индоевропейским.

29

Омбрики — лат. умбры; племя, обитавшее в восточной Италии, родственное оскам, говорившее на языке, относящемся к италийской ветви индоевропейцев.

30

Порций Катон Цензорий, Марк (см. примеч. 13).

31

Семпроний, Гай — историк, живший в последней трети II в. до н. э., автор сухих без прикрас сочинений.

32

Ликаон — в греческой мифологической традиции аргосский царь, сын Пеласга и Деяниры.

33

Фороней — в греческой мифологии аргосский царь, сын Инаха и нимфы Мелии, дед Пеласга, сына Зевса и Ниобы.

34

Греч. «клер» (жребий, жеребьевка) — наследственный участок по жребию на условиях владения, позднее — собственности.

35

Япигия — область на юго-востоке Италии, ограниченная Тарентинским заливом, Адриатическим морем и Апеннинами, населенная племенами япигов, позднее вошла в состав Апулии (современные области Пулья и Калабрии).

36

Авзоны (лат. аврунки) — племя италиков, близкое оскам, обитавшее в Центральной Италии.

37

Сикелия — лат. Сицилия.

38

Лигустикская — Лигурийская, см. примеч. 28.

39

Антинох — сицилийский историк, живший во второй половине V в. до н. э.; см. также примеч. 82.

40

Специалисты, изучающие происхождение отдельных людей, семейных, родоплеменных, этнических групп.

41

Неида, или Наяда — нимфа вод в греч. мифологии.

42

Имеются в виду Марк Порций Катон и Семпроний Азеллион, авторы II в до н. э.

43

Попытка объяснить название аборигинов, связав слог «ор» с греческим словом ορος (гора).

44

Упоминаемое здесь не сохранившееся сочинение М. Теренция Варрона (116–27 гг. до н. э.) называлось «Древности деяний человеческих и божеских» и содержало важнейшие сведения по истории и культуре архаического Рима.

45

По-гречески Палатион, лат. Palatinum — Палатинский холм в Риме.

46

Реате — сабинский город, родина М. Теренция Варрона.

47

Трибола — лат. Требула, вероятно Trebula Mutuesca в Сабинской области.

48

Свесбола — вероятно, Суесса (лат. Suessa Aurunca или Suessa Pometia) в Лации, скорее чем Свессула (лат. Suessula) — город в Кампании.

49

Керавнийские горы — совр. Monte Rotondo.

50

Суна — город в Сабинской области, точное местоположение не определено.

51

Греч. Арес, бог войны, аналог италийского Марса, или Маворса

52

Мефюла — (лат. Mephyla) город в Сабинской области.

53

Оруинион — лат. Орвиний (Orvinium), город на востоке Сабинской области.

54

Минерва — лат. аналог греч. богини Афины.

55

Куреева дорога в сабинской области, между Реате и Интерамной названная в честь М. Курия Дентата.

56

Гора Корета не известна.

57

Корсула — может быть Карсеоли (Carseoli), латинский город на Валериевой дороге, скорее, чем Карсулы (лат. Carsuli), город в Умбрии.

58

Маруион — лат. Марувий (Maruvium), одноплеменный город марсов на Фуцинском озере.

59

Есть другие чтения — Λατίνην (Латинской), Λίμνην (Болотистой).

60

Жители Додоны в Эпире.

61

Котилия — город, находившийся к востоку от Реате близ минеральных источников и озера Аквы Кутилиевы (лат. Aquae Cutiliae).

62

Греч. Ника, богиня победы, аналог рим. Виктории.

63

Сикелы — лат. сикулы.

64

Древний обычай «священной весны», практиковавшийся всеми италиками. В условиях перенаселения родоплеменные общины высылали юношей на поиски новых земель и их колонизации. Это было заменой убийства «лишних» людей, т. е. непроизводительных групп населения — детей и стариков. См.: Fest. О значении слов. С. 519, ver sacrum.

65

Ауспиции — птицегадания.

66

Куреты — мифическое племя, жившее на греческих островах, в том числе на Крите. Отождествлялись с кабирами и корибантами (Аполлодор. I. 1. 6–7; 8. 3; II. 3. 1; III. 3. 1). См. примеч. 86.

67

Спинет — один из рукавов р. Пад (совр. По) при впадении в Адриатическое море.

68

Котилия — впоследствии принадлежала сабинам (сабинянам). См. примеч. 55.

69

Луций Манлий, вероятно, Ацидин — римский политический деятель. В 208 г. до н. э. находился в качестве посла в Греции (Ливий. XXVII. 35. 3–4).

70

Знаки мольбы — увитые лентами ветви оливы.

71

Греческие слова, видимо, ахейского диалекта, три последние означают «правитель>, «дом», «воздух».

72

Кротон — греческая колония в южной Италии. Дионисий спутал здесь этот город с Кортоной, городом, находившимся севернее Тразименского озера и вошедшим в состав северного этрусского Двенадцатиградья.

73

Цэриты — жители города, заселенного и переименованного этрусками в Цэре (Caere), что близ Рима на правобережье Тибра.

74

Греки называли тирренами этрусков.

75

Фалерии — город фалисков, родственного латинам племени, расположенный при впадении р. Трейи в Тибр, в 394 г. до н. э. сдавшийся римлянам (Ливий. V. 27; Валерии Максим. VI. 5. 1; Плутарх. Камилл. 10), но затем в союзе с этрусками в 293 г. до н. э. и во время первой Пунической войны воевавший с Римом (Ливий. Ер. 20; Полибий. I. 65. 1–2; Диодор. XIV. 96. 5), после чего он был разрушен, а жители его переселены во вновь выстроенный поблизости город. Согласно мифологической традиции, Фалерии были основаны аргивянином Алезом (Овидий. Фасты IV. 73; Сервий. Комментарии к Энеиде. VII. 695).

76

Фесценний или Фесценния — город в Этрурии, откуда, согласно преданию, были заимствованы римлянами насмешливые песенки, фесценнины (Фест. О значении слов. С. 76, Fescennini).

77

«Священный участок» — греч. τέμενος, соответствующий лат. templum.

78

Аврунки — см. примеч. 36.

79

Форум Попилия (Forum Popilii).

80

Сикелы — лат. сикулы, племена, родственные лигурам (см. примеч. 28). После заселения во II тыс. до н. э. Апеннинского полуострова италиками, часть их, родственная латинам, ассимилировала сикулов и приняла их название.

81

Сиканы в латинской традиции часто идентифицировались с сикулами. Но, возможно, это было первоначально неиндоевропейское, неродственное лигуро-сикулам население.

82

Гелланик Лесбосский — греч. писатель V в. до н. э. из Мителены, видный логограф, автор «Генеалогий», первый из аттидографов, т. е. из историков, писавших специально об Афинах.

83

Филист Сиракузский — греческий историк, живший в последней четверти V — первой трети IV в. до н. э., автор «Сицилийской истории», сохранившейся в незначительных отрывках.

84

Антиох Сиракузский — греческий историк (V в. до н. э.), автор книг «Сицилийские дела» и «Италийские дела», от которых сохранились немногие фрагменты.

85

Опики или оски — племя италиков, населявшее юг Лация и запад Кампании.

86

Фукидид — великий греческий историк V в. до н. э.

87

Кабиры — в греческой мифологии хтонические божества малоазийского происхождения, особенно популярные на греческих островах и в Беотии. Их считали детьми нимфы Кабиро и Гефеста, свидетелями рождения и хранителями младенца Зевса. Входили в окружение Реи, Великой матери, отождествлялись с демонами корибантами и куретами. См. примеч. 66.

88

Мирсил Лесбийский, или Лесбосский (III в. до н. э.) родом из г. Метимны, автор истории Лесбоса и парадоксографического сборника, т. е. собрания удивительных, странных случаев.

89

По-гречески «турсис» (= лат. turris) — башня, слово пеласгического происхождения. Его сближали в древности с тирсенами, тирренами или этрусками.

90

Гея — греческая богиня Земли.

91

Манес согласно античной традиции был отцом Атиса и дедом Лида и Тиррена (Гесиод. I. 7, 94; VII. 74), а также Асия, сына Котия (Гесиод. IV. 45).

92

Омфала — в греческих легендах лидийская царица, вдова Тмола, у которой Геракл по одной версии был рабом, а по другой — мужем (Аполлодор. I. 9. 19; II. 6. 3–4; 7. 8).

93

Телеф — греческий герой, сын Геракла и Авги (Аполлодор. I. 8. 6; П. 7. 4.), по более поздней версии, отраженной в Оксиринхском папирусе (11.1359), троянец.

94

Ксанф Лидийский (V в. до н. э.), сын Кандавла, родом из Сард, автор лидийской истории на греческом языке, от которой остались немногие отрывки.

95

Кротонийцы, они же кротониаты — жители Кротона, греческого города в южной Италии.

96

Плакиенцы — жители греческого г. Плакия на Геллеспонте (Геродот. I. 57).

97

Население Рима было гетерогенным, в его состав вошли потом этруски и другие племена, но преобладали разные группы латинов и сабинов. См.: Маяк И. Л. Рим первых царей. М., 1983.

98

«Феспиода» по гречески буквально означает «божественно поющая», «вдохновенная богом», «вещая».

99

Народ (демос) — как социальная категория, т. е. население, организованное в родоплеменную общность, либо граждане города, либо в позднюю эпоху — простонародье, противостоящее сначала родовой аристократии, а потом — городской верхушке.

100

Т.е. Палатином.

101

В латинской версии предания Лавиния была дочерью Латина.

102

Ника — греческая богиня победы, её римский вариант — Виктория.

103

Греч. Деметра — греческая богиня плодородия, отождествляемая с Церерой.

104

Греч. Посейдон — греческий бог водных стихий, позднее в римском варианте — Нептун.

105

Лаомедонт, сын Илия и внук Троса, царь Трои, отец Приама, в греческой мифологической традиции рисуется как обманщик, за что его с сыновьями кроме Приама убил Геракл.

106

Илион — одно из названий Трои, происходит от имени Илия, или Ила, сына Троса, правнука Дардана.

107

Эпейи — древнейшие греческие поселенцы Элиды, народ, известный по Гомеру (II. 2. 619), по Пиндару (Оды. 9, 54 и след.), Страбону (VIII. П. 30) и Павсанию (V. 1. 4. 4). Позднее были переименованы в элейцев.

108

Форум — городская площадь, место проведения народных собраний и рынок в Риме.

109

Латинский Сатурн, согласно мифам, отождествлялся с греческим Кроносом, сыном Урана (бога Неба) и Геи (богини Земли), младшим из титанов. Оба были символами «золотого века» всеобщего благоденствия.

110

Сивиллы — легендарные пророчицы, обитавшие в разных странах. Названы по имени первой, которая считалась дочерью Дардана, сына Зевса. В Риме почиталась Кумская сивилла, современница царя Тарквиния Древнего, или Тарквиния Гордого (VI в. до н. э.). Ей приписывалось составление так называемых Сивиллиных книг, т. е. сборника пророчеств, почитавшегося римлянами.

111

Гесперия — греч. «Западная (страна)», с точки зрения жителей Эллады.

112

Мессапы обитали на юго-востоке Италии, давны были их северными соседями. Их сближают с иллирийцами. Первоначально составляли часть Япигии, затем — Апулии. Сабины — оскское племя.

113

Иды — в римском календаре средний день месяца; в марте, мае, июле и октябре падали на 15-е число, в остальные месяцы — на 13-е.

114

Понтифики (лат. pontifices) — жреческая коллегия, согласно античной традиции, учрежденная вторым царем Нумой Помпилием, возглавлялась Великим понтификом. Этимологию дает Варрон (О лат. языке. V. 83) со ссылкой на Квинта Сцеволу: слово составлено на основе posse (мочь) и facere (делать), т. е. «могущие действовать»; по мнению же самого Варрона — на основе pons (мост) и facere, т. е. «мостостроители». К. Циглер толкует pons как «тропу», «дорогу», «путь», иными словами, они — «прокладывающие дорогу». Первоначально понтифики, видимо, следили за границами Рима посуху и по воде, выступали хранителями сакрального права, позднее стали верховной коллегией, ведавшей всей сакральной общественной и частной жизнью в Риме, составляли записи об основных политических, религиозных и метеорологических событиях.

115

Весталки — жрицы-хранительницы неугасимого огня Римской общины.

116

Эврисфей, царь Тиринфа и Микен в Пелопонесе.

117

Герион — в греческой мифологии трехголовое огромное чудовище с мифического острова Эритии, владевший прекрасными коровами, которых, исполняя 10-й подвиг, похитил Геракл.

118

Соответствует лат. Юпитеру Создателю.

119

Лигистикская война — война с лигурами, см. примеч. 28.

120

Гиперборейская, т. е. живущая на севере.

121

По другой версии античной традиции Лавиния была дочерью Латина и женой Энея (Ливий. I. 1.9.)

122

Анхис — в греческой мифологии внук троянского царя Ила, от Афродиты, имел сына Энея, по легенде переселившегося после гибели Трои в Италию.

123

Геркуланум — вместе с Помпеями и Стабиями погиб во время извержения Везувия в 79 г. н. э.

124

Остатки Лавиния идентифицированы с совр. Пратика ди Маре, несколько южнее Лаврента. Уже в древности эти два города путали (Сервий. Комментарии к Энеиде. 4. 620: laurolavinium).

125

Древние латины (Latini Veteres, или Prisci) — жители Древнего Лация, латинских городов, входивших в древнейший Латинский союз и отличавшихся от древних колоний Рима в области Лация, основанных тоже еще в царскую эпоху, а также от поселенцев Нового Лация, т. е. включавшего территории эквов и вольсков, покоренных римлянами в течение IV в. до н. э.

126

Антенориды — потомки гомеровского героя, троянца Антекора, советовавшего вернуть Елену грекам, за что при взятии Трои его дом и семья были пощажены. По одной версии традиции обосновался в Кирене, по другой — на Адриатическом побережье Италии (Ливий. 1.1; Вергилий. Энеида. I. 242 и след.; Страбон. География. V. 212).

127

Пергам — цитадель Трои.

128

Ида — горный хребет на территории Мизии и Фригии в Малой Азии близ Трои.

129

Неоптолем — в гомеровском эпосе сын Ахилла, герой, участник Троянской войны, изображался убийцей троянского царя Приама, пытавшегося отомстить ему за убийство сына, — троянского царевича Полита (Вергилий. Энеида. II. 547). В поздней эллинистической и римской литературе Неоптолем именуется Пирром.

130

Дардан — город на Геллеспонте, согласно античной традиции, основан Дарданом, сыном Зевса, переселившимся в Малую Азию из Аркадии через Самофракию, одним из родоначальников троянцев.

131

Элим — согласно античной традиции, побочный сын Анхиза, переселившийся вместе с группой троянцев в Сицилию, и ставший их эпонимным героем (Вергилий. Энеида. V. 73). См. примеч. 159.

132

Эгест — по другой версии традиции, идущей от Вергилия (Энеида. 7. 718; см. также — Serv. Аеп. I. 550, Сервий. Комментарии к Энеиде)., сын троянки Эгесты, или Сегесты, посланной отцом в Сицилию для спасения от морского чудовища. Там она родила от речного бога Кримиса Эгеста, или Алкеста, оказавшего Энею в Сицилии гостеприимство. См. гл. 52–53.

133

Асканий — внук Анхиза, сын Энея и троянки Креусы, основатель города Лавиний в Лации, который был назван им в честь своей супруги, дочери царя Латина.

134

Скамандрий, или Астианакт — по античной традиции, внук Приама, сын троянского вождя Гектора и Андромахи. После пленения Трои был сброшен с городской стены (Гомер. Илиада. 6. 400 и след.; Овидий. Метаморфозы. 13. 415 и др.).

135

Гекториды — потомки Гектора, величайшего троянского героя.

136

Греч. Афродита — аналогична римской Венере.

137

Ойкеты — греч. «домашние рабы».

138

Менекрат Ксантий — греческий историк IV в. до н. э., автор «Ликийской истории»

139

Александр — Парис, троянский герой, соблазнивший Елену.

140

Кефалон Гергитий — псевдоним Гегесианакта из Александрии в Троаде, поэта, грамматика и историка конца III — начала II в. до н. э., написавшего сочинение астрономического характера «Явления», а под фиктивным именем роман о Трое.

141

Гегесипп из Мекиберны близ Олинфа, историк IV в. до н. э.

142

Капии — Капуя, центр Кампании в Италии. См. I. 73. 3. Название получено по альбанскому правителю, потомку Энея (Ливий. I. 3; Аппиан. О царях. I. 1).

143

Ариайт, или Ариэт, как и Агатилл Аркадский, известен лишь по упоминаниям у Дионисия Галикарнасского.

144

Пифийские оракулы — пророческие изречения, которые давали в ответ на вопросы частных лиц и властителей жрицы в храме Аполлона в Дельфах, названные в память о победе бога над чудовищным змеем Пифоном пифиями.

145

Существование города Энея на севере Балкан упоминается Ливием и получило археологическое подтверждение: обнаружены монеты первой половины I тыс. до н. э. с именем героя. См.: May M. F. Ainos, its history and Coinage. Oxf., 1950.

146

Аний в греческой мифологии — царь, сын Аполлона и Креусы, родившийся по одной из версий на Делосе. Он жил там с тремя дочерьми-волшебницами, был пророком, предсказал ахейцам взятие Трои лишь через 10 лет после начала войны.

147

Кифера — остров в Миртойском море, омывающем северо-восточное побережье Пелопоннеса.

148

См. гл. 61.

149

Закинф — остров у западного побережья Пелопоннеса.

150

Эрихтоний — по одной из версий мифологической традиции сын Дардана, родоначальника троянцев (см. примеч. 129), и отец Троса, царь дарданов.

151

Эфебы — греческие 19-ти и 20-тилетние юноши, проходившие обязательную для граждан воинскую службу.

152

Левкада — северный из островов Ионийского моря, примыкающих к побережью Акарнании в Центральной (Средней) Греции.

153

Бутрот — город в Эпире против о-ва Коркиры (совр. Корфу).

154

В эпирском городе Додоне, находился древнейший в греческом мире оракул, который по легенде, переданной Геродотом (II. 54–58), был основан священной египтянкой, похищенной и проданной финикийцами на Балканский полуостров пеласгам. Гадание происходило по шелесту листьев посвященного Зевсу дуба и по журчанию бившего рядом с ним источника.

155

Элен — троянский царевич, сын Приама и Гекубы, предсказавший грекам гибель Трои лишь при содействии Филоктета и Неоптолема. После смерти последнего получил в наследство часть его эпирских владений.

156

Патрон — по версии, переданной Вергилием (см. Сервий. Комм, к Энеиде. 298), был родом акарнанцем из Тирия (Thyreum), или Фирия, а не из Фурий.

157

Эниады — название города и его жителей, которые входили в Этолинский союз, но после покорения греков римлянами были в 196 г. присоединены ими к Акарнании (Ливий. 38. 11.9; Полибий. 21. 32. 14).

158

Эхнадские о-ва, Эхинады — греческие острова близ побережья Акарнании у впадения р. Ахелой в море.

159

Дрепан — город на западном побережье Сицилии. Название означает по-гречески «серп», обычно им нарекали порты, сами имевшие серповидную форму или такой же конфигурации вдающиеся в море косы.

160

Элимы — догреческое население западной Сицилии, согласно традиции именовавшиеся по переселившемуся туда троянцу Элиму. Названия их городов (Эрикс, Сегеста, Энтелла) Лигурийского происхождения указывают на то, что лигуро-сикулы в Сицилии предшествовали им.

161

Палинур — один из героев «Энеиды», предназначенный Венерой к гибели ради спасения Энея и бежавших с ним других троянцев.

162

См. примеч. 124.

163

Гомер. Илиада. XX. 307–308. (пер. Гнедича).

164

Фригия — страна в Малой Азии. Фригийское царство было образовано на развалинах Хеттской державы в последние века II тыс. до н. э. переселенцами с севера Балкан, из Македонии и Фракии. Фригийцы помогали троянцам против греков.

165

Бебрикия — район близ Лампсака на Геллеспонте, местопребывание племен бебриков, причисляемых Страбоном преимущественно к фригийцам, затем к фракийцам. (Страбон. География. VII. 3. 2; XII. 3. 3; XIV. 5. 23).

166

Герон — святилище героя. В Риме и в Лации были распространены герооны в честь обожествленных правителей, основателей городов. См. I. 54. 4.

167

Около 4,5 км.

168

Гений — по римским религиозным представлениям, добрыйдух римлянина, рождавшийся вместе с ним, а после смерти витавший поблизости от места его жизни и почитавшийся вместе с божествами — хранителями, духами дома, семьи и селения. Позднее в Риме поклонялись гениям всей общины, государства и императора.

169

Существует другое чтение — Лавна.

170

Фенеаты — древнейшее греческое население Аркадии, известное еще Гомеру (Илиада. 2. 605).

171

Таумасийская гора — букв. «Чудесная», находится в Аркадии. Согласно мифологической традиции, переданной Павсанием (VIII. 36. 2), на ней под защитой гигантов скрывалась беременная Зевсом Рея, спасаясь от ожидаемого покушения Кроноса на их ребенка. Существует чтение — Кауконийская гора.

172

Греч. бог Гермес аналогичен римскому Меркурию.

173

Тевкр — в Греч. мифологической традиции первый троянский царь, сын речного божества Скамандра и нимфы Идайи, или Идэи. Радушно принял Дардана, переселившегося из Самофракии в Малую Азию, дал ему землю и дочь Батиэю в жены.

174

Фанодем, сын Диилла из Афин, жил в IV в. до н. э., был автором «Аттических древностей» из девяти книг, сохранившихся в незначительных отрывках и освещавших эпоху не позднее времени Кимона, т. е. первой четверти V в. до н. э., особенно сакральную сферу.

175

Трос — сын Эрихтония, внук Дардана — эпонимный герой Трои, отец Илия, или Ила, предок Энея.

176

Таргелион падает на май-июнь.

177

Рутулы — народ в Лации, входивший в древнейший Латинский союз, этнически близкий латинам, центром их области была Ардея, а легендарным царем — Турн, племянник Аматы, супруги Латина.

178

По другой версии — Турн. Ливий. i. 2. 1; 3; Овидий. Фасты. iv. 879–884; Вергилий. Энеида. X. 236–321).

179

Альба обычно фигурирует у других авторов как Альба-Лонга. Остатки поселения VIII-начала VII в. до н. э. — около совр. Кастель Гандольфо в Альбанских горах.

180

Карины — римский квартал между Священной дорогой и Эсквилином, в конце Республики считался богатым, аристократическим.

181

Т.е. на латинском языке.

182

Пенаты — божества-покровители дома, семьи, римской общины в целом — так называемые Penates Publici. Согласно преданиям, священные изображения последних привез из Трои Эней. Хранились они потом в храме Весты, в количестве двенадцати. Они считались особо почитаемыми богами, подобно тому как это имело место у греков, латинов из Габий, троянцев, этрусков и др. Но состав их у римлян в разных источниках варьируется, однако всегда включает Диоскуров, т. е. Кастора и Поллукса. Сам культ Пенатов возник в Лации в древнейшее время, но получил развитие под влиянием троянцев.

183

Каллистрат, Домиций — видимо, из римских вольноотпущенников. От его сочинения сохранились отдельные отрывки.

184

Сатир — трудно определим. Под этим именем известны два писателя: один — автор греческих эпиграмм, другой — философ-перипатетик (II в. до. н. э.), создавший несколько произведений, в том числе биографии знаменитых греческих политиков и деятелей культуры.

185

Арктин (VII–VI вв. до н. э.) — автор двух утраченных так называемых циклических поэм, развивавших отдельные сюжеты гомеровского эпоса, к примеру, в «Эпиопиде» говорилось о победах и смерти Ахилла, в «Разрушении Илиона» — о троянском коне и гибели Трои.

186

Илий, или Ил — сын Троса, по разным версиям правнук или сын Дардана и отец Лаомедонта, царя дарданов. По велению Зевса он основал в Малой Азии, там, где остановилась корова, полученная им в награду за победу в атлетических состязаниях, город, названный по его имени Илионом, или Троей.

187

Палладий — обычно резные из дерева фигурки богов-покровителей города, ниспосланные Зевсом. Считалось, что в Трое их было две, одну из которых увез Эней в Италию; это статуя Афины Паллады, которая и дала имя святыне.

188

У Дионисия Гестии — греческого аналога Весты, богини очага римской общины и каждого отдельного дома.

189

Имя или этноним «Тиррен» стоит в первом парижском (1546 г.) издании (Стефана) «Римской археологии»; Селений (1586 г.) читает «Тириец», но в рукописях встречаются «тиранн» и συρρήνω, т. е. «встречный».

190

Вероятно, имеется в виду сан Великого понтифика, которым обладали Юлий Цезарь и Октавиан Август, что здесь звучало бы как анахронизм.

191

В латинской традиции — не Ром, а Рем.

192

Греческое летосчисление основывалось на Олимпиадах. Общегреческие спортивные состязания в Олимпии проходили начиная с 776 г. до н. э. раз в четыре года, значит, первый год седьмой Олимпиады соответствует 752 г. до н. э. В Афинах сверх того существовал счет времени по архонтам — должностным лицам, составлявшим выборную коллегию, и год именовался по архонту-эпониму. Первоначально архонты выбирались лишь из родовой аристократии сроком на 10 лет.

193

Демагор Самосский — видимо, автор труда о Самофракии и Трое, Агатилл Аркадский — поэт (см.: Дионисий. I. 49. 2). Биографические сведения о них отсутствуют.

194

Автором этого труда был Гелланик Лесбоский (V в. до н. э.). См. I. 22. 3.

195

Молоссы — одно из греческих племен, обитавшее первоначально в Фессалии, а затем в Эпире.

196

По другой версии, название Рима происходит от Ромула (см.: Ливий. I, 7, 2), что ставится под сомнение современной наукой.

197

Дамаст Сигейский, сын Диоксиппа (V в. до н. э.) — географ и историк, считался учеником Гелланика Лесбосского. Труды Дамаста не сохранились, известны лишь примерно их названия: «Каталог (или Перипл) народов и городов», «О событиях в Элладе», «О предках и потомках сражавшихся в Илионе», «О поэтах и софистах».

198

Малея — мыс на юго-востоке Пелопоннеса, являющийся отрогом хребта Парнона.

199

Опика — страна опиков, или осков, близких по языку латинам.

200

В рукописях чтение варьируется: Λάτιον — по Стефану, Λαουίνιον — по Киссингу. Таким образом речь идет о Тирренском побережье Лация.

201

В оригинале здесь лакуна.

202

Ксенагор — автор произведений исторического и, видимо, географического характера «Времена» или «Прошлое» и «Об островах», от которых остались незначительные фрагменты. Время жизни неизвестно.

203

Кирка, или Цирцея — в греческой мифологической традиции волшебница, дочь солнечного бога Гелиоса, обольстившая Одиссея, удерживавшая его на своем острове и родившая ему сына Телегона.

204

Дионисий Халкидский — автор сочинения, посвященного основанию городов, сохранившегося в нескольких отрывках. Предположительное время жизни — IV в. до н. э.

205

Эматион — согласно греческой мифологии сын богини зари Эос, пал от руки Геракла.

206

Кисслинг приводит другое чтение: «Электра» и «Левктра»

207

Логографы — греческие историки VI–V вв. до н. э., преимущественно происходившие из Ионии (т. е. городов Малой Азии и прилегающих островов). Источником для них служили мифы, к которым они относились с доверием, предметом их интереса были история отдельных городов либо родословные мифических героев. Древнейшим из видных логографов был Гекатей Милетский (ок. 540–478 г. до н. э.), автор «Генеалогий» и «Землеописания», к младшему их поколению принадлежал Гелланик Лесбосский, автор «Генеалогий», а также истории Афин, открывший список писателей, специально писавших об Аттике, т. е. аттидографов.

208

Видимо, здесь выпало звено античной традиции об участии Ромула и Рема в первом основании Рима.

209

Основание Карфагена датируется 825 или 814 гг. до н. э.

210

Имеется в виду Л. Цинций Алимент, (см. примеч. 12.), он дает 724 г. до н. э.

211

Старший анналист Квинт Фабий Пиктор дает, таким образом, дату — 744 г. до н. э.

212

Эратосфен Киренский — выдающийся ученый-математик, астроном, философ и географ III в. до н. э. Считается основателем географии как специальной науки. Создал много трудов, в том числе посвященных вопросам хронологии. Он датирует основание Рима 748 г. до н. э.

213

Полибий (ок. 200 — после 120 г. до н. э.), родом из Мегалополя, сын стратега Ахейского союза Ликорты — крупнейший историк эллинистической эпохи. Проживал в качестве заложника в Риме, где был принят в круг образованной элиты, пользовался дружбой знатного, и талантливого деятеля П. Корнелия Сципиона Эмилиана Африканского Младшего, победно закончившего III Пуническую войну (т. е. войну с Карфагеном). Полибию принадлежат биография Филопемена в 3-х книгах, сочинение посвященное военной тактике, а также труд географического плана — о пригодности жизни в экваториальной зоне. Но сохранился в значительной части только его научный труд «Всеобщая история». Его дата основания Рима — 747 до н. э.

214

Вероятно, текст этой таблицы входил в состав «Великих анналов» (Annales maximi), которые были собраны и опубликованы в 130 г. до н. э. П. Муцием Сцеволой. В основе «Великих анналов» лежали записи понтификов (см. примеч. 115), составлявших религиозный календарь и отмечавших знаменательные явления и примечательные события года.

215

Изгнание царей из Рима и установление Республики датируется по эре Варрона 510/509 г. до н. э. Дионисий датирует первое консульство 508 г. до н. э.

216

Римляне называли такое время междуцарствием (interregnum).

217

Приск в переводе с латинского — «Древний».

218

Лат. superbus — «гордый, надменный, спесивый».

219

Амулий, согласно античной традиции, был братом четырнадцатого царя Альбе-Лонги Нумитора, деда Ромула и Рема по матери.

220

Жрицы Весты начинали впоследствии служение в 6–10 лет, сохраняя девственность, главой коллегии был Великий понтифик.

221

Есть другие данные — тридцатилетний срок, поскольку далее (II. 67. 2) при Нуме было установлено время служения девственниц Весте в 30 лет. Впрочем, это могло быть нововведением именно Нумы.

222

У Дионисия Арес — аналог римского Марса, бога войны и живительных сил природы.

223

Именно такой вид казни весталки Минуции зафиксирован Ливием (VIII. 15. 8.) под 335 г. до н. э., Квинтилиан (Институции. 7. 8. 3) и Сенеки (Контроверсия. I. 3. 1.) упоминают о казни совершивших прегрешение весталок в виде сбрасывания их с Тарпейской скалы.

224

Дионисий называет Великий цирк ипподромом, он расположен в низине между Палатином и Авентином.

225

Пан — греческое божество, сын Гермеса и какой-то нимфы, имел звероподобный облик: волосатое тело, козьи рожки и ноги, считался богом лесов, хранителем стад и позднее покровителем пастухов. Римляне в этой функции сближали с ним Фавна.

226

Греческому празднеству «Ликеи» аналогом являются «Луперкалии».

227

Клиенты — люди, которые искали и обретали покровительство богатых или знатных патронов и становились зависимыми от последних. Социальный состав клиентов с течением времени менялся. Узы патроната-клиентелы считались священными, нерушимыми.

228

По другим источникам — Акка Ларенция.

229

Лат. lupa — 1) волчица; 2) блудница, проститутка.

230

Археологические изыскания последних лет, а также эпиграфические материалы позволяют говорить о Габиях VIII в. до н. э. как о городе богатом, находившемся в сфере влияния греческой культуры.

231

Дионисий не видит разницы между гражданством и членством в общине, еще не порвавшей с первобытным строем.

232

Ростры — ораторская трибуна на Форуме.

233

Целер — букв, «быстрый, скорый». Здесь — приверженец Ромула

234

Парилии, или Палилии считаются праздником пастухов и одновременно днем рождения Рима.

235

Варвары для римлян, как и для греков, — говорящие на чужом языке, букв, «бормочущие», «чужаки».

236

Понт — букв, «море», здесь — Черное море.

237

Сикелы — см. I. 22. 5, примеч. 85.

238

Аборигины — см. I. 13. 10

239

Энотры — см. I, 11–12.

240

Совр. Таранто, в лат. традиции — Tarentum (Тарент).

241

Пест (лат. Paestum) — город в Лукании, основанный в конце VII или в VI в. до н. э. ахейскими (Геродот. I. 167) или дорийскими (Аристотель. Политика. V. 2. 10; Солин. II. 10) греками, в V в. до н. э. попал в подчинение к луканам (Страбон. VI. 1. 1; 3), в 274–273 г. до н. э. туда была выведена колония латинского права (Ливий. Периохи, XIX; Веллей. I. 15; Плиний. III. 15).

242

См. I. 17. В современной науке пеласгами считают выходцев с Балканского полуострова, негреков. В. Георгиев определил их язык как индоевропейский.

243

Эритея, или Эрития — в греческой мифологии остров в Океане на Крайнем Западе.

244

Здесь — первоначальное римское население. Латинский аналог слова — populus.

245

Лициний Красс, Марк (115–53 гг. до н. э.) — крупный политический деятель, по прозвищу Богач. Входил в состав I триумвирата (60–53 гг. до н. э.), получил в качестве провинции, т. е. поручения, войну на Востоке. В 53 г. до н. э. предпринял поход против парфян, во время которого был разбит в битве при Каррах и погиб.

246

Здесь пример модернизации истории со стороны Дионисия.

247

Триттия — треть народа.

248

Дионисий употребляет здесь термин «лох», что соответствует лат. центурии.

249

См. примеч. 34 к кн. I.

250

Демотики у греков — принадлежащие народу, простолюдины. По сути дела, имеется в виду община.

251

άγροίκοι — буквально 1) сельские, деревенские; 2) некультурные, грубые, но члены афинского гражданства, или народа, и потому имевшие права на земельную собственность.

252

Гай Семпроний Гракх — плебейский трибун 123 и 122 гг. до н. э., демократический деятель.

253

Сенатор — от лат. senex, nis, т. е. «старый», «старец».

254

в латинском это — conscripti («приписанные»), по наиболее распространенной версии «приписанные» противопоставлялись в сенате отцам (patres) как позднее их внесенные в список сенаторов.

255

Celer — быстрый, скорый.

256

В битве при Левктрах (371 г. до н. э.) спартанцы были побеждены фиванским полководцем Эпаминондом.

257

В битве при Херонее (338 г. до н. э.) Александр Македонский разбил союзные греческие войска, после чего Греция потеряла независимость.

258

В битве при Каннах (216 г. до н. э.) римляне потерпели самое страшное поражение от карфагенского полководца Ганнибала во время второй Пунической войны.

259

Уран — в греческой мифологии бог неба, супруг богини земли Геи, отец божеств, олицетворяющих дикие силы природы — титанов, гекатонхейров, киклопов, которых он заточил в подземном мире.

260

Крон — в греческой мифологии сын Урана и Геи, один из титанов, восставший против своего отца. Одним из его сыновей был Зевс. В римской мифологии Крон был отождествлен с Сатурном.

261

Тартар — в греческой мифологии глубинная часть преисподней, куда Зевс заключил Крона.

262

Персефона — в греческой мифологии дочь Деметры и Зевса, похищенная Аидом, богом подземного мира, ставшая его супругой и царицей преисподней. Римским аналогом ей является Прозерпина.

263

Дионис — в греческой мифологии бог растительного мира, виноградной лозы и виноделия. Он был сыном Зевса и Семелы, погибшей из-за происков ревнивой Геры. По одной из версий, во время морского путешествия был захвачен тирренскими пиратами, заковавшими его с целью продать в рабство. Но чудесным образом оковы упали с его рук, пираты от страха попрыгали в море, превращаясь в дельфинов, а Дионис получил свободу. В Риме почитался как Вакх.

264

Корибанты — жрецы фригийской богини Кибелы, чей культ носил оргиастический характер. В Греции почиталась Кибела, слившаяся с Реей, дочерью Крона и Геи. В Риме корибанты идентифицировались с куретами. См. примеч. 35.

265

Вакханалии — римские празднества во славу Диониса-Вакха, носившие оргиастический характер. В 184 г. до н. э. под предлогом опасности для государства и нравов предков были запрещены, а участники их подверглись преследованиям.

266

Идэйская богиня — в греческой мифологии Рея Кибела. Получила прозвище от горы Иды на Крите, где она родила Зевса и прятала его от своего супруга Крона, глотавшего собственных детей.

267

Консулы — старшие магистраты в Риме, обладавшие высшей военной властью (imperium), а также правом ауспиций.

268

В лат. patrimi et matrimi. Наличие обоих живых родителей было в Риме условием участия в различных сакральных делах.

269

Канефоры — участники торжественных процессий, несущие корзины со священными предметами.

270

Аррефоры — участники торжественной процессии в честь Афины, несущие священные предметы.

271

Слово происходит от лат. tutulum (см. Фест. О значении слов. С. 484, 485), обозначающего головное украшение в виде пурпурной повязки, которая укладывает волосы в высокую прическу. Оно было отличительным знаком фламиники. Так же назывался и некий войлочный головной убор, который носили жрецы — фламины и понтифики.

272

Куреты — первоначально божества растительности, затем у греков — спутники богини Реи и, наконец, — Реи и Кибелы. Их путали с корибантами (см. примеч. 66 и 86 к кн. I).

273

Камиллы — лат. camilli, т. е. прислужники, помощники фламина Юпитера при жертвоприношениях, первоначально обслуживали культ кабиров (см. примеч. 86 к кн. I).

274

Гаруспики — этрусские жрецы, пользовавшиеся популярностью в Риме, гадали по внутренностям жертвенных животных.

275

См. гл. 21. 2–3.

276

Пританей — в греческом мире общественное здание, где заседали у городского очага пританы; в Афинах — выборные представители территориальных округов-фил; в других городах — главы государств.

277

Фидитии, или сисситии — в Спарте совместные трапезы спартиатов, полноправных членов государства.

278

Ликург — легендарный основатель Спартанского государства и его конституции.

279

Лат. far, — ris — хлеб в зерне, полбенный пирог. Отсюда древнейший вид брака — конфарреационный, при заключении которого использовался far.

280

Килик — бокал, стакан.

281

Т.е. в 231 г. до н. э. С ним согласен Геллий (IV. 3). Однако Валерий Максим (И. 1. 4) дает дату 233 г. до н. э. Более того, Валерий Максим (II. 9. 2) упоминает о разводе некоего Луция Антония в 306 г. до н. э. (в цензорство Г. Юния Бубулька и М. Валерия Максима — Ливий, IX. 43. 25). Возможно, здесь ошибка Дионисия. Высказывается предположение, что древние авторы имели в виду разные формы браков или основания для развода.

282

Дем — территориально-административная единица в Аттике.

283

Питтак (середина VII — первая четверть VI в. до н. э.) — считался одним из семи греческих мудрецов. Жил в Митилене на Лесбосе, для которой составил законы.

284

Харонд — правитель и законодатель, родом из Катаны в Сицилии. Жид примерно в VII–VI в. до н. э., во всяком случае не ранее середины VI в. до н. э. Прославился как законодатель. Его законы, охранявшие частнособственнические начала, были приняты не только в Катане, но и в других городах Сицилии и Южной Италии.

285

Ростры — ораторская трибуна на римском Форуме.

286

Мандий Торкват, Тит (младший), сын Тита Манлия Торквата. Был казнен по приказу отца-консула за то, что во время II Латинской войны самовольно вступил в победоносный поединок с тускуланцем Гемином Месцием.

287

В лат. яз. — нундины (nundinae от novem dies).

288

Это был отряд его телохранителей-целеров.

289

12 ликторов, вооруженные пучками розог (фасциями) и воткнутыми в них боевыми топорами. В эпоху Республики ликторы как стражники и торжественный эскорт высших должностных лиц, предшествовали магистратам во время их прохождения по городу.

290

Звучит для эпохи Ромула модернизированно. В современных понятиях это означает «управление общиной».

291

У Дионисия — Посейдон, который равен римскому Нептуну, богу вод и покровителю коневодства, отождествленному с богом земледелия Консом. В честь него справлялись в Риме Консуалии. Его имя производится либо от лат. глагола condo со многими значениями, в том числе «воздвигать», «укрывать, прятать, хранить», либо от слова consilium, т. е. совет.

292

Ценина — город в древнем Лации, близ Рима, откуда явствует, что похищенные девушки были не только сабинянками. К началу нашей эры город бесследно исчез.

293

Квадрига — колесница, запряженная четверкой лошадей.

294

Лат. Feretrius связан с глаголом fero, ferre (нести, носить).

295

Альбанцы — жители Альба-Лонги. См. примеч. 176 к кн. I.

296

О. Мюллер предлагает чтение — Волсинии, Клувер — Ветулонии, Казотон — Популонии.

297

Старший анналист» Квинт Фабий Пиктор.

298

Старший анналист» Луций Цинций Алимент.

299

Старший анналист» Луций Кальпурний Пизон Фруги.

300

Пеан — гимн, победный, благодарственный или скорбный, исполнявшийся хором.

301

Возможны также переводы: «горожане» и «члены римской общины», что более точно.

302

У Дионисия — куриты, название толкуется по-разному: как квириты (от сабинского слова «копье»), т. е. «копьеносцы», и как куреты (от сабинского города Куры), а также как члены курий.

303

Священная дорога — римская улица, шедшая вдоль Форума от Велии, т. е. юго-восточной части Палатина, к Капитолию. Названием своим она обязана построенным здесь зданиям сакрального назначения — жилищу весталок и Регии, где заседала коллегия понтификов и хранились святыни салиев, а впоследствии и других жреческих коллегий. В республиканскую эпоху по Священной дороге шествовала триумфальная процессия.

304

В латинском варианте — patricii minorum gentium. Согласно Ливию (I. 35. 6) и Светонию (Светоний. Август. 2), патрициями младших родов были римляне, введенные в сенат царем Тарквинием Древним. В их потомках искал опору против большинства коренных патрициев последний царь, Тарквиний Гордый (Ливий. I. 47. 7).

305

Паг — территория, принадлежавшая сначала родовым, позднеее — соседским общинам.

306

Полис куритов — сабин, город Куры.

307

Божество — т. е. Квирин.

308

Лат. и сабин, quiris.

309

В лат. варианте — умбры.

310

Дионисий изобретает здесь этимологию, связывая неизвестную Форонию с греческим глаголом «ферейн» (носиться, перемещаться). Феронией же называлась италийская богиня, которой была посвящена роща близ вольскского города Анксур, ставшего в начале I в. до н. э. колонией римлян. См. примеч. 151 к кн. I.

311

У Дионисия — Гефест, греческий бог огня и кузнечного дела, отождествлялся в Риме с Вулканом.

312

Гелиос — греческий бог Солнца, отождествленный с V в. до н. э. с Аполлоном, у римлян идентичен богу Соль.

313

Селена — греческая богиня Луны, позднее отождествленная с Артемидой, в Риме — с Дианой.

314

Дословно — Кронос, греческое божество, младший из титанов, супруг своей сестры Реи, отец главных олимпийских богов, в Италии отождествлен с Сатурном.

315

Рея — богиня земли, в греческой мифологии была супругой Кроноса, матерью главных олимпийских богов, отождествлялась с малоазийской Матерью богов Кибелой, которая с III в. до н. э. почиталась и в Риме.

316

Дословно — Гестии, равной римской Весте, богине очага, домашнего и общеримского.

317

Диана — греч. Артемида, богиня, отождествленная с Селеной; считалась сестрой Аполлона.

318

Юнона — в греческой мифологии Гера, супруга Зевса (в Риме — Юпитера). Первоначально почиталась в куриях, откуда ее прозвище — Курита.

319

Камерийцы — жители латинского города Камерия (Cameria — Ливий. I. 38; Плутарх. Ромул. 33). Местоположение неизвестно.

320

Лавинийцы — жители латинского города Лавиния.

321

Лициний Макр, Гай — один из младших анналистов.

322

Лат. poplifugia — римское празднество, справлялось 5 июля и состояло в шествии римлян на Козье болото для отправления жертвоприношения в связи либо с вознесением на небеса Ромула (Овидий. Фасты. II. 496–5В), либо с победой над латинами или этрусками после галльского нашествия (Варрон. О латин. языке. VI. 18, Плутарх. Ромул. 29).

323

Лат. interregnum.

324

Декурия — группа из 10 человек.

325

Фасции — пучок розог, перевязанный ремнем, с воткнутым в них боевым топором — символом высшей власти в Риме.

326

Куреты — жители сабинского города Куры (Курес), откуда, согласно традиции, происходил Нума (Ливий. I. 18. 1; Цицерон. О государстве. 13; Павел-Фест. О значении слов. Curis. С. 43.3; Плутарх. Нума. 3).

327

Пифагор (VI в. до н. э.) — знаменитый математик и философ родом с о. Самос. Основал в Кротоне свою школу.

328

Мискел — ахеец из Рип. (См.: Страбон. География. VI. 262; 269; VIII. 387).

329

Римские жрецы-авгуры.

330

Минос — легендарный царь Кносса на о. Крит, ставший после смерти благодаря своей мудрости судьей над умершими.

331

Ликург — см. примеч. 41.

332

Дикте — гора на Крите, где, по одной версии мифа, куреты охраняли новорожденного Зевса, по другой — этой горой была Ида.

333

У Дионисия — «часть демотиков», т. е. возможен перевод «часть народа».

334

Стефанофоры — букв, «несущие венки»., а также «венценосцы». В последнем случае это было званием высших должностных лиц, имевших право исполнять обязанности в венке.

335

Слово испорчено. Греч. πιλος, лат. pileus — войлочная шапка. Этимология flamen — pileus сомнительна.

336

Пританей — общественное здание, где собирались выборные должностные лица греческих городов, а также где кормили на общественный счет почетных граждан и иностранцев, как это было в Афинах.

337

Великий понтифик.

338

Первая Пуническая война Рима с Карфагеном (264–241 гг. до н. э.).

339

Луций Цецилий Метелл, консул 251 г. до н. э.

340

Дардан — легендарный герой, сын Зевса, зять первого царя Трои Тевкра, один из прародителей троянцев. См. также примеч. 128 к кн. I.

341

См. кн. I. 47.

342

Палладий — деревянная статуя Афины Паллады. См. примеч. 184 к кн. I.

343

Весталки, подобно другим жрецам, носили головную повязку — лат. vitta.

344

Панафинеи — афинский праздник в честь богини — покровительницы города. Учреждение Панафиней приписывалось Тезею. Праздновались каждые пять лет, затем — в третий год Олимпиады. Состояли из торжественных процессий, переодевания статуи Афины в новое платье, а также из конных, гимнастических и музыкальных состязаний.

345

Трабея — лат. trabea, торжественная тога, украшенная пурпурными полосами, принадлежность царей, всадников и авгуров.

346

Апекс — лат. apex, букв, «остроконечная верхушка», навершие жреческой шапки в виде жгутика, обмотанного шерстью.

347

Кирбасий — персидский головной убор.

348

Слово «куреты» Дионисий производит от греч. κύρος или κουρος — юноша.

349

Лат. глагол salio, — ui (ii), saltum, salire.

350

Мамурий Ветурий — легендарный кузнец, изготовитель щитов анцилий. См.: Овидий. Фасты. III. 259, 383, 389, 392; Павел-Фест. О значении слов. С. 117; Проперций. 4. 61; Плутарх. Нума. 13. Имя Мамурия связывают с памятью (memoria), либо с Марсом — осским Мамерсом.

351

Слово составлено из двух: έιρήνη (мир) и δίκη (обычай, право, законность).

352

Эквикулы — италийское племя, родственное эквам.

353

Гней Геллий — анналист (II в. до н. э.).

354

Римляне называли его pater patratus, т. е. «отец отряженный».

355

Понтифики — см. примеч. 115 к кн. I.

356

Иерофанты — верховные жрецы-понтифики.

357

Т.е. птицегадания.

358

Лат. termen, — inis = terminus, = termo, — onis (пограничный камень), во мн. числе — «граница», «пределы», и греч. τέρμον, -ονος = τερμα, -τος (предел) являются словами общего индоевропейского корня.

359

В римском обиходе Церера считалась богиней земледелия и хлебных колосьев. В посвященный ей праздник Цереалии устраивались угощения.

360

Дика — греческая богиня справедливости, дочь Зевса и Фемиды, в римской религии, возможно, соответствует богине Эквитас.

361

Юстиция, соответствует Фемиде — греческой богине права и законности.

362

Немезида — греческая богиня судьбы, позднее — возмездия.

363

Эринии — греческие богини мщения, соответствуют римским Фуриям.

364

Пистис — греч. «вера, верность», у римлян ей соответствует Фидес (Fides), божество верности.

365

Медуллия — город в Лации, располагавшийся, видимо, к северо-востоку от Рима. Существует мнение, что это был сабинский город. См.: Тит Ливий. История Рима от основания города. М., 1989. Т. 1. С. 514. Коммент. 106 к кн. I. Однако Дионисий не сомневается в его латинском происхождении. О «латинизме» Медуллии косвенно свидетельствует и Ливий. См. также: Ливий. I. 33. 4.

366

Ср. Дионисий. II. 45. 2 и след.; Ливий. I. 13. 1–5. Ливий о Герсилии не упоминает.

367

Примерно 672 г. до н. э., согласно Дионисию (мы принимаем традиционное начало Олимпийских игр в 776 г. до н. э.). О происхождении Антемн, Теллен, Фиканы, Тибура см.: Дионисий. I. 16.

368

Ливий говорит то же самое (ср. Ливий. I. 30. 1). Однако Цицерон приписывает присоединение Целия Анку Марцию, царствовавшему сразу после Тулла Гостилия (Цицерон. О государстве. II. 18. 33).

369

Греческому выражению δίκας αίτήσουσαν соответствует латинское res repetere (Ливий. I. 22. 4). Данные Дионисия примерно соответствуют Ливию (I. 22–41).

370

Имеются в виду какие-то договоренности, вероятно, заключенные при выселении близнецов из Альбы (Дионисий. I. 85. 2), на основании которых дед выслал Ромулу войско для помощи в войне с сабинянами (Дионисий. II. 37. 2).

371

«… тогда может вести войну по закону». Война считалась несправедливой и нечестивой, если она не была надлежащим образом объявлена. О войнах справедливых и несправедливых подробно писал Цицерон: Об обязанностях. I. 11. 36; О государстве. II. 17. 31.

372

О войнах с Вейями и Фиденами см.: Дионисий. П. 53. 2–4; I. 54. 3–55. После победы Ромула над Вейями был заключен мир на 100 лет, см.: Дионисий. II. 55. 6.

373

Альба-Лонга была основана через тридцать лет после Лавиния (Дионисий I. 66. 1), заложенного еще Энеем (Дионисий. I. 59. 2). О тридцатилетнем сроке, прошедшем между основанием Лавиния и Альбы, сообщает и Ливий (Ливий. I. 3. 4).

374

Здесь Дионисий фактически модернизирует историю древнейшего Рима, называя членов альбанской общины гражданством, а родоплеменную общину Альбы государством (πολιτεία).

375

Это и соответствует пятистам годам.

376

То есть около 82 лет.

377

Далее описание битвы у Дионисия отличается от варианта Ливия (Ливий. I. 24–25): у последнего один Гораций остается перед лицом трех Куриациев (Ливий. I. 25. 6). Возможно, при изложении сражения Дионисий пользовался альбанской, «куриациевой» версией легенды, а Ливий — «горациевой», родом из Рима. См. подробнее: Фомичева Н. Г. Данные традиции о правлении Тулла Гостилия и Анка Марция // Общество и государство в древности и средние века. М., 1986. С. 35–50.

378

Брачный возраст для девушек наступал в те времена обычно в 12 лет.

379

Менада (от греческого μαινάς — бешеная, исступленная) — спутница бога Диониса, который почитался также под именем Вакха, от чего менад называли и вакханками. Они принимали участие в шествиях и отличались невоздержанностью в поведении.

380

Ливий называет эту одежду paludamentum (Ливий. I. 26. 2), т. е. военный плащ.

381

Видимо, Дионисий имеет в виду тунику, т. е. нижнее платье.

382

У Ливия (I. 26. 5) — perduellio.

383

Комициям, т. е. народному собранию. См.: у Ливия (I. 26. 8–9).

384

Лат. Iunona Sororia (Фест. О значении слов. С. 420).

385

Лат. Ianus Curiatius (Фест. О значении слов. С. 420).

386

Лат. sub iugum misit (Ливий. I. 26. 13). Обычай проведения под игом описывает и Фест (Фест. О значении слов. С. 92).

387

Так же под игом были проведены и сами римляне, потерпевшие поражение от самнитов в Кавдинском ущелье в 321 г. до н. э. (Ливий. IX. 6. 1–2).

388

Лат. sororium tigillum (Ливий. I. 26. 14; Фест. О значении слов. С. 380; Павел. С. 381, 399).

389

Лат. букв.: pila Horatia (Ливий. I. 26. 10).

390

Лат. Anio, приток Тибра.

391

Первая стража длилась от 6 часов вечера до 9 утра. См.: Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян. СПб., 1995. С. 584.

392

То есть связанного узами гостеприимства, обусловленными, видимо, его родством с Куриациями.

393

Список, приведенный у Ливия, несколько отличается от этого. Так, в его рассказе к patres были причислены Туллии, Сервилии, Квинкции, Гегании, Куриации, Клелии (Ливий. I. 30. 2). Такое расхождение может указывать также на существование альбанской и римской версий саги о Горациях и Куриациях.

394

В древней Италии — богиня полей, лесов, целебных трав и подземного царства. Наиболее знаменитое ее святилище было в Этрурии. Здесь, видимо, речь идет о святилище в Таррацине (Южный Ланий).

395

Эрет — сабинский город к северо-востоку от Рима. Лежал, согласно Страбону, за Тибром, около него соединились позже дороги via Salaria и via Nomentana (Страбон. География. V. III. 1).

396

У Дионисия Кронос и Рея, которым в латинской мифологии соответствуют Сатурн и Опс, богиня посевов и жатвы, отождествлявшаяся также с Фавной, Фатуей и др. божествами. См. также примеч. 75 и 76 к кн. II.

397

Коллегия салиев учреждена при Нуме — см. кн. II. 70–71.

398

Возможно, это — модернизация, но есть точка зрения, высказанная Э — Перуцци, что весовые деньги были известны римлянам уже при Нуме. (Peruzzi Е. Money in Early Rome. Firenze, 1985. P. 7, 116).

399

У Ливия silva Malitiosa (Ливий. I. 30. 9) — местность в сабинской области.

400

О колониях Альба-Лонги см. кн. I.

401

Достаточно распространенный в Центральном Лации топоним. Ферентиной назывался и городок в области герников. Однако здесь скорее всего речь идет об области Ферентина со святилищем богини того же имени. Расположенное, видимо, недалеко от Альбы на Латинской дороге (Страбон. География. V. II. 9), святилище было местом собрания латинов (см., например: Ливий. I. 50. 1).

402

Ливий об этой войне Рима не сообщает. Однако здесь тоже возможно использование Дионисием традиции, идущей из Альба-Лонги и подвластных ей латинских городов. У Дионисия читаем στρατηγούς αύτκάτορας, что мы переводим как «диктатор». Этот термин (dictator) Ливий применяет по отношению к альбанскому военному предводителю Меттию Фуфетию (Ливий. I. 23. 4; 24. 9; 27. 1).

403

Город в области вольсков на юге Лация.

404

О Лавиний см. кн. I.

405

См. кн. II. 36. 2.

406

То есть в 640/639 г. до н. э. Согласно Ливию, Тулл Гостилий правил 32 года (Ливий. I. 31. 8), что соответствует хронологическим выкладкам Дионисия.

407

Понтифик Гай Папирий жил во времена Тарквиния Гордого и записал так называемые «царские законы» (Дигесты. I. 2. 2. 1)

408

Здесь Дионисий говорит об обряде предъявления претензии. Ливий очень подробно описывает его (Ливий. I. 32. 3 и след.) и отмечает, что в его время «этим правом владеют фециалы».

409

Политорий — латинский город, был расположен южнее Рима. В конце 70-х — начале 80-х годов XX в. на этой территории велись археологические раскопки, которые позволяют с известной точностью идентифицировать ряд таких поселений, как Теллены, Фикану, Политорий (Studi etruschi. Firenze, 1977. Vol. 45 (ser. III). P. 432–433; Firenze, 1980. Vol. 48 (ser. III). P. 531).

410

См. кн. I. 36. 3.

411

Город в Лации к югу от Рима.

412

Город в Лации южнее Рима, т. е. Фикана.

413

Дионисий ничего не говорит о первом взятии Анком Фиканы. Возможно, Дионисий смешивает Фикану с Политорием, который, по Ливию, действительно был захвачен латинами, и римляне были вынуждены брать его вторично (Ливий. I. 33. 3).

414

Соляные разработки у устья Тибра; видимо, наиболее богатые источники соли находились на правом, этрусском берегу Тибра, из-за чего Рим и вступал в войну с Вейями. В тексте Дионисия стоят слова ταίς άλαίς, семантически связанные со словом ό άλς, άλος («соль»). В латинском яз. им соответствует в именит, падеже — salinae.

415

Вольски — народ осского происхождения, который обитал в долине реки Лирис на юге Лация. Рим вел с вольсками постоянные войны, пока в IV в. до н. э. не покорил их.

416

Город находился к востоку от Рима.

417

Возможно, Дионисий привносит на италийскую почву греческий обычай. Города Греции отправляли к врагу послов с такими ветвями, выражая покорность или прося пощады. См. также кн. I. 20. 1.

418

Холм лежит к юго-западу от Палатина.

419

Собственно, так называлась лавровая роща на Авентине.

420

Был возведен Сервием Туллием (Ливий. I. 45).

421

В этих размещенных на Авентине поселенцах из латинских (а, возможно, и сабинских) городков можно вслед за Нибуром видеть начало римского плебса — населения, стоящего вне системы римских триб и курий. Возможно, это были не первые переселенцы из Теллен и Политория (см.: Дионисий. III. 37. 4; 38. 2), а принужденные к этому после вторичного завоевания (см.: Ливий. I. 33. 2–3).

422

Страбон пишет, что это происходит из-за наносов Тибра (Страбон. География. V. III. 5).

423

Дионисий не уточняет меру, которой он определяет водоизмещение судов.

424

Точно так же описывает доставку грузов и Страбон (Страбон. География. V. III. 5).

425

Город, расположенный к юго-западу от Рима примерно в десяти римских милях. Считалось, что основан он в IV в. до н. э. Однако недавние раскопки на территории Остии позволяют полагать, что традиция о его рождении в царский период в достаточной степени достоверна.

426

Лат. os, — oris — уста, устье.

427

Холм, расположенный на правой стороне Тибра (современный район Трастевере). Возможно, связан с древнейшим культом Януса. Известен римлянам, правда, и до Анка Марция, так как традиция свидетельствует, что именно там был похоронен Нума Помпилий (Плутарх. Нума. XXII).

428

Pons Sublicius (Ливий. I. 33. 6).

429

Традиция связывает этимологически латинские слова pons (pont) и pontificus.

430

Примерно в 612 г. до н. э.

431

Бакхиады, или Вакхиады — древняя коринфская династия, по преданию, основанная Вакхидом, потомком Геркулеса, около 924 г. до н. э. и свергнутая Кипселом в 658 г. до н. э.

432

Тирания Кипсела установилась в Коринфе в 657–627 гг. до н. э.

433

Речь идет о преномене, личном имени римского гражданина (их было немного, около 10), и иомене — родовом имени.

434

Город Апиолы был расположен примерно в 10 км к юго-востоку от Рима, недалеко от города Теллены.

435

См.: Ливий. I. 10. 2 и след.

436

Жители Номента, города в Лации, к северо-востоку от Рима.

437

Город, расположенный примерно в 10 км к востоку от Рима близ реки Аниен.

438

Корникул — город в старом Лации, к северу-востоку от Рима, расположенный между Римом и Медуллией. См. также кн. IV. 1. 2.

439

Речь идет о Старой Фикуле (Ficulea vetus) — латинском городе, расположенном к северо-востоку от Рима, лежавшем несколько южнее Крустумерия близ Номентанской (она же — Фикуленская) дороги.

440

Камерия — город в новом Лации, расположенный к северо-востоку от Рима. Возможно, Дионисий смешивает это название с названием южносицилийского города Камарина, конечно же, лучше известного грекам. Был еще город Camerinum в юго-восточной Умбрии, близ Пицена.

441

Город Клузий (Clusius) — бывший Camars, или Camers, один из членов Этрусского Двенадцатиградья.

442

У Ливия говорится, что Тарквиний провел триумф после победы над сабинянами (Ливий. I. 38. 3), которая предшествовала войне с латинами (Там же. I. 38. 4).

443

Город расположен на территории Этрурии к северо-западу от Рима.

444

См. примеч. 30.

445

Ливий говорит об этих символах власти применительно к Ромулу (Ливий. I. 8. 2–3). Однако между сообщениями Ливия и Дионисия нет противоречия. Во-первых, Ливий в рассказе о Ромуле просто упоминает о курульном кресле и окаймленной тоге (Ливий. I. 8. 3), не утверждая, что в Риме они появились уже при первом царе, а, во-вторых, и сам Дионисий ссылается на существовавшее мнение об установлении обычая несения фасций ликторами уже Ромулом. Возможно, что при каждом серьезном поражении этруски вручали победителю эти символы власти как подтверждение того, что они подчиняются его воле. И, видимо, в этом сообщении Дионисия отразилась та линия традиции, которая приписывала этрускам восточное происхождение и называла их родиной Малую Азию. Подробнее об этом см.: Модестов В. И. Введение в римскую историю. СПб., 1902. Ч. I; 1904. Ч. II.

446

Соответственно praenomen и nomen

447

Сивиллины книги появились в Риме при Тарквинии Гордом; подробнее см. кн. IV. 62. 1,4

448

Поплий или Публий.

449

О наказаниях весталок Великим понтификом писал и Плутарх, говоря, что провинившуюся секли розгами, а потерявшую целомудрие зарывали живьем в яму у Коллинских ворот (Плутарх. Нума. X).

450

Гай Ацилий Глабрион — один из старших анналистов (середина II в. до н. э.), написавший несохранившуюся историю Рима на греческом языке.

451

Цензоры (лат. censor) — римские магистраты, которые избирались каждые пять лет на срок 18 месяцев. В их обязанности входили перепись населения с оценкой их имущества и проверка списков сенаторов. Ведали также проведением откупов и надзором за состоянием общественных строений.

452

Речь идет о мерах по урегулированию системы водопользования, предпринятых при цензорах Марке Порции Катоне и Луции Валерии Флакке (цензорство 184–183 гг. до н. э.). Тогда ими был сдан подряд на облицовку водосборных бассейнов, очистку старых каналов и постройку новых на Авентине (Ливий. XXXI. 44. 4).

453

Один талант весил примерно 36 кг серебра.

454

Речь идет о Большом цирке, располагавшемся между Палатином и Авентином. По сообщению Ливия, он был построен на добычу, взятую в латинском городе Апиолы (Ливий. I. 35. 7).

455

Ливий говорит, что были выделены места для сенаторов и всадников (Ливий. I. 35. 8), что, впрочем, не противоречит сообщению Дионисия.

456

Один стадий равнялся примерно 177,6 м.

457

Плетр — около 29,6 м.

458

Один фут составлял около 0,296 м.

459

Храм был освящен при консулах Публии Валерии Попликоле и Марке Горации Пульвилле примерно в 509 г. до н. э. (Ливий. II. 8. 6–8).

460

O Тарпейской скале см.: Ливий. I. 11. 6–9.

461

Культы бога Термина и богини Ювентас были установлены Нумой Помпилием (Ливий. V. 54. 7). Дионисий говорит об учреждении Нумой культа Юпитера Термина и празднестве Терминалий (Дионисий. II. 74. 2–5; Плутарх. Нума. XVI).

462

Здесь Дионисий ошибается, так как Навий, или Невий, — имя родовое, т. е. номен, а Аттий (Аппий) — личное.

463

Имеются в виду Лары перекрестков.

464

То, что в Риме в этот период была известна письменность, свидетельствуют как Плутарх, повествуя о книгах, положенных в гроб Нумы (Плутарх. Нума. XXII), так и Ливий, говоря о считывании фециалами текстов договоров с вощеных табличек (Ливий. I. 24. 7), а также о белых досках с текстами Нумовых законов, которые выставил на Форуме Анк Марций (Ливий. I. 32. 2). Письму в Габиях учились Ромул и Рем (Плутарх. Ромул. VI). Новые эпиграфические данные подтверждают в этом традицию.

465

Авгурация существовала и до основания Рима. Возможно, Атт Навий принадлежал к числу родовых авгуров, не вошедших в созданную позже общеримскую коллегию.

466

Об этом см.: Ливий. I. 36. 2.

467

См. также: Ливий. I. 36. 3–4.

468

Статуя стоит «…там, где это случилось, на Комиции, на самых ступенях по левую руку от Курии. И камень, говорят, был положен на том же самом месте…» (Ливий. I. 36. 5).

469

Речь идет об обычае покрывать голову во время священных обрядов, кроме жертвоприношений Сатурну (Плутарх. Римские вопросы. 11).

470

Руминальская смоковница, около которой, согласно традиции, Фаустул нашел Ромула и Рема, сосущих сосцы волчицы (Плутарх. Ромул. IV).

471

Дионисий дает греческое слово, соответствующее латинскому puteal (буквально — огражденное место, в том числе — ограда колодца, лат. puteus — колодец).

472

По Ливию, это просто пастухи из числа приверженцев сыновей Анка Марция (Ливий. I. 40. 5).

473

Согласно Дионисию, в 577 г. до н. э.

474

Корникул — см. примеч. 73 к кн. III.

475

От латинского слова servus (раб).

476

Гефест — в греческой мифологии бог огня и кузнечного дела; в римской мифологии ему соответствует Вулкан.

477

У Тита Ливия говорится лишь о том, что у спящего мальчика Сервия Туллия на глазах у всех вокруг головы запылал огонь, что, по мнению Танаквиль, было знаком его высокого предназначения (Ливий. I. 39. 1–3). Данный пассаж Дионисия, как и рассказ о битве Горациев и Куриациев, может свидетельствовать о его знакомстве с альбано-латинской версией традиции о ранней истории Рима.

478

Об Эрете см. примеч. 30 к кн. III.

479

Антемны — городок в непосредственной близости от Рима, расположенный к северу от него. Антемнаты были среди тех, кто пытался отомстить Ромулу за похищение сабинских девушек (Ливий. I. 10. 2–3), а потом Антемны были взяты Ромулом (Ливий. I. 11. 1–2).

480

Речь идет о принятии Сервием Туллием знаков царского достоинства. Ср.: Дионисий. III. 62. 1.

481

Согласно Ливию, Марции были изгнаны в Суессу Помецию (Ливий. 1.41.7), город, принадлежавший вольскам.

482

Квинт Фабий Пиктор — см. примеч. 14 к кн. I.

483

Гней Геллий — см. примеч. 18 к кн. I.

484

Гай Лициний Макр, — см. примеч. 16 к кн. I.

485

Луций Кальпурний — см. примеч. 19 к кн. I.

486

Это значит — без назначения сенатом интеррексов, без избрания царя народом в собрании и без утверждения сенаторами этого выбора. См.: Ливий. I. 22. 1; 32. 1. Дионисий же почти ничего не говорит о «протоколе» вступления на царство, видимо, не будучи знаком с этой обрядностью. Правда, по сообщению Ливия, Сервий Туллий позже запросил народ о своем царствовании, и народ провозгласил его царем (Ливий. I. 46. 1).

487

Трибунал — возвышение, на котором восседали должностные лица.

488

Дионисий допускает неточность, так как пишет выше (IV. 5. 3), что наказание юным Марциям как раз и состояло в изгнании.

489

У Ливия на этот счет есть лишь глухое упоминание о подушном разделе среди народа захваченной у врагов земли (Ливий. I. 46. 1).

490

Холм к востоку от Палатина.

491

Холм к северо-востоку от Палатина.

492

Ливий пишет, что Сервий обвел город валом и стеной и раздвинул померий (Ливий. I. 44. 3). И ранее строить на померии — полосе земли по обе стороны стены — ничего не разрешалось. Впрочем, Ливий сетует, что в его время это правило уже не соблюдается (I. 44. 4).

493

Это были трибы, якобы установленные Ромулом по «этническому» признаку, т. е. племена. Сервий, таким образом, вводит территориальные трибы. Ливий также говорит, что Сервий разделил город на четыре части по населенным холмам (Ливий. 1. 43. 13), и даже само название «триба» возводит к слову tributum (подать). (Там же. I. 43. 13). Сервий, кроме того, возвел и стену вокруг города (I. 44. 3).

494

Лары — в латинской мифологии божества-покровители различных, в том числе, соседских общин и соседских взаимоотношений. Им сооружались на перекрестках святилища с отверстиями для жертвоприношений в числе, соответствующем числу усадеб. Греки отождествляли Ларов с героями, откуда и такое словоупотребление у Дионисия.

495

Венноний — автор из числа так называемых средних анналистов, творивших во второй половине II в. до н. э.

496

Собственно pagus — «село», «деревня»; возможно от глагола pango (вбивать, вколачивать). Дионисий сближает его с греческим πάγος (лес, гора, холм), отдавая дань, как и многие другие греческие авторы, ложным этимологическим построениям.

497

Паганалии праздновали 25–26 января, а в качестве жертвы для очищения сед приносили пирог, полбу и внутренности свиньи (Овидий. Фасты. I. 669–672).

498

Юнона Луцина — «выводящая ребенка на свет», родовспомогатедьница, один из эпитетов Юноны.

499

Либитина — в латинской мифологии богиня похорон. В ее сокровищнице хранились похоронные принадлежности. См. также: Плутарх. Нума. XII.

500

У Дионисия Неотита — римская Ювента, богиня молодежи.

501

Комментаторы к Ливию (Тит Ливий. История Рима от основания города. М., 1989. T. I. С. 516) считают это анахронизмом. Однако изыскания итальянского ученого Э. Перуцци показали, что римляне в это время были знакомы с деньгами, и пересчет на серебро был вполне возможен (Peruzzi Е. Money in Early Rome. Firenze, 1985).

502

Ценз (лат. census) — перепись граждан обоего пола, проходившая раз в пять лет. Ценз был призван оценить имущественное положение гражданина; на основе ценза производилось налогообложение и набор войска (Ливий. I. 42. 5).

503

Ливий же говорит, что уклонившихся от ценза наказывали оковами и смертью.

504

Одна мина — 0,6 кг серебра. По Ливию — 100 тыс. ассов (Ливий. I. 43. 1). Ливий говорит, что к первому разряду были добавлены две центурии ремесленников, которые несли службу без оружия; им было поручено доставлять для нужд войны осадные сооружения.

505

Арголийский щит (лат. clipeus) — круглый гоплитский щит (Ливий. I. 43. 2).

506

Одна драхма — шесть грамм серебра.

507

Лат. scutum (Ливий. I. 43. 4).

508

По Ливию, 50 тыс. ассов (I. 43. 5).

509

По Ливию, 25 тыс. ассов (I. 43. 6).

510

По Ливию, 11 тыс. ассов (I. 43. 7).

511

Эти данные встречаются только у Дионисия. Ливий же просто говорит о существовании трубачей и горнистов в пятом разряде (Ливий. I. 43. 8).

512

По Ливию, Сервий «из виднейших людей государства» составил двенадцать всаднических центурий. Еще он образовал шесть других центурий взамен трех, учрежденных Ромулом, и под теми же, освященными птицегадателями именами (Ливий. I. 43. 8–9). Таким образом, Сервий, соблюдая традицию, все же сумел сделать то, что не удалось Тарквинию Древнему (см.: Дионисий. III. 71. 1).

513

Марсово поле.

514

Лат. Lustrum (Ливий. I. 44. 2).

515

Значит, вольноотпущенники оказывались на положении городского плебса.

516

Войлочный головной убор был символом свободного человека.

517

Речь идет о Семирамиде (ассир. Шаммурамат), царице Ассирии конца IX в. до н. э., и ее «висячих садах».

518

Дионисий связывает происхождение амфиктионий с мифическим царем Афин Амфиктионом, сыном Девкалиона и Пирры. Но, скорее всего, слово «амфиктиония» — союз племен или полисов, объединившихся вокруг одного святилища и имеющих между собой дружественные отношения, произошло от понятия αμφικτίονες (те, кто живет по соседству). (Павсаний. Описание Эллады. X. 8. 1). Наиболее известны были Дельфийский, или Пилейский, союз, члены которого собирались в Дельфах (Страбон. География. IX. 720), Делосский союз с центром в храме Аполлона.

519

Эфес был заселен карийцами в конце XI I в. до н. э. Храм Артемиды Эфесской в 35 6 г. до н. э. был сожжен Геростратом, но вскоре восстановлен.

520

Триопий — мыс в Карии с храмом Аполлона Триопийского. Дорийцы проникли сюда, видимо, уже к 90 0 г. до н. э.

521

Ливий говорит, что Сервий всячески восхвалял союз греков вокруг храма Артемиды (Дианы) Эфесской (Ливий. I. 45. 2).

522

Лат. Fortuna virilis. Фортуна в римской мифологии — богиня счастья, удачи. Считалось, что Сервий был возлюбленным Фортуны, отчего он, якобы, и был изображен в храме с закрытым лицом (Овидий. Фасты. VI. 569–580). Один храм Фортуны находился на Бычьем форуме у подножия Палатина. Другой, видимо, был в Остии, основанной его предшественником (Дионисий. III. 44. 4).

523

Согласно Ливию, Сервий запросил народ о своих полномочиях уже обладая несомненною царскою властью, осуществив после удачной войны с этрусками проведение ценза и установление общего культа Дианы и подушного раздела земли (Ливий. I. 46. 1).

524

Речь идет о Курии, месте заседаний сената, построенной царем Туллом Гостилием (Цицерон. О государстве. П. 17. 31). Она находилась на Форуме у подножия Капитолия.

525

Сервий поселился в Эсквилинском округе (Ливий. I. 44. 3). Ливий сообщает, что Туллия поднялась до верха Киприйской улицы, где почти до времени Ливия стоял храм Дианы, и уже поворачивала вправо, к Урбиеву взвозу, чтобы подняться на Эсквилинский холм (Ливий. I. 48. 6). Киприйская улица в Риме находилась между Священной дорогой (Sacra via) и Субурой (Subura). Урбийский взвоз (Urbius clivus) — улица в Риме, шедшая от Субуры к Эсквилину.

526

Лат. Sceleratus vicus (Ливий. I. 8. 7).

527

Около 534 г. до н. э.

528

Тускул — латинский город в Альбанских горах, примерно в 25 км к юго-востоку от Рима (позднее — на Латинской дороге).

529

Место собрания городов латинского союза. Обычно находилось в Ариции, городе, расположенном там, где позднее проходила Аппиева дорога (via Appia) близ Неморенского озера.

530

Как пишет Ливий, его погрузили в воды Ферентинского источника и утопили, накрыв корзиной и завалив камнями (Ливий. I. 51. 9). О похожем виде казни писал Плавт:

Плетенкой из суков его, как рамою,

Накрыть, а сверху камней навалить, и с ним

Покончить.

(Плавт. Пуниец. 1026–1028).

531

Герники — народ, возможно, самнитского происхождения. Жил в восточном Лации.

532

Вольски — см. примеч. 50 к кн. III.

533

Города к юго-востоку от Рима.

534

Юпитер Лациарий (Latiaris) — Юпитер Латинский, покровитель Лация. Место для его храма было выбрано на Альбанской горе (Mons Albanus). Однако средства на сооружение храма у Тарквиния, согласно Ливию, оказались только после захвата города вольсков Суессы Помеции. См.: Дионисий. IV. 50. 1. 3–4.

535

Имеется в виду вольский город Суесса (Суэсса) Помеция.

536

Город к северо-востоку от Рима. См. примеч. 6 к кн. IV.

537

Габии — город около 15 км к востоку от Рима на Пренестинской дороге (via Praenestina).

538

Фрасибул Милетский — тиран Милета (около 600 г. до н. э.).

539

Периандр — тиран Коринфа (ум. около 586 г. до н. э.).

540

Ливий не пишет о судьбе Антистия Петрона. Провокация же, использованная Секстом, и род казни Петрона очень схожи со случаем с Турном Гердонием (см. IV. 47–48). Это позволяет усомниться в утверждении, будто рассказ о Турне, по словам комментаторов текста Ливия в издании 198 9 г. (Тит Ливий. История Рима от основания города. T. I. С. 517), — «позднейший вымысел».

541

Гаруспики — гадатели, предсказывающие будущее по внутренностям жертвенных животных, главным образом печени.

542

Лат. caput, capitis — «голова».

543

Плетр — сто футов, стопа — фут.

544

Сивилла — женщина-пророчица, ясновидящая. Одна из таких сивилл жила близ Кум (Сивилла Кумская). См.: Вергилий. Энеида. VI. 98 и след. Традиционно считается, что Сивиллины оракулы были написаны по-гречески гекзаметром.

545

Преступление, называемое parricidium, — убийство близкого родственника или государственная измена.

546

Марсы — сабелльское племя, обитавшее в Центральной Италии вокруг Фуцинского озера. Речь здесь идет о Союзнической войне 91–88 гг. до н. э., которую иногда называют Марсийской, поскольку особо активную роль в ней играло племя марсов и во главе одной из группировок италийцев стоял Марс Помпедий Силон.

547

Лат. decemviri sacris faciundis — жреческая коллегия, хранившая и толковавшая Сивиллины книги, но числа 10 эта коллегия достигла лишь в 367 г. до н. э., до того жрецов, видимо, было двое (Ливий. VI. 37. 12).

548

Эритры — город в Ионии, один из двенадцати ионических городов Малой Азии. Здесь, по преданию, обитала другая известная сивилла — эритрейская (Страбон. География. XIV. 1. 34).

549

Signia (Сигний) — город примерно в 55 км от Рима, поблизости от земель вольсков и эквов.

550

Цирцея — город примерно в 100 км от Рима на побережье Тирренского моря.

551

Греч. Кирка, лат. Цирцея — в греческой мифологии волшебница, дочь Гелиоса и Персеиды.

552

Ардея — главный город рутулов, примерно в 26 км к югу от Рима.

553

Речь идет о племяннике Тарквиния Древнего, оставшемся без средств к существованию, откуда его имя (лат. egeo — «нуждаюсь»). См. кн. III. 50. 3.

554

Лат. brutus — «тупой», «неразумный».

555

Согласно Цицерону, Брут был частным человеком (privatus). См.: Цицерон. О государстве. II. 25. 46.

556

Вероятно, имеется в виду Марк Гораций Пульвилл, консул будущего 509 г. до н. э.

557

Тит Герминий у Ливия — сподвижник Горация Коклеса, принявший бой с этрусками во время нашествия Порсены (Ливий. II. 10. 6). Возможно, Дионисия ввело в заблуждение постоянное повторение имен Марк Гораций — Гораций Коклес — Спурий Лукреций — Спурий Ларций — Тит Герминий. Но, поскольку Марк Гораций стал консулом, а Тит Герминий сражался вместе с Горацием Коклесом, вполне возможно, что они занимали высшие командные должности и во время осады Ардеи.

558

Ср.: Ливий. I. 60. 3 и след.

559

507 г. до н. э. по хронологии Дионисия Галикарнасского (= 509 г. до н. э. по Варрону). Хронология Дионисия несколько отличается от общепринятой хронологии Варрона. Соответственно, Рим, по Дионисию, был основан не в 753, а в 751 г. до н. э. Это различие в два года сохраняется в изложении Дионисия вплоть до 450 г. до н. э., т. е. до правления децемвиров. Далее при указании дат мы будем давать более общепринятую датировку по Варрону и Ливию, в скобках указывая датировку по Дионисию.

560

См.: Дионисий. IV. 76. 2.

561

Под искупительными жертвоприношениями за процветание города и присягой, заключенной консулами, имеются в виду обязательства магистратов, ежегодно даваемые ими богам и народу при своем вступлении в должность о содействии процветанию государства и народа. По-латыни это называлось vota nuncupate pro salute populi Romani. Тогда же консулы давали клятву соблюдать римские законы.

562

В латинском эквиваленте rex sacrorum. Ср.: Ливий. II. 8.

563

Ср.: Ливий. II. 8.

564

Секиры обозначали право магистрата выносить смертный приговор, а ликторы приводили его в исполнение. Таким образом, указанная мера ограничивала это право лишь тем консулом, который в текущем месяце находился при исполнении обязанностей.

565

Имеются в виду 50 куриатных законов о договорах и правонарушениях, принятых римским царем Сервием Туллием. См. об этом: Дионисий. IV. 13. 1.

566

Греческий термин «демоты» обозначает членов одного дема — афинской территориальной единицы, у римлян этому соответствует паг. Термин «филеты» обозначает членов одной филы, т. е. римской трибы.

567

Обычно ссылаются на Танаквиль, которая была знатного этрусского рода (Дионисий. III. 46. 5), однако, по Дионисию (IV. 8), она была бабушкой, а не матерью Тарквиния Гордого.

568

Ср.: Ливий. II. 3. 5 и след.; II. 4. 3; II. 4. 7–5. 1.

569

У Дионисия «фратрии», что соответствует римскому термину «курия». См.: Дионисий. II. 7; VII. 64. 6.

570

Главы в. 4–13. 1 этой книги ср.: Ливий. II. 3. 1–4. 7; 5. 5–10.

571

Ливий (II. 4. 5) говорит, что встречи происходили в доме Вителлиев.

572

По Ливию (II. 4. 6), он отправился к консулам, но по указанию того же Ливия (II. 2. 11), Валерий тогда уже был консулом.

573

Ливий ничего не знает об этом эпизоде. Согласно его данным (II. 2. 3–10) Тарквиний Коллатин к тому времени уже ушел в добровольное изгнание.

574

Речь идет о так называемом Марсовом поле, где, обычно, проходили центуриатные комиции.

575

Ср.: Ливий. II. 2. 11.

576

См.: Дионисий. IV. 67. 3.

577

См. ниже, гл. 48.

578

Ср.: Ливий. II. 10 и след.

579

Ср.: Ливий. II. 5. 1 и след.

580

Ср.: Ливий. II. 5. 2.

581

Греческому богу Асклепию соответствует римский бог Эскулап. В 291 г. до н. э. после окончания в Риме чумы на описываемом острове был построен храм в честь этого бога врачевания. См.: Ливий. X. 47.

582

В отношении глав 14–17 Дионисия см.: Ливий. II. 6. 1–7. 4.

583

Так греки называли Этрурию — страну этрусков, лежавшую к северу от Рима за рекой Тибр.

584

Плутарх (Попликола. 9. 1) называет этот луг Анзуйским.

585

О поединке Горациев и Куриациев см.: Дионисий. III. 13; 18–19.

586

Ср.: Ливий. II. 6. 7–9.

587

Мойры — греческие богини, прядущие нити человеческих судеб, соответствуют римским Паркам.

588

Триариями римляне называли старших по возрасту тяжеловооруженных воинов-ветеранов, стоявших в последних рядах римского воинского строя (обычно в виде резерва) и последними принимавшими на себя удар противника.

589

Ливий (И. 7. 2) называет его Сильваном. Фавн — это римский бог полей и лесов, покровитель пастухов, известен так же, как прорицатель будущего (Овидий. Фасты. IV. 649). Сильван — также бог леса, аналогичный Фавну, к тому же это было одно из прозвищ бога войны Марса.

590

Имеются в виду «семеро против Фив», похороны которых описаны Эврипидом.

591

Артемисии — мыс на северном побережье острова Эвбея у берегов Аттики на юго-востоке Греции. Здесь в 480 г. до н. э. состоялось первое морское сражение греков с персами. Саламин — остров у берегов Аттики, возле которого афинянам удалось в 480 г. до н. э. полностью разгромить флот персов. Платеи — город в Беотии, союзник афинян в борьбе с персами, разрушен персидским царем Ксерксом. Марафон — равнина на восточном берегу Аттики, где в 490 г. до н. э. афиняне разгромили высадившиеся на берег войска персов.

592

Ср.: Ливий. II. 7. 5–8. 4.

593

То есть с момента обращения к народу до времени вынесения судебного решения в народном собрании.

594

508 г. до н. э. (= 506 г. до н. э. по Дионисию).

595

Речь идет о восстановлении системы римского ценза и подоходного налогообложения, созданных царем Сервием Туллием.

596

Ср. главы 21. 1–23. 1 с соответствующим местом у Ливия (II. 9).

597

507 г. до н. э. (=505 г. до н. э. по Дионисию).

598

Ср.: Ливий. II. 10.

599

Слово «Коклес», возможно, соотносится с греческим κύκλος, дословно означающее «круглоокий», но обычно переводится как «одноглазый».

600

См.: Дионисий. III. 12 и след.

601

Так называемый «Сублициев мост» (pons sublicius).

602

Ср.: Ливий. II. 11. 1–12. 1.

603

Главы 27–30 ср.: Ливий. II. 12.

604

Ливий говорит, что отправка посольства была вызвана страхом Порсены за свою безопасность. Отличаются и требования, которые, по словам Ливия, выдвинул римлянам Порсена (II. 13. 1–4).

605

Видимо, в этом месте рукописи несколько слов было утрачено. Издатели английского перевода предлагают здесь вставку «Валерий, один из консулов». См.: The Roman Antiquities of Dionysius of Halicarnassus. /Ed. E. Warmington./ L., 1971. Vol. 3. (LCL.) P. 95, Not. l.

606

Cp.: Ливий. II. 13.6–14.4.

607

Ср.: Ливий. II. 13. 5.

608

Ср.: Ливий. II. 13. 11.

609

Ливий (II. 8. 6–8) относит это событие к первому консульству.

610

См.: Дионисий. IV. 61.

611

На фронтоне римских храмов обычно делалась надпись с указанием имени того магистрата, который построил и освятил данный храм.

612

506 г. до н. э. (= 504 г. до н. э. по Дионисию).

613

Ср. параграфы 2–4 у Дионисия с соответствующим местом у Ливия (II. 14. 5–9).

614

Происхождение этого прозвища Аристодема объясняется Дионисием ниже (VII. 2. 4).

615

Главы 37–39 ср.: Ливий. II. 16. 1 и след.

616

505 г. до н. э. (= 503 г. до н. э. по Дионисию).

617

Плутарх (Попликола. 22. 2) дает следующее объяснение этой почести: «исключение, означавшее, что он всегда может принять участие в любом из государственных дел». См. также: Плиний. Естественная история. XXXVI. 112.

618

Главы 40–43 ср.: Ливий. II. 16. 2–6.

619

504 г. до н. э. (= 502 г. до н. э. по Дионисию).

620

Ливий (П. 16.4) называет его Аттием Клавзом (Attius Clausus), а его родной город — Инрегиллом.

621

Главы 44–47 ср.: Ливий. II. 16. 8 и след. Ливий под этим годом не упоминает о вторжении сабинян, зато говорит о войне с аврунками.

622

Глагол ovare, по-видимому, первоначально писался как evoe (εύοι̃), т. е. был эквивалентом греческому εύάζειν (прославлять).

623

Имеется в виду римский историк Лициний Макр.

624

Ср.: Ливий. II. 16. 7.

625

Погребение в черте города позднее было запрещено законами XII таблиц.

626

Ср.: Ливий. II. 17.

627

502 г. до н. э. (= 500 г. до н. э. по Дионисию).

628

Греческое слово πλέθρον обозначает меру, равную примерно 10 тыс. кв. футам, но обычно римляне использовали в качестве меры земли югеры. Один югер равен примерно 2519 м².

629

501 г. до н. э. (=499 г. до н. э. по Дионисию).

630

Т.е. понтификами.

631

Так называемые «Римские игры» (ludi Romani).

632

499 г. до н. э. (=497 г. до н. э. по Дионисию).

633

Ливий (II. 19. 1) называет консулами этого года Гая Ветузия и Тита Эбуция.

634

Главы 59–77 ср.: Ливий. II. 21.» 1; 18. 4–8.

635

Солон, сын Эксекестида, древнего царского рода, в 594 г. до н. э. став архонтом Афин, провел целый ряд реформ, в том числе и закон об освобождении всех афинян от долгов, о запрещении долгового рабства и выкупе государством всех афинян, обращенных в рабство за долги. См.: Аристотель. Афинская полития. 5–12; Плутарх. Солон. 13–19.

636

О сооружении храма Верности (Fides) и ее культе см.: Ливий. I. 21. 1–4: Дионисий. II. 75. 3. Несоблюдение договора рассматривалось как нарушение клятвы верности и считалось одним из тягчайших уголовных преступлений, караемых смертной казнью. См.: Законы XII таблиц. III. 5–6.

637

О создании диктатуры, описанном в II. 70–76, см. также: Ливий. II. 18. 4–8. В отличие от Дионисия Ливий датирует первую диктатуру тремя годами ранее и называет первым диктатором Тита Ларция, а начальником конницы — Спурия Кассия. Об институте диктатуры см.: Дементьева В. В. Магистратура диктатора в ранней Римской республике (V–III ее. до н. э.). Ярославль, 1996.

638

См.: Дионисий. V. 19. 4.

639

Об институте междуцарствия (interregnum) см.: Дионисий. II. 57. 1–4. Институт междуцарей, или интеррексов возник еще в царский период и позволял сенату в промежуток между смертью одного царя и избранием другого осуществлять верховную власть. Подробнее см.: Дементьева В. В. Римское республиканское междуцарствие как политический институт. М., 1998.

640

503 г. до н. э. (= 501 г. до н. э. по Дионисию).

641

Эдикт — латинский термин, обозначающий всякое административное распоряжение римского магистрата, в том числе и диктатора. Однако в отличие от эдиктов других магистратов распоряжение диктатора не могло быть опротестовано ни в суде, ни в народном собрании.

642

Диктатор не избирался на народном собрании, как другие магистраты, но по предложению сената назначался одним из консулов, как это и описано выше Дионисием. Однако в некоторых случаях закон о назначении диктатора утверждался в куриатных комициях (Ливий. IX. 38. 15).

643

Дословно означает «управляющие», «распорядители».

644

Теофраст — древнегреческий философ, перипатетик, родом из г. Эфеса на о. Лесбос. Жил в IV — начале III в. до н. э. Из многочисленных сочинений сохранилось только пять: по этике, по ботанике и минералогии. Упомянутая Дионисием книга не сохранилась.

645

Питтак — один из семи мудрецов Греции, родился в г. Митилене на о. Лесбос в 648 г. до н. э. Известен тем, что освободил свой город от тирании Меланхра. В 580 г. до н. э. добровольно сложил свою власть.

646

Знаменитый древнегреческий лирик, уроженец г. Митилены на о. Лесбос, жил в конце VII в. до н. э., один из лидеров аристократической партии.

647

На самом деле фессалийские вожди обычно назывались «тагами» (ταγοί).

648

Лициний Макр — римский историк начала I в. до н. э., автор римских анналов, в 66 г. до н. э. был казнен за взятки и вымогательства.

649

Альбанцы — жители города Альба-Лонга, древнейшей метрополии всех латинов. включая и римлян. См. об этом: Дионисий. I. 45.

650

Амулий — царь Альба-Лонги в первой половине VIII в. до н. э. Был свергнут Ромулом и Ремом. которые в 754 г. до н. э. передали царскую власть над Альба-Лонгой старшему брату Амулия — Нумитору. Дионисий. 1. 71. 4–5).

651

Он был консулом четырьмя годами ранее (см. Дионисий. V. 49), т. е. в последний год 69-я Олимпиады.

652

Ликторские секиры указывали на право диктатора по собственному судебному решению подвергать римских граждан смертной казни без права апелляции к народу. См.: Дионисий. V. 19.3; Цицерон. О государстве. II. 53. Подробнее о роли этих атрибутов власти см.: Кофанов Л. Л. Атрибуты власти магистратов в архаическом Риме // Древнее право. 1998. № 3. С. 50 и след.

653

В греческом тексте стоит «фила», что соответствует латинскому термину «триба» — первоначально племенная, а после Сервия Туллия — основная территориальная единица Рима.

654

Употребленный Дионисием греческий военный термин «лох» приравнивается к римской центурии, т. е. к сотне.

655

Прежде чем выступить в поход, военачальники проводили ауспиции — особый вид гаданий по жертвоприношениям. Для удачи в войне требовались благоприятные знамения богов во время таких жертвоприношений.

656

Корнелий Сулла в 83 г. до н. э. с помощью военной силы захватывает власть и, истребив политических противников, впервые сам провозглашает себя диктатором на неограниченный срок (Плутарх. Сулла. 29–33).

657

495 г. до н. э. (=493 г. до н. э. по Дионисию).

658

Тит Ливий (II. 21. 1) сообщает, что в их консульство был освящен храм Сатурна и учрежден праздник Сатурналий. В то же время Дионисий в другом месте говорит о том, что Сатурналии были учреждены еще Туллом Гостилием (III. 32. 4). Сатурналии приходились на 17 декабря и праздновались три дня. Этот праздник рассматривался как воспоминание о веке свободы и изобилия и был весьма популярен.

659

См.: Ливий. II. 21. 2–4.

660

Чрезвычайная власть диктатора впервые была учреждена в 501 г. до н. э. (см.: Дионисий. V. 73–77). К данной мере прибегали как к последнему средству не только при внешней угрозе, но и во время внутренних беспорядков… Позднее, с возрастанием могущества плебеев полномочия диктатора были несколько ограничены. С целью предупредить злоупотребления этой властью (примеров чему, однако, в римской истории очень мало) законом было определено, чтобы диктатура продолжалась не более шести месяцев, и обычай требовал, чтобы диктатор по исполнении возложенного на него поручения, и до срока, слагал с себя свою должность. Знаками отличия диктатора служили курульное кресло, пурпурная тога-претекста и 12, а затем 24 ликтора.

661

Начальник конницы был непременным помощником диктатора и его заместителем. Он командовал конницей и был обязан беспрекословно подчиняться диктатору, который и назначал его на эту должность. Ему также предоставлялись курульное кресло, тога-претекста и шесть ликторов.

662

Корбион — город в Лации, расположен на восточной оконечности Альбанских гор. С конца V в. до н. э. входил в Латинский союз.

663

Анций — древнейший город в Лации на далеко выдающейся в море скале. По преданию, он был основан сыном Одиссея и Кирки. Тарквиний Гордый присоединил Анций к Латинскому союзу, затем он отошел к вольскам, а в 468 г. до н. э. был взят и колонизован римлянами. Впоследствии Анций стал любимым местопребыванием римской знати. Здесь родился император Нерон, в развалинах дворца которого была найдена статуя Аполлона Бельведерского.

664

Регилльское озеро — небольшое озеро, расположенное в Лации, на востоке от Рима, между Габиями и Лабиком.

665

Битву, о которой идет речь, Ливий датирует тремя годами раньше, чем Дионисий. См.: Ливий. II. 19. 3–20.

666

Герники — самый большой народ сабинского племени. В 486 г. до н. э. они вступили в Латинский союз и потому относились к Лацию. В 306 г. до н. э. были покорены, но сохранили свои законы.

667

В греческом тексте стоит местоимение «их», что едва ли верно. Поэтому вслед за другими издателями текста здесь принимается чтение «вождей обеих сторон».

668

Здесь имеются в виду Тарквинии.

669

К этим двум авторам можно добавить и Ливия (II. 19. 6).

670

Возглавляемые ими отряды сражались друг против друга. См.: VI. 5. 5.

671

Здесь легат — помощник полководца.

672

Имеется в виду префект города. Эта магистратура возникла уже в царский период. В отсутствие царей, а затем консулов, которыми префект города назначался, он заступал на их место в Риме и, кроме прочих заместительских прав, особенно обязан был заботиться об отправлении правосудия, а также имел полномочия созывать сенат и делать ему доклады.

673

Диоскуры (у римлян — Касторы) — Кастор и Поллукс (греч. Полидевк), которые в соответствии с греческими мифами являлись сыновьями Зевса и Леды и братьями Елены и Клитемнестры. Их культ был довольно рано усвоен римлянами, у которых они стали богами-покровителями всадников.

674

О том, что Диоскуры участвовали в битве у Регилльского озера, пишут Цицерон (О природе богов. II. 6) и Флор (I. 11. 4). Поставленный им по обету храм был посвящен в 484 г. до н. э.

675

Единственный источник, известный в этой части Форума, называется источником Ютурны.

676

Позднее этот месяц в честь Юлия Цезаря был назван июлем. Иды в июле приходились на 15-е число.

677

Либер и Либера — древние римские боги плодородия и виноградарства, отождествлявшиеся с греческим Дионисом и Персефоной. Хотя Дионисий говорит о храмах, там была только одна постройка.

678

Сивиллины книги хранились в каменном ящике под сводом храма Юпитера на Капитолии. Хранение Сивиллиных книг и производство по ним предсказаний были поручены коллегии жрецов священнодействий, состоявшей в описываемый период из двух жрецов, которые были освобождены от всех других государственных должностей и повинностей и имели обязанность по приказанию сената и в присутствии магистратов раскрывать священные книги, узнавать, что можно ожидать от какого-либо важного предприятия, какого умилостивления требовали боги и т. п.

679

Латинский союз — религиозно-политическое объединение городов Лация, ведущее место в котором занимали Тускул и Ариция. Рим вошел в союз при Тарквинии Гордом и отпал от него после изгнания царя.

680

Оливковые ветви и лавровые венки, обвитые белой шерстью, держали в руках или клали на алтарь бога те, кто умолял о защите.

681

Первыми подавали свое мнение те, кто был избран консулами на следующий год. Затем высказывались лица, ранее занимавшие магистратуры.

682

Римляне разрушили Альба-Лонгу в наказание за измену альбанского диктатора Меттия Фуфеттия, а жителей переселили на Целий.

683

Т.е. смерть.

684

Единственным известным родственником по браку был Мамилий, его пасынок. Однако ср.: Дионисий. VI. 4. 1.

685

Кумы — колония города Кима в Эолиде (Малая Азия). Расположен он на вершине Тавра к северу от Мисенского мыса. Был древнейшей и самой цветущей греческой колонией в Италии. Благодаря морской торговле Кумы сделались богатыми и значительными и основали сначала Дикеархию (позднее Путеолы), Палеополь, Неаполь и Занклу (впоследствии Мессина в Сицилии). В 475 г. до н. э. с помощью Гиерона Сиракузского Кумы отразили нападение этрусков. Во время этой обороны высшей властью в Кумах завладел Аристодем, к которому и бежал Тарквиний Гордый. Этот город был известен еще кумской Сивиллой.

686

Ниже Дионисий приводит два различных объяснения этому прозвищу (VII. 2. 4).

687

Ливий относит его смерть на следующий год. См.: Ливий. II. 21. 5.

688

Хотя здесь говорится об установленной предками власти, однако консулы существовали еще только 14 лет.

689

О событиях в главах 22–23 см. также: Ливий. П. 22–27.

690

См. примеч. 24.

691

Речь идет о налогах на военные нужды.

692

Имеется в виду Марсово поле, находящееся к западу от стены Сервия Туллия, в излучине Тибра, между Тибром и Фламиниевой дорогой. Площадь его примерно 250 га. Марсово поле играло очень важную роль в жизни Рима; здесь проходили народные собрания по центуриям, устраивались триумфальные шествия, проводилась перепись населения и т. п. См.: Дионисий. V. 12–13.

693

Во времена Республики триумф назначался сенатом по просьбе и предложению самого полководца. Необходимыми условиями для получения триумфа первоначально являлись следующие: самостоятельное командование войсками при занятии постоянной должности, успешное окончание войны и расширение пределов римского государства, не менее пяти тысяч убитых в одном сражении врагов. Описание триумфа см.: Дионисий. II. 34–35.

694

Аврунки — народ, родственный оскам, обитал к югу от вольсков, между реками Лирис и Вольтуры. Главным городом аврунков была Свесса Помеция.

695

Эцетра — город вольсков, расположенный на границе их владений в непосредственной близости к землям эквов.

696

Ариция — древнейший город Лация, расположенный на Аппиевой дороге у подошвы Альбанской горы.

697

494 г. до н. э. (= 492 г. до н. э. по Дионисию).

698

Состязания в беге.

699

Медуллия — альбанская колония в земле сабинян, между Тибром и Аниеном. Ее область была присоединена к Риму при Тарквинии Древнем.

700

В этом месте текст испорчен и его удовлетворительное восстановление не представляется возможным. Определенно сказать, какие голосования имеет здесь в виду Дионисий, также нельзя, однако можно предположить, что это были голосования, проходившие в сенате, особенно принимая во внимание тот факт, что Дионисий чаще всего не использует глагол, когда речь идет о голосовании в комициях.

701

Подлежащее здесь пропущено, но очевидно, что имелись в виду консулы.

702

Эквы — среднеиталийский воинственный народ, обитавший по обеим сторонам реки Аниен. Их главными городами были: Альба, Тибур, Пренесте, Карсиолы. В союзе с вольсками эквы вели кровопролитные войны против Рима, пока в 389 г. до н. э. Камилл навсегда не смирил их. Далее в тексте лакуна. Здесь должны были быть упомянуты и сабиняне. См.: Дионисий. VI. 42. 1.

703

Крустумерий — сабинский город, расположенный к северу от Рима и Фиден. недалеко от левого берега Тибра. Этот город был завоеван Римом одним из первых.

704

Об описываемых в этой главе событиях повествует и Тит Ливий: (II. 30. 2–7).

705

О повествуемых в главе 42–43. 1. см. также: Ливий. II. 30. 7–31. 6.

706

Употребленное Дионисием слово «τάγμα» обычно соответствует латинскому «легион».

707

Велитры — город вольсков, расположенный в Лации. После захвата римлянами он потерял всякое значение.

708

Ливий сообщает, что помимо обычных почестей, ему и его потомкам было предоставлено место в Цирке, где было поставлено курульное кресло. См.: Ливий. II. 31. 3.

709

О повествуемых в главах 43. 2–48. 3 см.: Ливий. II.31. 7–32. 8.

710

Очевидно, имеется в виду закон Валерия 509 г. до н. э., который предоставил римскому гражданину право провокации, т. е. право апеллировать к народному собранию против решения магистрата.

711

Единого мнения о месте, куда удалились плебеи, не было уже в древности. Одни авторы, например, Ливий (II. 32. 3), Цицерон (О государстве. II. 58), Дионисий называют Священную гору; другие, например, упоминаемый Ливием Пизон (II. 32. 3) считают, что плебеи удалились на Авентин.

712

Имеется в виду Марсово поле.

713

493 г. до н. э. (= 491 г. до н. э. по Дионисию).

714

Антемны — древнейший сабинский город к северу от Рима при впадении Аниена в Тибр. Вследствие войн с Римом пришел в упадок. Фидены — город, расположенный на северо-востоке от Рима. Первоначально принадлежал к области сабинян, но постоянно примыкал к Вейям, так что римляне были вынуждены вести с ним тяжелые войны. В 437 г. до н. э. Фидены были разрушены римлянами, после чего они уже не восстановили своего прежнего значения.

715

Неплатежеспособный должник отдавался в руки кредитору, чтобы отработать свою задолженность ему.

716

Имеется в виду аристократия.

717

Вергилий называет его Навтом. См.: Вергилий. Энеида. V. 704.

718

Этот эпитет значит «Защитница города».

719

См. также: Ливий. II. 32. 8–12.

720

В греческом тексте имена даются в соответствии с системой, принятой у римлян: личное имя (praenomen), родовое имя (nomen), личное имя отца, прозвище (cognomen). Одним из пропущенных в греческом тексте послов, возможно, был Тит Ларций Флав.

721

Ср.: Ливий. II. 32. 5–7.

722

Традиционно царский период длился с 753 по 509 г. до н. э. Но, возможно, Дионисий подразумевает под «поколением» смену семи римских царей.

723

Слово «граждан» здесь является сомнительным. М. Кайзер предложил читать «сенаторов».

724

Возможно, что басня, рассказанная Менением Агриппой, заимствована из греческой литературы. Ибо даже цитировавшие данное рассуждение Цицерон и Сенека не связывали его ни с Менением, ни с описываемыми событиями. В то же время рассказанную Менением Агриппой басню приводит и Тит Ливий (II. 32. 9 12).

725

Возможно, текст в этом месте испорчен. М. Кайзер предложил читать: «другими членами».

726

О событиях, изложенных в этой и трех последующих главах сообщает также Тит Ливий (II. 33. 1–3).

727

См.: Дионисий. I. 72.

728

См.: Дионисий. II. 7. 2; 14. 3.

729

Ливий (II. 33. 2) допускает и другую версию, согласно которой вначале трибунов было только двое.

730

То есть 10 декабря.

731

Ливий называет этот закон «священным» (lex sacrata — II. 33. 3).

732

«Наводящий страх». Ни один автор не упоминает этот или похожий эпитет Юпитера. Однако недалеко от Тиволи (Италия) был обнаружен небольшой мраморный алтарь с надписью «Священному Юпитеру Устрашающему посвящен».

733

Об эдилах, которые ведают храмами и частными постройками, упоминает и Варрон (О латинском языке. V. 81). Сначала было два плебейских эдила, их личность также являлась священной и неприкосновенной. В сферу их компетенции входили городские стражи правопорядка, плебейские игры, помощь трибунам, по приказу которых они арестовывали неповиновавшихся и распоряжались исполнением наказаний над осужденными. Они также были общественными обвинителями против тех, кто чем-либо оскорбил плебс.

734

Лонгула — город вольсков в области Анция, который в конце V в. до н. э. был разрушен и прекратил свое существование. Полуска — также город вольсков в Анции, разрушенный в V в. до н. э. Оба эти города являлись древними латинскими поселениями, отошедшими к вольскам.

735

Кориолы — крепость и главный город вольсков в Лации. О взятии Кориол Гаем Марцием см. также: Ливий. II. 33. 5–9; Плутарх. Гай Марций. 8.

736

Точное местоположение этого храма неизвестно. Однако, вероятно, он находился на склоне Авентинского холма.

737

О союзе с латинскими городами пишет Ливий (II. 33. 4). Этот договор еще называется «Кассиевым договором».

738

По сообщению Тита Ливия (II. 33. 10), Менения похоронили плебеи, которые внесли на его погребение по шестой части асса каждый. Ливий ничего не сообщает об этом решении сената.

739

Ливий ничего не сообщает об этом решении сената.

740

492 г. до н. э. О событиях этого года см.: Ливий. II. 34. 1–6.

741

Речь идет о первой сецессии (уходе из Рима) плебеев в 494 г. до н. э., закончившейся учреждением должности плебейских трибунов.

742

Помптинская равнина — болотистая местность на побережье Лация в 80 км к юго-востоку от Рима между городами Цирцеи и Таррацина.

743

Гелон стал тираном сицилийского города Гелы в 491 г. до н. э., захватив власть после гибели прежнего тирана Гиппократа, чьим сподвижником он являлся, а с 485 г. до н. э. до своей смерти в 478 г. до н. э. был тираном Сиракуз. Прославился крупной победой над карфагенянами при Гимере в 480 г. до н. э., отдавшей в его руки почти всю Сицилию.

744

Дионисий Сиракузский, самый известный сицилийский тиран, правил Сиракузами с 405 по 367 г. до н. э., создав крупную державу в Сицилии и Южной Италии. Вел активную борьбу с карфагенянами.

745

Гай Лициний Макр (первая половина I в. до н. э.) — автор римской истории «Анналы», представитель так называемой «младшей анналистики», отличавшейся склонностью к вымыслам и фальсификациям, стремлением придать историческому повествованию занимательный характер.

746

Гней Геллий (вторая половина II в. до н. э.) — автор римской истории «Анналы», представитель так называемой «средней анналистики». Первый перешел от сжатого рассказа к широкому повествованию об исторических событиях.

747

491/490 г. до н. э. Хронология Дионисия на два года отличается от общепринятой (ср. примеч. 1).

748

406/405 г. до н. э.

749

Конъектура Геления (Gelenius). В рукописях: «после лета».

750

Вольски — италийское племя, в конце VI в. до н. э. спустившееся с Апеннинских гор и поселившееся на юге Лация. Окончательно покорены римлянами в 338 г. до н. э.

751

Италийские Кумы, самая северная греческая колония в Италии, были основаны в Кампании около 750 г. до н. э. переселенцами из эвбейских городов Халкида и Эретрия. Возможно, названы в честь городка Кумы, вошедшего в состав Халкиды. В 338 г. до н. э. жители Кум получили римское гражданство без права голосования, затем Кумы стали римской колонией.

752

Битва римлян с латинами (499 или 496 г. до н. э.) около Регилльского озера во время первой Латинской войны, закончившейся заключением в 493 г. до н. э. союзного договора, который действовал до 340 г. до н. э. См.: Дионисий. VI. 3–13; Ливий. И. 19–20.

753

Аристодем был тираном Кум примерно с 505/504 по 491/490 г. до н. э.

754

Прозвище переводится по-разному: «Тихий», «Изнеженный» и т. д., — чаще принят перевод «Кроткий».

755

524/523 г. до н. э.

756

Речь идет об Адриатическом море. См.: Дионисий. I. 10. 1; 18. 3.

757

Тиррены — этруски; умбры — италийское племя, жившее на северо-востоке Апеннинского полуострова; давны — жители северной Апулии (средняя Италия).

758

Как правило, эту реку называли Кланий (Clanius).

759

Ариция — латинский город в 25 км к юго-востоку от Рима.

760

Символ просьбы и мольбы, знак мирных намерений.

761

Дионисий. V. 36. 1–2.

762

Гиматий — широкий кусок шерстяной или льняной ткани продолговатой формы. Использовался в Древней Греции в виде плаща как мужская и женская верхняя одежда. В V в. до н. э. его размеры достигали 2,9x1,8 м. Нередко гиматии раскрашивались и украшались.

763

Здесь употреблен термин «исегория» (равное право голоса), понимаемое широко как «равноправие».

764

Гимнасий — помещение для занятий физическими упражнениями.

765

Хитон — основное древнегреческое одеяние мужчин и женщин в виде рубашки из шерстяных или льняных тканей. Состоял из одного или двух кусков ткани, скрепленных на плечах застежками (фибулами). Доходил до колен или до пят и подпоясывался. Длинный хитон обычно носили женщины.

766

Озеро с вредными испарениями близ Кум, пользовавшееся дурной славой: считалось, что здесь находится вход в царство мертвых.

767

Это случилось в 491/490 г. до н. э.

768

Велитры — изначально латинский город в 35 км к юго-востоку от Рима, неоднократно захватывавшийся вольсками.

769

Здесь употреблены два греческих термина — «эпойки» (поселенцы) и «клерухи» (колонисты). В классическую эпоху клерухами называли переселенцев, сохранявших, в отличие от эпойков, гражданство того полиса, который выводил колонию. В эллинистическую эпоху так называли в основном военных поселенцев. Но строгого различия между терминами все же не было.

770

В 50 км к юго-востоку от Рима. Принадлежал вольскам.

771

Имя Сициний здесь, вероятно, употреблено ошибочно вместо Ицилий, как предположил Силбург (Sylburg).

772

Эдилы (от лат. aedes: «здание») — низшие должностные лица республиканского Рима. Они появились вместе с плебейскими трибунами в 494 г. до н. э., будучи их помощниками, и отвечали за плебейский архив, а также выполняли иные поручения трибунов. Ежегодно выбирались два эдила. В 367 г. до н. э. была учреждена патрицианская должность двух так называемых курульных эдилов. В дальнейшем эдилы отвечали за общественный порядок и благоустройство в городе Риме, за рынки и снабжение продовольствием, а также за устройство общественных игр. Обладали они и некоторыми судебными функциями.

773

Дионисий. VI. 45; 70.

774

«Право помощи» (ius auxilii), предоставленное плебейским трибунам при учреждении их должности, означало возможность наложения запрета (veto) на решение сената или патрицианского магистрата.

775

В греческом тексте — «Гефест». Римский Вулкан — бог огня, что сближало его с греческим богом. Имел в Риме своего отдельного жреца из числа так называемых младших фламинов. Священный участок Вулкана, упомянутый как храм в том же контексте и ранее (Дионисий. VI. 67. 2), находился выше Комиций, места народных собраний, у подножия Капитолийского холма.

776

См. примеч. 32.

777

Зависимые от глав отдельных патрицианских родов или семейств люди. Получая от своих покровителей (патронов) землю и поддержку в суде, как и по другим поводам, клиенты были обязаны служить в военном отряде патрона, поддерживать его в политической деятельности, иногда помогать материально. Клиенты входили в род патрона. Отношения клиента и патрона рассматривались как основанные на взаимных обязательствах.

778

См.: Дионисий. VI. 92–94. Анций — главный город вольсков на побережье Лация в 45 км к югу от Рима. Первоначально принадлежал латинам.

779

О событиях этого года см. также: Ливий. П. 34. 7 и след.

780

Ок. двух тысяч тонн.

781

О событиях, связанных с судом над Кориоланом, см.: Ливий. II. 34. 9–35. 6; Плутарх. Гай Марций. 16–21. У Плутарха Кориолану посвящена отдельная биография.

782

Имеются в виду кредитные и арендные договоры: именно массовая задолженность, приводившая к долговой кабале, и разорение плебса послужили причиной первой сецессии.

783

Речь идет о должности плебейских трибунов, учрежденной во время первой сецессии плебеев в 494 г. до н. э. Специальным священным законом личность трибунов была объявлена неприкосновенной. Человек, оскорбивший их словом или делом, становился «проклятым» и любой мог его безнаказанно убить. Имущество такого преступника посвящалось какому-нибудь божеству и подвергалось конфискации.

784

Рукописи дают имя Суцеллий. Имя Гай Визеллий предложил Кисслинг (Kiessling), а Портус (Portus) — Гай Ицилий

785

Речь идет о первой сецессии плебеев в 494 г. до н. э.

786

Тарпейская скала — крутой обрыв на Капитолийском холме. Трупы преступников волокли затем крючьями к Тибру и сбрасывали в реку.

787

Триба — территориальное подразделение римского государства.

788

Имеется в виду постановление сената.

789

Имя Деций предложено Гелением, во всех рукописях: Луций.

790

Это чтение предложил Силбург, но во всех рукописях названия должностных лиц поставлены в обратном порядке: «Когда же консулы согласились, как и требовали плебейские трибуны…»

791

См. примеч. 49.

792

В некоторых рукописях: «позорнейшее».

793

Закон 509 г. до н. э. давал гражданину право апеллировать к народному собранию в случае его осуждения магистратом на казнь или телесное наказание.

794

Конъектура Кобе (Cobet). Во всех рукописях: «от войн».

795

Здесь пропущено несколько слов. На лакуну указал Синтенис (Sintenis).

796

Речь идет о договоре, которым завершилась первая сецессия плебеев в 494 г. до н. э. По современному счету, это был третий год после сецессии (древние считали временные интервалы включительно).

797

Т.е. плебейских трибунов, чья личность считалась священной и неприкосновенной.

798

Конъектура Кисслинга. Во всех рукописях: «по природе».

799

Бывшие консулы.

800

Конъектура Синтениса. Во всех рукописях: «присутствующим».

801

В рукописях пропущено одно или несколько слов.

802

Конъектура Силбурга. Во всех рукописях: «воинственного».

803

Речь идет о законе Валерия 509 г. до н. э. (см. примеч. 54).

804

В рукописях отсутствует упоминание монархии, хотя ниже говорится и о ней. Здесь и далее излагается известная теория о круговороте форм правления и преимуществах смешанного строя. Эта теория была разработана в трудах, главным образом Аристотеля, Полибия и Цицерона.

805

Конъектура Райске (Reiske). Во всех рукописях: «замыслах».

806

Это было обычной римской практикой: между объявлением о каком-либо общественном деле и голосованием по его поводу на народном собрании должно было пройти три рыночных дня (trinundinum). Учитывая римскую практику считать временные интервалы включительно, этот период должен был охватывать две римские недели по восемь дней, но, возможно, и три.

807

У римлян — нундины («девятые дни»), т. е. последние дни их восьмидневных недель, считая включительно.

808

Перед началом центуриатного собрания создавший его магистрат осуществлял ауспиции (гадание по птицам, в данном случае по их полету). Кроме того, совершались жертвоприношения и возносились молитвы в присутствии понтификов, авгуров и других жрецов.

809

Центурион — командир центурии (сотни), назначался из опытных солдат.

810

Ливий (I. 43. 3) отнес две центурии ремесленников к первому разряду, как и Цицерон (О государстве. II. 39), но у последнего одна центурия ремесленников.

811

Линий (I. 43. 7) относит их к пятому разряду и добавляет третью центурию легковооруженных запасных (так называемых акцензов).

812

Каждая центурия имела один голос, который определялся голосованием внутри нее.

813

Эта центуриатная система, согласно античной традиции, была установлена реформами шестого римского царя Сервия Туллия. Более подробно Дионисий пишет о ней в рассказе об этом царе (IV. 16–21). Ср.: Ливий. I. 43; Цицерон. О государстве. II. 38–40.

814

На трибутном народном собрании граждане голосовали по территориальным подразделениям (трибам), где каждая триба имела один голос. Никаких иных различий между гражданами здесь не устанавливалось.

815

Ливий утверждает, что Кориолан не присутствовал на суде. См.: Ливий. II. 35. 6.

816

В римской армии сложилась развитая система поощрений, включавшая наградные венки за доблесть: тому, кто взойдет первым на вал вражеского лагеря, стену города или корабль противника, вручался венок из золота; спасшему согражданина — дубовый венок, весьма высоко ценившийся. Чрезвычайно редким был венок из травы — тому, кто спас целое войско.

817

Это утверждение не вполне верно. В республиканском Риме главнокомандующий имел весьма значительные права в отношении своей воинской добычи (manubiae). Он мог сдать ее в казну, а мог всю или часть разделить среди воинов: имело место и недовольство воинов скупым полководцем. Часть добычи он оставлял себе, правда, эта доля в основном шла на общественные нужды — строительство храмов, иных сооружений, устройство игр и т. п. Ситуация регулировалась обычаем и общественным мнением, но не законом.

818

Квесторы — первоначально их было двое, но постепенно число достигло сорока (при Цезаре). Их задачей было проведение расследований по уголовным делам, но вскоре они приобрели функции государственных казначеев.

819

См.: Дионисий. VII. 19.

820

Неясно, о каком равенстве говорит Дионисий при нечетном числе триб. Ту же самую цифру в 21 трибу дает и Ливий (II. 21. 7; ср. VI. 5. 8).

821

Речь идет о политических правах, завоеванных плебеями в ходе сословной борьбы, продолжавшейся до 287 г. до н. э.

822

Ожесточенные гражданские столкновения на острове Керкира у западного побережья Балканской Греции имели место в 427–425 гг. до н. э. в ходе Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.), самого мощного внутригреческого конфликта. См. их описание у Фукидида (III. 70–85; IV. 46–48). В 371 г. до н. э. в Аргосе (полуостров Пелопоннесе) толпа забила палками 1200 или 1500 состоятельных граждан по обвинению в антидемократическом заговоре. В Милете на западном побережье Малой Азии внутренние распри сопровождали становление гражданской общины в VI в. до н. э. Многочисленные столкновения внутри сицилийских городов не позволяют точно определить, что имел в виду Дионисий.

823

490 г. до н. э. В рукописях ошибочно «Сергий» вместо «Спурий». Его первое консульство было шестнадцать лет назад (Дионисий. V. 36).

824

Во всех рукописях: «Латин».

825

Юпитер Капитолийский — бог-покровитель римского государства, чей храм находился на Капитолии и считался главным римским храмом (освящен в 509 г. до н. э.).

826

Историю Тита Латиния см.: Ливий. II. 36; Плутарх. Гай Марций. 24–25; Августин. О граде Божьем. IV. 26.

827

Дионисий. I. 90. 2.

828

Ср.: Дионисий. I. 3. 5; III. 69. 6.

829

Квинт Фабий Пиктор (вторая половина III в. до н. э.) — сенатор, первый римский историк-анналист, изложивший прозой историю Рима с мифических времен по годам правления магистратов. Писал на греческом языке. Его труд пользовался широкой популярностью у последующих историков.

830

Дионисий. VI. 17. 2. Но об осуществлении обетных игр Дионисий не сообщал.

831

Мина — денежная и счетно-весовая единица древней Греции. Афинская мина составляла 436,6 грамма серебра.

832

Великий цирк — место для конных ристаний в долине между Палатинским и Авентинским холмами. Построен, согласно традиции, царем Тарквинием Древним. См.: Дионисий. III. 68.

833

Турма (греч. ϊλη) — отряд из 30 всадников.

834

720 г. до н. э.

835

«Илиада» здесь и далее дана в переводе И. Гнедича. См.: Гомер. Илиада. XXIII. 685. Но эта строчка относится к схватке Эпея и Эвриала. Описание начала схватки Аякса и Одиссея находится ниже (XXIII. 710) и несколько отличается от приведенного Дионисием.

836

«Одиссея» здесь и далее дана в переводе В. Жуковского. См.: Гомер. Одиссея. XVIII. 66–69.

837

Рукописи Гомера дают: «слуги».

838

Гомер. Одиссея. XVIII. 75–76.

839

Барбитон — струнный инструмент, подобный лире.

840

Прокелевматический размер составлял четыре кратких слога.

841

Титаны — в греческой мифологии боги второго поколения, порожденные Землей-Геей и Небом-Ураном. Младший из титанов, Кронос, сверг своего отца и стал верховным богом. В свою очередь, он был лишен власти своим сыном Зевсом. Зевсу и его братьям и сестрам (олимпийским богам) пришлось выдержать сражение с титанами, которое длилось, по преданию, десять лет (титаномахия).

842

Куреты — в греческой мифологии демонические существа, составлявшие окружение Великой матери богов Реи-Кибелы. Кронос, опасаясь за свою власть, проглатывал своих детей, и лишь Зевса Рея, его мать, сумела спрятать на острове Крит. Куреты нянчили Зевса, заглушая плач младенца ударами мечей по щитам.

843

Гомер. Илиада. XVIII. 494–496.

844

Там же. XVIII. 590–594.

845

Там же. XVIII. 597–598.

846

В переводе Н. Гнедича — «головохода».

847

Гомер. Илиада. XVIII. 603–605.

848

Сатиры — в греческой мифологии демоны плодородия, входившие в свиту бога виноградарства Диониса. Изображались с человеческим телом, но с копытами, лошадиными хвостами и ушами или козьими рожками.

849

Сикиннида — фригийский танец, исполнявшийся в культе малоазиатского божества Сабазия, отождествленного с Дионисом.

850

Силены — примерно то же самое, что и сатиры, от которых их зачастую трудно отличить (см. примеч. 109).

851

В переводе употреблено римское название «туника» для обозначения одежды, подобной греческому хитону (см. примеч. 25). «χορταιος» — дословно «относящийся к скотному двору».

852

Это было частью зимнего праздника в честь Диониса, проходившего в священной местности Леней (отсюда и название праздника — Ленеи).

853

Известна непристойная песенка о Цезаре, которую пели солдаты во время его триумфа. См.: Светоний. Божественный Юлий. 49.

854

Лигуры — древнейшие племена, в I тыс. до н. э. жившие на северо-западе Апеннинского полуострова. Во II тыс. до н. э. населяли обширную территорию от Пиренеев до Альп, западную часть северной Италии и остров Корсику.

855

Дионисий опять возвращается к рассказу о римском празднике.

856

У Дионисия названы следующие греческие боги: Зевс (верховный бог неба), Гера (его жена и сестра, покровительница брака), Афина (богиня мудрости и справедливой войны), Посейдон (бог морей и покровитель коневодства). Это третье поколение богов в греческой мифологии (олимпийские боги).

857

У Дионисия названы следующие греческие боги: Кронос (один из титанов, чье правление ассоциировалось с «золотым веком»), Рея (его жена, отождествленная с ней римская Опс считалась богиней плодородия и урожая), Фемида (богиня правосудия), Лето (мать Аполлона и Артемиды), Мойры (богини судьбы), Мнемосина (богиня памяти, мать муз).

858

У Дионисия названы следующие греческие боги: Персефона (владычица царства мертвых и олицетворение земного плодородия), Илифия (богиня деторождения), Нимфы (божества природы, олицетворявшие различные ее силы и явления), Музы (богини поэзии, искусства и наук). Горы (богини времен года, охранительницы порядка и законности), Хариты (богини плодородия, красоты, радости), Дионис (бог плодоносящих сил природы, покровитель виноградарства и виноделия).

859

Упоминание Елены выглядит странным, хотя она получала божественные почести в разных частях греческого мира. Кисслинг предложил Силена, Якоби — Селену.

860

У Дионисия названы: Геракл (сын Зевса и смертной женщины Алкмены, прославился своими двенадцатью подвигами), Асклепий (сын Аполлона, покровитель врачевания), Диоскуры (братья-близнецы Кастор и Полидевк, покровители всадников), Елена (их сестра, виновница Троянской войны, древнейшее божество растительности), Пан (бог лесов и полей, покровитель пастухов и охотников, входил в свиту Диониса).

861

Имеется в виду крупного помола мука из поджаренной полбы с солью (mola salsa), употреблявшаяся римлянами при жертвоприношениях. Ее изготовляли жрицы-весталки в течение восьми дней в мае.

862

Употреблялся греками при жертвоприношениях, поджаренный и смешанный с солью (цельный или крупного помола). Им посыпали голову жертвы и алтарь.

863

Гомер. Илиада. I. 449.

864

Гомер. Одиссея. XIV. 422.

865

Там же. XIV. 425–426.

866

Там же. XIV. 427–429.

867

Парабат — досл.: «тот, кто движется (идет или скачет) рядом». Апобат — досл.: «тот, кто соскакивает (с лошади или колесницы)». Последний термин соответствует латинскому desultor (наездник-вольтижер), который перепрыгивал во время скачки с лошади на лошадь.

868

Олимпийский стадий составлял 192,2 8 метра, греко-римский — 176, 6 метра.

869

Гомер. Илиада. XXIII. 651–797.

870

Великие Дионисии — ежегодно справлялись шесть дней в марте-апреле в честь бога Диониса. Центральной частью праздника была торжественная процессия, в которой несли древнюю деревянную статую бога. В течение трех дней ставились драматические представления.

871

489 г. до н. э. (= 488/48 7 г. до н. э. по Дионисию).

872

См.: Дионисий. VI. 92–94; VII. 21–64. О дальнейших событиях, связанных с Кориоланом, см.: Ливий. И. 35. 6–8; 37–39; 40. 1–1 1; Плутарх. Гай Марций. 21–39.

873

Очаг — хозяйственный и религиозный центр дома. Являлся олицетворением богини Весты (греч. Гестия), поэтому умоляющим о защите у очага гарантировалась безопасность.

874

Porta Capena — Капенские ворота на юго-востоке города Рима по дороге, ведущей на территорию вольсков. Дионисий явно связывает их название с Капуей — одним из главных городов в Кампании (170 км к юго-востоку от Рима), основанным около 600 г. до н. э. этрусками. Однако этимология названия «Капенские» остается неясной.

875

Эцетра — город вольсков на границе с эквами (см. примеч. 8). Исчез после 378 г. до н. э.

876

Ср. рассуждения в другом месте у Дионисия (VII. 55. 2–5).

877

Во всех рукописях: «войн».

878

Эквы — италийское племя, жившее на востоке Лация, постоянный союзник вольсков в их борьбе с Римом. Окончательно покорены в 304 г. до н. э. См.: Ливий. IX. 45. Альбанцы, конечно, не жители Альба-Лонги, метрополии Рима, разрушенной римским царем Туллом Гостилием, а граждане точно неизвестного города (Albenses), названного Плинием Старшим (I в. н. э.) среди исчезнувших местностей Лация. См.: Плиний. Естественная история. III. 69.

879

Цирцеи — город в 85 км к юго-востоку от Рима. Римская колония была выведена сюда, согласно традиции, при царе Тарквинии Гордом. См.: Дионисий. IV. 63. 1; Ливий. I. 56. 3.

880

Договор 49 3 г. до н. э. См.: Дионисий. VI. 95. 1–2.

881

488 г. до н. э.

882

Т.е. в Рим.

883

Толерий — город в 35 км к юго-востоку от Рима. Исчез с сер. V в. до н. э.

884

Бола — город в 35 км к юго-востоку от Рима, немного севернее Толерия. Вероятно, колония Альба-Лонги, затем захвачен эквами.

885

Лабики — город у северного края Альгидского хребта, в 8 км юго-западнее Болы. С 418 г. до н. э. римская колония.

886

Пед — город в 4 км севернее Болы.

887

Корбион — город в 3 км восточнее Толерия.

888

См. примеч. 21 к кн. VII.

889

Кориолы — город латинов, затем вольсков, в 30 км к юго-востоку от Рима. В 493 г. до н. э. был захвачен Римом вместе с упоминаемыми ниже Лонгулой и Полуской.

890

Бовиллы (конъектура Геления) — латинский город в 20 км к юго-востоку от Рима. Считалось, что сюда были переведены священнодействия из разрушенной Альба-Лонги — метрополии многих латинских городов.

891

Дионисий. I. 45. 1; III. 11.2. Лавиний находился недалеко от побережья, в 20 км к югу от Рима. Сюда отправлялись, вступив в должность, высшие римские магистраты, чтобы принести жертвы богам-прародителям. Здесь под именем Юпитера Индигета почитался прародитель римлян Эней (Дионисий. I. 64. 5; Ливий. I. 2. 6).

892

Клуилиевы рвы — по преданию, ров вокруг лагеря Клуилия (Клелия) последнего царя Альба-Лонги, воевавшего с третьим римским царем Туллом Гостилием. Находились примерно в 7 км к юго-востоку от Рима. См.: Дионисий. III. 4. 1; Ливий. I. 23. 3.

893

Крепость (Arx) и Капитолий — северная и южная вершины Капитолийского холма, являвшегося цитаделью Рима.

894

Герои — в древней Греции первоначально души умерших, из почитания которых вырос культ предков-родоначальников. В классическом варианте под героями понимали полубогов, родившихся от богов и людей. От богов их отличало отсутствие бессмертия. Некоторые из них за особые заслуги получали бессмертие и становились второстепенными божествами (например, Геракл). В мифологии понятие «герой» весьма многозначно.

895

В одной рукописи: «знания».

896

Фурии (греч. Эринии) — богини мщения, преследующие преступников.

897

Corona civica — почетный венок из ветвей дуба, дававшийся за спасение согражданина.

898

См.: Дионисий. VI. 92–94.

899

Здесь употреблен термин «калокагатия» — (от греч. слов «красивое (прекрасное)» и «доброе (хорошее)»), древнегреческий идеал человека, в личности которого сочетаются физическое и нравственное совершенство. Заключал в себе наряду с красотой, здоровьем и силой также такие душевные качества, как справедливость, мужество, разумность, умеренность.

900

Римляне и греки в военном лагере делили ночь на стражи: греки — на три, римляне — на четыре. Последняя стража у римлян охватывала промежуток времени приблизительно от трех до шести часов ночи.

901

Конъектура Силбурга (Sylburg). Во всех рукописях: «Лонгади». Город в области Анция, в 45 км к югу от Рима.

902

Сатрик — город в Лации между Велитрами и Анцием. Полностью разрушен римлянами в 346 г. до н. э.

903

Название города встречается только у Дионисия.

904

Полуска — город в области Анция, в 45 км к югу от Рима.

905

Неизвестные города. Названия «альбиеты» и «хориеланцы» явно искажены.

906

Немногим более пяти километров.

907

Тускул — крупный город в 20 км к юго-востоку от Рима, занимавший руководящее положение в Латинском союзе.

908

Такое гадание по полету, крику или кормлению птиц называлось у римлян ауспициями, которые проводились перед началом всякого важного мероприятия с целью узнать волю богов в отношении этого мероприятия.

909

Сивиллины оракулы — тайные книги стихотворных оракулов, использовавшиеся римским государством в исключительных обстоятельствах для определения способов умилостивления богов. Для их охраны и толкования была создана специальная коллегия жрецов священнодействий, которые обращались к оракулам только по приказу сената. По преданию, появились в Риме при царе Тарквинии Гордом. См.: Дионисий. IV. 62.

910

Имеется в виду понтифики — римская жреческая коллегия, которой подчинялись и некоторые другие жрецы. Понтифики разрабатывали вопросы сакрального права, оказывали помощь при проведении религиозных ритуалов, давали консультации в сфере своей компетенции, ведали календарем, вели летопись, осуществляли надзор над частным культом и т. д.

911

Имеются в виду авгуры — римская жреческая коллегия гадателей по птицам, консультировавшие магистратов и частных лиц и оказывавшие помощь при гаданиях, а также осуществлявшие инавгурацию (посвящение божеству людей, земли и др.).

912

Знак мольбы и просьбы.

913

См.: Дионисий. II. 45; 46. 1.

914

Богами-покровителями дома в древнем Риме считались Пенаты и Лары, иногда отождествлявшиеся. Пенаты — прежде всего хранители запасов продовольствия. Функции Ларов были разнообразны, но семейные Лары являлись покровителями дома в целом и следили за соблюдением традиционных норм во взаимоотношениях членов семьи. Культ Пенатов и Ларов был связан с очагом — сакральным центром домохозяйства, рядом с которым в особом шкафу хранились их изображения. Имелись Пенаты и Лары — покровители всей римской гражданской общины.

915

Фасции — связанные ремнями пучки прутьев с воткнутыми в них секирами, символ карающей власти высших римских магистратов, впереди которых их несли специальные служители (ликторы).

916

Лат. tribunal — специальное возвышение, на котором восседал магистрат или полководец при выполнении своих обязанностей.

917

Курульное кресло — украшенное слоновой костью складное сидение без спинки со скрещенными изогнутыми ножками, которым имели право пользоваться только высшие магистраты, курульные эдилы и жрец Юпитера. Являлось наследием царских инсигний.

918

В рукописях сказуемое отсутствует. «Знаете» предложил Якоби (Jacoby), Райске (Reiske) предложил «имеете под рукой (наготове)», Кэппс (Capps) — «постоянно говорите», Синтенис (Sintenis) — «используете».

919

См.: Дионисий. V. 9–12.

920

После слова «просьбы» во всех рукописях стоит не признаваемая издателями фраза: «и обращение за убежищем для претерпевших низкую несправедливость, ибо боги установили нам эти обычаи».

921

В греческой мифологии Лета — река в царстве мертвых. Испив ее воду, души умерших забывали свою земную жизнь. Сюда попадали обычные души — и не хорошие, и не плохие.

922

О посвящении этого храма см. также: Плутарх. Гай Марций. 37; Ливий. II. 40. 11–12; Валерий Максим. I. 8. 4. Культ Судьбы (Фортуны) в разных ипостасях был весьма популярен в Древнем Риме. Как богиня счастья и удачи Фортуна была отождествлена с греческой Тихе. Первоначально, видимо, — богиня плодородия и материнства.

923

Видимо, понтифики.

924

Календы — в римском лунном календаре первый день каждого месяца, начинавшегося с новолуния (пока календарь следовал лунным месяцам).

925

Т.е. 6 июня. Ноны — в римском лунном календаре первая лунная четверть, соответствовали седьмому дню марта, мая, июля и октября и пятому дню остальных месяцев. Дионисий явно ошибается, когда говорит о седьмом дне как предшествующем нонам.

926

486 г. до н. э.

927

Понтифики.

928

У Валерия Максима (I. 8. 4) есть латинский эквивалент этой фразы: «Rite me, matronae, dedistis riteque dedicastis» (по установленному обряду вы, матроны, принесли меня (в дар) и по установленному обряду посвятили).

929

Видимо, понтифики.

930

В главе XIII.

931

Но был и другой вариант традиции, согласно которому Кориолан дожил в изгнании до глубокой старости. См.: Ливий. II. 40. 11 — со ссылкой на первого римского анналиста Квинта Фабия Пиктора.

932

Ср.: Аристотель. Никомахова этика. 1106 b 27.

933

Ср.: Там же. 1133 b 32.

934

О дальнейших событиях этого года ср.: Ливий. II. 40. 12–13.

935

Немногим более пяти километров.

936

487 г. до н. э. Ср.: Ливий. И. 40.14. Все рукописи Ливия дают Сициний, а не Сикций, но Кассиодор (VI в. н. э.) видел «Сикций».

937

Герники — племя, возможно, самнитского происхождения, жившее на востоке Лация между эквами (на севере) и вольсками (на юге) и также страдавшее от их набегов. Окончательно покорены Римом в 306 г. до н. э.

938

Пренесте — город в Лации в 35 км к востоку от Рима, известный своим храмом Фортуны, где гадали по жребиям (дубовым дощечкам с надписями).

939

Более тридцати пяти километров.

940

Более тридцати пяти километров.

941

Дионисий. V. 47.

942

486 г. до н. э. Во всех рукописях «Публий» вместо «Прокул». О событиях этого года также см.: Ливий. II. 41. 1–9.

943

В рукописях отсутствует (добавлено Силбургом).

944

Во всех рукописях: «за месяц» (исправлено Кисслингом).

945

Ср.: Аристотель. Афинская полития. 27. 4.

946

См.: Дионисий. V. 49. 1–3.

947

См.: Дионисий. VI. 49–96, но там нет ни слова об особых заслугах Кассия в деле примирения с плебеями.

948

См.: Дионисий. VI. 95. 1–2

949

В рукописях цифра не указана, но ниже (75.3) есть ссылка на предложение Аппия, предполагающая, что число десять уже было упомянуто.

950

495 г. до н. э., по Дионисию — 484/483 г. до н. э. О судьбе Кассия см.: Ливий. II. 41. 10–12: Валерий Максим. VI. 3. 1.

951

Или, скорее, племянник.

952

Квесторы — см. примеч. 79 к кн. VII.

953

Тарпейская скала: см. примеч. 47 к кн. VII.

954

Дионисий. V. 8; Ливий. II. 5. 5–8; Плутарх. Попликола. 6.

955

См.: Ливий. VIII. 6. 7.

956

Теллус (греч. Гея) — богиня земли. Ее храм был обетован консулом Публием Семпронием Софом в 268 г. до н. э., когда в ходе битвы случилось землетрясение.

957

Карины — городской район в центре Рима на западном склоне холма Циспий, в конце Республики один из самых богатых и престижных районов.

958

Церера (греч. Деметра) — богиня производительных сил земли, злаков и урожая. В ее храме, где она почиталась вместе с божествами Либером и Либерой, освященном в 493 г. до н. э. (см.: Дионисий. VI. 94.3), хранился плебейский архив, и сюда нередко посвящали имущество осужденных преступников.

959

Ливий (II. 41. 10) приводит эту надпись: «… дано из Кассиева имущества» (ex Cassia familia datum).

960

Марсийская (или Союзническая) война — война 91–88 гг. до н. э. между римлянами и их италийскими союзниками, требовавшими гражданского равноправия. Гражданская война — имеется в виду война 83–82 гг. до н. э., завершившаяся установлением диктатуры Суллы (82–79 гг. до н. э.).

961

Проскрипции — особые списки лиц, объявленных вне закона и подлежащих смерти. Всякий, кто убивал или выдавал их, получал награду. Имущество проскрибированных подлежало конфискации. Впервые проскрипции были использованы Суллой во время своей диктатуры.

962

Имеется в виду Гай Юлий Цезарь, допустивший к занятию должностей сыновей казненных при Сулле родителей. См.: Светоний. Божественный Юлий. 41.2.

963

О дальнейших событиях этого года ср.: Ливий. П. 42. 1–2.

964

Вейи — богатый и могущественный город в 18 км к северу от Рима, захваченный в 396 г. до н. э. после длительной осады.

965

Марсово поле (Campus Martius) — равнина в излучине Тибра к западу от городской стены республиканского Рима, площадью около 250 га, где проходили центуриатные народные собрания и военные смотры, а также использовавшаяся для военных упражнений (см.: Дионисий. V. 13. 2).

966

Дионисий. IV. 20. 5; VII. 59. 8.

967

484 г. до н. э., по Дионисию — 483/482 г. до н. э. Ср.: Ливий. II. 12. 2–7.

968

Манипул (у Дионисия — σπείρα) — боевое подразделение легиона. Легион первоначально состоял из 10 манипулов, каждый из которых делился на две центурии.

969

Дионисий. VIII. 67. 3.

970

Ауспиции. В походе военачальников сопровождали так называемые пулларии («цыплятники»), которые носили клетки со священными курами. Гадали при кормлении птиц: благоприятным знаком считалось, если они поедали пищу с такой жадностью, что роняли из клюва ее куски.

971

483 г. до н. э. Ср.: Ливий. II. 42. 7–11.

972

На Марсовом поле (см. примеч. 95).

973

Альбанская гора — горная вершина в Лации (95 4 м над уровнем моря), в 25 км к юго-востоку от Рима. Здесь в честь Юпитера Латинского ежегодно совершали священнодействия члены Латинского союза. В силу гегемонии Рима в союзе эти священнодействия осуществляли, после вступления в должность, римские консулы в сопровождении прочих римских должностных лиц и магистратов латинских городов. См.: Дионисий. Г. 49.

974

Помпей.

975

К Цезарю.

976

Речь идет о бегстве к Цезарю в начале 49 г. до н. э. его сторонников, плебейских трибунов Марка Антония и Квинта Кассия, а также трибуна 50 г. до н. э. Куриона. После этого началась гражданская война между Цезарем и Помпеем.

977

По всей видимости, понтифики.

978

Понтификам.

979

Речь идет о весталках — коллегии жриц богини очага Весты. Их главной обязанностью было постоянно поддерживать огонь в ее храме, угасание которого считалось страшным предзнаменованием для государства. Весталки обладали весьма значительными привилегиями, но при этом целиком подчинялись великому понтифику и обязаны были соблюдать строгий обет целомудрия. См.: Дионисий. II. 64. 5–69; Плутарх. Нума. 9–11.

980

Ливий (II. 42. 11) передает ее имя как Оппия.

981

На «Проклятом поле» у Коллинских ворот на севере Рима. См.: Дионисий. II. 67. 3–4; Плутарх. Нума. 10; Ливий. VIII. 15. 7–8.

982

Этот срок составлял пять дней. См.: Дионисий. II. 57. 2; Ливий. I. 17. 6.

983

482 г. до н. э. Ср.: Ливий. II. 43. 1.

984

Конъектура Силбурга. Во всех рукописях: «Хорона».

985

Имеются в виду Вейи.

986

481 г. до н. э. (=479 г. до н. э. по Дионисию). После консульства Спурия Кассия и Постума Коминия

987

См. Ливий II. 43. 2.

988

Консул Фабий и весь его род были ненавистны плебеям (Ливий. II. 42. 2), поэтому у Дионисия ему противопоставляется второй консул как представитель народа.

989

Ливий (II. 43. 3) также подтверждает, что Спурий Ицилий был плебейским трибуном в 481 г. до н. э., хотя он гораздо более известен своим трибунатом в 471 г. до н. э.

990

Консул 471 г. до н. э.

991

Эквы — племя, жившее к востоку от Рима, на территории от Тибура и Пренесте до Фуцинского озера.

992

Тиррены, т. е. этруски, жили к северу от Рима сразу за рекой Тибр.

993

Греческий термин «автократор» соответствует здесь латинскому «император» в древнейшем значении главнокомандующего, одержавшего убедительную победу (примеч. Л.Л. Кофанова).

994

Захват вражеских доспехов был особенно почетен, так как свидетельствовал о воинской славе каждого конкретного воина. Если доспехи снимал вождь с вождя, то они назывались «тучными» (spolia opima).

995

Ливий (II. 42. 7) называет вторым консулом Луция Валерия.

996

Вейи — этрусский город в 18 км к северу от Рима.

997

Фортуна — римская богиня счастливой судьбы. Соответствует греч. богине Тихе.

998

Легат — здесь: назначаемый сенатом заместитель командующего армией; проконсул — бывший консул

999

Триарии — опытные воины, которые в сражениях ставились в третьем ряду или в резерве боевого строя.

1000

Имеется в виду Марсово поле, где проводились центуриатные комиции (примеч. Л. Л. Кофанова).

1001

Стадий равнялся 177 метрам 60 см.

1002

478 г. до н. э. (=476 г. до н. э. по Дионисию). Ср.: Ливий. II. 49. 9.

1003

477 г. до н. э. (= 475 г. до н. э. по Дионисию). (Примеч. Л. Л. Кофанова).

1004

Дионисий здесь что-то путает, так как месяц секстилий соответствует августу, а летний солнцеворот приходится на 21 июня (примеч. Л.Л. Кофанова).

1005

476 г. до н. э (= 474 г. до н. э. по Дионисию). У Ливия (П. 51. 4) в качестве первого консула фигурирует не Сервий, а Спурий Сервилий.

1006

Разночтение: «не на основании судебного разбирательства».

1007

Т.е. находящейся вне стен.

1008

474 г. до н. э. (= 472 г. до н. э. по Дионисию). Ливий (II. 54. 1) консула Манлия называет Гаем (примеч. Л. Л. Кофанова).

1009

473 г. до н. э. (= 471 г. до н. э. по Дионисию). Ливий (II. 54. 3) вторым консулом называет Опитера Вергиния, хотя и указывает, что в некоторых летописях вторым консулом значится Вописк Юлий (примеч. Л. Л. Кофанова).

1010

472 г. до н. э. (= 470 г. до н. э. по Дионисию). Ср.: Ливийц. II. 56. 1 (примеч. A. A. Кофанова).

1011

Имеются в виду авгуры и понтифики.

1012

Греческий термин «фратрия» соответствует латинскому «курия» (примеч. Л. Л. Кофанова).

1013

Т.е. в собрание по трибам.

1014

После первой сецессии в 494 г. См.: Дионисий VI. 59 и след.

1015

471 г. до н. э. (= 469 г. до н. э. по Дионисию). Ср.: Ливий. II. 56. 5 (примеч. Л. Л. Кофанова).

1016

Имеется в виду первая сецессия.

1017

См.: Дионисий. V. 40. 3–5.

1018

См.: Ливий. II. 58. 3–60. 5.

1019

470 г. до н. э. (= 468 г. до н. э. по Дионисию). Ср.: Ливий. II. 61. 1 (примеч. Л. Л. Кофанова).

1020

486 г. до н. э. См.: Дионисий. VIII. 76; Ливий. II. 41. 1 (примеч. Л. Л. Кофанова).

1021

Ср.: Ливий. II. 62 (примеч. Л. Л. Кофанова).

1022

469 г. до н. э. (= 467 г. до н. э. по Дионисию). Ср.: Ливий. II. 63. 1 (примеч. Л. Л. Кофанова).

1023

468 г. до н. э. (= 466 г. до н. э. по Дионисию). Ср.: Ливий. II. 64. 2 (примеч. Л. Л. Кофанова).

1024

467 г. до н. э. (= 465 г. до н. э. по Дионисию). Ливий (III. 1. 1) консула Эмилия называет не Тиберием, а Титом (примеч. Л. Л. Кофанова).

1025

466 г. до н. э. (= 464 г. до н. э. по Дионисию). Ср.: Ливий. III. 2. 1 (примеч. Л. Л. Кофанова).

1026

Имеются в виду фециалы.

1027

465 г. до н. э. (= 463 г. до н. э. по Дионисию). Ср.: Ливий. III. 2. 2 (примеч. Л. Л. Кофанова).

1028

464 г. до н. э. Ср.: Ливий (III. 4. 1) второго консула называет Спурием Фурием Фузом (примеч. Л. Л. Кофанова).

1029

463 г. до н. э. (= 461 г. до н. э. по Дионисию). Ср.: Ливий. III. 6. 1 (примеч. Л. Л. Кофанова).

1030

Тускул — город в Лации, современный г. Граскати.

1031

Консулы 461 г. до н. э. (= 459 г. до н. э. по Дионисию). Ср.: Ливий. III. 10. 5–11. 5.

1032

Термин «исегория» дословно означает «равенство свободы слова», однако в данном случае он имеет именно значение «равенство гражданских прав». В этом же значении Дионисий часто использует и термины «исономия» и «исотимия».

1033

То есть судебное решение царя, дав прецедент и став обычаем, играло роль закона в тех случаях, когда недоставало писаного закона, принятого в куриатных или центуриатных комициях.

1034

Под «священными книгами» Дионисий имеет в виду книги понтификов, в которых содержались формулы исков.

1035

См. об этом: Ливий. III. 9.

1036

Здесь впервые упоминается начало борьбы плебеев за создание свода писаных законов, которая с большим ожесточением обеих сторон тянулась в течение десяти лет. Следует обратить внимание, что плебеи изначально боролись за создание свода законов как частного, так и публичного права, причем с помощью писаных законов публичного права плебеи надеялись поставить под контроль деятельность патрицианских консулов и сената. Именно об этом пишет и Тит Ливий (III. 9. 5).

1037

В латинском варианте — «в третьи нундины». Нундинами назывались каждые девять дней, в конце которых устраивались рыночные дни, когда в город приезжали земледельцы с сельской округи. Таким образом, на обсуждение закона давалось около месяца.

1038

Как правило, все законопроекты предварительно обсуждались и формулировались в сенате, однако плебейские трибуны сломали эту практику. Нормы, принятые без предварительного обсуждения в сенате и без его одобрения, получили название «плебисциты», и патриции долгое время отказывались признавать за ними обязательную для всех силу закона.

1039

Содержание гл. р.: 5–8 ср.: Ливий (III. 6–13. 10).

1040

В переводе с латыни прозвище «Цинциннат» означает «кудрявый».

1041

Имеется в виду священный закон о неприкосновенности плебейского трибуна, ставивший вне закона и позволявший безнаказанно убить любого римлянина, поднявшего руку на плебейского трибуна или оскорбившего его. Этот закон был принят вскоре после первой сецессии плебеев, в 493 г. до н. э. См.: Дионисий. VI. 89. 3–4.

1042

Ср. этот рассказ о судьбе Цезона с описанием Ливия (III. 14).

1043

О событиях в гл. 9–13 см.: Ливий. III. 15. 1–4.

1044

460 г. до н. э.

1045

См. ниже, глава 14 этой книги.

1046

О Сивиллиных пророчествах и пророческих книгах см.: Дионисий. IV. 62. 1–6.

1047

Видимо, имеется в виду верховный бог римлян Юпитер, знамениями которого римляне особенно часто руководствовались в государственных делах.

1048

Прежде всего имеется в виду священный закон о плебейских трибунах и эдилах, принятый по соглашению сената и народа в 494 г. до н. э.

1049

Описание заговора Аппия Гердония, данное в 14–16 главах, ср.: Ливий. III. 15. 5–18. 11.

1050

О помощи тускуланцев см. также: Ливий. III. 18. 1–7.

1051

Имеются в виду имущественные разряды римского царя Сервия Туллия, голосование по которым в центуриатных комициях обеспечивало большинство голосов меньшей, но наиболее богатой части граждан. См.: Дионисий. IV. 16–19; Ливий. I. 42. 1–11; 5–43.

1052

Хитон — греческое название исподней длинной, доходящей до колен рубашки, перевязываемой на поясе. Соответствует римской тунике.

1053

Ср. с рассказом Ливия о назначении Цинцинната диктатором (III. 26. 8–10). Бедность и благородство Цинцинната стали в римской литературе хрестоматийным примером римской доблести.

1054

Ср. содержание гл. 18 Дионисия с более подробным рассказом Ливия (III. 19. 4–21. 8).

1055

Слово «аристократический» здесь употреблено в его дословном значении, как «власть наилучших (граждан)».

1056

Содержание 20 главы ср. с Ливием (III. 22–24).

1057

459 г. до н. э.

1058

То есть за их помощь римлянам в борьбе против Аппия Гердония в 460 г. до н. э. См. выше, гл. 16. 3.

1059

Ритуал проведения под ярмом подробно описан Ливием (IX. 5. 11–6. 3). Он означает полную капитуляцию побежденного противника, сдачу им оружия и одежды и принесение клятвы не воевать против победителя. Завершалась процедура капитуляции прохождением побежденных под скрещенными вражескими копьями, что и называлось «провести под ярмом» См.: Ливий. III. 28. 11.

1060

Этот город находился на самой границе владений вольсков и эквов.

1061

Город Анций находился на морском побережье Лация на далеко выступающей в море скале.

1062

Консулы 458 г. до н. э. Ср.: Ливий. III. 25. 1.

1063

О фециалах — жрецах-дипломатах см.: Дионисий. II. 71; III. 3. 3; IV. 21. 2; Ливий. I. 24. 4–9; 32. 5–14.

1064

Диктатор из царских знаков отличия не имел лишь короны. Данные Дионисия о 24 ликторах диктатора расходятся с описанием Иоанна Лида, согласно которому диктатор имел лишь 12 ликторов (О магистратах. I. 36). К тому же другие античные авторы говорят о том, что даже у римских царей было только 12 ликторов (Ливий. I. 8. 2–3; Плутарх. Ромуд. 26).

1065

Ливий (III. 27. 1) дает его имя — Луций Тарквиций.

1066

См. примеч. 29.

1067

Ливий называет его Марком Горацием Пульвиллом (III. 30. 1).

1068

457 г. до н. э. (= 455 г. до н. э. по Дионисию).

1069

Территория к северу, северо-востоку от Рима.

1070

Здесь имеется в виду троянец Эней, легендарный прародитель римлян и латинов, вынесший на плечах своего отца Анхиза из горящей Трои и переправившийся вместе с троянскими святынями в Лаций. См.: Вергилий. Энеида. II. 707 и след.

1071

Ср.: Ливий. III. 30. 5–7.

1072

456 г. до н. э. Ср.: Ливий. III. 31.1.

1073

Об этой важной привилегии, завоеванной в 456 г. до н. э. плебейскими трибунами, сообщает только Дионисий.

1074

Тарпейская скала на Капитолийском холме, откуда сбрасывали осужденных на смерть преступников.

1075

«Священные законы», в частности о праве обращения осужденного за защитой к народу, были восстановлены в 494 г. до н. э. в результате победы плебса после первой сецессии (Цицерон. Речь в защиту Корнелия. Фр. 24). Тогда же были приняты и новые священные законы, прежде всего о плебейских трибунах и эдилах. См.: Ливий. II. 33. 3; Фест. О значении слов. С. 422.

1076

Речь идет о том, что многие патриции, контролируя в сенате распределение государственных земель, незаконно частным образом владели общественной собственностью, не допуская к ней плебеев.

1077

Принимаемый закон обычно подкреплялся клятвой всех граждан, начиная с консулов, соблюдать его. Нарушение этой клятвы влекло за собой проклятие нарушителя и всей его семьи вплоть до седьмого колена. Ср.: Дионисий. V. 1.3.

1078

455 г. до н. э. Ср.: Ливий. III. 31. 2.

1079

То есть «священные законы» о неприкосновенности плебейских трибунов.

1080

То есть во время первой сецессии 494 г. до н. э. См.: Дионисий. VI. 45. 2.

1081

См.: Дионисий. VI. 87. 3; 88. 3.

1082

См.: Дионисий. VI. 89. 3.

1083

Обычная судебная отсрочка, предоставляемая осужденному должнику до приведения приговора в исполнение, составлявшая около месяца. За этот срок ответчик или его близкие могли попытаться удовлетворить требования истца. См.: Дионисий. X. 3. 5; Законы XII таблиц. III. 5–6. По мнению Авла Геллия (Аттические ночи. XX. 1. 46), этот срок составлял даже 60 дней.

1084

Ср.: Дионисий. X. 32. 3 и примечание к этому тексту.

1085

Дословно «Дентат» по латыни означает «зубастый», в переносном смысле — «язвительный».

1086

Консулы 487 г. до н. э. См.: Дионисий. VIII. 64. 1–3; 67; Ливий. II. 40. 14. Строго говоря, они были вторыми консулами, ведшими войну с вольсками.

1087

То есть был простым солдатом.

1088

У Дионисия термин σπειρα обозначает обычно римскую когорту.

1089

Примипилом назывался привилегированный центурион, которому доверялся орел легиона. Он являлся членом военного совета и в отсутствие трибуна командовал легионом.

1090

Здесь Дионисий допускает анахронизм, так как изображение орла в качестве символа легиона было введено лишь Гаем Марием в конце II в. до н. э.

1091

Лакуна, восстановленная Энтовеном (Entoven) на основе сравнения данного текста с нижеследующим отрывком, где консул Ромилий упрекает Сикция за хвастовство (X. 45. 3).

1092

Лакуна, признанная Райске (Reiske) и восполненная согласно конъектуре Кисслинга (Kiessling) и Смита (Smit).

1093

Тарпейская скала. См.: Дионисий. VIII. 78. 5.

1094

См.: Дионисий. IX. 37. Дионисий не совсем точен, между осуждением Спурия Кассия (485 г. до н. э.) и трибунатом Гая Генуция (473 г. до н. э.) прошло 12 лет.

1095

Речь идет о праве народа голосовать не только на выборах и при принятии законов, но прежде всего при вынесении важнейших судебных решений по государственным преступлениям.

1096

Ср.: Дионисий. VII. 64. 6.

1097

Ливий, описывая этот поход (III. 31. 2–4), ничего не сообщает о Сикции и его отряде.

1098

454 г. до н. э. Ливий вместо Авла Терминия называет вторым консулом Авла Атерния (III. 31. 5).

1099

10 декабря, т. е. еще до вступления в должность новых консулов.

1100

У Ливия обвинителем Ромилия является плебейский трибун Гай Кальвий Цицерон (III. 31. 5).

1101

Видимо, это Луций Алиен, упоминаемый также и Ливием (III. 31. 5).

1102

Закон Тарпея-Атерния о максимальном штрафе, налагаемом магистратами, упоминается также Фестом (О значении слов. С. 270). Он добавляет, что этот закон дал денежную оценку быка в 100 ассов, а барана в 10 ассов.

1103

Это прощение едва ли можно понимать буквально, т. е. как разрешение Ромилию не платить штраф, так как он был оштрафован народным собранием, приговор которого не в силах был отменить даже плебейский трибун. Речь идет, скорее, о моральной стороне вопроса.

1104

Конфискованное народом имущество фактически поступало в распоряжение народных представителей — плебейских трибунов и эдилов, либо в распоряжение сената и консулов, юридически же оно считалось собственностью богов. Движимое имущество хранилось в храмах (особенно в храме Цереры или Сатурна), а недвижимое подвергалось обряду консекрации (посвящения богам) и считалось священным.

1105

Ливий вместо Сервия Сульпиция называет Публия Сульпиция Камерина (III. 31. 8).

1106

453 г. до н. э. (= 451 г. до н. э. по Дионисию). Ливий вместо Публия Горация называет консулом Публия Куриация (III. 32. 1).

1107

Ливий добавляет к этому еще и голод и мор среди скота (III. 32. 2).

1108

452 г. до н. э. Ливий называет консула Менения Гаем (III. 32. 5).

1109

Т.е. предпочитали жить по неписаным, а значит, известным только патрициям обычаям.

1110

Это указание Дионисия прямо свидетельствует о том, что законы XII таблиц содержали в себе нормы всего, как частного, так и государственного права. Ср.: Ливий. III. 34. 6; Цицерон. Об ораторе. I. 193.

1111

Вместо Публия Горация Ливий называет Публия Куриация. Ветурия он называет Луцием, а Сульпиция — Сервием (III. 33. 3).

1112

Согласно Ливию, все децемвиры второго срока были патрициями (IV. 3. 17).

1113

450 г. до н. э.

1114

Закон Валерия 509 г. до н. э. См.: Дионисий. V. 19. 3.

1115

Ср: Ливий. IV. 4. 5; Цицерон. О государстве. II. 37

1116

В 447 г. до н. э. Согласно Ливию (III. 51–56), это произошло в 449 г. до н. э.

1117

Имеется в виду персидский царь Ксеркс, потерпевший поражение от греков в морских сражениях при Саламине (480 г. до н. э.) и мысе Микале (479 г. до н. э.) и сухопутной битве при Платеях (479 г. до н. э.).

1118

Три миллиона. Мириада равняется 10 тыс.

1119

Речь идет о поражении афинян в Пелопоннесской войне (431–404 гг. до н. э.) и установлении олигархического режима «тридцати тиранов» во главе с философом Критием в 404 г. до н. э.

1120

Под «олигархией» Дионисий в данной книге обычно понимает правление децемвиров, т. е. «немногих», в отличие от «аристократии». «Олигархами» он также называет децемвиров.

1121

«Гетайров» (лат. sodales), т. е. членов фамилий, приближенных родством и дружескими связями к наиболее влиятельным римским родам и составлявших их окружение и поддержку.

1122

Равных прав с римскими гражданами.

1123

Под τό κοινόν Дионисий обычно понимает как государство, так и общественное процветание, общественную деятельность и управление государством.

1124

Для глав 3–4 см.: Ливий. III. 38. 2–13.

1125

Имеется в виду когномен.

1126

Для речи Валерия см.: Ливий. III. 39.2.

1127

Восстание рабов и изгнанников во главе с Аппием Гердонием произошло в 460 г. до н. э. в консульство Публия Валерия Попликолы и Гая Клавдия. Валерий был убит при взятии Капитолия, когда первым вошел в храм Юпитера Капитолийского. См.: Ливий. III. 15–18: Дионисий. X. 14–16.

1128

Имеется в виду Публий Валерий, сын Волезия, по прозвищу Попликола («Любимец народа»), консул 509 г. до н. э. Четыре раза был консулом, провел законы о подчинении консульской власти суверенитету народа, первый закон о провокации (праве римского гражданина апеллировать к народному собранию в случае смертного приговора), умер в 503 г. до н. э. См.: Ливий. II. 7–15; Плутарх. Попликола. 1–5; Дионисий. V. 19–22; 32–34; 48.

1129

По римскому обычному праву первым в сенате высказывал свое мнение самый старый, обычно самый почтенный и уважаемый сенатор (princeps), чье мнение затем определяло решение всего сената. Затем вызывались сенаторы по старшинству возраста и занимаемой ранее магистратуры.

1130

У Ливия Гораций в рассказе об изгнании царей не фигурирует (кроме Горация Коклеса), но упомянут Дионисием в кн. IV. 85.

1131

О речи Горация см.: Ливий. III. 39. 3–10.

1132

Имеется в виду тираническое правление Тарквиния Гордого, который был изгнан из Рима в 510 г. до н. э.

1133

Для гл. 6 см.: Ливий. III. 40.1.

1134

Имеется в виду Тарпейская скала.

1135

Для гл. 7–15 см.: Ливий. III. 40. 2–6.

1136

Греческий емкий термин «хора», употребляемый постоянно Дионисием, означает сельскую территорию полиса, где расположены земельные наделы и усадьбы граждан.

1137

Слово неясно, сохранились только последние буквы в рукописях.

1138

Далее следует испорченное место.

1139

Употребляемый Дионисием термин προβούλευμα соответствует лат. senatusconsultum или decretum.

1140

У Дионисия «демоны».

1141

См.: Ливий. III. 58. 1.

1142

В рукописях дано: «… все десять первенствующих мужей», возможно, из-за путаницы с децемвирами.

1143

Для гл. 16–1 8 см.: Ливий. III. 40. 8–14.

1144

Текст неясен, следует ли читать «в соответствии с положением в сенате» или «в соответствии с способностью давать совет». Слово βουλης отвергается рядом издателей как интерполяция.

1145

Под термином «хора» Дионисий понимает в соответствии с греческими реалиями сельскую округу города-полиса.

1146

Анахронизм Дионисия. В период Ранней республики выборами магистратов и объявлением войны ведали центуриатные комиции.

1147

Это было девять лет ранее (в 458 г. до н. э. = 456 г. до н. э. по хронологии Дионисия). См. кн. X. 22 и след.

1148

Имеется в виду Луций Квинций Цинциннат.

1149

Т.е. интеррекса.

1150

См.: Ливий. III. 41. 1–6.

1151

См. для глав 23–24: Ливий. III. 41. 7–42.7.

1152

Под термином τάγμα обычно понимается римский легион, но для периода Ранней республики это словоупотребление представляет экстраполяцию более позднего понятия на центуриатный строй.

1153

О гл. 25–2 7 см.: Ливий. III. 43.

1154

Имеется в виду Луций Сикций Дентат, легендарный герой плебса, прозванный «римским Ахиллесом», воплотивший в себе мужество и самоотверженность плебеев. См.: Дионисий. X. 36 и след.; 43 и след. Ср.: Геллий. Аттические ночи. П. 11. 1.

1155

Греческий термин «лох» обычно у Дионисия означал центурию.

1156

У Ливия для этих целей была выделена одна когорта. См.: Ливий. III. 43. 6.

1157

О гл. 28–37 см.: Ливий. III. 44–48. 6.

1158

Употребление Дионисием для характеристики «девы» Вергиний синонимов κορα, παις, παρθеνос и т. д. не должно удивлять, ибо означает разный социальный статус девушки как свободнорожденной гражданки, дочери и девственницы брачного возраста. Последний наступал в Раннем Риме в двенадцать лет, чем и объясняется факт обучения Вергиний в школе грамматика. Учтем, что официально первая публичная школа была открыта в Риме в III в. до н. э., а до этого дети обучались грамоте дома.

1159

Имеется в виду обряд «наложения руки» на вещь или лицо, которое объявляется юридически собственностью наложившего руку.

1160

Трибунал — четырехугольное возвышение, на котором восседали в курульном кресле должностные лица при отправлении обязанностей.

1161

Имеется в виду принцип «благоволения свободе» (favor libertatis), по которому вопрос о статусе человека решался в пользу свободы в спорных случаях.

1162

Юристы позднего римского права не сомневались в том, что действия Аппия Клавдия были неправомочны, в том числе по законам Двенадцати таблиц. См.: D. 1.2. 2. 24

1163

Аппий Клавдий оставался в Риме одним из командующих легионом.

1164

Лавки на северной стороне Форума. Они сгорели в 21 0 г. до н. э. и вновь отстроены в 19 2 г. до н. э. (Фест. О значении слов. С. 258) и получили название «Новые» (Варрон. О латинском языке. 59).

1165

О главе 38 и след. см.: Ливий. III. 48. 7–49. 8.

1166

См. гл. 22. 3.

1167

Т.е. Тарпейской скалы.

1168

Для глав 40–4 4 см.: Ливий. III. 50 и след.

1169

Имеется в виду преторий — площадь перед палаткой полководца. служившая для сбора войска на смотр и произнесения приказов и речей военачальниками.

1170

См. гл. 23. 2.

1171

Имеется в виду преторий.

1172

Слова, заключенные здесь и далее в квадратные скобки, отсутствуют в рукописях L и V, где обычно оставляются лакуны, но содержатся в рукописях худшего качества (С и М) и представляют собой не всегда точные интерпретации переписчиков. Здесь они сохранены для связности текста.

1173

Авентин — холм в южной части Рима, включен в городскую черту (померий) при Анке Марции в конце VII в. до н. э., традиционно считался местом расселения плебеев, где стоял их главный храм Дианы, покровительницы плебеев.

1174

Под «тысячниками» (греч. «хилиархи») Дионисий подразумевает военных трибунов, которые первоначально были командирами отрядов фаланги из тысячи человек.

1175

См. об убийстве Сикция гл. 25–27 кн. XI.

1176

Ливий (III. 51. 10) дает его имя Манилий.

1177

Далее следует большая лакуна. В утраченном тексте рассказывалось о сецессии плебеев и свержении власти децемвиров. Об этом см.: Ливий. III. 52–54.

1178

Вероятно, в утраченном тексте Дионисий подробно рассказывал о содержании статей первого римского кодекса писаного права — Законах XII таблиц.

1179

В 449 г. до н. э. Для гл. 45 см.: Ливий. III. 52–54.

1180

Cm.: Дионисий. IV. 20. 2–5; 21. 1; VII. 59. 8; VIII. 82. 6.

1181

См.: Ливий. III. 55–59.

1182

Слово неясно: в рукописи М: πεφευότων; в рукописи L — лакуна; Кисслинг предлагает άποφυγόντων. Т. е. либо «тех, кто бежал», либо «тех, кого изгнали».

1183

Т.е. квесторы.

1184

Греч. αδεια, т. е. опрощение проступка», «освобождение от ответственности» — своего рода амнистия, что неравнозначно оправданию.

1185

Здесь текст испорчен и допускает разные толкования: «стремясь обратить внимание врагов», «ожидая прихода врагов» или более точное по контексту восстановление Гертлайна и Каппса: «предполагая, что должно произойти нападение врагов».

1186

О главах 47–50 см. также: Ливий. III. 60–63.

1187

Текст в данном месте испорчен и реконструирован публикаторами. По смыслу следующие слова «был хорошим военачальником» — относятся к римскому консулу.

1188

В гл. 7. 1 кн. XI.

1189

Текст гл. 51 утрачен, о ее содержании см.: Ливий. III. 65–70. У Ливия преномен Герминия Спурий.

1190

Имеются в виду арицийцы. См. об этом эпизоде (44 6 г. до н. э.): Ливий. III. 71 и след. Речь идет о тяжбе между ардеатами и арицийцами по поводу спорных земель, арбитром в которой обе стороны согласились пригласить Рим. Публий Скаптий — престарелый плебей, воевавший в тех краях в молодости и якобы помнящий, что данные спорные владения Кориол по праву победителя перешли в собственность римского народа.

1191

В 445 г. до н. э. Для гл. 53–61 см.: Ливий. IV. 1–7. 1. Ливий дает имя коллеги Генуция как Гай Курций.

1192

Имеются в виду военные трибуны числом шесть, которые командовали легионом.

1193

См. выше гл. 56. 3.

1194

См.: Ливий. IV. 7.

1195

Т.е. в 441 г. до н. э.

1196

Возможно, имеются в виду Libri Lintei, цитируемые Лицинием Макром, согласно Ливию (IV. 7. 12)

1197

Т.е. 443 г. до н. э. Об этом см.: Ливий. IV. 8.

1198

Имеется в виду ценз.

1199

О них см.: Дионисий. X. 20 и след. Однако там нет упоминаний о проведении ценза.

1200

Здесь лакуна примерно в двадцать букв, которая затрудняет понимание текста. В рукописи М наиболее полное восстановление: «Так что добропорядочные и полезные граждане будут в почете и обладать военным командованием, но самые безнравственные и дурные останутся презираемыми и перейдут на другое место, в котором им останется вести жизнь, которую выбрали себе».

1201

О заговоре Спурия Мелия также см.: Ливий. Г. 12. 6–16. События имели место в 440–438 гг. до н. э.

1202

Модий составлял 8,754 литра.

1203

Дионисий употребил греческое название серебряной монеты (драхма). В действительности во второй половине V в. до н. э. в Риме использовались медные ассы в виде брусков. Денарии появились в 26 9 г. до н. э. и равнялись 10 ассам. Согласно сообщению Ливия (Г. 16. 2), после убийства Спурия Мелия принадлежавший ему хлеб был распродан по одному ассу за модий.

1204

Луций Минуций. При Республике это была чрезвычайная должность, лишь при Августе с 6 г. н. э. стал постоянно назначаться префект по снабжению Рима продовольствием (praefectus annonae).

1205

Кумы — см. примеч. 12 к кн. VII.

1206

Мизены — мыс и город в Кампании приблизительно в 9 км к югу от Кум. в северной части Неаполитанского залива. Август основал здесь постоянную военно-морскую базу.

1207

Текст далее вызывает сомнения. Конъектуры, предложенные Постом (Post), дают следующий перевод: «как бы тот… не произвел (на нем) первое испытание аристократии, или подстрекнув против него народ, или замыслив в отношении него какой-нибудь план с помощью своих сторонников».

1208

Здесь и далее в квадратных скобках в конце некоторых глав в книгах XII–XIX приводятся имеющиеся в рукописях отсылки.

1209

Мюллер (Muller) считает, что здесь лакуна, а пропущено слово «назначив» или «назвав»

1210

Издатели признают здесь лакуну.

1211

Дионисий употребил греческий термин «гиматий» (см. примеч. 23 к кн. VII). Вероятно, имелись в виду тоги — верхняя мужская одежда в Риме из драпированного куска шерстяной ткани размером около 5,5 x 2,5 м (в классическом варианте).

1212

По всей видимости, это отрывок из речи диктатора Цинцинната перед народным собранием. Ср.: Ливий. IV. 15.

1213

Луций Цинций Алимент (вторая половина III в. до н. э.) — претор 210 г. до н. э., автор римской истории «Анналы» на греческом языке, представитель так называемой «старшей анналистики».

1214

Луций Кальпурий Пизон Фруги (вторая половина II в. до н. э.) — плебейский трибун 149 г. до н. э., консул 133 г. до н. э., цензор 120 г. до н. э. Представитель так называемой «средней анналистики», автор римской истории «Анналы» на латинском языке в семи книгах, которой широко пользовались более поздние историки. Изложил события от Энея до современной ему эпохи.

1215

Эквимелий (Aequimelium) — пустырь к юго-востоку от Капитолия. Варрон (О латинском языке. V. 157) производит это название от aequata Maeli domus («срытый до основания дом Мелия»), а Цицерон (О своем доме. 101) — от aequum («справедливо») и Maelio («на Мелия» было наложено это наказание).

1216

Фидены — римская колония в 8 км к северу от Рима, в 438 г. до н. э. перешедшая на сторону Вей (Ливий. IV. 17.1–7).

1217

В 437 г. до н. э. О подвиге Косса ср.: Ливий. IV. 19. 1–5. О значении его подвига см.: Ливий. IV. 20.

1218

В 428 г. до н. э. Ливий называет Квинция, а не Косса, консулом во второй раз. Ср.: Ливий. IV. 30. 4–11.

1219

Видимо, об этом же эпизоде рассказывает и Ливий (IV. 39. 4).

1220

В 419 г. до н. э. Ливий дает имя Спурий Навций. Ср.: Ливий. IV. 44. 13; 45. 1–2.

1221

Слово «тысяча», отсутствующее в рукописи, добавил Мэй (Mai). У Ливия (IV. 45. 2) названа сумма в десять тысяч тяжелых ассов каждому.

1222

Ср.: Ливий. V. 13. 1. Греческий фут (ступня) составлял 30,8 см.

1223

Греческие географы делили известный им обитаемый мир на несколько зон (climata). Средняя проходила по параллели острова Родос.

1224

Конъектура Поста (Post). Рукописи дают «Афины». Рим, действительно, располагался примерно лишь на 2° севернее обозначенной здесь параллели, которая проходила чуть севернее границы средней зоны (см.: Страбон. II. 5. 40).

1225

См. примеч. 39 к кн. VIII

1226

В 399 г. до н. э. Ср.: Ливий. S13. 4–8. Обряд назывался lectisternium (от латинских слов lectus — «ложе» и sternere — «стлать»). Это был первый случай публичного осуществления данного обряда, состоявшего в том, что на ложах выставлялись изображения богов, а перед ними — столы с угощением.

1227

У Дионисия названы греческие боги: Аполлон (бог света, искусства, прорицания и врачевания), Лето (его мать), Геракл (ставший богом за свои подвиги). Артемида (сестра Аполлона, покровительница охоты, лесов и плодородия, в том числе деторождения). Гермес (вестник богов, покровитель торговли и путешествий, сопровождал души умерших в подземное царство) и Посейдон (бог морей и влаги в целом, а также покровитель коневодства).

1228

См. примеч. 14.

1229

О событиях, изложенных в главах Х-ХП, также см.: Ливий. V. 15; 16. 1; 8–11; 17. 1; 19. 1; Цицерон. О дивинации. I. 100; II. 69; Плутарх. Камилл. 3–4.

1230

Оракул Аполлона в средней Греции, в Фокиде, расцвет славы и могущества которого приходился как раз на V в. до н. э.

1231

Вейи. Ср.: Ливий. V. 21. 12–14.

1232

Об истории, изложенной в главах XIV и XVI, также см.: Ливий. V. 21. 14–16; Плутарх. Камилл. 5.

1233

Троянский царевич, легендарный прародитель римлян. См.: Дионисий. I. 45–64.

1234

См. примеч. 26 к кн. VII.

1235

Мифический царь северной Апулии, отец или предок царя племени рутулов Турна, главного врага Энея после его прибытия в Италию.

1236

В 394 г. до н. э. Город — Фалерии в южной Этрурии в 45 км к северу от Рима. Фалиски — народ. родственный как этрускам, так и латинам, постоянный союзник Вей в борьбе с Римом.

1237

История, изложенная в главах I и II, была весьма популярна у античных авторов. в частности, см.:. Ливий. V. 27; Плутарх. Камилл. 10; Флор. I. 12. 5–6; Аврелий Виктор. О знаменитых людях. XXIII. 1–2.

1238

Ср.: Ливий. V. 21. 3; 22. 3–7; Плутарх. Камилл. 6; Валерий Максим. I. S. 3.

1239

В 392 г. до н. э. Ср.: Ливий. V. 31. 5.

1240

В 391 г. до н. э. Ср.: Ливий. V. 32. 7–9; Плутарх. Камилл. 11–13; Флор. I. 22. 4; Аврелий Виктор. О знаменитых людях. XXIII. 4.

1241

Главный город племени рутулов в Лации, в 30 км к югу от Рима.

1242

42 В 390 г. до н. э. Ср.: Ливий. V. 45. 7; 46. 4–11; Плутарх. Камилл. 23–24.

1243

О событиях, рассказанных в главах 7 и 8, также см.: Ливий. V. 46. 8–11; 47; Плутарх. Камилл. 25–27.

1244

В 392 г. до н. э.

1245

Талант — греческая мера веса, около 26, 2 кг. Об этих событиях более подробно см.: Ливий. V. 48; Плутарх. Камилл. 28; Флор. I. 13. 17.

1246

Ср.: Ливий. V. 33. 2–11; 34; 35. 1–3; Плутарх. Камилл. 15–16.

1247

Клузий — город в Этрурии, в 120 км к северо-западу от Рима. Его царь Порсена пытался восстановить в Риме власть изгнанного Тарквиния Гордого.

1248

Ср.: Ливий. V. 35. 4–6; 36–38; Плутарх. Камилл. 17–18.

1249

У Плутарха (Камилл. 18) названа общая цифра 40 тысяч. Четыре легиона опытных воинов составляли около 17–20 тысяч человек.

1250

Этрусский город. В 38 3 г. до н. э. туда было выведено римское поселение. Ср.: Ливий. V. 19. 7; VI. 9. 3; 12; 10. 1–5; 21. 4; Беллей Патеркул. I. 14. 2.

1251

Здесь и далее под «народом» во фрагментах из Стефана Византийского имеются в виду жители того или иного города.

1252

Дионисий постоянно называет галлов кельтами, хотя иногда употребляет термин «Галатия». Тем не менее использован перевод «галлы», поскольку, как видно ниже, Дионисий включает в Кельтику, помимо собственно Галлии, еще и Германию. Ливий (V. 34. 1) и Цезарь (Записки о Галльской войне. I. 1. 1) различают кельтов и галлов, считая первых частью галльского мира.

1253

Дунай.

1254

Созвездия Большой и Малой Медведицы.

1255

Лесистые горы в южной Германии и Чехии от Рейна до Карпат.

1256

Их местоположение четко не определялось. Первоначально под Рипейскими горами понимали водораздел, который отделял южные реки Европы от северных. Затем их название было перенесено на Уральские горы.

1257

Бискайский залив.

1258

Атлант — в греческой мифологии титан, брат Прометея, в наказание вынужденный держать на своих плечах небесный свод. Отец семи Плеяд (в том числе Астеропы), вознесенных Зевсом на небо в виде созвездия.

1259

Иберия — Пиренейский полуостров.

1260

Дионисий производит название страны от глагола «причаливать» (κέλσαι — инфинитив аориста от κέλλειν)

1261

Мифический афинский царь, принесший в Аттику культуру пшеницы. Его могила находилась в храме Эрехтейон на Акрополе. Сам храм был посвящен Афине, а построен, считалось, на месте дворца Эрехтея.

1262

Из-за власти над Аттикой.

1263

Во время греко-персидских войн персы дважды (в 480 и 479 гг. до н. э.) захватывали Афины.

1264

Ср.: Павсаний. I. 27. 2.

1265

Хижина Ромула, сына Марсач. Ср.: Плутарх. Ромул. 22; Камилл. 32; Цицерон. О дивинации. I. 30. Вершина называлась Гермал (Варрон. О латинском языке. V. 54).

1266

Можно перевести «с легковооруженным войском», но такой перевод, на наш взгляд, хуже сочетается со второй частью фразы.

1267

Из-за неясности контекста выбран наиболее общий вариант, но возможен и более конкретный смысл: «и несомненно бедные, и изображающие крайнюю бедность».

1268

Ср.: Ливий. V. 23.1.

1269

Ср.: Ливий. VI. 20. 1–12; Плутарх. Камилл. 36; Флор. I. 26. 8; Аврелий Виктор. О знаменитых людях. XXIV. 6–7.

1270

См. примеч. 47 к кн. VII.

1271

В 380 г. до н. э. Ср.: Ливий. VI. 28. 3; 29.

1272

В 381 г. до н. э. Ср.: Ливий. VI. 25–26; Плутарх. Камилл. 38.

1273

Афиняне вмешались в войну между своими союзниками Милетом и Самосом на стороне Милета и в 439 г. до н. э. захватили Самос. У побежденных были срыты стены, отобран флот и взяты заложники в обеспечение уплаты наложенной на них контрибуции. Самосцы, как и афиняне, были ионийцами.

1274

Лакедемоняне (спартанцы) и их соседи мессенцы были дорийцами. В ходе II Мессенской войны (вторая половина VII в. до н. э.) спартанцы захватили Мессению и превратили ее жителей в бесправных илотов (общественных рабов).

1275

См.: Ливий. VI. 4. 7; 18. 1.

1276

Для глав VIII-Х ср.: Ливий. VI. 42. 4–8; Плутарх. Камилл. 40–41.

1277

Пить неразбавленное вино считалось признаком варварства. Римляне, как и греки, разбавляли вино на 2/3 (3/4) водой.

1278

Вино, произведенное в Фалернской области на северо-востоке Кампании, считалось лучшим италийским вином.

1279

По всей видимости, речь идет о тяжелом дротике (пилум) с длинным наконечником, который составлял половину общей длины дротика. Даже вонзившись не в противника, а в его щит, пилум приносил немалую пользу: длинный наконечник из незакаленного железа изгибался, что делало невозможным его извлечение, так что дротик становился помехой движению вперед, при этом утяжеляя щит врага.

1280

В эпоху Камилла, как показывают данные археологии, галльские мечи нельзя назвать «очень длинными» — их длина составляла около 60 см. Длиннее мечи галлов стали с конца III в. до н. э.

1281

Речь идет о наградном венке (см. примеч. 77 к кн. VII), но здесь, видимо, употреблено образное выражение в смысле «венок за спасение родины», которого не существовало.

1282

Конъектура Поста (Post), в рукописи: «диким способом».

1283

Конъектура Поста (Post), Мэй (Mai) предлагает: «хорошо отработаны».

1284

В 362 г. до н. э. Ср.: Ливий. VII. 6. 1–6.

1285

Ср.: Ливий. VII. 10. 7; 26.1.

1286

Ср.: Ливий. VII. 16. 9. Лициний был одним из инициаторов законов, принятых в 367 г. до н. э. Первый закон устанавливал максимальный размер земли из общественного фонда, которую можно было занимать (этот закон и нарушил Лициний). Второй регулировал долговой вопрос, а третий допускал плебеев к консульской должности.

1287

В 329 г. до н. э. У Ливия эта история рассказана несколько иначе и с иными действующими лицами (ср.: Ливий. VIII. 20. 5–6; 9–12; 21. 1–10). Приверн — город вольсков в Лации.

1288

Эта история случилась в 349 г. до н. э. Ср.: Ливий. VII. 26. 1–10.

1289

Ливий (VII. 26. 12) называет его Корв (лат. corvus — «ворон»), но в двух местах (32. 15; 40. 3) — Корвин.

1290

В 342 г. до н. э. Ср.: Ливий. VII. 38–42.

1291

Речь идет о I Самнитской войне (343–341 гг. до н. э). См.: Ливий. VII. 29–37; 38. 1–3.

1292

Кампанцы представляли собой смешанное население из коренных жителей, греков, этрусков, а позднее и самнитов. Последние захватили во второй половине V в. до н. э. главный город Кампании — этрусскую (тирренскую) Капую. Ливий (IV. 37. 1–2) относит это событие к 423 г. до н. э. Затем пали и греческие Кумы. Самниты быстро ассимилировались с этрусками и греками и усвоили их культуру. Именно об этих кампанцах, уже не имевших почти ничего общего с горными самнитами, идет здесь речь.

1293

Авзоны и сидицины — родственные самнитам племена, соседи кампанцев. Сидицины в данный момент были союзниками кампанцев (см.: Ливий. VIII. 16. 1–2).

1294

Город вольсков (другое название — Анксур) на побережье южного Лация в 90 км к юго-востоку от Рима.

1295

Более 120 м (1 плетр=30, 85 м).

1296

Немного более 5 км. Через Казилин вскоре была проведена древнейшая римская дорога (Аппиева).

1297

Около 7 км.

1298

328 г. до н. э. Ср.: Ливий. VIII. 22. 5–10.

1299

Неаполь — крупный греческий город на побережье Кампании, в 25 км к югу от союзной римлянам Капуи, основанный около 600 г. до н. э. выходцами из соседних Кум.

1300

В рукописях глагол отсутствует.

1301

Тарент — крупный греческий город на юго-востоке Италии, основанный в конце VIII в. до н. э. выходцами из Спарты.

1302

Нола — самнитский город в Кампании в 25 км к северо-востоку от Неаполя.

1303

Неаполитанский сенат.

1304

В 42 1 г. до н. э., т. е. почти сто лет назад. Речь идет о самнитах, захвативших Капую и Кумы (см. примеч. 5).

1305

Конъектура Поста (Post). Раиске (Reiske) предлагает «весьма значительную».

1306

В 32 7 г. до н. э. Для глав II-Х ср.: Ливий. VIII. 23.1–10.

1307

Имеется в виду II Латинская война (340–33 8 гг. до н. э.), где римлянам противостояла коалиция латинов, вольсков, аврунков и кампанцев. Война закончилась полной победой римлян. В результате нее были окончательно подчинены латины и вольски. См.: Ливий. VIII. 2–14.

1308

Имеются в виду жители Фрегелл (см. примеч. 25).

1309

Жители Вольских городов Фунды и Формии в южном Лации получили римское гражданство в 338 г. до н. э., после II Латинской войны, за верность римлянам (см.: Ливий. VIII. 14. 10). Впрочем, в 330 г. до н. э. фунданцы оказались замешанными в антиримском выступлении (см.: Ливий. VIII. 19. 4; 9–14).

1310

Речь идет о фециалах, которые осуществляли религиозные обряды при объявлении войны, заключении договоров и при других внешнеполитических актах (см.: Дионисий. II. 72).

1311

Т.е. сто лет назад.

1312

Фрегеллы — город вольсков в 90 км к юго-западу от Рима, контролировавший переправу через реку Лирис. Самниты захватили его и полностью разрушили, что облегчило римлянам выведение сюда поселения в 32 8 г. до н. э. См.: Ливий. VIII. 22. 1–2. При принятому античных авторов счете лет включительно получается как раз два года.

1313

Имеются в виду фециалы.

1314

Слова в квадратных скобках не восстанавливают полностью лакуну: логично было бы добавить нечто вроде «и ничто более не препятствует римскому народу объявить войну» (ср.: Дионисий. II. 72. 9).

1315

См. примеч. 22.

1316

См. примеч. 6. Калы находились в 20 км к северо-западу от Капуи. Ср.: Ливий. VIII. 16.

1317

В греческой мифологии Прометей — мудрый титан, двоюродный брат Зевса, покровитель и, по одной из версий мифов, создатель людей. Он дарует им огонь, украв его в мастерской Гефеста — олимпийского бога огня и кузнечного дела, сына Зевса.

1318

Конъектура Поста (Post). В рукописи — «воздух».

1319

Поражение в Кавдинском ущелье в 321 г. до н. э. Ср.: Ливий. IX. 1–15.

1320

Сооружение в виде буквы П из трех копий, похожее на ярмо, в которое запрягали волов.

1321

По преданию, Аппий Клавдий, цензор 312 г. до н. э., был наказан слепотой за то, что передал общественным рабам те жертвоприношения Геркулесу, которые род Потициев осуществлял у Великого алтаря.

1322

Календы — первый день каждого месяца в римском гунном календаре. В марте, мае, июле и октябре ноны приходились на седьмой день, а иды — на пятнадцатый, в остальные месяцы, соответственно, — на пятый и тринадцатый.

1323

Конъектура Струве (Struve). В рукописи: «посадил ее».

1324

Конъектура Струве (Struve). В рукописи: «она была столь глупа?»

1325

Конъектура Поста (Post). В рукописях: «находящиеся на других должностях». Раиске (Raiske) предлагает «находящиеся на военных и других должностях», Смит (Smit) — «находящиеся на высоких должностях», Якоби (Jacoby) — «находящиеся на почетных постах и должностях».

1326

У Ливия (VIII. 28) — Публилий; у Валерия Максима (VI. 1.9) — Ветурий, сын консула, заключившего позорный договор.

1327

Закон Петелия-Иапирия 326 или 313 г. до н. э., запрещавший долговую кабалу для римских граждан.

1328

См. примеч. 25 к кн. XV.

1329

Оски — племена, родственные самнитам. Греки называли их опиками. Проживали в основном в Кампании.

1330

Ср.: Ливий. VIII. 10. 9; IX. 25. 4; X. 21. 7. Вернее, этот город принадлежал авзонам. Располагался близ устья реки Лирис. В 296 г. до н. э. туда была выведена римская колония.

1331

Иллирия — область на северо-западе Балканского полуострова, примыкавшая к Адриатическому морю.

1332

Речь идет о III Самнитской войне (298–290 гг. до н. э.). Для глав 1–3 ср.: Ливий X. 11. 11–13; 12. 1–3.

1333

Луканы — родственные самнитам италийские племена, населявшие область южнее Кампании.

1334

Эти соглашения были заключены в 326 г. до н. э. по инициативе самих луканов (Ливий. VIII. 25. 3), но тут же ими нарушены (Ливий. VIII. 27. 4–10).

1335

Имеется в виду договор 304 г. до н. э., завершивший II Самнитскую войну (328–304 гг. до н. э.). См.: Ливий. IX. 45. 1–4.

1336

В 29 1 г. до н. э. Два предыдущих консульств» — 30 5 и 29 4 гг. до н. э.

1337

Тай Юний Бубульк Брут. Он стал еще раз консулом в 277 г. до н. э.

1338

Ср.: Ливий. Периоха к кн. XI.

1339

Город в Самнии.

1340

Город в Апулии (юго-восток Италии) на границе с Луканией, недалеко от реки Ауфид. Позднее через него прошла Аппиева дорога.

1341

Неясно, какая серебряная монета имеется в виду — денарий или, что менее вероятно, сестерций (1/4 денария).

1342

Такой город известен у этрусков и герников, но не у самнитов. Возможно, речь идет о самнитском племени френтаны, жившем на побережье Адриатического моря. Ср.: Дионисий. XIX. 12. 1; 3.

1343

Должно быть «Милиония». Ср.: Ливий. X. 3. 5; 34. 1–3.

1344

Находился в 60 км к северу от Рима. Ср.: Ливий. X. 9. 8; 10.1–5.

1345

Возможно, сабинян? Ведь Нарния была колонией латинского права, построенной на месте Неквина (см.: Ливий. X. 9. 8; 10. 5).

1346

Вернее, умбров (см.: Ливий. IX. 41. 20). Находился в южной Умбрии на берегу реки Тибр, на самой границе с Тирренией (Этрурией). Позднее через него и Нарнию прошла Фламиниева дорога.

1347

Кротон и Сибарис — греческие колонии на юге Италии, основанные в конце VIII в. до н. э. В 510 г. до н. э. кротонцы захватили и полностью уничтожили Сибарис. Роскошь и изнеженность жителей Сибариса (сибаритов) вошла в поговорку.

1348

Первая Мессенская война (вторая половина VIII в. до н. э.), длившаяся около 20 лет.

1349

Япигия — область в юго-восточной Италии, позднее — античная Калабрии.

1350

В древнегреческом языке слова «козел» и «побег» (лозы) — почти омонимы.

1351

Племя иллирийского происхождения (см. примеч. 15 к кн. XVI). Иллирийский язык — индоевропейский, вымер вскоре после начала нашей эры.

1352

Греческое название Тарента. Основан в 706 г. до н. э.

1353

Слова в квадратных скобках, отсутствующие в рукописях, взяты из схожего рассказа историка I в. до н. э. Диодора Сицилийского (VIII. 21. 3).

1354

В древнегреческом языке «лоза» — женского рода, а «смоковница» — мужского.

1355

Греческая колония на крайнем юго-западе Италии, на берегу современного Мессинского пролива. Основана в 720 г. до н. э. выходцами из города Халкида на острове Эвбея в Греции.

1356

Два этих объяснения связывают название «Регий» с корнем глагола ρηγνύναι («разрывать», «раскаливать»).

1357

Греческая колония на юго-западе Италии, на берегу Ионического моря. Основана в 70-е годы VII в. до н. э. выходцами из области Локрида в Средней Греции. Здесь была произведена древнейшая в греческом мире (за исключением острова Крит) письменная кодификация законов.

1358

Конъектура Поста (Post). В рукописи: собственное имя «Энесий» (или «Энисий»). Мэй (Mai) предлагает читать «нечестивый».

1359

Таис (Таила) — имя знаменитой афинской гетеры, участвовавшей в походе Александра Македонского против Персии. Была любовницей, а затем женой Птолемея, первого македонского царя Египта. См.: Плутарх. Александр. 38.

1360

Согласно конъектуре Поста (Post): «среди всех».

1361

Согласно конъектуре Сидбурга (Sylburg): «принимаем».

1362

281 г. до н. э.

1363

Луканы — см. примеч. 2 к кн. XVII (XVIII). Бруттии — родственные луканам племена, жившие южнее их на крайнем юго-западе Италии (современная Калабрия).

1364

Пирр (319–27 2 гг. до н. э.) — с 30 6 г. до н. э. царь Эпира (запад северной Греции), в 289–28 8 гг. до н. э. — царь Македонии. Дальний родственник Александра Македонского.

1365

Война, поводом к которой послужило оскорбление римских послов (см. гл. 5–6), началась в том же 281 г. до н. э., и тогда же тарентинцы потерпели сокрушительное поражение от римлян, после чего начали переговоры с Пирром.

1366

Историю, изложенную в гл. 8, также см.: Плутарх. Пирр. 13.

1367

Консул 28 0 г. до н. э.

1368

Так назывались греческие жители Италии.

1369

Здесь и в следующей главе в рукописи «Лавиний» вместо «Левин».

1370

См. примеч. 11 к кн. XVII (XVIII).

1371

Для гл. XII ср.: Плутарх. Пирр. 16–17.

1372

Кавсия — широкополая македонская шляпа из войлока.

1373

Во время этой битвы (при Геракдее) Мегакл, принятый за царя, был убит, что едва не привело войско Пирра к поражению. См.: Плутарх. Пирр. 17.

1374

Речь идет о событиях после битвы при Гераклее (280 г. до н. э.), в которой римляне потерпели поражение. Пирр затем совершил показной поход на Рим, подойдя к городу на несколько десятков километров, но ситуация заставила его повернуть назад.

1375

Античные авторы считали включительно, поэтому реально Фабриций был консулом два, а не три года назад, т. е. в 282 г. до н. э.

1376

Фурии — греческий город на юго-востоке Италии, обратившийся к Риму за помощью против луканов. Разбив их, римляне ввели в Фурии свой гарнизон, вскоре изгнанный тарентинцами, что положило начало событиям, излагаемым в кн. XIX.

1377

В действительности — три года назад, т. е. в 283 г. до н. э. Одержал решающую победу при Ваднмонском озере над войском этрусков и галлов, правда, не сенонов, разгромленных в 284 г. до н. э., а бойев.

1378

О переговорах Пирра с Фабрицием и их результатах ср.: Ливий. Периоха кн. XIII; Плутарх. Пирр. 20.

1379

Пост (Post) предлагает вместо «сенаторов» читать «клиентов», Смит (Smit) — убрать слово «сенаторов».

1380

Заполнение лакуны сталкивается с проблемами. Райске (Reiske) предлагает: «Считай, что будешь не менее дорог [мне, чем мои друзья и родственники,] и будешь среди самых чтимых из моих гостей», или — «Считай, что [ты получишь] не меньше, [чем мои друзья,] и будешь среди самых чтимых из моих гостей». Пост (Post) предлагает: «Считай, что [я готов оказать тебе] не меньше [благодеяний, чем] самым чтимым из [друзей] и гостей».

1381

Битва при Гераклее в 280 г. до н. э.

1382

См. примеч. 29 к кн. VIII.

1383

Конъектура Кари (Сагу) и Поста (Post) — ср. начало гл. 14. В рукописях: «виновным».

1384

В гл. XIII. (1) названа цифра «три». Возможно, что послы были выбраны в конце года, а с Пирром встретились в начале следующего года, отсюда и добавился еще один год при отсчете консулата Фабриция.

1385

Талант — греческая мера веса, около 26,2 кг. Но талант был и счетный денежной единицей, равняясь 6 тыс. драхм.

1386

После Попликолы явно пропущено несколько имен, взятых для примера, на что указывает Силбург (Sylburg).

1387

В тексте употреблен термин «трибы» (территориальные подразделения римского государства), среди которых городские пользовались меньшим уважением, чем сельские. Однако речь явно идет о категории эρрариев, куда цензоры переводили римских граждан в наказание, исключая их из трибы. Эрарии были ограничены в своих гражданских правах: они не голосовали, не избирались на должности, платит подушную подать, произвольно установленную цензорами, и т. д.

1388

Такого города в Бруттии не было. Несомненно, речь идет о Консенции — главном городе бруттиев (ср.: Ливий. VIII. 24. 4; 14; 16), но неясно, что утеряно на месте лакуны.

1389

Книга начинается описанием расположения сил и самим ходом битвы Пирра с римлянами при Аскуле в 27 9 г. до н. э.

1390

Тарент — город в Южной Италии (совр. Таранто). Основан в конце VIII в. до н. э. спартанцами. В 282–27 2 гг. до н. э. вел войну с Римом, в которой, несмотря на помощь Пирра, потерпел поражение.

1391

Амбракия — город в Эпире (совр. г. Арта).

1392

Бруттии — народ из сабеллов, жители области Бруттий в Южной Италии. В IV в до н. э. сложился союз бруттиев. После вторжения Пирра в Италию союз подчинился Риму.

1393

Луканы — народ из сабеллов, жители области Лукания в Южной Италии. Были покорены римлянами в 27 2 г. до н. э.

1394

Феспроты — жители области Феспротия в Эпире.

1395

Хаоны — жители области Хаония в северо-западном Эпире.

1396

Этолийцы — жители Этолии, области в Средней Греции, граничившей с Эпиром.

1397

Акарнанцы — жители области Акарнания в Средней Греции.

1398

Афаманы — племя юго-восточного Эпира.

1399

Самниты — обитатели области Самний в Средней Италии. В 29 0 г. до н. э. в результате III Самнитской войны были покорены Римом. Однако во время похода Пирра выступили на его стороне против Рима.

1400

Молоссы — жители области Молоссия в Центральном Эпире.

1401

Латины — жители области Лаций в Средней Италии. Были завоеваны Римом в 33 8 г. до н. э.

1402

Кампанцы — жители области Кампания в Средней Италии. Окончательно подчинились Риму в 30 4 г. до н. э., после II Самнитской войны.

1403

Сабиняне — жители Средней Италии.

1404

Умбры — племя области Умбрия в Средней Италии.

1405

Вольски — племя Средней Италии.

1406

Марруцины, пелигны, ф(е)рентанцы — из сабеллов, жители Средней Италии, заключили союз с Римом в 30 4 г. до н. э. как члены Самнитской федерации.

1407

Возможно, здесь ошибка Дионисия — вместо «четвертый», как следует из описания в гл. I. Ср.: Дионисий. XX. 3.5.

1408

Ср. гл. 1.4 — где против. туканов и бруттиев стоит третий легион.

1409

Даунийцы — жители Апулии, области в Южной Италии.

1410

Арпы — город в Апулии.

1411

В тексте — ανδράποδα.

1412

Аскул — город в северо-западной Апулии (ныне Асколи-ди-Сатриано). Итог битвы при Аскуле получил название «Пирровой победы», т. е. победы, равной поражению, так как ценой огромных потерь Пирр разбил римлян.

1413

Регий — город в Бруттии (ныне Реджо-ди-Калабрия). В этой главе Дионисий дает разъяснение событий 282–279 гг. до н. э., прерывая немного рассказ о войне с Пирром.

1414

Фурии — город в Лукании, построенный на месте Сибариса.

1415

Гай Фабриций Лусцин — консул 282, 278 гг. до н. э. В 282 г. победил луканов и бруттиев при Фуриях и, освободив осажденный ими город, дошел до Регия и оставил там войско.

1416

Сидицины — народ из Кампании.

1417

Текст здесь испорчен, слова в квадратных скобках — конъектура, но речь идет о захвате Мессаны мамертинцами в 28 2 г. до н. э.

1418

Здесь, возможно, имеются в виду начальники отрядов, соответствующие римским военным трибунам. Но у Дионисия употреблено слово ταματάρχαι.

1419

На Сицилию в 27 9 г. до н. э.

1420

Гомер. Илиада. VII. 242–243. (Пер. Н. Гнедича).

1421

B тексте — δούλοι.

1422

По-видимому, речь идет о Дионисии Старшем (432–367 гг. до н. э.), тиране Сиракуз с 406 г. до н. э. В 399 г. до н. э. он овладел почти всей Сицилией (кроме той части, которая находилась в руках карфагенян) и укрепился в Южной Италии.

1423

Локры — жители города Локры Эпизефирийские, на самом юге Бруттия.

1424

Гиппонийцы — жители горда Гиппон, основанного Локрами Эпизефирийскими на западном берегу Бруттия.

1425

Эврип — пролив, отделяющий о. Эвбея от материковой Греции.

1426

Сосистрат — тиран Сиракуз, правивший примерно в 289–279 гг. до н. э.

1427

Лилибей — город на западном берегу Сицилии (совр. Марсала).

1428

Агафокл (361/360–289 гг. до н. э.) — тиран Сиракуз с 316 г. до н. э.

1429

В Локрах Эпизефирийских.

1430

Гомер. Одиссея. III. 146–147 (пер. В. Жуковского)

1431

Индийцы — здесь имеются в виду погонщики слонов.

1432

П. Корнелий Руфин был консулом 290 и 277 гг. до н. э., диктатором между 284 и 279 гг. до н. э.

1433

В тексте: «ойкеты», т. е. «домочадцы».

1434

Три представителя первой дипломатической миссии римлян ко двору Птолемея Филадельфа, отправленной в Египет в 273 г. до н. э., были известными людьми в Риме. Квинт Фабий Максим Гургес — глава этой миссии, консул 292, 276, 265 гг. до н. э., Квинт Огульний Галл, один из авторов закона Огульниев 300 г. до н. э., стал консулом 269 г. до н. э., Нумерий Фабий Пиктор, юный родственник Квинта Фабия Максима Гургеса, получил консульство в 266 г. до н. э.

1435

Гай Генуций Клепсина — в данном отрывке речь идет о втором его консульстве 270 г. до н. э.

1436

Introduction. Life of Dionysius //The Roman Antiquities of Dionysius of Halicarnassus. L.; Cambridge (Mass.), 1988. Vol. I. P. IX.

1437

Ibid. P. VIII IX.

1438

Античные риторики / Собр. текстов, ст., коммент. и общая ред. проф. А.А. Тахо Годи. Μ.. 1978. С. 319–322.

1439

Ссылки даются на текст в обновленном переводе Т.В. Васильевой в изд. «Античные риторики…».

1440

Подробнее об этом см. в кн.: Fasciane L. La Costituzione romana nella «Storia di Roma arcaica» di Dionigi d’Alicarnasso. Napoli, 1988. Pt. I. P. 1–7.

1441

Маяк И.Л.. Рим первых царей: Генезис римского полиса. Μ.. 1983. С. 79–86.

1442

Римляне сами приводили разные даты основания своего города. Еще в конце Республики пользовались датой Полибия — 751/750 гг. до н. э. Но вскоре распространилось мнение Аттика, поддержанное Варроном, — 753 г. до н. э. См.: Биккерман Э. Хронология Древнего Мира. Μ., 1975. С. 73. Думается, что дата Эратосфена излишне завышена, а Цинция Алимента — занижена. Приходится иметь в виду неточность «олимпийского» отсчета, так как указание на год Олимпиады может означать расхождение от 6 до 11 месяцев.

1443

Подробный историографический обзор см. в ки.: Fasciane L. Op. cil. P. 12–20.

1444

Niebuhr B.G. Römische Geschichte. В., 1853; Mommsen Th. Römisches Staatsrecht. Leipzig, 1887.

1445

Маяк И.Л. Рим первых царей… С. 6–8.

1446

Poucet Z. Réchérches sur la legende sabine des originés de Rome. Louvain, 1967. Idem. Les sabines auxoriginés de Rome // ANRW. B.; N. Y., 1972. Bd. LP. 48-135. Idem. Les Rois de Rome. Tradition et histoire. Louvain — la Neuve, 2000.

1447

Sermo F. Lotte per la terra e per la casa a Roma del 485 al 441 a C. // Legge e società nella repubblica Romana. Napoli, 1981; Capanelli D. Appunti sulla rogatio agraria di Sp. Cassio// Ibid.

1448

Gabba E. Studi su Dionigi d’Alicarnasso. La costituzione di Romolo // Athenaeum. 1960. 38.

1449

Fasciane L. Jl mondo nuovo. La Costituzione romana nella «Storia di Roma arcaica» di Dionigi d’Alicarnasso. Napoli, 1988–1993. Pt. I–II.

1450

Ibid. P. 28–30.

1451

Ibid. P. 35–36.

1452

Ibid. P. 36–37.

1453

Ibid. Р. 39–40.

1454

Ibid. Р. 39.

1455

Pallottino Μ. Le origini storiche dei popoli italici // Relazioni del X Congresso Internazionale di scienze storiche. V. Z. Firenze, 1955. Voi. 7. Esp. P. 90.

1456

Маяк И.Л. Рим первых царей… С. 36.

1457

Carandini A. La nascita di Roma. Dei, Lari, eroi e uomini all’alba di una civiltà. Torino, 1997. P. 500, 503–506; Маяк И.Л. Древнейший Рим в свете новейших раскопок // Антиковедение на рубеже тысячелетий: междисциплинарные исследования и новые методики: Тез. докл, конф. 29–30 нюня 2000. Μ., 2001. С. 71–73.

1458

Fidene. Una casa dell’età del ferro. Roma, 1998.

1459

Peruzzi E. Civiltà greca nel Lazio preromano. Firenze, 1998. P. 5–22.

1460

Hanslik R. Aelii // Der kleine Pauly. I. München, 1979. S. 88.

1461

De Sanctis I. Storia dei Romani. Firenze, 1960. Vol. IP. P. 9, 13; Низе Б. Очерк римской истории и источииковедеиия. СПб., 1899. С. 13.

1462

Низе Б. Указ. соч. С. 13, 83.

1463

De Martino F. Riforme del IV secolo a. C. // Diritto e società nell'antica Roma. Roma, 1979. P. 185.

1464

Capanellí D. Appunti sulla rogatio agraria di Sp. Cassio // Legge e società nella repubblica Romana. Napoli, 1981. Vol. I. P. 3–50.

1465

Serrao F. Lotte per la terra e per la casa a Roma // Legge e società… P. 98–99, 103–105. 114.

1466

Федорова Е.В. Латинская эпиграфика. Μ., 1969. С. 176–179. Она же. Ранняя латинская письменность VIII–II вв. до н. э. Μ., 1991. С. 33–39.

1467

В качестве примера — решение вопроса об имуществе изгнанного царя (Ливий. V. 1. 5; Дионисий. V. 6. 2).

1468

Fascione L. Op. cit. P. 65–66; 69–71.

1469

Sergi L. Da Alba Longa a Roma. Torino, 1934. P. 27; 31.

1470

Маяк И.Л. Рим первых царей… С. 70–72.

1471

Там же. С. 46; 84.

1472

Fasciane L. Op. cit. Pt. I. P. 41; Pt. II. P. 2–4.

1473

B современной науке выделяются собственно индоевропейская прародина и соответствующий ей раннеевропейский праязык Малой Азии не позднее VII — начала VI тысячелетия до н. э., а также позднеевропейская вторичная прародина, локализуемая в широком ареале Европы от Рейна до Волги (V-Ш тысячелетия до н. э.) с вариациями археологических культур, миграциями индоевропейцев и усилением этого процесса в начале III тысячелетия до н. э., что привело к распаду общеиндоевропейского едниства. См.: Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейцы и индоевропейский язык. Μ., 1984; Сафронов В.А. Индоевропейская прародина. Горький, 1989; Ренфрю К. Разнообразие языков мира, распространение земледелия и индоевропейская проблема // ВДИ. 1998. № 3. С. 118: 121; Тройский И.Μ. Очерки из истории латинского языка. Μ.; Л., 1953. С. 48–49; Гиндин Л.A. Население Гомеровской Трои. Μ., 1993. С. 14–15; 136; 164–165; 172; Дьяконов И.Μ. О прародине носителей индоевропейских диалектов. // ВДИ. 1982. № 3. С. 3–30; № 4. С. 11–25; Лелеков Д.А. К новейшему решению индоевропейской проблемы //ВДИ. 1982. № 3. С. 31–37.

1474

Имя позднего автора Гигина приведено не случайно. Ведь у него ясно виден сплав греко-римских воззрении на мир богов, объяснимый не только эллинскими влияниями на римскую культуру, но и проявлением изначально общих корней и стадий их развития. См.: Гигин. Мифы. Генеалогии. 1; Diod. V. 68–84; Hesiod. Theog. 117 и след.

1475

Гигин. Мифы. Генеалогии. 2.

1476

Так, например, он заявил, что тебенна — это тога, но откуда взято это слово, ему неизвестно, во всяком случае оно не кажется эллинским (III. 61. 1).

1477

Schulze W. Zur Geschichte Lateinischer Eigennamen. В., 1904.

1478

Маяк И.Л. Рим первых царей… С. 111–112.

1479

Guarducci Μ. La cosidetta fibula Prenestina // Atti della Accademia Nazionale dei lincei. Memorie. Classe di Seienze morale, storiche e filogiche. Ser. 8. Roma, 1980. Vol. 24, Fasc. 4.; Федорова E.В. Ранняя латинская письменность… С. 24–30.

1480

Георгиев В.И. О происхождении этрусков//ВДИ. 1952. № 4. С. 133–141: Georgier V.J. La lingua e l’origine degli Etruschi. Roma, 1979. Esp. P. 91–96.

1481

Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. Μ., 1970. С. 72.

1482

Peruzzi E. Origini di Roma. 1. P. 17–18.

1483

Фюстель де Куланж Н.Д. Гражданская община античного мира / Пер. Е. Корша. Μ., 1867.

1484

К сожалению, ученые 40-50-х годов XX в. (Н.А. Машкин, А.Г. Бокщанин и др.) не зафиксировали этого определения в исследовательских трудах (а упомянул его лишь С.И. Ковалев), но их ближайшие ученики и последователи от них восприняли его. См.: Кудрявцев О.В. Эллинские провинции Балканского полуострова во II в. н. э. Μ.. 1954. С. 7 и след.; Кошеленко Г.А. Греческий полис на эллинистическом Востоке. Μ., 1979. С. 4–22; Маяк И.М. Римляне ранней республики. Μ., 1993. С. 59–62, 140; Она же. К вопросу о понимании civitas в современной науке // Феномены истории: К 70-летию В.Л. Керова. Μ., 1996. С. 24–30; Она же. Значение ager publicus в раннереспубликанском Риме // Социальная структура и социальная психология античного мира. Докл. конф. Μ., 1993. С. 17–22; Фролов Э.Д. Тема полиса в новейшей историографии античности (К постановке вопроса // Античный полис. Л., 1979. С. 3–7; Андреев Ю.В. Античный полис и восточные города-государства// Там же. С. 8–27.

1485

Маркс К. Формы, предшествующие капиталистическому производству// Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т.46. 4.1. С. 461–487.

1486

Утченко С.Л. Кризис и падение Римской республики. Μ., 1965. С. 5–15, 29–30; Маяк И.Л. Рим первых царей… С. 260; Сморчков А.М. Сакральные основы формирования римской цивитас. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Μ., 1991.

1487

Маяк И.Л. Значение ager publicus… С. 18.

1488

Маяк И.Л. Взаимодействие властей в раннем Риме. Источниковедческие заметки к трактату Цицерона De repubblica // Ius antiquum. Древнее право. 1996. № 1. С. 28–33.

1489

Niebuhr В.G. Römische Geschichte. В., 1853. S. 229–231.

1490

Мейер Эд. Римский плебс // Очерки по экономической и социальной истории древнего мира и средних веков. СПб., 1899. С. 126–142. Адептом этих взглядов является в настоящее время Ж.-Кл. Ришар (Richard J.-Cl. Les origines de la plèbe Romaine. Essai sur la formation du dualisme patricio-plébéien. P., 1978).

1491

Маяк И.Л. Римляне ранней республики… С. 92; Токмаков В.Н. Военная организация Рима Ранней республики (VI–IV вв. до н. э·)· Μ., 1998. С. 69–70.

1492

Яйленко В.П. Архаическая Греция // Античная Греция. Μ., 1998. Т. 1. С. 154–165.

1493

De Martino F. Storia economica di Roma arcaica. Firenze, 1980. Vol. 1. P. 19–21.

Content

Дионисий Галикарнасский
Римские древности

Предисловие

Книга I

Книга II

Книга III

Книга IV

Книга V

Книга VI

Книга VII

Книга VIII

Книга IX

Книга X

Книга XI

Книга XII

Книга XIII

Книга XIV

Книга XV

Книга XVI

Книги XVII–XVIII

Книга XIX

Книга XX

И.Л. Маяк «РИМСКИЕ ДРЕВНОСТИ» ДИОНИСИЯ ГАЛИКАРНАССКОГО КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК

Примечания