Паоло Бачигалупи

Дети Морайбе

Paolo Bacigalupi

THE WINDUP GIRL

Copyright © 2009 by Paolo Bacigalupi

PUMP SIX AND OTHER STORIES

Copyright © 2008 by Paolo Bacigalupi

THE GAMBLER

Copyright © 2008 by Paolo Bacigalupi

MORIABE’S CHILDREN

Copyright © 2014 by Paolo Bacigalupi

MIKA MODEL

Copyright © 2015 by Paolo Bacigalupi

AMERICAN GOLD MINE

Copyright © 2019 by Paolo Bacigalupi

A FULL LIFE

Copyright © 2019 by Paolo Bacigalupi

FIXABLE

Copyright © 2019 by Paolo Bacigalupi

EFFICIENCY

Copyright © 2021 by Paolo Bacigalupi

THE SHALLOW STATE

Copyright © 2022 by Paolo Bacigalupi

Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC.,

Armonk, New York, U.S.A.

All rights reserved

© В. А. Гольдич, перевод, 2014

© В. А. Егоров, перевод, 2012

© К. С. Егорова, перевод, 2017

© М. Б. Левин, перевод, 2017

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Заводная[1]

Посвящается Анджуле

1

– Нет, не надо мне мангостанов. – Андерсон тянет руку и показывает пальцем. – Вот, вот это. Ко полламаи ни кхап. С красной шкуркой, с зелеными усиками.

Крестьянка улыбается, выставляя напоказ почерневшие от бетеля зубы, и тычет в сложенную рядом с ней горку фруктов:

– Ан ни чай май кха?

– Да, вот их. Кхап. – Андерсон кивает, вымучивая улыбку. – Как называются?

– Нго-о, – выговаривает она старательно, чтобы иностранец хорошо расслышал, и протягивает один на пробу.

– Не было таких раньше, – недоверчиво замечает Андерсон.

– Кха, – кивает крестьянка.

Он вертит диковину в руках, внимательно разглядывает со всех сторон. Больше похожа на цветастую актинию или на раздувшуюся рыбу-иглобрюха, чем на фрукт. Торчащие со всех сторон крупные зеленые усики щекочут ладонь. Шкурка отливает коричнево-рыжим – признак пузырчатой ржи. Андерсон принюхивается, но не чувствует ни малейшего запаха гнильцы. Похоже, плод совершенно здоров, хотя выглядит подозрительно.

– Нго, – повторяет крестьянка и, словно угадав мысли покупателя, добавляет: – Совсем новый. Пузырчатой ржи нет.

Андерсон рассеянно кивает. Бангкокский рыночный переулок-сой бурлит от утреннего наплыва покупателей. В воздухе висит неприятный запах, источаемый горами дурианов. В бочках с водой плещутся змееголовы и красноперые рыбы-пла. Тенты, сотканные из полимеров пальмового масла, провисают под тяжелыми лучами раскаленного тропического солнца. На землю падают тени от нарисованных на них вручную парусников торговых компаний и лика досточтимой Дитя-королевы. Мимо протискивается человек – он держит над головой кур, которых несет на убой; птицы хлопают крыльями, трясут алыми гребешками и отчаянно квохчут. Женщины в ярких юбках-пасин, улыбаясь, торгуются с продавцами – сбивают цены на пиратскую модификацию риса компании «Ю-текс» и томаты новой версии. Эти продукты Андерсона не интересуют.

– Нго, – снова говорит крестьянка, выводя покупателя из задумчивости.

Длинные зеленые усики щекочут ладонь, дразнят, требуют выяснить, откуда взялся этот фрукт, эта победа тайских генных хакеров – такая же, как томаты, баклажаны и перцы чили, которыми переполнены соседние прилавки. Все здесь так, будто сбылись пророчества грэммитской Библии[2], будто святой Франциск восстал из могилы и приготовился ступить на землю, неся щедрые дары – утраченные человечеством калории.

«И приидет он при звуке труб, и станет всюду рай…»

Андерсон крутит в ладони странный плод: ни дурного запаха, какой бывает при цибискозе, ни парши от пузырчатой ржи, ни крохотных узоров, которые оставляют после себя долгоносики с измененными генами. У Андерсона Лэйка своя карта мира: вместо стран на ней цветы, овощи, деревья и фрукты, но нигде среди них нет ни единой подсказки.

Нго. Тайна.

Он показывает крестьянке, что хотел бы попробовать фрукт. Та, проведя смуглым пальцем, легко счищает кожуру, обнажая бледную сердцевину – полупрозрачную, в прожилках, необычайно похожую на маринованные луковки, которые подают с мартини в Де-Мойне в клубах исследователей.

Андерсон берет плод и осторожно принюхивается. Пахнет цветочным сиропом. Нго. Невозможный фрукт. Еще вчера не существовал, еще вчера его было не найти ни на одном лотке во всем Бангкоке, а теперь – вот он, целые горы заняли все пространство вокруг этой чумазой женщины, которая сидит на корточках наполовину в тени тента. На шее торговки блестит позолотой и подмигивает Андерсону амулет: мученик Пхра Себ[3] – защита от мора, что напускают на растения компании-калорийщики.

Хорошо бы увидеть, как растет этот фрукт, думает Андерсон, на каком висит дереве, в листве какого кустарника прячется. Знать бы чуть больше, и можно предположить его род и семейство, сделать робкую попытку угадать, что за тайны генного прошлого жаждет разыскать тайское королевство. Но нигде ни малейшей зацепки, и остается лишь попробовать этот скользкий полупрозрачный шарик.

Взрыв насыщенного сладкого вкуса; липкий цветочный сироп мгновенно обволакивает язык. Андерсону кажется: он снова сынишка простого айовского фермера, стоит босиком посреди скошенного кукурузного поля компании «Хайгро», и агроном из «Мидвест компакт» только что угостил его крохотным, первым в жизни леденцом. Ошеломляющий, первый настоящий аромат после целой вечности безвкусной пищи.

На землю льется солнечный свет. Кругом толкотня, базарный шум, но Андерсон не замечает ничего. Закрыв глаза, он перекатывает во рту нго, смакует вкус прошлого, когда эти фрукты росли в изобилии, а цибискоз, японские долгоносики со взломанными генами, пузырчатая ржа и чесоточная плесень еще не опустошили сады и поля.

Солнце давит на плечи раскаленным грузом, мычат буйволы, где-то режут кур, а он блаженствует. Будь Андерсон грэммитом, рухнул бы прямо тут на колени, забился в экстазе и возблагодарил Небо за то, что на землю сошел рай.

Он сплевывает на ладонь черную косточку и улыбается. В бессчетных дневниках исследователей и ботаников минувших времен их авторы в поисках новых видов растений прорубались сквозь неизведанные джунгли, но ничто из найденного ими и близко не стоит с одним-единственным нго.

Тем ученым хотелось сделать открытие; ему посчастливилось стать свидетелем воскрешения.

Крестьянка так и сияет, понимая, что фрукты купят.

– Ао ги кило кха? Сколько?

– А не заразные?

Она показывает разложенные прямо на мостовой сертификаты министерства природы, тычет пальцем в даты инспекций.

– Самая последняя версия. Высший класс.

Андерсон разглядывает блестящие печати и думает, что она подкупила белых кителей – вряд ли товар проходил полную проверку на устойчивость к пузырчатой рже восьмого поколения и к цибискозу-111 седьмой и восьмой мутаций. Цинизм подсказывает, что в бумажках нет никакого смысла. Сверкающие на солнце замысловатые печати – скорее талисманы, в этом опасном мире людям с ними спокойнее. Если же опять грянет эпидемия цибискоза, сертификаты не помогут – старые тесты не определят новую мутацию. Народ станет молиться амулетам Пхра Себа, образу Рамы XIII, делать подношения в храме Священного столпа и кашлять ошметками легких, сколько бы министерских штампов ни украшало продукты.

Он кладет косточку нго в карман.

– Беру кило. Нет. Два. Сонг.

Андерсон протягивает крестьянке сумку из конопляного полотна и даже не думает торговаться. Сколько ни попросит – продешевит. Такие чудеса стоят всех денег мира. Редкий ген, благодаря которому растение не поддается мору или лучше перерабатывает азот, заставит прибыли взлететь до небес. Доказательства всюду, куда ни глянь. Рыночный переулок забит тайцами, покупают все подряд – от ю-тексовского риса со взломанным генетическим кодом до домашней птицы, у которой мясо красного цвета. Но все это – уже прошлые успехи генхакеров «Агрогена», «Пур-калорий» и «Тотал нутриент холдингз», плоды старой науки, произведенные в недрах лабораторий «Мидвест компакт».

Нго – иной. Нго – не из «Мидвеста». Тайское королевство умеет схитрить там, где остальные спасовали бы. Пока Индия, Бирма, Вьетнам и прочие рушатся, как плашки домино, голодают и вымаливают у монополистов-калорийщиков новые научные разработки, оно процветает.

Несколько прохожих останавливаются оценить покупку и, хотя Андерсон полагает, что заплатил немного, находят ее слишком дорогой и шагают дальше.

Крестьянка протягивает нго, и он от радости едва не заходится смехом. Ни одного из этих лохматых плодов не должно существовать в природе, с таким же успехом в сумке могли бы лежать живые трилобиты. Если его догадка о том, откуда взялись эти фрукты, верна, значит произошло возрождение, а такое потрясает не меньше, чем встреча с тираннозавром посреди Тханон-Сукхумвита[4]. Но в таком случае так же вернулись из небытия и томаты, картофель, перец, которыми завален рынок. На изобильных лотках стройными рядами лежат пасленовые со всхожими семенами – такого люди не видели уже несколько поколений. Будто нет ничего невозможного в этом тонущем городе: фрукты и овощи возвращаются с того света, давно вымершие цветы обрамляют проспекты, а за всем этим стоит министерство природы, которое творит чудеса с помощью генетического материала, добытого из безвозвратного прошлого.

С сумкой в руках Андерсон протискивается через рыночный переулок на соседний проспект. Движение бурлит – тханон Рамы IX больше похож на Меконг во время наводнения: толкутся утренние пешеходы, снуют велосипеды и рикши, вышагивают иссиня-черные буйволы, плетутся огромные мегадонты.

Из тени ветхого офисного небоскреба возникает Лао Гу, который на ходу сбивает тлеющий кончик сигареты. Опять пасленовые. Они повсюду. Нигде в мире их не найти, а тут – куда ни посмотри. Лао Гу прячет остатки табака в карман рваной рубахи и бежит вперед к рикше Андерсона.

Старый китаец – настоящее чучело в лохмотьях, но при этом везунчик. Почти весь его народ погиб, а он жив; собратья – беженцы-малайцы – теснятся в душных башнях времен Экспансии, как куры на птицефабрике перед убоем, а у него есть работа. У жилистого Лао Гу достаточно денег, чтобы баловать себя сигаретами марки «Сингха». По сравнению с другими владельцами желтых билетов беженцев он настоящий король.

Лао Гу, усевшись в седло, терпеливо ждет. Андерсон устраивается позади на пассажирском месте и приказывает:

– В офис. Бай кхап. – Потом переходит на китайский: – Зу ба.

Старик давит на педали всем весом, и экипаж с трудом влезает в общий поток. Вокруг тут же начинают возмущенно трезвонить другие велосипедисты – так, словно началась эпидемия цибискоза. Лао Гу не обращает на них внимания и въезжает в самую гущу.

Андерсон тянет руку еще за одним нго, но тут же себя осаживает – следует приберечь. Слишком уж эти фрукты ценны, не стоит набрасываться на них, как жадный ребенок. Тайцы извлекли прошлое из могилы, и, получив тому доказательство, надо получить от него настоящее неспешное удовольствие.

Он нетерпеливо постукивает пальцами по сумке и, желая отвлечься от фруктов, закуривает. Наслаждаясь каждой затяжкой, Андерсон вспоминает тот день, когда с изумлением обнаружил, что Тайское королевство процветает, а пасленовые растут здесь повсюду. Еще на память приходит Йейтс: расстроенный, тот сидит напротив, в воздухе между ними клубится дым – знак воскресшего прошлого.

* * *

– Пасленовые.

В сумеречном офисе «Спринглайфа» пламя спички выхватило багровое лицо Йейтса. Он прикурил, глубоко затянулся – кончик сигареты вспыхнул, затрещала рисовая бумага – и выпустил струю дыма в потолок, где вентиляторы с механическим приводом гоняли душный, как в сауне, воздух.

– Баклажаны, томаты, перцы чили, картофель, жасмин, nicotiana, – Йейтс слегка взмахнул сигаретой, поднял бровь, – она же табак, – и снова сделал затяжку, скосив глаза на огонек.

Из полумрака выступали рабочие столы и выключенные компьютеры с ножными динамо. По вечерам, после закрытия завода, могло показаться, что пустые столешницы – вовсе не свидетельство полного упадка; что сидевшие за ними люди разошлись по домам отдохнуть перед новым тяжелым днем. Если бы не слой пыли на стульях и компьютерах, то в сумерках среди падавших на мебель полосок лунного света, который пробивался сквозь деревянные ставни, вполне можно было бы представить, что предприятие благоденствует.

Медленно вращались лопасти механических вентиляторов. Ритмично поскрипывали протянутые под потолком ремни из лаосской резины – твердый ручеек кинетической энергии, текущий от центральных пружин завода.

– Сначала у тайцев в лабораториях удача за удачей, – сказал Йейтс, – а тут еще ты появляешься. Я не суеверен, а то решил бы, что они и тебя наколдовали из воздуха, как те помидоры. Хотя понимаю: всякому организму – свой хищник.

– Ты должен был сообщать об их достижениях. У тебя есть обязанности помимо фабрики.

Йейтс поморщился. По его лицу – настоящему справочнику о вреде тропического климата, – как реки по земле, бежали лопнувшие сосудики; они покрывали щеки и расчерчивали пунктиром мясистый нос. Йейтс моргнул и уставил на Андерсона взгляд своих почти бесцветных глаз – мутный, словно пропитанный навозным смрадом городской воздух.

– Стоило догадаться, что ты закроешь мою нишу.

– Ничего личного.

– Да, ерунда – дело всей жизни. – Такой же трескучий смех бывал у больных на ранней стадии цибискоза. Не знай Андерсон, что все сотрудники «Агрогена» привиты от новых штаммов, немедленно убежал бы.

– Я возводил все это годами, – Йейтс махнул рукой в сторону смотровых окон, выходивших в цех, – а ты говоришь «ничего личного». У меня тут спиральные пружины размером с кулак, и в каждой – миллиарды джоулей. Соотношение вес—емкость в четыре раза выше, чем у любых других на рынке. Это без пяти минут революция, а ты хочешь взять все и выбросить. – Он наклонился к Андерсону. – Люди не знали настолько компактных источников энергии со времен бензина.

– И не узнают, пока не начнешь их выпускать.

– Я уже близко. Надо только разобраться с водорослевыми ваннами, в них вся загвоздка.

Андерсон промолчал. Йейтс решил продолжать:

– Здесь основной принцип – звук. Когда ванны станут давать достаточный объем…

– Ты должен был сразу поставить нас в известность, как только увидел, что здесь начали продавать пасленовые. Тайцы уже пятый сезон преспокойно выращивают картофель, у них явно появился свой банк семян, а от тебя – ни слова.

– Это не по моей части. Мое дело – накопители энергии, а не сельское хозяйство.

Андерсон фыркнул в ответ:

– И где ты возьмешь калории, чтобы заводить свои чудо-пружины, если случится неурожай? Пузырчатая ржа теперь мутирует каждые три сезона. Генхакеры-восстановители вскрывают нашу сою-про и пшеницу тотал-нутриент. Сопротивляемость долгоносикам у последней версии кукурузы хайгро шестьдесят процентов, и вдруг мы узнаем, что у тебя тут вокруг, оказывается, генетический рай. Люди голодают…

– Вот только не надо о спасении жизней, – хохотнул Йейтс. – Я видел, что случилось с банком семян в Финляндии.

– Не мы взорвали их запасники. Кто же знал, что финны – такие фанатики.

– Да любой идиот догадался бы, что так и произойдет, – компании-калорийщики репутацию себе заработали что надо.

– Это была не моя операция.

– Наша любимая отговорка, – снова засмеялся Йейтс. – Компания что-нибудь натворит, а мы все разводим руками и делаем вид, будто ни за что не отвечаем. Оставили Бирму без сои-про – мы отошли в сторонку и сказали, что споры об интеллектуальной собственности – не по нашей части. А люди голодают точно так же. – Он затянулся, выпустил клуб дыма. – Сказать по правде, не понимаю, как такие, как ты, могут спокойно спать.

– Просто. Молюсь Ною, святому Франциску и благодарю Бога за то, что мы пока на шаг впереди пузырчатой ржи.

– Ну так что теперь – закроешь завод?

– Нет, разумеется. Производство пружин пусть себе идет.

– Вот как? – оживился Йейтс.

Андерсон только пожал плечами:

– Хорошее прикрытие.

* * *

Тлеющий кончик сигареты обжигает руку, Андерсон выбрасывает окурок на дорогу, потирает большой и указательный пальцы. Лао Гу крутит педали, прокладывая путь сквозь плотное движение. Мимо плывет Бангкок, Город божественных воплощений.

Монахи в одеждах шафранового цвета бредут по тротуарам, прикрываясь черными зонтами. В монастырскую школу стайками бегут дети – толкаются, теснятся, хохочут, что-то кричат друг дружке. Уличные торговцы широко раскидывают руки, увешанные гирляндами из бархатцев – подношениями храму, – и поднимают повыше над головами блестящие на солнце амулеты преподобных монахов, которые защищают от всего подряд – от бесплодия до чесоточной плесени. На передвижных лотках с едой шипит и дымится горячее масло, попахивает ферментированной рыбой; под ногами покупателей мерцают силуэты чеширов, которые громко мяукают в ожидании объедков.

Высоко над улицей смутно маячат старые башни времен Экспансии, одетые в лианы и плесень; окна давно выбиты, каменные кости дочиста обглоданы, обшивка вспучивается на солнце. Жить в них невозможно – ни лифтов, ни кондиционеров. Сквозь поры в стенах местами валит черный дым от костров на сухом навозе – беженцы из Малайи пекут лепешки-чапати и наспех заваривают кофе, пока не налетели белые кители, не взяли штурмом душный небоскреб и не избили самовольных захватчиков.

Посреди дороги сидят согнувшиеся в глубоком поклоне беженцы с севера, с угольной войны, и протягивают кверху руки – отточенный жест, просьба о помощи. Поток велосипедов, рикш и запряженных в повозки мегадонтов обтекает их, как речная вода – валуны на стремнине. Губы и носы нищих будто головками цветной капусты покрыты густой бахромой шрамов фагана, зубы черны от бетеля. Андерсон бросает к их ногам деньги и, проезжая мимо, чуть кивает в ответ на благодарные ваи[5].

Вскоре впереди возникают беленые стены и узкие проезды промышленного района фарангов. Склады и фабрики стоят тесно, в воздухе пахнет солью и гниющей рыбой. Длинные улицы будто сплошь обросли коростой – везде сидят торговцы, прикрываясь от страшного солнечного пекла кусками брезента и одеял. Чуть дальше видны шлюзы и укрепления дамбы короля Рамы XII, которая сдерживает мощь голубого океана.

Трудно постоянно не вспоминать об этих высоких стенах и о том, с какой силой давит на них вода; трудно представлять себе Город божественных воплощений и не думать о катастрофе, только и ждущей своего часа. Но тайцы упорны, они затратили массу усилий на то, чтобы спасти священный город Крунг-Тхеп[6] от потопа. Работающие на угле насосы, постоянное укрепление дамбы и искренняя вера в мудрость правящей династии Чакри помогают им пока держать в узде ту мощь, что поглотила Нью-Йорк, Рангун, Мумбаи и Новый Орлеан.

Лао Гу едет медленно, раздраженно трезвонит заполонившим проезд чернорабочим-кули. На их смуглых спинах покачиваются ящики из древесины марки «всепогодная», гипнотически ходят из стороны в сторону логотипы китайских спиральных пружин «Чаочжоу», антибактериальных рукояток «Мацусита» и керамических водяных фильтров «Бо Лок». Заводские стены сплошь расписаны иллюстрациями к учению Будды, ликами досточтимой Дитя-королевы, а между ними втиснуты нарисованные от руки картинки прошедших боев по муай-тай, тайскому боксу.

Огромной крепостью над толпой возвышается фабрика «Спринглайф», вдоль верхнего этажа пунктиром идут вентиляционные отверстия, в них медленно вращают лопастями огромные вентиляторы. На другой стороне проулка стоит здание-близнец – чаочжоуская фабрика велосипедов. Между двумя строениями – обычный затор из торговых тележек с едой, здесь рабочие покупают закуски и обеды.

Лао Гу с трудом пробивается на фабричный двор и высаживает Андерсона у центрального входа. Тот берет сумку с нго и ненадолго замирает, глядя на широкие, под мегадонтов, восьмиметровые ворота. Следовало бы назвать предприятие по-другому: «Йейтсов каприз». Этот Йейтс был страшный оптимист. Андерсон в красках вспоминает, как тот горячечно убеждал его в поразительных свойствах водорослей со взломанными генами, рылся в столе, искал нужные схемы и неразборчиво написанные заметки, не переставая возмущаться:

– Нельзя заранее ставить крест на моей работе из-за одного только провала того проекта, «Океанских даров». Если водоросли отверждать правильно, их способность поглощать вращательный момент вырастет экспоненциально. Не важно, какой у них калорийный потенциал, – думай о промышленном применении. С моей помощью весь рынок хранения энергии будет твой, дай только время. Или хотя бы испытай прототип пружины, прежде чем примешь решение.

Андерсон входит внутрь. Фабричный грохот прогоняет воспоминание о последнем, отчаянном вопле Йейтса в защиту своей идеи.

Мегадонты с ревом тянут рычаги воротов, медленно вышагивая вокруг центральных валов, – огромные головы опущены, хоботы волочатся по полу, ритмично лязгает упряжь. Эти существа, полученные генным взломом, – живое сердце главного движущего механизма, который передает энергию конвейерам, вентиляторам и всем машинам фабрики. Рядом в красно-золотых одеждах идут надсмотрщики – члены профсоюза, покрикивают на зверей и время от времени подстегивают их, заставляют гигантских, выведенных из слонов животных трудиться усерднее.

В дальнем конце завода поточная линия выплевывает только что скрученные спиральные пружины; те отправляются на технический контроль, а оттуда в отдел упаковки, где их раскладывают по местам и оставляют до никому не известного дня и часа. Когда в цех входит Андерсон, рабочие бросают дела и вдоль всего конвейера бежит волна ваи – друг за другом тайцы подносят сложенные ладони ко лбу.

Улыбаясь, подбегает Баньят, начальник отдела контроля, и тоже делает ваи.

Андерсон отвечает тем же, но более небрежно.

– Что с качеством?

Баньят снова улыбается:

– Ди кхап. Хорошо. Уже лучше. Идемте, я покажу. – Он машет рукой, и дежурный бригадир, по имени Нам, ударяет в колокол, приказывая остановить конвейер. – Тут кое-что интересное. Вы будете довольны.

Андерсон отвечает сдержанной улыбкой – вряд ли тот вообще может его чем-либо порадовать, – потом достает из сумки нго и протягивает Баньяту:

– Есть успехи? В самом деле?

Баньят, почти не замечая фрукта, счищает шкурку и кладет полупрозрачную сердцевину в рот. На лице – ни следа удивления, никакой необычной реакции. Проглатывает чертов нго не задумываясь – и все. Андерсон морщится. Фаранги узнают новости последними – так всегда говорит Хок Сен, когда на него накатывает паранойя и он думает, будто Андерсон хочет его уволить. Наверняка Хок Сен тоже знает об этом фрукте или, если спросить, сделает вид, что знает.

Баньят кидает косточку в кормушку мегадонтов и ведет Андерсона вдоль конвейера:

– Мы починили вырубной пресс.

Нам снова звонит в колокол, рабочие отходят от своих мест. По третьему сигналу погонщики-махуты ударяют мегадонтов бамбуковыми прутами, животные устало замирают. Конвейер замедляет ход. На дальнем конце фабрики скрипят и пощелкивают барабаны с промышленными пружинами – маховики нагоняют в них энергию, тот живительный сок, который запустит механизмы, едва Андерсон закончит проверку.

Баньят ведет Андерсона мимо поточной линии, мимо кланяющихся рабочих, одетых в бело-зеленые цвета своей гильдии, и отодвигает занавеску, сделанную из полимеров пальмового масла, – за ней открывается зал очистки. Здесь со сказочной расточительностью распыляют промышленное открытие Йейтса: результатом его случайного генетического изобретения покрывают спиральные пружины. Женщины и дети, заметив Андерсона, снимают маски с тройным фильтром и приветствуют своего кормильца почтительным ваи. По бледным от порошка лицам бегут дорожки пота, темная кожа видна только рядом с фильтрами вокруг носа и рта.

Андерсон с Баньятом проходят помещение насквозь и ныряют в зной разрезочного цеха. От нагревающих ламп исходит жар, в воздухе стоит резкий запах резервуаров, где выращивают водоросли со взломанными генами. Под потолком ярусами висят сушильные сетки, размазанная по ним масса из водорослей сочится водой, усыхает и чернеет, постепенно превращаясь в густую пасту. На взмокших от пота рабочих почти нет одежды – только шорты, майки и защитные каски. Ни сильная вытяжка, ни бешеное вращение лопастей вентиляторов не спасают – здесь как в печи. По шее Андерсона бежит пот, рубашка мгновенно намокает.

– Вот тут. – Баньят показывает на разобранный режущий механизм, который лежит у конвейера, и добавляет негромко: – Ржавчина.

Андерсон присаживается, рассматривает поближе.

– Я думал, мы проверяли на ржавчину.

– Это все соленая вода, – говорит Баньят, нервно улыбаясь. – Океан близко.

Андерсон с недовольным видом поднимает взгляд на сетки, с которых капает.

– Никакого прока ни от резервуаров, ни от этих решеток. Какой дурак решил использовать избыток жара для просушки водорослей? Энергоэффективность, чтоб ее…

Теперь Баньят улыбается растерянно.

– Так вы заменили резец?

– Теперь надежность – двадцать пять процентов.

– Вот как? Настолько лучше? – Андерсон небрежно кивает и делает знак ответственному за инструмент. Тот через весь зал кричит Наму. Снова звенит колокол, в нагревающие лампы и горячие прессы подают электричество. Андерсона резко обдает жаром, и он шарахается в сторону. Каждое включение этих приборов встает в пятнадцать тысяч батов налогов – столько «Спринглайф» послушно отстегивает в угольный бюджет королевства. Йейтс, конечно, ловко втиснул фабрику в госраспределение угля, но непременные взятки все же заоблачно велики.

Центральный маховик набирает обороты, механизмы под полом оживают, по зданию проходит дрожь, половицы начинают вибрировать. Словно адреналин по венам, по приводам пробегает кинетическая энергия – взрывное предчувствие силы, которая вот-вот запустит производственную линию. Возмущенно трубит и умолкает под ударом хлыста мегадонт. Стон маховиков превращается в вой и внезапно стихает – поток джоулей входит в движущую систему.

Главный по линии снова звонит в колокол. Рабочие подходят к режущим механизмам и выравнивают резцы: изготовление небольших двухгигаджоульных спиральных пружин требует особой тщательности. Чуть дальше идет скручивание – гидравлические стойки с шипением поднимают вверх вырубные прессы с только что отремонтированными прецизионными резцами.

– Сюда, пожалуйста, кун. – Баньят указывает Андерсону на зарешеченную кабину.

Колокол Нама звонит в последний раз. Приводы скрипят, приходят в движение. Андерсона на мгновение охватывает трепет. Рабочие приседают за защитными экранами. Из направляющих выползает проволока и тянется по горячим валикам. На металл ржавого цвета распыляют мерзко пахнущий реагент, а тот образует глянцевую пленку, к которой вскоре ровным слоем прилипнет Йейтсов порошок из водорослей.

С грохотом падает пресс. Андерсон представляет силу удара, и у него сводит зубы. Обрубленная проволока звонко щелкает, уходит за штору в зал очистки и через полминуты появляется вновь – уже бледно-серая, в пыльном налете порошка из водорослей. Горячие ролики передают ее дальше, в агонию последних мук формовки: металл станут скручивать туже и туже, истязая молекулярную структуру, затягивая в спираль. Нарастает оглушительный скрежет. На стягиваемую проволоку льется дождь из смазки и оставшейся от водорослей жидкости, брызги летят на рабочих и оборудование, затем сжатую пружину стряхивают с линии – теперь ее установят в корпус и отправят в отдел контроля качества.

Вспыхивает желтая лампочка – можно выходить. Рабочие выбегают из кабин и переустанавливают пресс, из недр цеха закалки с шипением выползает новая струйка ржавого на вид металла. Дребезжат на холостом ходу валики. Прикрытые форсунки готовятся выдать следующую порцию смазки – прочищаются, выплевывая в воздух мельчайшие капельки влаги. Рабочие заканчивают установку прессов и ныряют в укрытия. Если произойдет сбой, пружинная проволока станет неуправляемым лезвием, которое со страшной силой хлестнет через весь цех. Андерсон как-то видел обычный исход промышленной аварии: вскрытые, будто мягкие манго, головы, срезанные части тел и поллаковские брызги крови.

С грохотом падает пресс и отрубает заготовку пружины – очередную из сорока за час; теперь ее шансы оказаться на складе брака в министерстве природы всего лишь семьдесят пять процентов. Миллионы уходят на производство мусора, и еще миллионы на его уничтожение – неутомимая палка о двух концах. Йейтс то ли случайно, то ли со зла где-то напортачил, и больше года ушло на то, чтобы полностью разобраться в проблеме – исследовать водорослевые ванны, где вызревает материал для революционной оболочки пружин, заново создать кукурузную смолу, которой заливают места стыковки пружины и механизма, сменить процедуру работы отдела контроля качества и понять, как почти круглогодично стопроцентная влажность влияет на производство, придуманное для более сухого климата.

Откинув штору, из зала очистки в облаке бледной пыли входит рабочий: на темном лице струйки пота, комочки грязи и капли спрея пальмового масла. Сквозь проем на секунду мелькают его коллеги – тени в снежной круговерти светлого порошка, в который утрамбовывают пружинную проволоку, чтобы ту не застопорило от мощного сжатия. Пот рабочих, калории, плата за уголь – все ради одного: создать Андерсону правдоподобное прикрытие, пока он разгадывает тайну пасленовых и нго.

Любой разумный бизнесмен давно прикрыл бы фабрику – даже Андерсон, хотя и он понимает кое-что в производстве спиральных пружин нового поколения. Однако ни у его рабочих, ни у профсоюзов, ни у белых кителей и внимательных наблюдателей, которых в королевстве немало, – ни у кого не должно возникнуть сомнений в том, что он настоящий увлеченный предприниматель, а для этого фабрика должна работать, причем на полную мощность.

Андерсон жмет Баньяту руку и хвалит за хорошую работу.

В самом деле, досадно: завод мог бы преуспеть. Дух захватывает от того, как работают пружины Йейтса. Он сумасшедший, но не идиот. Андерсон сам наблюдал, как крохотный корпус со спиралью, пощелкивая, час за часом отдавал джоули энергии, в то время как одни пружины весом в два раза больше не вырабатывали и четверти такой мощи, а металл других, не выдержав страшного давления, терял молекулярную структуру и сливался в сплошную массу. Время от времени Андерсон чувствовал, что вот-вот поддастся вдохновению Йейтса.

Он делает глубокий вдох, ныряет в зал очистки, выходит из него с другой стороны в клубах дыма и водорослевого порошка, потом снова вдыхает – в воздухе пахнет растертым по полу навозом – и шагает по лестнице в контору. Позади снова слышен рев, – судя по всему, кому-то из мегадонтов больно. Андерсон примечает одного из погонщиков-махутов – вал номер четыре, еще одна проблема в длинном списке неприятностей «Спринглайфа», – и открывает дверь.

В офисе мало что изменилось с тех пор, как он впервые сюда пришел. Все тот же сумрак, все та же гулкая пустота и выключенные компьютеры с ножными динамо. Лезвия солнечных лучей, проходя сквозь красно-коричневые деревянные ставни, прорезают дымку воскурений в честь тех богов, что не спасли в Малайе китайский клан Хок Сена. Внутри не продохнуть от аромата сандаловых палочек, в углу безостановочно текут вверх шелковистые нити дыма – поднимаются над алтарем, где у мисок с ю-тексовским рисом и облепленными мухами манго сидят улыбчивые золотые статуэтки.

Хок Сен уже за компьютером – жилистой ногой раскачивает педаль привода, ток от которого питает микропроцессоры и двенадцатисантиметровый дисплей. В сером отсвете экрана Андерсон успевает заметить быстрый взгляд – всякий раз, когда открывается дверь, старик вздрагивает в страхе, что его пришли убивать. Этот испуг – будто галлюцинация, такая же, как исчезновение чеширов: только что ты его видел, а через секунду уже не знаешь, был ли кот на самом деле. Но Андерсон достаточно хорошо знает беженцев-желтобилетников и может распознать подавленный ужас. Он прикрывает дверь, заводской шум стихает, Хок Сен успокаивается.

Андерсон кашляет и отгоняет от лица дым.

– Я же просил тебя не жечь эту дрянь.

Старик пожимает плечами, не переставая крутить динамо и стучать по клавишам.

– Открыть окна? – Его голос шуршит, словно бамбук по песку.

– Господи, нет, конечно. – Андерсон, щурясь, глядит на пекло за ставнями. – Просто жги их дома, а тут они мне не нужны.

– Хорошо.

– Я не шучу.

Хок Сен на секунду отрывает взгляд от монитора – по выражению скуластого лица и запавших глаз видно, что у старика отлегло от души, – и снова принимается стучать по клавишам своими паучьими пальцами.

– Это на удачу, – бормочет он и продолжает с сиплым негромким смешком: – Даже заморским дьяволам нужно везение. Учитывая все проблемы фабрики, вы, возможно, оценили бы помощь Будая[7].

– Дыми не здесь. – Андерсон кидает на стол сумку с сегодняшней находкой, растягивается в кресле и вытирает лоб. – Жги их дома.

Старик едва заметно кивает в ответ. Под потолком медленно вращаются ряды механических вентиляторов, бамбуковые лопасти лениво гоняют горячий воздух. Хок Сен и Андерсон совершенно одни среди вереницы пустых столов и выключенных компьютеров. По грандиозному замыслу Йейтса, тут должен был работать целый штат продавцов, логистов, кадровиков и секретарей.

Андерсон перебирает нго и показывает один Хок Сену:

– Видал такие?

Тот мельком смотрит на фрукт с зелеными усиками, говорит:

– Тайцы называют их «нго», – и продолжает просматривать таблицы, в которых никогда не появится новых данных, и подсчитывать убытки, которые никогда не попадут в отчеты.

– Как их называют тайцы, я знаю. – Андерсон подходит, кладет нго рядом с компьютером. Хок Сен вздрагивает и глядит на плод с испугом, как на скорпиона. – Фермеры на рынке мне сказали. В Малайе такие были?

– Я… – Старик прикусывает язык. Видно, как он старается взять себя в руки, подчинить воле стремительный калейдоскоп эмоций. – Я…

Страх то накатывает, то отпускает. Едва ли один из ста малайских китайцев спасся во время Казуса. Ему, как ни посмотри, очень повезло, и все же Андерсон жалеет старика: один простой вопрос, вид какого-то фрукта – и тот готов бежать без оглядки.

Хок Сен хрипло дышит и смотрит на нго, не моргая.

– В Малайе не было. Такое только тайцы могут, – наконец произносит он и тут же возвращается к работе: глаза – в монитор, воспоминания – под замок.

Андерсон ждет еще какой-то реакции, но старик упорно глядит на экран. Тайна нго не прояснилась.

Он шагает обратно к своему столу разобрать почту. На углу лежит подготовленное Хок Сеном срочное: квитанции, налоговые документы. Андерсон с головой уходит в бумаги: подписывает чеки профсоюзу погонщиков мегадонтов, ставит печати на бланках утилизации и попутно теребит на груди рубашку – влажный воздух с каждой минутой все жарче.

Через некоторое время Хок Сен произносит:

– Вас спрашивал Баньят.

Андерсон рассеянно кивает.

– На вырубном прессе обнаружили ржавчину. Заменили – надежность выросла на пять процентов.

– Значит, теперь двадцать пять?

Андерсон пожимает плечами, перелистывает бумаги, заверяет печатью расчет угольного налога в министерство природы, говорит:

– Так он мне сказал, – и кладет документ обратно в конверт.

– Все равно убыточно. Ваши пружины на полезное дело не раскручиваются – держат свои джоули под замком, как Сомдет Чаопрайя – Дитя-королеву.

Андерсон раздражен, но защищать свой товар сейчас не хочет.

– Баньят рассказал вам о питательных резервуарах? Тех, где выращивают водоросли?

– Нет, только о ржавчине. А в чем дело?

– Обнаружили загрязнение: часть из них не дает… – Хок Сен колеблется. – Поверхностная пленка – она не нарастает.

– Даже не упомянул.

Снова неуверенная пауза.

– Уверен, он пытался сказать.

– И что говорит? Насколько все плохо?

– Не знаю. Просто пленка не отвечает требованиям.

Андерсон хмурит лоб:

– Я его уволю. Зачем мне начальник отдела качества, который боится рассказать о проблемах?

– Вероятно, вы не очень внимательно слушали.

Андерсон уже готов выдать тираду по поводу людей, которые заводят разговор, а к сути не переходят, но его прерывает рев мегадонта, да такой, что дрожат стекла. Он закрывает рот и прислушивается к крикам погонщиков.

– Четвертый вал. Махут никуда не годен.

– Тайцы все никуда не годны, – комментирует Хок Сен, не отрываясь от компьютера.

Андерсона веселит, что такое сказал желтобилетник, но он сдерживает смешок и говорит, возвращаясь к бумагам:

– Значит, он хуже остальных. Его надо заменить. Запомни – вал номер четыре.

Ритм ножного динамо сбивается.

– Непростая задача, разрешите заметить. Даже Навозный Царь идет на уступки профсоюзу погонщиков. Без мегадонтов джоули пришлось бы вырабатывать с помощью человеческой силы, а такая позиция невыгодна при переговорах.

– Мне все равно. Этого – уволить. Придумай какой-нибудь мягкий способ, чтобы без ажиотажа. – Андерсон берет на подпись очередную кипу чеков.

Хок Сен не отступает:

– Кун, с профсоюзом очень трудно торговаться.

– Поэтому у меня есть ты, а у тебя – такая вещь, как полномочия. – Андерсон продолжает перелистывать бумаги.

– Да, разумеется, – холодно отвечает Хок Сен. – Благодарю за ценные указания.

– Ты постоянно говоришь мне, что я не разбираюсь в местных обычаях. Вот ты и займись – уволь махута. Мне все равно: мягко это будет или все потеряют лицо, но придумай, как его выгнать. Держать таких на силовой установке опасно.

Хок Сен поджимает губы, но больше не возражает. Андерсон думает, что уж теперь тот выполнит задание. Он возвращается к бумагам и строит недовольную мину: перед ним очередное разрешительное письмо из министерства. Только тайцы способны так замысловато представить взятку договором об оказании услуг. Они вежливы, даже когда вымогают у тебя деньги. Или когда возникают проблемы с водорослевыми резервуарами. Баньят…

Андерсон окликает Хок Сена.

– Я разберусь с махутом, – отвечает тот, не поднимая взгляда и продолжая печатать. – Он уйдет, даже если вам это припомнят на переговорах насчет новых премий.

– Рад слышать, но я о другом. – Андерсон хлопает ладонью по столу. – Ты сказал – Баньят жаловался на то, что на водорослях не вырабатывается пленка. Где – в старых резервуарах или в новых?

– Я… Он толком не объяснил.

– Разве ты не говорил мне на прошлой неделе, что к нам идет новое оборудование? Новые резервуары, новые питательные культуры?..

Пальцы старика на секунду сбиваются с ритма. Андерсон делает вид, что озадачен: энергично перелистывает бумаги, но уже знает – ни квитанций, ни бланков о прохождении карантина там нет.

– Где-то был список… Точно помню: ты говорил – уже едет. – Он смотрит на Хок Сена. – Я вот думаю и все больше удивляюсь – откуда загрязнение? Неоткуда ему взяться, если новое оборудование уже растаможили и установили.

Старик молчит и упорно продолжает печатать, будто не слышал вопроса.

– Ты мне все рассказал?

Хок Сен не отрываясь глядит в монитор. В тишине слышен только стук подножки и мерное поскрипывание вентиляторов.

– Декларация еще не готова, – говорит он наконец. – Груз по-прежнему на таможне.

– Он должен был пройти на прошлой неделе.

– Произошли накладки со сроками.

– Ты же сказал мне, что проблем не возникнет. Ты уверял, говорил, лично поедешь и поторопишь. Я тебе даже еще денег дал.

– У тайцев свое представление о сроках. Может быть, сегодня к вечеру доставят; может быть, завтра. – Хок Сен изображает все понимающего человека. – Все они лентяи – не то что мы, китайцы.

– Так ты дал им взятку? Часть должна была пойти в министерство торговли, белому кителю – их карманному инспектору.

– Я заплатил им.

– Достаточно?

Хок Сен щурит глаза:

– Я заплатил.

– Ты же не оставил себе половину?

Тот нервно смеется:

– Конечно, я все отдал.

Андерсон еще какое-то время пристально смотрит на желтобилетника – не соврал ли, потом кидает бумаги на стол. Он даже не вполне понимает, какое ему до всего этого дело; злит, что старик считает его дурачком, которого легко провести. Андерсон снова глядит на сумку с нго. Возможно, Хок Сен догадывается, что фабрика – лишь прикрытие для чего-то еще… Он гонит подозрения прочь и продолжает наседать:

– Ну так что – завтра?

– Вероятнее всего, да, я почти уверен.

– Ну кто бы сомневался!

Хок Сен никак не реагирует – даже не ясно, уловил ли сарказм. Старик необычайно хорошо говорит по-английски, и все же они постоянно натыкаются на стену непонимания, и загвоздка тут скорее в разнице их культур, чем словарных запасов.

Андерсон продолжает перебирать бумаги: сплошные налоги и зарплатные чеки. Он переплачивает сотрудникам вдвое – еще один повод не иметь дел с королевством. «Тайскую работу – тайцам». По всей стране голодают беженцы-желтобилетники, а нанимать их запрещено. По закону место Хок Сена – на бирже труда среди прочих переживших Казус в Малайе. Если бы не его знание языка и бухгалтерского дела, да не снисходительность Йейтса – нищенствовал бы, как остальные.

В кипе бумаг он находит конверт, адресованный ему персонально. Печать, как водится, сломана: Хок Сен все никак не усвоит, что личная переписка – табу. Тысячу раз это обсуждали, но старик упорно «ошибается».

Внутри приглашение. От Райли. Предлагает встречу.

Андерсон задумчиво постукивает карточкой по столу. Райли. Осколок эпохи Экспансии, допотопный плавник, выброшенный приливной волной тех времен, когда бензин стоил дешево, а кругосветные путешествия занимали не недели, как теперь, а считаные часы. Когда с затопленных полос бангкокского Суварнабхуми поднимались в воздух последние лайнеры, он стоял по колено в прибывающей океанской воде и глядел им вслед. Потом поселился в заброшенном здании со своими подружками, пережил их, завел новых и продолжал наслаждаться яствами, деньгами и опиумом высшей пробы. Если верить россказням Райли, его не взяли ни государственные перевороты, ни реставрации, ни эпидемии, ни голод. Теперь, весьма довольный собой, похожий на жабу, покрытую старческими пигментными пятнами, он поживает в башне Плоенчит, которую именует «клубом», и учит вновь прибывших иностранцев забытому с наступлением эпохи Свертывания искусству буйных гулянок.

Андерсон бросает карточку на стол. Что бы там ни задумал старикан, приглашение само по себе вполне невинно. Райли протянул в королевстве столько лет исключительно благодаря своей паранойе. Андерсон, пряча улыбку, искоса смотрит на Хок Сена. Эти двое отлично бы спелись – что один, что другой мыкаются на чужбине вдали от родины, оба выживают благодаря уму и крайней подозрительности.

– Если сейчас у вас нет других дел, кроме как наблюдать за моей работой, – замечает Хок Сен, – то сообщаю: профсоюз владельцев мегадонтов просит пересмотра своих ставок.

Андерсон, оглядывая гору расходных документов, отвечает:

– Сомневаюсь, что они сообщили об этом настолько вежливо.

Хок Сен откладывает ручку:

– Тайцы вежливы всегда. Даже когда угрожают.

Внизу снова трубит мегадонт.

Андерсон бросает на старика красноречивый взгляд:

– Вот тебе и козырь, когда дойдешь до увольнения махута с четвертого вала. Черт возьми, я вообще ничего не буду им платить, пока сами не прогонят этого поганца.

– Профсоюз силен…

Фабрика сотрясается от нового звериного рева. Андерсон вздрагивает и поворачивает голову к смотровым окнам:

– …и туп! Да что же они с ним делают? Пойди посмотри.

Хок Сен хочет сказать «нет», но Андерсон бросает на старика такой взгляд, что тот молча встает; его невысказанный протест прерывается трубным воем, от которого начинают опасно дребезжать стекла.

– Какого…

Здание снова вздрагивает, но теперь к звуку примешивается пронзительный металлический скрип: заклинило силовую установку. Андерсон с Хок Сеном бегут к смотровому окну – старик успевает первым и замирает, разинув рот.

Прямо на них уставлен желтый глаз размером с хорошую тарелку. Покачиваясь на задних ногах, снаружи стоит мегадонт. Его четыре бивня спилены, но десять тонн мышц и ярости – и без них серьезная угроза. Животное пяти метров в холке рывком натягивает цепи, которыми приковано к вороту, вздымает хобот и открывает огромную пасть. Андерсон зажимает уши.

Оглушающий рев валит его на пол, в голове звенит.

– Где махут?!

Хок Сен только мотает головой – вряд ли он разобрал вопрос. Андерсон и сам слышит все словно сквозь вату. Он кое-как встает и толкает дверь наружу в тот самый момент, когда мегадонт вдребезги разбивает четвертый вал. Щепки острым дождем летят во все стороны – Андерсон вздрагивает, чувствуя, как деревянные иглы вонзаются ему в кожу.

Внизу махуты лихорадочно снимают могучих животных с привязи, тянут подальше от обезумевшего зверя, кричат, понукают; мегадонты возмущенно ревут – инстинкты заставляют их забыть дрессуру и прийти на помощь собрату. Все рабочие-тайцы, кроме погонщиков, бегут из здания прочь.

Взбесившееся животное снова нападает на вал и разбивает его рычаги. Там, где стоял махут, – кровавое месиво.

Андерсон кидается назад в офис, лавирует между столами, прыгает на крайний, скользит по нему и падает на пол прямо перед сейфами.

Пот застилает глаза, пальцы скользят по наборному диску – 23 влево, 106 вправо, – перескакивают на следующую ручку – лишь бы не сбиться, лишь бы не начинать снова. Внизу опять трещит древесина, кричат те, кто подошел к мегадонту слишком близко.

Сбоку, совсем рядом возникает Хок Сен.

Андерсон машет ему уйти:

– Всех рабочих наружу! Всех до последнего!

Он продолжает набирать комбинацию – старик кивает, но мешкает. Андерсон бросает на него яростный взгляд:

– Быстро!

Хок Сен неохотно подчиняется и бежит к двери, его команды тонут в треске и воплях паникующих рабочих. Андерсон докручивает последний диск и рывком открывает дверцу. За ней – бумаги, пачки пестрых купюр, конфиденциальные документы, пневматическая винтовка и… пружинный пистолет.

Он недовольно морщится: «Йейтс. И сюда пролез, старый мерзавец. Будто послал своего духа-пхи следить за мной», заводит пружину, засовывает оружие за пояс, потом смотрит, есть ли в винтовке заряд. Снова слышны вопли. По крайней мере, Йейтс подготовился к неприятностям. Старикан был наивен, но далеко не глуп. Андерсон нагнетает в ружье воздух и бежит к двери.

Движущая система и конвейер в цехе контроля качества забрызганы кровью. Сколько человек погибло – не разобрать, явно не один махут. В воздухе сладковато пахнет внутренностями, которые размазаны вдоль всей дорожки мегадонта вокруг вала. Животное – гора генетически сконструированных мускулов – опять встает на задние лапы и изо всех сил натягивает последнюю цепь.

Андерсон наводит винтовку, краем глаза замечает, как поднимается еще один зверь, слышит его ликующий трубный рев, видит, что махуты уже не в силах с ним сладить, но заставляет себя не думать об охватывающем фабрику хаосе и сосредотачивается на оптическом прицеле.

Перекрестье пробегает по рыжеватой стене морщинистой шкуры. В приближении мегадонт выглядит огромным – промазать невозможно. Андерсон переключает винтовку в автоматический режим, делает выдох и выпускает из резервуара сжатый воздух.

Из ствола вылетает облако дротиков. Ярко-оранжевые точки усеивают бок животного. К его центральной нервной системе бежит заряд токсинов, разработанных в «Агрогене» на основе осиного яда.

Андерсон опускает винтовку. Без оптики дротики на шкуре почти не видны. Еще несколько секунд – и зверь умрет.

Животное поворачивается и упирает полный дремучей ярости взгляд прямо в Андерсона. Тот с изумлением осознает, что мегадонт будто бы понимает, кто в него стрелял.

Зверь наваливается и рвет стальную цепь – звенья со свистом рассекают воздух и бьют по конвейерной линии. Убегающий рабочий падает замертво. Андерсон отшвыривает бесполезную винтовку и достает пружинный пистолет – игрушка против десяти тонн живого бешенства, но другого оружия у него нет. Животное шагает вперед. Андерсон жмет на курок так быстро, как только может. Заточенные по краям диски бессильно отскакивают от громады.

Хобот сбивает его на пол и тут же туго, по-змеиному обвивает ноги. Андерсон брыкается, тянет руки к дверному косяку. Колени сжимает так сильно, что в глазах темнеет – зверь будто хочет раздавить его, как напившегося крови комара, но вместо этого начинает тянуть к балкону. Андерсон отчаянно ловит пальцами скользящие мимо перила и взмывает в воздух. Его больше ничто не держит.

Он летит под раскатистый ликующий рев мегадонтов. Стремительно приближается бетонный пол фабрики. Удар. Темнота. «Лежи и умирай». Андерсон заставляет себя не терять сознание. «Просто умри». Хочет встать, откатиться в сторону, сделать хоть что-то, но ничего не выходит. Перед глазами плывут цветные разводы. Огромный зверь дышит совсем рядом.

Пятна сливаются в одно большое: это мегадонт – дремучая ярость в рыжеватой шкуре. Животное поднимает ногу – вот-вот раздавит Андерсона в лепешку. Тот перекатывается на бок – тело ниже пояса не действует – и ползет с трудом, слишком медленно, руки скользят по бетону, как паучьи лапы по льду. «Господи, не хочу так умирать. Не здесь, не так…» Он будто ящерица, которой прижали хвост – ни встать, ни убежать; один шаг гигантского слона – и погибнет, превратившись в кашу.

Мегадонт трубит. Андерсон видит через плечо, как тот опускает ногу, шатается, будто пьяный, фыркает, взмахивает хоботом, задняя часть туловища отказывает, он оседает и глядит по-собачьи ошалело, не понимая, что с его телом. Передние ноги медленно разъезжаются, и мегадонт со стоном падает в месиво из соломы и навоза. Его глаза – растерянные, почти человечьи – точно напротив Андерсона. Животное тянет хобот – могучую, но уже непослушную змею, – неуклюже хлопает им по полу, хочет схватить, но лишь бессильно толкает человека. Шумное раскаленное дыхание вырывается из открытой пасти потоками сладковатого воздуха.

Андерсон медленно отползает, встает на колени, потом в полный рост – кое-как, неуверенно, борясь с головокружением. Мегадонт продолжает следить за ним желтым глазом, в котором уже погасла ярость, и хлопает длинными ресницами. Андерсон хочет понять, что сейчас чувствует животное – ощущает ли, как стремительно отказывает его нервная система, знает ли, что вот-вот наступит конец, или просто испытывает усталость.

Ему почти жалко этого зверя. Вместо грубо спиленных бивней – четыре грязных беловатых овала с оббитыми краями, каждый шириной с фут. На коленях язвы, вся пасть в чесоточных наростах. Вблизи, когда видно, как грудная клетка мегадонта ходит вверх-вниз, как безвольно обмякли мышцы, зверь кажется просто замученным существом – существом, не созданным для битв.

Последний вздох, тело обмякает.

Повсюду суетятся люди, тянут Андерсона куда-то, помогают раненым, ищут погибших. Кругом толпа униформ: красно-золотых профсоюзных, зеленых спринглайфовских; на огромную тушу лезут махуты.

Андерсон на секунду представляет стоящего рядом Йейтса, который курит табак и злорадствует: «А говорил – уедешь через месяц», – но вместо него возникает Хок Сен – шелестящий голос, темные глаза-миндалины, костлявые руки, – трогает его за шею и видит на своих пальцах красную влагу.

– У вас кровь.

2

– Поднимай! – командует Хок Сен.

Пом, Ну, Кукрит и Канда наваливаются на сломанный вал, тянут его вверх из гнезда, будто огромную занозу из тела великана, в зазор проскальзывает Маи.

– Ничего не видно! – кричит она снизу.

Мускулы играют на спинах Пома и Ну, которые еле удерживают всю конструкцию, не давая той рухнуть на место. Хок Сен встает на колени, опускает вниз фонарь, девушка берет его на ощупь и уносит в темноту. Механический светильник – потряси, и заработает – стоит больше ее; старик очень надеется, что рабочие не уронят вал в гнездо, пока она там.

Проходит минута.

– Ну? Треснул? Нет?

Тишина. Лишь бы Маи нигде случайно не застряла. Хок Сен садится на корточки и ждет, пока девочка все там осмотрит. Кругом кипит работа – все приводят в порядок. Тушу, словно мухи, облепили члены профсоюза: блестящие мачете, четырехфутовые костепилки, руки по локоть красны от трудов – разнимают целую гору плоти. Обильно течет кровь, под снятой шкурой видны мышцы и жилы.

Хок Сена передергивает – точно так же расправлялись и с его людьми: им тоже пускали кровь и тоже на разрушенной фабрике. Какие уничтожили склады, каких погубили людей… Он смотрит по сторонам и живо вспоминает, как пришли зеленые повязки со сверкающими мачете наперевес и спалили его хранилища. Мотки джутовой нити, запасы тамаринда, пружины – все погибло в дыму и огне. Хок Сен отводит взгляд, отгоняя воспоминания, и заставляет себя дышать ровнее.

Едва в профсоюзе погонщиков прослышали о гибели животного – немедленно прислали мясников. Хок Сен хотел заставить их вытащить тушу из цеха и сделать все снаружи, чтобы сразу начать ремонт главного привода, но те отказались, и теперь вдобавок к суете здесь все сильнее смердит и вьются тучи мух.

Кости мегадонта торчат, будто океанские кораллы, в густо-алой толще мяса. Кровь рекой течет в ливневые коллекторы Бангкока к работающим на угле помпам, что берегут город от потопа. Хок Сен угрюмо смотрит на поток: бессчетные калории уходят в никуда. Мясники работают споро, но трудиться им предстоит бо́льшую часть ночи, пока не разделают всю тушу.

– Ну чего она там? – кряхтит Пом, который вместе с Ну и остальными по-прежнему изо всех сил держит вал. Старик возвращается к делам насущным и кричит в темноту:

– Маи, что видно?

В ответ неразборчивое бормотание.

– Ну тогда вылезай! – Он снова садится на корточки и утирает пот – на фабрике жарче, чем в кастрюле с рисом. Мегадонтов развели по загонам, поэтому энергии нет – ни для конвейеров, ни для вентиляторов. Влажная жара и зловоние от мертвых тел окутывают людей душным одеялом – в точности как на бойнях в Клонг-Тои[8]. Хок Сен с трудом сдерживает приступ тошноты.

Рядом с тушей возгласы и оживление: из вспоротого брюха вывалились внутренности. Сборщики потрохов – люди Навозного Царя – тут же бросаются к ним и начинают лопатами переваливать в ручные тележки этот щедрый источник калорий, щедрый и ничем не зараженный, – полученное, скорее всего, пойдет свиньям на окраинные фермы Навозного Царя или китайцам – беженцам из Малайи, которые живут под его протекцией в душных старых башнях времен Экспансии. То, что не съедят животные и желтобилетники, отправят вместе с ежедневным урожаем негодных фруктов и навоза в компост-машины, где эта масса станет разлагаться на удобрения и метан, который позже осветит зеленоватыми огоньками городские улицы.

Хок Сен задумчиво теребит свою счастливую родинку. Отличный бизнес у этого Навозного Царя – монополия охватывает почти весь город. Удивительно, как его до сих пор не сделали премьер-министром. Впрочем, будь у него, крестного отца крестных отцов, самого влиятельного криминального авторитета-джаопора за всю историю королевства, такое желание, оно немедленно бы исполнилось.

«Вот только заинтересует ли его мое предложение? Разглядит ли возможности для своего бизнеса?»

Ход его мыслей прерывает голос Маи.

– Треснул! – кричит она снизу и через секунду вылезает из темноты, вся в поту и пыли. Ну с компанией бросают пеньковые веревки, вал с грохотом падает в гнездо, да так, что вздрагивает пол. По лицу девушки пробегает легкий испуг – понимает, что ее чуть не раздавили, – но уже через мгновение она опять спокойна. Беспечное дитя.

– Ну? Что треснуло-то? Сердечник?

– Да, кун, рука вот посюда влазит. – Маи показывает на запястье. – И во втором, дальнем, то же самое.

– Тамади![9] – вырывается у старика вопреки его спокойствию – он ждал чего-то подобного. – А цепной привод?

– Все звенья, какие видела, гнутые.

– Тогда зови Лина, Лека, Чуана…

– Чуан умер. – Девушка показывает на кровавые разводы там, где мегадонт растоптал двоих рабочих.

– Верно. – Хок Сен морщится. Чуан, а еще Нои, Капипхон и бедолага Баньят из отдела контроля – этот уже не узнает, как вышел из себя Андерсон, когда услышал о загрязнении водорослевых ванн. Новые расходы: тысячу батов семьям погибших, две – родным Баньята. Старик снова делает кислое лицо. – Значит, зови кого-то еще из вашей шайки чистильщиков, такого же мелкого, – полезете вниз. Пом, Ну, Кукрит – вытаскивайте вал. Полностью вынимайте – надо осмотреть систему приводов звено за звеном. Механизмы нельзя запускать, пока все не осмотрим.

– Куда спешить-то? – с усмешкой говорит Пом. – Когда еще запустимся… Заставить профсоюз опять работать – тут фаранг одним мешком опиума не отделается. Тем более после того, как пристрелил Хаприта.

– Рано или поздно заработает, и начнем мы тогда без четвертого вала, – обрывает его Хок Сен. – Королевское разрешение на спил дерева такого же диаметра дадут не сразу, потом его какое-то время станут сплавлять с севера – и то если повезет и в этом году придут муссоны, – а до тех пор на фабрике будет дефицит энергии. Ты вот о чем подумай: кое-кто вообще окажется не у дел. – Он кивком указывает на вал. – Работу дадим только самым усердным.

Пом, пряча злобу, виновато делает ваи:

– Простите, кун, я позволил себе необдуманные слова. Я совсем не хотел нагрубить.

– Вот так-то, – кивает старик и с недовольным видом отворачивается, хотя втайне согласен с Помом: прежде чем мегадонты снова тяжело зашаркают вокруг валов, будут мешки опиума, взятки, пересмотры энергетического контракта – новые расходные статьи в бюджете. И это не считая тех денег, что пойдут монахам за церемониальные песнопения, а может, браминам, или специалистам по фэншую, или медиумам, которые испросят разрешение у пхи, успокоят рабочих и уговорят их вернуться на злосчастную фабрику.

– Тань сяншен![10]

Возглас отвлекает Хок Сена от подсчета убытков. Напротив, у шкафчиков с одеждой, сидит ян гуйдзы[11] Андерсон Лэйк, которому женщина-врач обрабатывает раны. Поначалу этот заморский демон хотел, чтобы его штопали наверху, но старик настоял, чтобы все происходило в цеху, у всех на глазах – пусть рабочие видят и залитый кровью светлый костюм, и самого Андерсона, больше похожего на вылезшего из могилы пхи, зато живого и неиспугавшегося. Если лицо можно потерять, то сейчас он его зарабатывает. Бесстрашный чужестранец.

Андерсон отхлебывает виски прямо из бутылки, купить которую попросил Хок Сена, будто тот ему слуга какой-нибудь. Старик отправил Маи, та принесла поддельный «Меконг» с этикеткой, как у настоящего, и прилично сдачи – столько, что Хок Сен отсыпал ей за сообразительность пару батов на чай и сказал, глядя в глаза: «Помни мою доброту». Та серьезно кивнула в ответ.

В прежней жизни китаец решил бы, что купил немного преданности этой девочки, но здесь и сейчас может лишь рассчитывать, что та не убьет его сразу, если тайцы вдруг решат взяться за китайцев-желтобилетников и выгнать их всех в зараженные пузырчатой ржой джунгли. Возможно, за эти чаевые он выгадал себе немного времени. А может, и нет.

– До чего упрямый заморский демон – все время ерзает, – говорит на мандаринском доктор Чан, когда Хок Сен подходит поближе.

Чан тоже из желтых билетов. В королевстве этим беженцам нельзя зарабатывать себе на жизнь, но некоторые хитростью и уловками умудряются обходить запреты. Если белые кители узнают, что она таскает рис из кормушки тайских врачей… Хок Сен гонит от себя эту мысль. Помочь земляку, пусть даже самую малость, – стоящее дело, что-то вроде искупления за прошлое.

– Постарайтесь, чтобы выжил, – с едва заметной улыбкой говорит Хок Сен. – Он нам еще нужен – чеки подписывать.

Доктор Чан смеется:

– Тин мафань. Давно я никого не шила, но ради вас вытащу это мерзкое создание хоть с того света.

– Если вы и в самом деле такой талант, подхвачу цибискоз – позову лечить.

– Чем она недовольна? – встревает ян гуйдзы, который ни слова не понимает.

– Тем, что вы все время вертитесь.

– Коряво работает. Скажи, пусть штопает быстрее.

– А еще доктор Чан говорит, что вам очень и очень повезло. Щепка прошла в сантиметре от артерии. Чуть в сторону – и вашей кровью тоже залило бы пол.

К удивлению Хок Сена, Лэйк улыбается и глядит на мясников, которые разделывают тушу.

– Щепка… Я думал, меня мегадонт убьет.

– Да, вы чуть не умерли.

Вот это была бы катастрофа – инвесторы мистера Лэйка тогда опустили бы руки. От одной этой мысли старику не по себе. Влиять на Йейтса было, конечно, куда проще, чем на ян гуйдзы, но без этого упрямого заморского демона фабрику точно прикрыли бы.

Хок Сен с досадой понимает, что когда-то у него завязались отличные отношения с Йейтсом, а теперь вместо них – натянутые с Лэйком. Собственное невезение плюс упрямство ян гуйдзы – и снова надо придумывать, как выживать дальше и как возрождать свой клан.

– Думаю, вам стоит отпраздновать спасение, – подбрасывает он идею. – Сделать подношения Гуанинь[12] и Будаю, поблагодарить их за такую удачу.

Лэйк ухмыляется, уставив на старика дьявольские омуты водянисто-серых глаз:

– Чертовски хорошая мысль! – Будто чокаясь, он приподнимает наполовину пустую бутылку «Меконга». – Всю ночь буду отмечать.

– Найти вам компанию?

На лице заморского демона тут же застывает нечто вроде омерзения.

– Моя компания – не твое дело.

Хок Сен проклинает себя, но вида не подает – очевидно, зашел слишком далеко и опять разозлил это создание.

– Разумеется. Я не хотел оскорбить вас. – Старик торопливо делает ваи.

Ян гуйдзы, начисто забыв о веселье, обводит взглядом цех:

– Большой ущерб?

Хок Сен пожимает плечами:

– Вы были правы насчет сердечника – он треснул.

– А основная цепь?

– Проверим каждое звено. Возможно, нам повезет и выяснится, что пострадали только второстепенные передачи.

– Это вряд ли. – Заморский демон протягивает ему бутылку, Хок Сен мотает головой, пытаясь скрыть отвращение. Лэйк понимающе подмигивает, отпивает и вытирает губы тыльной стороной ладони.

В толпе мясников опять шумят – из туши с новой силой хлещет кровь. Голова животного наклонилась – ее уже наполовину отняли. Чем дальше, тем сильнее останки напоминают не целое и когда-то живое существо, а скорее детский конструктор для сборки мегадонта из мельчайших деталей.

Хок Сен размышляет, как бы ему заставить профсоюз поделиться с ним прибылью от продажи незараженного мяса. Маловероятно, учитывая скорость, с которой они застолбили за собой право разделать тушу, но не исключено – когда станут пересматривать энергетический договор или требовать компенсации.

– Возьмете себе голову? – спрашивает он Лэйка. – Хороший выйдет трофей.

Ян гуйдзы оскорбленно отказывается.

Хок Сен раздражен ответом, но вида не подает. С этим заморским демоном и сам осатанеешь – тот вечно зол, настроение скачет, как у ребенка: сейчас весел, а через секунду уже скандалит. Но тут ничего не поделаешь: карма. Она сделала мистера Лэйка демоном, и она же свела с ним Хок Сена. Что толку жаловаться на ю-тексовский рис, если умираешь от голода.

Лэйк замечает недовольный взгляд старика и поясняет:

– Это была не охота, а уничтожение. Один выстрел дротиками – и готово. Спортивный азарт тут ни при чем.

– Конечно. Очень благородно с вашей стороны. – Старик расстраивается еще больше: он рассчитывал заменить остатки бивней составом из кокосового масла, а саму слоновую кость продать лекарям у храма Ват Бовонивет, но даже эти деньги уплывают из рук. Все без толку. Хок Сен подумывает, не втолковать ли Лэйку, сколько стоят лежащие перед ним мясо, калории и кость, но бросает эту затею – заморский демон ничего не поймет, а только разозлится еще сильнее, как, впрочем, и обычно.

– Смотри – чеширы явились, – замечает Лэйк.

Вокруг туши бродят заметные лишь по мерцанию шкур, похожие на кошек существа – сгустки теней и бликов, которых привлек запах падали. Ян гуйдзы глядит на них с явной неприязнью, Хок Сен – отчасти с уважением. Эти твари хитры – благоденствуют там, где их все ненавидят. Можно даже подумать, что эти дьявольские кошки чуют кровь еще до того, как она прольется, будто умеют заглядывать в будущее и точно знают, где их вскоре ждет обед. Чеширы осторожно подходят к липкому красному озерцу. Мясник пинком отшвыривает одного, но воевать тут бесполезно – животных слишком много.

Лэйк отхлебывает виски.

– Нам их не выгнать.

– Можно позвать детей-охотников. Недорого.

Ян гуйдзы только машет рукой:

– На Среднем Западе такие тоже есть.

«Только у наших причины посерьезнее», – думает Хок Сен, но решает не спорить. Позвать ловцов все равно надо: если этих дьявольских тварей не распугать, рабочие станут шептаться, что несчастье навлек пхи Оун, злой дух – повелитель чеширов.

Коты подходят все ближе, их то видно, то нет, шкуры принимают оттенки всего, что находится рядом. Животные опускают головы к кровавым разливам, и их переливчатые рыжие и угольно-черные пятна краснеют.

По слухам, чеширов вывела компания-калорийщик – то ли «Пур-калории», то ли «Агроген» – по приказу одного из начальников; говорят – как сувенир для гостей ко дню рождения его дочери, когда той исполнилось столько же, сколько кэрролловской Алисе.

Дети разобрали котят по домам, те дали потомство с обычными кошками, и через двадцать лет чеширы заселили все континенты; теперь только два процента их потомства напоминает старых животных – Felis domesticus с лица земли исчезли. В Малайе зеленые повязки ненавидели китайцев и чеширов одинаково, только последние, насколько известно Хок Сену, по-прежнему живут там и процветают.

Доктор Чан кладет очередной стежок, ян гуйдзы вздрагивает и бросает на нее злобный взгляд:

– Ну все, хватит.

Та делает ваи, пряча испуг за сложенными ладонями, и шепчет Хок Сену:

– Он снова дернулся. Анестезия плохая, я к такой не привыкла.

– Я дал ему виски для обезболивания. Заканчивай, я все улажу, – успокаивает ее старик и добавляет, глядя на сяншена Лэйка: – Осталось совсем немного.

Тот корчит недовольную мину, но оставляет доктора в покое и дает ей спокойно зашить рану. Затем старик отводит женщину в сторону и вручает конверт с деньгами. Та начинает кланяться, однако Хок Сен тут же прерывает поток благодарностей:

– Здесь больше, чем договаривались, – я попрошу тебя передать вот это письмо. – Он протягивает второй конверт. – Мне надо поговорить с главным вашей башни.

– С Собакотрахом? – Доктора передергивает от омерзения.

– Вот услышит он это прозвище и перережет всю твою родню, сколько их там осталось.

– Это очень жестокий человек.

– Просто передай записку, о большем не прошу.

Доктор Чан нерешительно берет конверт:

– Вы всегда так добры к нашей семье. И все соседи об этом говорят, даже делают подношения богам по… вашей утрате.

– О, моя помощь ничтожно мала, – вымучивает улыбку Хок Сен. – Нам, китайцам, непременно надо держаться вместе. Там, в Малайе, мы, может, и были из разных регионов и говорили на разных языках, но тут мы все как один – обладатели желтых билетов. Мне так стыдно, что я не могу сделать для вас больше.

– Другие и того не делают. – Она по чужой для обоих традиции делает ваи и уходит.

Глядя ей вслед, Лэйк говорит:

– Тоже желтобилетница?

– Да, – кивает Хок Сен. – В Малайе была врачом. Тогда, до Казуса.

Чужестранец какое-то время молчит, будто обдумывает сказанное.

– А что – за работу она берет меньше тайских докторов?

Хок Сен бросает на ян гуйдзы быстрый взгляд, пытаясь угадать, какой ответ тот хочет услышать.

– Да, гораздо меньше. А дело знает хорошо. Даже лучше их. А берет меньше. Врачами работать можно только тайцам, вот она и сидит почти без дела. Лечит желтобилетников, у которых и денег-то нет. Для нее просто потрудиться – уже счастье.

Лэйк кивает, явно о чем-то размышляя; Хок Сен очень хочет знать, о чем именно. Белый человек – сплошная загадка. Старик иногда думает: как народу ян гуйдзы, который слишком глуп, чтобы стать хозяином мира, это тем не менее удалось, причем не единожды? Преуспели во время Экспансии; энергетический коллапс заставил их поначалу вернуться домой, но потом они явились снова со своими компаниями-калорийщиками, эпидемиями и патентованным зерном… Их будто боги берегут. Если подумать, Лэйк должен был погибнуть, стать фаршем, одной кучей с останками Баньята, Нои и того безымянного погонщика с четвертого вала – он, конечно, во всем и виноват, потому что напугал мегадонта. И все же вот заморский демон – сидит себе и жалуется на какой-то несчастный укол, а то, что завалил десятитонного зверя одним выстрелом, его никак не волнует. Очень странные создания эти ян гуйдзы. В свое время Хок Сен часто вел с ними торговые переговоры, но даже не подозревал, что понимает в них так мало.

– Махутам снова нужно будет дать денег, без взяток на работу не выйдут, – сообщает старик.

– Знаю.

– А еще нанять монахов – читать на фабрике молитвы, чтобы успокоить рабочих, потом обязательно ублажить пхи. Это дорого встанет. Начнут говорить, что тут завелись злые духи, что место плохое, или что домик духов слишком маленький, или что во время стройки вы срубили дерево, где жил пхи. Придется нанять предсказателя или даже специалиста по фэншуй – тогда люди поверят, что здесь хорошее место. Потом махуты потребуют надбавку за вредность…

– Я хочу заменить погонщиков, – обрывает его Лэйк. – Всех до последнего.

Хок Сен шумно втягивает воздух сквозь сжатые зубы:

– Это невозможно. Все энергетические договоры в городе идут через профсоюз мегадонтов. У них разрешение правительства, а у белых кителей – монополия. С профсоюзами нам не сладить.

– Они никуда не годны. Им тут не место. С меня хватит.

Хок Сен неуверенно улыбается, не понимая, шутит фаранг или говорит всерьез.

– У них же королевский мандат. Идти против него – все равно что сказать: «Давайте поменяем людей в министерстве природы».

– А что, отличная мысль! – хохочет Лэйк. – Договорюсь с «Карлайлом и сыновьями», будем каждый день писать жалобы на высокие налоги и на закон о лимитах на уголь, заставим Аккарата, министра торговли, рассмотреть наше дело. – Он смотрит прямо на Хок Сена. – Но ведь ты же не захочешь так работать, верно? – Его взгляд внезапно становится ледяным. – Ты любишь, чтобы все было по-тихому, да с торгом; если договор, то без лишнего шума.

Хок Сену не по себе. Бледная кожа, светло-серые глаза – этот заморский демон такое же страшное и непостижимое существо, как чешир.

– Злить белых кителей – очень неумно, – бормочет старик. – Молния бьет в самое высокое дерево.

– Типичная философия желтобилетника.

– Как скажете. Но благодаря ей я, в отличие от многих, жив. У министерства природы большая власть. Что бы ни происходило, генерал Прача и его белые кители стоят на ногах крепко. Им был нипочем даже переворот двенадцатого декабря. Играете с коброй – готовьтесь к укусу.

Лэйк, кажется, вот-вот что-то возразит, но вместо этого только пожимает плечами и бросает:

– Ну да, ты лучше знаешь.

– За это вы мне и платите.

– Зверь не должен был вырваться, – говорит ян гуйдзы, глядя на мертвого мегадонта, и отхлебывает из бутылки. – Вот только цепи-то проржавели. Поэтому никаких компенсаций. Ни цента – и точка. Это мое последнее слово. Если бы мегадонта приковали как надо, не пришлось бы его убивать.

Хок Сен молча соглашается и прибавляет:

– Без компенсаций все же не выйдет, кун.

– Я понимаю – монополия, – недовольно отвечает Лэйк, холодно улыбаясь. – Дурак этот Йейтс, что организовал фабрику именно тут.

Старику беспокойно – Лэйк ведет себя как капризный ребенок. Детским поступком можно разозлить белых кителей или профсоюз. А еще дети любят схватить игрушку и убежать подальше. Вот это совсем нехорошо: ни Андерсон Лэйк, ни его инвесторы не должны никуда убегать. Пока не должны.

– Подсчитаем убытки.

К плохим новостям Хок Сен приступает с большой неохотой:

– Если учесть мегадонта и отступные профсоюзу? Миллионов девяносто бат, наверное?..

Маи машет ему рукой и что-то кричит. Хок Сен тут же понимает, в чем дело, но, не оглядываясь, продолжает:

– Думаю, поломки найдутся и под полом. Ремонт встанет дорого. – Он мешкает, прежде чем заговорить на щекотливую тему. – Следует известить мистера Грега и мистера Йи, ваших инвесторов. Вероятно, нам не хватит наличности на все сразу – еще нужно установить и отладить новые водорослевые ванны, как только они прибудут… Мы попросим дополнительных расходов.

Он умолкает и ждет, что скажет ян гуйдзы.

Деньги текут через компанию таким потоком, что иногда кажутся Хок Сену не дороже воды, но он понимает, что радости инвесторы не испытают, поскольку бывают очень прижимисты. При мистере Йейтсе деньги приходилось выбивать постоянно, при мистере Лэйке – реже, с ним претензий к расходам стало меньше, и все равно поразительно, какие суммы тратят Грег и Йи на свою мечту. Будь главным Хок Сен, он прикрыл бы фабрику еще год назад, а то и раньше.

Мистер Лэйк, однако, спокоен.

– Еще денег, ясно, – всего-то и говорит он, а потом спрашивает, глядя Хок Сену прямо в глаза: – Скажи-ка мне, когда на самом деле водорослевые ванны и питательные культуры пройдут растаможку?

Хок Сен бледнеет:

– Тут все непросто. Через бамбуковый занавес за один день не пробиться. Министерство природы лезет во все дела.

– Ты же сказал, что заплатил белым кителям и теперь они от нас отстанут.

– Да, я сделал нужные подарки нужным людям.

– Тогда почему я вообще слышу от Баньята про загрязненные ванны? Будь в них живые организмы…

Хок Сен торопливо прерывает Лэйка:

– Груз уже в порту, «Карлайл и сыновья» доставили его еще на прошлой неделе… – Тут он наконец решается: пусть ян гуйдзы услышит хорошие новости. – Таможню пройдет завтра, а потом – сразу на фабрику, на мегадонтах. Если, конечно, вы прямо сейчас не уволите членов профсоюза, – пытается пошутить старик и вздыхает с облегчением: демон отрицательно мотает головой и даже отвечает слабой улыбкой.

– Значит, завтра. Точно?

Хок Сен с уверенным видом кивает, надеясь, что все будет именно так. Чужестранец, не сводя с него пристальных светло-серых глаз, добавляет:

– Сюда вкладывают очень большие деньги. Единственное, чего инвесторы не потерпят, – это плохой работы. Я тоже терпеть ее не стану.

– Понимаю.

Таким ответом Лэйк удовлетворен.

– Вот и хорошо. Разговор с головным офисом мы отложим. Придет новое оборудование, тогда и позвоним. Плохие новости надо подавать вместе с хорошими. Какой смысл просить денег у инвесторов, когда нам нечего им предъявить? Я так считаю. А ты? Ты что думаешь?

Старик через силу кивает:

– Как скажете.

– Ладно. – Лэйк снова прикладывается к бутылке. – Подсчитай пока убытки. Отчет жду завтра утром. Иди.

Хок Сен шагает к ждущей у вала бригаде и думает: хорошо, если груз в самом деле пройдет таможню, тогда он докажет свою правоту на деле. Это, конечно, рискованная игра, но не совсем безнадежная. В любом случае демон не обрадовался бы еще одной плохой новости.

Маи стряхивает с себя пыль – она только что вернулась из очередной вылазки в подпольные коммуникации.

– Ну что там? – спрашивает ее Хок Сен.

Вал – огромное тиковое бревно, теперь полностью отсоединенное от системы, – лежит рядом, все в больших трещинах.

– Много поломок? – кричит старик в дыру, где раньше стоял вал.

Через минуту из отверстия выглядывает перепачканный в смазке Пом.

– Тоннели узкие, – пыхтит он, стирая с лица грязь и пот. – В нижних механизмах точно есть повреждения, но где и какие – это надо детей посылать, они там проползут. Если проблемы с главной цепью – придется вскрывать пол.

Хок Сен глядит в дыру и вспоминает, как выживал в джунглях, прячась среди крыс в похожих тоннелях.

– Маи найдет нам кого-нибудь, кто туда пролезет.

Когда-то старик сам владел зданием, похожим на эту фабрику, и не одним – у него были целые склады, заваленные добром. И кто он теперь? Мальчик на побегушках у ян гуйдзы, развалина, которую все чаще подводит собственное тело, босс клана, уничтоженного на корню, чтобы только добраться до него. Хок Сен разочарованно вздыхает и гонит прочь грустные мысли.

– Я должен знать все о наших поломках, прежде чем доложу о них фарангу. Все до мельчайших деталей.

– Да, кун. – Пом делает ваи.

Хок Сен идет в офис – первые несколько шагов прихрамывает, но потом решает не давать ногам слабины. Ходит он много, и в колене постоянной болью отдается давняя встреча с одним из тех чудовищ, которые приводят в движение механизмы фабрики. Старик невольно замирает на вершине лестницы и еще раз оглядывает тушу мегадонта и то место, где погибли рабочие. Вороньем налетают воспоминания – кружат, клюют, мутят сознание. Друзья, семья – почти никого не осталось. Четыре года назад имя Хок Сена гремело. А кто он сейчас? Никто.

В офисе тишина. Пустые столы, дорогие компьютеры с ножными динамо, педали приводов, крохотные экраны, тяжелые сейфы. Старик смотрит по сторонам и видит: из углов выскакивают религиозные фанатики – в руках мачете, на головах зеленые повязки. Но это лишь воспоминания.

Дверь закрывается, шум стихает. Хок Сен подавляет желание подойти к окну и еще раз посмотреть на труп животного и алые разливы – не стоит бередить душу воспоминаниями о крови, текущей по водостокам на улицах Малакки, о китайских головах, выставленных штабелями, наподобие дурианов на рыночных лотках.

«Тут не Малайя. Тут спокойно».

Но образы – отчетливые, как фотографии, и яркие, как вспышки фейерверков, – не отступают. В такие моменты любая мелочь кажется ему таящей угрозу. Со времен Казуса прошло четыре года, однако без ритуала успокоения не обойтись. Хок Сен прикрывает глаза, глубоко вдыхает и представляет, как один из его клиперов летит по голубым океанским волнам. Еще один вдох – и можно снова посмотреть вокруг. Никакой опасности: только аккуратные ряды пустых столов с компьютерами, ставни, которые не дают раскаленному солнцу проникнуть внутрь, в воздухе – пылинки и аромат благовоний.

В густой тени в дальнем конце офиса тускло, с издевкой, поблескивает сталью двудверная сокровищница «Спринглайфа». К меньшему из сейфов – тому, где лежат деньги, – у Хок Сена есть ключ, а вот ко второму, большому, доступ только у мистера Лэйка.

«Как же они близко!»

Там, за дверцей, всего в нескольких дюймах – старик как-то видел их собственными глазами – лежат технические документы, образцы ДНК водорослей со взломанным кодом, кубические носители с геномными картами, подробные указания по получению и переработке поверхностной пленки в смазку и порошок, инструкции по правильной закалке проволоки, чтобы та не отторгала новый тип оболочки. На расстоянии вытянутой руки лежит ключ к новому поколению накопителей энергии, а с ним надежда на воскрешение и самого Хок Сена, и его клана.

Битый год старик выслушивал путаные, невнятные разговоры Йейтса, когда тот выпивал, подливал баиджу[13], втирался в доверие, хотел стать нужным, но все пошло прахом. Этот дурак разозлил инвесторов, да к тому же не смог воплотить собственный замысел, и вот исход: запертый сейф.

Стоит Хок Сену заполучить данные, и он построит собственную империю. Но пока у него есть лишь копии отдельных листов: до того как пьяница Йейтс купил этот проклятый железный шкаф, бумаги часто валялись на рабочем столе в открытую. Теперь же старика отделяют от документов стальная дверца, отсутствие ключа и неизвестный код. Добротное устройство – это Хок Сен знает наверняка. В те дни, когда он стоял во главе собственной торговой корпорации «Ин Тай» в Малайе, у него тоже было что прятать под замком. Но самое обидное: пользовался он тогда точно такими же сейфами, именно этими китайскими механизмами, которые теперь служат иностранцам. Старик иногда целыми днями разглядывает стальную дверцу и размышляет о скрытых за ней знаниях.

Хок Сена внезапно осеняет.

«А не забыли ли вы, мистер Лэйк, ее запереть? Немудрено в такой-то суматохе».

У старика убыстряется пульс.

«Отвлеклись? Запамятовали?»

С Йейтсом такое случалось.

Хок Сен пытается взять себя в руки. Прихрамывая, подходит ближе и замирает. Святыня. Стальной монолит, подвластный лишь терпению и силе алмазного бура. Предмет, который изо дня в день всем своим видом издевательски его дразнит. Неужели? Возможно ли, что Лэйк попросту забыл запереть дверцу?

Хок Сен нерешительно берется за ручку, задерживает дыхание, возносит молитвы предкам, слоноголовому Пхра Канету[14] – избавителю от преград, всем богам, каких знает, – и тянет рычаг вниз.

Каждый атом стального, весом в тысячу цзинь[15] шкафа дает ему отпор.

Старик выдыхает и делает шаг назад, уговаривая себя не переживать.

Терпение. На каждый замок найдется свой ключ. Лучшим из возможных был бы мистер Йейтс, если бы не разозлил инвесторов. Значит, действовать нужно через Лэйка.

В день, когда привезли сейф, Йейтс приговаривал: «Пора мне поберечь свои золотые яйца, да и курицу вместе с ней». Хок Сен в ответ кивал, натужно улыбался шутке, но думать мог только о том, что документы бесценны, а сам он сглупил, не скопировав их раньше, пока мог.

Теперь Йейтса нет. Его место занял новый демон, причем самый настоящий: сероглазый, русоволосый и, в отличие от прежнего, совершенно непреклонный. Это грозное создание, которое перепроверяет каждое действие Хок Сена и очень мешает его планам, еще нужно как-то убедить, что доверить секреты компании старику можно.

«Терпение и еще раз терпение. Рано или поздно заморский демон обязательно сделает неверный ход».

– Хок Сен!

Старик подходит к двери, машет Лэйку – мол, слышал, сейчас спустится, – но сперва идет к алтарю и встает на колени перед образом Гуанинь. Он молит бодхисатву быть к нему и его предкам милостивой, дозволить ему и роду его искупить грехи. Под золотым иероглифом удачи, который висит вверх ногами, чтобы везение нисходило прямо на просящего, Хок Сен кладет пригоршню ю-тексового риса и надрезает красный апельсин. По руке бежит алая струйка. Фрукт спелый, ничем не зараженный и очень дорогой – на богах экономить нельзя, они любят жир, а не постные прожилки.

Дым от благовоний снова растекается в неподвижном воздухе конторы. Старик продолжает молить: пусть фабрику не закрывают, пусть взятки помогут и новое оборудование доставят беспрепятственно. И еще пусть заморский демон наконец спятит и начнет доверять Хок Сену, как самому себе, а сейф откроется и выдаст все тайны до последней.

Старик просит богов об удаче. Она нужна даже старому китайцу-желтобилетнику.

3

Эмико потягивает виски, мечтает опьянеть и ждет, когда по знаку Канники пойдет за очередной порцией унижения. В душе она бунтует, но все остальное – то, что с голым животом, одетое в коротенькую блузку и обтягивающую юбку-пасин, сидит и пьет, – бороться за себя не может.

А вдруг все наоборот? Вдруг к саморазрушению толкает другая ее половина, которая так старательно поддерживает иллюзию собственного достоинства, а выживать заставляет тело, этот набор клеток и переиначенных ДНК, эта система, имеющая свои, более сильные и конкретные потребности, – вдруг именно тело и обладает волей?

И не потому ли Эмико сидит здесь, слушает ритмичный стук бамбуковых палочек и завывание пикланга[16], пока танцовщицы извиваются на сцене, освещенной только светлячками, а клиенты со шлюхами громко подбадривают друг друга? Может, дело в том, что ей не хватает духа умереть? Или ее останавливает собственное упрямство?

Райли говорит, все на свете происходит по кругу: то поднимается, то опускается приливная волна у пляжей Ко-Самета[17] или член, когда рядом есть красивая девушка. Райли шлепает подружек по голым попкам, хохочет шуткам новоприбывших гайдзинов[18] и объясняет Эмико: что бы те ни захотели с ней сделать – деньги есть деньги, и вообще нет ничего нового под солнцем. Очень может быть. Его прихоти не оригинальны, да и Канника, когда причиняет ей боль и требует кричать, тоже не удивляет – разве только тем, что страстно постанывать заставляет не настоящую девушку, а механическую – пружинщицу. Это, конечно, свежо.

«Ты смотри! А ведь совсем как человек!»

Гендо-сама часто повторял ей: «Ты больше чем человек». После секса он гладил ее черные волосы и с сожалением говорил, что новых людей уважают не так, как стоило бы, а самой Эмико очень не хватает плавности в движениях, но тут уж ничего не поделаешь. С другой стороны, разве у нее не превосходное зрение, не идеальная кожа и не стойкие к раку и болезням гены? Как тут можно быть недовольной? Во всяком случае, ее волосы никогда не поблекнут, а старость наступит гораздо позже, чем у Гендо, несмотря на все его омолаживающие таблетки, операции, кремы и отвары.

Как-то раз он сказал:

– Ты прекрасна, хотя и не совсем человек. Тут нечего стыдиться.

– А я и не стыжусь, – ответила она и обняла его крепче.

Правда, было это в Киото, где Новые люди встречались на каждом углу и исправно служили обществу; кое-кого даже высоко ценили. К человеческому роду они, конечно, не относились, но и угрозы для него не представляли, хотя местные дремучие тайцы считают именно так. И уж точно Новые люди – не демоны, какими с кафедр их объявляют проповедники-грэммиты, и не адские твари, у которых нет души, а значит, места в цикле перерождений и жажды обрести нирвану – так говорят лесные монахи-буддисты. Не оскорбляют они своим существованием и Коран, что бы ни думали зеленые повязки.

Японцы были прагматичны. Стареющая нация нуждалась в молодой рабочей силе, а в том, что создали ее в пробирке и вырастили в инкубаторах, греха никто не видел. Да, японцы были прагматичны.

«Может, все дело именно в этой прагматичности, из-за нее ты и сидишь здесь. И хотя внешне ты – их копия, у вас общий язык и только в Киото чувствуешь себя дома, японкой по-настоящему ты никогда не была».

Она опускает голову на руки и размышляет, подцепит ее кто-нибудь или она так и останется до утра в одиночестве. Неизвестно еще, что хуже.

Райли говорит: нет ничего нового под солнцем. На это Эмико заметила ему сегодня, что она – из Новых людей, а их раньше на свете не было. Райли хохотнул, согласился, сказал: «Ты у нас – нечто особенное» – и добавил, что раз так, то как знать – возможно, для нее и нет ничего невозможного. А потом шлепнул пониже спины и отправил на сцену – побыть особенной уже там.

Она чертит пальцем на столе дорожку между намокшими подставками под бокалами с теплым пивом – скользкими и влажными, как тела девушек и посетителей, как ее собственная кожа, если ее натереть лосьоном, чтобы на ощупь (а клиенты щупать любят) та была мягче самого мягкого сливочного масла. Пусть движения Эмико неестественно резкие и механически угловатые, зато кожа более чем идеальна. Зрение у девушки лучше, чем у людей, однако даже с его помощью почти невозможно разглядеть поры на ее коже – такие они крохотные, изящно-незаметные. Оптимальные. Их сделали такими с расчетом на климат Японии и кондиционированный воздух богатых домов, но никак не на местную жару – здесь слишком тепло, а потеть не получается.

Эмико размышляет: если бы она родилась каким-нибудь другим существом, например безмозглым чеширом, было бы ей теперь прохладнее – не из-за уместных здесь более широких пор, а от неспособности думать? Она не понимала бы, что живет в западне удушающе идеальной кожи, придуманной и выведенной в пробирке из коктейля ДНК каким-то противным ученым, который сделал ее кожу вот такой вот мягкой, а остальное – ну уж слишком перегретым.

Внезапно Канника хватает ее за волосы.

Эмико охает, смотрит по сторонам – не поможет ли кто, но ее постоянные клиенты увлечены танцовщицами на сцене и девушками, которые щедро подливают им виски, трутся, сидя на коленях, гладят по груди. Всем работницам этого заведения на нее наплевать. Не вступятся даже самые добродушные – те, у кого джай ди, доброе сердце, те, кому отчего-то симпатичны механические создания, пружинщицы вроде Эмико.

Только Райли, который увлеченно и весело болтает с очередным гайдзином, не сводит с нее старческих глаз, следит за тем, что она будет делать дальше.

Канника снова дергает ее за волосы и стаскивает с барного стула.

– Баи!

Эмико угловатой походкой ковыляет к круглой сцене. Люди тычут пальцами, хохочут над ее рваными неестественными движениями, видят уродца, вырванного из родной среды и с рождения обученного лишь кланяться и подчиняться.

На то, что сейчас произойдет, она настраивает себя смотреть со стороны. Ее учили подавлять эмоции, когда это необходимо. В инкубаторе, где Эмико появилась на свет и выросла, не питали иллюзий относительно того, чем могут заставить заниматься Новых людей, даже самых совершенных. Новые люди служат безропотно.

К сцене она приближается уже как великосветская куртизанка – манерная продуманная походка десятилетиями подгонялась под ее заложенные генами особенности, чтобы подчеркнуть красоту и непохожесть тела. Но толпа видит только рваные движения, а вместо человека – несуразицу, странную куклу, механическое существо.

Ее заставляют обнажиться.

Канника плещет водой – на смазанной маслом коже Эмико капельки поблескивают, как бриллианты, твердеют соски. На сцене приглушенный интимный свет, который исходит только от светлячков, порхающих под потолком. Канника шлепает Эмико по бедру – кланяйся; потом прижигает ладонью по заду – кланяйся ниже, надо выказать почтение этим людишкам, которые полагают, что началась новая эпоха Экспансии, а они – ее авангард.

Клиенты хохочут, машут руками, указывают на сцену, требуют еще виски. В углу ухмыляется Райли, счастливый в роли старого доброго дядюшки, наставляющего корпоративную поросль обоего пола, которая живет мечтами о наживе с транснационального бизнеса. Все как в старые добрые времена.

Канника дает девушке знак встать на колени.

Чернобородый гайдзин с густым моряцким загаром разглядывает Эмико почти вплотную. Их взгляды встречаются. Мужчина изучает ее, как букашку под микроскопом, с большим интересом и с отвращением. Она очень хочет рявкнуть на него – пусть увидит человека, а не кучу генетического мусора, – но вместо этого отвешивает раболепный поклон лбом в деревянный пол и слушает, как Канника на тайском рассказывает ее историю: некогда дорогая японская забава теперь служит здесь – можно поиграть и даже сломать.

Канника поднимает ее рывком за волосы. Тело изгибается дугой, Эмико, ахнув, успевает заметить сначала взгляд бородача, удивленного таким жестоким и унизительным поступком, мельком – толпу зрителей, потолок, увешанный сетками со светлячками. Рука тянет ее дальше назад, сгибает, как тонкое деревце, выставляет напоказ грудь, тащит голову вниз, для устойчивости раздвигает ноги пошире и упирает макушкой в пол. Канника отпускает очередную реплику, зрители хохочут. Эмико, выгнутая безупречно ровной аркой, чувствует страшную боль в спине и шее, кожей ощущает на себе сальные взгляды толпы. Она открыта и полностью беззащитна.

Ее чем-то обливают.

Эмико хочет встать, Канника не пускает, плещет в лицо остатками пива – девушка давится, сплевывает. Наконец хватка ослабевает, она рывком выпрямляет спину и заходится кашлем. Пена стекает по лицу, шее, груди, струйкой бежит к промежности.

Зал хохочет. Саенг торопливо подносит бородачу новый бокал, гайдзин с ухмылкой отдает чаевые. Клиенты веселятся, глядя, как смешно и нелепо эта кукла размахивает руками, пытаясь выбить жидкость из легких. Они видят дергунчика, безмозглую марионетку с прерывистыми жестами. От плавных движений, которым в инкубаторном детстве ее обучала сенсей Мидзуми, не осталось и следа. Силы, заложенные в ДНК, начисто смели всю приобретенную грацию – на потеху публике.

Эмико все никак не откашляется, ее почти рвет пивом, руки выписывают такие фигуры, что ни у кого не остается сомнений – это не настоящий человек. Наконец она делает первый ровный вдох, успокаивает конечности, встает на колени и ждет продолжения издевательств.

В Японии она считалась чудом техники, здесь – всего лишь пружинщица, заводная кукла. Люди смеются над ее диковатой походкой и кривят лица от одной мысли о том, что подобные существа есть на свете. Она для них табу. Тайцы с удовольствием покрошили бы ее в компостные резервуары, где получают метан. Встреть они одновременно ее и сотрудника «Агрогена», еще неизвестно, кто первым отправился бы на переработку. А еще эти гайдзины. Эмико прикидывает, сколько среди них прихожан грэммитской церкви, людей, которые обещают уничтожать любое оскорбление природы – то, что представляет собой пружинщица. И все же вот – сидят и получают удовольствие, глядя, как над ней глумятся.

Канника уже скинула с себя одежду и теперь стоит с нефритовым фаллосом в ладони. Она снова дергает девушку за волосы и валит на спину.

– Держите за руки!

Мужчины тут же подскакивают к сцене, хватают Эмико за запястья, Канника раздвигает ей ноги и вводит член. Та вскрикивает, отворачивает лицо и ждет, когда все закончится. Мучительница видит этот маневр, силой вздергивает голову девушки так, чтобы все видели ее реакцию, и приступает к делу.

Возбужденные клиенты начинают хором считать:

– Нынг! Сонг! Сам! Си!

Канника, к их удовольствию, прибавляет темп. Мужчины потеют, глядят, не отрываясь, кричат – за деньги, уплаченные на входе, они хотят большего. Все новые руки хватают девушку за плечи и лодыжки, давая Каннике свободу действий; та умело заставляет тело Эмико дрожать и извиваться рваными механическими движениями. Люди, посмеиваясь, обсуждают эти подергивания – угловатые и неестественно резкие.

Канника пускает в ход пальцы, играет ими там, куда входит фаллос. Эмико чувствует, что горит от стыда, вертит головой, хочет отвернуться. Мужчины стоят плотным кольцом, глазеют; подходят все новые и вытягивают шеи, пытаясь увидеть хоть что-нибудь. Девушка издает стон. Канника криво ухмыляется, говорит что-то толпе, ускоряет темп и начинает активнее тискать плоть пальцами. Эмико больше не владеет собой: стонет, вскрикивает, выгибается дугой. Тело точно выполняет порядок действий, заложенный учеными. Она может презирать свою оболочку, но контролировать ее не в состоянии – исключено даже малейшее неповиновение. Эмико кончает.

Толпа довольно ревет и хохочет, глядя на нелепые конвульсии, запрограммированные в ДНК на оргазм. Канника тычет в девушку пальцем, будто говорит всем: «Смотрите! Ну разве не животное?» – садится рядом и шипит ей в лицо:

– Ты – ничто, ты всегда будешь ничем. Вот так с вами, япошками, надо, вот так.

Эмико хочет ответить, что ни один уважающий себя японец никогда не сделал бы ничего подобного, что Канника отыгрывается всего лишь на шутке технического гения, на кукле – таком же расходном материале, как японские одноразовые накладки на руль рикши. Но если сказать такое, станет лишь хуже – уже проверено. А если промолчать – все скоро закончится.

Будь она хоть трижды Новый человек, нет ничего нового под солнцем.

* * *

Лопасти больших вентиляторов гоняют по клубу воздух. Налегая изо всех сил на рычаги, их крутят несколько кули-желтобилетников, по лицам и спинам которых стекают струйки пота. Трудяги сжигают калории с той же скоростью, с какой получают их из пищи, но в раскалившемся за день на солнце здании все еще жарко.

Под одним из вентиляторов стоит Эмико – остужает себя как может, отдыхает от беготни с подносом по залу и мечтает не попасться на глаза Каннике. Едва та замечает девушку, как немедленно тащит ее всем на обозрение, заставляет пройтись, как следует показать свои дерганые кукольные движения, то так повернет, то эдак. Посетители смотрят, отпускают шуточки, но втайне рассчитывают порезвиться с японской игрушкой, как только уйдут их приятели.

В центре главного зала медленно кружат по паркету клиенты с молоденькими девушками, одетыми в пасин и короткие блузки. Музыканты играют песни эпохи Свертывания, правда не в оригинале: Райли извлек несколько штук из глубин своей памяти, переложил для тайских инструментов – вышел странный коктейль из грустных воспоминаний о прошлом, экзотика не меньшая, чем его собственные дети – круглоглазые, с волосами цвета куркумы.

– Эмико!

Девушка вздрагивает. Это Райли, зовет к себе в кабинет. Она идет мимо бара, посетители таращатся на прерывистые движения. Канника, отлепляясь от клиента, провожает ее ухмылочкой; когда Эмико только приехала в страну, ей сказали, что у тайцев есть тринадцать видов улыбок, и эта, видимо, не из доброжелательных.

– Идем же, – торопит Райли. Они оставляют позади занавес, коридор, раздевалки и входят в дверь.

Стены кабинета – сплошная выставка воспоминаний, скопившихся за тройной век их хозяина; здесь и пожелтевшие фотографии Бангкока, залитого одним только электрическим светом, и портрет самого Райли в костюме какого-то племени с северных холмов. Старик усаживает Эмико на подушки в той части комнаты, где пол немного приподнят – здесь он обычно ведет приватные беседы. Удобно развалившись, их ждет высокий человек: у него бледная кожа, светлые волосы, водянисто-серые глаза и воспаленный шрам на шее.

При виде девушки незнакомец вздрагивает:

– Иисусе и Ной ветхозаветный! Ты не говорил, что она пружинщица!

Райли, ухмыляясь, устраивается рядом и поддевает в ответ:

– Не знал, что ты грэммит.

Тот, чуть улыбнувшись, продолжает:

– С огнем играешь, Райли. Вернее, с пузырчатой ржой. Вот придут к тебе белые кители…

– Не придут. Пока я плачу взятки, министерству плевать на подробности. «Бангкокские тигры» за этим районом не приглядывают, а местным от жизни нужны только пара долларов в кармане да крепкий сон по ночам. – Он смеется. – Я на один лед вот для нее трачу больше, чем на все министерство природы, лишь бы оно не замечало чего не надо.

– На лед?

– Ну да. Перегревается – неподходящая структура пор. Знал бы, не стал покупать.

В комнате сильно пахнет опиумом. Райли набивает себе очередную трубочку. Он говорит, что это уже долгие годы придает ему сил и помогает не стареть, но Эмико подозревает: старик путешествует в Токио за теми же самыми омолаживающими процедурами, какими пользовался Гендо-сама. Райли греет опиум над лампадой: поворачивает зернышко на игле, мнет, а как только оно начинает шипеть и размякает, быстро сворачивает его в шарик, прижимает к чашечке трубки, подносит ее к огню и делает глубокий вдох. Смола превращается в дым. Райли с закрытыми глазами протягивает угощение своему бледному гостю.

– Нет, благодарю.

Райли удивленно разлепляет веки и хохочет:

– Стоит попробовать – эту штуку еще ни одна зараза не взяла. К тому же мне она приносит удачу. А завязывать даже не думаю – куда уж в мои годы!

Незнакомец не отвечает и пристально рассматривает Эмико; той делается очень неуютно – ее словно разбирают на части, всю до последней клеточки. И все же это не совсем тот взгляд, каким обычно раздевают, – к подобным она привыкла: клиенты каждый день мысленно ощупывают ее – похотливо и вместе с тем презрительно. Сейчас девушку изучает пара совершенно бесстрастных светло-серых глаз, и если в них кроется похоть, то спрятана она очень хорошо.

– О ней ты говорил?

Райли кивает.

– Расскажи джентльмену о нашем недавнем знакомом.

Эмико в замешательстве: она вполне уверена, что никогда раньше не видела этого бледного светловолосого гайдзина, не подавала ему виски со льдом – то есть представления он точно не посещал. В памяти ничего не всплывает, сколько ни ройся. Этот загар, который видно даже в тусклом пламени свечек и опиумной лампадки, эти невероятно – и неприятно – светлые глаза… такие не забудешь.

– Ну давай, давай, расскажи ему то же, что и мне. Про того парнишку, с которым ушла, про белого кителя.

Когда дело касается тайны посещений, Райли ведет себя как настоящий параноик. Он даже хотел устроить для постоянных клиентов подземный тоннель в башню Плоенчит со входом в соседнем квартале – просто чтобы никто не видел, как те приходят и уходят, – а теперь просит выложить все об одном из гостей.

– Про того мальчика? – Эмико встревожена его удивительным желанием раскрыть личность посетителя, да не обычного, а белого кителя, и тянет время. Она бросает быстрый взгляд на незнакомца, пытаясь угадать, чем тот так прижал ее папу-сана.

– Именно, – нетерпеливо бросает Райли сквозь сжатые зубы, которыми держит трубку, и снова прикуривает от лампадки.

– Белый китель, – начинает Эмико. – Пришел вместе с другими служащими…

Новичок, привели друзья, те веселились, подначивали его, угощались бесплатно (Райли считает их благосклонность дороже всякого алкоголя). Молодой человек напился, потом сидел в баре и отпускал шуточки по поводу Эмико, потом ушел. А затем вернулся тайком от своих любопытных приятелей.

– Разве они ходят к таким, как ты? – изумленно спрашивает бледнокожий.

– Хай. – Эмико кивает – не хочет показывать, что именно думает о его презрении. – Ходят. И белые кители, и грэммиты.

– Секс и лицемерие как кофе и сливки – всегда вместе, – посмеивается Райли.

Незнакомец сурово смотрит в ответ; Эмико думает, видит ли старик в этих белесых глазах то же отвращение, что и она, или уже накурился опиума и ничего не замечает.

– Продолжай, – командует гайдзин и садится спиной к Райли, выключая его из беседы.

Что это – он увлекся? Ею? Или рассказом?

Эмико чувствует в себе нечто забытое с тех самых пор, как ее бросили: гены приказывают угождать. Незнакомец чем-то напоминает Гендо-саму: даже несмотря на глаза цвета высветленного кислотой металла и на лицо, бледное, как маска из театра кабуки, в нем есть харизма. Девушка ясно ощущает властность его характера, и ей почему-то делается спокойнее.

«Ты грэммит? Попользуешься мной, а потом захочешь отправить на удобрения?»

Ее удивляет собственный интерес. Он не красив, он не японец, он – никто. И все же эти жуткие глаза держат Эмико с той же силой, с какой когда-то – глаза Гендо-самы.

– Что вы хотите знать? – шепчет она.

– Этот твой белый китель рассказывал о взломе генов?

– Хай, да. И по-моему, очень гордился. У него была с собой целая сумка фруктов новой модели – подарки девушкам.

Интерес, разгорающийся в его глазах, подстегивает Эмико.

– Какие они?

– Красные вроде. С такими ниточками длинными.

– С зелеными усиками? Вот такими? – Он отмеряет пальцами сантиметр. – И толстенькими?

– Именно с такими. Называл «нго», говорил, что их его тетя сделала и что теперь ее наградит Сомдет Чаопрайя, защитник Дитя-королевы, за пользу родине. Очень гордился тетей.

– Он пришел к тебе и?.. – торопит незнакомец.

– Да, пришел, но позже, когда никого из его друзей не осталось.

Гайдзин нетерпеливо мотает головой, ему наплевать на подробности их встречи: на беспокойный взгляд этого мальчика, на то, как робко расспрашивал маму-сан, как Эмико отправили наверх и ей пришлось порядочно ждать – никто не должен был заметить их одновременного отсутствия.

– О тете он еще говорил?

– Только то, что работает на министерство.

– Больше ничего? А где, например, у нее лаборатория, опытное поле?..

– Нет.

– И всё? – Незнакомец раздраженно смотрит на Райли. – Ты вытащил меня ради этого?

– А? – Старик возвращается из грез. – Ты про фаранга-то сказала?

Эмико только растерянно хлопает глазами:

– Прошу прощения? – Она помнит, как мальчик хвастался тетей – ее наградят за нго, продвинут по службе, – но никаких фарангов не упоминал. – Я не понимаю…

Старик сердито откладывает трубку:

– Ты же сама мне говорила – он рассказывал о фарангах, которые взламывают генетический код.

– Нет. Простите меня, но об иностранцах не было ни слова.

– Дай знать, когда появится информация, на которую мне действительно не жаль будет потратить свое время, – раздраженно бросает гайдзин, берет свою шляпу и встает.

Райли гневно смотрит на Эмико:

– А как же тот фаранг-генхакер?

– Но… Подождите! Постойте, кун. Я поняла, о чем говорит Райли-сан. – Она тянется к незнакомцу, трогает его за рукав – тот вздрагивает и брезгливо отступает. – Прошу вас! Я сначала не поняла. Тот мальчик ничего не говорил о фарангах, но назвал одно имя… как будто иностранное. Да? Вы об этом? – Она с надеждой смотрит на Райли. – О том странном имени, как у фаранга? Не тайское, не китайское и не южноминьское…

– Расскажи ему то же, что и мне, – обрывает ее старик. – Все до последней мелочи. Как мы обычно беседуем после каждой твоей встречи? Вот так и сейчас.

И она начинает снова. Гайдзин садится и с недоверчивым видом слушает историю о том, как мальчик нервничал, как сперва не мог смотреть на Эмико прямо и как потом не сводил с нее глаз, как переживал, что не может возбудиться, и как наблюдал за ней, когда она раздевалась, как рассказывал о своей тете и набивал себе цену – перед проституткой, перед проституткой – Новым человеком; как самой Эмико все это казалось нелепым и глупым и как старательно она от него это скрывала. Наконец пружинщица доходит до нужной части. Райли довольно улыбается, а бледный незнакомец со шрамом слушает ее затаив дыхание.

– Мальчик сказал, что копии документов им обычно дает некий Ги Бу Сен, хотя чаще он хитрит и привозит фальшивки. Но тетя обнаружила обман, а потом им удалось так составить код, что получился нго, и Ги Бу Сен тут ни при чем. В итоге все это – заслуга его тети. Вот так и сказал: Ги Бу Сен – обманщик, но тетю не проведешь.

Незнакомец со шрамом не мигая глядит на Эмико. Холодные серые глаза. Кожа бледная, как у трупа.

– Ги Бу Сен… – бормочет он. – Ты уверена?

– Уверена – Ги Бу Сен.

Гайдзин задумчиво кивает. В тишине потрескивает опиумная лампадка, а через открытые ставни и москитную сетку издалека снизу доносятся выкрики припозднившегося торговца водой. Этот голос отвлекает незнакомца от размышлений, и он снова переводит взгляд на Эмико:

– Я бы очень хотел знать, когда твой друг придет в следующий раз.

– Ему потом было очень стыдно. – Девушка подносит руку к щеке, к замазанному косметикой синяку. – Думаю, он не…

– Иногда приходят снова, даже если чувствуют себя виноватыми, – обрывает ее Райли, свирепо сверкая глазами. Эмико кивает. Мальчик не вернется, но гайдзин будет рад думать иначе, а значит, рад будет и старик. А он – босс. То есть надо поддакивать и выражать уверенность.

– Иногда, – выдавливает она. – Иногда возвращаются, даже если стыдно.

Гайдзин переводит взгляд с Эмико на старика и обратно.

– Дай ей льда, Райли.

– Пока не время. И ей еще выступать.

– Я заплачу.

Райли совсем не хочет уходить, но ему хватает ума не возражать.

– Конечно, – натянуто улыбается он. – Я принесу. А вы пока побеседуйте. – И выходит, бросив на Эмико многозначительный взгляд. Старик хочет, чтобы она совратила гостя, соблазнила запретным сексом с марионеткой, а потом желает услышать подробный отчет – как и от всех девушек после встреч.

Эмико садится поближе. Его глаза скользят по приоткрывшемуся телу – вдоль ноги, туда, где пасин плотно обтягивает и скрывает плоть, – и смотрят в сторону. Девушка прячет раздражение. Что это – интерес? Тревога? Отвращение? Ничего не понятно. Большинство мужчин вписываются в элементарные схемы, с ними все просто и очевидно. Может быть, он находит Новых людей слишком гадкими? Или предпочитает мальчиков?

– Так как же ты здесь существуешь? Почему белые кители до сих пор не отправили тебя в компостную яму?

– Деньги. Они ничего не сделают, пока Райли-сан дает им взятки.

– А живешь ты, видимо, не здесь? Райли платит за отдельную комнату?

Она кивает.

– Дорого выходит?

– Не знаю, Райли-сан записывает это в мой долг.

Словно по зову, появляется старик и начинает раскладывать лед на невысоком столике. Гайдзин умолкает и с нетерпением ждет, когда тот закончит. Райли мешкает, наконец замечает неловкую паузу и, пробормотав что-то вроде «не буду мешать», уходит. Эмико смотрит ему вслед и пытается понять, какую власть над ним имеет гайдзин.

На столе стоит соблазнительнейший стакан с ледяной водой. Незнакомец кивает, и она тут же – судорожно, почти мгновенно – выпивает все до дна, а потом прижимает холодное стекло к щеке.

Гайдзин наблюдает.

– Делали тебя не для тропиков. – Приблизившись, он начинает пристально изучать девушку. – Любопытно, что конструкторы решили изменить структуру пор.

Эмико подавляет в себе желание отпрянуть и через силу тоже тянется навстречу.

– Это чтобы кожа была привлекательнее – глаже. – Она подтягивает пасин повыше, приоткрывает колени. – Хотите потрогать?

Гайдзин смотрит вопросительно.

– Пожалуйста, трогайте.

Его пальцы скользят по бедру.

– Приятно.

Ему в самом деле нравится – выдают сбивчивый шепот и жадный взгляд, как у ребенка, который предчувствует приключение.

– Кожа у тебя просто горит, – говорит он, кашлянув.

– Хай. Как вы сказали, делали меня не для тропиков.

Теперь гайдзин изучает ее до мельчайших подробностей, голодные глаза бегают вдоль тела, будто могут насытиться зрелищем. Райли бы это понравилось.

– Ну да. Такую модель могли продавать только богатым, в дома с кондиционерами. Тогда это имело бы смысл, – думает он вслух и, догадавшись, спрашивает: – «Мисимото»? Тебя из «Мисимото» выбросили? Дипслужбе таких бы не дали – правительство не разрешило бы везти пружинщицу в страну, когда дворец на религии просто… – Гайдзин смотрит ей прямо в глаза. – Так что – «Мисимото»?

Эмико накрывает волной стыда, будто он вскрыл ее и покопался во внутренностях – отстраненно, безлично, но оскорбительно, как патологоанатом, который ищет в теле следы цибискоза. Она осторожно ставит бокал на стол.

– Вы генхакер? Поэтому так много обо мне знаете?

Выражение его лица мгновенно меняется – с изумленного восхищения на лукавство.

– Это скорее мое хобби – слежу за новостями генной инженерии.

– Вот как? – Девушка нарочно показывает, что испытывает к нему некоторое презрение. – Вы не сотрудник «Мидвест компакт»? Нет? Не из какой-нибудь корпорации? – Придвигается поближе и добавляет с нажимом: – Не из калорийщиков, случайно?

Последние слова Эмико произносит шепотом, но эффект от них такой, будто закричала: гайдзин вздрагивает, глядит на нее, как мангуст на кобру, хотя вымученная улыбка с губ так и не сходит.

– Любопытное предположение.

Девушке приятно отыграться за прежний стыд. Если повезет, гайдзин просто убьет ее – и конец истории, наступит отдых от такой жизни.

Она ждет удара – дерзости от Новых людей не терпит никто. Сенсей Мидзуми позаботилась о том, чтобы Эмико никогда не выказывала и малейшего признака неповиновения: учила ее подчиняться, раболепствовать, выполнять любые желания тех, кто выше статусом, и быть гордой своим положением. И хотя девушке стыдно из-за излишнего любопытства гайдзина и своей несдержанности, сенсей Мидзуми сказала бы: это проступка не извиняет – нельзя так дразнить мужчину. Хотя какая разница – назад ничего не воротишь, а душа Эмико настолько омертвела, что сама она готова ко всему.

– Расскажи-ка мне еще раз про того мальчика. – В глазах гайдзина нет злобы – только то непреклонное выражение, какое бывало у Гендо-самы. – Все рассказывай. Ну?

Его приказ – как удар хлыстом. Эмико и рада бы отказать, вот только заложенное в Новых людях послушание и стыд за собственное неповиновение слишком сильны. «Он тебе не босс», – думает девушка, но уже готова лопнуть от желания угодить.

– Это было на прошлой неделе… – И девушка снова пересказывает ту ночь с белым кителем, стелет свою историю с таким же удовольствием, с каким когда-то играла для Гендо-самы на сямисене[19], – собачка, которая счастлива служить. Ей хочется посоветовать гайдзину съесть заразный фрукт и сдохнуть, но натура не велит, и она продолжает рассказывать, а он – слушать.

Некоторые места незнакомец заставляет повторять, задает вопросы, возвращает к пропущенному, настойчиво требует подробностей и разъяснений. Расспрашивает он умело – Гендо-сама так же дотошно выпытывал у своих подчиненных, почему опоздал парусник с грузом, и пробивался к сути через оправдания, как долгоносик со взломанными генами через мякоть фрукта.

Наконец гайдзин удовлетворенно кивает:

– Хорошо. Очень хорошо.

Она растекается от комплимента и ненавидит себя за это. Незнакомец допивает виски, достает пачку банкнот, дает несколько Эмико и встает:

– Это тебе, и больше никому. Райли не показывай. С ним я рассчитаюсь.

Она понимает: надо бы испытывать благодарность, однако чувствует, что ею снова воспользовались – пусть не физически, а словесно, но в остальном так же, как все прочие лицемеры-грэммиты и белые кители из министерства природы, которым хочется согрешить с этой диковинкой, получить запретное удовольствие от совокупления с нечистым созданием.

Эмико берет купюры двумя пальцами. Ее учили быть вежливой, но эта самодовольная щедрость так и выводит из себя.

– И как же господин предлагает мне потратить эти деньги? Купить украшений? Сходить в ресторан? Я – вещь. Я принадлежу Райли. – Она швыряет бумажки ему под ноги. – Богатая или бедная – какая разница, если я – чья-то собственность?

Незнакомец, уже взявшись за ручку раздвижной двери, замирает:

– Тогда почему не сбежишь?

– Куда? Мое разрешение на вывоз из страны истекло. Если бы не опека Райли-сана и не его связи, меня бы давно отправили в переработку.

– На север, к другим пружинщикам.

– Каким другим?

На лице гайдзина возникает усмешка.

– А Райли не рассказывал? Про поселения пружинщиков в горах? Про беженцев с угольной войны и про отпущенных – разве не говорил?

Эмико непонимающе моргает.

– Там, выше уровня джунглей, целые поселки – дальше Чианграя[20], за Меконгом. Бедная местность, природа наполовину убита генвзломом, зато у пружинщиков ни хозяев, ни начальников. Угольная война еще не кончилась, но если тебе так уж здесь не нравится – чем не вариант?

– В самом деле есть такой поселок? – Эмико очень взволнована.

– Не веришь мне – спроси Райли, – усмехается гайдзин. – Он там был. Хотя, конечно, какой ему смысл тебя провоцировать этими рассказами…

– Вы говорите правду?

– Так же, как и ты мне. – Бледный загадочный незнакомец чуть приподнимает шляпу в знак прощания, толкает дверь и уходит. Эмико остается наедине с гулко стучащим сердцем и внезапным стремлением жить.

4

– Пятьсот, тысяча, пять тысяч, семь пятьсот…

«Защищать королевство сразу от всех вирусов мира – все равно что удерживать море сетью. Рыбы, конечно, наловишь, но остальное спокойно пройдет насквозь».

– Десять тысяч, двенадцать пятьсот, пятнадцать, двадцать пять…

Такие мысли посещают капитана Джайди Роджанасукчаи, стоящего этой душной ночью под обширным брюхом дирижабля фарангов. Вверху гудят и гоняют воздух турбовентиляторы, внизу валяется груз: ящики грубо взломаны, коробки вскрыты, содержимое рассыпано по якорной площадке, будто брошенные ребенком игрушки; всякая дорогая всячина и вещи из черного списка лежат вперемешку.

– Тридцать тысяч, тридцать пять… пятьдесят тысяч…

Вокруг в свете мощных метановых ламп, установленных на зеркальных башнях, раскинулся недавно восстановленный бангкокский аэродром: огромное зеленое поле, над которым то тут, то там висят аэростаты фарангов, а по периметру густой стеной растет бамбук хайгро и тянется спираль колючей проволоки, отмечая границу международной территории.

– Шестьдесят тысяч, семьдесят, восемьдесят…

Тайское королевство гибнет. Джайди созерцает разгром, устроенный его командой, и ясно понимает: всех их поглощает океан. Почти в каждом ящике – что-нибудь подозрительное. Это не просто деревянные коробки, это знаки. Беда пустила корни повсюду: на чатучакском рынке[21] продают полулегальные химические растворы, по Чао-Прайе[22] темными ночами снуют плоскодонки – люди, толкая шестами свои суденышки, перевозят ананасы очередной модификации; пыльца, несущая каждый раз новый, измененный «Агрогеном» и «Пур-калориями» генетический код, пролетает через весь полуостров волна за волной; чеширы сбрасывают старые шкуры в мусорных углах переулков-сой, очередная разновидность гекконов разоряет гнезда козодоев и павлинов; бежевые жучки разрушают леса Кхао-Яя[23], а цибискоз, пузырчатая ржа и плесень фаган – плоды и людские тела в перенаселенном Крунг-Тхепе. Это и есть океан, субстрат самой жизни, в нем все они и плавают.

– Девяносто тысяч… сто… сто десять… сто двадцать пять…

Мыслители вроде Премвади Шрисати и Апичата Куникона могут обсуждать наилучшие способы защиты, спорить, что надежнее – ставить вдоль границ королевства обеззараживающие ультрафиолетовые кордоны или создавать упреждающие мутации, но, по мнению Джайди, все это работает лишь на словах. Океан всегда найдет лазейку.

– Сто двадцать шесть, сто двадцать семь, сто двадцать восемь, сто двадцать девять…

Он кладет руку на плечо лейтенанту Канье Чиратхиват и смотрит, как та пересчитывает только что полученную взятку. Двое таможенных инспекторов неподвижно стоят рядом и ждут, когда им вернут право распоряжаться на своем посту.

– Сто тридцать… сто сорок… сто пятьдесят… – Эти монотонные слова – будто хвалебная песнь богатству, мзде и новому бизнесу в древней стране. Дотошная Канья ошибок в подсчетах никогда не допускает.

Джайди улыбается: что дурного в добровольном пожертвовании?

Метрах в двухстах на соседней якорной площадке мегадонты с ревом тащат груз из брюха дирижабля и складывают его для сортировки и таможенного досмотра. В воздухе над ними, накренившись, медленно поворачивается огромный, закрепленный тросом аэростат, его поддерживают турбовентиляторы, от которых волнами набегает ветер. Выстроенных в ряд белых кителей обдает пылью и запахом навоза, Канья прижимает купюры пальцами, остальные люди Джайди смирно стоит рядом – щурятся и держат руки на мачете.

Таможенники потеют – слишком обильно даже для жаркого сезона. Вот Джайди – он не потеет. С другой стороны, это не его заставили второй раз платить за протекцию, которая и в первый стоила немало.

Ему почти жаль этих парней. Бедняги никак не могут взять в толк, что изменилось в привычном порядке вещей: почему деньги теперь надо отдавать не тем, кому раньше; кто этот человек – новая власть или соперник старой; какие права он имеет и какой ранг занимает в запутанной иерархии министерства природы. Они ничего не понимают и поэтому платят. Джайди даже удивлен тем, как быстро им удалось найти наличные. Впрочем, еще больше удивились сами таможенники, когда к ним, выбив двери, ввалились белые кители и оцепили площадку.

– Двести тысяч. – Канья наконец отрывается от денег. – Все точно.

– Я же говорил – заплатят, – с ухмылкой отвечает Джайди.

Девушка не улыбается, но он не дает испортить себе настроение: прекрасная жаркая ночь, им удалось раздобыть кучу денег, да еще и погонять таможенников. Канья совсем не умеет принимать подарки судьбы. Она разучилась получать удовольствие от жизни еще в детстве: сначала голод на северо-западе, потом смерть родителей и братьев с сестрами, тяжелая дорога в Крунг-Тхеп – где-то там осталась ее способность радоваться. Она совсем не ценит санук[24], веселье, даже самый настоящий санук мак, который можно устроить, избавив министерство торговли от некоторой суммы или отпраздновав Сонгкран[25]. Поэтому, когда Канья получает двести тысяч батов с совершенно каменным лицом (разве только смахнув с него пыль), Джайди не принимает это близко к сердцу. Не умеет наслаждаться – значит, такая у нее камма[26].

И все же он жалеет Канью. Нищие и те хотя бы изредка улыбаются, а она никогда. Ненормально, что смущение, раздражение, злость, радость Канья испытывает без тени улыбки. Людям неуютно от такого абсолютного неумения вести себя как принято, поэтому Канья в конце концов осела у Джайди – больше ее нигде не выносили. Эти двое составили странный дуэт: мужчина, который всегда находит повод для радости, и девушка, чье лицо напоминает каменную маску.

Джайди снова пытается подбодрить своего лейтенанта ухмылкой:

– Раз все точно – упаковывай деньги.

– Вы превышаете свои полномочия, – бормочет один из таможенников.

Джайди самодовольно пожимает плечами:

– Юрисдикция министерства природы распространяется повсюду, где есть угроза Тайскому королевству. Такова воля ее величества.

– Вы понимаете, что я имею в виду, – добавляет таможенник с натянуто-любезной улыбкой.

Джайди только отмахивается от его холодного недоброжелательного взгляда.

– Какие вы все-таки жалкие! Если бы я сказал заплатить в два раза больше – заплатили бы.

Пока Канья упаковывает купюры, Джайди разгребает острием мачете содержимое одного из разбитых ящиков.

– Ты только посмотри, какой бесценный груз тут охраняют! – Он вытаскивает из кучи упаковку кимоно, присланных, видимо, для жены какого-нибудь японского управляющего, и начинает ее ворошить. Белье стоит больше его месячного оклада. – Мы же не станем устраивать здесь тотальный досмотр и ставить все вверх дном? – Джайди хитро смотрит на Канью. – Возьмешь себе что-нибудь? Настоящий шелк. Представь, в Японии еще есть шелковичные черви.

Та, не отрываясь от денег, бросает:

– Не мой размер. Эти японские жены разъелись на взломанных продуктах и больших деньгах от сделок с «Агрогеном».

– Так вы что – еще и украсть хотите? – цедит таможенник, с трудом сдерживая ярость, но продолжая улыбаться.

– Видишь же, что нет. У моего лейтенанта вкус получше, чем у японок. Да и отобьете вы еще свои деньги. А это все – так, мелкое неудобство.

– А как же ущерб? Вот об этом нам что сказать? – Второй таможенник показывает на порванную ширму с картиной в стиле «Сони».

Судя по всему, сцена из самурайской жизни конца двадцать второго века: менеджер «Мисимото флюид динамикс» наблюдает за работающими в поле пружинщиками… У них что – по десять рук? От такого святотатства у Джайди мурашки бегут по спине. При этом неподалеку совершенно спокойно сидит обычная семья. Впрочем, это же японцы – они даже разрешают детям играть с обезьянками-пружинщиками.

Джайди недовольно морщится:

– Придумаете что-нибудь. Скажете: мегадонт взбрыкнул и раздавил случайно. – Он хлопает таможенников по спинам. – Чего такие угрюмые? Включите воображение – благое дело делаете, в другой жизни зачтется.

Канья укладывает последние банкноты, завязывает тряпичную сумку и забрасывает ее на плечо.

– Готово.

Неподалеку медленно идет на посадку очередной дирижабль. Мощные пропеллеры на пружинном ходу выжимают последние джоули, подгоняя его к якорной площадке. С корабля свисают тросы – длинные змеи, притянутые весом свинцовых грузил. Рабочие стоят, протянув кверху руки – они готовятся поймать крепления и привязать их к спинам мегадонтов, а выглядит это так, будто молятся огромному божеству. Джайди наблюдает за посадкой с интересом.

– Как бы то ни было, Благотворительное общество отставных офицеров министерства природы ценит ваше содействие. В любом случае в следующей жизни зачтется. – Он подкидывает в ладони мачете и обращается к своей команде, перекрикивая гул пропеллеров и рев мегадонтов: – Офицеры! Двести тысяч батов тому, кто первый обыщет контейнер с корабля! – Джайди указывает ножом на опускающийся дирижабль. – Вон с того. Вперед!

Таможенники ошеломленно выкатывают глаза, что-то говорят, но сквозь шум моторов ничего не слышно, и только по губам читается: «Май тум! Май тум! Май тум! Нет-нет-нет-нет-нет!» Пока они отчаянно жестикулируют, Джайди с боевым кличем уже несется по полю к новой жертве и размахивает оружием.

Белые кители волной бегут за своим начальником, лавируют между ящиками и рабочими, перепрыгивают тросы, проныривают под животами мегадонтов. Вот это его парни, его верные дети, его сыновья. Недалекие идеалисты и верноподданные королевы беспрекословно следуют его приказам; их нельзя подкупить, вся честь министерства природы, какая только есть, хранится в этих сердцах.

– Вон тот дирижабль!

Стаей белых тигров команда мчит по полю. Разбитые и будто штормом раскиданные японские контейнеры оставлены позади. Голоса таможенников тают. Джайди уже далеко, он наслаждается ритмичным движением своих ног, ощущением благородной и бесхитростной охоты, бежит все быстрее и чувствует, как за ним, подгоняемые чистым адреналином, следуют его парни – машут топорами и мачете навстречу слетающей с неба огромной машине, которая нависает над ними, как король демонов Тосакан во весь свой десятитысячефутовый рост. Это – настоящий царь мегадонтов, и на борту его написано: «КАРЛАЙЛ И СЫНОВЬЯ».

Джайди сам не замечает, как вопит от радости. Карлайл! Мерзкий фаранг, который походя предлагает упростить систему налогов на загрязнение, упразднить карантинную инспекцию и изменить все, что помогало королевству выживать в те времена, когда другие государства рассыпались; чужеземец, который постоянно заигрывает с министром торговли Аккаратом и защитником королевы Сомдетом Чаопрайей. Его корабль – бесценный трофей. Джайди не может думать ни о чем другом и тянется к посадочным тросам. Остальные – помоложе, побыстрее и пофанатичнее его – бегут вперед, чтобы поскорее напасть на свою жертву.

Но команда на этом дирижабле умнее, чем на предыдущем.

При виде мечущихся внизу белых кителей пилот направляет турбины в другую сторону. Людей на земле накрывает мощным потоком воздуха. Моторы с пронзительным ревом набирают обороты, гигаджоули энергии отталкивают корабль от площадки, лебедки наматывают якорные тросы обратно, будто большой осьминог втягивает щупальца. Лопасти крутятся в полную силу, ветер пригибает Джайди к земле.

Аэростат уходит вверх.

Джайди встает, щурясь, смотрит, как корабль исчезает в темноте, и размышляет о том, кто предупредил экипаж – диспетчерская вышка или таможня, или сам пилот оказался неглуп и понял, что инспекция белых кителей невыгодна его хозяевам.

Ричард Карлайл. Слишком уж он умен: постоянно на виду у Аккарата, постоянно на вечерах в пользу жертв цибискоза, сорит деньгами и беспрестанно говорит о пользе свободной торговли; всего лишь один из многих фарангов, вернувшихся в королевство, как медузы после эпидемии горькой воды, но самый энергичный. Его улыбка раздражает Джайди, как ничто другое.

Он встает в полный рост и отряхивает от грязи свою белую форму из конопляной ткани. Ерунда – дирижабль вернется. Фаранги – это приливы: как уходят, так и приходят. У суши и моря всегда есть место встречи, а у людей, сердце которых желает одной только прибыли, нет выбора: они придут снова, не думая о последствиях, и вот тут их будет ждать Джайди.

Камма.

Тяжело дыша после пробежки, стирая с лица пот, он медленно возвращается к взломанным контейнерам и машет команде:

– Все сюда! Вскрыть ящики и досмотреть. От первого до последнего.

Таможенники ждут неподалеку и, как только Джайди начинает ворошить кончиком мачете содержимое взломанного ящика, подходят ближе. Как собаки: не покормишь – не отстанут. Один пытается помешать ему вскрыть очередную коробку.

– Мы уже заплатили! Мы напишем жалобу, и будет расследование. Здесь международная территория!

– Вы еще тут? – Джайди строит кислую мину.

– Мы неплохо заплатили вам за протекцию!

– Более чем неплохо. – Он оттирает их в сторону и продолжает: – Но я сюда не спорить пришел. Ваша дамма[27] – писать жалобы, моя – охранять границы; и если ради защиты своей страны мне надо вторгнуться на эту вашу «международную территорию», я так и сделаю. – Джайди поддевает лезвием мачете очередной ящик, и несколько досок из всепогодки отлетают в стороны.

– Вы вышли за рамки дозволенного!

– Возможно. Но не вам это говорить – пришлите кого-нибудь постарше званием из министерства торговли. – Он многозначительно поигрывает оружием. – Или хотите поспорить прямо сейчас со мной и моими парнями?

Таможенники вздрагивают. Джайди краем глаза замечает на губах Каньи легкий намек на улыбку, изумленно присматривается, но на лице девушки вновь маска сухой деловитости, и больше ничего. У него мелькает мысль о том, как бы заставить своего сурового лейтенанта еще раз выразить удовольствие, – ему приятно видеть такую реакцию.

Но таможенники, видимо, передумывают давать отпор и пятятся от мачете.

– Думаете, вам сойдет это с рук?

– Что вы, конечно, нет. – Джайди доламывает ящик. – Тем не менее ценю ваше финансовое пожертвование. – И добавляет с ухмылкой: – Станете писать жалобу – обязательно укажите мое имя: Джайди Роджанасукчаи. И не забудьте рассказать, как пытались дать взятку Бангкокскому тигру.

Его парни хохочут над шуткой. Пораженные таможенники отступают еще дальше, начиная понимать, кто их соперник.

Джайди оглядывает учиненный разгром: все вокруг усыпано щепками пробкового дерева. Ящики из легкого материала прекрасно удерживают груз, но на удары мачете явно не рассчитаны.

Работа идет споро. Вдоль ящиков растут аккуратные ряды товаров. Таможенники висят над душой у белых кителей, записывают имена, но тем наконец надоедает: грозя ножами, они распугивают служителей границы, которые отходят подальше и теперь наблюдают с безопасного расстояния. Все это напоминает Джайди драку животных за добычу: его парни рвут плоть заморского зверя, а падальщики – вороны, чеширы и псы – беспокойно ходят кругами и ждут своей очереди отведать мертвечины; от этой мысли ему делается немного грустно.

Таможенники стоят в сторонке.

Джайди разглядывает выложенные предметы, Канья не отстает от него ни на шаг.

– Итак, лейтенант, что у нас тут?

– Агаровый раствор. Питательные культуры. Резервуары – видимо, для выращивания чего-то. Корица пур-калорийная. Семена папайи, у нас такие запрещены. Следующая версия ю-текса, которая, похоже, стерилизует любой другой сорт риса. – Она пожимает плечами. – Примерно – как мы и думали.

Джайди откидывает крышку контейнера и читает внутри имя адресата: какая-то компания в промзоне фарангов. Он пытается произнести латинские буквы, бросает, вспоминает, мог ли видеть этот логотип раньше, но безуспешно, потом ощупывает содержимое ящиков – пакеты, вроде с протеиновым порошком.

– Стало быть, ничего особенного. И новый вид пузырчатой ржи из коробок «Агрогена» и «Пур-калорий» на нас не выскочил.

– Нет.

– Жаль, что мы не смогли поймать тот дирижабль. Быстро удрал. Хотел бы я обыскать груз куна Карлайла.

– Вернется.

– Такие всегда возвращаются.

– Как псы на падаль…

По взгляду Каньи, направленному на стоящих в стороне таможенников, ясно, что последние слова относились именно к ним; Джайди становится грустно от такого сходства мыслей. Кто из них двоих на кого больше влияет? Когда-то работа доставляла ему куда больше радости, правда и была много проще и понятнее, чем теперь. Не умеет он, как Канья, жить в вечных сумерках. Зато так веселее.

Один из парней прерывает его задумчивость. Не спеша, небрежно помахивая мачете, подходит Сомчай – шустрый, того же возраста, что и Джайди, но ожесточенный потерей родных в тот год, когда эпидемия пузырчатой ржи трижды за сезон прокатилась по северу. Хороший человек, верный. И хитрый.

– Вон там, следит за нами, – говорит он, встав поближе.

– Где?

Сомчай едва заметно кивает в сторону. Джайди как бы рассеянно оглядывает суету, кипящую на поле. Канья напряженно замирает.

– Видите его?

– Кха, – кивает она.

Джайди наконец замечает невдалеке человека, который наблюдает и за ними, и за таможенниками. Одет он в обычный оранжевый саронг и пурпурную холщовую рубашку, будто простой рабочий, однако стоит без дела, с пустыми руками, к тому же не похож на того, кто знаком с голодом: ребра не торчат и щеки не ввалены, как у большинства трудяг. Просто стоит и смотрит, облокотившись на якорный крюк.

– Из Торговли? – пробует угадать Джайди.

– Военные? – подхватывает Канья. – Вон какой уверенный.

Будто ощутив на себе взгляды, человек оборачивается и долю секунды смотрит прямо в лицо Джайди.

– Черт! Заметил, – цедит Сомчай и вместе с Каньей начинает открыто изучать незнакомца. Тот с невозмутимым видом сплевывает красной от бетеля слюной и не спеша растворяется среди грузчиков. – Догнать? Допросить? – Сомчай готов пойти за ним следом.

Джайди вытягивает шею, пытаясь рассмотреть ушедшего среди толпы.

– А ты что скажешь, Канья?

– Может, хватит на сегодня ворошить осиные гнезда?

– Что я слышу! Благоразумие и сдержанность.

– Торговля точно взбесится, – поддакивает лейтенанту Сомчай.

– Очень надеюсь. – Джайди кивком велит ему возвращаться к работе.

– Думаю, в этот раз мы зашли слишком далеко, – говорит Канья.

– Хочешь сказать, я слишком далеко зашел? Что, нервишки шалят?

– Не мои. – Она смотрит туда, где недавно стоял незнакомец. – В этом пруду есть рыба покрупнее, чем мы с вами, кун Джайди. Все-таки заявиться на якорные площадки – это… – Канья некоторое время подбирает подходящее слово. – Это слишком дерзко.

– А тебе точно не страшно? – поддразнивает ее Джайди.

– Нет! – Она сдерживает вспышку гнева, берет себя в руки.

Джайди втайне восхищен ее способностью говорить спокойно, что бы ни происходило. Сам он к церемониям не склонен ни на словах, ни на деле. Ввалиться, как мегадонт на рисовое поле, и устроить разгром, а потом приводить все в порядок – вот это в его духе. Джай рон, а не джай йен – горячая голова, а не холодная. А вот Канья…

– Якорные площадки – не лучшее место для нашей операции.

– Лучше не придумаешь! Что за пессимизм? Эти два червяка отчехлили нам двести тысяч батов. Будь тут все чисто – стали бы они платить? Давно стоило сюда наведаться и научить этих хийя[28] жизни – уж лучше, чем ходить на пружинной плоскодонке по рекам и задерживать детей за контрабанду генвзлома. Здесь хотя бы честная работа.

– Теперь Торговля точно вмешается. По закону это их вотчина.

– Да по любому вменяемому закону ничего из этого, – он обводит грузы рукой, – нельзя ввозить. Законы, они вообще очень путаные – только мешают устанавливать справедливость.

– Где министерство торговли, там справедливости нет.

– И мы оба это прекрасно знаем. Если что – полетит моя голова, тебя не тронут. Даже если бы знала, куда мы идем, ты не смогла бы меня остановить.

– Я бы не…

– Вот и не думай об этом. Пора бы Торговле и ее ручным фарангам дать здесь пинка. Они совсем обнаглели. Забыли, что хоть иногда должны проявлять кхраб[29] к законам. – Джайди умолкает, глядя на разбитые ящики. – Тут в самом деле нет ничего из черного списка?

Канья мотает головой:

– Только рис. Все остальное вполне безобидно, по крайней мере на бумаге. Ни материалов для разведения растений, ни генетических суспензий.

– Но?..

– Но большая часть пойдет не по назначению. Эти питательные культуры… ничего хорошего с ними делать не будут. – Лицо Каньи снова становится унылой каменной маской. – Укладываем груз обратно?

Джайди застывает с кислой миной и наконец говорит:

– Нет. Сжечь все.

– Что?

– Сжечь. Мы же с тобой понимаем, что тут происходит на самом деле. Так дадим фарангам повод подать в суд на своих страховщиков, пусть знают: просто им тут не будет. – Ухмыляясь, он отдает приказ: – Жгите все до последнего ящика.

Потрескивают доски из всепогодки, вспыхивает и разносится масло, которым они пропитаны, выстреливают искры и, словно молитвы, летят к небу. Джайди доволен: второй раз за ночь он видит, как улыбается Канья.

* * *

Джайди приходит домой под утро. Дребезжащие голоса гекконов задают ритм монотонному треску цикад и тонкому писку москитов. Он снимает обувь и осторожно входит в стоящий на сваях дом, чувствуя, как поскрипывают под ногами мягкие, приятные на ощупь полированные половицы.

Капитан быстро проскальзывает за сетчатую дверь – мутная соленая вода канала-клонга течет почти у самых стен, и от москитов нет отбоя.

В комнате горит свеча; на низкой кровати дремлет заждавшаяся его Чайя. Джайди нежно смотрит на жену и спешит в ванную – поскорее сбросить одежду и ополоснуться. Несмотря на его торопливые предосторожности, вода шумно плещет на пол; тогда он набирает еще ковш и выливает себе на спину – в жаркий сезон воздух не остывает даже ночью, и любая прохлада приносит облегчение.

Когда Джайди, обмотав саронг вокруг пояса, выходит из ванной, Чайя уже не спит.

– Как ты поздно. Я волновалась. – В ее карих глазах видна задумчивость.

– Будто не знаешь, что беспокоиться не о чем. Я – тигр! – Он прижимает губы к ее щеке и нежно целует.

Чайя морщит нос и отталкивает его от себя:

– Не надо верить газетам. Тигр… Фу, пахнешь дымом.

– Да я только из ванной.

– От волос пахнет.

– Ночка выдалась что надо, – увлеченно начинает он.

Несмотря на темноту, видно, как Чайя улыбается, как поблескивают зубы и тусклым глянцем мерцает смуглая кожа.

– Операция во славу королевы?

– Операция в пику Торговле.

Она вздрагивает:

– Вот как…

Джайди трогает ее за руку:

– Было время, ты радовалась, когда я злил разных шишек.

Чайя отстраняется, встает и начинает нервно поправлять подушки.

– Было. А теперь я за тебя боюсь.

– Не стоит. – Джайди отходит в сторону, чтобы не мешать жене. – Вот ты сидела и ждала, а я бы на твоем месте сейчас сладко спал и видел девятый сон. Все и думать забыли мной управлять. Я для них уже привычная статья расходов. Я слишком известен – кто посмеет мне навредить? Тайных наблюдателей присылают – да, а остановить даже не пытаются.

– Для народа ты герой, но для министерства торговли – заноза. По мне, так пусть лучше народ будет тебе врагом, зато министр Аккарат – другом. Так гораздо спокойнее.

– Ты думала совсем по-другому, когда выходила за меня замуж. Тебе нравилось, что я боец, что за мной победы на Лумпини[30]. Помнишь?

Ничего не говоря, она снова берется за подушки и все время нарочно стоит к нему спиной. Джайди вздыхает, кладет ей руку на плечо, разворачивает и спрашивает, глядя прямо в глаза:

– Вот ты это к чему сейчас сказала? Я же тут, рядом. Со мной все в порядке.

– А когда тебя подстрелили – тоже называлось «в порядке»?

– Что было, то прошло.

– Прошло только потому, что тебя перевели на канцелярскую работу, а генерал Прача выплатил компенсацию. – Она показывает ему свою руку, на которой не хватает пальцев. – И не рассказывай мне о том, как тебе безопасно. Я была там и знаю, на что они способны.

Джайди строит недовольную гримасу:

– Как ни крути, нам всегда что-то угрожает. Если не Торговля, так пузырчатая ржа, цибискоз или еще что похуже. Это больше не идеальный мир. Эпоха Экспансии кончилась.

Чайя уже готова возразить, но передумывает и замолкает. Джайди ждет, пока жена возьмет себя в руки.

– Да, ты прав. Никто не может быть уверен в своей безопасности, – наконец произносит она ровным голосом. – А хотелось бы.

– Можно еще купить амулет на Та-Прачане[31] – пользы как от хотений.

– Вообще-то, я купила фигурку Пхра Себа, только ты ее не носишь.

– Суеверие это все. Если что-то со мной произойдет, значит камма такая, и никакой талисман ее не изменит.

– Тебе трудно носить амулет? Мне было бы спокойнее.

Джайди хочет посмеяться над предрассудками жены, но видит, что она нисколько не шутит, и потому обещает:

– Хорошо. Раз тебе так спокойнее, буду носить Пхра Себа.

Из спален доносится мокрый кашель. Джайди замирает. Чайя поворачивает голову на звук:

– Сурат.

– Ты показывала его Ратане?

– Не ее это дело – лечить детей. У Ратаны есть занятия поважнее – она гены взламывает.

– Так показывала или нет?

– Говорит: «не прогрессирует». Можно не волноваться, – облегченно вздыхает Чайя.

Он тоже рад, но вида не подает.

– Хорошо.

Снова слышен кашель, и Джайди вспоминает умершего Нама, но усилием воли прогоняет подступившую грусть.

Чайя касается пальцами его подбородка, заставляет посмотреть ей в глаза и спрашивает с улыбкой:

– Так отчего же благородный воин, защитник Крунг-Тхепа так пропах дымом и почему так собой горд?

– Завтра узнаешь из печатных листков.

Она недовольно поджимает губы:

– Я беспокоюсь за тебя. Очень беспокоюсь.

– Это потому, что ты переживаешь из-за всего подряд. Не надо так тревожиться. Тяжелую артиллерию против меня больше не пускают – в прошлый раз им это вышло боком. О том случае написали в каждой газете и в каждой печатном листке. Меня поддержала сама досточтимейшая королева, и теперь они держатся подальше – по крайней мере, уважения к ее величеству еще не потеряли.

– Тебе очень повезло, что ей вообще разрешили узнать о той истории.

– Даже этот хийя, защитник королевы, не может закрыть ей глаза на все, что происходит вокруг.

Чайя испуганно застывает на месте:

– Джайди, прошу тебя, потише. У Сомдета Чаопрайи повсюду уши.

– Видишь, до чего дошло: защитник думает только о том, как бы захватить внутренние апартаменты Большого дворца, министр торговли вступает в тайный сговор с фарангами, хочет загубить коммерцию и отменить карантин, а мы все сидим по углам да шепчемся. Я рад, что навестил сегодня якорные площадки. Видела бы ты, как эти таможенники гребут деньги лопатой: стоят себе в сторонке и пропускают в страну все подряд. У них под носом в любой склянке может быть новая мутация цибискоза, а они только карманы пошире оттопыривают. Мне иногда кажется, что мы живем в последние дни Аютии[32].

– Как драматично!

– История идет по кругу. Аютию тоже никто не защищал.

– Так что – ты, выходит, в прошлой жизни был жителем Банг-Раджана? Сдерживаешь нашествие фарангов, сражаешься до последнего человека? Вроде того?

– Они хотя бы боролись! А ты бы на чью сторону встала – крестьян, которые месяц отбивались от бирманских войск, или министров, которые бросили город на разграбление? Будь я умнее, навещал бы якорные стоянки каждый вечер и учил бы Аккарата и фарангов уму-разуму. Знали бы, что кто-то еще сражается за Крунг-Тхеп.

Джайди думает: сейчас Чайя снова попросит его замолчать, остыть, но она долго молчит и наконец спрашивает:

– Думаешь, мы всегда перерождаемся здесь, в одном и том же месте? Нам обязательно переживать все снова и снова?

– Не знаю. Странный вопрос. Я бы ожидал такого от Каньи.

– Надо бы и ей амулет подарить. Может, улыбаться станет хоть иногда. Суровая она.

– Да, странноватая.

– Я думала, Ратана сделает ей предложение.

Джайди представляет себе Канью рядом с хорошенькой Ратаной, которая, скрыв лицо дыхательной маской, дни и ночи сидит в министерских подземных лабораториях и борется с биологическими угрозами.

– Я в ее жизнь не лезу.

– Ей бы мужчину, стала бы веселее.

– Ну, уж если Ратана не сделает ее счастливой, то у мужчин шансов ноль. Хотя, будь у нее кто-то, он все время ревновал бы к тем парням, которыми Канья у меня командует. А ребята-то симпатичные… – Джайди вытягивает шею и хочет поцеловать Чайю, но та резко отворачивает голову:

– Фу, от тебя еще и виски несет.

– Дым и виски – запах настоящего мужика.

– Иди в кровать, а то еще разбудишь Нивата с Суратом. И маму.

Он подбирается ближе и шепчет прямо в ухо:

– А она бы не возражала против еще одного внука.

Чайя, смеясь, отталкивает его:

– Возразит, если разбудишь.

Джайди гладит ее по бедрам:

– Я тихо.

Чайя с притворным недовольством шлепает Джайди по рукам, он ловит ее ладони и нежно поглаживает обрубки пальцев. Оба вновь делаются серьезными.

– Мы так много уже потеряли. Если не станет еще и тебя, я не переживу.

– Этого не будет. Я же тигр. И далеко не дурак.

– Надеюсь. Очень надеюсь. – Она крепко прижимается к Джайди; в теплых объятиях и взволнованном дыхании тот чувствует искреннюю заботу. Затем Чайя немного откидывает голову и внимательно глядит на Джайди. Тот говорит:

– Со мной все будет в порядке.

Она кивает, но, похоже, совсем не слушает – темные глаза, будто стараясь запомнить, долго, очень долго изучают линию его бровей, улыбку, шрамы, каждую оспинку. Наконец Чайя снова кивает, видимо своим мыслям, и тревога исчезает с ее лица. Улыбнувшись, она притягивает Джайди поближе, шепчет ему прямо в ухо, как настоящая прорицательница: «Ты тигр», крепко обнимает, и от этого им обоим становится спокойнее.

Джайди обнимает ее еще крепче и чуть слышно отвечает:

– Я скучал.

– Пойдем. – Чайя выскальзывает из объятий, ведет его за руку к постели, приподнимает москитную сетку и ныряет под полупрозрачный полог. Джайди слышит, как с шелестом падает одежда, и видит сумрачный силуэт манящей его женщины. – От тебя до сих пор пахнет дымом.

Он откидывает сетку в сторону.

– А виски? Не забывай про запах виски.

5

Солнце, едва выглянув из-за горизонта, заливает Бангкок ослепительным светом. Оно омывает огненными лучами торчащие сломанными ребрами башни эпохи Экспансии и покрытые золотом чеди[33]; играет бликами на высоких сводах Большого дворца, где, изолированная слугами от внешнего мира, живет Дитя-королева; вспыхивает на филигранных орнаментах храма Священного столпа, в котором монахи сутки напролет молят богов укрепить шлюзы и стены городских дамб. Голубое зеркало горячего, как кровь, океана сверкает под раскаленным небом.

Жар наваливается на балкон шестого этажа и втекает в квартиру Лэйка. Под навесом в потоках знойного ветра шелестят плети жасмина. Ослепленный сиянием Андерсон, щурясь, глядит в окно. На бледной коже мгновенно выступают блестящие капельки пота. Лежащий снаружи город похож на расплавленное море, в котором золотыми искрами вспыхивают металлические шпили и стеклянные стены.

Он сидит прямо на деревянном полу совсем без одежды в окружении раскрытых книг: каталогов флоры и фауны, записок путешественников, полной истории Индокитая. Повсюду ветхие заплесневелые тома, вырванные из дневников страницы – ископаемые воспоминания о тех временах, когда тысячи растений выпускали в воздух пыльцу, споры и семена. Андерсон просидел над бумагами всю ночь, но с трудом может вспомнить хоть что-то из прочитанного. Перед глазами постоянно встает пасин, скользящий вверх по ноге девушки, вышитые на искрящейся пурпурной ткани павлины, чуть влажная кожа разведенных бедер.

Вдалеке в желтоватом сыром мареве, будто пальцы, поднимаются к небу сумрачные высокие силуэты башен Плоенчит. В дневном свете они похожи на обычные трущобы времен Экспансии и сейчас ничем не выдают своей манящей тайны.

Пружинщица.

Пальцы Андерсона, прикасающиеся к ее коже. Темные серьезные глаза девушки, и слова «можно потрогать».

Лэйк, резко, прерывисто вдохнув, отгоняет видение. Девушка – полная противоположность тем агрессивным эпидемиям, с которыми сам он ведет ежедневную войну; хрупкий тепличный цветок, высаженный в слишком суровые для него условия. Вряд ли долго протянет – особенно в этом климате, особенно среди этих людей. Возможно, его тронула ранимость девушки, та притворная сила, с которой она скрывала свою беззащитность, та попытка изобразить гордость, даже когда Райли приказал ей задрать юбку.

«Так ты из жалости рассказал ей о поселках? Не потому, что ее кожа была нежнее манго? Не потому, что у тебя при виде ее дыхание перехватывало?»

Андерсон болезненно кривит губы и заставляет себя сосредоточиться на главном – на имени, ради которого пересек полмира на парусниках и дирижаблях. Ги Бу Сен. Пружинщица так и сказала: Ги Бу Сен.

Среди книг и дневников он находит фотографию: толстый мужчина сидит в компании ученых из «Мидвеста» на агрогеновском симпозиуме по мутациям пузырчатой ржи и со скучающим видом глядит куда-то в сторону, выставив напоказ все три подбородка.

«Интересно, ты похудел с тех пор или тайцы кормят так же хорошо, как когда-то мы?»

Подозревать можно только троих: Боумана, Гиббонса и Чаудхури. Боуман исчез незадолго до крушения монополии «Сои-про». Чаудхури, сойдя однажды с борта дирижабля, навсегда растворился где-то среди индийских поместий – то ли сам сбежал, то ли был похищен «Пур-калориями», то ли просто погиб. И Гиббонс. Ги Бу Сен. Самый умный из всех троих, но на него подумаешь в последнюю очередь. К тому же он мертв: обугленное тело отца под завалами дома нашли его дети и кремировали до того, как компания успела провести вскрытие. Их потом допрашивали на полиграфе под сывороткой правды, но выяснили лишь одно: Гиббонс всегда был против аутопсии, говорил – и думать не хочет о том, чтобы его тело резали и накачивали консервантами. Тем не менее тест ДНК показал: сгорел именно он. Сомнений не осталось ни у кого.

Впрочем, не следует забывать, что речь шла об обрывках генетического кода, полученных – да и то предположительно – из останков одного из лучших генхакеров на свете.

Андерсон листает бумаги. Подслушивающая аппаратура писала все разговоры в лабораториях, и теперь он надеется найти в расшифровках хоть что-нибудь о последних днях жизни калорийщика. Ничего. Ни намека на его планы. А потом он умер, и всех заставили в это поверить.

В таком случае появление нго, а заодно и пасленовых, почти объяснимо. Гиббонс, которого все коллеги называли эгоистом, любил прихвастнуть своим мастерством. Ему бы очень понравилось забавляться с материалами богатейшего семенного фонда. Целый биологический род взял и воскрес, а потом был приукрашен местным названием «нго». Во всяком случае, Андерсон считает, что фрукт местный. Хотя кто знает: вдруг это совершенно новое растение, родившееся из воображения Гиббонса, как Ева из ребра Адама.

Он рассеянно листает разложенные на полу бумаги. О нго ни слова. Все, что у него есть сейчас, – единственная встреча с красно-зеленым фруктом и само слово «нго». Андерсон даже не знает, традиционное это наименование или специально выдуманное. Старый, насквозь прокуренный опиумом Райли, к сожалению, ничем не помог: даже если и знал когда-то, как этот плод называется на ангритском[34], то давно забыл. А так просто угадать нужное слово нельзя. Исследовать образцы в Де-Мойне будут еще месяц, и совсем не факт, что найдут совпадение в своем каталоге: если гены фрукта модифицировали достаточно сильно, то сравнение ДНК ничего не даст.

Одно можно сказать наверняка: нго раньше не было. Год назад он не упоминался ни в одном из экообзоров, которые составляют переписчики. И вдруг этот фрукт просто взял да и возник – так, будто земля королевства решила возродить свое прошлое и выставить его на бангкокском рынке.

Андерсон открывает следующую книгу. С самого своего прибытия в Бангкок он собирал эту библиотеку, летопись Города божественных воплощений, тома, изданные еще до войн за калории, до эпидемий, до эпохи Свертывания; копался в разграбленных антикварных лавках и в завалах небоскребов времен Экспансии. Большая часть выпущенного тогда сгорела или сгнила во влажном тропическом климате, но ему удавалось находить оазисы знаний – семьи, где книги держали не на растопку. Теперь эти траченные плесенью источники информации рядами стоят на полках… и нагоняют тоску. Они напоминают о Йейтсе и его отчаянном желании поднять из могилы и воскресить прошлое.

– Только представь себе! – восторженно вопил он. – Новая Экспансия! Пружины следующего поколения, дирижабли, корабли, полные трюмы грузов, полные паруса ветра!..

У Йейтса были свои книги: пыльные фолианты, украденные из библиотек и с бизнес-факультетов по всей Северной Америке, – мудрость прошлого, забытая за ненужностью. Разграбления этих александрийских сокровищниц знания никто тогда даже не заметил – все считали, что глобальная торговля умерла.

Когда Андерсон только приехал, контора «Спринглайфа» была забита книгами, на столе у Йейтса в высоких кипах стояли «Практика глобального менеджмента», «Бизнес в межкультурной среде», «Менталитет Азии», «Маленькие тигры Азии», «Каналы поставки и логистика», «Популярная тайская культура», «Новая глобальная экономика», «Особенности валютных курсов в работе цепочки поставок», «Чего ждать от бизнеса по-тайски», «Международная конкуренция и ее регулирование» – история прежней Экспансии от а до я.

Однажды в приступе отчаяния Йейтс, ткнув пальцем в эти книги, сказал:

– Но все это еще можно вернуть! Можно!

И заплакал. Андерсон тогда впервые пожалел его, человека, посвятившего жизнь тому, что никогда не сбудется.

Он открывает следующую книгу и одну за одной внимательно рассматривает старые фотографии. Перцы чили – целые горы, разложенные перед камерой давным-давно умершего человека. Чили, баклажаны, томаты – снова это чудесное семейство пасленовых. Если бы не они, головной офис не отправил бы Андерсона в королевство, а у Йейтса все еще был бы шанс воплотить свои идеи.

Он достает из пачки свернутую вручную сигарету марки «Сингха», вытягивается на полу и глубоко, пробуя на вкус, вдыхает дым так же, как люди делали это с незапамятных времен. Поразительно, как, умирая от голода, тайцы все же нашли время и силы дать вторую жизнь своей никотиновой привычке.

«Человеческую натуру не изменить».

Солнце заливает Андерсона ослепительным светом. Вдали сквозь влажный, мутный от горящего навоза воздух едва проступают здания промзоны: ровный ритмичный рисунок, совсем не похожий на чехарду ржавых крыш старого города. За фабриками встает дамба: даже отсюда видны огромные шлюзы, по которым сухогрузы уходят в море.

Грядут перемены: вновь возникнет международная торговля, и товары опять будут пересекать планету из конца в конец. Пусть медленно, натыкаясь по пути на старые ошибки, но все станет как прежде. Йейтс обожал свои пружины, но еще больше его радовала мысль о воскрешении прошлого.

– Здесь ты не сотрудник «Агрогена», а очередной грязный предприимчивый фаранг, который приехал срубить денег, – такой же, как добытчики нефрита и матросы клиперов. Тут тебе не Индия, где можно налево и направо сверкать эмблемой из пшеничных колосьев и брать все, что понравилось. С тайцами такое не проходит: узнают, кто ты, – разделают твою тушку, упакуют в ящик и отправят по обратному адресу.

– Ты улетаешь следующим дирижаблем, – сказал тогда Андерсон. – И радуйся, что в головном офисе согласились взять тебя назад.

Но Йейтс не полетел. Он нажал на курок пружинного пистолета.

Андерсон раздраженно затягивается – вентилятор под потолком замер, и в комнате стало жарко. Рабочий, который каждый день в четыре утра должен заводить механизм, в этот раз, видимо, недодал пружинам джоулей.

Недовольно морщась, Андерсон встает и закрывает ставни. Здание новое и построено так, что прохладный приземный воздух свободно проходит через все этажи, но спокойно выносить прямые лучи раскаленного экваториального солнца Андерсон так и не привык.

Он снова начинает листать желтые страницы книг, потрепанных годами и влажным климатом: корешки треснули, бумага рассыпается под пальцами. Щурясь от дыма зажатой в зубах сигареты, Андерсон открывает очередной том и замирает.

Нго.

Целые развалы нго. Маленькие красные фрукты со странными зелеными усиками дразнят его с фотографии, где фаранг и фермер, которых уже давно нет в живых, спорят о цене. Мимо едут ярко раскрашенные бензиновые такси, а рядом аккуратной пирамидой лежат нго и всем своим видом насмехаются над Андерсоном.

За разглядыванием старинных фотографий он провел довольно много времени и уже почти привык спокойно взирать на тупую самоуверенность прошлого – на расточительность, высокомерие и бессмысленное, непомерное богатство, – но эта картинка выводит его из себя. Чего стоит один фаранг, заплывший жиром, этим умопомрачительным излишком калорий, но даже он блекнет на фоне чарующей пестроты рынка, где одних только фруктов выложено три десятка видов: знакомые мангостаны, ананасы, кокосы… а вот апельсинов больше нет. И этой, как ее, питахайи. И помело, и вон тех желтых штук – лимонов. Их нет. Они просто исчезли, как и много что еще.

Но люди на снимке этого не знают. Давно умершие мужчины и женщины понятия не имеют об открытой перед ними древней сокровищнице, не подозревают, что живут в раю, каким его расписывает грэммитская библия, – в месте, где чистые души восседают одесную Господа, где Ной и святой Франциск бережно хранят все ароматы и вкусы мира и никто не мучим голодом.

Андерсон внимательно разглядывает снимок. Толстые самодовольные идиоты не представляют, что стоят у золотой генетической жилы. При этом в книге никто даже не потрудился уточнить, что такое нго. Фотография – лишь очередной пример изобилия, которым люди бездумно наслаждались. Природа была к ним чертовски щедра.

У Андерсона на секунду возникает желание воскресить жирного фаранга и тайца-крестьянина, показать им, каково живется тут, в настоящем, наорать на них, а потом вышвырнуть с балкона так же, как они сами наверняка выкидывали фрукты, заметив хоть малейшую вмятинку.

Больше в книге нет ни иллюстраций, ни названий плодов. Он резко встает, снова выходит на балкон под палящее солнце и смотрит на город. Внизу призывно кричат торговцы водой, ревут мегадонты, по переулкам течет треск велосипедных звонков. К полудню Бангкок притихнет до самого заката.

Где-то там сейчас сидит и деловито играет с кирпичиками жизни генхакер: восстанавливает давно исчезнувшие ДНК, подгоняет их под нужды времени, наступившего за эпохой Свертывания, придает иммунитет к пузырчатой рже, японским долгоносикам со взломанными генами и цибискозу.

Ги Бу Сен. Пружинщица хорошо запомнила его имя. Значит, это Гиббонс.

Андерсон стоит, уперев локти в перила, и, жмурясь от солнца, смотрит на лабиринт городских улиц. Там в одном из зданий прячется Гиббонс – мастерит свой очередной шедевр. Если его где и искать, то непременно рядом с банком семян.

6

Вот в чем штука: стоит положить деньги в банк, как в мгновение тигриного ока оказываешься в ловушке. То, что было твоим, – уже их. Полученное в обмен на труды, литры пота и годы жизни теперь принадлежит совершенно чужим людям. Этот вопрос о хранении денег гложет Хок Сена, будто долгоносик со взломанными генами, извлечь которого, раздавить ногтем, превратить в лепешку из гноя и хитиновой шкурки никак невозможно.

Если перевести все в годы – те, что сперва меняешь на зарплату, а потом сдаешь на хранение, – то банк, выходит, владеет половиной тебя. Или как минимум третью, если ты какой-нибудь ленивый таец. А человек, лишенный трети своей жизни, на самом деле лишен жизни полностью.

Тогда какую треть отдать – от груди до макушки лысеющего черепа? От пояса до пожелтевших ногтей на ногах? Две ноги и одну руку? Две руки и голову? Отними у человека четверть тела – еще есть шанс выжить, но треть – это уже слишком.

Вот в чем штука с этими банками. Едва засунешь деньги им в пасть, как тут же обнаруживаешь, что вокруг твоей головы сжались тигриные челюсти. Треть тебя там оказалась, половина или один только покрытый старческими пятнами череп – разницы нет.

Но если нельзя доверять банкам, то чему можно? Хлипкому дверному замку? Осторожно выпотрошенному матрасу? Месту под выдранной с крыши черепицей, проложенному листьями банановой пальмы? Нише, вырезанной в бамбуковой балке в лачуге среди трущоб, ловко выдолбленной полости под пухлые рулетики банкнот?

Хок Сен выскребает внутренность бамбука.

Комнату, в которой он живет, владелец называет квартирой. Отчасти так и есть: тут стены, а не занавески из кокосовых полимеров, и еще маленький задний дворик с уборной – общей на шесть хижин, как, впрочем, и сами стены. Для беженца-желтобилетника это не дом, а настоящий особняк, но даже здесь только и слышно что одно недовольное брюзжание постояльцев.

Перегородки из древесины-всепогодки, откровенно говоря, бессмысленный шик, тем более что не достают до пола, и из-под них торчат соседские джутовые сандалеты, да к тому же сочатся пропиткой, не дающей гнить во влажном тропическом воздухе. Единственная польза – прятать деньги в них удобнее, чем на дне дождевой бочки, завернув в три слоя собачьей шкуры, которая за полгода – по крайней мере Хок Сен на это очень рассчитывает – не промокла.

Он замирает.

В соседней комнате слышен шорох, однако непохоже, что кто-то обратил внимание на скребущие звуки. Хок Сен снова начинает вытачивать потайную нишу у стыка бамбуковой панели, тщательно собирая деревянное крошево – еще пойдет в дело. Все зыбко – вот первый урок. Ян гуйдзы – заморские дьяволы – усвоили его в эпоху Свертывания; когда не стало нефти, им пришлось удирать на родину. Хок Сен осознал эту истину в Малакке. Все зыбко, ничто не безопасно. Был богач – стал нищий. Был шумный китайский клан, весело и сыто пирующий свининой, жареным рисом и цыпленком по-хайнаньски во время новогодних праздников, а теперь – один тощий беженец-желтобилетник. Ничто не вечно. Хотя бы буддисты это хорошо понимают.

Безрадостно улыбнувшись, он продолжает осторожно скрести по черте, проведенной под потолком поперек панели, и сыпать мелкими прессованными опилками. Сейчас Хок Сен живет в роскоши: у него есть собственная москитная сетка в заплатах, небольшая горелка, в которой дважды в день можно разжигать зеленый метановый огонек, если, конечно, будет желание заплатить пи-лиену, местному старейшине, за нелегальную врезку краника в трубы, питающие городские фонари. А на заднем дворе – умопомрачительная роскошь – стоят его личные глиняные дождевые бочонки, которые никто никогда не украдет: соседи – люди честные, хотя и отчаянно бедные, и знают, что у всего должен быть предел, понимают, что даже самые нищие и самые бесшабашные знают, какие границы нельзя переходить, а потому бочки, забитые зеленой слизью комариных яиц, никуда не денутся, даже если самого Хок Сена убьют на пороге дома или какой-нибудь бандит – нак ленг – вздумает изнасиловать соседскую жену.

Затаив дыхание и стараясь не шуметь, старик поддевает маленькую панель в бамбуковой распорке. Место он выбирал долго: здесь под темной черепичной крышей удобно выступают стропила – сплошные углы, стыки и ниши. Пока в трущобах просыпаются, недовольно бурчат и закуривают первую сигарету соседи, Хок Сен, обливаясь потом, устраивает тайник. Глупо хранить здесь столько денег. А если пожар? Если какой-нибудь дурак случайно опрокинет свечу и дерево вспыхнет? Или бандиты возьмут его тут в осаду?

Старик бросает работу и протирает взмокший лоб.

«Совсем обезумел. Кто за мной придет? Зеленые повязки – по ту сторону границы, в Малайе, королевские войска их сюда не пустят. Пусть даже нападут, им еще через свой архипелаг пробираться – это несколько дней на пружинных поездах, и то если королевская армия не подорвет железную дорогу. Транспортом на угольной тяге – минимум сутки. Иначе только пешком, то есть не одну неделю. Масса времени. Так что бояться нечего».

Наконец дрожащими пальцами он снимает панель и запускает тощую руку в цилиндрическую, водонепроницаемую от природы полость. За долю секунды Хок Сен успевает подумать, что его ограбили, но тут же нащупывает бумагу и начинает один за другим выуживать рулоны банкнот.

В соседней комнате Сунан и Мали обсуждают идею одного родственника, который предлагает им тайком забрать с закрытого на карантин Ко-Ангрита[35] и привезти контрабандой партию ананасов, зараженных цибискозом 11 шт 8. Быстрый заработок, если не побояться взять этот запрещенный продукт у компаний-калорийщиков.

Слушая их бормотание, Хок Сен засовывает баты в конверт, а конверт – за пазуху. Стены вокруг забиты бриллиантами, купюрами и нефритом, и все равно брать деньги ему поперек души, поперек запасливой натуры.

Он ставит панель на место, замазывает трещины смесью из опилок и слюны, отступает и придирчиво оглядывает бамбуковый столб: почти ничего не видно. Если не знать, что надо отсчитать четыре колена снизу, не догадаешься, куда смотреть и где искать.

У любого хранилища свои недостатки: банкам нельзя верить, тайники не защитишь, а комнату в трущобах могут ограбить, пока тебя нет дома. Старику нужно другое, безопасное место, где можно прятать опиум, камни и деньги. И себя – за это он готов заплатить сколько угодно.

Все преходяще – так говорит Будда. В молодости Хок Сену были безразличны и карма, и дхарма, но с возрастом он стал понимать религию своей бабки и горькую правду этой веры. Его удел – страдания, а привязанности – их источник. И все равно он не может заставить себя не копить, не готовиться к будущему и не беречь отчаянно свою жизнь, которая пошла совсем не так.

«За какие грехи мне такая судьба? Зачем я видел, как людей моего клана рубят окровавленными мачете, как горят мои фабрики и тонут корабли?»

Он закрывает глаза и гонит прочь дурные воспоминания. Сожалеть – значит тоже страдать.

Вздохнув, старик неуклюже встает, оглядывает комнату – все ли на месте, – толкает застревающую в грязи дверь, выходит в необычайно тесный проход между лачугами, который служит трущобам центральной улицей, и запирает дом полоской кожи – заматывает его простым узлом. В хижину залезали и будут залезать. На то и расчет: большой замок привлечет ненужное внимание, а нищенская веревочка вряд ли кого-нибудь соблазнит.

Путь из Яоварата[36] лежит сквозь тяжелые тени, мимо людей, сидящих на корточках вдоль дороги. Жар сухого сезона давит с такой силой, что едва возможно дышать; облегчения не приносит даже вид проступающей вдали дамбы Чао-Прайи, спасения от пекла нет нигде. В трущобах станет почти прохладно, если прорвет плотину и лачуги затопит, но до тех пор Хок Сен вынужден пробираться узкими закоулками, обливаясь потом и обтирая плечами отшлифованные жестяные стены.

Он перепрыгивает забитые дерьмом канавы, балансирует на перекинутых досках, обходит женщин, окутанных паром от котлов, где варится бобовая лапша из ю-текса и вонючая сушеная рыба. Редкие тележки-кухни, принадлежащие тем, кто подкупил белых кителей или пи-лиенов, густо коптят на всю округу удушливым дымом печек, в которых жгут навоз, и горелым перченым маслом.

Хок Сен кое-как обходит запертые на три замка велосипеды и ступает осторожно – одежда, мусор и кастрюли выпирают на дорогу из-под тряпичных стен. За перегородками кипит своя жизнь: кто-то кашляет, умирая от отека легких, женщина сетует на сына, который все время пьет рисовую водку лао-лао, маленькая девочка грозит поколотить брата. В брезентовых трущобах нет личной жизни, перегородки – не более чем учтивая видимость, но тут лучше, чем в загонах для желтобилетников, в небоскребах эпохи Экспансии; для старика жить здесь – настоящая роскошь, к тому же тут безопаснее, чем было в Малайе. Если не выдавать себя акцентом, все принимают за местного.

И все же Хок Сен скучает по Малайе. Пусть его семью считали чужаками, но был ведь там родовой дом с мраморными полами и залами с лаковыми колоннами, звонкие голоса детей, внуков и слуг, были цыпленок по-хайнаньски, лакса асам, копи и роти канай[37].

Он тоскует по своим кораблям, построенным на верфях «Мисимото», по их командам (разве не нанимал он темнокожих, и те даже служили капитанами?), что пересекали под парусом полмира, ходили в саму Европу с грузом чая, устойчивого к долгоносикам, а возвращались с дорогими коньяками, которых тут никто не видел со времен Экспансии. По вечерам Хок Сен вкусно ужинал в компании жен, и голова болела лишь о том, что сын не прилежен в занятиях, а дочь никак не найдет хорошего мужа.

Как же глуп был он тогда – воображал себя настоящим морским торговцем, совершенно при этом не умея предчувствовать перемены.

Из-под полога какой-то лачуги вылезает девочка – еще слишком маленькая, невинная, не разбирает, кто свой, кто чужой, – это ей пока совсем не важно. На зависть старику, у которого ноет каждая кость, ребенка так и переполняют силы. Малышка смотрит на Хок Сена с улыбкой.

Такой могла бы быть и его дочь.

* * *

Стояла душная непроглядная ночь. Малайские джунгли наполнялись криками птиц и ритмичным стрекотанием насекомых. Впереди совсем близко плескали темные воды гавани. Вместе с последним, кто выжил из родни, – четвертой дочерью, бесполезным, ненужным ребенком, – он сначала тихо сидел среди свай причала и покачивающихся лодок, а когда совсем стемнело, отвел ее к воде – туда, где волны били о берег, под черное небо, усыпанное золотыми точками звезд.

– Смотри, Ба. Золото, – прошептала она.

В другой жизни он ответил бы, что звезды – и в самом деле золотые крупинки, что все они принадлежат ей, потому что она китаянка, а если усердно трудиться, чтить предков и традиции, то непременно достигнешь процветания. И вот сейчас под Млечным Путем, под этим живым одеялом из густой золотой пыли, кажется, протяни руку, сожми кулак – и звезды потекут между пальцами.

Золото всюду, но его нельзя даже потрогать.

Между постукивавшими друг о друга рыбацкими лодками и пружинными суденышками он нашел весельную шлюпку, вывел на глубину и направил по течению в залив – черную крапинку среди переливов океанской глади.

Ночь, к несчастью, стояла ясная, зато безлунная. Он долго греб, пока вокруг не заплясала стайка морских карпов, выставив напоказ толстые белые животы, – такими их сделали люди из его клана, чтобы накормить голодающую страну. Он вынул весла из воды, рыба окружила лодку; брюхо каждой сыто раздулось от крови и хрящей своих создателей.

Наконец шлюпка дошла до цели – стоявшего на якоре тримарана, где ночевала команда с корабля Хафиза. Он перелез на борт и неслышно зашагал вперед, разглядывая людей, которые мирно храпели, уверенные в том, что вера убережет их сон, – живые и спокойные за себя, в отличие от него, человека, у которого не было абсолютно ничего.

Руки, плечи и спина по-стариковски ныли после долгой работы веслами, как у всякого человека, не привыкшего к физическому труду.

Он шагал очень тихо, всматривался в лица и думал, что уже слишком стар для бесцельной борьбы за выживание, однако все еще не способен ее бросить – хоть один человек из клана должен остаться, пусть даже это маленькая девочка, которая никогда ничего не сделает во имя предков. Небольшой фрагмент ДНК все-таки надо спасти.

Наконец он нашел того, кого искал, присел, осторожно коснулся человека, прикрыл ему рот ладонью и позвал:

– Старина!

– Эньцык[38] Тань? – Тот широко распахнул глаза и, как был – лежа, полуодетый, – протянул руку в приветственном жесте, но, сообразив, что обстоятельства изменились, отвел ее в сторону и обратился так, как раньше никогда не посмел бы: – Хок Сен? Вы еще живы?

Старик недовольно скривил губы:

– Мне и вот этому бесполезному отпрыску надо на север. Нужна твоя помощь.

Хафиз сел, сонно потер лицо, быстро оглядел спящих вокруг и прошептал:

– Если я тебя сдам, то неплохо заработаю. Глава «Трех удач»! Да я просто разбогатею.

– Ты и так не бедствовал, когда работал со мной.

– За одну твою голову дают больше, чем за все черепа китайцев, которые выставили на улицах Пинанга[39]. К тому же мне это ничем не грозит.

Хок Сен уже гневно раскрыл рот, но Хафиз знаком велел молчать, потом отвел на палубу – подальше, к леерам, – и, почти прижав губы к его уху, сказал:

– Ты понимаешь, как я рискую? В семье завелись зеленые повязки. И кто – мои собственные сыновья! Здесь совсем небезопасно.

– Думаешь, я не знал?

Хафиз, глядя в сторону, проговорил:

– Ничем не могу помочь.

– Вот так ты отвечаешь на мою доброту? Разве я не пришел к тебе и Ране на свадьбу, не одарил вас щедро, не пировал в вашу честь десять дней? Разве я не дал Мохаммеду денег на вступительный взнос в колледж в Куала-Лумпуре?

– Вы еще много чего для меня сделали, и я вам многим обязан, – с поклоном ответил Хафиз. – Но все изменилось. Кругом зеленые повязки. Те, кто кричал «ура» желтой чуме, теперь дорого за это платят. А я за вашу голову смогу купить своей семье спокойствие. Простите, но это так. Даже не знаю, что меня сейчас останавливает.

– У меня есть бриллианты, есть нефрит.

Хафиз вздохнул и повернулся к Хок Сену широкой мускулистой спиной.

– Возьму камни – захочу забрать жизнь. Раз уж речь пошла о вознаграждении, то вы дороже любых денег. Так что не надо соблазнять богатствами.

– Вот как, значит…

Хафиз умоляюще посмотрел на Хок Сена и сказал:

– Завтра я скажу им, где стоит ваша «Утренняя звезда», отрекусь от прошлых дел, а если хватит ума, то вместе с кораблем сдам и вас. Все, кто сотрудничал с желтой чумой, сейчас под подозрением. Мы жирели на вашем китайском бизнесе, процветали на вашей щедрости, а теперь нас ненавидит вся Малайя. Страна стала совсем другой. Люди голодают – голодают и злятся, а нас зовут пиратами-калорийщиками, барыгами, желтыми собаками, и рот им не заткнешь. Вашу кровь уже пролили, а что с нами делать, еще не придумали. Не стану я ради вас рисковать семьей.

– Ты можешь пойти на север с нами. Поплывем вместе.

Хафиз вздохнул:

– Зеленые повязки уже прочесывают побережье, ищут беженцев. Всех, кого ловят, убивают. Свои сети они расставили добротно.

– Но мы же хитрые. Хитрее их. Проскользнем.

– Никак не проскользнем.

– Откуда ты знаешь?

Хафиз потупил взгляд:

– Сыновья рассказывали.

Хок Сен резко помрачнел и крепче сжал руку дочери.

– Простите. Мне теперь до самой смерти жить с этим позором, – проговорил Хафиз, потом резко развернулся, быстро ушел на камбуз и вскоре вынес оттуда несколько неиспорченных манго, папайю, мешок ю-текса и цибискозную дыню марки «Пур-калории». – Вот, держите. Мне очень жаль, что больше ничего не могу для вас сделать. Очень жаль. Но я тоже должен выживать. – С этими словами он проводил Хок Сена к борту.

Месяц спустя старик переходил границу – его предали контрабандисты-перевозчики, и теперь он в одиночку пробирался через джунгли, которые кишели паразитами.

К тому времени Хок Сен уже был наслышан об убийствах тех, кто раньше помогал китайцам: их сгоняли вместе и целыми толпами сбрасывали со скал в море в сильный прибой – кто-то разбивался о камни, кого-то расстреливали прямо в воде.

Теперь старик часто думает о Хафизе: погиб ли он, как остальные, или «Утренняя звезда» – последний парусник из флотилии «Трех удач», который отдал ему Хок Сен, – помог откупиться и спасти Хафиза и семью. Или за него заступились сыновья. А может быть, они равнодушно смотрели, как отец платит за свои бесчисленные грехи.

* * *

– Дедушка! У вас все хорошо? – Маленькая девочка осторожно трогает Хок Сена за руку и смотрит широко раскрытыми темными глазами. – Если хотите пить, мама даст вам кипяченой воды.

Старик хочет что-то сказать, но только кивает и идет дальше. Речь выдаст в нем беженца. Лучше не выделяться. Лучше, если никто не будет знать, что он живет здесь благодаря странной прихоти белых кителей, Навозного Царя и нескольким поддельным штампам в желтом билете. Лучше никому не доверять, даже самым дружелюбным. Сегодня эта девочка мило улыбнулась, а завтра камнем размозжит череп ребенку – вот правда жизни. Можно думать, что существуют верность, преданность, доброта, но они, как те дьявольские коты, очень быстро превращаются в пустоту.

Спустя десять минут он выходит из лабиринта кривых улочек к морской дамбе. Конструкцию, возведенную для спасения города Рамой XII, плотно облепили хибары. Чань-хохотун сидит возле тележки, с которой продают пищу, и ест джок; над кашей из ю-тексовского риса поднимается пар, в густом соусе плавают кусочки какого-то мяса. Прежде Чань-хохотун работал надсмотрщиком на плантации – полторы сотни человек под его началом подрезали кору на каучуковых деревьях и собирали латекс. Теперь организаторским талантам нашлось новое применение: он командует работягами, которых зовут разгружать мегадонтов, парусники и дирижабли, если вдруг тайцев не берут туда за лень, тупость и медлительность или если ему удается подкупить кого-нибудь из чиновников рангом повыше, чтобы накормить свою желтобилетную команду. Есть у него и другие занятия: доставлять с реки в башни Навозного Царя опиум и ябу – метамфетаминовые таблетки с кофеином – или, наплевав на запрет министерства природы, тайком вывозить с Ко-Ангрита агрогеновскую сою-про.

У него нет одного уха и четырех зубов, но это совсем не мешает ему улыбаться. Он сидит, по-идиотски скалясь во весь рот и выставляя напоказ дыры, а глаза беспрестанно следят за прохожими. Хок Сен занимает соседний стул, перед ним ставят такую же плошку горячего джока. Теперь они вдвоем едят ю-тексовскую кашу, пьют кофе – почти такой же хороший, как был когда-то на юге, – и глядят по сторонам: то на повариху, которая положила им рис, то на людей, сгорбившихся над тарелками за соседними столиками, то на велосипедистов, лавирующих в общем потоке. Оба – желтобилетники, быть все время настороже для них так же естественно, как для чеширов – ловить птиц.

– Готов? – спрашивает Чань-хохотун.

– Надо еще повременить. Твоих не должны заметить.

– Не бойся – мы теперь даже ходим почти как тайцы. – Чань довольно скалится дырками между зубов. – Совсем мы стали как местные.

– Собакотраха знаешь?

Чань-хохотун судорожно кивает – ему больше не до смеха.

– Сукрит меня тоже знает. Я останусь под дамбой, со стороны деревни, на глаза не попадусь. Смотрящими поставлю А Пина и Питера Сяо.

– Тогда ладно.

Хок Сен доедает джок и платит за обе их порции. Когда рядом Чань-хохотун со своими людьми, ему как-то спокойнее. Но все равно риск велик. В случае чего Чань будет слишком далеко и помочь не успеет, разве только отомстит когда-нибудь позже. Да и то, если подумать, не так уж много старик ему заплатил, чтобы рассчитывать на месть.

Чань-хохотун неспешной походкой исчезает за тряпичными лачугами. Хок Сен бредет сквозь раскаленный неподвижный воздух мимо хижин вверх по крутой ухабистой тропинке в сторону дамбы. Каждый шаг отдается в коленях болью. Наконец он выходит на вершину широкой насыпи, которая бережет город от океанских приливов.

Выйти из вони трущоб и почувствовать, как морской бриз прижимает к телу одежду, – это счастье. Солнце сияет на зеркальных волнах ярко-голубого океана. По дорожке, дыша свежим воздухом, гуляют люди. Поодаль, на краю насыпи огромной жабой сидит одна из угольных помп Рамы XII: на кожухе проступает знак рака Коракота, из труб валит дым и пар.

Созданные гением короля насосы пускают свои хоботы глубоко под землю, выкачивают воду и не дают Бангкоку утонуть. Семь машин не прекращают работу даже в сухое время года. В сезон дождей, когда промокшие до костей люди плавают по улицам на лодках, радуясь, что муссоны пришли в положенное время и что дамба выдержала, включают все двенадцать помп, помеченных каждая своим знаком зодиака.

Хок Сен спускается по внешней стороне насыпи к докам. Крестьянин с заваленной кокосами плоскодонки протягивает ему зеленый орех со срезанной верхушкой – предлагает попить. Вдали из воды выступают вершины зданий Тонбури, бывшего округа Бангкока. По волнам снуют лодки и парусники, рыбацкие ялики тянут сети. Старик глубоко вдыхает пропитанный запахом рыбы и водорослей соленый воздух. Вот она – морская жизнь.

Мимо проходит японское судно: корпус из полимеров пальмового масла, парус – длинный и белый, как чаячье крыло. Гидрокрыла пока не видно, но в открытом море пружинная пушка вытолкнет все остальные паруса, и корабль подпрыгнет над водой, будто большая рыба.

Хок Сен вспоминает, как стоял на палубе своего первого судна, а оно летело по волнам, словно «блинчик», пущенный ребенком; хохотал, когда нос врезался в буруны и брызги окатывали его с ног до головы. Он тогда сказал старшей жене: «Нет ничего невозможного, будущее принадлежит нам».

Старик садится у самой воды, допивает молоко и кивком подзывает беспризорника, который стоит неподалеку и наблюдает. «Смышленый вроде». Ему бывает приятно вознаградить того, кому хватает ума и терпения узнать, что произойдет дальше. Хок Сен отдает кокос мальчишке, тот благодарно кивает и убегает наверх, где сначала разбивает орех о куски бетона, а потом, сев на корточки, начинает выковыривать ракушкой нежную сочную мякоть и жадно есть.

Вскоре приходит Собакотрах. На самом деле его зовут Сукрит Камсинг, но желтобилетники редко произносят настоящее имя – за долгое время к нему скопилось слишком много злобы, – а потому с ненавистью и страхом все говорят «Собакотрах». Это коренастый, мускулистый, поднакопивший калорий человек. Он идеально подходит для своей работы, как мегадонт – для превращения еды в джоули. Руки по самые плечи покрыты бледными шрамами. С того места, где когда-то был нос, на Хок Сена глядят две темные вертикальные щели – с ними лицо больше напоминает свиное рыло.

Желтые билеты спорят: сам он запустил фаган и похожий на цветную капусту нарост проник настолько глубоко, что врачам пришлось срезать все до костей, или это Навозный Царь так его за что-то проучил?

Собакотрах садится рядом, темные глаза тяжело смотрят на Хок Сена.

– Эта твоя докторша Чан принесла мне письмо…

– Организуй мне встречу с твоим боссом.

Собакотрах отвечает с усмешкой:

– Я сломал ей пальцы и затрахал до смерти за то, что нарушила мой сон.

Хок Сен ничем не выдает эмоций. Может, Собакотрах врет; может, нет – тут не угадаешь, но проверяет – это точно; смотрит, дрогнет ли старик, станет ли торговаться. Возможно, доктора Чан больше нет. Тогда это еще один камень на весы его кармы.

– Думаю, твой босс благосклонно воспримет мое предложение.

Собакотрах рассеянно почесывает вокруг длинной ноздри.

– Тогда почему мы сидим здесь, а не у меня в офисе?

– Люблю просторы.

– У тебя тут что – люди везде стоят? Тоже желтобилетники? Думаешь, помогут?

Хок Сен только пожимает плечами и смотрит вдаль – на корабли, на паруса, на этот большой манящий мир.

– Хочу предложить твоему шефу сделку. Золотое дно.

– Мне сначала расскажи.

– Нет. Только ему, и только лично.

– Он не встречается с желтобилетниками. А может, просто взять да скормить тебя пла-красноперкам прямо тут? Как зеленые повязки когда-то на юге?

– Ты знаешь, кто я такой.

– Кем был – знаю, ты написал. – Он чешет вдоль ноздри-прорези и пристально разглядывает старика. – А здесь ты просто желтый билет.

Хок Сен молча протягивает ему полотняный мешочек, набитый деньгами. Собакотрах глядит на кошелек с подозрением и не берет.

– Это еще что?

– Подарок. Возьми и посмотри.

Тот явно заинтересован, но осторожничает. Хорошо, что он не из тех людей, которые не раздумывая суют руку в мешок, а вытаскивают скорпиона. Собакотрах развязывает тесемки и вытряхивает содержимое. На грязный, заваленный ракушками берег звонко сыплются деньги. Безносый ошеломленно смотрит на монеты, а старик старательно прячет улыбку.

– Передай Навозному Царю: Тань Хок Сен, глава торговой компании «Три удачи», имеет к нему деловое предложение. Доставь сообщение – и будешь щедро вознагражден.

– Знаешь что – я, пожалуй, просто возьму деньги, а моим парням велю бить тебя до тех пор, пока не скажешь, где ты, китаец-параноик, спрятал все свои богатства, – с ухмылочкой говорит Собакотрах.

Хок Сен молчит, на лице – каменная маска.

– И про ребят Чаня-хохотуна, которые тут стоят, я знаю – за ним должок за неуважение.

Удивительное дело: старик нисколько не боится. Он живет в постоянном страхе перед всем подряд, но главные герои его ночных кошмаров – совсем не мордовороты пи-лиена вроде Собакотраха. Этот бизнесмен, а не белый китель, которого распирает патриотизм и желание вызвать к себе уважение. Все, что ни делает безносый, – все только ради денег. Они с Хок Сеном – две части одного экономического организма, пусть и далекие друг от друга, но по большому счету родные, как братья. Мысль об этом придает ему уверенности.

– Тут лишь вознаграждение за твои труды. А предлагаю я – всем нам – гораздо больше. – С этими словами он достает еще два предмета. Первый – письмо. – Отдашь своему хозяину. И не вскрывай. – Потом протягивает небольшую коробочку из бледно-желтого полимера пальмового масла, с выходящими сбоку универсальным валом и крепежными скобами.

Собакотрах крутит ее в руках и недовольно спрашивает:

– Пружина? Она-то еще зачем?

– Прочтет письмо – узнает, – с улыбкой бросает Хок Сен, встает и, не дожидаясь других вопросов, уходит. Впервые с тех пор, как зеленые повязки сожгли дотла его склады и пустили ко дну корабли, он ощущает силу и уверенность, чувствует себя мужчиной – даже шагает бодрее, забыв о хромоте.

Станут ли за ним следить люди Собакотраха – неясно, поэтому Хок Сен не торопится, зная, что и они, и парни Чаня-хохотуна где-то поблизости – приглядывают, незаметным оцеплением идут вокруг по переулкам, все глубже погружаясь в трущобы.

Наконец он видит широко улыбающегося Чаня.

– Тебя отпустили!

Старик протягивает ему деньги:

– Ты хорошо поработал. Хотя он и знал о твоих ребятах. – Потом вручает еще один рулончик банкнот. – Вот, откупись от него.

Чань-хохотун радостно смотрит на предложенное богатство:

– Тут в два раза больше, чем я должен. Даже Собакотрах зовет нас поработать, если не хочет рисковать сам и вывозить сою-про с Ко-Ангрита.

– Бери, бери.

Чань-хохотун пожимает плечами и сует деньги в карман:

– Ну, спасибо за щедрость. Очень кстати, тем более что якорные площадки накрылись.

Хок Сен, уже готовый идти дальше, замирает и переспрашивает:

– Что ты сказал про якорные площадки?

– Их закрыли. Прошлой ночью белые кители устроили налет, и теперь там все опечатали.

– А опечатали-то зачем?

– Не знаю. Говорят, их спалили дотла и там теперь один пепел.

Хок Сен, больше ни о чем не спрашивая, срывается с места и бежит так быстро, как только позволяют старческие ноги, кляня себя последними словами за то, что был дураком, не держал нос по ветру, разрешил себе не просто выживать, а желать большего.

Всякий раз, когда он строит планы на будущее, что-то идет не так. Стоит чуть распрямить спину, как мир тут же наваливается всем своим весом и прижимает к земле.

На Тханон-Сукхумвит он подбегает к газетчику, начинает нервно перебирать газеты, печатные листки, буклеты с удачными комбинациями для азартных игр и предсказаниями имен чемпионов по муай-таю.

Хок Сен рывком листает страницы – и чем дальше смотрит, тем сильнее приходит в ярость.

Во всех до единой газетах он видит улыбающееся лицо Джайди Роджанасукчаи, неподкупного Бангкокского тигра.

7

– Смотри! Я теперь знаменитый!

Джайди пристраивает печатный листок со своей фотографией к лицу и ухмыляется Канье. Та не отвечает на улыбку, и он ставит газету назад на стойку, сплошь забитую его изображениями.

– Ну да, ну да, не очень похож. Наверное, журналисты подкупили кого-нибудь из отдела кадров. Тут я моложе, – грустно вздыхает Джайди.

Канья по-прежнему молчит, угрюмо уставившись на воды клонга. Целый день они ловили контрабандистов, перевозящих вверх по реке продукты «Пур-калорий» и «Агрогена», мотались под парусом по всему устью, а Джайди так и не смог унять ликование по поводу своих фото в газетах.

Главной их добычей стал парусник, стоявший на якоре прямо у доков. Якобы индийское торговое судно, державшее курс на Бали, оказалось под завязку набитым ананасами, устойчивыми к цибискозу. До чего отрадно было слушать, как начпорта и капитан наперебой придумывали оправдания, пока белые кители засыпали груз щелоком, стерилизуя и делая его непригодным в пищу. Вся прибыль от контрабанды насмарку.

Джайди листает другие газеты, прикрепленные к стенду, и в «Бангкок морнинг пост» находит еще один свой снимок: он, тогда еще участник боев по муай-таю, хохочет после очередного поединка на Лумпини.

– Вот эта ребятам понравится.

Потом читает статью: министр Аккарат кипит от злости, а в министерстве торговли Джайди называют вандалом. Удивительно, что не предателем или террористом. Такая сдержанность только подчеркивает их бессилие.

Не сдержав улыбки, он показывает страницу Канье:

– А хорошо мы их зацепили.

Та по-прежнему и ухом не ведет.

Чтобы не замечать ее дурного настроения, нужна некоторая привычка. Поначалу он думал, что Канья просто глупа, – это вечно бесстрастное выражение лица, это полное безразличие к шуткам. Казалось, у нее начисто отсутствует тот орган, который, как глаза на свет или нос на запахи, должен реагировать хотя бы на самый очевидный повод для санука.

– Пора назад в министерство, – говорит она и смотрит на снующие по клонгу суда – ищет новую цель.

Джайди отдает газетчику деньги. В этот момент мимо проплывает речное такси.

Канья делает знак рукой – судно подходит ближе. Маховое колесо протяжно гудит от накопленной энергии, кильватерные волны плещут о набережную. Половину корабля занимают огромные пружины. Богатые китайцы – чаочжоуские бизнесмены – теснятся на крытом носу, как утки, которых везут на забой.

Канья с Джайди запрыгивают на бортик снаружи пассажирской палубы. Девочка, которая продает билеты, берет у спустившегося следом человека тридцать батов, а двух белых кителей даже не замечает. Как и они – ее. Джайди, схватившись за леер, подставляет ветру лицо. Такси отчаливает и полным ходом идет в центр города, лавируя между весельными плоскодонками и лонгтейлами[40]. Мимо мелькают кварталы лавочек и ветхих домишек с развешенными на солнце яркими пятнами саронгов, пасинов и кофт, женщины окунают в бурую воду клонга длинные черные волосы.

Судно резко сбрасывает обороты. Канья вытягивает шею:

– В чем дело?

Прямо по курсу, перегородив почти весь канал, лежит дерево. Около единственного узкого прохода теснятся лодки.

– Бодхи[41]. – Джайди смотрит по сторонам, запоминая ориентиры. – Надо будет монахам сказать, – кроме них, убирать его никто не станет и на дрова, чтобы не накликать беду, не возьмет, хотя топлива не хватает.

Их речное такси стоит, покачиваясь на волнах, среди целой флотилии суденышек, которые пытаются пролезть в узкую протоку между берегом и кроной священного дерева.

Джайди, нетерпеливо кашлянув, достает значок министерства и кричит:

– Дорогу, друзья! Государственное дело! Дорогу!

При виде символа власти и белоснежной формы рулевые торопливо отводят свои плоскодонки в сторону. Человек, ведущий такси, бросает на Джайди признательный взгляд, запускает пружины и направляет корабль прямо в гущу лодок.

Оказавшись у голых ветвей, пассажиры в знак почтения отвешивают рухнувшему стволу глубокие поклоны: складывают ладони и касаются ими лба – делают ваи.

Так же поступает и Джайди, потом протягивает руку – пальцы скользят по испещренной мелкими отверстиями коре; если ее снять, вскроется тончайшая сеть червоточин – причина, по которой дерево погибло. Бодхи, священное бо, – под таким Будда достиг просветления. Люди не смогли спасти этот вид, – как они ни старались, не выжил ни один сорт фикуса, бежевый жучок одолел все до единого. Когда ученые опустили руки, в ход пошли крайние, отчаянные методы – жертвоприношения и молитвы Пхра Себ Накхасатхиену, но все было тщетно.

Словно прочитав его мысли, Канья произносит негромко:

– Не сумели мы сберечь все растения.

– Мы даже одно сберечь не сумели. – Пальцы Джайди скользят по канальцам, оставленным бежевыми жучками. – На этих фарангах столько вины, а Аккарат так и рвется вести с ними дела.

– Только не с «Агрогеном».

Он кривит рот и убирает руку с упавшего дерева.

– С ними – нет, а с другими такими же – да. С генхакерами, с калорийщиками, даже с «Пур-калориями», когда с урожаем совсем плохо. Иначе зачем мы разрешаем им сидеть на Ко-Ангрите? Затем, что могут понадобиться, будет к кому идти в случае чего, будет кого умолять дать нам риса, пшеницы и сои.

– У нас теперь есть свои генхакеры.

– Хвала дальновидности его королевского величества Рамы Двенадцатого.

– И чаопрайе[42] Ги Бу Сену.

– Чаопрайе… – Он морщится. – Как вообще можно давать злодеям такие достойные титулы?

Канья пожимает плечами и решает не трогать больную тему.

Вскоре бодхи остается позади, и они сходят на берег у моста Синакарин. Запах от палаток с едой заставляет Джайди свернуть в узенький переулок-сой.

– Сомчай говорит, тут есть тележка, где делают хороший сом там[43]. Из здоровой папайи. – Он зовет Канью за собой.

– Я не голодная.

– И поэтому всегда мрачная.

– Джайди… – начинает девушка, но передумывает.

Он замечает на ее лице беспокойство.

– В чем дело? Давай уж договаривай.

– Неспокойно мне из-за якорных площадок.

– Брось.

Впереди вдоль стены тесным рядком выстроились столы и тележки с едой. На выскобленных до чистоты столешницах аккуратно стоят плошки с нам пла приком[44].

– Видишь – Сомчай не соврал. – Джайди, отыскав нужную тележку, сначала внимательно рассматривает фрукты и специи, а потом заказывает на себя и на Канью, которая ждет рядом, мрачная как туча.

– Потерять двести тысяч батов – это слишком даже для Аккарата, – замечает она, пока Джайди просит положить в сом там побольше чили.

Тот, глядя, как повариха перемешивает стружку зеленой папайи со специями, кивает:

– Конечно. Я понятия не имел, какие там деньги крутятся.

На такую сумму можно устроить целую лабораторию генного взлома или послать с инспекцией на фермы Тонбури, где выращивают тиляпию[45], пятьсот белых кителей… Джайди отбрасывает эти мысли. Двести тысяч всего за одну облаву. Поразительно.

Временами он думает, будто понимает, как устроен мир, – по крайней мере до тех пор, пока не приподнимет крышку над новой для себя частью божественного города и не обнаружит кучу разбегающихся тараканов там, где совершенно не ожидал их увидеть. Сюрприз так сюрприз.

Джайди подходит к следующей тележке. На подносах лежат ростки редстаровского бамбука, свинина, густо пересыпанная перчиками чили, и прожаренные до хруста змееголовы в кляре – их только сегодня выловили в Чао-Прайе. Он заказывает еще еды (на двоих), сато, приседает за свободный столик и смотрит, как им подают блюда.

Рабочий день окончен, Джайди раскачивается на бамбуковой табуретке, чувствует в животе тепло от рисового пива и не может без улыбки глядеть на суровое выражение лица своей подчиненной.

Канья, как всегда, мрачна; даже хорошая еда не влияет на ее настроение.

– Кун Пиромпакди жаловался на вас в главном управлении. Сказал, дойдет до генерала Прачи – забудете, как улыбаться.

– Напугал! – Джайди отправляет в рот несколько перчиков.

– Якорные площадки – вроде как его территория. Он их крышует и собирает там взятки.

– Сначала ты боишься Торговли, теперь Пиромпакди. Да этот старик от вида собственной тени вздрагивает. Прежде чем есть, жену заставляет пробовать пищу – думает, как бы его не заразили пузырчатой ржой. Взбодрись. Улыбайся больше, смейся хоть иногда. Вот, выпей. – Он подливает лейтенанту еще сато. – Когда-то наш край называли страной улыбок. – Джайди изображает, как это было. – А ты сидишь тут с таким кислым видом, будто целый день лимоны ела.

– Видимо, сейчас меньше поводов для радости, чем тогда.

– Может, и так. – Он ставит стакан на занозистую столешницу и смотрит на него задумчиво. – Наверное, все мы натворили ужасных дел в прошлой жизни, раз теперь все так. Других объяснений не нахожу.

– Мне иногда является дух бабушки – бродит вокруг чеди рядом с нашим домом, – вздохнув, начинает Канья. – И говорит, что не станет перерождаться, пока мы тут порядок не наведем.

– Еще один пхи из эпохи Свертывания? Как она тебя нашла – разве вы обе родом не из Исаана?[46]

– Да вот нашла. И очень мной недовольна.

– Тут я ее понимаю.

Джайди тоже встречал призраков – то на улице, то на деревьях. Пхи теперь повсюду – столько, что не сосчитать. Он видел, как они бродят по кладбищам, льнут к изъеденным стволам бо и глядят на него сердито.

Медиумы, как один, говорят: пхи просто с ума сходят от злости, потому что не могут переродиться, – их уже скопилась огромная толпа, как на вокзале Хуалампхонг[47] в выходной день в ожидании поезда на море, но ждут реинкарнации тщетно: ни один не заслужил страданий этого мира. А Аджан Сутхеп и другие монахи вроде него считают, что это все ерунда. Сутхеп продает амулеты, которые отгоняют пхи, и знает: люди видят всего лишь голодных духов, а те появились оттого, что кто-то умер не своей смертью, съев овощи, зараженные пузырчатой ржой. Любой может прийти с пожертвованием либо к нему в храм, либо в храм Эраван[48] и сделать подношение Браме – заплатить местным танцорам, чтобы те исполнили свой ритуал[49], и купить себе надежду на то, что призраки, успокоившись, продолжат свой путь к воплощению. На такой исход тоже можно рассчитывать.

Все равно призраков кругом много – спроси любого. Каждый – жертва «Агрогена», «Пур-калорий» и им подобных.

– По поводу слов твоей бабушки – не принимай на свой счет. Однажды в полнолуние я видел, как пхи толпились и возле министерства природы – несколько десятков сразу, – говорит Джайди и продолжает с грустной улыбкой: – Вряд ли тут можно что-то исправить. Я как подумаю, среди чего растут Ниват и Сурат… – Он обрывает себя, не желая открываться Канье больше, чем хотел бы. – Да ладно, мы дали отличный бой. Еще бы взять за жабры какого-нибудь начальника «Агрогена» или «Пур-калорий», придушить или дать ему распробовать, что такое пузырчатая ржа АГ134, – вот это было бы большое дело. После такого можно умирать спокойно.

– Вы, наверное, тоже не переродитесь. Вы слишком хороший для такой адской жизни.

– Ели повезет – воплощусь в Де-Мойне и подорву их генхакерские лаборатории.

– Хорошо бы так.

Что-то в голосе Каньи настораживает Джайди.

– Что тебя беспокоит? Почему такая грустная? Я вот уверен, что мы появимся в каком-нибудь прекрасном месте. Оба – и ты, и я. Только подумай, сколько добра мы сотворили за одну прошлую ночь. Когда мы подожгли груз, я подумал, что эти таможенники-хийя вот-вот обделаются.

– Похоже, они никогда не встречали белых кителей, которых нельзя подкупить, – зло бросает Канья и этим тут же убивает все его хорошее настроение. Неудивительно, что в министерстве ее никто не любит.

– Да, так и есть. Берут все. Жизнь изменилась. Самого плохого люди уже не помнят и не боятся, что могут стать такими же, как раньше.

– А вы, связавшись с Торговлей, все глубже лезете кобре в пасть. После переворота двенадцатого декабря генерал Прача и министр Аккарат ходят кругами друг возле друга и только и делают, что ищут новый повод для драки. Их вражда никуда не делась. А вы еще сильнее разозлили Аккарата. Все теперь стало так шатко…

– Да, насчет своей выгоды я всегда был слишком джай рон. Чайя меня в этом тоже упрекает. Вот почему я и держу тебя рядом. Впрочем, об Аккарате не стоит беспокоиться – поплюет ядом и утихнет. Он, может, и недоволен, но у генерала Прачи слишком много сторонников в армии, для новой попытки переворота хватит. После того как умер премьер-министр Суравонг, у Аккарата ничего, кроме денег, не осталось, он в изоляции. У него никакой поддержки – ни мегадонтов, ни танков. Бумажный тигр. И это ему хороший урок.

– Он опасен.

Джайди бросает на Канью серьезный взгляд:

– Кобры тоже. И мегадонты. И цибискоз. Кругом вообще сплошные опасности. А Аккарат… – Он пожимает плечами. – Что сделано, то сделано. Ничего уже не изменишь. Так зачем переживать? Май пен рай[50]. Выбрось из головы.

– Все равно вам надо быть поосторожнее.

– Думаешь о том, на якорной площадке, которого Сомчай заметил? Он тебя напугал?

– Нет.

– Надо же! А вот я напугался. – Джайди оценивающе смотрит на Канью – решает, сколько правды можно ей доверить. – У меня очень нехорошее предчувствие.

– Серьезно? – Девушка поражена. – Вы напугались одного несчастного человека?

– Ну, уж не так, чтобы убежать и спрятаться за юбку жены… Я видел его раньше.

– Вы не рассказывали.

– Да я и сам поначалу не был уверен. Похоже, он из Торговли. – Джайди ненадолго задумывается. – Видимо, на меня опять открыли охоту. Может, снова попробуют убить. Что скажешь?

– Не посмеют. Вас же поддержала ее величество.

Он гладит себя пальцем по смуглой шее вдоль старого белого шрама, оставленного выстрелом из пружинного ружья.

– Не посмеют даже после якорных площадок?

– Тогда я назначу вам телохранителя, – с неожиданной злостью говорит Канья.

Эта вспышка заставляет Джайди захохотать, но на душе становится теплее и спокойнее.

– Ты хорошая девушка, но я буду дурак, если возьму охрану. Все же поймут, что мне страшно. Какой я после этого тигр? На вот, поешь. – Он кладет Канье на тарелку еще рыбы.

– Я наелась.

– Брось, все свои. Ешь.

– Наймите телохранителя. Очень прошу.

– А я доверю свою охрану тебе. Этого будет вполне достаточно.

Девушка вздрагивает. Джайди забавляет ее смущение, но он не подает вида.

«Ах, Канья. Каждому в жизни приходится делать выбор. Я свой сделал, но у тебя собственная камма».

Потом продолжает вслух:

– Поешь. Вон какая худющая.

Канья отодвигает тарелку:

– Что-то я не голодная в последние дни.

– Людям еды не хватает, а она «не голодная».

Девушка делает недовольное лицо и подцепляет ложкой ломтик рыбы.

Джайди откладывает вилку и мотает головой:

– И все-таки – в чем дело? Ты угрюмее, чем всегда. Такой вид, будто родного брата похоронила. Что случилось-то?

– Да ничего. Правда ничего. Просто есть не хочется.

– Докладывайте, лейтенант. Говорите все как есть. Это приказ. Вы хороший офицер, и я не могу смотреть, как вы маетесь. Мне не нравятся кислые лица моих людей, будь они хоть трижды родом из Исаана.

Пока девушка, скривив губы, подбирает нужные слова, Джайди задумывается, вел ли себя по отношению к ней когда-нибудь тактично. Вряд ли. Всегда напирал, легко приходил в ярость. А вот Канья, эта мрачная Канья – она, наоборот, всегда джай йен. Никакого санука, но непременно джай йен.

Джайди терпеливо ждет, надеясь наконец-то услышать историю ее жизни – как есть, со всеми горькими подробностями, но вместо этого, к его изумлению, девушка, страшно смущаясь, почти шепотом произносит:

– Кое-кто из наших жалуется, что вы мало принимаете добровольных пожертвований.

– Что?! – Он подпрыгивает на месте и таращит на нее глаза. – Мы так вообще не делаем. Мы – другие, и гордимся этим.

Канья торопливо кивает:

– Вас за это и любят – газеты, печатные листки… Люди тоже любят.

– Но?..

На ее лице возникает прежнее печальное выражение.

– Но вас больше не продвигают по службе, а тем, кто вам предан, нет пользы от такой компании. Люди падают духом.

– Зато результат-то какой! – Джайди хлопает по зажатому между ног мешку денег, конфискованных на паруснике. – К тому же они знают: в случае чего – всегда поможем. Средств более чем достаточно.

Канья, потупив глаза, бормочет:

– Кое-кто говорит, что вы оставляете деньги себе.

– Себе?! – Джайди потрясен. – Ты тоже так считаешь?

Она жалобно пожимает плечами:

– Конечно нет.

– Как я мог на тебя подумать, – виновато улыбается Джайди. – Ты всегда была молодцом и отлично работала. – Его переполняет сострадание к этой девушке, которая когда-то, умирая с голода, пришла в команду и с тех пор боготворила своего начальника, его славу и во всем ему подражала.

– Я, как могу, пытаюсь развеять слухи, но… – Она снова безнадежно пожимает плечами. – Новички говорят: служить у капитана Джайди все равно что завести у себя в желудке паразита – работаешь, работаешь, а с лица спадаешь все больше. Они хорошие ребята, только им стыдно ходить в старой форме, когда их приятели в новой, с иголочки. Остальные ездят на пружинных мотороллерах, а наши – вдвоем на одном велосипеде.

– Помню, белых кителей когда-то любили, – вздыхает Джайди.

– Все хотят есть.

Он вздыхает еще раз, достает сумку и толкает ее по столу прямо Канье в руки:

– Возьми. Раздели поровну и раздай каждому. Это – за вчерашние труды и за храбрость.

– Вы уверены?

Джайди прячет разочарование за улыбкой. Ему невероятно грустно, но он понимает, что так будет лучше всего.

– Почему нет? Ты ведь говоришь – они хорошие ребята. К тому же отлично постарались. Похоже, министерство торговли и фаранги немного дрогнули.

Канья склоняет голову в глубоком ваи – пальцы сжатых ладоней достают до лба.

– Ну-ка перестань! – Джайди доливает остатки сато ей в стакан. – Май пен рай. Даже не задумывайся. Ерунда. Мелочи. Завтра ждут новые сражения, и верные ребята нам пригодятся. Друзья не смогут одолеть всех этих агрогенов и пур-калорий на голодный желудок.

8

– Я потерял тридцать тысяч.

– Пятьдесят, – бурчит Отто.

– Где-то сто восемьдесят пять – сто восемьдесят шесть?.. – глядя в потолок, прикидывает Люси Нгуен.

– Четыреста. – Куаль Напье опускает стакан теплого сато. – Я потерял четыреста тысяч голубых бумажек из-за этого чертова Карлайлова дирижабля.

Вся компания, собравшаяся за низким столиком, потрясенно замолкает.

– Черт! – вздрагивает разморенная жарой и выпивкой Люси. – Что ж вы там хотели провезти – целый семенной фонд, устойчивый к цибискозу?

Пятеро собеседников – фаланга фарангов, как их придумала называть Люси, – сидят, развалившись, на террасе «Дрейка», созерцают добела раскаленный день – обычный день в сезон засухи – и напиваются. Тут же и Андерсон – слушает вполуха их сумбурные стенания и ломает голову над тайной нго. Рядом на полу лежит полная сумка фруктов. Задумчиво потягивая теплый виски «Кхмер», он чувствует, что разгадка рядом – хватило бы ума нащупать.

Нго. Невосприимчив к пузырчатой рже и цибискозу даже при прямом заражении, явно устойчив к японским долгоносикам со взломанными генами и к курчавости листьев, иначе вообще не смог бы вырасти. Безупречный продукт, источник генетического материала, отличного от того, какой взламывают «Агроген» и прочие компании-калорийщики.

Где-то в этой стране спрятан семенной банк – тысячи, а может, сотни тысяч бережно хранящихся зерен, – сокровищница биологического многообразия. Бесконечные цепочки ДНК, каждая из которых может пойти в дело. Кладезь ответов на самые трудные вопросы выживания. Имей Де-Мойн доступ к этой золотой жиле, несколько поколений подряд мог бы добывать в ней генетические коды, противостоять новым мутациям мора, мог бы просто прожить немного дольше.

Андерсон смахивает с лица капли пота, раздраженно ерзая в кресле. Решение совсем близко. Сначала вернулись пасленовые, теперь нго. А еще Гиббонс свободно разгуливает по Юго-Восточной Азии (если бы не та пружинщица-нелегалка, он и понятия о нем не имел бы). Королевство хранит свои секреты необычайно хорошо. Если выяснить, где этот банк, можно даже устроить налет… Тем более что опыт Финляндии их кое-чему научил.

Снаружи террасы не шевелится ни одно хоть сколько-нибудь разумное существо. Дразнящие градинки пота сбегают по шее Люси и исчезают в ткани намокшей блузки. Сама она сетует на угольную войну с вьетнамцами: какие тут поиски нефрита, если военные палят по всему, что движется?! Бакенбарды Куаля всклокочены. Ни ветерка.

На улице, в узких полосках тени, сбившись в кучки, ждут рикши: кости и суставы выпирают из-под туго натянутой кожи. Настоящие скелеты. В это время дня они берут клиентов крайне неохотно, да и то лишь за двойную плату.

Ветхое зданьице бара болезненным наростом лепится к внешней стене полуразваленного небоскреба времен Экспансии. На ступеньке террасы стоит намалеванная от руки вывеска «У сэра Френсиса Дрейка». На фоне царящей кругом разрухи она выглядит относительно новой, хотя та компания фарангов, которая выдумала это дурацкое название и поставила вывеску, желая обозначить территорию на понятном им языке, давно сгинула где-то на материке – то ли в джунглях, когда там пронеслась эпидемия очередной разновидности пузырчатой ржи, то ли среди замысловатой линии фронта войны за уголь и нефрит. А вывеска осталась – может, забавляет нынешнего владельца (тот и себе взял такое же прозвище), а может, ни у кого просто нет желания взять и написать на ней что-то новое. От жары и времени краска уже шелушится.

Несмотря на репутацию, место у «Дрейка» идеальное: на полпути между заводами и судоходными шлюзами. Обветшалый фасад смотрит прямо на отель «Виктория», поэтому фаланга фарангов может напиваться и одновременно наблюдать за тем, не принесло ли на берега королевства какого-нибудь небезынтересного им иностранца.

Конечно, есть и другие закусочные, похуже – для моряков, которые прошли таможню, карантин и дезинфекцию, но именно сюда, где с одной стороны мощеной дороги хрустит белоснежными скатертями «Виктория», а с другой – стоит бамбуковый, трущобного вида «Дрейк», рано или поздно стекаются все приехавшие в Бангкок иностранцы.

– Так что же вы везли? – снова спрашивает Люси, желая разузнать о потерях Куаля.

Тот, подавшись вперед, шепотом, чтобы расшевелить собеседников, отвечает:

– Шафран. Из Индии.

Наступает короткая пауза.

– Стоило бы догадаться! Отличный груз для воздушных перевозок, – хохочет Кобб.

– Идеальный для дирижабля – такой легкий, что выходит выгоднее опиума. Тут еще не придумали, как взломать шафран, а политики с генералами так и жаждут увидеть его в блюдах на своем столе – это же такой шик и престиж. У меня было столько предзаказов. Я бы разбогател. Фантастически разбогател.

– А теперь банкрот?

– Может, и нет. Договариваюсь со страховщиками из «Шри Ганеши» – вдруг сколько-нибудь покроют. Хотя бы восемьдесят процентов. Но посчитай взятки при ввозе, посчитай долю таможенных агентов. – Куаль болезненно морщится. – Сплошное разорение. Но есть шанс, что сам останусь жив-здоров. В некотором смысле, конечно, повезло: груз находился на дирижабле, то есть страховка действует. Надо бы поднять тост за здоровье этого треклятого пилота, раз уж он догадался посадить корабль в море. Если бы ящики к тому времени были на земле и там их сожгли белые кители, груз бы сочли контрабандой, а я уже сидел бы на улице среди больных фаганом нищих и желтобилетников.

– Единственное, за что Карлайлу можно сказать спасибо. Если бы он не лез в политику, ничего бы не произошло, – хмуро замечает Отто.

– Тут наверняка не скажешь, – разводит руками Куаль.

– Еще как скажешь! – вставляет Люси. – Он половину времени жалуется на белых кителей, а половину – заискивает перед Аккаратом. То, что случилось, – всего лишь сообщение Карлайлу и министерству торговли от генерала Прачи. Мы для них – почтовые голуби.

– Почтовые голуби вымерли.

– А мы, думаешь, не вымрем? Да Прача с радостью кинет нас в тюрьму, если решит, что это станет хорошим намеком Аккарату. – Люси смотрит на Лэйка. – Ты весь день молчишь как рыба. Неужели ничего не потерял?

– Оборудование. Запчасти к конвейеру. Тысяч на сто пятьдесят. Секретарь до сих пор подсчитывает убытки, – отвечает он, отвлекаясь от своих мыслей, и, глядя на Куаля, добавляет: – Груз был уже на земле. Поэтому никакой нам страховки.

Воспоминания о разговоре с Хок Сеном еще свежи. Старик поначалу все отрицал, пенял на бестолковых сотрудников якорных площадок, потом наконец сознался, что груз пропал, а сам он еще раньше так и не сумел как следует дать взятку. Мерзкая была сцена, вплоть до истерики: с одной стороны – старик, напуганный потерей работы, с другой – Лэйк, который все сильнее вгоняет его в ужас, орет, оскорбляет, заставляет съеживаться от страха, играет на своем недовольстве. И все равно непонятно, усвоил Хок Сен этот урок или так и будет дальше хитрить. Андерсон недовольно кривит губы. Если бы с помощью этого старого мерзавца не освобождалось столько времени на более важные дела, его давно стоило бы отправить назад к остальным желтобилетникам.

– Я же говорила – плохое место для фабрики.

– Японцы-то работают.

– У них свои договоренности с дворцом.

– А китайцы из «Чаочжоу»? Тоже спокойно живут.

Люси корчит кислую мину:

– Они тут вон сколько поколений, сами уже почти как тайцы. Если хочешь сравнений, мы больше похожи на желтобилетников, чем чаочжоуские китайцы. Умный фаранг знает, что больших вложений сюда делать нельзя – слишком тут нестабильно. Репрессии или очередной переворот – и ты все потерял.

– Каждый тут играет теми картами, какие получил при раздаче. В любом случае место выбирал Йейтс.

– Я и ему говорила, что глупость сделал.

– Глупцом он не был, а вот идеалистом – точно. – Лэйк припоминает горящий взгляд Йейтса, когда тот вещал о новой глобальной экономике, потом допивает, смотрит по сторонам (хозяина бара нигде не видно), машет официантам, но они даже не смотрят в его сторону – все, кроме одного, который дремлет стоя.

– Не боишься, что тебя отстранят так же, как Йейтса? – спрашивает Люси.

– Отстранение – еще не самое худшее. Проклятая жара. – Он чешет обгорелый нос. – Нам, белым медведям, тут не место.

Смуглые Нгуен и Куаль смеются его шутке, Отто угрюмо кивает: его облупленный нос – верный признак неумения приспособиться к экваториальному солнцу.

Люси достает трубку и смахивает в сторону мух, чтобы расчистить место под курительные принадлежности и пару шариков опиума. Насекомые вперевалку отползают, но, очумев от жары, даже не пытаются взлететь. Снаружи у кладки башенной стены возле насоса с пресной водой играют дети. Люси, наполняя трубку, вздыхает:

– Господи, как бы я хотела вновь стать ребенком!

Все, похоже, утомились даже беседовать. Андерсон поднимает с пола сумку нго, счищает с одного шкурку, выколупывает косточку, бросает лохматую кожуру на стол и отправляет в рот полупрозрачную мякоть.

– Это что у тебя там? – тянет шею Отто.

Лэйк раздает каждому по плоду.

– Точно не знаю. Местные называют его нго.

Люси откладывает трубку.

– Видела такие – весь рынок забит. Без пузырчатой ржавчины?

– Пока ни одного не встречал. Торговка сказала – не заражены. И свидетельства показала, – начинает Лэйк, а в ответ на циничные смешки добавляет: – Я дал им полежать неделю – и ничего. Они чище ю-текса.

Остальные пробуют фрукт. На лицах – изумление и улыбки. Тогда он выставляет все нго:

– Налетайте. Я уже порядочно съел.

Широко раскрытая сумка быстро пустеет, на столе растет гора шкурок.

– Напоминает личи, – с задумчивым видом произносит Куаль.

– Да? – навостряет уши Андерсон. – Никогда не слышал.

– Неудивительно. Я во время прошлой поездки в Индию пробовал напиток с похожим вкусом. Один торгпред из «Пур-калорий» пригласил в ресторан в Калькутте – я тогда только начал раздумывать, а не привезти ли сюда шафран.

– Так ты полагаешь, это лича?

– Личи. Вполне возможно. Так они называли тот напиток. Не знаю только, из фруктов ли он был.

– Если это «Пур-калории» сделали, то непонятно, как он тут очутился. Почему здесь, а не на карантине на Ко-Ангрите, пока министерство природы придумывает десять тысяч способов обложить его налогом? – Люси сплевывает косточку на ладонь, швыряет на дорогу, достает еще один плод. – На каждом углу вижу, – стало быть, местный. А вот кто может нам подсказать… – Откинувшись на спинку, она кричит в полутьму бара: – Хагг! Ты там? Спишь?

Услышав это имя, остальные вздрагивают и подбираются, как дети при виде строгого родителя. Андерсон, ощутив холодок на затылке, бормочет:

– Зря ты его позвала.

– Думал, он уже умер, – недовольно бросает Отто.

– Избранных пузырчатая ржа не берет. Ты разве не знал?

Все, сдерживая смех, смотрят, как из темноты шаркающей походкой выходит Хагг: алое лицо усыпано капельками пота.

– Здравствуйте. – Он с торжественным видом оглядывает фалангу и кивает Люси. – Значит, по-прежнему ведешь делишки с этими типами?

– А что делать? – Она кивает на стул. – Не стой. Выпей с нами, расскажи какую-нибудь из своих историй.

Пока он пододвигает к ней стул и тяжело опускается, Люси раскуривает опиум.

Андерсон смотрит на крепко сбитую, полную фигуру Хагга и уже не в первый раз думает: как так вышло, что у священников-грэммитов – у каждого из этой породы – непременно свисает живот?

Тот знаком просит подать виски, и, к всеобщему удивлению, сию же секунду перед ним вырастает официант.

– Льда нет.

– И правильно, никакого льда, – решительно мотает головой Хагг. – Зачем тратить впустую эти треклятые калории.

Первый стакан он выпивает залпом и тут же отправляет официанта за вторым.

– Хорошо вернуться в город. В сельской местности начинаешь скучать по удовольствиям цивилизации. – Хагг поднимает тост за здоровье всей компании и осушает стакан одним глотком.

– Далеко ли был? – спрашивает Люси, не выпуская трубку изо рта. Ее мимика постепенно теряет подвижность.

– На старой границе с Мьянмой, у перевала Трех пагод. – Хагг глядит на своих слушателей так, будто это они – виновники грехов, с которыми ему пришлось иметь дело. – Изучал распространение бежевого жучка.

– Я слышал, там небезопасно. Кто джаопор? – спрашивает Отто.

– Некто Чанаронг. С ним было просто – гораздо проще, чем с Навозным Царем и мелкими городскими джаопорами. Не всех крестных отцов волнуют лишь прибыль и власть. – Тут Хагг значительно добавляет: – Тем из нас, кто не алчет угля, опиума или нефрита, бояться в королевстве нечего. Так или иначе, Пхра Критипонг пригласил меня посетить его монастырь – понаблюдать, как изменилось поведение бежевого жучка. – Он огорченно мотает головой. – Невообразимое разорение. Леса стоят без единого листика – сплошь лианы кудзу. Верхнего яруса просто нет, всюду сухой бурелом.

– А на переработку пустить его можно? – оживляется Отто.

Люси бросает на него презрительный взгляд:

– Ты идиот? Там жучок. Кто такое купит?

– То есть монастырь позвал в гости грэммита? – спрашивает Андерсон.

– У Пхра Критипонга нет предрассудков насчет того, что учение Иисуса или теория ниш могут как-то угрожать его вере. У буддистов и грэмммитов много общего. Ной и мученик Пхра Себ прекрасно дополняют друг друга.

– Он бы заговорил совсем по-другому, если бы узнал, что делают грэммиты у себя на родине, – сдержав смешок, замечает Андерсон.

– Я никого не призываю жечь поля. Я ученый, – обиженно говорит Хагг.

– Не хотел тебя оскорбить. – Лэйк протягивает ему нго. – Вот – это может быть интересно. Недавно стали продавать на рынке.

– На каком? – Священник разглядывает фрукт изумленно и очень внимательно.

– На всех подряд, – вставляет Люси.

– Появились, пока ты уезжал. Попробуй – на вкус очень ничего.

– Поразительно.

– Знаешь, что это? – спрашивает Отто.

Андерсон делает вид, будто занят нго, но не пропускает ни единого слова. Сам он не стал бы расспрашивать грэммита напрямую, поэтому хочет, чтобы всё сделали за него.

– Куаль решил – это личи, – сообщает Люси. – Разве нет?

– Нет, точно не личи. В старых книгах что-то похожее называлось «рамбутан». – Хагг задумчиво вертит плод в руках. – Хотя, если не ошибаюсь, это родственные виды.

– Рамбутан? – Андерсон старательно изображает непринужденность. – Забавное слово. А тайцы говорят «нго».

Хагг съедает фрукт, вынимает изо рта мокрую от слюны крупную черную косточку и внимательно ее изучает.

– Интересно, он сможет расти и плодоносить?

– Посади в горшок – и узнаешь.

– Если его вывели не компании-калорийщики, то сможет, – резко произносит священник. – Тайцы если взламывают растения, то стерильными их не делают.

– Ну вот уж вряд ли калорийщики занимались тропическими фруктами, – весело замечает Андерсон.

– А как же ананасы?

– Точно, совсем забыл. – Чуть помешкав, он спрашивает: – Откуда ты вообще столько знаешь о фруктах?

– Изучал биосистемы и экологию в Новом алабамском.

– А, тот самый грэммитский университет? Я думал, вас там учили только поля поджигать.

Остальные так и обмирают, разинув рты, но Хагг лишь бросает на Андерсона суровый взгляд:

– Не надо меня поддевать, я не из таких. Наша цель – возродить рай, тут понадобятся знания, накопленные за века. Прежде чем приехать сюда, я целый год только и делал, что изучал экосистемы Юго-Восточной Азии эпохи, которая была перед Свертыванием. – Он тянет руку за еще одним нго. – Вот калорийщики взбеленятся, когда о нем узнают.

Люси тоже берет фрукт.

– А может, забить ими целый корабль да отправить за океан? Поиграем с калорийщиками в их же игру. Могу поспорить, за нго будут выкладывать кругленькие суммы. Как-никак новый вкус. Сможем продавать как роскошь.

– Сначала придется убеждать всех, что в нго нет пузырчатой ржавчины – красная шкурка будет очень настораживать, – мотает головой Отто.

– Не стоит идти таким путем, – согласно кивает Хагг.

– Калорийщики шлют семена и продукты куда вздумается, по всему миру. Если им можно, почему нам нельзя?

– Потому что это противоречит теории ниш, – спокойно отвечает Хагг. – Они уже застолбили за собой место в аду. Вам тоже такое надо?

– Не смеши, пожалуйста, – говорит Андерсон. – Чем тебе не угодил дух предпринимательства? Люси предлагает хорошее дело. Хочешь, на контейнерах будет твое лицо. – Он с ухмылкой изображает знак грэммитского благословения. – Напишем, например: «Одобрено святой церковью». Безопасно, как соя-про. Что скажешь?

– Богомерзкая идея, не желаю мараться. Где пища выросла – там ей и место. Нельзя гонять продукты по всему миру ради прибыли. Мы это уже проходили. Чем все кончилось? Катастрофой.

– Снова эта теория ниш. – Андерсон снимает шкурку с очередного нго. – Должна же быть в грэммитской вере ниша и для денег. Кардиналы-то у вас не худенькие.

– Теория истинна, даже если паства сбилась с пути. – Хагг резко встает. – Благодарю за компанию. – Он бросает на Андерсона неодобрительный взгляд, но, прежде чем уйти, прихватывает еще один фрукт.

Все вздыхают с облегчением.

– Господи, Люси, зачем так было делать? – начинает Отто. – У меня от него мороз по коже. Я из «Компакта» ушел, лишь бы грэммиты над душой не стояли, а ты его – к нам за стол.

Куаль угрюмо кивает:

– Еще один, говорят, сейчас в объединенном посольстве.

– Да их кругом как тараканов, – машет рукой Люси. – Киньте мне фрукт.

Компания продолжает пир. Андерсон глядит на них и думает, подбросят ли ему эти объездившие полмира существа иные идеи о происхождении нго. Впрочем, рамбутан – уже неплохая догадка. Несмотря на плохие вести о водорослевых резервуарах и питательных культурах, день налаживается. Рамбутан. Стоит подсказать это слово исследователям из Де-Мойна, дать направление поискам корней таинственного биологического объекта. В старых записях должны быть упоминания этого фрукта. Надо будет порыться в книгах и…

– Смотрите, кто пришел, – вполголоса говорит Куаль.

Все поворачивают головы и видят, как по лестнице поднимается Ричард Карлайл в безупречно отглаженном льняном костюме. Он входит в тень, снимает шляпу и начинает себя обмахивать.

– Вот черт! Ненавижу его, – бормочет Люси, раскуривает очередную трубку и делает глубокую затяжку.

– Чего он такой довольный? – спрашивает Отто.

– Бес его знает. Будто и не терял целый дирижабль.

Карлайл не спешит выходить из тени, оглядывает посетителей, каждому кивает.

– Жарковато сегодня, – говорит он всем сразу.

Отто, багровея, не сводит с Карлайла испепеляющего взгляда:

– Если бы не его игры в политику, сейчас я был бы богат.

– Не преувеличивай, – успокаивает Андерсон и съедает еще один нго. – Люси, дай ему затянуться, а то устроит дебош, и сэр Френсис выкинет нас всех на солнцепек.

Люси уже плохо соображает, но тянет руку примерно куда попросили. Андерсон перехватывает трубку, отдает Отто, встает и говорит, показывая пустой стакан:

– Кому-нибудь принести выпить?

Все в ответ лишь мотают головой.

К бару с легкой улыбочкой подходит Карлайл:

– Беднягу Отто решили отрубить?

– Опиум у Люси могучий. Не то что драться, он ходить-то вряд ли сейчас сможет.

– Вот адский наркотик.

– …плюс выпивка, – говорит Андерсон, салютуя стаканом, потом заглядывает за стойку. – Где этот чертов сэр Френсис?

– Я думал, ты как раз пришел это выяснить.

– Похоже, нет. Много потерял?

– Потерял.

– В самом деле? А по виду и не скажешь. – Он показывает на фалангу. – Там пыхтят и ноют – мол, только и делаешь, что лезешь в политику да подлизываешься к Аккарату с министерством торговли. И тут ты – сияешь улыбкой. Просто настоящий таец.

Тот лишь пожимает плечами. Из задней комнаты, элегантно одетый, с аккуратно уложенными волосами, выходит сэр Френсис. Карлайл заказывает виски, Андерсон тоже протягивает свой пустой стакан.

– Льда нет, – говорит сэр Френсис. – Погонщики хотят больше денег за то, что качают насос.

– Ну так заплати.

Хозяин бара берет у Андерсона бокал и мотает головой.

– Когда тебя держат за яйца, а ты споришь, делают еще больнее. К тому же в отличие от вас, фарангов, я не могу подкупить министерство природы и подключиться к угольной электросети. – Он достает бутылку «Кхмера» и наливает идеально выверенную порцию. Андерсон думает, правду ли рассказывают об этом человеке.

Отто, который сейчас несвязно бурчит нечто вроде «кхреновы диришапли», как-то уверял, что сэр Френсис – бывший чаопрайя, высокопоставленный королевский помощник, которого интригами выжили из дворца. Эта версия сулит немалые выгоды, как, впрочем, и остальные: одни говорят, что он некогда служил Навозному Царю, другие – что был кхмерским принцем, но бежал из страны после того, как Тайское королевство захватило весь Восток. Все соглашаются в одном: сэр Френсис в свое время занимал высокое положение – иначе как объяснить его презрительное отношение к клиентам?

– Деньги вперед, – говорит он, выставляя стаканы.

– Брось, – смеется Карлайл. – Ты же знаешь, с кредитом у нас полный порядок.

– Вы немало потеряли на якорных площадках, все уже в курсе. Деньги вперед.

Оба принимаются отсчитывать монеты.

– Я думал, у нас хорошие отношения, – вздыхает Андерсон.

– Это политика, – улыбается сэр Френсис. – Сегодня ты здесь, а завтра тебя смыло, как полиэтиленовые пакеты с пляжей, когда закончилась Экспансия. На каждом углу висят печатные листки, которые предлагают сделать капитана Джайди чаопрайей и королевским советником. Если так случится, вам, фарангам… – он изображает выстрел из пистолета, – конец. Радиостанции генерала Прачи величают Джайди героем и тигром, студенческие организации требуют закрыть министерство торговли и передать его дела белым кителям – оно потеряло лицо. Сейчас Торговля без фарангов, как фаранги без блох, – одного без другого не бывает.

– Очень любезно.

– От вас и в самом деле пахнет.

– Да от кого ж не пахнет, когда такое пекло, – хмурит брови Карлайл.

Андерсон обрывает их перепалку:

– В министерстве, надо думать, сейчас переполох – так потерять лицо.

Он отхлебывает теплое виски и морщится – до приезда в королевство ему нравился алкоголь комнатной температуры.

Сэр Френсис сбрасывает монеты в кассу одну за другой.

– Министр Аккарат, конечно, вида не подает, но японцы уже хотят компенсаций, а с белых кителей деньги требовать бесполезно. Поэтому Аккарат либо сам заплатит за то, что натворил Бангкокский тигр, либо еще и перед японцами лицо потеряет.

– Думаете, японцы теперь уйдут?

На лице сэра Френсиса возникает презрительная мина.

– Они как компании-калорийщики – все время ищут лазейки в королевство. Никогда не уйдут.

С этими словами он оставляет их и шагает в дальнюю часть бара.

Андерсон достает нго и предлагает Карлайлу. Тот берет фрукт и внимательно его разглядывает.

– Это еще что за дрянь?

– Нго.

– На таракана похож. – Его передергивает. – Ах ты, поганец-экспериментатор. Знаешь что – забери-ка его назад. – Он отдает плод и тщательно вытирает руки о штаны.

– Страшно? – подначивает Андерсон.

– Моя жена тоже любила есть все новое. С ума сходила по незнакомым вкусам. Удержать себя не могла, чтобы не попробовать неизвестную пищу. Посмотрю я, как ты через неделю будешь кровью харкать.

Они садятся на барные стулья и смотрят, как за пеленой раскаленного пыльного воздуха белеет отель «Виктория». Ниже, у развалин высотки, женщина стирает что-то в тазу, рядом моется вторая – тщательно натирает себя под саронгом, мокрая ткань липнет к телу. В грязи играют голые дети – скачут по последним островкам столетнего асфальта времен Экспансии. В дальнем конце улицы встает дамба, которая сдерживает океанскую мощь.

– Много потерял? – наконец спрашивает Карлайл.

– Достаточно. Весьма признателен.

Карлайл не обращает внимания на упрек, допивает и просит сэра Френсиса повторить.

– Льда нет совсем или дело в том, что нас, по-твоему, завтра уже не будет?

– Вот завтра меня и спросите.

– А если приду, лед найдется?

Хозяин бара ухмыляется:

– Зависит от того, сколько ты платишь погонщикам мулов и мегадонтов за разгрузку. Все только и говорят о том, как разбогатеют, сжигая калории ради фарангов. Вот потому у сэра Френсиса и нет льда.

– Не будет нас – останешься без клиентов, и даже горы льда не помогут.

– Как скажете, – пожимает плечами сэр Френсис и уходит.

Карлайл сердито глядит ему вслед.

– Профсоюзы погонщиков, белые кители, сэр Френсис… Куда ни поверни, везде стоят с протянутой рукой.

– Особенности бизнеса. И все-таки ты, когда пришел, сиял так, будто вообще ничего не потерял.

Карлайл поднимает стакан с виски:

– Да просто приятно было на вас посмотреть. Сидели тут на террасе с таким видом, словно у каждого от цибискоза сдохла любимая собака. Пусть убытки, зато никто не упек нас в душегубку в Клонг-Преме. Нет причины не радоваться. – Он наклоняет голову поближе. – Это еще не конец истории. О нет! У Аккарата в рукаве припрятана пара тузов.

– Будешь давить на белых кителей – жди отпора, они такие, – предупреждает Андерсон. – Вы с Аккаратом наделали много шума своими идеями насчет изменения пошлин и налогов на загрязнение. И даже на пружинщиков. А теперь я от своего помощника слышу то же, что и от сэра Френсиса: газеты называют нашего друга Джайди Тигром королевы, хвалу ему поют.

– От какого помощника? От того паучищи, параноика-желтобилетника, которого ты допускаешь к себе в офис? – Карлайл смеется. – Вот все вы такие – мыслите Свертыванием, сидите, брюзжите, воображаете, а я меняю правила игры.

– Не я потерял дирижабль.

– Особенности бизнеса.

– Пятая часть флота – многовато, чтобы списывать на особенности.

Карлайл недовольно кривит губы, склоняет голову еще ближе к Андерсону и тихо говорит:

– Послушай. Этот налет – не то, чем кажется на первый взгляд. Кое-кто ждал, когда белые кители зайдут слишком далеко. – Он делает паузу, давая собеседнику время переварить его слова. – Кое-кто из нас даже немного поспособствовал. Я только что лично беседовал с Аккаратом, и будь уверен – вся ситуация вот-вот начнет играть нам на руку.

Андерсон уже готов рассмеяться, но Карлайл предостерегающе поднимает палец:

– Давай хохочи. Но еще до того, как я закончу это дело, ты в задницу будешь меня целовать, благодарить за новые пошлины, и все мы станем подсчитывать прибыль от компенсаций.

– Белые кители не платят. Никогда. Сожгли они ферму или конфисковали груз – просто не платят.

Карлайл пожимает плечами и внимательно смотрит куда-то в сторону залитой солнцем террасы.

– Муссоны идут.

– Вряд ли. – Андерсон скептически оглядывает раскаленные добела окрестности. – Они и так опаздывают уже на два месяца.

– О, тут будь спокоен – придут. Если не в этом месяце, то в следующем.

– И?..

– Министерство природы заказало новое оборудование взамен старого. Для насосов на плотине. Оборудование жизненно важное. Для всех семи насосов. – Он многозначительно умолкает. – А теперь угадай, где оно.

– Открой же мне эту тайну.

– На том берегу Индийского океана. – На лице Карлайла внезапно вспыхивает хищная акулья улыбка. – В Калькутте. В одном ангаре, которым – так уж вышло – владею я.

У Андерсона перехватывает дыхание. Он быстро смотрит по сторонам – нет ли кого поблизости.

– Ах ты, идиот поганый! Ты это всерьез?

Теперь становятся понятны и дерзость, и самоуверенность Карлайла. Он, как лихой пират, всегда лез в рискованные предприятия. Правда, разобраться, когда говорит правду, а когда хвастает, непросто: например, скажет, что шепчется с Аккаратом, а на самом деле только беседует с его секретарями. Обычно все это – болтовня. Но теперь…

На лице Карлайла гуляет нехорошая улыбка. Андерсон уже раскрывает рот и тут же с досадой отводит взгляд, заметив сэра Френсиса. Тот ставит перед ним новую порцию виски. Как только хозяин бара уходит, Андерсон, у которого желание выпить начисто пропало, склоняется к Карлайлу и спрашивает:

– Хочешь взять город в заложники?

– Белые кители, похоже, забыли, что им не обойтись без иностранцев. Сейчас – самый разгар новой Экспансии, все переплетено, будто нити в паутине, а они мыслят как какое-нибудь министерство времен Свертывания – слишком долго не замечают своей зависимости от фарангов. Белые кители – пешки. Не понимают, кто ими управляет, не видят, что им нас не остановить.

Он залпом выпивает виски, морщится и со стуком опускает бокал.

– Этому мерзавцу Джайди цветы надо отправить – идеально сработал. Представь – половина угольных насосов города вдруг перестает работать… Ведь есть своя прелесть в этих тайцах – очень чуткий народ. Даже запугивать не надо – все сами поймут и все сделают как надо.

– Рисково.

– А что не рисково? – Карлайл подбадривает Андерсона циничной улыбкой. – Может, умрем завтра от новой версии пузырчатой ржи; может, станем самыми богатыми людьми в королевстве. Это игра. Тайцы всегда идут ва-банк. Значит, и мы так должны.

– Вот приставлю к твоей голове пружинный пистолет да обменяю ее на насосы.

– Браво! Настоящий боевой дух! – хохочет Карлайл. – Мыслишь как истинный таец. Только тут я тоже подстраховался.

– И кто страхует? Министерство торговли? Брось, у Аккарата силенок не хватит тебя защитить.

– Бери выше. На его стороне генералы.

– Да ты пьян. Друзья генерала Прачи руководят всеми подразделениями. Он не раздавил Аккарата, а белые кители до сих пор не правят страной только потому, что в прошлый раз за министра вступился прежний король.

– Времена уже не те. Людей очень злят и белые кители, и взятки Прачи. Народ хочет перемен.

– На революцию намекаешь?

– Какая ж это революция, если ее хочет дворец? – Карлайл сам берет из бара бутылку виски, переворачивает кверху дном, наливает себе остатки – всего полпорции – и, вопросительно глядя на Андерсона, замечает: – Вижу, заинтересовался. – Потом показывает на его бокал. – Допивать будешь?

– Насколько все серьезно?

– Хочешь поучаствовать?

– А почему предлагаешь?

– Если очень интересно… – Карлайл пожимает плечами. – Когда Йейтс запустил завод, то профсоюзу мегадонтов за джоули стал платить втройне и вообще сорил деньгами. Трудно было не заметить такое щедрое финансирование.

Он кивает на прежнюю компанию эмигрантов, которые вяло поигрывают в покер и ждут, когда спадет жара, чтобы пойти по делам, по шлюхам или дальше коротать день в безделье.

– Все остальные – дети, малышня во взрослой одежде, а ты – не такой.

– Думаешь, мы богаты?

– Брось этот спектакль. Не забывай – твой груз летел на моих дирижаблях. – Карлайл смотрит многозначительно. – Я видел, откуда он пришел в Калькутту.

– Ну и что? – Андерсон изображает полную невозмутимость.

– Поразительно много вещей из Де-Мойна.

– Видишь во мне ценного партнера потому, что мои инвесторы – со Среднего Запада? Разве у остальных они живут в бедных странах? А вдруг это богатая вдова решила поэкспериментировать с пружинами? Ты придаешь слишком много значения мелочам.

– Неужели? – Карлайл обводит взглядом бар и придвигается поближе. – А люди-то о тебе говорят.

– Правда?

– Болтают – любознателен до семян. – Он многозначительно смотрит на лежащую между ними кожуру нго. – Все мы теперь немного следим за генными делами, но только ты платишь за информацию, только ты задаешь вопросы о белых кителях и генхакерах.

– Разговаривал с Райли, – холодно улыбнувшись, замечает Андерсон.

Карлайл кивает:

– Если тебя это утешит, беседа далась непросто. Он не хотел о тебе рассказывать. Совсем не хотел.

– Райли стоило бы сначала три раза подумать.

– Без меня ему не достать омолаживающих препаратов. У нас свои поставщики в Японии. Ты же не предлагал старику десять лет легкой жизни.

– Все ясно, – вымучивает улыбку Андерсон, хотя сам кипит от злости. Теперь надо разбираться с Райли, а возможно, и с Карлайлом. Он раздраженно смотрит на нго. Размяк. Всех – даже грэммитов – буквально носом ткнул в предмет своего интереса. Как же легко дать слабину и раскрыть себя больше, чем следует. А потом однажды в баре получить вот такую оплеуху.

– Много не прошу – только кое с кем переговорить, кое-что обсудить. – Карлайл замолкает, его карие глаза ловят на лице собеседника хоть малейший намек на согласие. – Мне все равно, на какую компанию ты работаешь. Если я верно понял твой интерес, то наши цели довольно близки.

Андерсон задумчиво постукивает пальцами по барной стойке. Если Карлайл вдруг исчезнет, кто-нибудь обратит внимание? Можно будет свалить все на излишнее рвение белых кителей…

– Думаешь, тебе подвернулась удачная возможность? – спрашивает он.

– Тайцы постоянно меняют правительство силой. На этом месте не было бы «Виктории», если бы во время переворота двенадцатого декабря премьер-министр Суравонг не лишился головы и своего дворца. Местная история – сплошь смена власти.

– Меня немного беспокоит, что ты обсуждаешь планы с кем-то еще. И видимо, много с кем.

– Да с кем тут обсуждать? – Карлайл кивает на фалангу фарангов. – Эти – пустое место, о них даже мысли не возникало. А вот твоя команда… – Он ненадолго замолкает, подбирая нужные слова, потом, чуть подавшись вперед, продолжает: – У Аккарата есть опыт в таких делах. Белые кители заработали себе много врагов, и не только среди фарангов. Нашему замыслу нужен лишь толчок. – Карлайл отпивает виски, оценивающе причмокивает и опускает стакан. – В случае успеха последствия будут весьма благоприятными. – Он смотрит Андерсону прямо в глаза. – Весьма благоприятными и для тебя, и для твоих друзей из «Мидвеста».

– А твоя-то выгода в чем?

– В торговле, само собой. Если тайцы выйдут из этой своей бессмысленной глухой обороны, моя компания станет расти, я устрою хороший бизнес. Сомневаюсь, что твоим нравится бестолково сидеть на Ко-Ангрите и вымаливать возможность продать королевству пару тонн ю-текса или сои-про в неурожайный год. Вместо жизни в вечном карантине вы получите свободную торговлю. Разве это не интересно? И мне прибыль.

Андерсон смотрит на Карлайла и думает, насколько тому можно доверять. Уже два года, как они вместе выпивают, время от времени ходят в бордели, безо всяких бумаг заключают договоры о перевозке грузов, но при этом о Карлайле ему почти ничего не известно. От тоненького досье в головном офисе тоже мало толка.

Он глубоко задумывается. Где-то здесь ждет банк семян, а с послушным правительством…

– Кто из генералов на твоей стороне?

Карлайл хохочет в ответ:

– Расскажу – и ты подумаешь, что я идиот, который не умеет хранить секреты.

Болтун, решает Андерсон. Теперь надо его устранить – быстро, без шума, пока все прикрытие не пошло прахом.

– Любопытное предложение. Думаю, нам не помешает еще раз встретиться и обсудить общие цели.

Тот уже открывает рот, затем, внимательно взглянув на собеседника, передумывает и весело мотает головой:

– Э нет. Ты мне не веришь. Что же, понимаю. Тогда подожди немного. Ближайшие два дня очень тебя удивят. А там поговорим. – Внимательно посмотрев на Андерсона, он прибавляет: – Место встречи я выберу сам. – И допивает виски.

– Чего ждать? Что может измениться за два дня?

Карлайл водружает шляпу на голову и, улыбнувшись, отвечает:

– Всё, дорогой мой фаранг. Всё.

9

Эмико открывает глаза и потягивается. Стоит послеполуденный зной. В ее раскаленной, как печь, каморке почти невозможно дышать.

Есть на свете место для пружинщиков. Эта неотвязная мысль заставляет жить дальше.

Эмико кладет ладонь на доски из всепогодки, отделяющие ее нишу для сна от точно такой же сверху, гладит спилы сучков, вспоминает, когда в последний раз чувствовала похожую радость, думает о Японии, о роскоши, завещанной ей Гендо-самой: о квартире с системой климат-контроля, которая во влажные летние дни гоняет по комнатам прохладный ветерок, о светящихся рыбках-данганах, которые переливались и меняли цвет, как хамелеоны, но только от скорости – медленные сверкали голубым, быстрые – красным. Ей нравилось постукивать по аквариуму и глядеть на алые вспышки в темной воде – на блеск лучших созданий из рода пружинщиков.

Эмико тоже когда-то блистала. Сделанная на совесть и прекрасно обученная, она могла составить компанию в постели, быть секретарем, переводчиком, парой внимательных глаз и выполняла волю хозяина так безупречно, что тот берег ее, как некую священную птицу, и выпускал на волю к чистым небесам. Он уважал девушку безмерно.

На нее смотрят похожие на глаза спилы сучков – единственное украшение перегородки, которая разве только не дает мусору из верхней клетушки завалить ее нишу. Тошнотворный смрад льняного масла, которым пропитано дерево, заполняет пышущую жаром каморку. В Японии такие материалы использовать в жилищах не разрешалось, но тут, в трущобах, всем на это плевать.

Легкие жжет; Эмико дышит часто и неглубоко, слушает, как храпят и сопят тела в соседних отсеках. Сверху – тишина. Пуэнтая, похоже, нет, иначе бы он давно ее избил или трахнул – редкий день проходит без издевательств. Может, сосед умер – в прошлый раз наросты фагана на его шее были уже довольно большими.

Извиваясь, она выскальзывает из ниши, встает в полный рост в крохотном пространстве возле двери, снова потягивается, выуживает до хрупкости истертую, пожелтевшую от времени пластиковую бутылку, судорожными глотками пьет горячую, как кровь, воду и мечтает о нескольких кубиках льда.

Два пролета вверх, разбитая дверь на крышу – и Эмико ныряет в горячие потоки солнечного света. Пекло невыносимое, но все равно здесь прохладнее, чем в клетушке.

Морской ветер шелестит развешенными кругом пасинами и брюками. Закатные лучи играют на шпилях чеди и храмов-ватов, сверкает вода клонгов и Чао-Прайи, по зеркально-красной глади скользят пружинные плоскодонки и парусные тримараны.

Север тонет в желтоватой дымке навозных костров и мареве влажного воздуха. Где-то там, если верить бледному, изукрашенному шрамами фарангу, живут пружинщики. Где-то там, по ту сторону войны за уголь, нефрит и опиум, девушку ждет ее родное потерянное племя. Она никогда не считалась японкой – только пружинщицей. Теперь ей надо найти дорогу к своему настоящему клану.

Эмико некоторое время жадно глядит на север, потом идет к ведру, которое приготовила прошлой ночью. Воды на верхних этажах нет – в трубах слишком слабый напор, а идти к общественным насосам девушка не рискует, поэтому каждую ночь лезет на крышу с полным ведром и оставляет его там до вечера.

Эмико моется совершенно одна под открытым небом в компании заходящего солнца. Настоящий ритуал очищения – водой и кусочком мыла. Сидя на корточках, она черпает теплую влагу. Детально продуманное действо, где каждое движение отточено, как в танце дзё-но-май, которым в театре начинают пьесы. Церемониал бедняков.

Первый ковш – на голову. Вода течет по лицу, сбегает по груди, туловищу, бедрам и уходит в горячий бетон. Второй – намокают волосы, струйки льются по спине, обтекают ягодицы. Третий – капельки ртутью скользят по коже. Затем она намыливает себя с ног до головы, оттирает грязь и обиды прошлой ночи до тех пор, пока все тело не исчезает под бледным нарядом пены. И снова ведро и ковшик – Эмико обливает себя так же осторожно, как в самом начале.

Вода смывает грязь, мыло и даже отчасти стыд, хотя и за тысячу лет ей не вернуть прежней чистоты; но девушка слишком утомлена и к тому же давно свыклась с несмываемыми следами. Пот, алкоголь, липкую соль семени и разврата – их еще можно оттереть, и этого ей довольно, а на большее не хватает сил. Жар и усталость – вечные жар и усталость.

Закончив мыться, Эмико радостно замечает, что осталось еще немного воды. Она зачерпывает полный ковш и жадно пьет, а потом в порыве безрассудной расточительности поднимает ведро кверху дном и, ликуя, выливает все на себя. На мгновение, когда вода уже коснулась кожи, но еще не успела обрушиться на пол, Эмико ощущает себя чистой.

* * *

Выйдя на улицу, она спешит спрятаться в потоке прохожих. Сенсей Мидзуми учила особой походке, которая подчеркивает красоту дерганых движений. Однако девушка осторожничает, не дает волю ни выучке, ни естеству. Если шагать в пасине и не размахивать руками, никто даже не обратит внимания.

На тротуарах возле ножных швейных машин сидят женщины и ждут вечернего наплыва клиентов. Продавцы закусок выкладывают остатки товара аккуратными кучками, готовясь встретить последнюю волну покупателей. Владельцы забегаловок, которые обслуживают ночной рынок, выставляют на улицы бамбуковые табуретки и столики – совершают ритуал, обозначающий конец дня и возвращение тропического города к жизни.

Эмико заставляет себя не глазеть по сторонам, хотя давно не выбиралась на рискованные дневные прогулки. Райли, раздобыв девушке место в ночлежке, строго наказал: выходить только в темное время суток, сторониться освещенных мест и не сворачивать с дороги – только из дома в клуб и так же обратно, отклонения грозят гибелью. Постоянно держать ее в Плоенчите он не мог – даже на проституток, сутенеров и наркоманов там имелись квоты, – поэтому поселил в трущобах, где и взятки были не так велики, и жильцы не столь придирчивы к соседству зловонных свалок.

Она шагает в плотном потоке пешеходов и чувствует, как по спине бежит неприятный холодок. Днем людям не до странных существ вроде нее, все слишком заняты своими заботами и не замечают странности чьих-то движений. А вот ночью, в неверном зеленоватом свете газовых фонарей, внимательных глаз меньше, но они ничем не заняты, затуманены ябой или лао-лао и выискивают, кем бы заняться.

Торговка, которая продает одобренную министерством природы соломку из папайи, бросает на девушку подозрительный взгляд. Эмико, стараясь не паниковать, шагает своей обычной неестественной походкой дальше и убеждает себя, что скорее похожа на экстравагантного человека, чем на результат генетического преступления. Ее сердце гулко стучит.

«Не спеши. Иди медленнее. Время есть – не так много, как хотелось бы, но задать несколько вопросов успеешь. Спокойствие. Терпение. Не выдай себя. Не перегрейся».

Вспотели ладони – единственная часть тела, которой бывает прохладно, поэтому она растопыривает пальцы, наподобие веера, – так немного легче, – потом подходит к общественной колонке, плещет на себя водой, жадно пьет и радуется, что бактерии и паразиты Новым людям почти не страшны: их тела – неподходящая среда. Хоть какая-то польза.

Обычный человек просто купил бы на вокзале Хуалампонг билет на пружинный поезд, доехал до самых пустошей Чиангмая[51], а там – пешком в глушь. Но Эмико придется хитрить – дороги патрулируют, каждая ведущая на северо-восток и к Меконгу тропинка от столицы до фронта кишит военными. Новые люди привлекают внимание, тем более что их боевые модификации служат во вьетнамской армии.

Впрочем, есть другой путь. Еще служа у Гендо-самы, она узнала: в королевстве грузы часто перевозят по реке.

Эмико сворачивает на Тханон Монгкут к докам и плотине, но тут же встает как вкопанная: белые кители. Вжавшись в стену, она замирает: не шевелясь, вполне сойдет за человека. Даже не взглянув, эти двое проходят мимо, и у нее тут же возникает большое желание удрать назад в башню – там все кители подкуплены, а вот местные… Подумать страшно.

Наконец она подходит к новенькому кварталу гайдзинских складов и фабрик, взбирается на дамбу и смотрит на океан. Кругом кипит работа: докеры и кули разгружают парусники, махуты ставят в одну упряжку по несколько мегадонтов, те везут платформы товаров из трюмов на сушу, а оттуда в огромные фургоны на резиновых колесах, которые переправят все в пакгаузы. Воспоминания о прошлой жизни так и мозолят ей глаза.

На горизонте грязным пятном проступает карантинный Ко-Ангрит, где среди залежей калорий гайдзины – продавцы и управляющие сельхозкомпаниями – сидят и терпеливо ждут неурожая или эпидемии мора, тогда они смогут сломать торговые барьеры королевства. Гендо-сама как-то возил ее на этот плавучий остров, построенный из бамбуковых плотов. Эмико помнит, как стояла на плавно качавшихся платформах среди складов и переводила его речь, пока он уверенно перепродавал авансом иностранцам мореходные технологии, которые ускорят перевозку патентованной сои-про.

Вздохнув, девушка проныривает под увешанными тряпочками сайсинами – священные веревки бегут вдоль всей дамбы и исчезают вдали. По утрам монахи – каждый раз из нового храма – благословляют нити, которые добавляют материальной преграде, сдерживающей напор жадного моря, крепости духовного свойства.

Прежде, когда добытые Гендо-самой бумаги позволяли ей безнаказанно гулять по всему городу, она ходила на ежегодную церемонию освящения плотины, насосов и соединяющего их сайсина. С первыми каплями муссонных дождей ее досточтимое величество Дитя-королева тянула рычаг, и божественные угольные помпы, взревев, оживали. Эмико разглядывала эту девочку, чья тонкая фигурка таяла на фоне огромных машин, созданных ее предками. Потом ко всем двенадцати насосам, расставленным вокруг города, монахи, напевая, тянули новый сайсин – из храма Священного столпа, из самой души Крунг Тхепа. А в конце все молились за долголетие своего хрупкого обиталища.

Сейчас сухой сезон, и нити пообтрепались, а помпы по большей части замолкли. Плавучие доки, баржи, плоскодонки мягко покачиваются на алой закатной воде.

Эмико идет вниз, в самую суету, разглядывает лица, выбирает кого-нибудь подобрее, потом, не желая себя выдать, замирает и, наконец решившись, спрашивает одного из рабочих:

– Катхор кха. Скажите, пожалуйста, кун, где можно купить билеты на паром? На север.

Тот – весь в пыли и поту – уточняет, дружелюбно улыбнувшись:

– Далеко на север-то?

Не зная, близко ли этот город от того места, о котором рассказывал гайдзин, она говорит наугад:

– До Пхитсанулока.

– У-у… Туда ничего не ходит. Даже за Аютию сейчас редко поднимаются – вода низко. Некоторые дальше тянут лодки мулами, вот и все, пожалуй. Ну, разве еще пара пружинных плоскодонок. Война тем более… Если надо на север – дороги пока сухие.

Скрывая разочарование, Эмико благодарит рабочего осторожным кивком.

По воде не выйдет. Либо посуху, либо никак. На реке еще получилось бы себя остудить, а вот на земле… Она представляет долгий путь под обжигающим тропическим солнцем. Может, стоит подождать сезона дождей. Придет муссон – станет прохладнее, поднимется вода.

Эмико шагает обратно через плотину, через трущобы, где живут семьи докеров и моряки, которые прошли карантин и получили увольнительную на берег.

Значит, по земле. Даже мечтать о бегстве было глупо. Если бы удалось сесть в пружинный поезд… но и тут нужны особые разрешения – десятки, чтобы просто войти в вагон. С другой стороны, можно всучить взятку или пролезть незаметно… Какая разница – все дороги ведут к Райли. Придется с ним поговорить, поумолять этого старого ворона о том, что ему совсем не интересно.

Когда она проходит мимо человека с татуировкой дракона на животе и мяча для такро[52] на плече, тот таращит глаза и произносит:

– Дергунчик…

Эмико не сбавляет шаг и не поворачивает голову, но ей страшно.

– Дергунчик, – говорит незнакомец еще раз и идет за девушкой.

Оглянувшись, она видит явно недоброе лицо и с ужасом замечает, что у человека нет руки. Тот тычет ей обрубком в плечо, Эмико отпрыгивает и выдает себя рваным движением. Незнакомец ухмыляется и выставляет напоказ черные от бетеля зубы.

Она сворачивает в сой, надеясь, что о ней быстро забудут.

– Дергунчик!

Девушка ныряет в извилистый проулок и ускоряет шаг. Ладони потеют, тело нагревается, она дышит часто, избавляясь от излишков тепла. Однорукий не отстает – ничего больше не говорит, но шаги уже близко. Еще поворот – из-под ног в разные стороны прыскают переливчатые чеширы. Если бы и она так могла – стать одного цвета со стеной, и пусть этот человек пробежит мимо.

– Эй, пружинщица, ты куда? Я только посмотреть хочу.

Служи Эмико до сих пор у Гендо-самы, не стала бы убегать, а заговорила смело, зная, что защищена консульскими документами с печатью «импорт» и разрешением от владельца, пригрозила бы именем хозяина. Пусть была тогда чьей-то вещью, зато охраняемой. Могла даже пойти в полицию или к белым кителям. Паспорт и нужные штемпели делали ее не преступлением против природы и теории ниш, а дорогой игрушкой.

Проулок вот-вот выведет на большую улицу с гайдзинскими складами и торговыми офисами, но однорукий успевает схватить Эмико за руку. Ей жарко еще и от страха. Она с надеждой смотрит наружу, но видит только лачуги, полотнища ткани и нескольких иностранцев, которые ничем не помогут: грэммиты – последние, кого она хотела бы видеть.

Незнакомец тянет девушку назад.

– И куда это пружинщица собралась?

Его глаза злобно поблескивают. Он что-то жует. Это яба, палочка амфетамина. Кули едят такие, когда хотят работать дольше, а для этого сжигают калории, которых у них нет. Однорукий хватает Эмико за запястье и тащит от большой улицы – подальше от посторонних глаз. Бежать девушка не может – перегрелась. Да и некуда.

– Встань к стене. Не так. – Он толкает ее. – Не смотри на меня.

– Прошу вас…

В здоровой руке незнакомца блестит нож.

– Заткнись. Стой смирно.

Вопреки всем прочим инстинктам она повинуется командному голосу и шепчет:

– Пожалуйста, отпустите.

– Я сражался с такими, как ты. Там, в джунглях, на севере. Этих пружинщиков было полно – сплошь солдаты-дергунчики.

– Я не такая модель, не военная.

– Такая же, японская. Я из-за вас руку потерял. И кучу друзей. – Он тычет обрубком ей в щеку, потом обхватывает за шею, разворачивает, жарко дышит в затылок, прикладывает нож к яремной вене и делает небольшой надрез.

– Пожалуйста, отпустите. Я сделаю все, что скажете. – Эмико прижимается к его промежности.

– Думаешь, стану марать себя? – Он больно ударяет ее о стену; девушка вскрикивает. – Испачкаюсь об тебя, животное? – Потом, подумав, говорит: – Вставай на колени.

На большой улице рикши стучат колесами о мостовую, люди громко спрашивают, почем пеньковый канат или когда начало матча по муай-таю на Лумпини. Однорукий снова обхватывает шею Эмико и кончиком ножа нащупывает вену.

– Все мои друзья погибли в джунглях. И все – из-за вас, японских пружинщиков.

Она негромко повторяет:

– Я не такая.

– Ну конечно не такая! – хохочет однорукий. – Тоже тварь, но другая. Новый демон – как те, которых держат на верфях за рекой. Наш народ голодает, а вы крадете весь рис.

Нож плотно приставлен к горлу. Убьет. Точно убьет. Он – сгусток ненависти, она – кучка отбросов. Он зол, опьянен наркотиком и опасен, она – беззащитна. Тут не помог бы даже Гендо-сама.

Лезвие вжимается в гортань.

«Вот так и умрешь? Тебя для этого создали – истечь кровью, как свинья на бойне?»

В ней вспыхивает противоядие отчаянию – ярость.

«Даже не попробуешь спастись? Это ученые сделали тебя такой дурой, что и мысли не возникнет вступить в драку за свою жизнь?»

Эмико закрывает глаза, молится бодхисатве Мидзуко Дзидзо[53], а потом, для верности, духу чеширов бакэнэко[54], делает глубокий вдох и что есть силы бьет по ножу. Лезвие оставляет на шее жгучий надрез.

– Араи ва?! – вопит однорукий.

Девушка отталкивает его, подныривает под занесенным ножом и, не оглядываясь, бежит к выходу из проулка. Человек хрипит и тяжело падает на землю. Она выскакивает на большую улицу, не думая о том, что выдаст себя или перегреется и погибнет. Главное – уйти подальше от этого демона, перегореть, но не сдохнуть, как безвольное животное.

Вперед – мимо гор фруктов, через бухты веревок. Самоубийственное и бесполезное бегство, но она ничего не может с собой поделать. Эмико толкает гайдзина, который торгуется за мешок местного ю-тексовского риса, тот отскакивает и возмущенно вопит.

Все вокруг будто замедлилось – прохожие не идут, а ползут. Она ловко проскакивает под бамбуковыми строительными лесами. Бежать до странного легко. Люди шагают так, словно увязли в меду. Эмико смотрит назад: ее преследователь сильно отстал. Удивительно, как вообще можно было его бояться. Глядя на этот заторможенный мир, она начинает хохотать…

…и налетает на строителя. Оба падают на землю.

– Араи ва! Смотри, куда идешь! – кричит рабочий.

Девушка с трудом встает на колени, чувствует, как онемели от ссадин ладони, и хочет бежать дальше, но все перед ней вдруг делается шатким и туманным. Она оседает, потом, как пьяная, поднимает себя снова и ощущает внутри страшный жар. Земля уходит из-под ног, но Эмико стоит, держась за выжженную солнцем стену, и слушает ругань строителя – яростную и бессмысленную. Наваливается раскаленный мрак. Она начинает перегорать.

В толпе среди велосипедов и запряженных мулами телег мелькает лицо гайдзина. Девушка мотает головой, разгоняя тьму, делает неуверенный шаг вперед (уже сходит с ума или так над ней шутит бакэнэко?), хватает строителя за плечо и, не замечая, как тот вскрикивает и вырывается, рыщет глазами, хочет убедить себя, что это была лишь галлюцинация, рожденная ее закипающим мозгом.

И снова гайдзин – тот самый, со шрамом, весь бледный, который тогда у Райли посоветовал ей идти на север. Рикша возникает на мгновение и тут же исчезает за спиной мегадонта. И опять он – теперь на другой стороне улицы, смотрит прямо на Эмико. Тот самый.

– Держи! Не пускай дергунчика!

Однорукий размахивает ножом и лезет через леса, но до чего же медленно – медленнее, чем можно было представить. Девушка ломает голову: может, он с войны такой пришел? Но нет – шагает ровно, не хромает. Просто все замедлилось – люди, повозки – и стало странным, неторопливым, почти нереальным.

Эмико позволяет рабочему тащить ее за собой и продолжает разглядывать толпу – а вдруг привиделось?

Вон там! Гайдзин! Она вырывается, резко выскакивает на улицу, собрав силы на последний рывок, проскакивает под мегадонтом, едва не налетает на огромную ногу, потом, очутившись на другой стороне, бежит за рикшей и, словно нищенка, тянет к гайдзину руки.

Тот смотрит холодно, совершенно бесстрастно. У Эмико отказывают ноги, она хватается за повозку, хотя понимает: ее, жалкую пружинщицу, сейчас же отпихнут. Глупо было даже мечтать о том, что бледный иностранец разглядит в ней такого же человека, женщину, а не груду биохлама.

Внезапно гайдзин хватает девушку за руку, тащит к себе в рикшу, а тайцу за рулем кричит ехать быстрее – сразу на трех языках.

– Ган куи чи че, куай куай куай!

Тут на повозку, которая медленно набирает ход, бросается однорукий и с размаху бьет Эмико ножом в плечо. Она отстраненно наблюдает за тем, как брызжет на сиденье кровь, как замирают в солнечных лучах рубиновые капельки. Опять взлетает нож. Ей бы поднять руку, защитить себя, вступить в схватку, но сил уже нет – от утомления и перегрева она едва может пошевелиться.

Нападающий кричит и бьет снова. Нож парит вниз – неторопливо, словно сквозь застывший на холоде мед – медленно и очень далеко. Лезвие вспарывает плоть. Усталость. Горячий туман. Сознание тает. Еще удар.

Внезапно между ними возникает гайдзин с блестящим пружинным пистолетом наперевес. Она чуть удивленно замечает, что этот человек носит оружие, но его схватку с наркоманом воспринимает как что-то совсем незначительное, отстраненное… тонущее во тьме. Жар поглощает Эмико целиком.

10

Пружинщица никак не защищается – только вскрикивает с каждым новым ударом и чуть заметно вздрагивает.

– Баи! Куай куай куай! – командует Андерсон возчику Лао Гу и отпихивает бандита. Рикша прибавляет ход. Однорукий неловко тычет в него ножом и снова с размаху бьет девушку. Она уже никак не реагирует. Брызжет кровь. Андерсон выхватывает из-под одежды пистолет и наставляет в лицо нападающему. Тот ахает, спрыгивает с повозки, бежит прочь и, пока вслед за ним поворачивают дуло и думают, всадить или нет диск в голову, скрывается за телегой, которую тянет мегадонт.

– Вот черт! – Андерсон вертит головой – в самом ли деле нападавший отстал, – потом говорит притихшей на сиденье девушке: – Все, ты в безопасности.

Та лежит неподвижно, с закрытыми глазами, часто дышит. Торчат куски распоротой одежды. Когда он прикладывает ладонь к ее раскрасневшемуся лбу – кожа так и пылает, – девушка вздрагивает, чуть приоткрывает веки, смотрит потухшим взглядом и шепчет:

– Помогите.

Она умирает. Плохо продуманное тело после пробежки сгорает изнутри. Разве можно было делать живое существо таким ущербным? Андерсон разрывает на ней верхнюю одежду, давая доступ воздуху, и кричит Лао Гу через плечо:

– Гони к дамбе! – Заметив непонимающий взгляд, он машет рукой в сторону плотины: – Шуи! К воде! Нам! К океану, чтоб тебя! Быстро! Куай куай куай!

Лао Гу судорожно кивает, привстает на педалях и ведет рикшу сквозь плотный поток – разгоняет криками людей, осыпает проклятиями лезущих под колеса пешеходов и запряженных в повозки животных. Андерсон обмахивает девушку шляпой.

У дамбы он взваливает ее на плечо и несет вверх по криво сложенной лестнице мимо каменных хранителей-нагов[55], чьи длинные тела вьются вдоль ступеней, а лица глядят бесстрастно. Пот заливает глаза, раскаленное тело пружинщицы обжигает кожу.

На вершине алое солнце, омывающее далекие силуэты затонувшего Тонбури, бьет прямо в лицо, горячие лучи жалят не меньше, чем неподвижная ноша. Подойдя к краю набережной, Андерсон швыряет девушку в море. Его самого окатывает солеными брызгами.

Она камнем уходит вниз. «Идиот. Вот идиот!» Андерсон тут же прыгает следом, хватает обмякшую руку, тянет на воздух и, стараясь больше не выпускать, держит лицо пружинщицы над волнами. Кожа девушки по-прежнему пышет жаром, – кажется, вода вокруг вот-вот закипит. Черные волосы сетью разметались по поверхности, тело висит безвольно.

Рядом топчется Лао Гу. Андерсон подзывает его поближе:

– На-ка держи.

Тот мешкает.

– Да держи, чтоб тебя! Жуа та!

Пока китаец неохотно просовывает руки под мышки пружинщице, Андерсон щупает пульс: жива ли, не сварился ли мозг – вдруг уже стала овощем?

Но сердце стучит. Стучит стремительно, как у колибри, – у крупных существ так не бывает. Тогда он склоняет голову и слушает дыхание.

Девушка резко открывает глаза, вздрагивает всем телом, Андерсон подскакивает, Лао Гу от неожиданности разжимает пальцы, и она снова уходит под воду.

– Стой! – Андерсон ныряет вслед.

Пружинщица всплывает, кашляет, молотит руками и ногами, цепко хватает своего спасителя, и тот тянет ее на берег. Одежда липнет к ее телу, как водоросли, черные волосы отливают шелковистым блеском. Девушка смотрит Андерсону прямо в глаза и вдруг ощущает блаженство – кожа вновь стала прохладной.

* * *

– Зачем вы мне помогли?

Настала ночь. В темноте шипят газовые светильники, от пляшущих язычков метана по улицам бегут зеленоватые потусторонние тени. Капельки влаги поблескивают на стенах, камнях мостовой и на коже людей, которые теснятся вокруг свечей ночных рынков.

– Зачем?

Андерсон только пожимает плечами, радуясь, что его лица в темноте не видно. Он и сам не знает зачем. Если однорукий расскажет о фаранге и пружинщице, пойдут разговоры, потом придут белые кители. Глупо было рисковать, учитывая, как он уже засветился. Описать его проще простого, произошло все неподалеку от «Сэра Френсиса», ну а дальше жди совсем уж неудобных вопросов.

Тут он осаживает себя. Параноик не хуже Хок Сена. Тот нак ленг точно употребил ябу и ни к каким кителям не пойдет – ляжет на дно и станет зализывать раны.

Все равно глупо поступил.

Когда пружинщица отключилась, Андерсон решил, что она вот-вот умрет, и втайне порадовался – не придется жалеть, что узнал ее в толпе и, вопреки всему, чему учили, пересек их линии жизни.

Жуткая краснота спала, огненный жар тоже. Девушка придерживает на себе распоротую одежду – сохраняет остатки скромности, но этим лишь придает себе, существу, которым владеют, еще более жалкий вид.

– Так зачем?

– Да просто помог.

– Пружинщикам никто не помогает. Вы глупец, – тусклым голосом замечает она и откидывает с лица мокрую прядь невообразимым рваным движением, выдающим ее генетически измененную натуру. Под разорванной блузкой соблазнительно близко поблескивает шелковистая кожа. Интересно, каково с ней?

Девушка перехватывает взгляд.

– Хотите?

– Нет. – Андерсон, смутившись, отводит глаза. – Необязательно.

– Я не стану сопротивляться.

Эта готовность вдруг вызывает в нем неприязнь. В другой раз и при других обстоятельствах он бы сам рванул к новым ощущениям, но ее жалкое предположение отвращает.

– Спасибо, не нужно, – вымучив улыбку, говорит Андерсон.

Девушка сдержанно кивает и снова смотрит во влажную ночь на зеленые огоньки фонарей. Трудно понять, что она думает о его поступке: благодарна, удивлена или вообще безразлична. И хотя в страшные минуты преследования и в момент избавления маска наверняка слетала с ее лица, сейчас мыслей пружинщицы совершенно не разобрать.

– Тебя отвезти куда-нибудь?

– Может, к Райли. Кто еще меня к себе пустит?

– А люди до него? Ты же не всегда была… – Он не может подобрать необидного слова, а сказать «игрушкой» не поворачивается язык.

Быстро посмотрев на Андерсона, девушка снова глядит на проплывающий мимо город. Газовые фонари расплескивают на дорогу тусклые лужицы фосфорно-зеленого света, между которыми лежат ущелья мрака. Луч ненадолго выхватывает лицо пружинщицы – задумчивое и блестящее от влажного воздуха, но оно тут же исчезает в темноте.

– Нет, не всегда. Я… – она подбирает нужные слова, – жила по-другому, – и снова замолкает. – Работала на «Мисимото». У меня был… владелец в компании. Мной владели. Ген… хозяин, как иностранный бизнесмен, получил временное разрешение привезти меня в королевство на девяносто дней. Но из-за дружбы с Японией бумагу, по согласию властей, позволялось продлить. Я работала личным секретарем – сразу и переводчик, и администратор, и… компаньон. – В темноте чувствуется, как она пожимает плечами. – Но только для Нового человека билет на дирижабль в Японию очень дорогой – такой же, как для вас, обычных людей. Мой владелец решил, что дешевле будет оставить секретаря в Бангкоке и купить в Осаке нового, когда вернется.

– Иисусе и Ной ветхозаветный!

– Меня рассчитали прямо на якорной площадке, а потом он уехал. Поднялся в воздух и улетел.

– И теперь ты у Райли?

– Таец никогда не возьмет Нового человека секретарем или переводчиком. В Японии такое сплошь и рядом – детей рождается мало, работы много. А тут… Рынок калорий под контролем, люди злы на ю-текс, все берегут свой рис. А Райли нет до этого дела. Райли, он… рисковый.

Рикша въезжает в облако жирного пахучего пара – рядом жарят рыбу. Ночной рынок: люди кучками сидят вокруг свечей и, склонившись над плошками, едят лапшу, лаап[56] и осьминогов на палочках. Андерсон сдерживает желание поднять над повозкой крышу и опустить занавеску, чтобы никто не заметил пружинщицу. Под сковородками-воками ярко вспыхивает огонь, в нем проскакивают зеленоватые искры метана, за который министерство природы берет налог. В темноте на смуглой коже посетителей едва заметно поблескивает пот. Под ногами шныряют чеширы – ждут объедков и ловят возможность что-нибудь стащить.

Перед рикшей мелькает красный кошачий силуэт, Лао Гу резко выкручивает руль и бормочет проклятие на родном языке. Эмико хлопает в ладоши и негромко смеется. Китаец бросает на нее сердитый взгляд.

– Любишь чеширов? – спрашивает Андерсон.

– А вы – нет?

– Дома отстреливать не успеваем. Даже грэммиты платят за их шкурки – единственное, за что им можно сказать спасибо.

– Да, пожалуй, – задумчиво тянет Эмико. – Эти кошки хорошо приспособлены, даже слишком – ни одной птице не уйти. А если бы первыми сделали Новых людей?..

На ее лице мелькает то ли угроза, то ли грусть.

– Ну и что, по-твоему, тогда было бы?

Она избегает взгляда Андерсона и смотрит на животных, снующих под столами.

– Генхакеры слишком многому научились на чеширах.

Больше Эмико не говорит ни слова, но и без них понятно, о чем она думает: если бы Новых людей создали первыми – до того, как генхакеры разобрались, что к чему, – девушка не была бы стерильной, подчеркнуто механические движения ее бы не выдавали. Возможно, ее сделали бы не хуже тех боевых пружинщиков, что сейчас воюют во Вьетнаме, смертельно опасных и бесстрашных. Если бы не чеширы, такие, как Эмико, вытеснили бы менее совершенных людей. Однако она – такой же генетический тупик, как соя-про или пшеница тотал-нутриент.

Еще один мерцающий кошачий силуэт тенью проскакивает через темную улицу – подношение высоких технологий памяти Льюиса Кэрролла. Два-три перелета на дирижабле, несколько рейсов под парусом – и целых классов животных, неспособных противостоять невидимому врагу, как не бывало.

– Мы бы поняли свою ошибку.

– Конечно. Но возможно, было бы слишком поздно. – Тут она резко меняет тему и, показывая на темные силуэты ступ, спрашивает: – Как вам нравятся местные храмы?

Андерсону интересно: она ушла от разговора, потому что не хочет ссоры или ей страшно лишиться в споре своих иллюзий?

– Куда лучше грэммитских построек у меня на родине, – говорит он, разглядывая чеди и бот[57].

– Грэммиты… – Эмико брезгливо морщится. – У них на уме только природа, теория ниш да Ноев ковчег – хотя потоп уже давно произошел.

Андерсон вспоминает Хагга – как тот пыхтел и сокрушался по поводу бежевого жучка.

– Будь их воля, мы бы все сидели по своим континентам.

– По-моему, это невозможно. Человек любит исследовать, занимать новые ниши.

В лунном свете тускло поблескивает золотой орнамент храма. Мир и в самом деле стал меньше. Сначала дирижабль, потом парусник – и вот Андерсон уже трясется в повозке по темным улицам города на другой стороне планеты. Уму непостижимо. Пару поколений назад сообщения не было даже между центром и пригородами, построенными в Экспансию. Дед рассказывал, как люди делали вылазки в опустевшие районы и собирали добро по огромным кварталам, заброшенным в эпоху нефтяного Свертывания. Путь в десять миль тогда считался великим путешествием, а теперь…

В начале улицы возникает несколько человек в форме.

Эмико бледнеет и тянет руки к Андерсону:

– Обнимите меня.

Он пробует стряхнуть девушку, но та держит крепко и сжимает пальцы еще сильнее, когда замечает, что белые кители остановились и смотрят. Андерсон сдерживает порыв скинуть ее с рикши и бежать – это было бы большой ошибкой.

– Я сейчас нарушаю карантин и для них – не лучше японского долгоносика. Увидят мои движения – все поймут и отправят на удобрения. – Она льнет теснее и глядит умоляюще. – Простите меня. Обнимите.

Внезапно поддавшись жалости, он обхватывает девушку, будто защищая, – насколько калорийщик может защитить нелегальный японский хлам. Когда министерские, ухмыляясь, окликают их, Андерсон радостно кивает в ответ, хотя по коже у него бегают мурашки. Кители продолжают разглядывать парочку. Один что-то говорит второму и болтает висящей на поясе дубинкой. Эмико с застывшей на лице улыбкой вздрагивает. Андерсон крепче прижимает девушку к себе.

«Не просите взятку. Только не в этот раз, только не сейчас».

Рикша проезжает мимо, и патрульные остаются позади. Слышно, как они хохочут – то ли по поводу фаранга, который обнимает девушку, то ли по совсем другой причине – уже не важно. Главное – Эмико снова в безопасности.

Чуть отпрянув и дрожа от испуга, она шепчет:

– Спасибо. Не подумала – и выглянула. Вот глупая. – Потом смахивает с лица волосы, глядит на быстро исчезающих вдали кителей, сжимает кулаки, бормочет: – Глупая девчонка. Ты кто – чешир, который взял да исчез? – И совсем сердито, будто желая получше втолковать себе, повторяет: – Глупая, глупая, глупая.

Андерсон глядит на девушку, остолбенев: она создана вовсе не для этого душного полузвериного мира. Рано или поздно город ее обязательно съест.

Эмико замечает его реакцию и, грустно улыбнувшись, говорит:

– Думаю, ничто не вечно.

– Да, – отвечает он сдавленно.

Оба молча смотрят друг на друга. Ее блузка вновь раскрылась – видно шею и ложбинку между грудей. Эмико глядит на него серьезно и не спешит поправлять одежду. Специально? Подталкивает? Или такова ее натура – соблазнять? Должно быть, она не может ничего с собой поделать, если эти инстинкты заложены в ее ДНК, как в чеширов – талант к ловле птиц. Андерсон неуверенно придвигается ближе.

Она не возражает. Наоборот, отвечает тем же. Очень мягкие губы. Его пальцы скользят по бедру девушки, распахивают блузку и ныряют внутрь. Эмико с легким вздохом, приоткрыв рот навстречу, льнет к нему – искренне или уступая? может ли вообще отказать? – прижимается грудью, гладит, руки бегут вниз. Андерсон дрожит – трепещет, как шестнадцатилетний мальчишка. Неужели генетики научили это одурманивающее тело поражать феромонами?

Забыв обо всем – о городе, о Лао Гу, – он притягивает Эмико к себе, осторожно обхватывает грудь и ощущает под пальцами безупречную плоть.

От прикосновения сердце пружинщицы начинает колотиться как бешеное.

11

Чаочжоуских китайцев Джайди в некотором смысле уважает: у них большие, хорошо организованные фабрики, за несколько поколений они пустили корни в королевстве, истово чтят ее величество Дитя-королеву и совершенно не похожи на своих жалких собратьев-беженцев, которые хлынули сюда, на его родину, из Малайи, в надежде на поддержку, после того как сами отвернулись от собственных земляков. Последним бы половину расчетливости чаочжоуских – давным-давно приняли бы ислам и нашли место в местном пестром обществе.

Вместо этого китайцы из Малакки, Пинанга и с Западного Берега надменно держались особняком и думали, что прилив фундаментализма их не тронет, а теперь пришли в королевство с протянутой рукой к родне из Чаочжоу, так как спастись своими силами ума не хватило.

Там, где малайским недостает сообразительности, чаочжоуские не теряются. Они уже почти тайцы: говорят по-тайски, берут тайские имена. Пусть когда-то в роду у них и водились китайцы, но сейчас они – верноподданные граждане этой страны, а такое, если подумать, скажешь не о всяком тайце, а уж тем более об Аккарате и его выводке в министерстве торговли.

Поэтому Джайди даже немного сочувствует чаочжоускому заводчику, который расхаживает перед ним в белом балахоне, свободных хлопковых штанах и сандалиях по цеху и возмущается тем, что его фабрику закрыли из-за какого-то превышения нормы угля, хотя он платил каждому белому кителю. А значит, Джайди не имеет права – совершенно никакого права – останавливать его предприятие.

Слышать в свой адрес «черепашье яйцо» Джайди даже лестно, хотя и весьма неприятно – для китайцев это страшное оскорбление. Все же он спокойно выслушивает яростную тираду. Немного погорячиться – так по-китайски. Позволяют себе эмоции, как тайцы никогда бы не посмели.

Тем не менее этот человек ему симпатичен.

Но к тому, кто сыплет оскорблениями и постоянно тычет ему пальцем в грудь, испытывать симпатию Джайди долго не может, а потому уже восседает на груди бизнесмена, пережимает горло дубинкой и объясняет тонкости этикета по отношению к белым кителям.

– Похоже, вы приняли меня за очередного министерского служаку, – замечает он.

Тот хрипит, вырывается, но тщетно. Внимательно глядя на предпринимателя, Джайди поясняет:

– Вы, конечно, понимаете – лимиты на уголь введены из-за того, что город стоит ниже уровня моря. Вы свою углеродную норму превысили еще несколько месяцев назад.

– Гхрхха.

Поразмыслив над таким ответом, Джайди грустно качает головой:

– Нет, мы не можем позволить фабрике продолжать работу. Рама Двенадцатый повелел, и на том же стоит ее величество Дитя-королева: мы не оставим Крунг-Тхеп даже под напором наступающего океана, не сбежим из Города божественных воплощений, как те трусы из Аютии от бирманцев. Вода – не вражеские солдаты, стоит пустить – уже не прогонишь. – Он смотрит на вспотевшего китайца и прибавляет: – Вот поэтому каждый должен делать все, что от него зависит. Если не хотим пустить захватчика в свой город, то надо бороться плечом к плечу. Вы согласны?

– Гххрххгхх…

– Хорошо. Рад, что мы нашли общий язык.

Рядом кто-то вежливо покашливает.

Джайди, скрывая недовольство, поднимает голову и видит юного рядового в новенькой форме. Тот отвешивает почтительный ваи – пальцами сложенных ладоней до лба, – замирает ненадолго и говорит:

– Кун Джайди, мне крайне жаль прерывать вас.

– В чем дело?

– Чао кун генерал Прача изволит просить вас к себе.

– Я занят. Похоже, наш друг наконец согласен вести разговор в приемлемом тоне и с холодным сердцем.

– Я обязан сообщить вам… мне велели передать…

– Ну же!

– …чтобы вы тащили ваш… ваш, простите меня, «тщеславный зад», простите еще раз, в министерство. Немедленно и даже быстрее. – Мальчишка вздрагивает от собственных слов. – Если нет велосипеда, велели взять мой.

– Вон что. Тогда ладно. – Джайди слезает с заводчика и говорит Канье: – Лейтенант, разберешься тут?

Та в замешательстве:

– Что-то случилось?

– Думаю, Прача созрел на меня поорать.

– Пойти с вами? Этот червяк подождет, – кивает она на китайца.

Ее беспокойство веселит Джайди.

– Обо мне не волнуйся, заканчивай тут. Если нас отправят в ссылку на юг охранять лагеря желтобилетников до самой пенсии, я тебе сообщу.

Расхрабрившийся китаец бросает ему вслед:

– Ты у меня еще попляшешь, хийя!

Последнее, что слышит Джайди, выходя из цеха в компании рядового, – удар дубинкой и визг заводчика.

Снаружи печет солнце. Он и без того вспотел, трудясь над китайцем, поэтому отходит в тень кокосовой пальмы и ждет, пока рядовой подкатит велосипед.

Мальчишка смотрит на взмокшее лицо Джайди озабоченно:

– Хотите передохнуть?

– Ха, да ты что! Насчет меня не переживай – просто годы уже не те. Еще хийя попался не слишком покладистый, а я уже не тот боец, что раньше. Но в прохладный сезон так бы не вспотел.

– Вы во многих боях победили.

– В некоторых да. И тренировался еще не в такое пекло.

– За вас бы все лейтенант сделала. Вам-то зачем так себя утруждать?

Джайди смахивает со лба пот:

– И что тогда скажут мои парни? Что я лентяй.

– Такого о вас никто и подумать не посмеет!

– Вот станешь капитаном – тогда поймешь, – снисходительно отвечает Джайди. – Люди тебе верны, только если показываешь им пример. Я никогда не заставлю своих обмахивать меня веером или крутить вентилятор, как эти хийя в министерстве торговли. Пусть командую я, но все мы – братья. Получишь капитана, обещай, что будешь делать так же.

Глаза мальчишки сияют, он снова делает ваи:

– Да, кун. Обязательно. Спасибо!

– Вот и молодец. – Джайди садится на велосипед. – Лейтенант Канья закончит и отвезет тебя на нашем тандеме.

Днем в засушливый сезон в самое пекло на дорогу выезжают в основном сумасшедшие и те, кому очень надо. Зато под арками и в укрытых тентами переулках раскинулись рынки, заваленные овощами и кухонной утварью.

Проезжая Тханон-на-Пхралан, Джайди отпускает руль, делает ваи в сторону Священного столпа и молится за невредимость души Бангкока. Здесь Рама XII заявил, что народ не бросит город под напором наступающего океана. От монашеских распевов во спасение Крунг-Тхепа на душе делается спокойно. Он трижды поднимает ладони ко лбу. Море людей вокруг делает то же самое.

Четверть часа спустя впереди возникает министерство природы – покатые крыши из красной черепицы выглядывают над зарослями бамбука, тиковых и дождевых деревьев. Вокруг, вся в разводах от ливней и в бахроме из мха и папоротников, высокая белая стена; стоят охранные статуи гаруд и сингхов[58].

Однажды Джайди видел этот комплекс с высоты – его, одного из немногих, в облет на дирижабле взял с собой Чайанучит. Еще в ту пору, когда тот руководил министерством, когда власть белых кителей была непререкаемой, когда по королевству со страшной скоростью катился мор и никто не знал, выживет ли хоть что-нибудь.

Чайанучит помнил (а сказать о себе такое могли немногие), как начиналась та эпидемия. Джайди, тогда еще совсем молодому призывнику, повезло – он попал в министерство курьером.

Чайанучит понимал, что́ стоит на кону и как надо действовать. Если требовалось перекрыть границы, вывести из игры какое-нибудь министерство или сровнять с землей Пхукет и Чиангмай[59] – он не колебался; когда зараза моментально охватила джунгли на севере, жег их беспощадно и безостановочно. И вот однажды Джайди получил благословение подняться с этим человеком в воздух на дирижабле его королевского величества.

Тогда главной заботой было очистить королевство. Но едва «Агроген», «Пур-калории» и прочие, требуя невообразимых денег, стали присылать невосприимчивые к мору семена, местные генхакеры-патриоты, глядя, как одни за другими сдаются бирманцы, вьетнамцы и кхмеры, взялись ломать ДНК растений, созданных компаниями-калорийщиками, стараясь накормить страну. «Агроген» и им подобные за посягательство на интеллектуальную собственность пригрозили ввести эмбарго, но Тайское королевство держалось, выживало вопреки всему. Остальные ломались под напором калорийщиков, а тайцы стояли.

– Эмбарго! – смеялся Чайанучит. – Именно то, что надо! Никаких связей с ними иметь не желаем.

И встала еще одна стена – к той, что возникла, когда кончилось топливо, и к той, что возвели, обороняясь от гражданской войны и голодных беженцев; последняя преграда угрозам внешнего мира.

Кипучая жизнь министерства природы потрясла юного новобранца Джайди. Белые кители, борясь с тысячами напастей, безостановочно сновали между штаб-квартирой и местами происшествий. Так остро неотложность дел не ощущалась ни в одном другом министерстве. Эпидемии никого не ждали. Единственный долгоносик в каком-нибудь отдаленном районе – и за считаные часы, промчавшись через всю страну на пружинном поезде, белые кители оказывались в центре событий.

Всякий раз у министерства возникали новые обязанности. Мор стал лишь очередным бедствием. Сперва королевству угрожал подъем моря – пришлось строить плотины и дамбы; потом из-за недосмотра за контрактами на энергию и загрязнение и за квотами на выбросы кители стали сами раздавать лицензии на производство метана; затем занялись рыболовством – следили за уровнем токсинов в этом последнем источнике калорий для всего королевства (счастье, что мысли фарангов крутились только вокруг суши и потому рыбным запасам они вредили походя). И наконец, нагрянули человеческие болезни, вирусы и бактерии: H7V9, цибискоз-111 b, с и d, фаган, а еще морские моллюски, которые, заразившись, мутировали и легко перебирались на землю, а еще пузырчатая ржа… Заботам не было края.

Джайди проезжает мимо торговки и, хотя очень спешит, покупает банан. Новый сорт, из министерского отдела срочных разработок: скороспелый, стойкий к клещам-макмакам, чьи яйца заражают цветы быстрее, чем те успеют раскрыться. Ведя велосипед, он жадно проглатывает банан и, думая, что неплохо бы нормально перекусить, оставляет шкурку возле дождевого дерева.

Все живое производит отходы. Жизнь – вообще сплошные затраты, риск и вечный вопрос, куда девать мусор, поэтому министерство оказалось в самом ее центре. Оно постоянно следит, правильно ли и насколько безопасно простые люди выбрасывают ненужное, а еще разбирается с жадными и недальновидными – с теми, кто хочет быстрой наживы, пусть даже ценой чьей-то жизни.

Символ министерства природы – глаз черепахи, который означает прозорливость, понимание того, что быстро и дешево не бывает и что у всего есть скрытая цена. Остальные зовут их министерством черепах? Пусть. Чаочжоуские китайцы обзывают черепашьими яйцами за то, что не дают выпускать столько пружинных мотороллеров, сколько хочется? Пусть. Фаранги шутят над черепахами за медлительность? Пускай шутят. Королевство выжило благодаря министерству, и Джайди благоговеет перед его былыми победами.

Но когда у ворот он слезает с велосипеда, какой-то человек бросает сердитый взгляд, а незнакомая женщина отступает. Даже тут, а может, и внутри здания люди, которых он защищает, сторонятся его.

Хмурясь, Джайди проходит мимо охраны.

Жизнь в министерстве бурлит по-прежнему, но совсем не так, как в первые годы. На стенах грибок и трещины от прорастающих лиан, к ним привалилось дерево бо – гниющий символ поражения. Оно лежит так уже десять лет, и его никто не замечает, как и остальные признаки умирания. Здесь царит атмосфера разрухи, джунгли пытаются захватить свои прежние земли. Если не убрать лианы, министерство скоро в них утонет. Раньше все было иначе: кители считались героями, люди вставали перед ними на колени и, словно перед монахами, трижды делали кхраб до земли, а белые формы внушали уважение и восхищение. Теперь же, когда Джайди проходит мимо, люди вздрагивают. Вздрагивают и убегают.

«Я для них – хулиган», – с грустью думает Джайди.

Всего лишь хулиган, шагающий среди буйволов, который, как ни старается вести стадо лаской, всякий раз прибегает к кнуту, к страху. Все министерство такое – по крайней мере те, кто осознает опасность, те, кто верит в то, что должны беречь ярко-белую линию, ограждающую от беды.

«Хулиган».

Вздохнув, он ставит велосипед перед административным зданием: тому отчаянно необходима побелка, но на нее не хватает денег. Джайди размышляет: министерство пришло в упадок оттого, что переоценило свои возможности, или из-за невероятных успехов? Люди совсем потеряли страх перед внешним миром. Торговле каждый год увеличивают бюджет, а им, «природе», урезают.

Он устраивается возле генеральского кабинета. Проходящие мимо белые кители старательно не обращают на него внимания. Джайди ожидает приема у самого Прачи и даже чувствует некоторую гордость: нечасто его вызывают к высокому начальству. В кои-то веки он совершил настоящий поступок.

Нерешительно подходит молодой человек. Кланяется:

– Кун Джайди?..

Тот кивает, и на лице юноши возникает счастливая улыбка. Он коротко острижен, брови едва проступают – недавно из монастыря.

– Кун, как я рад, что это вы! – Новобранец робко протягивает карточку, расписанную в старосукхотайском стиле. На ней поединок: молодой боец с окровавленным лицом сбивает противника на ринг. Черты прорисованы схематично, но Джайди с радостью узнает рисунок.

– Где взял?

– Я был там, кун. Тогда, в деревне. Еще во-от таким… – Показывает себе по пояс и смущенно смеется. – А то и меньше. Посмотрел тогда и захотел стать таким же. Дитхакар вас мощно сбил – кровь кругом, думал, уже не встанете. Думал, не сладите – он крупнее, вон какие мышцы… – Юноша замолкает.

– Помню. Хороший был бой.

– О да, кун, потрясающий! Я решил – тоже стану бойцом.

– Похоже, не стал.

Тот смущенно трет ежик своих волос:

– Ну да… Жесткое это дело оказалось… но… Подпишете? Вот, карточку. Отцу подарю – он любит про ваши бои рассказывать.

– Дитхакар, помнится, был не самый хитрый соперник. Но сильный, конечно. Все бы поединки были такие понятные.

Тут его обрывают:

– Капитан Джайди. Вы закончили встречу с поклонниками?

Юноша торопливо делает ваи и исчезает. Джайди глядит ему вслед и думает, что еще не вся молодежь потеряна. Может… Он оборачивается к генералу:

– Да просто мальчишка подошел.

Прача смотрит на Джайди строго, и тот, ухмыльнувшись, прибавляет:

– Не виноват я, что был хорошим бойцом. Министерство же меня тогда и спонсировало. Надо думать, заработали неплохие деньги и благодаря мне завербовали немало ребят, кун генерал, сэр.

– Брось ты мне «генералить». Сто лет уж друг друга знаем. Заходи.

– Есть, сэр.

Прача делает недовольную мину и показывает на кабинет:

– Марш!

Генерал закрывает дверь и идет к своему месту за большим рабочим столом красного дерева. Под потолком большого кабинета гоняют воздух механические вентиляторы. Ставни приоткрыты так, что пропускают свет, но не прямые лучи. В щели видны запущенные деревья. На стене – картины и фотографии. На одной – министерские кадеты, выпускной курс Прачи. Рядом – Чайанучит, создатель современного министерства. На третьей – ее королевское величество Дитя-королева на троне – такая крохотная и до жути беззащитная. В углу – небольшой алтарь в честь Будды, Пхра Канета и Себа Накхасатхиена, заставленный палочками благовоний и бархатцами.

Джайди делает ваи в сторону алтаря и садится на ротанговый стул ровно напротив Прачи.

– Откуда выпускное фото?

– Что? – оглядывается генерал. – А, это. Какие же мы были молодые! Нашел у матери в вещах. Надо же – столько лет прятала в шкафу. Такая сентиментальная – никогда бы не подумал.

– Приятно посмотреть на этот снимок.

– На якорных площадках ты зашел слишком далеко.

На столе в потоках воздуха от вентиляторов шелестят страницами разбросанные газеты: «Тай Рат», «Ком Чад Лык», «Пхучаткан Рай Ван». На первых полосах многих портрет Джайди.

– Пресса считает иначе.

Прача хмурит брови и спихивает газеты в корзину на переработку:

– Еще бы им не любить героев – так тираж больше. Не верь тем, кто называет тебя Тигром за борьбу с фарангами. В фарангах наше будущее.

– Он бы с тобой не согласился. – Джайди кивает на портрет Чайанучита, который висит под фотографией королевы.

– Другие времена настали, друг мой. На тебя идет охота.

– Ты меня сдашь?

– Нет, – со вздохом отвечает Прача. – Мы слишком давно знакомы. Я знаю, ты – боец. И еще у тебя горячее сердце. – Заметив, что Джайди уже готов возразить, он предупреждающе поднимает руку. – Доброе, как и твое имя, но горячее – джай рон. Тебе бы лишь с кем-нибудь схлестнуться. – И добавляет недовольно: – Если поприжму тебя – взбрыкнешь. Накажу – то же самое.

– Тогда дай мне делать свое дело. От моей непредсказуемости министерству одна польза.

– Твои поступки многих злят. И не только фарангов. Не они одни теперь используют перевозку дирижаблями. У нас и за границей есть свои интересы. Наши, тайские, интересы.

Глядя на стол, Джайди говорит:

– Не знал, что министерство проверяет грузы, только когда это кому-то удобно.

– Я же с тобой по-хорошему. У меня горящих дел – по горло: пузырчатая ржа, жучки, угольная война, шпионы из министерства торговли, желтобилетники, парниковые квоты, вспышки фагана… А тут еще ты.

– Ну и кто это?

– В смысле?

– Кого я так разозлил, что ты наложил в штаны и просишь меня бросить борьбу? Торговля? Да, кто-то из их министерства держит тебя за яйца.

Немного помолчав, генерал говорит:

– Я не знаю, кто именно. И тебе лучше не знать – не с кем будет войну устраивать. – Тут он протягивает фотокарточку и смотрит на Джайди так, что тот не может отвести взгляд. – А вот это я нашел утром под дверью. Здесь, в своем собственном кабинете. В министерстве. Понимаешь? Они даже сюда проникли.

Джайди переворачивает фотографию.

* * *

Ниват и Сурат – хорошие мальчишки. Одному – четыре, другому – шесть. Маленькие мужчины. Уже бойцы. Ниват как-то пришел домой с разбитым носом и горящими глазами, сказал – дрался с честью и был жутко побит, но теперь станет тренироваться и в другой раз поколотит того хийю.

Чайя ужасно недовольна, говорит – Джайди забивает им голову несбыточными мечтами. Сурат хвостом ходит за Ниватом, подбадривает, говорит, что того не победить, что он – тигр, лучший из лучших, что будет править Крунг-Тхепом и прославит всю семью. Себя Сурат называет тренером и учит Нивата в следующий раз бить сильнее. А Ниват не боится драк, вообще ничего не боится. Ему четыре года.

В такие моменты у Джайди щемит сердце. На ринге ему только раз было страшно, а на работе – постоянно. Страх – часть его жизни, часть жизни министерства. Что, если не страх, заставило закрыть границы, сжечь несколько городов, а однажды забить пятьдесят тысяч кур, пересыпать щелоком и похоронить под слоем обеззараженной земли? Когда в Тонбури разразилась та эпидемия, Джайди с парнями из всей защиты носили одни тоненькие масочки из рисовой бумаги и сами закапывали птиц в общем могильнике, а рядом, будто пхи, кружил страх: как вирус смог забраться так далеко и так стремительно? Пойдет ли дальше, пойдет ли еще быстрее? Убьет ли он их? Команду тогда отправили на карантин, месяц они сидели и ждали смерти, и единственным их спутником был страх. Джайди работает на министерство, которое не может устоять перед каждой угрозой. Ему всегда страшно.

Не борьбы он боится, не смерти, а ожидания и неопределенности. Поэтому и щемит сердце от мысли о том, что Ниват не подозревает о подстерегающих его опасностях. А те – повсюду. Многое можно победить только ожиданием, но Джайди предпочитает действовать. Он надевал на удачу амулет с Себом, освященный в Белом храме[60] самим Аджаном Нопадоном, и шел вперед. С дубинкой наперевес врезался в толпу и, орудуя одной рукой, подавлял мятеж в Качанабури[61].

И все же настоящие битвы – это битвы терпения: в одной, кашляя легкими, от цибискоза умирали мать с отцом; в другой руки его сестры и сестры Чайи распухали и трескались от кустистых опухолей фагана – к тому времени министерство еще не выкрало у китайцев генетическую карту вируса и не создало хоть какое-то лекарство. Каждый день они молились Будде, учили себя непривязанности, надеялись, что их родные переродятся в лучшем мире, чем тот, что превращал их пальцы в толстые сучья и пожирал суставы изнутри. Молились и ждали.

Сердце щемит оттого, что Ниват не знает страха, а Сурат ему потакает оттого, что Джайди не находит сил вмешаться и проклинает себя за это. Почему отец должен разбить веру ребенка в свою несокрушимость? Он не желает себе такой роли.

Напротив, когда дети устраивают с ним шуточную потасовку, рычит:

– Рррр! Вы – дети тигра! Свирепые! Стррашно свирепые!

Сыновья хохочут, возятся, он позволяет им победить, показывает приемы, которые выучил, когда выступал на ринге, – такие должен знать каждый, кому предстоят драки на улицах, где нет правил и где даже чемпион узнаёт много нового. Джайди делится с ними тем единственным, чем хорошо владеет сам, – навыками боя. А подготовить их к той, другой битве – битве терпения – невозможно.

Так он думает, переворачивая фотографию.

Сердце обмирает и тут же камнем падает куда-то вниз – словно летит в глубокий колодец, тянет за собой все, что есть внутри, и оставляет Джайди абсолютно опустошенным.

Чайя.

Глаза завязаны, на щеке синяк, руки за спиной, колени стянуты веревкой, сжалась у стены, на которой наспех чем-то бурым – видимо, кровью – накорябано: «Министерству природы с уважением». На ней тот самый голубой пасин, в котором еще утром готовила ему генг кью ван[62] и, смеясь, провожала на работу.

Джайди, окаменев, смотрит на фотографию.

Сыновья – бойцы, но с такими методами не знакомы. Он и сам не знает, как вести подобные войны – с безликим врагом, который хватает за горло, цепляет челюсть приемом «когти демона», шепчет: «Будет больно», но остается невидимым, и ты не понимаешь, кто на самом деле твой враг.

Поначалу связки отказывают, но он кое-как хрипло выдавливает:

– Жива?

– Неизвестно, – вздыхает Прача.

– Кто это сделал?

– Не знаю.

– А должен!

– Знали бы – уже сидела бы тут, рядом с тобой! – Генерал яростно трет виски и, сверкнув на Джайди глазами, добавляет: – У нас на тебя куча жалоб! Отовсюду! Так как тут поймешь кто? Кто угодно!

Накатывает новая волна страха.

– А сыновья? – Джайди вскакивает. – Я должен…

– Сядь! – Прача тянется через стол и хватает его за руку. – Мы послали за ними в школу. Отправили твоих парней – тех, которые слушают только тебя. Кроме них, доверять некому. С детьми все в порядке, их уже везут сюда. А теперь остынь и все обдумай. В твоих интересах действовать тихо. Никаких поспешных решений. Чайю надо вернуть целой и невредимой. Поднимем шум – кое-кто потеряет лицо, и тогда нам ее привезут по частям.

Джайди бросает взгляд на фотографию, встает и начинает расхаживать по кабинету.

– Это Торговля. – Он припоминает ночь на якорных площадках и человека, который сначала издалека – как бы случайно, чуть презрительно – наблюдал за белыми кителями, потом сплюнул кровавой струйкой бетеля и пропал в темноте. – Точно Торговля.

– Или фаранги, или Навозный Царь – ему никогда не нравилось, что ты не идешь на договорные бои. Или еще кто из крестных отцов и джаопоров, чью контрабанду ты перехватил.

– До такого никто из них бы не докатился. Это точно Торговля. Был там…

– Хватит! – Прача изо всех сил ударяет ладонью по столу. – Любой бы с удовольствием докатился! Ты очень быстро нажил себе кучу врагов. Ко мне из-за тебя даже из дворца приходил один чаопрайя. Поэтому похитить мог кто угодно.

– Думаешь, я сам виноват?

– Сейчас уже нет смысла кого-то виноватить, – вздыхает генерал. – Ты зарабатывал врагов, а я тебе не мешал. – Он берет Джайди за руки. – Надо, чтобы ты публично извинился – пусть будут довольны.

– Ни за что.

– Ни за что? – Прача грустно усмехается. – Спрячь-ка эту свою дурацкую гордость. – Потом показывает на фотографию Чайи и говорит презрительно: – Что, по-твоему, они сделают дальше? Мы с такими хийя не сталкивались с самой Экспансии. Для них главное – деньги, богатство. Сейчас ее можно спасти. А вот если ты не угомонишься – точно убьют. Это звери. Итак, ты публично попросишь прощения за якорные площадки, потом тебя разжалуют и переведут – скорее всего, на юг, будешь работать в лагерях желтобилетников. – Он снова вздыхает и, глядя на фотографию, прибавляет: – И если действовать очень-очень тонко и если нам невероятно повезет – есть шанс, что вернем ее. Не надо на меня так смотреть. Будь это поединок на ринге – поставил бы на тебя все свои деньги. Но в этом бою другие правила. – Прача почти умоляет: – Пожалуйста, сделай, как я сказал. Прогнись под этим ветром.

12

Откуда Хок Сену было знать, что эти, тамади, якорные площадки закроют? Что Бангкокский тигр пустит по ветру все его взятки?

Старик вздрагивает, вспоминая разговор с мистером Лэйком: как пришлось пресмыкаться перед бледнотелым монстром, словно перед божеством каким, раболепствовать, пока тот гневался и кричал, швыряя ему в лицо газеты с портретами Джайди Роджанасукчаи, этого человека-проклятия, этого тайского демона.

– Кун… – хотел возразить Хок Сен, но мистер Лэйк и слушать не стал.

– Ты говорил, что все устроено! Скажи-ка, почему бы мне тебя не уволить?

Старик вжал голову в плечи, уговаривая себя не устраивать спор и объяснить все спокойно.

– Кун, не только вы потеряли груз. Это из-за «Карлайла и сыновей». Господин Карлайл слишком близок к министру торговли Аккарату и постоянно дразнит белых кителей, оскорбляет их…

– Не уходи от вопроса! Водорослевые ванны должны были пройти таможню еще на той неделе. Сам сказал мне, что раздал взятки. А теперь оказывается, что деньги-то придержал. Не Карлайл тут виноват, а ты. Ты!

– Кун, это все Бангкокский тигр. Он – настоящее бедствие, землетрясение, цунами. Откуда я мог знать…

– До чего мне надоело твое вранье! Думаешь, раз я фаранг, то тупой? Думаешь, не вижу, как ты колдуешь над бухгалтерскими книгами? Как хитришь, лжешь, вынюхиваешь…

– Я не лгу…

– Мне плевать на твои объяснения и отговорки. Ты мне дерьмо в уши льешь! Меня не волнует, что ты там говоришь, думаешь и предполагаешь. Меня волнует только результат. Чтобы через неделю на конвейере была надежность в сорок процентов, или убирайся назад в башни к своим желтобилетникам. Вот такие у тебя варианты. Даю месяц, а потом выпинываю под зад и беру другого управляющего.

– Кун…

– Ты меня хорошо понял?

Хок Сен понуро опустил голову, радуясь, что это существо не видит его лица.

– Хорошо, Лэйк-сяншен. Все будет, как вы сказали.

Заморский демон вышел из конторы, не дослушав. Старик был так этим оскорблен, что уже собирался плеснуть на сейфы кислотой, забрать оттуда все документы, и, только дойдя до них, кое-как унял ярость.

Случись на фабрике вредительство, укради кто-нибудь бумаги – на него подумали бы в первую очередь. Раз он намерен хорошо устроиться в королевстве, марать свое имя ему больше нельзя. Белым кителям не надо особого повода, чтобы лишить желтобилетника последних прав и вышвырнуть нищего китайца вон из страны прямо в руки фундаменталистов. Терпение. Продержаться на этом, тамади, заводе еще один день.

Поэтому Хок Сен берется за дело: гоняет рабочих, дает добро на дорогой ремонт, подмазывает кого надо – в ход идут даже запасы личных, когда-то ловко присвоенных им денег; лишь бы мистер Лэйк не начал требовать большего, лишь бы этот заморский, тамади, демон не стер его в порошок. Трудяги испытывают конвейер, драят старые детали и разыскивают по городу тиковый ствол для главного вала.

Через Чаня-хохотуна он пообещал награду каждому желтобилетнику, кто раздобудет в руинах, оставшихся с эпохи Экспансии, материалы, если те помогут восстановить фабрику раньше, чем придут муссоны и по реке сюда сплавят дерево для оси.

Хок Сен страшно нервничает: его замысел должен был вот-вот осуществиться, а теперь все зависит от конвейера, который никогда толком не работал, и от людей, которые ничего не умеют. Он уже готов пойти на шантаж и рассказать этому, тамади, демону, что – спасибо Лао Гу – в курсе его неофициальной жизни, что знает обо всех визитах в библиотеки, старые дома. И о необычайном интересе к семенам растений.

Но самое странное и поразительное – Лао Гу летел к нему с этой новостью сломя голову – это пружинщица. Нелегальный генетический хлам. Девушка, к которой мистер Лэйк привязался, как наркоман, и сохнет по ней. Которая, по словами рикши, бывает у него в постели, причем постоянно.

Потрясающе. Отвратительно.

И весьма кстати.

Но это оружие станет последним доводом, если мистер Лэйк и в самом деле решит его выгнать. Пусть Лао Гу и дальше подслушивает, высматривает и вынюхивает – ради этого Хок Сен и пристроил его на работу. Не стоит лишать себя козырей в порыве злости. Поэтому старик, чувствуя, что не просто потерял лицо, но и позволил втоптать его в грязь, все же скачет перед заморским демоном, как клоунская обезьянка.

Скорчив кислую мину, он шагает по фабрике за Китом – снова где-то что-то произошло. Проблемы. Вечно возникают проблемы.

В цехе шумно – идет ремонт. Половину главного привода выдрали из-под пола и уже установили обратно. У дальней стены девять монахов-буддистов монотонно поют, обматывают все подряд священной веревкой-сайсином, молят заполонивших фабрику пхи позволить ей работать хорошо; те – по большей части духи умерших в эпоху Свертывания – ужасно злы на тайцев, которые работают на фарангов. Глядя на монахов, Хок Сен делает недовольное лицо, подсчитывая затраты.

– Что на этот раз? – спрашивает он, протискиваясь мимо вырубного пресса и ныряя под конвейер.

– Вот смотрите, кун.

В теплом сыром воздухе висит густой солоноватый смрад водорослей. Кит показывает на ряд из трех дюжин открытых ванн: вода в них покрыта густой зеленой пеной, работница собирает ее сетью, размазывает по большому, в человеческий рост, сушильному ситу и поднимает на веревках под потолок к сотням таких же.

– В резервуарах загрязнение.

– Правда? – Хок Сен, скрывая отвращение, разглядывает ванны. – И в чем же проблема?

В самых чистых баках слой пены – пушистой, ярко-зеленой – не меньше шести дюймов, от нее идет чувственный аромат морской воды, жизни; по полупрозрачным стенкам бегут струйки воды и, испарившись, оставляют на полу соляные разводы в форме цветов. Поток еще годных водорослей стекает по дренажному каналу к ржавым стальным решеткам и исчезает в темноте.

ДНК свиньи и чего-то еще… и ДНК льна, припоминает старик. Мистер Йейтс был уверен, что все дело во льне – именно он придавал нужные свойства пене. А Хок Сену всегда нравились свиные протеины – свиньи приносят удачу, значит ее будут приносить и водоросли. Тем не менее ничего хорошего из этого не вышло.

Нервно улыбаясь, Кит показывает резервуары, где пленки вырабатывается меньше, цвет у нее не тот, и запах – рыбный или, скорее, креветочный, а не свеже-соленый, как положено.

– Баньят говорил, эти ванны нельзя использовать – надо подождать новых.

Хок Сен мотает головой и, раздраженно посмеиваясь, отвечает:

– Не будет новых. Пока Бангкокский тигр сжигает все, что привозят на якорные площадки, – не будет. Надо работать с этими.

– Но они заражены, болезнь может перекинуться на остальные.

– Ты уверен?

– Баньят говорил…

– Баньята раздавил мегадонт. А если мы не запустим производство скоро, фаранг выкинет нас на улицу.

– Но…

– Думаешь, на твое место не хотят еще пятьдесят тайцев или тысяча желтых билетов?

Кит тут же замолкает. Хок Сен сурово кивает:

– Чтоб все заработало.

– Если белые кители придут с проверкой – найдут загрязнение. – Кит смазывает с бортика ванны серую накипь. – Вот это неправильно, пленка должна быть гораздо ярче, пениться должна.

Хок Сен глядит на резервуар, скривив рот:

– Не запустим – все пойдем попрошайничать на улицу.

Он хочет сказать что-то еще, но тут вбегает Маи:

– Кун! Вас там спрашивают!

– Насчет нового вала? – недовольно откликается старик. – Может, кто-то срубил в храме столб и принес сюда?

Маи, пораженная таким богохульством, замирает, разинув рот, но Хок Сену все равно, что она там думает.

– Если нет, то мне некогда. – И снова говорит Киту: – А если сначала просушить ванны и отмыть как следует?

– Конечно, можно попробовать, кун… Но Баньят говорил, надо начинать с нуля, когда придут новые питательные культуры, иначе придется использовать старые, из этих самых резервуаров, и проблемы пойдут по новой.

– А просеять их можно? Отфильтровать как-нибудь?

– Полностью очистить ни ванны, ни культуры нельзя – позже они опять начнут распространять заражение на все остальные.

– Позже? Позже, говоришь? – сердито переспрашивает Хок Сен. – Да наплевать на твое «позже», меня волнует только ближайший месяц. Не наступит никакое «позже», если фабрика не заработает. Ты будешь ковыряться в куриных кишках в Тонбури и молить богов, как бы не подхватить грипп, а меня отправят в башни к желтобилетникам. Ты о завтрашнем дне не думай. Ты думай о том, что мистер Лэйк уже сегодня может выкинуть нас на улицу. Включи воображение, найди способ заставить эти, тамади, водоросли выдавать правильную пену.

Хок Сен в который раз проклинает работу с тайцами – нет в них китайского духа предпринимательства, который заставляет браться за дело всерьез.

– Кун?..

Маи – она еще не ушла – вздрагивает под его сердитым взглядом.

– Говорят, это ваш последний шанс.

– Последний шанс? Покажи-ка мне этого хийю.

Отшвырнув занавески на выходе из зала очистки, Хок Сен выскакивает в главный цех, где мегадонты налегают на вороты (снова деньги, которых и так нет), тут же замирает и начинает оттирать с пальцев следы пены, ощущая себя испуганным болваном.

Прямо посреди фабрики, будто зараженный цибискозом в карнавальной толпе, стоит Собакотрах и глядит на лязгающие контрольные механизмы – их проверяют рабочие. Рядом Ма Лошадиная Морда и Костлявый. Все трое держатся очень уверенно – и приятели-головорезы, и сам безносый, поросший фаганом, жестокий Собакотрах, который не испытывает ни жалости к остальным желтым билетам, ни страха перед полицией.

Чистое везение, что мистер Лэйк сидит у себя и листает книги, что малышка Маи пошла не к заморскому демону, а к нему, Хок Сену. Девушка быстро шагает вперед, увлекая старика навстречу будущему.

Он кивком показывает Собакотраху отойти с места, которое хорошо видно из смотровых окон, но тот, словно издеваясь, топчется и продолжает разглядывать громыхающий конвейер и бредущих по кругу мегадонтов.

– Внушает, – говорит Собакотрах. – Значит, тут делают эти легендарные пружины?

Хок Сен жестами и мимикой показывает ему, что надо бы уйти с фабрики.

– Нам не стоит беседовать тут.

Бандит и ухом не ведет – разглядывает конторские помещения и смотровые окна.

– А сидишь ты вон там, наверху, да?

– Долго не просижу, если кое-какой фаранг тебя заметит. – Старик выдавливает вежливую улыбку. – Прошу, нам лучше выйти наружу. Иначе возникнут ненужные вопросы.

Еще несколько долгих секунд Собакотрах не двигается, смотрит в сторону офиса. У Хок Сена возникает неприятное чувство, будто тот видит сквозь стены большой железный сейф, набитый бесценными секретами.

– Пожалуйста, пойдем, – бормочет старик. – Рабочим и так хватит поводов для сплетен.

Кивнув своим, бандит резво шагает к выходу. Хок Сен, скрывая облегчение, спешит следом.

– Тебя хотят видеть, – бросает Собакотрах и показывает на ворота фабрики.

Навозный Царь. Наконец-то. Старик оглядывается на смотровые окна: если уйти, мистер Лэйк будет очень зол.

– Конечно, только бумаги приберу. – Он машет рукой в сторону конторы.

– Пошли. Он никого не ждет. Сейчас или никогда.

Старик мечется, на пути к выходу подзывает Маи и шепчет:

– Скажешь куну Андерсону, что я не вернусь… что придумал, где взять новый вал. Прямо так и передай – новый вал.

Маи кивает и уже уходит, но Хок Сен хватает ее и подтаскивает поближе:

– Говори медленно, простыми словами. Если он не поймет, то вышвырнет меня на улицу. Вылечу я – вылетишь и ты. Запомни.

– Маи пен рай. Расскажу так, что он будет доволен вашими трудами, – с улыбкой отвечает девушка и убегает обратно на фабрику.

Собакотрах, глядя через плечо, весело замечает:

– Я думал, ты только у желтых билетов король, а у тебя на побегушках еще и симпатичные тайские девчонки. Недурно.

Хок Сен кривит рот:

– Король желтобилетников – не то звание, к которому стоит стремиться.

– Как и Навозный Царь. Имена многое скрывают. – Бандит оценивающе смотрит на здание. – Никогда не бывал на фабрике фарангов. Впечатляет. Большие деньги вложены.

– Да-да, фаранги обожают тратить.

Он затылком чувствует на себе взгляды рабочих, думает, сколько из них знают, кто такой Собакотрах, и в кои-то веки радуется, что на фабрике мало китайцев, – те вмиг бы поняли, с кем их начальник имеет дело. Хок Сен чувствует, что так им манипулируют, но не дает воли раздражению – понимает, что его хотят выбить из седла. На переговорах без этого никуда.

«Ты Тань Хок Сен, глава „Нового тримарана“. Не поддавайся на дешевые трюки».

Этой вселяющей уверенность мантры хватает только до ворот.

Хохотнув, Собакотрах открывает перед остолбеневшим Хок Сеном дверцу:

– Что, машин никогда не видел?

Старик подавляет желание влепить ему пощечину за наглость и дурость.

– Идиот. Ты можешь понять, как сильно меня подставляешь? Что скажут люди вот об этом безумстве, которое стоит прямо перед фабрикой?

Он залезает внутрь, за ним – довольный Собакотрах и остальные бандиты. Костлявый командует водителю, мотор, громыхнув, оживает, и машина трогает с места.

– Угольный дизель? – против воли шепотом спрашивает Хок Сен.

– Босс постоянно имеет дело с углем… Не такое уж для него и безумство.

– Но цена… – Старик пораженно замолкает. Разгонять стальное чудовище – это же страшные деньги, невероятные пустые расходы. Явное свидетельство о монополии, которой владеет Навозный Царь. Даже в самые тучные годы в Малайе Хок Сен и думать не стал бы о такой сумасшедшей вещи.

Внутри жарко, но он дрожит. В машине чувствуется древняя мощь, тяжесть, основательность – чем не настоящий танк? Словно заперт в сейфе «Спринглайфа», отрезан от всего мира. Накатывает клаустрофобия.

Собакотрах с ухмылкой наблюдает, как Хок Сен превозмогает страх.

– Надеюсь, ты не зря потратишь его время.

Старик смотрит бандиту прямо в глаза:

– А ты был бы рад моей неудаче.

– Верно. По мне, таких, как ты, надо выбрасывать за границу – и помирайте там.

Машина набирает ход – Хок Сена вжимает в кожаное кресло.

За окнами мелькает совсем чужой теперь Крунг-Тхеп: смуглые от солнца люди, серые от пыли упряжные животные, группы велосипедистов, похожие на стайки рыб. Все оборачиваются, показывают пальцами, раскрывают рты. Но голосов не слышно.

Умопомрачительная скорость.

* * *

У дверей башни стоят толпы желтобилетников. Малайские китайцы – мужчины и женщины – придают себе уверенный вид и ждут подработки, шансы на которую тают с каждой минутой в жарком послеполуденном воздухе. И все же они бодрятся, выставляют напоказ костлявые конечности – мол, есть в мышцах калории, только скажи, куда применить.

Когда подъезжает машина, люди вытягивают шеи; двери открывают, и все друг за другом падают на колени, исполняя унизительный кхраб – троекратный поклон хозяину, дающему кров, единственному человеку в Крунг-Тхепе, кто по своей воле несет груз забот об этих людях, бережет их от красных малайских мачете и черных дубинок тайцев. Хок Сен смотрит на согнутые спины, думает, знает ли хоть кого-то, и тут же с удивлением осознает, что он – не один из них, припавших к земле в знак почтения.

Собакотрах уводит его в темное нутро башни. Под ногами шныряют крысы, сверху доносится запах потных тел, тесно забивших помещения, у двух разверстых шахт безносый приподнимает крышку на потускневшем латунном рупоре и что-то властно рявкает.

Они ждут, глядя друг на друга: бандит – скучая, старик – тщательно пряча тревогу. Наконец сверху, лязгая металлом о камень и треща механизмами, показывается лифт.

Собакотрах отворяет дверь и входит внутрь. Стоящая внутри женщина, прежде чем закрыть за ним створки, отпускает тормоз и командует в рупор. Бандит с ухмылкой бросает Хок Сену:

– Жди здесь, желтобилетник, – и быстро исчезает в темноте.

Минуту спустя в соседней, технической шахте сверху съезжают люди, которые служат противовесом главному лифту, протискиваются наружу и всей толпой бегут к лестнице. Один из них, заметив старика, принимает его за просителя.

– Нет тут работы, нас у него и без того полно.

– Да-да, конечно, – бормочет в ответ Хок Сен, но того уже и след простыл – только из пролета слышны щелчки сандалий, которые несут рабочих под самую крышу, откуда они скоро снова съедут вниз.

Здесь, у лифтов, залитый солнцем день сжался до светлого прямоугольного проема, в котором плотной толпой неприкаянно стоят беженцы и глядят на дорогу. Еще несколько желтобилетников бродят по холлу. Плачут дети, тонкие голоски скачут между горячих бетонных стен. Где-то наверху ритмично кряхтят – трахаются прямо в коридоре, как животные, у всех на виду. Об уединении здесь давно забыли. До чего же это ему знакомо. Поразительно, но и он когда-то жил в этом самом здании, в тесноте этого самого загона.

Время идет. Собакотраху уже пора бы быть здесь. Может, Навозный Царь передумал? Краем глаза Хок Сен замечает какое-то шевеление и вздрагивает. Но кругом только тени.

Иногда ему грезится, что зеленые повязки превратились в чеширов – умеют незаметно исчезать и могут так же возникнуть в самый неожиданный момент, когда он, например, принимает душ, обедает или сидит в отхожем месте; придут, выпотрошат и выставят его голову на улицу для острастки другим, как когда-то головы Нефритового Цветка или старшей сестры главной жены. Или его сыновей…

В шахте скрежещет. Через мгновение возникает Собакотрах – рычаги двигает сам, лифтерши уже нет.

– Не убежал? Это хорошо.

– Чего мне тут бояться?

– Ну да. Ты же сам отсюда, так ведь? – Бандит глядит на него оценивающе, потом выходит, делает знак рукой куда-то в темноту, довольно замечает, как Хок Сен вздрагивает и чуть не взвизгивает, когда видит, что из ниоткуда, из теней вдруг возникают охранники, – и командует: – Обыскать.

Хок Сена обхлопывают по бокам, ощупывают ноги, тычут в пах, потом Собакотрах зовет его в лифт, прикидывает их общий вес и отдает приказ в рупор.

Высоко под крышей стучит клеть-противовес – в нее залезают рабочие, и кабина идет вверх сквозь этажи ада. Чем дальше, тем жарче. В самом центре здания, ничем не прикрытого от палящего тропического солнца, настоящее пекло.

Хок Сен вспоминает, как спал здесь на лестничных пролетах, как тяжело ему дышалось среди вонючих тел других беженцев, как желудок прилипал к позвоночнику и – внезапно – свои ладони в горячей свежей крови желтобилетника, тянущего к нему руки, молящего помочь, хотя это он, Хок Сен, полоснул его по горлу острием разбитой бутылки из-под виски.

Старик гонит жуткий образ прочь.

«Ты умирал с голоду. Что еще оставалось?»

Но так просто себя не убедить.

Лифт идет выше. Воздух делается прохладнее, легкий ветерок доносит аромат гибискуса и цитрусовых.

Мимо проплывает открытая галерея: аккуратные садики, широкие балконы с лаймовыми деревцами по краям. Хок Сен представляет, сколько воды нужно поднять на такую верхотуру, сколько извести калорий и что это за человек, у которого есть такие возможности, – страшно и вместе с тем восхитительно. Он уже близко. Совсем близко.

Наконец крыша. Вокруг расстилается залитый солнцем город: золотые шпили Большого дворца, где восседает Дитя-королева и властвует Сомдет Чаопрайя, рядом на холме чеди храма Монгкута[63] – единственное место, которое не исчезнет под водой, если прорвет плотину; обветшалые небоскребы эпохи Экспансии. А вокруг – море.

– Неплохой вид. Да, желтый билет?

Соленый ветер чуть шелестит тентом, растянутым над широкой крышей. В тени в ротанговом кресле раскинулся Навозный Царь. Таких толстяков Хок Сен не видал с самой Малайи – был там человек, который один на всю страну торговал незараженными ржой дурианами. Может, этот и не дотягивает до А Дена, продавца сладостей в Пенанге, но все равно толст невероятно, учитывая, в какой нужде живут все остальные.

Старик подходит медленно, потом делает чрезвычайно почтительный ваи – подбородок в грудь, руки почти над головой.

– У тебя, говорят, ко мне дело?

Хок Сен только кивает – перехватило дыхание. Толстяк терпеливо ждет. Ему подносят сладкий холодный кофе, он делает глоток и спрашивает:

– Пить хочешь?

Старику хватает ума отрицательно помотать головой. Навозный Царь только пожимает плечами и делает еще глоток. Ждет. Четверо слуг в белом торопливо ставят перед ним накрытый скатертью стол. Толстяк кивает Хок Сену:

– Подходи, не церемонься. Ешь, пей.

Подают стул. Навозный Царь предлагает гостю широкую жареную лапшу из ю-текса, салат с крабом и зеленой папайей, потом лааб му, гэнг гай[64]. И еще тарелку с ломтиками папайи и приготовленный на пару ю-текс.

– Не бойся. Курица новейшей генной версии, а папайя только с ветки. С моих восточных плантаций. За последние два сезона – ни следа пузырчатой ржи.

– Но как…

– Замечаем болезнь – сжигаем само дерево и все соседние. А еще раздвинули санитарную зону до пяти километров. Плюс стерилизация ультрафиолетом – вполне хватает.

– Мм…

Толстяк показывает на лежащую на столе пружину:

– Гигаджоуль?

Хок Сен кивает.

– Продаешь?

Старик мотает головой:

– Продаю то, как их делают.

– И по-твоему, я куплю?

Скрывая волнение, Хок Сен пожимает плечами. Такие переговоры ему всегда давались легко – чувствовал себя как рыба в воде. Но раньше не мешало отчаяние.

– Не ты, так кто-нибудь другой.

Навозный Царь кивает, допивает из чашки, ему подливают еще.

– А ко мне зачем пришел?

– Ты богатый.

Толстяк хохочет, чуть не расплескивая кофе, – живот ходит ходуном, все тело так и трясется. Слуги, замерев, следят за каждым движением. Наконец успокоившись, он вытирает рот и мотает головой.

– Честный ответ, – говорит он и тут же серьезнеет. – А еще я опасный.

Хок Сен, поборов страх, начинает прямо:

– Когда все остальное королевство нас отвергло, ты дал нам убежище. Даже свои, тайские китайцы, были не так великодушны. Ее величество своей милостью позволила нам въехать в королевство, но приютил-то нас ты.

– Все равно эти башни никому больше не нужны.

– Ты один проявил сострадание. Вся страна – сплошь добропорядочные буддисты, но только ты дал нам кров, а не выгнал прочь за кордон. Если бы не ты – я бы уже не жил.

Навозный Царь ненадолго задерживает на нем взгляд:

– Мои советчики полагали, что я делаю глупость. Что мне это выйдет неприятностями с белыми кителями и ссорой с генералом Прачой. А может, и моим газовым делам навредит.

– Только ты с твоей влиятельностью мог пойти на такой риск.

– И чего же ты просишь за это маленькое чудо техники?

Хок Сен делает ход:

– Корабль.

Брови толстяка ползут наверх.

– Не деньги? Не нефрит и не опиум?

– Корабль. Скоростной парусник. От «Мисимото». Официально зарегистрированный, с разрешением возить грузы в королевство и по Южно-Китайскому морю. – Тут он делает маленькую паузу и прибавляет: – И твое покровительство.

– Хм… Хитрый желтый билет, – усмехается Навозный Царь. – Я-то думал, ты и в самом деле мне благодарен.

– Ты единственный, чьи связи позволят получить такие разрешения и права.

– Единственный, кто может поставить желтобилетника не вне закона, хочешь сказать? Единственный, кто убедит белых кителей разрешить желтобилетнику стать царем морей?

Хок Сен пропускает это мимо ушей.

– Твои предприятия освещают город. У тебя невероятный авторитет.

Внезапно Навозный Царь решает встать из кресла.

– Да. Верно. Так и есть.

Он ковыляет через всю крышу к самому краю террасы, замирает, сложив руки за спиной, обозревает город и говорит:

– Да. Думаю, есть еще рычаги, за которые я могу потянуть. Министры сделают как надо. – Тут он оборачивается к Хок Сену. – Много просишь.

– Предлагаю еще больше.

– А если еще кому-то продашь?

– Мне целый флот ни к чему. Хватит и одного корабля.

– Тань Хок Сен желает возродить свою морскую империю в Тайском королевстве, – провозглашает толстяк и тут же резко спрашивает: – А вдруг ты уже продал?

– Могу только поклясться, что нет.

– Предками? Духами твоей семьи, которые рыщут по Малайе?

Хок Сен нервно переступает с ноги на ногу.

– Да.

– Покажи, как оно работает.

Старик удивленно поднимает брови:

– Разве еще не начали заводить?

– Так покажи сам.

– Опасаетесь западни? Думаете – бомба с лезвиями? Ну нет, я не в игры пришел играть, а за делом. – Он смотрит по сторонам. – Не могли бы вы позвать закрутчика? Давайте вместе поглядим, сколько джоулей он туда зарядит. Закрутите и сами все увидите. Но только очень осторожно – она не такая эластичная, как обычные пружины, – у нее свой скручивающий момент. Ронять нельзя. – Хок Сен машет молодому слуге. – Эй, ты, ставь в мотальный станок, посмотрим, сколько джоулей сможешь в нее впихнуть.

Тот нерешительно смотрит на Навозного Царя, получает добро и устанавливает коробочку с пружиной в похожее на велосипед устройство.

В деревьях шелестит легкий морской ветерок.

Тут Хок Сена снова охватывает беспокойство. Баньят заверил его, что это хорошая пружина, прошедшая контроль, а не из тех, которые всегда ломаются, едва начинаешь заводить; сказал, из какой именно кучи брать. Но теперь, когда слуга уже готов налечь на педали, его гложут сомнения: если он ошибся, если ошибся Баньят – а тот погиб под ногой обезумевшего мегадонта и подтвердить – в последний раз – не успел… Правда, Хок Сен и так был уверен… И все же…

Началось. Старик замирает. У слуги на лбу проступают капельки пота. Чувствуя необычное сопротивление, он удивленно смотрит на Навозного Царя и его гостя и переключает скорость. Педали вертятся – сперва медленно, потом быстрее. Нажимая на них все сильнее, юноша постоянно подстраивает передачу – заряжает и заряжает пружину энергией.

Толстяк задумчиво произносит:

– Я знал человека, который работал на твоей фабрике – несколько лет назад. Он так богатствами не разбрасывался, своих собратьев-желтобилетников так не обхаживал. – И, помолчав немного, продолжает: – Я, конечно, понимаю, что его ради часов убили белые кители – избили и обчистили прямо на улице за то, что вышел в комендантский час.

Хок Сен только пожимает плечами, а сам гонит от себя воспоминания о человеке, который кровавым мешком лежит на мостовой, умирает и просит помочь.

Навозный Царь глядит на него многозначительно:

– И вот теперь ты работаешь на ту же компанию. Не похоже это на случайное совпадение.

Старик молчит.

– Собакотраху стоило бы быть поосмотрительнее. Опасный ты человек.

Хок Сен решительно мотает головой:

– Я лишь хочу вернуть себе то, что когда-то имел.

А слуга по-прежнему крутит педали, заправляет джоули, втискивает в маленькую коробочку все больше и больше энергии. Навозный Царь старается не показывать удивление, но смотрит, широко раскрыв глаза: любая другая пружина того же размера давно бы перестала заводиться. Велостанок протяжно скрипит.

– Этот всю ночь будет ее накручивать. Тут нужен мегадонт.

– Как так выходит?

– Новая смазка – позволяет сворачивать металл гораздо туже, причем тот не переклинивает и не лопается.

– Потрясающе…

– Если скручивать более подходящей силой – с помощью мегадонта или мула, – переход калорий в джоули выйдет почти стопроцентный.

Навозный Царь глядит, как слуга вращает педали, и улыбается.

– Проверим мы твою пружину. Если отдает энергию так же хорошо, как принимает, – будет тебе корабль. Неси чертежи с документами. Вот с такими люблю иметь дело. – Он приказывает подать выпивку. – За нового партнера!

У Хок Сена будто гора с плеч падает. В первый раз за долгое время, прошедшее с тех пор, как в переулке его руки залила кровь, как тот человек просил, но не получил пощады, старик чувствует вкус спиртного, и ему это приятно.

13

Джайди вспоминает, как впервые увидел Чайю. Он только что закончил бой, один из своих первых, с кем именно – уже позабыл, но как сходит с ринга, как его поздравляют, говорят, что в движениях превзошел самого Най Кан Тома[65], – сейчас представляет очень ясно. Тем вечером они с друзьями выпили лао-лао и высыпали на улицу – хохотали, гоняли мяч для сепак такро, куролесили, наслаждались победой и жизнью.

Тогда-то и повстречалась ему Чайя: она закрывала ставнями фасад родительского магазинчика, где продавались бархатцы и недавно восстановленный жасмин для храмовых церемоний. Он улыбнулся ей. Девушка посмотрела на пьяную компанию с неприязнью, однако Джайди пронзило острое чувство, будто они были знакомы в прошлой жизни и наконец встретили друг друга – свою любовь и судьбу.

Он смотрел на нее ошеломленно, и друзья это заметили – и Суттипонг, и Джайпорн, и остальные. Все приятели умерли во время эпидемии лилового гребешка – рванули сжигать деревни, где вспыхнула болезнь, и погибли. Но Джайди помнит и их самих, и как шутили над его глупо-влюбленным взглядом. А Чайя окатила молодого бойца презрением и прогнала.

Девушки к нему так и липли: одним нравилась его спортивная популярность, другим – белая форма. Одна Чайя при встрече посмотрела холодно и отвернулась.

Джайди месяц собирался с духом, потом, приодевшись, пришел, купил цветов для храма, взял сдачу и незаметно исчез. Неделю за неделей заглядывал в магазинчик, всякий раз говорил с ней чуть дольше, налаживал контакт и поначалу думал: Чайя понимает, что так пьяный болван заглаживает свою вину. Но потом стало ясно: она не узнала в нем наглеца с улицы, да и вовсе забыла тот случай.

Джайди никогда не напоминал об их первой встрече, даже когда поженились. Было бы унизительно признаться и рассказать, что человек, которого она любит, и тот пьяный идиот – одно лицо.

А теперь ему предстоит совершить даже худший поступок – упасть в глазах своих сыновей. Ниват и Сурат с серьезным видом наблюдают, как отец, надев белую форму, встает перед ними на колени.

– Что бы вы ни увидели сегодня, позора в этом нет.

Дети все так же серьезно кивают, хотя не понимают ни слова. «Принуждение», «безысходность» – в их возрасте такого еще не знают. Джайди прижимает малышей к себе и выходит под ослепительное солнце.

В глазах Каньи, которая ждет его в велорикше, сострадание, хотя из вежливости прямо она ничего не скажет.

Едут молча. Впереди возникает министерский комплекс: у ворот сгрудились повозки, слуги ждут хозяев. Значит, свидетели уже начали прибывать.

Они проезжают ворота и останавливаются у храма. В вате Пхра Себа, который построили в честь мученика во имя разнообразия форм жизни, белые кители дают клятвы, проходят посвящение в защитники королевства, получают первые звания. Именно здесь…

Джайди так и подскакивает от злости: по ступеням храма бродят целые стада фарангов. Иностранцы на территории министерства! Торговцы, фабриканты, японцы – обгоревшие на солнце, потные зловонные существа – облепили самое священное место.

– Джай йен йен, – негромко говорит Канья. – Так велел Аккарат, это часть сделки.

Джайди и так не в силах скрыть отвращение, а тут еще и Аккарат стоит рядом с Сомдетом Чаопрайей и что-то ему говорит – похоже, рассказывает анекдот. Эти двое сошлись слишком близко. Генерал Прача с бесстрастным видом оглядывает толпу с вершины лестницы, вокруг него в храм шагают братья и сестры, с которыми Джайди работал и сражался бок о бок. Тут же Пиромпакди: на лице довольная улыбка – счастлив, что отомстит за свои убытки.

Их приезд замечают, всюду слышен шепот.

– Джай йен йен, – напоминает Канья, прежде чем выйти из рикши.

Джайди под конвоем отводят в храм.

Золотые статуи Будды и Пхра Себа безмятежно взирают на собравшихся. На стенных панелях – сцены падения Старого Таиланда: фаранги выпускают чуму, тенета пищевой западни охватывают землю, животные и растения гибнут, его королевское величество Рама XII созывает жалкие остатки войск, которые с флангов прикрывает Хануман[66] и его воины-обезьяны; Крут, Киримукха[67] и армия полулюдей-полудемонов отражают наступление океана и волну эпидемий. Разглядывая картины, Джайди вспоминает, какую гордость испытывал в день своего посвящения.

Снимать в министерстве нельзя, поэтому кругом с карандашами на изготовку столпились газетные писаки. Джайди снимает обувь и входит внутрь, за ним – двое прислужников; эти шакалы только не визжат от восторга в предвкушении суда над своим злейшим врагом. Сомдет Чаопрайя садится на колени возле Аккарата.

Джайди глядит на защитника королевы и думает: как прежнего короля, божественного по своей природе человека, смогли обмануть и назначить на эту должность Сомдета Чаопрайю, ведь он почти сплошное зло? От мысли о том, что рядом с Дитя-королевой находится записной злодей, у Джайди мурашки бегут по коже и…

Тут у него екает сердце: возле Аккарата сидит тот самый незнакомец с якорных площадок – надменный острый взгляд, вытянутое крысиное лицо.

– Холодное сердце, – напоминает Канья и ведет его дальше. – Ради Чайи.

Джайди берет себя в руки и, склонив голову поближе к помощнице, говорит:

– Это он ее похитил. Тот, с аэродрома. Вон, рядом с Аккаратом!

Канья быстро пробегает глазами по лицам.

– Даже если так, мы все равно должны сделать то, за чем пришли. Вариантов нет.

– Ты правда так считаешь?

Она покорно кивает:

– К сожалению. Хотела бы я…

– Не беспокойся. – Джайди незаметно показывает на Аккарата и незнакомца с якорных площадок. – Главное – помни: эти двое ради власти пойдут на что угодно. Усвоила?

– Да.

– Клянешься Пхра Себом?

Канья, немного возмутившись, отвечает кивком:

– Да. Прямо сейчас не могу, но считайте, что уже трижды поклонилась. – Она отходит. В ее глазах будто стоят слезы.

В толпе шикают: Сомдет Чаопрайя выступает вперед – наблюдать за вынесением приговора. Четверо монахов начинают петь. По более радостному поводу – в честь свадьбы или закладки первого камня какого-нибудь здания – их было бы семь или девять, но эти обслуживают акт унижения.

Затем к собравшимся выходят министр Аккарат и генерал Прача. В дыму звучит монотонное пение на пали[68], которое напоминает, что все в мире преходяще, что даже Пхра Себ, переполненный состраданием к гибнущей природе и отчаянием, понял эту неизбежную быстротечность жизни.

Монахи смолкают. Сомдет Чаопрайя подзывает Аккарата и Прачу предстать перед ним и склониться в глубоком кхрабе. С каменным лицом он смотрит, как двое заклятых врагов выказывают почтение королевской власти – единственному, что у них есть общего.

Высокий, упитанный Сомдет Чаопрайя нависает над ними, как башня, и смотрит сурово. О его привычках и пороках постоянно ходят слухи, но именно его назначили защитником ее величества вплоть до коронации. Он вовсе не член королевской семьи, да и быть им не может, но Джайди не по себе оттого, что Дитя-королева живет под влиянием этого человека. Если бы ее жизнь не так зависела от него, можно было бы…

Подходят Аккарат с Прачой. Джайди гонит почти богохульную мысль и делает кхраб перед министром. Газетчики начинают неистово чиркать карандашами по бумаге. Аккарат довольно улыбается, а Джайди еле сдерживает кулаки.

«Ничего, придет и мое время», – думает он и осторожно встает с колен.

– Неплохо, капитан. Я почти поверил в твое раскаяние, – говорит ему министр, наклонившись поближе.

Джайди с каменным лицом смотрит на зрителей и писак, у него сжимается сердце: дети, их привели посмотреть на унижение отца.

– Я превысил свои полномочия, – говорит он генералу Праче, который холодно смотрит на него с края помоста. – Я опорочил имя своего начальника и само министерство природы, хотя всю жизнь оно было мне родным домом. Мне стыдно за то, что я использовал данную им власть в своих корыстных целях, что вводил в заблуждение коллег и руководителей, что попрал мораль. – (Ниват и Сурат, которых держит за руки бабушка, мать Чайи, не сводят с него глаз.) – Я умоляю простить меня и дать мне возможность исправиться.

Генерал Прача идет к нему решительным шагом. Джайди снова в знак покорности падает на колени, но тот проходит мимо, едва не задев ногой его голову, и громко объявляет:

– Независимым следственно-судебным комитетом установлено: капитан Джайди виновен во взяточничестве, коррупции и злоупотреблении властью. – Тут генерал бросает на Джайди быстрый взгляд. – Принято решение о том, что капитан более не может нести службу в рядах министерства. В искупление содеянного он будет на девять лет отправлен в монастырь и лишен имущества. Министерство возьмет его детей на попечительство, но лишит их отцовской фамилии. – И, глядя на Джайди, прибавляет: – Если Будда смилостивится, со временем ты поймешь, что всему виной твои собственные гордыня и алчность. А не поймешь в этой жизни – надеюсь, получишь шанс стать лучше в следующей. – С этими словами Прача отходит в сторону, оставляя Джайди лежать ниц.

– Мы принимаем извинения министерства природы за ошибки генерала и надеемся в дальнейшем улучшить наши отношения. Особенно теперь, когда эту змею лишили яда, – говорит Аккарат.

Сомдет Чаопрайя знаком велит главам двух самых могущественных министерств засвидетельствовать друг другу почтение. По толпе пролетает вздох, и люди спешат на улицу рассказать всем об увиденном.

Джайди по-прежнему стоит на коленях; и только когда Сомдет Чаопрайя уходит, его поднимают двое монахов – серьезные лица, бритые головы, потрепанные и выцветшие шафрановые одежды. Они указывают, куда идти. Теперь он один из них – на целых девять лет лишь за то, что поступил как надо.

Подходит Аккарат:

– Итак, кун Джайди, похоже, ты наконец осознал пределы, за которые не стоило заходить. Не слушал, когда тебя предупреждали, а жаль – все могло бы обойтись.

Джайди через силу делает ваи и цедит сквозь зубы:

– Вы получили что хотели. Теперь отпустите Чайю.

– Какая жалость: даже не знаю, о чем ты.

Джайди пытается понять по глазам, лжет он или нет, но ответа не находит.

«Так кто же мой враг? Ты или нет? Ее уже убили или пока держат как безымянного арестанта где-нибудь в тюрьме у твоих приятелей? Живая она? Мертвая?»

Отбросив размышления, Джайди предупреждает:

– Верните ее, или я вас выслежу и загрызу, как мангуст – кобру.

– Поосторожнее с угрозами. Будет жаль, если еще что-нибудь потеряешь, – совершенно спокойно отвечает Аккарат и бросает взгляд на Нивата и Сурата.

Джайди холодеет.

– Только попробуй тронуть детей.

– Каких детей? – смеется министр. – Нет у тебя больше никаких детей. У тебя вообще больше ничего нет. Просто счастье, что генерал Прача – твой друг. Я бы на его месте отправил их на улицу рыться в зараженных отходах. Вот это был бы тебе хороший урок.

14

Избиение Бангкокского тигра стоило, конечно, обставить посерьезней. Говоря откровенно, если не считать списка участников, эта церемония мало отличалась от прочих малопонятных тайских религиозных или светских мероприятий. Как-то слишком быстро его разжаловали.

Двадцати минут не прошло с тех пор, как Андерсона ввели в министерский храм, и вот он уже молча наблюдает за хваленым Джайди Роджанасукчаи, который то и дело покорно делает кхраб в сторону министра торговли Аккарата. Золотые статуи Будды и Себа Накхасатхиена тускло поблескивают, созерцая торжественное действо. На лицах участников ни тени эмоций, даже Аккарат обходится без торжествующей улыбки. Еще несколько минут – и монахи прекращают бубнить, а зрители встают и уходят. Вот и все.

Теперь, стоя снаружи бота у храма Пхра Себа, Андерсон ждет, когда его наконец вывезут из комплекса. Умопомрачительное количество проверок и личных досмотров при входе на территорию министерства заставило его вообразить, что он наверняка раздобудет немного ценной информации. Например, о том, где тайцы прячут свой драгоценный банк семян. Глупо, конечно, но после четвертого обыска он почти уверился – сейчас войдет и тут же встретит самого Гиббонса, который, гордо, словно ребенка, прижимает к груди свежесконструированный нго.

На самом же деле его провезли в рикше вдоль оцепления, состоявшего из мрачных белых кителей, высадили прямо у ступеней храма, заставили снять обувь, досконально ощупали и вместе с другими свидетелями запустили внутрь.

Сквозь густые заросли деревьев вокруг храма территорию министерства не разглядеть. Даже как бы случайные, устроенные «Агрогеном» пролеты дирижаблей дали ему больше сведений, чем это упорное стояние в самом центре комплекса.

– Вижу, тебе вернули обувь.

Не спеша подходит ухмыляющийся Карлайл.

– Их так осматривали – думал, отправят в карантин.

– Тут просто не любят запах фарангов. – Он достает сигарету себе, предлагает Андерсону, и они закуривают под пристальными взглядами охранников. – Как церемония? Понравилась?

– На мой взгляд, могли бы устроить целое представление.

– А им не надо. Все и так понимают, что к чему, – генерал Прача потерял лицо. В какой-то момент мне даже показалось, что эта их статуя Пхра Себа треснет от стыда пополам. Королевство меняется – по всему видно.

Андерсон припоминает здания, которые заметил краем глаза по дороге к храму: все обветшалые, в сырых пятнах, в лианах. Если поражение Бангкокского тигра недостаточный довод, то поваленные деревья и неопрятные газоны – это верный признак.

– Должно быть, ты горд своим успехом.

Карлайл затягивается сигаретой и медленно выпускает струйку дыма.

– Скажем так: этим этапом я доволен.

– Вот на них ты произвел впечатление. – Андерсон кивает в сторону фаланги фарангов. Ее члены, похоже, уже начали пропивать полученную компенсацию: Люси подбивает Отто спеть тихоокеанский гимн прямо перед угрюмыми вооруженными кителями. Отто замечает Карлайла, шатаясь, подходит и дышит перегаром лао-лао.

– Ты пьян? – спрашивает Карлайл.

– Абсолютно. – На лице у торговца гуляет хмельная улыбка. – Пришлось все выпить у ворот. Эти стервецы не дали пронести бутылки, чтоб отпраздновать. И еще у Люси опиум забрали. – Он хлопает Карлайла по плечу. – А ты был прав, старый подонок, так прав, что правее некуда. Посмотри на физиономии этих чертей в кителях – будто горькой тыквы объелись. – Отто, пьяно улыбаясь, шарит в поисках Карлайловой ладони – хочет пожать. – Как им утерли нос – посмотреть приятно. Вот вам «добровольные пожертвования»! Ты хороший человек, Карлайл. Ты хороший человек. Спасибо тебе. Если б не ты – я б не разбогател, а теперь!.. – Он радостно хохочет, отыскивает наконец его руку, жмет и повторяет: – Хороший человек. Хороший.

Тут Люси зовет его обратно в очередь:

– Эй, ты, пьянь несчастная, рикша ждет!

Отто, шатаясь, уходит и под неодобрительными взглядами белых кителей пытается не без посторонней помощи влезть в повозку. С вершины храмовой лестницы за сценой наблюдает женщина в офицерской форме.

– О чем, по-твоему, она думает? – спрашивает Андерсон. – Смотрит на пьяных фарангов, топчущих ее землю, и что, интересно, видит?

Карлайл делает затяжку и не спеша выпускает струйку дыма.

– Зарю новой эпохи.

– Назад в будущее, – бормочет себе под нос Андерсон.

– Что?

– Ничего особенного. Йейтс так говорил. Сейчас минимум усилий дает максимум эффекта. Мир уменьшается.

Люси с Отто, кое-как забравшись в рикшу, катят по дорожке, последний громко благословляет всех подряд достопочтенных белых кителей, которые помогли ему разбогатеть, выплатив компенсации. Карлайл смотрит на Андерсона и одним движением брови задает вопрос. Андерсон, затягиваясь сигаретой, прикидывает, какие именно возможности ему предлагают.

– Я хочу личной встречи с Аккаратом.

– Какое наивное детское хотение, – фыркает Карлайл.

– Дети в такие игры не играют.

– Думаешь, так легко возьмешь его в оборот, сделаешь мальчиком на побегушках? Тут тебе не Индия.

– Скорее Бирма, – серьезно говорит Андерсон и тут же усмехается, заметив, что Карлайл ошарашен таким ответом. – Спокойно, разорение стран больше не в наших интересах, а вот свободная торговля – другое дело. Не сомневаюсь, что мы найдем с ним хотя бы общие цели. Но сперва мне нужна эта встреча.

– Какой осторожный! – Карлайл бросает и затаптывает сигарету. – А я уж начал думать, что ты любишь риск.

– Ну нет, приключения мне ни к чему. Может, вон тем алкоголикам и надо… – Тут он замолкает, раскрыв рот.

В толпе стоит Эмико. Среди обступивших Аккарата японских бизнесменов и политиков, которые о чем-то беседуют и улыбаются, он краем глаза улавливает знакомые рваные движения.

– Боже мой! – ахает Карлайл. – Это что – пружинщица? Пружинщица в министерстве?

У Андерсона слова застревают в горле.

Нет, ошибся. Не Эмико. Те же жесты, но не она. Эта – в дорогой одежде, на шее поблескивает золото, лицо немного другое. Девушка поднимает руку и механически-неестественно заправляет за ухо локон черных шелковистых волос.

Андерсон выдыхает.

Пружинщица какое-то время с милой улыбкой встречает каждое слово Аккарата, а потом представляет ему своего хозяина, в котором Андерсон узнает человека с фотографий, сделанных разведкой, главного управляющего компании «Мисимото». Он что-то говорит девушке, и та, поклонившись, спешит к рикшам чуть нелепой, но изящной походкой.

Эта очень похожа на Эмико: такие же нарочитые продуманные движения. Андерсон вздыхает. Все в ней напоминает ту, другую, отчаявшуюся, одинокую и беззащитную девушку, которая лежит в его постели, жадно выспрашивает о деревне своих собратьев («Какие они? Кто еще с ними живет? У них правда нет хозяев?») и так хочет надеяться. До чего они разные – Эмико и эта ухоженная пружинщица, которая грациозно скользит мимо чиновников и белых кителей.

– Вряд ли ее пустили в храм, – произносит наконец Андерсон. – До такого бы они не дошли. Думаю, оставили ждать снаружи.

– Да, но взбесились-то уж точно. – Карлайл вытягивает шею, разглядывая японскую делегацию. – А знаешь, у Райли тоже есть такая – выступает в шоу уродцев у него в дальнем зале.

– Надо же, не знал, – сдавленно замечает Андерсон.

– Точно говорю. Трахает все, что движется. Советую посмотреть – вот где дичь настоящая, – негромко усмехаясь, говорит Карлайл. – О, гляди – ее заметили. Похоже, королевский защитник в шоке.

Сомдет Чаопрайя пялится на пружинщицу ошалело, как корова, которую ударили по голове, перед тем как забить.

Андерсон хмурит брови и, к своему удивлению, тоже переживает.

– Ну нет, не станет он статусом рисковать. По крайней мере, из-за пружинщицы.

– Как знать – репутация-то у него небезупречная. Говорят, очень любит развлечения. При прежнем короле он был не такой, как-то держал себя в руках, а теперь… – Карлайл замолкает и, кивнув в сторону девушки, замечает: – Не удивлюсь, если японцы скоро сделают ему такой вот подарочек от чистого сердца. Сомдету Чаопрайе не отказывают.

– Взятка.

– Как и всегда. Но эта окупится. Говорят, он уже заправляет почти всеми делами во дворце, прибрал к рукам большую власть. Дружба с ним – хорошая страховка на время следующего переворота. Вот смотри: на первый взгляд все тихо-спокойно, но под ковром идет большая драка. Мир между Прачей и Аккаратом ненадолго – они точат зуб друг на друга с самого двенадцатого декабря, – говорит Карлайл и, помолчав, добавляет: – Если надавим где надо – то поможем решить исход дела.

– Это дорого встанет.

– Ну, твоим-то вряд ли. Немного золота и нефрита, чуток опиума. – И добавляет тише: – По вашим меркам, так вообще дешево.

– Хватит торговаться. Будет мне встреча с Аккаратом или нет?

Карлайл хлопает Андерсона по спине и хохочет:

– Обожаю работать с фарангами – вы такие прямолинейные! Не переживай – все уже устроено. – Он шагает к японцам и окликает Аккарата. Министр пристально смотрит на Андерсона – тот делает ваи – и, как подобает людям его ранга, отвечает на приветствие едва заметным кивком.

* * *

За воротами министерства Андерсон окликает Лао Гу и уже хочет ехать обратно на фабрику, как с разных сторон к нему подходят двое тайцев, берут под локти и куда-то ведут.

– Сюда, пожалуйста, кун.

На мгновение он решает, что схвачен белыми кителями, но тут замечает дизель-угольный лимузин. Пока его сажают в машину, Андерсон, борясь с паранойей, думает: «Хотели бы убить – выбрали бы время поудачнее».

Дверцу с треском закрывают, и он замечает, что напротив него сидит и сияет улыбкой сам министр торговли Аккарат.

– Спасибо, что составили мне компанию.

Андерсон оглядывает салон: прикидывает, сможет ли сбежать, или водитель запер все замки. Худшее в любой работе – разоблачение, когда внезапно обнаруживаешь, что всем вокруг известно о тебе слишком многое. Вспомнить хотя бы Финляндию – как Питерс и Лей отчаянно брыкались, вися в петле над толпой.

– Кун Ричард рассказал, что у вас есть некое предложение, – подсказывает Аккарат.

– Думаю, мы с вами имеем общие интересы, – медлит Андерсон.

– Нет, – решительно мотает головой министр. – Последние пятьсот лет ваш народ пытался уничтожить мой, и ничего общего у нас быть не может.

Осторожно улыбаясь, Андерсон замечает:

– На некоторые вещи мы, естественно, смотрим по-разному.

Машина трогается.

– Речь не о точке зрения. С тех самых пор, как первые миссионеры сошли на наш берег, вы стремились нас уничтожить. В эпоху Экспансии хотели прибрать все, что только можно, пообрубали королевству руки и ноги, и только мудрость правителей спасла нас от худшего, а вы все никак не отступались. Глобальная экономика – это ваше божество – оставила стране неимоверно узкую специализацию, а когда настало Свертывание, бросила умирать с голода. – Тут он многозначительно смотрит на Андерсона и продолжает: – А потом вы наслали пищевые эпидемии и лишили нас почти всего риса.

– Не знал, что министр торговли – сторонник теории заговора.

– Так кого вы представляете? «Агроген»? «Пур-калории»? «Тотал нутриент холдингз»?

Андерсон разводит руками:

– Насколько я понимаю, вы заинтересованы в создании более прочного правительства. Мне есть что предложить – если, конечно, сможем договориться.

– Чего вы хотите?

Андерсон, глядя министру прямо в глаза, говорит:

– Доступ к банку семян.

Аккарат вздрагивает:

– Это исключено.

Машина сворачивает и, набирая ход, едет по улице Рамы XII. Кортеж расчищает дорогу, за окнами бежит размытый скоростью Бангкок. Андерсон успокаивающе поднимает руку:

– Нам не нужен весь банк – только образцы.

– Банк семян дает нам независимость от таких, как вы. Когда случилась эпидемия пузырчатой ржавчины, когда долгоносики со взломанными генами заполонили планету, он уберег нас от еще худших бед, но даже тогда люди умирали миллионами. Вам сдались Индия, Бирма и Вьетнам – мы держались. А теперь просите отдать наше главное оружие? – Аккарат смеется. – Я, может, и хочу увидеть, как генералу Праче сбреют волосы и брови и с позором отправят его в лесной монастырь, но на моем месте он сказал бы то же самое: ни один фаранг не должен трогать сердце нашей страны. Отнимите руку, отнимите ногу, но голову, а тем более сердце, трогать не смейте.

– Нам нужен генетический материал. Многие наши ресурсы истощены, а вирусы продолжают мутировать. Если надо – поделимся результатами исследований. И даже прибылью.

– Думаю, то же самое вы предлагали и финнам.

Андерсон подается вперед:

– То, что произошло в Финляндии, – трагедия, и не только для нас. Если миру по-прежнему нужна пища, надо идти впереди цибискоза и японских долгоносиков. Это единственный способ выжить.

– То есть сперва вы загнали мир в ярмо своими патентованными злаками и семенами, с удовольствием его поработили и вдруг поняли, что тянете всех нас в ад.

– Да, так говорят грэммиты. А на деле жучки и пузырчатая ржавчина никого не ждут. Только у нас хватит научных ресурсов вылезти из этого кошмара, и мы надеемся найти ключ к выходу в вашем банке семян.

– А если не найдете?

– Тогда какая разница, кто командует королевством, – придет новая мутация цибискоза – и кашлять кровью будет каждый.

– Все равно это исключено. Банк – под контролем министерства природы.

– Мне казалось, мы обсуждаем возможность смены руководства.

Аккарат хмурит бровь:

– Значит, вам нужны образцы? Даете нам оружие, оборудование, средства, а взамен – только их?

– Да. И еще кое-что. Точнее, кое-кого. Гиббонса. – Андерсон внимательно следит за реакцией министра.

– Гиббонс? – пожимает плечами тот. – Не слышал о таком.

– Фаранг, один из наших. Хотим вернуть – покушался на чужую интеллектуальную собственность.

– А вам это наверняка очень не понравилось? – смеется Аккарат. – Любопытно встретить одного из вас вот так, вживую. Мы, конечно, постоянно обсуждаем тех калорийщиков, которые затаились на Ко-Ангрите, как пхи красу[69], и замышляют, как бы подмять под себя королевство, но вы… – Он внимательно разглядывает Андерсона. – Я бы мог приказать швырнуть вас под ноги мегадонту или разорвать на части и бросить зверям и птицам. Никто бы даже не пикнул. Были времена, когда от одного слуха о том, что где-то ходит калорийщик, народ устраивал бунты. И вот вы – сидите тут и не очень волнуетесь.

– Времена изменились.

– Совсем не так сильно, как вы полагаете. Так вы храбрец или глупец?

– Могу задать тот же вопрос. Не многие решились бы так сильно пнуть белых кителей и уйти невредимыми.

Аккарат улыбается:

– Предложи вы мне деньги и оборудование на прошлой неделе, я был бы весьма признателен, но теперь, в свете нынешних обстоятельств и недавней победы, я лишь приму ваше предложение к сведению. – Он стучит в стекло водителю, приказывая съехать к обочине. – Вам повезло, что я в прекрасном настроении. В другой раз я велел бы разорвать калорийщика в кровавые клочья – вот тогда день бы задался. – Аккарат показывает Андерсону на дверь. – Я обдумаю ваши слова.

15

У Новых людей есть свой дом.

Мысль о нем посещает Эмико каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Она вспоминает, как убежденно гайдзин Андерсон рассказывал ей, что это место и в самом деле существует. Тогда, в темноте, коснувшись ее, он посмотрел очень серьезно и сказал: «Это правда».

Теперь Эмико каждый вечер подолгу разглядывает Райли, пытаясь представить, что именно ему известно, собирается с духом расспросить об увиденном там, на севере, и о том, как туда попасть. Трижды она едва не задает свой вопрос, но каждый раз не смеет. Вернувшись к себе, утомленная издевательствами Канники, она погружается в грезы о месте, где, ничего не боясь, без хозяев и начальников живут Новые люди.

А еще она вспоминает занятия по кайдзену[70] и сенсея Мидзуми, которая поучала сидящих перед ней в кимоно юных Новых людей.

– Что вы такое?

– Мы – Новые люди.

– Что для вас честь?

– Наша честь – служение.

– Кого вы почитаете?

– Мы почитаем хозяина.

Сенсей ловко обращалась с хлыстом, умела напугать до дрожи в коленях и жила на свете уже сто лет. Кожа Мидзуми, ранней модели Новых людей, почти не состарилась. Скольких она уже воспитала, пропустила через свой класс? Вечно на посту, готовая дать совет, страшная в гневе, но карающая справедливо. Сенсей, ее беспрестанные наставления и вера в то, что хорошая служба хозяину – путь к совершенству.

Мидзуми рассказала им о бодхисатве Мидзуко Дзидзо, который сострадает даже Новым людям, о том, кто укроет их у себя в рукаве после смерти, вырвет из ада существования в теле созданной генетиками куклы и поместит в цикл истинной жизни. Служба – вот их истинная обязанность и почесть, а награда – обличье настоящего человека – ждет в будущем. Щедрые дары готовит им служба.

Как же Эмико возненавидела Мидзуми, когда ее бросил Гендо-сама.

Но она ожила, когда появился новый хозяин – мудрец, проводник в иную жизнь, тот, кто даст ей больше, чем мог дать прежний владелец.

«Или этот тоже предатель и лжец?»

Девушка гонит от себя недостойную Нового человека мысль. Так думает другая Эмико – низменная часть натуры, похожая на чешира, который, презирая отведенное ему место, оккупирует все, что может, и думает лишь о пище.

Сенсей Мидзуми объясняла: два начала живут в Новом человеке. Одно – дурное, им управляют животные инстинкты, пришедшие с генами, многократно разобранными и пересобранными, пока Новых людей создавали такими, какие они есть теперь. Уравновешивает его второе, культурное «я», знающее, когда животный позыв восстает против правил; то, которое понимает свое место в общественной иерархии и ценит дар жизни, полученной от хозяина. Тьма и свет, инь и ян, две стороны монеты, две части души. Сенсей Мидзуми учила их владеть обеими, готовила к почетному служению.

Если честно, Эмико не любит Гендо-саму за то, что он, человек безвольный, относился к ней плохо. А если совсем откровенно, то и она не отдавалась службе целиком – вот в чем печальная и постыдная правда, которую Эмико должна принять, несмотря на то что дальше намерена жить без опеки любящего хозяина. Но вдруг этот странный гайдзин… вдруг… Нет, пусть сейчас ее животная недоверчивость помолчит – Эмико хочет помечтать.

Она выскальзывает из ночлежки в вечернюю прохладу. По-карнавальному горят зеленые огни фонарей, и вспыхивает пламя в сковородках-воках, где готовят лапшу. Фермеры, продав дневной товар, возвращаются к себе на дальние поля, а по дороге заходят перекусить незамысловатой пищей. Эмико бродит по ночному рынку, сторонясь белых кителей, и выбирает себе на ужин жареного кальмара в остром соусе.

В сумерках среди тусклых свечей на нее не обратят внимания. Пасин скрывает угловатые шаги, осторожнее надо быть только с руками, да и то, если двигаться медленно и прижать их к телу, странность примут за изысканные манеры.

У торговок – матери и дочери – она берет падсию[71] с жареным ю-тексом на тарелке из сложенного пальмового листа. Под сковородой с лапшой горит голубой огонь – такой метан запрещен, но раздобыть его можно. Эмико садится за импровизированную стойку и начинает быстро уплетать обжигающе острую еду. Посетители смотрят косо: одни кривят рты, но и только, другие к ней уже привыкли, остальным и своих забот хватает – связываться с белыми кителями и пружинщицей желания у них нет. Есть в этом неожиданное преимущество, думает она: кителей так не любят, что без крайней нужды звать не станут. Она ест лапшу и размышляет над словами гайдзина.

«У Новых людей есть свой дом».

Эмико пробует представить целую деревню, где у каждого гладкая кожа и все двигаются как куклы-марионетки. Мечта!

Тут она вдруг понимает, что испытывает к ним и нечто совсем иное.

Страх? Нет. Отвращение? Не совсем. Скорее, легкую неприязнь: такие же, как она, взяли и бросили свои обязанности, живут промеж себя, и нет среди них ни одного достойного, вроде Гендо-самы. Целая деревня Новых людей, которые никому не служат.

С другой стороны – что ей самой дало служение? Сплошных райли и канник?

И все-таки, если представить целое племя Новых людей, зажатых в джунглях: каково это будет – обнимать восьмифутового работягу? А вдруг такой станет ее любовником? Или чудище со щупальцами, одно из тех, что работают на фабриках Гендо-самы, – десятирукое, как индийский бог, изо рта слюни, и думает только о еде и о том, куда сложить конечности. Как вообще такие создания пробрались на север и почему они осели именно в джунглях?

Эмико заглушает неприязнь: хуже, чем с Канникой, все равно не будет. Ее приучили не любить Новых людей, хотя она сама – одна из них. Если подумать, любой Новый человек окажется лучше, чем вчерашний клиент, который сперва трахнул, а уходя, оплевал ее. Лечь с гладкокожим собратом не противнее.

Но как они существуют в этой деревне? Питаются тараканами, муравьями и листьями, которые не доели бежевые жучки?

«Вот Райли умеет выживать. А ты?»

Четырехдюймовыми палочками марки «Ред стар» Эмико возит по тарелке лапшу. Каково это – никому не служить? Хватит ли смелости? Голова кругом от таких мыслей. Что без хозяина делать – фермершей стать и опиум выращивать? Курить серебряную трубку и чернить зубы, как женщины из тех странных племен на северных холмах? Она улыбается про себя – даже представить такое трудно.

Задумавшись, Эмико чуть не попадает в беду. Ее спасает чистая случайность: человек за столиком напротив вдруг смотрит испуганно и тут же склоняет голову к тарелке с лапшой. Заметив это, она замирает.

Ночной рынок погружается в тишину.

Через секунду за спиной, как голодные духи, вырастают люди в белых формах, что-то отрывисто, по-птичьи приказывают торговке, и та бежит их обслуживать. Эмико трепещет от страха, с губы свисает полоска лапши, тонкая рука подрагивает от напряжения. Опустить бы палочки на стол, да нельзя – движение выдаст, поэтому она сидит не шевелясь и слушает, как позади нависают, разговаривают и ждут еды белые кители.

– …в этот раз зашел слишком далеко. Я сам слышал, как Пиромпакди вопил на все здание. «Подать, – говорит, – мне голову этого Джайди на тарелке, совсем, мол, обнаглел».

– А ведь по пять тысяч дал своим парням за ту операцию. Каждому.

– И что им теперь с того? С ним покончено.

– Как-никак пять тысяч. Понятно, почему Пиромпакди на яд исходил – потерял-то, может, полмиллиона.

– А Джайди взял да вломился, как мегадонт. Старикан-то, наверное, думал, что капитан, как бык Торапи[72], все ждет своего часа, а потом убьет.

– Теперь-то нет.

Эмико толкают, и она вздрагивает. Вот и конец – сейчас уронит палочки, и все тут же разглядят в ней пружинщицу. Толпились рядом, приваливались по-мужски самоуверенно, один даже – будто случайно, в давке – тронул за шею, но внимания не обращали, а теперь невидимость спадет, и она предстанет перед ними как есть – Новый человек с просроченным разрешением на импорт и уже негодными документами. Тут ее и отправят в переработку, быстро покрошат, как навоз или целлюлозу, и все из-за предательских движений, которые выдают не хуже, чем если бы на ней выделениями светляков было написано «пружинщица».

– Не думал я, что когда-нибудь увижу, как он стоит перед Аккаратом на коленях. Нехорошо это. Мы все лицо потеряли.

Они замолкают. Потом один замечает:

– А что это, тетушка, цвет у газа какой?

Та тревожно улыбается, дочь – тоже.

– Как же – мы на прошлой неделе министерству пожертвование сделали.

Эмико с трудом сдерживает дрожь – говорящий поглаживает ее по шее.

– Выходит, нам соврали.

Улыбка торговки вянет.

– А может, меня память уж подводит.

– Тогда надо бы твои счета проверить.

– Уж вы не утруждайтесь, я сейчас мигом дочку пошлю. Пока ходит – угощайтесь вот рыбой. Платят-то, наверное, мало, на еду не хватает. – Она берет с решетки и протягивает им двух жареных тиляпий.

– Ну, спасибо, тетушка. Проголодался я. – Завернув угощение в банановые листья, белые кители уходят. Эти двое шагают по ночному рынку, словно не ведая, какой ужас сеют вокруг.

Торговка перестает улыбаться, сует дочери в руки несколько батов и командует:

– Иди в полицейский участок и отдай деньги сержанту Сирипону, но только ему. И чтоб эти больше не приходили.

Место на шее, к которому только что прикасались, горит. Все висело на волоске, на страшно тонком волоске. Удивительно, как Эмико вдруг забывает, что за ней идет охота, как обманывается и считает себя почти человеком. Она быстро доедает лапшу. Откладывать больше нельзя – пора поговорить с Райли.

* * *

– Я хочу уехать отсюда.

Райли, не слезая с барного стула, поворачивает к ней голову. Он удивлен, но весел.

– Правда? У тебя что же – новый хозяин?

Одна за другой приходят девушки – болтают, шутят, кланяются домику духов, некоторые делают подношения, надеясь, что встретят щедрого покупателя или богатого клиента.

– Нет. Но я хочу на север. В деревню к Новым людям.

– Это кто тебе о ней рассказал?

– Так она есть?

По лицу старика видно, что есть. Сердце Эмико начинает стучать чаще. Значит, правда.

– Все-таки существует, – говорит она уже увереннее.

Райли смотрит на нее, прищурив глаз:

– Может быть. – Он велит бармену Дэнгу налить еще. – Но хочу тебя предупредить – там в джунглях несладко. Если неурожай – едят насекомых. Охотиться не на кого, разве на птиц. Весь скот погиб от пузырчатой ржи и японских долгоносиков. Тебе надо все время быть поближе к воде, а то произойдет перегрев. Там страшно тяжело жить. Хочешь уехать – так найди себе нового хозяина.

– Меня сегодня белые кители чуть не поймали. Останусь – точно погибну.

– Я им плачу – ловить тебя не должны.

– Да нет, я ходила на ночной рынок…

– Какого черта ты там делала? Хочешь есть – ешь здесь!

– Простите, Райли-сан, но я должна уйти. У вас есть связи, а мне нужно разрешение на дорогу, на проход через КПП.

Приносят выпивку. Райли делает глоток. На высоком стуле он похож на ворона – сама смерть и тлен; сидит и следит за своими шлюхами, которые готовят себя к ночной работе. Он смотрит на Эмико, почти не скрывая отвращения, будто на кусок собачьего дерьма, прилипшего к подошве, потом отпивает из стакана и говорит:

– На север ехать тяжело. Ужасно дорого.

– Я заработаю.

Райли молчит. Бармен, закончив натирать стойку, подзывает помощника, и они вдвоем достают ящик со льдом от производителя роскоши «Джай йен, нам йен». Холодное сердце, холодная вода.

Райли протягивает стакан, Дэнг со звоном опускает туда пару кубиков. Эмико смотрит, как стремительно тает только что вынутый из ящика лед, как бармен подливает старику воды. Она вся пылает изнутри. В открытые окна клуба не задувает ни ветерка. Здание еще не успело остыть – от стен и пола так и пышет жаром, желтобилетники – закрутчики вентиляторных пружин пока не приходили.

Эмико, изнывая от перегрева, смотрит, как пьет Райли, и жалеет, что не умеет потеть.

– Кун. Прошу вас. Простите. Пожалуйста… дайте попить холодного.

Старик делает еще один глоток и наблюдает за приходящими девушками.

– Содержать пружинщицу – чертовски дорого.

Она рассчитывает разжалобить его смущенной улыбкой. Наконец Райли раздраженно бросает Дэнгу:

– Ну, налей.

Бармен подает бокал ледяной воды. Эмико заставляет себя не набрасываться – сначала прикладывает к лицу, к шее, чуть не стонет от удовольствия, потом отпивает, снова прижимает к себе и держит, как бесценный талисман.

– Спасибо.

– С чего бы мне помогать тебе с отъездом?

– Я умру, если останусь в городе.

– Невыгодно это все – и нанимать тебя было невыгодно, и тем более давать теперь взятки за твой проезд.

– Пожалуйста, я сделаю все, что захотите. Я заплачу, правда заплачу. Можете мной попользоваться.

– Вот еще! У меня настоящие есть, – с усмешкой говорит он и тут же серьезнеет. – Штука в том, что тебе нечего предложить – все заработанное тут же тратишь на питье. А взятки? А лед на тебя? Будь я не такой добрый, вышвырнул бы вон, и пускай белые кители тебя в компост покрошат. Прибыли никакой.

– Прошу вас.

– Не беси меня. Иди готовься к работе. Чтоб, когда придут клиенты, уже сняла уличную одежду.

Распознав властный и беспрекословный тон, Эмико машинально делает ваи и спешит выполнить приказ, но через секунду одергивает себя. «Ты не собачка и не служанка. Эта служба завела тебя в Город божественных воплощений и бросила среди демонов. Будешь вести себя как прислуга – сдохнешь как собака».

Она встает прямо:

– Простите меня, но я должна уехать на север. Сколько это стоит? Я заработаю.

Райли вскакивает:

– Ты как проклятый чешир, который до последнего копается в падали!

Эмико вздрагивает – хоть он и старый, но все еще гайдзин, рожденный и выросший до эпохи Свертывания. Она опасливо пятится от высокой и грозной фигуры.

– Вот так-то. Помни свое место, – с угрюмой ухмылкой говорит Райли. – Ладно. Поедешь на свой север. Но только когда я разрешу. И не раньше, чем заработаешь на взятки кителям – от первого до последнего бата.

– Это много?

Старик багровеет:

– Ты столько за все время не принесла!

Она отпрыгивает назад, но Райли успевает схватить ее за руку, притягивает к себе и рычит пропитым голосом:

– Когда-то и кому-то ты была полезной, и я понимаю, почему пружинщицы вроде тебя забывают, как себя вести. Но давай-ка без иллюзий. Ты – моя собственность.

Он хватает костлявыми пальцами ее сосок и выкручивает. Эмико охает, у нее подгибаются ноги.

– Ты принадлежишь мне до последнего волоска, – шипит Райли, не сводя с нее светло-серых змеиных глаз. – Захочу – завтра тебя покрошат в компост, и всем будет наплевать. В Японии, может, и ценят пружинщиков, но здесь вы – мусор. – Он снова сжимает пальцы. Эмико судорожно втягивает воздух, пытаясь устоять. – Ты – моя собственность. Не забывай.

Ухмыльнувшись, старик отпускает девушку. Та чуть не падает, но успевает ухватиться рукой за барную стойку. Райли снова берет стакан.

– Я скажу, когда ты заработаешь достаточно. Но тебе надо будет вкалывать. Никаких больше капризов. Клиент захотел – сделала так, чтобы он был доволен, пришел снова и был приятно удивлен. Хочешь на север – лезь вон из кожи.

Он допивает залпом, бьет стаканом о стол и требует повторить.

– А теперь хватить ныть и марш зарабатывать.

16

Раннее утро. Хок Сен сидит в офисе «Спринглайфа» и мрачно глядит на сейф. Ему бы сейчас забивать гроссбух выдуманными цифрами и успеть все сделать до прихода мистера Лэйка, но мысли заняты железным шкафом, который, будто издеваясь, неподвижно стоит в дыму бесполезных ритуальных воскурений.

После того случая на якорных площадках сейф постоянно заперт, заморский дьявол вечно висит у старика над душой, допекает счетами, вечно что-то выпытывает. А Навозный Царь ждет. Хок Сен встречался с ним еще дважды – пока не торопит, но явно теряет терпение и, похоже, хочет взять дело в свои руки. Шансы на успех тают.

Хок Сен упрятывает в столбцы гроссбуха деньги, которые заработал сам от покупки временного вала. А может, просто обчистить сейф? Рискнуть, хоть его и станут подозревать? На фабрике есть инструменты, которые прожгут сталь за несколько часов. Может, так будет лучше, чем дожидаться, когда крестный отец всех крестных отцов сам все устроит? Хок Сен прикидывает варианты и понимает – в любом случае рискует так, что оторопь берет. Если сейф найдут вскрытым, объявлениями о розыске старого китайца увешают все столбы, а быть врагом заморских демонов сейчас крайне опасно. Власть Аккарата растет, а с ним и влияние фарангов – что ни день, то новости об очередном унижении белых кителей. Вот на днях Бангкокского тигра постригли в монахи и лишили семьи и собственности.

А если мистера Лэйка просто устранить? Нож под ребра в переулке – и готово? Проще некуда, да и недорого: Чань-хохотун с удовольствием все сделает за пятнадцать батов, и заморский демон больше не помеха.

Он вздрагивает от стука в дверь и торопливо прячет свежезаполненный гроссбух под столом.

– Войдите.

На пороге возникает Маи, тощая девчонка со сборочной линии, и делает ваи. Хок Сен успокоено выдыхает.

– Кун, у нас там загвоздка.

– И в чем же дело? – спрашивает он, оттирая чернила с пальцев.

Мельком оглядывая помещение, Маи говорит:

– Лучше, если вы сами посмотрите.

Хок Сен чувствует, что она явно напугана, и от этого ему делается не по себе. Совсем еще девочка. Старик ей слегка покровительствовал, даже выдал небольшую премию за то, что ползала по узким тоннелям в подполе, когда чинили главный привод фабрики. И все-таки нечто в ее поведении заставляет вспомнить тех малайцев, которые однажды восстали против его народа. Тогда рабочие Хок Сена, прежде благодарные и покорные, вдруг перестали смотреть в глаза хозяину, а ему не хватило проницательности увидеть грядущие перемены и понять, что дни малайских китайцев сочтены и даже его – человека высокого положения, который не жалел денег на благотворительность, а детям своих рабочих помогал, будто своим, – хотят обезглавить и выбросить в сточную канаву.

И вот теперь Маи – она явно что-то скрывает. Значит, такой способ выбрали прийти по его душу – хитрость? Сделали наживкой вроде бы безобидную девочку? Стало быть, такой финал у истории желтобилетников? Интересно, кто за этим стоит: Навозный Царь? Хок Сен, напустив на себя безразличный вид, садится поудобнее.

– Если есть что сказать – говори здесь.

Ее неуверенность еще больше выдает страх.

– А фаранг тут?

Часы на стене показывают шесть.

– Будет только через час или два – рано не приходит.

– Пожалуйста, пойдемте.

Хок Сен встает. Какая милая девочка. Естественно – прислали симпатичную, невинную. Он делает вид, будто почесывает спину, а сам незаметно достает из-под рубашки нож и шагает навстречу.

Подойдя почти вплотную, старик хватает девушку за волосы, притягивает к себе и прижимает лезвие к ее шее.

– Кто тебя прислал? Навозный Царь? Белые кители? Кто?

Маи судорожно открывает рот, хочет вырваться, но не может – иначе порежет горло.

– Никто!

– За дурака меня держишь? – Хок Сен прижимает нож так сильно, что надрезает ей кожу. – Кто?

– Никто, клянусь! – Девушку трясет от страха, но старик не выпускает.

– Есть что сказать? Может, какая-то тайна, которую мне нельзя знать? Говори!

Ей больно от врезавшегося в горло лезвия.

– Нет! Кун! Клянусь! Никаких тайн! Только… Только…

– Что «только»?

Она повисает у него на руке и шепчет:

– Белые кители… Если узнают…

– Я не белый китель.

– Кит. Кит и Шримуанг – они болеют, они оба болеют. Пожалуйста… Я не знаю, что делать. Я не хочу потерять работу. Как мне быть? Прошу вас, не говорите фарангу, а то он закроет фабрику – это любой знает. Моей семье нужны деньги… Пожалуйста… – Маи всхлипывает, обмякает, забыв о ноже, держится за Хок Сена и умоляет его, будто своего спасителя.

Поморщившись, он прячет оружие и вдруг ощущает себя древним стариком. Вот так-то жить в вечном страхе: начинаешь подозревать тринадцатилетних девчонок, думать, что та, кто тебе почти как дочь, замыслила тебя убить. Ему гадко, он не может посмотреть Маи в глаза.

– Надо было сразу сказать, – ворчит Хок Сен и засовывает нож за пояс. – Дура. Нельзя о таком молчать. Давай показывай своих приятелей.

Девочка старательно утирает слезы. Она уже не держит зла – быстро подстраивается под обстоятельства, как любой, кто молод. Беда миновала, и теперь Маи покорно ведет старика за собой.

Приходят первые рабочие. В огромное помещение сквозь распахнутые ворота бьет солнце. В воздухе кружит пыль и частицы сухого навоза. Девочка шагает прямиком в разрезочный цех через зал очистки, распинывая кучки светлого порошка – отходы производства.

От водорослей, сохнущих на сетках под потолком, исходит тяжелый морской запах. Маи ведет Хок Сена мимо вырубного пресса и пролезает под конвейером, по другую сторону которого тянется ряд резервуаров, полных соленой воды и живых организмов. Впрочем, больше половины явно не в порядке: слой водорослей едва скрывает поверхность, хотя за ночь должен был вырасти дюймов до четырех.

– Вот, – шепотом говорит Маи, показывая на лежащих у стены Кита и Шримуанга. Они смотрят на Хок Сена мутными глазами. Старик осторожно присаживается на корточки, стараясь их случайно не задеть.

– Питались вместе?

– Вряд ли. Вроде не друзья.

– Цибискоз?.. Пузырчатая ржа?.. Да нет же, старый я глупец, – крови на губах нет, значит что-то другое.

Кит стонет, пробует встать. Хок Сен, отпрянув, невольно подносит руки к своей рубашке, хочет их вытереть.

– А этот чем занимается? – спрашивает он, показывая на Шримуанга, который выглядит еще хуже Кита.

– Мм… Вроде подкормкой – сыпал в водоросли рыбную муку.

Хок Сен так и обмирает от ее слов: два заразных тела лежат прямо у баков, которые он сам едва заставил нормально работать – из кожи вон лез, лишь бы порадовать мистера Андерсона. Неужели это совпадение? Теперь он смотрит на помещение совсем иначе, со страхом: излишки воды из баков собираются в лужи вдоль ржавых стоков, и в них тоже растут водоросли, питаясь просыпанным на пол кормом. Если в одном из резервуаров болезнь, то ее разносчики сейчас повсюду.

Хок Сен инстинктивно отряхивает ладони, но тут же замирает от мысли еще более ужасной: на руках остался серый порошок из комнаты очистки – он раздвигал занавески, когда шел сюда. Зараза везде. Под потолком темнеют этажи сушильных сеток, по которым размазана черная масса водорослевой пены. Рядом с его ногой падает капля, и тут старик осознает звук, какой прежде, когда фабрика была забита людьми, никогда не слышал. Утренняя тишина наполнена тихим перестуком дождя, падающего с этих сеток.

Он вскакивает, стараясь придушить приступ паники.

«Не глупи. Откуда ты знаешь, что это именно водоросли? У смерти много лиц. Тут может быть любой другой вирус».

Кит дышит часто и тяжело, с хрипами, грудь ходит ходуном.

– Думаете, пандемия? Всеобщая эпидемия? – спрашивает Маи.

– Не смей такое вслух говорить! – шикает на нее Хок Сен. – Демонов хочешь накликать? Белых кителей? Если хоть кто-нибудь узнает, фабрику прикроют и мы будем голодать, как желтобилетники.

– Но…

В главном цехе слышны голоса.

– Ну-ка тихо!

Он лихорадочно обдумывает положение. Если белые кители устроят расследование, это будет катастрофа, повод мистеру Лэйку закрыть фабрику и уволить старика, отправить его обратно в башни – голодать и умирать; умирать, подойдя так близко к цели.

Слышно, как ревут мегадонты, как рабочие громко приветствуют друг друга, шире открывают ворота, как кто-то, проверяя готовность, с грохотом запускает маховики.

– Что нам делать? – спрашивает Маи.

Хок Сен оглядывает пустующий пока зал. Кругом только баки и механизмы.

– Только ты знаешь, что они болеют?

Она кивает:

– Да, увидела, когда пришла.

– Точно? По дороге ко мне никому не говорила? Никого тут больше не было? Может, кто-то увидел их и решил поскорее уйти?

– Я одна пришла. Меня с самой окраины один фермер подвез – на лодке по клонгам. Я всегда так рано.

Хок Сен переводит взгляд с двоих больных на девушку. Сейчас тут четверо. Четыре. Он хмурится: несчастливое это число – четыре. Четверка. Смерть. Лучше бы три или два…

Или один.

Идеальное количество людей, если надо сохранить тайну. Он машинально нащупывает нож и смотрит на Маи. Дрянное это дело, но четверка еще хуже.

Ее длинные черные волосы стянуты на макушке в аккуратный узел (рядом с механизмами по-другому нельзя), открытая шея, доверчивые глаза. Хок Сен снова смотрит на лежащие тела и размышляет над зловещим числом. Четыре, четыре, четыре… Лучше бы один. Один – самый хороший вариант. Вздохнув, он принимает решение:

– Иди-ка сюда.

Маи медлит. Хок Сен хмурится и жестом подзывает ее ближе.

– Тебе еще нужна работа?

Она робко кивает.

– Тогда подойди. Вот этих двоих надо в больницу, понимаешь? Здесь мы им не поможем. А то, что больные лежат прямо у резервуаров с водорослями, – плохо уже для нас с тобой, если, конечно, мы по-прежнему хотим тут работать. Поэтому хватай их и веди к боковой двери. Не к воротам, а к боковой, я тебя там встречу. Пойдешь под конвейером, по техническому проходу. К боковой. Запомнила?

Она неуверенно кивает.

Хок Сен показывает на больных и, подгоняя девушку, хлопает в ладоши.

– Быстро, быстро! Если надо, волоки их. Скоро придут люди. Один-то человек толком не умеет хранить тайну, а нас тут аж четверо. Пусть этот секрет будем знать только мы двое – все лучше, чем четверо.

«Четыре. Смерть».

Маи испуганно, сквозь зубы втягивает воздух, потом присаживается и решительно обхватывает Кита. Хок Сен смотрит, все ли она правильно делает, и выходит.

В главном цеху рабочие еще только завтракают, весело болтая. Никто не спешит. Тайцы ленивы. Китайцы-желтобилетники давно бы уже трудились – и давно бы испортили старику всю конспирацию. В кои-то веки Хок Сен рад, что работает с тайцами. Но времени все равно мало. Он подходит к боковой двери.

Узкий, зажатый фабричными стенами переулок пуст. Старик, прихрамывая, выбегает на улицу Пхошри, забитую ларьками с едой. Над кастрюлями с лапшой стоит пар, кругом бегают оборванные дети. Сквозь прогал в толпе он замечает рикшу.

– Вей! Самло! Самло! Постой!

Но повозка уже слишком далеко.

Хок Сен ковыляет на середину перекрестка, глядит по сторонам и машет другому рикше. Водитель смотрит, нет ли поблизости конкурентов, и лениво подкатывает – точнее, съезжает, пользуясь уклоном дороги.

– Быстрее! Куай йидиань, сучий ты сын!

Тот пропускает оскорбление мимо ушей и так же неторопливо останавливается.

– Вы звали меня, кун?

Старик влезает в повозку и машет в сторону переулка.

– Поспешишь – будут тебе пассажиры.

Водитель, кряхтя, заруливает в узкий проезд. Протяжно поскрипывает цепь. Хок Сен скрипит зубами от злости и поторапливает:

– В два раза больше заплачу, только быстрее!

Тот начинает давить на педали чуть сильнее, и все равно повозка ползет не быстрее мегадонта. Впереди возникает Маи. Старик испуганно думает, не сглупила ли она, не вытащила ли тела раньше времени, но Кита нигде не видно. Только когда рикша подъезжает ближе, девушка вытаскивает наружу безвольное тело первого работяги.

Водитель смотрит подозрительно, но, прежде чем успевает возразить, Хок Сен хватает его за плечо, цедит сквозь зубы: «Втрое заплачу» – и запихивает Кита на сиденье. Маи исчезает за дверью.

– А что это с ним? – спрашивает водитель.

– Напился. Он и еще его друг. Начальник увидит – уволит.

– Как-то не похож на пьяного.

– Похож.

– Нет. У него как будто…

Хок Сен бросает на него грозный взгляд:

– Белые кители схватят тебя точно так же, как и меня. Он в твоей повозке и дышит прямо на тебя.

Водитель испуганно пятится. Старик, не сводя с него глаз, кивает:

– Вот так-то. Поэтому рассуждать тут нечего. Я сказал – пьяные. Когда приедешь, заплачу втрое.

Маи вытаскивает второго, они складывают его рядом с первым, ее Хок Сен тоже сажает в повозку и говорит:

– Вези в больницы. Но в разные. Ясно?

Она судорожно кивает.

– Вот и молодец. Соображаешь. – Старик отходит. – Поехали. Быстро! Жми!

Водитель трогает и теперь давит на педали куда старательнее. Головы троих пассажиров и человека за рулем подпрыгивают в такт кочкам. Хок Сен хмуро глядит им вслед: опять четверо. Что за проклятое число. Он упрятывает свою паранойю подальше и размышляет о том, как у него, старика, который шарахается от каждой тени, в эти дни вообще выходит продумывать каждый следующий шаг.

А не лучше, если Маи, Кит и Шримуанг будут кормить красноперых рыб в мутных водах Чао-Прайи? Не станет ли ему спокойнее, если их отрубленные руки и ноги обглодает стая быстрых карпов?

Четыре. Смерть.

Ему делается дурно при мысли о том, что больные находились совсем рядом. Он машинально вытирает ладони о штаны. Надо бы вымыть себя как следует хлорным отбеливателем – вдруг поможет. Рикша с зараженным грузом исчезает за поворотом. Хок Сен идет обратно на фабрику, где рабочие громко приветствуют друг друга и для проверки запускают на холостом ходу дребезжащие машины.

«Лишь бы случайное совпадение. Лишь бы обошло конвейер стороной».

17

Сколько уже ночей без сна – одна? Десять? Десять тысяч? Джайди сбился со счета. На небе луна – не сомкнуть глаз, солнце – накатывает дрема; их вечное движение отсчитывает дни и перечеркивает надежды. Череда бесполезных жертвоприношений и даров богам. Предсказатели пророчат, генералы заверяют: завтра, ну, через три дня уж точно. Есть сведения, что наказание смягчат, еще поговаривают о том, где она может быть.

Терпение.

Джай йен. Холодное сердце.

Все без толку.

В газетах – унизительные извинения, осуждение – все писано собственной рукой. Новые выдуманные признания в алчности и коррупции. Долг в двести тысяч батов, которые негде взять. В печатных листках – гневные передовицы, рассказы врагов о том, как он тратил краденые деньги на шлюх, на личный запас ю-тексовского риса, упрятанного подальше от чужих глаз. Бангкокский тигр – всего лишь очередной продажный белый китель.

Назначили штрафы, отобрали последнее. Сожгли дом: теща выла, сыновья – уже без фамилии – молча глядели на этот погребальный костер.

Отбывать наказание сослали подальше – в монастырь к Пхра Критипонгу, в леса, уничтоженные бежевым жучком, в пустошь, куда из Бирмы все время приходят новые эпидемии пузырчатой ржи; изгнали в дикий край размышлять над своей даммой. Сбрили брови, голова – как колено. Если повезет вернуться, до конца жизни отправят на юг охранять лагеря желтобилетников – самая позорная работа для рядовых белых кителей.

И ни намека о Чайе.

Жива? Погибла? Ее похитила Торговля или кто-то еще? Какой-нибудь джаопор, взбешенный его дерзким поступком? Или министерство природы? Или Пиромпакди, злой на Джайди за неуважение к протоколу? Ее хотели только украсть или убить тоже? Может, уже убили при попытке сбежать или она до сих пор сидит в душной бетонной коробке с той фотографии где-нибудь в заброшенной башне и ждет, когда ее спасет муж? Вдруг ее тело уже обглодали чеширы в глухом переулке или карпы-боддхи версии 2.3, этот успех министерских ученых? Только вопросы, и никаких ответов. Он кричит в колодец, где глохнут все звуки.

И вот Джайди сидит в совершенно пустом монашеском кути[73] посреди храмового комплекса Ват-Бовоннивет и ждет решения Пхра Критипонга – возьмет ли тот его в свой монастырь на перевоспитание. На бывшем капитане белые одежды послушника, оранжевых ему не дадут никогда – он не монах, он отбывает наказание.

Джайди разглядывает поросшие мхом и плесенью бурые пятна на стенах. На одной нарисовано дерево бо, а под ним ищущий просветления Будда.

Все в мире – страдание.

Бо. Оно тоже ушло в историю. Министерство искусственно сохранило несколько штук – тех, что не рассыпались в труху под напором бежевых жучков. Эти насекомые полностью проедают узловатый ствол одного священного дерева, а потом роем перелетают на другое, третье…

Все приходит и уходит. Даже бо.

Джайди ощупывает бледные, изогнутые полумесяцем полоски над глазами, где раньше росли брови, – до сих пор не привык к отсутствию волос. Все меняется. Он рассматривает Будду и дерево бо.

«Я спал. Спал всю жизнь и ничего не понимал».

Но теперь от вида священного дерева в нем словно что-то встает ото сна.

Ничто не вечно. Кути – это клетка, клетка – это тюрьма. Джайди сидит в тюрьме, а те, кто забрал Чайю, сейчас живут всласть – пьют, веселятся, тискают шлюх. Все непостоянно – вот главное в учении Будды. Карьера, работа, жена, дерево – все может исчезнуть, все может стать иным. Изменение – единственная истина.

Джайди проводит пальцем по чешуйкам высохшей краски и думает, рисовал ли художник с живого дерева, повезло ли ему застать их, или переписывал с фотографии, делал копию копии.

Интересно, вспомнят ли через тысячу лет о том, что росло когда-то дерево бо? Будут ли знать праправнуки Нивата и Сурата и о других видах смоковницы, которых тоже больше нет? Поверят ли, что, кроме одного сорта тика и банановой пальмы, выведенной генхакерами «Пур-калорий», существовали тысячи других деревьев?

«Поймут ли, что нам не хватило ума и быстроты реакции спасти все, а потому приходилось выбирать?»

По улицам Бангкока ходят священники-грэммиты, проповедуют библию и рассказывают истории о спасении: о том, как бодхисатва Ной собрал на огромном бамбуковом плоту осколки гибнущего мира – всех животных, деревья и цветы, о том, как водил их по морю и искал сушу. Только где теперь бодхисатва Ной? Остался лишь Пхра Себ, который скорбит об утратах, но немногое может изменить, да глиняные будды в министерстве природы, что сдерживают наступающую воду благодаря одной лишь удаче.

Силуэт бо теряет очертания. Джайди смотрит на застывшего в медитации Будду сквозь слезы. Кто мог вообразить, что компании-калорийщики уничтожат все фиговые деревья, а с ними погибнет и бо? Единственное, что свято фарангам, – деньги. Он смахивает влагу с лица. Неразумно думать, будто может быть что-то вечное. Как знать – вдруг буддизм тоже когда-нибудь исчезнет?

Джайди встает, подбирает белые одежды и делает ваи в сторону обветшалого образа Будды, который сидит под исчезающим бо.

Снаружи ярко светит луна. Редкие метановые фонари едва выхватывают из темноты дорожку, ведущую под переделанными генетиками тиковыми деревьями к монастырским воротам. Глупо пытаться ухватить то, что нельзя вернуть. Все когда-то умирает. Чайю он уже потерял. Это и есть перемены.

Ворота никто не охраняет. Все уверены, что бывший капитан будет покорно стенать и молить, хвататься за любую надежду вернуть жену, что позволит себя сломить. Джайди даже не уверен, есть ли кому-то дело до его судьбы. Он свою службу сослужил – подвел генерала Прачу под удар, заставил все министерство природы потерять лицо; есть Джайди, нет ли его – какая теперь разница?

Он шагает по полупустым ночным улицам Города божественных воплощений на юг, к реке, к Большому дворцу, навстречу огням, к дамбе, которая бережет Бангкок от наводнения, этого проклятия фарангов.

Впереди мерцают скаты храма Священного столпа, образы Будды проступают в отблесках горящих ароматических свечей. Здесь Рама XII провозгласил, что Крунг-Тхеп не будет покинут, не падет перед фарангами и их приспешниками, подобно Аютии, которая сдалась бирманцам столетия назад.

Под пение девятисот девяноста девяти монахов в шафрановых одеяниях король объявил, что город будет спасен, а защищать его отныне станет министерство природы – возведет могучие дамбы и водохранилища, которые уберегут людей от потопов в сезон муссонов и от штормовых волн. Крунг-Тхеп выстоит.

Джайди шагает и слушает монахов, чьи монотонные, никогда не умолкающие молитвы призывают мир духов на помощь Бангкоку. Было время, и он по дороге на работу падал ниц на холодный мрамор перед главным столпом, просил поддержки у короля, духов и всех неведомых сил, что населяли город. Столп, как волшебный талисман, вселял в него веру.

А теперь он идет мимо, даже не поворачивая к храму головы.

Все преходяще.

Джайди шагает дальше, к людным кварталам вдоль клонга Чароен. Тихо плещут волны. В этот поздний час уже никто не мутит темную воду шестом.

Впереди на одной из затянутых сеткой веранд мерцает свеча. Он подкрадывается ближе.

– Канья!

Его бывший лейтенант смотрит изумленно, тут же прячет эмоции, но Джайди успевает заметить потрясение: она видит обритого, безбрового, уже забытого человека, который улыбается, как сумасшедший, стоя перед ее домом. Капитан, которому даже весело от мысли о том, какое зрелище он собой представляет, снимает сандалии, привидением поднимается по ступеням, открывает сетчатую дверь и входит внутрь.

– Думала, вас уже услали в леса.

Джайди подбирает полы одежды, садится рядом и устремляет взгляд на зловонные воды клонга. В жидком лунном серебре блестит отражение мангового дерева.

– Монастырь, который согласился бы замарать себя присутствием такого, как я, еще надо поискать. Даже Пхра Критипонг не спешит брать врага министерства торговли.

– Сейчас только и разговоров что о растущей власти Торговли, – хмуро замечает Канья. – Аккарат вон уже в открытую говорит о ввозе пружинщиков.

– Вот так да… Фаранги – понятно, но Аккарат…

– При всем моем уважении к королеве, пружинщики бунты не устраивают. – Она вонзает палец в мангостан и снимает багровую, но в темноте будто черную, жесткую шкурку. – Торапи примерят лапу к следу отца.

– Все меняется, – пожимает плечами Джайди.

– Как вообще можно противостоять силе денег? Это же их главное оружие. Когда люди видят, как к их берегам подступает океан богатства, они тут же забывают своих начальников и обязательства. Мы не с подступающей водой воюем, а с деньгами.

– Деньги – привлекательная штука.

Она хмурит брови:

– Только не для вас. Вы и без кути всегда жили как монах.

– Может, поэтому из меня плохой послушник.

– Кстати, вам разве не надо сейчас быть в кути?

– Не мой размах.

Канья смотрит на него настороженно:

– То есть вас не отдадут в монахи?

– Какой из меня монах? Я боец. Сидеть в келье и медитировать толку нет, хотя я сам чуть в это не поверил. После того как украли Чайю, все в голове перемешалось.

– Ее обязательно вернут.

Джайди грустно смотрит на свою бывшую подопечную, удивляясь ее внезапной надежде и уверенности. Почему она, человек, который почти никогда не улыбается и всюду видит печаль, искренне считает, что именно теперь – вот редчайший случай – все будет хорошо?

– Не вернут.

– Вернут!

– Всегда думал, что ты пессимистка.

На ее лице отражается страдание.

– Как вы только не показали им, что сдались. Лицо потеряли окончательно. Должны отпустить!

– Не отпустят. Думаю, и дня не прошло, как ее убили. Я и верил-то до последнего только потому, что любил ее безумно.

– Убили? Откуда вам знать? Вдруг еще держат?

– Как ты верно заметила, лицо я потерял окончательно. Если бы они этого и добивались, уже отпустили бы ее. Значит, хотят чего-то другого. – Джайди задумчиво смотрит на водную гладь клонга. – Сделай мне одолжение.

– Что угодно.

– Дай мне пружинный пистолет.

– Кун… – У Каньи глаза лезут на лоб.

– Не бойся, верну. Со мной идти не надо. Мне бы только хорошее оружие.

– Я…

– Да не бойся же, со мной все будет нормально. К тому же зачем рушить еще и твою жизнь?

– Хотите свести счеты с министерством торговли?

– Аккарат должен понять, что у Тигра еще есть клыки.

– Вы даже не знаете, Торговля ли ее забрала.

– А кто же? Я много себе наделал врагов, но настоящий по большому счету только один. Вот – я, а вот – Торговля, и никак иначе. А меня еще убеждали, что все не так.

– Я с вами пойду.

– Нет. Ты, лейтенант, остаешься присматривать за Ниватом и Суратом. О большем не прошу.

– Пожалуйста, не делайте этого. Я буду умолять Прачу, пойду к…

Он обрывает Канью, пока та не наговорила безобразных вещей. Когда-то Джайди позволял лейтенанту терять перед ним лицо, а потом изливать целое море извинений. Но то время прошло.

– Мне больше ничего не нужно, я всем доволен. Отправлюсь в Торговлю и заставлю их заплатить сполна. Такова камма. Значит, не судьба мне вечно быть с Чайей. Или ей – со мной. Но раз уж мы держимся своей даммы, то еще можем кое-что сделать. Понимаешь, Канья, у нас у всех есть обязанности и перед теми, кто выше нас, и перед теми, кто ниже. Я прожил много жизней: сперва мальчишка, потом чемпион по боксу, потом отец, белый китель. – Ухмыльнувшись, он смотрит на свое одеяние послушника. – Теперь вот монах. Так что не переживай за меня. Прежде чем совсем махну рукой на эту жизнь и отправлюсь навстречу Чайе, пройду еще несколько дорог. – Тут Джайди добавляет со сталью в голосе: – Есть у меня еще дела, и пока их не закончу – не остановлюсь.

В глазах Каньи читается боль.

– Вам нельзя одному.

– Конечно. Со мной будет Сомчай.

* * *

Торговля – министерство, которое чувствует себя безнаказанным, – с легкостью выставляет Джайди на посмешище, крадет его жену и оставляет в его душе дыру размером с дуриан.

«Чайя».

Он пристально рассматривает ослепительно освещенное здание и чувствует себя дикарем, вышедшим из леса, или шаманом, наблюдающим за шествием боевых мегадонтов. На мгновение уверенность покидает его.

«Домой бы, мальчишек повидать».

И все же Джайди здесь, стоит на границе света и тени перед сияющим зданием министерства торговли, где жгут уголь так, будто эпоха Свертывания и не наступала, будто нет плотин, которым надо сдерживать океан.

Там, внутри, скрывается и вынашивает новые планы тот самый человек, что следил за капитаном когда-то давно на якорных площадках; тот, что сплюнул красным от бетеля и неторопливо ушел с таким видом, словно Джайди – не более чем таракан, которого надо раздавить; тот, что наблюдал за позором капитана, сидя возле Аккарата. Он приведет к Чайе. Он – ответ на все вопросы. Ответ, спрятанный там, за ярко освещенными окнами.

Джайди отходит обратно в темноту. На нем и на Сомчае темная, чтобы оставаться незаметными, и удобная, без опознавательных знаков одежда. Сомчай – один из его лучших парней: ловкий, опасный в драке и бесшумный, к тому же умело вскрывает замки и тоже имеет на министерство зуб.

Напарник с крайне серьезным видом рассматривает строение. На лице то же выражение, какое обычно бывает у Каньи. Эта серьезность со временем оставляет отпечаток в каждом кителе – видимо, от работы. Джайди думает, что на самом деле тайцы вряд ли вечно ходят с улыбками, как о них говорят. Всякий раз, слыша смех сыновей, кажется – это в лесу расцвели чудесные орхидеи.

– Дешевая показуха, – говорит Сомчай, глядя на здание.

– Да. Помню их еще мелким подотделом сельхозведомства, а теперь – поди ж ты.

– Сразу понятно, сколько вам лет. Торговля всегда была большим министерством.

– Нет. Это был крохотный департамент – так, недоразумение. – Джайди машет в сторону отверстий хай-тековской конвекционной системы вентиляции, тентов и галерей недавно возведенного комплекса. – Будто опять хотят построить новый мир.

Словно в насмешку над его словами на балюстраду запрыгивают два чешира и начинают себя вылизывать – то исчезают, то возникают вновь и совершенно не боятся, что их увидят. Джайди достает пружинный пистолет и наводит прицел.

– Вот он – главный подарок этого министерства. Ему бы чеширов на герб.

– Не стреляйте.

– Почему? На камму никак не повлияет. Души-то у них нет.

– Кровью они истекают, как все другие животные.

– Бежевые жучки тоже, раз на то пошло.

Сомчай в ответ только чуть склоняет голову. Джайди с недовольным видом засовывает оружие обратно в кобуру. Незачем зря заряды тратить. Еще будет на кого.

– Я служил в отряде, который травил чеширов, – наконец говорит Сомчай.

– Ну, вот теперь и про твой возраст стало ясно.

– У меня тогда была семья.

– Не знал.

– Цибискоз-118Аа. Скоротечный.

– Помню, скверная разновидность. Мой отец от нее умер.

– Да. Очень по ним скучаю. Надеюсь, с новым воплощением им повезло.

– Конечно повезло.

– Тут можно только надеяться, – пожимает плечами Сомчай. – Я и монахом-то стал ради них. Целый год читал молитвы, подношения делал… Только надеяться. – Он бросает взгляд на воющих чеширов и продолжает: – Тысячи вот таких я уничтожил, тысячи. За всю жизнь убил шестерых человек – и ни секунды не жалел, а на них каждый раз рука еле поднималась. – Сомчай ненадолго замолкает и почесывает за ухом купированный нарост фагана. – Я вот думаю иногда: цибискоз – кармическое наказание моей семье за тех чеширов.

– Ну нет. Это же неестественные создания.

– Размножаются, едят, живут, дышат. – Тут Сомчай добавляет, чуть улыбнувшись: – А если погладить, то мурлычут.

– Ффуу…

– Да-да, я сам пробовал. Чеширы такие же настоящие, как вы или я.

– Пустые оболочки, души в них нет.

– А вдруг даже самые жуткие из этих японских чудовищ хоть как-то, да живые? Боюсь, не переродились ли Нои, Чарт, Мали и Прем в телах пружинщиков. Не все же заслужили стать пхи тогда, в эпоху Свертывания, – вдруг некоторые из нас становятся пружинщиками и всю жизнь вкалывают и вкалывают у японцев на фабриках? Людей же сейчас гораздо меньше, чем раньше, так куда, значит, подевались все души? А если они там, в пружинщиках?

Джайди неприятен ход мыслей напарника, но вида он не подает.

– Такого просто не может быть.

– Все равно даже подумать теперь не могу об охоте на чеширов.

– Тогда предлагаю охоту на людей.

Едва в здании через дорогу открывают дверь и наружу выходит министерский работник, Джайди срывается с места. Человек, присев у стойки с велосипедами, начинает снимать с колеса замок. Бывший капитан выхватывает дубинку. Министерский поднимает глаза, видит над собой замахнувшегося незнакомца, ахает, успевает вскинуть навстречу руку, Джайди ударом отбрасывает ее в сторону и, оказавшись совсем рядом, бьет дубинкой прямо по голове.

Подбегает Сомчай:

– Для старика вы уж больно проворны.

– Хватай за ноги, – ухмыляется Джайди.

Они волокут тело через дорогу в темноту между двумя метановыми фонарями. Джайди обшаривает карманы служащего и с торжествующим видом вытаскивает звякнувшие ключи, потом быстро связывает пленнику руки, заматывает глаза и вставляет в рот кляп. Переливаясь пятнами цвета теней, камня и глины, подкрадываются чеширы.

– Они его съедят?

– Тебе-то что? Ты же не дал мне их убить.

Сомчай задумчиво замолкает. Джайди заканчивает с веревками и зовет напарника за собой. Они перебегают дорогу, осторожно подходят к двери, легко поворачивают ключ в замке и входят внутрь.

Глядя на яркий электрический свет, Джайди перебарывает в себе желание найти рубильник и погрузить все министерство во тьму.

– Как же глупо работать ночью и жечь ради этого горы угля.

– Тот, кого мы ищем, сейчас тоже может быть здесь.

– Только если ему крупно не везет, – говорит Джайди, в душе соглашаясь с напарником, и думает, сможет ли – да и найдет ли повод – себя сдержать, когда встретит убийцу Чайи.

Они шагают по освещенным коридорам с видом начальников, редкие встречные не обращают на них внимания, некоторым Джайди быстро с важным видом кивает; наконец останавливаются у стеклянных дверей архива.

– Стекло, – замечает Сомчай.

– Хочешь сперва попробовать? – спрашивает Джайди, уже доставший дубинку.

Ослепительный свет заливает коридор. Напарник достает инструменты и прощупывает замочную скважину. Когда бывшему капитану надоедает долгая возня, он достает дубинку и командует:

– Ладно, брось. Посторонись-ка.

Звонкое эхо разлетается между стенами и быстро гаснет. Как ни странно, на звук никто не прибегает. Зайдя внутрь, они начинают обшаривать ящики. Вскоре Джайди обнаруживает личные дела и надолго с головой уходит в бумаги: перебирает, ищет, рассматривает мутные фотографии, откладывает вроде бы знакомые в отдельную кипу.

– Он меня точно знает – глаз тогда не сводил.

– Еще бы! Вы всем известны.

– Думаешь, он пришел на якорные площадки за чем-то конкретным? Или просто с обычной инспекцией?

– …или министерство хотело заполучить груз Карлайла, а может, какого-то другого дирижабля из тех, которые отказались от посадки, а потом рухнули в оккупированной Ланне[74]. Тут не угадаешь.

– Вот! Вот он!

– У того лицо вроде было поуже. Точно он?

– Точно.

Сомчай, хмурясь, разглядывает дело через плечо Джайди.

– Мелкий чиновник, пешка, ничего не решает.

– Нет, власть у него есть. Я хорошо помню, как он на меня смотрел тогда, на церемонии разжалования. И адрес не указан, просто Крунг-Тхеп.

В коридоре слышны шаги. В проеме у разбитых дверей возникают двое с пружинными пистолетами наперевес:

– Стоять!

Джайди, состроив недовольную мину, быстро прячет за спиной папку.

– Да? Что случилось?

Охранники входят и осматривают помещение.

– Кто такие?

– А ты говоришь «всем известен», – бросает Джайди напарнику.

Тот пожимает плечами:

– Не все же любят муай-тай.

– Играют-то все. Эти наверняка на меня ставили.

Охранники приближаются, командуют встать на колени, обходят сзади, готовясь связать. Джайди бьет локтем наотмашь, хватает одного за рубашку на животе и, извернувшись, ударяет коленом в лоб. Второй спускает курок – из ствола вылетает очередь лезвий, Сомчай хватает его за горло, он роняет пистолет, падает и хрипит через разбитую трахею.

Джайди хватает первого, еще живого охранника, притягивает к себе и сует в лицо фотографию:

– Знаешь его?

Тот мотает головой, широко раскрыв глаза, и тянет руку к пистолету. Капитан отпинывает оружие и бьет ногой по ребрам.

– Рассказывай все, что знаешь! Он из ваших, из аккаратовских.

– Нет!

Джайди ударяет его коленом в лицо – тот воет, брызжет кровь – и садится рядом.

– Говори, или ты – следующий.

Оба смотрят на охранника, хрипящего разбитым горлом.

– Говори.

– В этом нет необходимости.

В проеме – он. Тот, кого с такой жадностью разыскивал бывший капитан.

В архив вбегают вооруженные люди. Джайди выхватывает пистолет, в руку тут же вонзаются лезвия, льется кровь, он разжимает пальцы, хочет выпрыгнуть в окно, его берут в оборот, швыряют на мокрый мраморный пол, кругом летают кулаки, вдали слышен вопль Сомчая. Руки заламывают за спину и сцепляют ротанговыми удавками.

– Наложите жгут, не хочу, чтобы он истек кровью, – командует незнакомец с якорных площадок.

Джайди смотрит, как на предплечье, из которого так и хлещет, кладут повязку. У него кружится голова – то ли от потери крови, то ли от бешеного желания убить врага. Его ставят на ноги. Подводят Сомчая: разбитый нос, залитые красным зубы, заплывший глаз. Позади на полу лежат двое мертвых охранников.

Незнакомец внимательно осматривает пленников, Джайди отвечает дерзким взглядом.

– Капитан, по-моему, вам сейчас положено монашествовать.

Тот кое-как пожимает плечами:

– Кути попалась слишком мрачная. Решил здесь отбывать срок.

– Это можно устроить, – отвечает человек, чуть улыбнувшись, и кивает своим людям. – Отвести наверх.

Их выталкивают из архива и тащат по коридору к лифту, настоящему электрическому лифту со сценами из Рамаяны[75] на стенах, со светящимися кнопками: каждая в форме пасти демона, а по краям – пышногрудые женщины с со-дуангами и чакхе[76]. Двери закрывают.

– Как тебя зовут? – спрашивает Джайди незнакомца.

– Это не важно.

– Ты же подручный Аккарата.

Тот молчит.

Лифт замирает, их выводят на крышу, за которой – пятнадцать этажей пустоты. Джайди с Сомчаем подталкивают к парапету.

– Стойте там, на краю, чтобы вас было видно.

Под дулами пружинных пистолетов они подходят к самой кромке и глядят вниз на тусклые огоньки метановых фонарей.

Значит, вот каково это – стоять в шаге от смерти. Джайди оценивает высоту, смотрит на далекую улицу, на ожидающее его пространство.

– Что ты сделал с Чайей? – спрашивает он незнакомца.

– Так вот почему ты пришел, – с ухмылкой говорит тот. – Потому что тебе ее немедленно не вернули.

В душе Джайди вспыхивает надежда – а вдруг он ошибался?

– Со мной делайте что хотите, а ее отпустите.

Человек отчего-то мешкает с ответом. Оттого, что чувствует за собой вину? По лицу не разобрать – слишком далеко стоит. Так, значит, Чайя в самом деле мертва?

– Отпустите ее, и все. А со мной поступайте как знаете.

Незнакомец по-прежнему молчит.

Джайди думает, стоило ли ему в какой-то момент поступить иначе. Являться сюда – большая наглость, даже если он и считал Чайю потерянной для себя. К тому же этот человек никак не обнадежил и не раздразнил намеком о ее судьбе. Неужели Джайди сглупил?

– Так жива она или нет?

– Неизвестность – это плохо, да? – с ухмылкой спрашивает незнакомец.

– Отпустите ее.

– Ничего личного в этом не было. Имелся бы другой способ… – Незнакомец разводит руками.

Значит, мертва. Теперь Джайди уверен. И ее похищение – часть какого-то плана. Зря дал Праче убедить себя в том, что ее спасут. Стоило тут же нанести ответный удар, собрать всех своих и отомстить, проучить Торговлю как следует.

– Извини, что втянул тебя, – говорит он Сомчаю.

– Вы всегда были Тигром, такая уж у вас натура. Я знал, на что иду.

– Но умирать здесь…

– Умрем – переродитесь в чешира, – улыбается напарник.

У Джайди от такого ответа вырывается булькающий смешок. До чего приятный звук. Такой приятный, что сдерживать его невозможно. Хохот заполняет капитана до краев. Даже охранники начинают фыркать. А от вида теперь веселой физиономии Сомчая приступ смеха накатывает с удвоенной силой.

За спиной слышны шаги.

– Что за праздник? На удивление радостные нам попались воры.

Едва переводя дух, Джайди отвечает:

– Ошибка вышла, мы не воры, мы тут работаем.

– Это вряд ли. Повернись.

Министр торговли. Сам Аккарат во плоти. А рядом с ним… Все веселье вылетает из Джайди одним махом, как водород из пробитого дирижабля. Он так и обмирает: телохранители, «Черные пантеры», элитное королевское подразделение, знак расположения дворца. В министерстве природы никого так не охраняют, даже самого генерала Прачу.

Аккарат отмечает его потрясение чуть заметной улыбкой и начинает внимательно разглядывать пленников. Но Джайди это безразлично – он смотрит на того незнакомца, того незаметного человека, того самого, который… И тут все встает на свои места.

– Так ты не из Торговли. Ты служишь дворцу.

Тот лишь пожимает плечами.

– Что – сразу подрастерял храбрость, капитан Джайди? – любопытствует Аккарат.

– Я же говорил – вы знаменитость, – бормочет Сомчай.

У Джайди снова возникает желание рассмеяться, хотя от того, как все оказалось на самом деле, ему совсем не до веселья.

– За вами в самом деле стоит дворец?

– Министерство торговли набирает силу, а Сомдет Чаопрайя предпочитает иметь надежных партнеров.

Джайди оценивает расстояние до Аккарата. Слишком далеко.

– Даже удивительно, как такой хийя расхрабрился сам сделать грязную работу.

– Это событие нельзя пропустить. Ты нам как кость в горле – причем дорогая кость.

– Значит, лично хотите столкнуть нас вниз? – дразнит его капитан. – Испачкаешь свою камму нашей смертью, грязный хийя? Или вот их заставишь марать руки – пускай в другой жизни станут тараканами и их раздавят десять тысяч раз, прежде чем они заслужат воплощение получше? Пускай станут хладнокровными убийцами ради твоей прибыли?

Телохранители начинают беспокойно переглядываться.

– Тараканом как раз станешь ты, – недовольно отвечает Аккарат.

– Тогда чего ждешь? Докажи, что мужик. Подойди да забери жизнь беззащитных.

Министр мешкает.

– Что – только на словах храбрец?

– Вот теперь ты зашел слишком далеко, белый китель. Слишком.

Министр бросает взгляд на пленника и идет вперед.

Джайди подскакивает на месте, делает разворот и с маху бьет врага коленом в ребра. Охранники вскрикивают. Он прыгает снова – движется плавно, как когда-то на ринге, будто никогда не покидал Лумпини, будто и теперь слышит рев поставивших на него болельщиков, – и одним ударом ломает министру ногу. Отвыкшие от тренировок суставы взрываются болью, но даже со связанными за спиной руками капитан работает коленями достойно своего чемпионского звания. Бьет снова – министр хрипит и, шатаясь, отходит к краю здания.

Джайди делает замах, готовясь столкнуть врага в пустоту, но тут его спину что-то пронзает. Он спотыкается, видит перед собой облако из капелек крови, чувствует, как диски-лезвия прорезают насквозь его тело, теряет ритм, падает навстречу парапету, успевает заметить, что «Черные пантеры» оттаскивают начальника в сторону, бьет снова, надеясь победить последним ударом, слышит вой новой порции лезвий, присвист пружин в пистолетах, выплевывающих диски прямо в его спину, ощущает глубокую жгучую боль. Джайди налетает на край здания, падает на колени, пробует встать, но его оглушает пронзительный высокий звук, теперь уже сплошной визг пружин – стреляют все, кто может.

Аккарат стирает с лица кровь. Сомчай ведет бой с двумя телохранителями.

Джайди больше не управляет собственными ногами. Он даже не чувствует толчка, которым его сбрасывают с крыши.

Он думал, что будет падать дольше.

18

Слухи летят со скоростью пожара в мертвых лесах Исаана. Бангкокский тигр убит. Министерство торговли с каждым днем все могущественнее. Хок Сен нутром чует, как в городе растет напряжение. С лица торговца газетами пропала улыбка, пара патрульных кителей хмуро рассматривают каждого прохожего, продавцы овощей стали воровато озираться.

Тигр убит и, говорят, с позором, хотя никто не знает, как все было. Его в самом деле лишили мужского достоинства? Действительно выставили его голову перед министерством природы для острастки другим белым кителям?

Хок Сена охватывает огромное желание просто забрать деньги и сбежать, но документы в сейфе держат его, словно на привязи. Такого мощного и тайного бурления в стране он не ощущал с самого Казуса.

Старик встает, подходит к ставням, выглядывает наружу, шагает обратно к компьютеру, через минуту встает снова, идет к наблюдательному окну, выходящему в цех, смотрит, как работают тайцы. Воздух словно наполнен электричеством. Буря грянет. Хлынут потоки, ударят приливные волны.

Всюду опасность – и в городе, и на фабрике. Посреди рабочего дня снова пришла Маи с понурым видом: заболел еще один рабочий, на этот раз Сукумвит; отвезли в больницу – уже третью по счету. А там, среди машин, притаилась зараза.

При мысли о зреющей в резервуарах эпидемии у Хок Сена мурашки бегут по спине. Там, где трое, будет больше, если только не сообщить куда следует. Но тогда белые кители сожгут фабрику дотла, а секрет пружин улетит вместе с мистером Лэйком за моря, и пиши пропало.

В дверь стучат.

– Лаи.

Робко входит Маи – напуганная, растерянная, черные волосы растрепаны, темные глаза обшаривают помещение – нет ли фаранга.

– Ушел обедать. Отвезла Вияду?

– Да. В больнице меня не заметили.

– Уже хорошо.

Девушка кланяется и смотрит умоляюще.

– В чем дело?

– Там… там белые кители, много, на всех перекрестках по дороге в госпиталь.

– Тебя останавливали? Расспрашивали?

– Нет, но их очень много, больше, чем всегда. И они очень сердитые.

– Это все из-за Тигра и из-за Торговли. Им не до нас. О нас они вообще не знают.

Маи кивает, но как-то с сомнением, и не уходит.

– Мне здесь непросто работать. Опасно стало… Еще болезни эти… Мне очень жаль, но если я умру… – Она окончательно сбивается. – Простите меня.

– Конечно, конечно. Мало хорошего, если ты заболеешь. – Хок Сен сочувственно кивает, но про себя думает, что вряд ли ей будет спокойнее где-нибудь в другом месте. По ночам его будят кошмары, в которых он все еще в башнях-трущобах среди других желтобилетников, но потом с облегчением вспоминает, что уже вырвался оттуда. В высотках свои эпидемии, а главный убийца – нищета. Хок Сен пробует найти равновесие между страхом перед неизвестной болезнью и уверенностью оттого, что у него есть работа.

Хотя нет никакой уверенности. Из-за такого же самообмана, из-за нежелания понять, что корабль тонет и покинуть его надо, пока дышишь свободно, он слишком поздно оставил Малайю. Маи хватает мудрости распознать это, а он слеп.

– Да, конечно. Тебе стоит уйти. Ты еще молода, ты – тайка, с тобой еще много чего произойдет. – Он вымучивает улыбку. – Много хорошего.

Девушка медлит.

– Чего же ты ждешь?

– Мне бы последнюю зарплату.

– Разумеется. – Хок Сен распахивает небольшой сейф с наличными и вытаскивает красных бумажек, сколько ухватила рука. В порыве безрассудной, самому непонятной щедрости отдает ей всю кучу. – Вот, бери.

Маи ошарашенно делает ваи:

– Спасибо, кун. Спасибо.

– Ерунда. Прибереги их. И неси осторожнее.

В цеху кто-то кричит, следом – еще несколько голосов. Хок Сена охватывает паника. Конвейер встает, и только потом звучат сигналы к остановке.

Он выглядывает за дверь. Внизу Плои машет рукой в сторону ворот. Рабочие бросают места и бегут к выходу. Хок Сен вытягивает шею, силясь разглядеть причину беспорядков.

– Что там?

– Непонятно. – Потом он подбегает к окну, широко распахивает ставни и охает: по широкой улице рядами маршируют белые кители.

– Идут сюда? – спрашивает Маи.

Хок Сен молча переводит взгляд на сейф. «Когда так мало времени…» Нет, глупить больше нельзя: прождал в Малайе, но второй раз ту же ошибку не повторит. Он выгребает все деньги и сует их в сумку.

– Они из-за тех больных пришли, да?

– Это не важно. Иди за мной.

Хок Сен подходит к одному из окон и открывает ставни, за которыми тянется залитая ослепительным солнцем крыша фабрики.

Маи удивленно смотрит на раскаленную черепицу.

– Что это?

– Отходной путь. Желтые билеты всегда готовы к худшему. – Он подсаживает девушку и добавляет с усмешкой: – Все мы параноики.

19

– Ты пояснил Аккарату, что предложение будет действовать недолго? – спрашивает Андерсон.

– Ты еще и недоволен? Радуйся, что он не велел привязать тебя к мегадонтам и порвать на части. – Карлайл подчеркивает свои слова, приподняв бокал с теплым рисовым пивом.

– Ему прямо в руки идут такие ресурсы, мы же взамен просим совсем немного – по историческим меркам вообще пустяк.

– Он и так всем доволен. Зачем ему вы, если перед ним уже белые кители стелятся? У него столько власти было только до переворота двенадцатого декабря.

Андерсон сердит. Он берет пиво, но тут же ставит обратно – этого теплого пойла больше не хочется, от духоты и выпитого сато в голове и так туман. Похоже, сэр Френсис намерен отвадить фарангов от своего заведения – то не держит обещания, то «простите, сегодня льда нет». Вокруг бара сидят несколько клиентов – таких же ошалелых от жары, как и сам Андерсон.

– Зря ты не принял мое предложение сразу, – замечает Карлайл. – Сейчас бы так не маялся.

– Тогда это было предложение хвастуна, который только что потерял целый дирижабль.

– Настолько большой дирижабль, что всей картины за ним не разглядеть?

Андерсон пропускает насмешку мимо ушей. Досадно, что Аккарат отверг помощь так легко, но главная проблема в другом: сейчас Андерсон едва может сосредоточиться на работе – все его мысли и все его время посвящены Эмико. Каждый вечер он разыскивает ее в Плоенчите, уводит прочь от других клиентов и осыпает деньгами. Несмотря на жадность Райли, компания пружинщицы обходится дешево. Через несколько часов сядет солнце, и она снова дерганой походкой выйдет на сцену. В первый раз увидев Андерсона на своем выступлении, Эмико перехватила его взгляд и не отпускала, умоляла спасти от того, что должно было случиться.

– Я не владею своим телом, – ответила она бесцветным голосом, когда Андерсон спросил о происходившем на сцене. – Я не контролирую то, что должна делать по воле конструкторов, мной будто бы изнутри управляют их пальцы, как марионеткой, понимаете? – Ее кулаки сами собой сжимались и разжимались, но слова звучали невыразительно. – Меня создали покорной – во всех смыслах покорной. – И тут же, очаровательно улыбнувшись, обвила его руками, будто и не жаловалась всего секунду назад.

Эмико – животное, послушная собачка. Однако, если говорить с ней осторожно, не приказывать и не подходить слишком близко, возникает совсем другая пружинщица – существо редкое и драгоценное, как живое дерево бо. Сквозь частую сеть продуманно составленных ДНК прорывается душа.

Андерсон размышляет, испытывал бы он большее возмущение, если бы на сцене издевались над настоящим человеком. До чего странно – быть с искусственным существом, с тем, кого создавали и обучали только с одной целью – служить. Эмико признает, что ее душа воюет с телом, что и сама не знает, какая часть натуры – ее собственная, а какая встроена генетически; не знает, идет ли это стремление служить от ДНК собаки и не она ли заставляет быть верной людям, беспрекословно соглашаясь с их превосходством? А может, все дело в годах муштры, о которых Эмико ему как-то рассказывала?

Ритмичный стук сотен шагов по дороге прерывает его размышления. Карлайл, встрепенувшись, вытягивает шею посмотреть, что происходит. Андерсон поворачивает голову и чуть не опрокидывает бокал с пивом.

Всю улицу заполонили белые кители. Пешеходы, рикши и тележки с едой отчаянно жмутся к каменным оградам и стенам фабрик, освобождая путь отрядам министерства природы. Всюду, насколько хватает глаз, ряды пружинных ружей, черных дубинок и ослепительно-белых форм – дракон, неумолимо ползущий к своей цели, суровый лик никогда и никем не завоеванной нации.

– Иисусе и Ной ветхозаветный… – бормочет Карлайл.

– Многовато их.

Будто по сигналу, от строя отделяются двое, входят в бар и с плохо скрытым отвращением разглядывают отупевших от жары и выпивки фарангов.

Всегда апатичный сэр Френсис вылетает им навстречу и отвешивает глубокий ваи.

Андерсон глазами показывает Карлайлу на дверь:

– Нам не пора?

Тот мрачно кивает:

– Только не так явно.

– Теперь уж как выйдет. Думаешь, тебя ищут?

– Вообще-то, я рассчитывал, что пришли за тобой, – напряженно отвечает Карлайл.

Сэр Френсис, переговорив с кителями, обращается к своим клиентам:

– Прошу прощения! Мы закрыты. Все закрыто. Вы должны немедленно покинуть бар.

Компаньоны, пошатываясь, встают.

– Зря я столько выпил, – замечает Карлайл.

Вместе с другими посетителями они бредут на улицу и замирают на выходе, ошалело щурясь на яркое солнце и на колонны белых кителей. Гул шагов сотрясает воздух, скачет между стенами, грозит бедой.

Андерсон говорит Карлайлу прямо в ухо:

– Это же не из-за какой-нибудь провокации Аккарата? Может, что-то вроде того случая с твоим дирижаблем?

Карлайл молчит, но выражение его лица красноречивее любых слов. Сотни кителей маршируют по улице, прибывают все новые и вливаются в эту бесконечную белую реку.

– Похоже, вызвали отряды из провинций – в городе столько никогда не было.

– Это пожарные отряды министерства. Их отправляют на вспышки цибискоза или птичьего гриппа. – Карлайл хочет указать на что-то пальцем, но быстро опускает руку, не желая привлекать к себе внимание. – Видишь нашивки? Тигр и факел. Фактически отряд смертников. Это у них Бангкокский тигр начинал.

Андерсон кивает с мрачным видом. Одно дело – жаловаться на кителей, шутить над их тупостью и жадностью до взяток, и совсем другое – смотреть на боевой строй сияющих форм. Под их ногами дрожит земля, встают клубы пыли, эхо шагов скачет между стенами. Его охватывает нестерпимое желание бежать прочь. Они – хищники, а он – жертва. Интересно, Питерс и Лей тогда в Финляндии наблюдали хотя бы такие признаки наступающих бед?

– Пистолет есть?

– От него больше неприятностей, чем пользы, – отвечает Карлайл.

– Рикши нет, – замечает Андерсон, поискав глазами Лао Гу.

– Вот чертовы желтобилетники! – негромко хохотнув, говорит Карлайл. – Вечно держат нос по ветру. Поспорить готов – все до единого уже попрятались.

Андерсон тянет компаньона за локоть:

– Пойдем. Попробуем не привлекать к себе внимания.

– И куда же?

– Свои носы по ветру ставить. Поглядим, что происходит.

Он ведет Карлайла по боковой улице к главному судоходному клонгу, который выходит к морю, и почти сразу дорогу им преграждает патруль – белые кители, взмахнув пружинными ружьями, приказывают развернуться.

– Похоже, оцепляют весь район – и плотины, и фабрики.

– Карантин?

– Они без масок – значит, не жечь пришли.

– Тогда что – опять переворот, как двенадцатого декабря?

– Если по твоему плану, то рановато. – Андерсон бросает быстрый взгляд на компаньона, который рассматривает белых кителей.

– Или генерал Прача решил атаковать нас первым.

Андерсон тянет Карлайла в противоположную сторону:

– Пойдем ко мне на фабрику. Может, Хок Сен что-нибудь знает.

Вдоль всей улицы люди в форме энергично выпроваживают торговцев из магазинов, приказывают запирать двери. Последние продавцы устанавливают деревянные щиты на витрины, опечатывают замки на фасадах. Мимо марширует еще один отряд.

Они подходят к зданию «Спринглайфа» в тот самый момент, когда из ворот выводят мегадонтов. Андерсон хватает за руку махута, чье огромное животное, остановленное ударом хлыста, нетерпеливо фыркает и перебирает ногами, пока его обтекает группа рабочих с конвейера.

– Где Хок Сен? Босс, желтый билет?

Погонщик в ответ только мотает головой. Поток людей не прекращается.

– Белые кители приходили?

Тот что-то лопочет, но слишком быстро.

– Говорит, они хотят отомстить и вернуть себе лицо, – переводит Карлайл, потом решительно отводит компаньона в сторону.

С фабрики «Чаочжоу» по другую сторону дороги тоже эвакуируют рабочих. Все магазинчики позакрывались, двери заперты, тележки с едой попрятали по соседним домам или в спешке развезли кто куда, из окон под потолком зданий выглядывают редкие тайцы, по улице спешат лишь встревоженные рабочие да маршируют белые кители. Последние сотрудники «Спринглайфа» выбегают наружу, даже не глядя на Лэйка и его спутника.

– Чем дальше, тем хуже, – угрюмо замечает Карлайл. Даже под загаром заметно, что он бледен.

Мимо длинной змеей марширует очередная колонна по шесть человек.

От вида наглухо закрытых магазинов у Андерсона сосет под ложечкой – все будто ждут тайфуна.

– Давай поступим как местные. Пойдем-ка внутрь. – Он берется за тяжелую стальную створку и тянет. – Подсоби.

Вдвоем они закрывают ворота, опускают засовы, потом Андерсон с грохотом устанавливает замок и, привалившись к горячему железу, тяжело выдыхает.

– Так что – мы теперь в безопасности? Или, наоборот, попали в западню? – спрашивает Карлайл, оглядывая запоры.

– Раз мы не в Клонг-Преме, то давай считать, что пока один – ноль в нашу пользу.

Однако в этой игре слишком много переменных, и Андерсону неспокойно. На память приходит восстание грэммитов в Миссури: сперва чувствовалась напряженность, люди шептались понемногу, а потом вдруг начали жечь поля, хотя такого никто и предположить не мог – ни один разведчик даже не подозревал, какие втайне кипели страсти.

История кончилась тем, что он сидел на крыше зернохранилища, кашлял от дыма – пламя стеной шло по полям хайгро, – беспрестанно палил по бунтовщикам из отобранного у нерасторопной охраны пружинного ружья и все думал, отчего никто не заметил приближения катастрофы. Тогда они потеряли предприятие из-за собственной слепоты, теперь происходит все то же самое: сперва взрыв, а потом изумленное понимание того, что мир устроен совсем не так, как казалось.

Прача сделал первый ход в игре, где на кону – абсолютная власть. Аккарат решил все усложнить, или просто стряслась очередная эпидемия – не угадаешь. Глядя на марширующих кителей, Андерсон почти ощущает запах горящих полей хайгро.

– Пойдем, разыщем Хок Сена. Если кто и в курсе дел, так это он.

В офисах на втором этаже пусто. Над благовониями ровно струятся серые ниточки дыма, от легкого ветерка заводных вентиляторов шелестят страницами брошенные прямо на столе бумаги.

Карлайл негромко, но злорадно смеется:

– Что – и помощник пропал?

– Похоже на то.

Дверца сейфа с деньгами открыта. Пропали по меньшей мере тридцать тысяч батов.

– Черт! Скотина. Ограбил.

– Смотри-ка. – Карлайл распахивает ставень, сразу за которым – длинная черепичная крыша фабрики.

– То-то он вечно проверял запоры на этом окне. Я думал, боится, как бы кто не влез.

– Наоборот – сам вылез, – ухмыляясь, говорит Карлайл. – Тебе надо было уволить его при первой возможности.

На улице внизу стихли все звуки, кроме стука ботинок по мостовой.

– Можешь похвалить его при случае за предусмотрительность.

– Знаешь, как тайцы говорят? «Видишь, как бежит желтобилетник, – посторонись. За ним будет мегадонт».

Андерсон в последний раз обводит взглядом контору и шагает к окну.

– Давай посмотрим, куда пошел мой помощник.

– Ты серьезно?

– Раз Хок Сен не жаждал встречи с кителями, то и нам не стоит. К тому же у него определенно был план. – Он взбирается на подоконник, вылезает на залитую солнцем кровлю, встает, трясет ладонями – черепица раскалилась, как сковорода, – часто и тяжело дышит горячим воздухом. За крышей встает здание фабрики «Чаочжоу». Андерсон делает несколько шагов вперед, потом говорит через плечо: – Думаю, туда он и пошел.

Из окна выбирается Карлайл – лицо в поту, рубашка намокла. Компаньоны идут по красноватой черепице сквозь обжигающий воздух. Сразу за крышей провал – переулок, изгибом выходящий на Тханон-Пхошри. С противоположной стены свисает лестница.

– Чтоб меня!

Они смотрят на отделяющие их от земли три этажа.

– Этот твой старый китаец вот так взял да перепрыгнул?

– Похоже. А потом слез по лестнице. – Андерсон вытягивает шею, глядя вниз. – Падать далеко. – Он угрюмо кривит рот, удивляясь изобретательности Хок Сена. – Хитрый мерзавец.

– Приличный прыжок.

– Да уж. Если Хок Сен…

Андерсон не успевает договорить. Мимо проносится Карлайл, перепрыгивает проулок, тяжело падает на крышу соседнего здания, перелетает через голову, но тут же встает и уже через секунду радостно машет рукой.

Андерсон, ругнувшись, прыгает следом. От жесткого приземления лязгают зубы. Он поднимается на ноги, видит, что компаньон уже перелез через край крыши на лестницу, прихрамывая, идет за ним, а когда слезает на мостовую, Карлайл уже изучает местность.

– В эту сторону – на Тханон-Пхошри, к нашим друзьям. Делать там нечего.

– Хок Сен – параноик и наверняка подготовил себе путь отступления заранее, причем вряд ли по главным улицам. – Андерсон делает несколько шагов в противоположном направлении и почти сразу обнаруживает лаз между двумя фабричными стенами.

– Неплохо, – уважительно кивает Карлайл.

Метров сто, обдирая плечи, они протискиваются по узенькому проходу, находят в конце обитую ржавым железом дверь, открывают – из-за кучи белья на них смотрит пожилая прачка. Компаньоны стоят посреди внутреннего дворика, сплошь увешанного выстиранной одеждой, во влажном воздухе играет радуга.

Старушка показывает им, куда идти, и через несколько секунд они оказываются в крохотном сое – тот вскоре переходит в череду извилистых проулков между из невесть чего сделанными хибарами, где живут кули, которые работают на плотинах и возят туда грузы с городских фабрик. И снова цепь мелких улочек: рабочие над тарелками с лапшой и жареной рыбой, лачуги из досок всепогодки, пропахший потом душный полумрак под налезающими друг на друга крышами. Едкий перечный дым вызывает кашель и заставляет их прикрывать рты.

– Вообще не понимаю, где мы. Куда нас занесло? – ворчит Карлайл.

– Да разве важно?

Пот заливает Андерсону глаза, весь выпитый алкоголь уже выветрился. Компаньоны прокладывают себе путь мимо придавленных жарой собак, восседающих на горах мусора чеширов, через бесконечные сумеречные переулки, по узким тротуарчикам – сплошь повороты и углы, – в обход велосипедов, куч металла и кокосового пластика.

Впереди прогал. Их заливает слепящее солнце. Андерсон полной грудью вдыхает сравнительно свежий воздух – пугающая теснота наконец позади. Улица небольшая, но по ней уже едут повозки.

– Знакомое место, – говорит Карлайл. – Тут где-то должен быть продавец кофе, к которому захаживает один мой работник.

– По крайней мере, нет белых кителей.

– Мне надо в «Викторию» – у них в сейфе мои деньги.

– Напомни, сколько за твою голову дают?..

– Н-да, ты прав, наверное. Тогда нужно хотя бы связаться с Аккаратом – узнать, что происходит, решить, как поступать дальше.

– Хок Сен и Лао Гу исчезли. Давай-ка мы тоже заляжем на дно. Можно взять рикшу до клонга Сукумвит, а оттуда на лодке до меня – так мы обойдем стороной фабрики с торговыми кварталами и будем подальше от этих чертовых кителей.

Они подзывают возчика и, не торгуясь, залезают на сиденье.

Вдали от министерских войск Андерсону становится спокойно и даже несколько неудобно за прежний страх: скорее всего, кители шли по своим делам и не стали бы его трогать, не пришлось бы устраивать беготню по крышам. Скорее всего… Нет, предполагать нельзя – слишком мало он знает. Вот Хок Сен не стал ждать – взял деньги и был таков. Андерсон вспоминает его тщательно продуманный отходной путь, прыжок с крыши на крышу, и не может сдержать смех.

– Что смешного?

– Да Хок Сен – все ведь продумал, все заранее устроил. Едва началось – р-раз – и в окно.

– Не знал, что у тебя в штате есть ниндзя на пенсии, – ухмыляется Карлайл.

– Я и сам…

Все повозки вдруг сбавляют ход. Впереди маячит белое пятно. Андерсон привстает, стараясь разглядеть получше.

– Вот черт!

Дорогу перегородили кители.

Карлайл тоже выглядывает вперед.

– КПП?

– Похоже, оцепили не только фабрики, – говорит Андерсон и смотрит назад, но все отходы уже перекрыты быстро растущей толпой прохожих и велосипедистов.

– Рванем? – предлагает компаньон.

Возчик в соседней рикше привстает на педалях, смотрит на затор, садится и начинает раздраженно жать кнопку звонка. Водитель Андерсона поступает так же.

– Все вроде спокойны.

Вдоль улицы у горок пахучих дурианов, корзин сорго и бурлящих рыбой ведер, не проявляя никакого беспокойства, торгуются покупатели и продавцы.

– Думаешь, наврем им чего-нибудь и нас пропустят? – спрашивает Карлайл.

– Черт его знает. Все же интересно, – может, это Прача решил мышцами поиграть?

– Да нет же – генералу ядовитые зубы повыдергивали.

– Как-то непохоже.

Андерсон вытягивает шею, стараясь хотя бы краем глаза рассмотреть, что происходит впереди. Какой-то таец – коричнево-красный загар, на пальцах золото, – размахивая руками, спорит с белыми кителями. Слов не разобрать – подъезжают все новые велосипедисты и тоже начинают трезвонить; они не испуганы – просто раздражены, для них это очередной дорожный затор. Мелодичное дребезжание заглушает остальные звуки.

– Вот черт! – негромко комментирует Карлайл.

Спорщика стаскивают с седла – в воздухе, сверкнув золотым кольцом, мелькает его рука и тут же исчезает за белыми спинами, а вслед за ней ныряют и взмывают обратно, уже блестя кровью, черные дубинки.

Человек пронзительно, по-собачьи скулит. Звонки тут же стихают. Примолкнувшая улица поворачивает головы в одну сторону. В наступившей тишине хорошо слышны прерывистые мольбы спорщика и дыхание, движение сотен тел. Люди дружно и испуганно вздрагивают, как стадо, в которое пробрался хищник, начинают опасливо смотреть по сторонам.

Глухие удары все не прекращаются.

Наконец вскрики стихают. Белые кители распрямляют спины. Один велит толпе ехать дальше – деловитым нетерпеливым жестом, будто люди собрались поглазеть на цветы или на карнавал. Велосипедисты неуверенно давят на педали. Улица постепенно приходит в движение.

– О господи! – садясь, выдыхает Андерсон.

Их возчик привстает, и рикша трогает с места. На лице Карлайла застыла тревога, глаза бегают из стороны в сторону.

– Последний шанс удрать.

Андерсон, не отрываясь, смотрит на кителей.

– Побежим – заметят.

– Мы фаранги, твою мать! Нас и так заметят!

Толпа пешеходов и велосипедистов ползет вперед, просачиваясь через пропускной пункт и обтекая место расправы.

Вокруг тела стоят шестеро кителей. Андерсон смотрит, не сводя глаз: из головы мертвеца струится кровь, в красных ручейках уже жужжат мухи, целиком заныривая в калорийное пиршество. Вокруг, припав к земле, беспокойно бродит тень чешира – к густому озерцу не пускает частокол ног в белых брюках. Обшлага у военных все в бурых точечках – в следах поглощенной кинетической энергии.

Карлайл нервно кашляет. Один из оцепления поворачивает голову на звук, встречается глазами с Андерсоном. Они очень долго смотрят друг на друга. В глазах тайца – неприкрытая ненависть. Наконец китель с вызовом вскидывает бровь и хлопает себя по ноге дубинкой – на штанине остается кровавый отпечаток; бьет еще раз и резким кивком приказывает Андерсону смотреть в другую сторону.

20

Смерть – лишь очередной этап, переход к другой жизни.

Когда Канья думает об этом достаточно долго, то почти верит, что когда-нибудь смирится с такой мыслью. Однако сейчас истина в другом: Джайди мертв, его больше нигде не встретить, и какое бы воплощение он ни заслужил себе этой жизнью, какие бы молитвы ни читала Канья, какие бы подношения ни делала, Джайди уже не будет. Джайди и его жену не вернуть, а его отважные сыновья поймут, что все в мире – утраты и страдания.

Страдания. Боль – единственная истина. И все же юным надо иногда чувствовать радость и доброту, пусть даже желание беречь ребенка от бед привязывает родителей к колесу жизни. Детей надо баловать.

Так думает Канья, пока едет по городу на велосипеде к зданию министерства и тому месту, где поселили потомков капитана. Детей надо баловать.

Всюду на улицах белые патрули. Тысячи ее сослуживцев берут в окружение драгоценные камни в короне Торговли и едва сдерживают захлестнувший их министерство гнев.

Низвержение Тигра, убийство отца, поругание святого.

Белым кителям больно так, словно они опять потеряли Себа Накхасатхиена. Министерство природы скорбит – значит, город будет скорбеть заодно с ним, а если план генерала Прачи сработает, то Аккарат и его ведомство тоже прольют слезы. На сей раз министерство торговли зашло слишком далеко. Даже Пиромпакди говорит, что за такое оскорбление кто-то должен ответить.

У въезда в комплекс она показывает пропуск и катит дальше мимо тиковых и банановых деревьев по выложенным кирпичом дорожкам к жилому сектору. У Джайди всегда был скромный дом – под стать ему самому, но теперь остатки его семьи ютятся в совсем жалком месте. Жестокий финал истории великого человека, который заслуживал лучшего, чем заплесневелый бетонный барак.

Дом одиночки Каньи всегда был больше жилища Джайди. Она прислоняет велосипед к стене и окидывает взглядом казарму. Одно из заброшенных министерством зданий: у входа несколько кустов, сломанные качели, неподалеку заросшее поле для такро – в это время дня оно пустует, и сетка неподвижно висит в жарком воздухе.

Канья стоит у обветшалого дома и смотрит на играющих во дворе детей. Сурата и Нивата среди них нет, – видимо, оба внутри. Может, готовят погребальную урну или ушли приглашать монахов, которые станут петь и помогут их отцу благополучно воплотиться в другом теле.

Она тяжело вздыхает. Нелегкая ей выпала задача, ох нелегкая!

«Почему я? Ну почему? Зачем я должна была служить у бодхисатвы? Почему не кто-то другой?»

Канья всегда подозревала, что он знал о ее больших требованиях и к себе, и к другим, но всегда был собой – непогрешимым, безупречным, выполнял работу, потому что верил в нее, – совсем не таким, как его циничная, сердитая помощница; совсем не таким, как остальные, служившие в надежде на хорошую зарплату и на то, что какая-нибудь юная торговка непременно обратит внимание на белую форму и на человека, имеющего власть прикрыть ее маленький бизнес.

Джайди сражался как тигр, а умер как вор: ему отрезали руки и ноги, потом выпотрошили, кинули на съедение псам, чеширам и воронам – почти ничего не осталось. Окровавленную голову с членом во рту прислали в министерство. Это было объявлением войны, только никто не знал, с кем воевать, хотя все и подозревали Торговлю. Одна Канья, его лейтенант, могла бы открыть тайну последнего похода капитана, но решила молчать, и теперь ей страшно стыдно.

С гулко стучащим сердцем она идет вверх по лестнице. Зачем этот треклятый достопочтеннейший Джайди полез в министерство торговли, почему не внял предупреждениям? Как теперь смотреть в глаза его сыновьям? Надо обязательно сказать им, что отец был хорошим бойцом и имел чистые помыслы. «А теперь мне еще и забирать его вещи. Спасибо вам большое, капитан. Они все-таки принадлежат министерству».

Канья стучит в дверь и отходит на пару ступеней вниз – дает время приготовиться. Ей открывает один из мальчиков, вроде бы Сурат, делает глубокий ваи и кричит в дом:

– Это старшая сестра Канья.

Вскоре на порог выходит старушка с заплаканными глазами – теща капитана, – на поклон гостьи отвечает еще более уважительным поклоном и приглашает войти.

– Простите, что беспокою.

– Ну что вы.

Мальчики с серьезным видом наблюдают за Каньей. В прихожей все неловко замирают. Наконец старушка спрашивает:

– Вы ведь за вещами пришли?

Ответить не поворачивается язык – сил хватает лишь на кивок. Лейтенанта отводят в спальню – беспорядок без слов говорит о царящем в доме горе. Мальчики смотрят, как их бабушка указывает на втиснутый в самый угол комнаты стол, где стоит коробка с вещами капитана и бумаги, которые он изучал.

– Больше ничего? – спрашивает Канья.

Старушка слабо пожимает плечами:

– Все, что он взял, когда сжигали дом. Я ничего не трогала. Оставил все тут и ушел в ват.

– Кха, конечно. Простите меня. – Лейтенант прячет смущение за улыбкой.

– За что они с ним так? Неужели им было мало?

– Я не знаю…

– Вы их найдете? Отомстите?

Канья мешкает – на нее глядят Ниват с Суратом. От их прежней игривости не осталось и следа. У них вообще ничего не осталось. Наконец она делает ваи и отвечает:

– Я найду их. Клянусь. Даже если на это уйдет вся жизнь.

– Обязательно забирать его вещи?

– Знаете, так положено. Мне следовало прийти раньше, но… – Она беспомощно замолкает. – Мы надеялись, что все образуется и его примут обратно. Если там какие-то личные вещи, я их верну, но оборудование надо забрать.

– Понимаю, оно ценное.

Кивнув и присев на колени, Канья берет забитую доверху коробку из всепогодки. В полном беспорядке плотной кучей свалены документы, конверты, приборы, обойма лезвий для пружинного пистолета, дубинка, пластичные наручники, папки с документами.

Она представляет, как капитан складывал вещи: Чайи уже нет, остальное вот-вот отнимут – тут не до аккуратности. Среди прочего находит фотографию – кадет Джайди рядом с кадетом Прачей, оба молодые и самонадеянные – и задумчиво ставит ее на стол.

Старушка уже ушла, а мальчики еще тут, смотрят воронами. Она протягивает им фотографию. Помешкав, Ниват берет снимок и показывает брату.

Канья быстро просматривает остальное – все, похоже, имущество министерства – и чувствует смутное облегчение: не надо будет приходить сюда во второй раз. Тут ее внимание привлекает деревянная коробочка. Внутри поблескивают чемпионские медали за победы на ринге. Она тоже отдает их притихшим мальчикам, которые тут же склоняют головы над знаками отцовских побед, а сама начинает перелистывать бумаги.

– Тут вот еще, – говорит Ниват и показывает конверт. – Это тоже нам?

– В медалях лежало? – спрашивает она, не отрываясь от большой коробки. – А что там?

– Фотографии.

– Дайте-ка сюда, – заинтересовавшись, командует Канья.

Все это похоже на материалы о тех, кого Джайди в чем-то подозревал. Много Аккарата. Фаранги – тоже много, их хищно-радостные лица бледными призраками окружают министра; ничего не подозревающий Аккарат тоже улыбается – явно рад такой компании. Она перебирает снимки. Незнакомые люди – снова фаранги, скорее всего торговцы. Вот толстяк, отъевшийся на заморских калориях, – какой-нибудь представитель «Пур-калорий» или «Агрогена» с Ко-Ангрита – жаждет наладить связи в едва открывшем границы государстве, в министерстве, чья власть день ото дня сильнее. А это Карлайл – тот, что потерял дирижабль. Канья чуть кривит губы в улыбке – вот уж кому было досадно. Она смотрит на следующую фотографию и ахает.

– Что? Что там? – любопытствует Ниват.

– Нет, ничего. – Слова даются с трудом.

На снимке сама Канья – выпивает с Аккаратом на его прогулочном судне; кадр сделан длиннофокусным объективом – детали размыты, но лица видны.

«Джайди знал».

Она очень долго смотрит на фото, напоминая себе, что надо дышать; смотрит и размышляет о камме, о долге. Сыновья капитана молча глядят на нее, а лейтенант думает о своем командире, который никогда не упоминал о снимке, о том, что известно людям его ранга, о чем молчал он сам – о том, что иные тайны стоят дороже человеческой жизни. Хорошо все взвесив, Канья кладет снимок в карман, а остальное засовывает обратно в конверт.

– Там какая-то подсказка?

Она медленно кивает, мальчики тоже – и больше ни о чем не спрашивают. Хорошие парнишки.

Потом Канья осматривает комнату на случай, если пропустила что-нибудь важное, ничего больше не находит и берет забитую приборами и документами коробку – тяжелую, но не тяжелее той фотографии, которая, словно кобра, затаилась в нагрудном кармане.

Выйдя на улицу, она заставляет себя сделать глубокий вдох, и смрад собственного бесчестья щиплет ей нос. Оглянуться и на прощание посмотреть на мальчиков не хватает духа. Эти сироты платят за несгибаемую храбрость своего отца, страдают оттого, что Джайди нашел равного по силам соперника. Вместо сбора дани на улицах и ночных рынках капитан избрал себе настоящего врага – безжалостного и непреклонного.

«Я пыталась вас предупредить. Не надо было туда идти. Я пыталась», – думает Канья, стоя с закрытыми глазами.

Укрепив коробку в корзине велосипеда, она катит по комплексу и к тому времени, когда подъезжает к главному зданию, успевает взять себя в руки.

Под банановым деревом стоит Прача и курит сигарету «Золотой лист». К своему удивлению, Канья спокойно смотрит ему в глаза и, подойдя поближе, делает ваи. Тот отвечает на приветствие легким наклоном головы:

– Привезла его вещи?

Она кивает.

– Видела его сыновей?

Снова кивок.

Генерал мрачнеет.

– Помочились посреди нашего дома, оставили его тело у нас на пороге. Хоть это и невозможно, забрались в само министерство и швырнули вызов нам прямо в лицо. – Прача стискивает сигарету зубами. – Теперь ты главная, капитан Канья. Люди Джайди в твоем подчинении. Пора дать бой, как он того всегда хотел. Пролей кровь министерства торговли, капитан. Верни нам лицо.

21

Стоя у самой кромки на вершине полуразваленной башни, Эмико смотрит на север.

Она ничего не может с собой поделать – приходит сюда каждый день с тех пор, как Райли подтвердил, что деревня пружинщиков существует, с тех пор как Андерсон-сама только упомянул о ней. Даже в постели с Андерсоном или у него дома – тот иногда оставляет девушку у себя и платит столько, сколько ей не заработать в баре за несколько дней, – Эмико думает только о месте, где нет клиентов и хозяев.

Север.

Она глубоко втягивает воздух и чувствует запах моря, горящего навоза и аромат ползучих орхидей. Там, внизу, волны широкой дельты Чао-Прайи плещут о стены дамб и плотин. Вдали проступает плавучий район Тонбури: шаткие бамбуковые плоты, дома на сваях. Из воды среди останков затонувшего города выступает пранг Храма зари[77].

Север.

Из задумчивости ее выводят крики снизу. Спустя мгновение мозг начинает отделять слова от шума, а еще через секунду переключает языковой режим с японского на тайский. Звуки становятся словами, слова – воплями.

– Всем спокойно!

– Май ао! Нет! Нет-нет-нет!..

– Лечь! Мап лон дияо ни! Лицом вниз!

– Пожалуйста, не надо! Нет-нет-нет!..

– Лежать!

Эмико, склонив голову, внимает перебранке. У нее хороший слух – еще один дар создателей наряду с гладкой кожей и собачьим стремлением служить.

Снова крики. Топот. Треск. По спине пробегает холодок. На девушке только брюки в обтяжку и едва прикрывающий грудь купальник. Остальное – уличное – она приготовила и оставила внизу.

Кричат уже громче. Кто-то страшно вопит – от боли, дикой первобытной боли.

Белые кители. Облава. Накатывает волна адреналина. Нужно успеть уйти с крыши. Эмико подбегает к лестнице и замирает, услышав топот на нижних пролетах.

– Отделение-три. Все чисто!

– Фланги?

– Все спокойно!

Она захлопывает дверь, прислоняется к ней спиной, понимает, что попала в ловушку – кители уже на лестнице, – и бежит искать другой выход.

– Проверить крышу!

Эмико замирает на самом краю. В тридцати футах ниже выступает ближайший балкон – часть пентхауса (когда-то жилье в башне считалось роскошным). От вида крохотного пятачка кружится голова: под ним огромная пустота до самой дороги, по которой идут люди размером не больше жучков.

Порыв ветра толкает к самому краю. Эмико взмахивает руками, едва не падает – будто духи воздуха хотят ее убить, – снова смотрит на балкон – нет, невозможно – и бежит обратно, выискивая по пути, чем бы заклинить дверь. Кругом только обломки кирпичей, черепицы да сохнущее на веревках белье и больше ни… Тут Эмико замечает черенок старой швабры, хватает его, с силой упирает в раму. Петли так проржавели, что дверь прогибается. Всепогодка крепче железа. Морщась, она нажимает еще сильнее.

Надо искать другой вариант, – пометавшись, как ополоумевшая крыса, девушка уже закипает изнутри. Жирный красный шар солнца ползет к горизонту, по разбитой крыше протянулись длинные тени, среди которых она кружит в панике. Тут ее взгляд падает на белье: а если спуститься по веревке? Эмико пробует порвать одну – та слишком крепкая, к тому же хорошо привязана, – дергает еще раз…

За спиной от удара вздрагивает дверь. Кто-то, ругнувшись, кричит:

– Открывай!

Снова сильный удар. Распорка пока держит.

Ни с того ни с сего в голове всплывают слова Гендо-самы, говорящего Эмико: «Ты совершенна. Ты идеальна. Ты восхитительна». Вспомнив слова старого мерзавца, она, оскалившись, дергает веревку сильнее, вкладывая в рывок ненависть к этому змею, который любил ее, а потом взял и просто вышвырнул. Веревка режет пальцы, но не поддается. Гендо-сама. Предатель. Вот так она и умрет – идеальная, но обратного билета почему-то недостойная.

«Я сгораю».

Идеальная.

Еще один глухой удар – и дверь трещит. Эмико бросает веревку и снова начинает отчаянно искать другой вариант спасения. Кругом только камни да воздух, будто она в горах, на большой высоте. На идеальной высоте.

Из проема летят куски разбитой петли, дверь немного отходит от косяка. Оглянувшись в последний раз, девушка бежит к краю здания, в надежде все-таки найти там какой-нибудь спуск, и резко замирает, размахивая руками перед бездной. Только ветер – ни ухватиться, ни слезть. Она опять смотрит на веревки: а если…

Дверь слетает с петель. Из проема с пружинными пистолетами наперевес выскакивают двое белых кителей, застывают на мгновение, замечают Эмико и уже на бегу кричат:

– Эй, ты! Иди сюда!

Она смотрит вниз: люди на улице не больше точек, балкон размером с почтовый конверт.

– Стоять! Йут дияо ни!

Кители мчат к ней со всех ног, уже оставили позади полкрыши, но при этом движутся поразительно медленно – не быстрее, чем течет мед в холодный день.

Эмико глядит на них озадаченно: до чего неторопливый бег, словно вокруг не воздух, а рисовая каша, каждый жест будто растянут. С ними то же, что и с тем человеком, который хотел ее зарезать тогда, на улице, – все происходит на невероятно, немыслимо низкой скорости.

Идеальная. Улыбнувшись, она делает шаг на выступ крыши.

Кители раскрывают рты, хотят что-то крикнуть, поднимают и наводят пистолеты. Эмико смотрит прямо в узкую щель дула. Мелькает мысль: а вдруг замедлилась именно она? И вдруг то же произошло и с силой тяжести?

Порывы ветра влекут ее прыгнуть, духи воздуха толкают, накидывают на лицо сеть черных волос. Девушка отбрасывает их в сторону, с умиротворенной улыбкой смотрит на преследователей – те все бегут, все целят – и делает шаг назад. Глаза кителей лезут на лоб, пистолеты вспыхивают красным, из стволов вылетают диски. «Один, второй, третий, – считает Эмико, – четвертый, пятый…»

Гравитация рывком утягивает ее вниз. Диски-лезвия и люди исчезают. Она с силой ударяется о балкон, колени бьют в подбородок, лодыжку сильно выкручивает. Скрипит металл. Ее отбрасывает к ограде, которая от толчка вылетает наружу, Эмико падает следом, но успевает схватить рукой обломок медных перил и повисает над бездной.

Пространство соблазняет свободным падением, подталкивает порывами горячего ветра. Тяжело дыша, девушка подтягивает себя вверх по накренившемуся балкону. Ее трясет, болят ушибленные места, но руки и ноги действуют – кости целы. «Идеальна». Эмико забрасывает ногу и ползет в безопасное место. Скрежещет металл старинных креплений. Она вся горит и хочет только одного – лечь и соскользнуть с шаткого выступа в пустоту.

Наверху кричат. Белые кители выглядывают с крыши, наводят пружинные пистолеты. Диски летят вниз серебряным дождем, рикошетом выбивают искры, взрезают ее кожу. Страх придает сил. Эмико бросает себя на стеклянные двери. «Идеальна». Искры осколков вспарывают ладони. В облаке острого крошева она вваливается в чье-то жилище и бежит, превращаясь в размытое пятно в глазах изумленных людей – неимоверно медленных, словно замерзших.

Распахнув с лету очередную дверь, Эмико выскакивает в коридор, видит белых кителей и мчит прямо сквозь толпу, слыша растянутые удивленные возгласы, к лестнице. Вниз, вниз, вниз по ступеням, оставляя преследователей и их крики позади, далеко наверху.

Ее кровь превратилась в жидкий огонь, пролеты пышут жаром. Перед глазами плывет. Споткнувшись, она приваливается к стене – даже горячий бетон холоднее ее кожи – и, оступаясь, бежит вперед. Слышен звук погони – возгласы и топот ботинок.

Вниз по спирали, сквозь кучки жильцов, распихивая перепуганных облавой людей. В голове от перегрева каша бредовых мыслей.

Крохотные капельки пота выступают через бессмысленно мелкие поры, но в горячем влажном воздухе чувства прохлады они не приносят. Девушка еще никогда не ощущала на себе влагу – только вечную сухость…

Она задевает кого-то, и человек отскакивает, испуганный жаром ее кожи. Эмико пылает. В толпе не скрыться: конечности мелькают, как у мультяшных персонажей в детских блокнотах, которые надо перелистывать веером, – стремительно, но так угловато, что люди не сводят глаз.

Протиснувшись в дверь, ведущую с лестницы, она выбегает в коридор и прислоняется к стене. В теле такое пекло, что почти невозможно разлепить глаза.

«Я прыгнула. Прыгнула».

Адреналиновый шок, смесь ужаса и амфетаминовой эйфории. Ее трясет – характерная дрожь пружинщиков. Все внутри закипает, накатывает слабость. Прижавшись к стене, она впитывает прохладу камня.

«Воды. Льда».

Сдерживая дыхание, Эмико пробует расслышать, где сейчас преследователи, но в голове шум и туман. Далеко ли уже убежала? Сколько пролетов осталось позади?

«Продолжай идти. Вперед!» – приказывает она себе и тут же падает.

Пол холодный. Воздух, вырываясь из легких, царапает горло. Ее топ разорван, на руках и плечах кровавые ссадины от стекла. Эмико вытягивает руки, растопыривает пальцы и прижимает ладони к камню – хочет впитать прохладу. Глаза закрываются.

«Вставай!»

Но сил уж нет. Еще одна попытка заставить сердце стучать тише, расслышать погоню, но трудно даже дышать. Ей так жарко, а пол такой холодный.

Девушку хватают – кто-то вскрикивает, – бросают, хватают снова. Кругом белые кители. Ее тащат вниз по лестнице, бьют, снова орут, но она благодарна этим людям, потому что знает – скоро окажется на улице посреди вечерней прохлады.

Их слова пролетают мимо ушей, Эмико ничего не понимает; все вокруг – лишь неясные звуки и жаркая головокружительная темнота. Говорят не по-японски – значит, дикари, никто из них не идеален, как…

Внезапный поток воды заставляет ее закашляться, еще один заливает рот и нос.

Девушку трясут, бьют, что-то кричат в лицо, спрашивают, требуют ответов, потом хватают за волосы и суют лицом в ведро с водой – хотят покарать, утопить, убить, а у нее в голове лишь одно: «Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо». Ученые сделали ее идеальной: еще минута – и пружинщица, которую сейчас бьют и оскорбляют, остынет.

22

Белые кители повсюду: проверяют документы, патрулируют ночные рынки, конфискуют метан. Дорога через город заняла у Хок Сена несколько часов. По слухам, всех малайских китайцев поместили в башни к желтобилетникам и вот-вот отправят кораблями на юг, обратно за границу, на милость зеленых повязок. Осторожно пробираясь тесными переулочками домой к драгоценностям и банкнотам, он жадно ловит каждый негромкий разговор, а вперед на разведку отправляет Маи – ее местный говор не вызовет подозрений.

Уже темнеет, а до цели по-прежнему далеко. Украденные из «Спринглайфа» деньги лежат в сумке тяжелым грузом. Ему то кажется, что Маи сдаст его кителям в обмен на часть награбленного, то он видит в ней свою дочь, которую надо защитить от грядущей беды.

«С ума схожу – надо же спутать глупую тайскую девчонку с собственным ребенком».

И все же Хок Сен доверяет этому хрупкому подростку, чьи родители были фермерами-рыбаками, и надеется, что Маи, которая оставалась ему преданной, даже когда он начал терять влияние на фабрике, не предаст и теперь, когда его преследуют.

Стало совсем темно.

– Почему вы боитесь? – спрашивает Маи.

Старик пожимает плечами: ей не понять – слишком уж мала, – насколько запутанная сложилась ситуация. Для нее это пусть и жуткая, но всего лишь игра.

– В Малайе, когда смуглые люди напали на желтых, происходило то же самое – все мгновенно переменилось. Откуда ни возьмись – религиозные фанатики: на головах зеленые повязки, в руках мачете… Так что осторожность совсем не помешает.

Он выглядывает из укрытия и тут же ныряет обратно: неподалеку белый китель клеит на стену очередную фотографию в черной рамке. Бангкокский тигр. Джайди Роджанасукчаи, который сперва пал так стремительно, а теперь так же быстро, как птица, становится святым. Хок Сен хмурит брови – вот она, политика.

Человек уходит, и старик снова выглядывает на улицу. Вечерняя, пусть и относительная прохлада понемногу выманивает людей из домов. Во влажном полумраке горожане идут кто за покупками, кто ужинать к любимой тележке с сом тамом. В свете официально разрешенных метановых фонарей белые формы отливают зеленым. Эти ходят группами, как шакалы в поисках раненой дичи. Перед домами и магазинчиками стоят небольшие алтари в честь Джайди: фотографии обрамлены бархатцами, горят свечи – знаки сплоченности, мольба людей защитить их от ярости кителей.

По национальному радио – обвинительные речи. Генерал Прача, старательно избегая имен, говорит, что королевство необходимо защитить от тех, кто жаждет его краха; в заведенных вручную приемниках голос будто жестяной. Продавцы, домохозяйки, нищие, дети – смуглая кожа празднично мерцает в зеленоватых отсветах. То тут, то там среди шелеста пасинов и бряцанья упряжи в руках одетых в красное с золотом погонщиков мегадонтов светлыми пятнами ходят белые кители – глядят сурово и ищут любой повод сорвать злость.

– Проверь-ка, безопасно ли там, – подталкивает Хок Сен девушку.

Маи возвращается минуту спустя, взмахом руки зовет за собой, и они снова прокладывают себе путь сквозь толпу, которая выдает присутствие кителей тишиной: смех влюбленных парочек стихает, дети перестают бегать, лица смотрят в землю.

Идут по ночному рынку. Кругом свечи, сковороды с лапшой, тени чеширов.

Впереди кричат. Маи мчит вперед на разведку, тут же прибегает назад и тянет старика за собой:

– Кун, идемте скорее, пока они отвлеклись.

Группа белых кителей стоит возле своей жертвы: у тележки, схватившись за разбитое колено, лежит старая женщина, дочь пробует поднять ее на ноги. В зеленоватом метановом свете среди лужиц острого соуса, ростков фасоли и лайма блестят, как бриллианты, осколки стеклянных поддонов, где хранились продукты.

– Давай-ка, тетушка, показывай – у тебя тут должны быть еще деньги. Думала, сможешь нас подкупить, а сама жжешь топливо, за которое налоги не платила, – говорят кители, ковыряясь дубинками в завалах.

– За что? Что мы вам сделали?! – кричит дочь торговки.

Один из мужчин смотрит на нее презрительно.

– За то, что принимали нас как должное, – говорит он, снова бьет старуху по колену – та воет, дочь прикрывает голову руками – и командует своим: – Их газовый баллон – к остальным. Нам еще три улицы обходить. – Потом оборачивается, обводит взглядом притихшую толпу. Хок Сен обмирает.

«Стой спокойно. Без паники. Главное – молчать, тогда не заметит».

– Все видели? А теперь расскажите своим друзьям. Мы вам не псы, которых надо кормить объедками. Мы тигры. Бойтесь! – усмехнувшись, говорит белый китель и взмахивает дубинкой. Люди бегут врассыпную, а с ними и Хок Сен с Маи.

В соседнем квартале старик прислоняется к стене и тяжело дышит. Город стал сплошным кошмаром, опасность теперь – за каждым углом. Неподалеку похрипывает приемник. Передают новости: доки и фабрики закрыты, проход в прибрежные районы только по пропускам.

У старика по спине пробегают мурашки: история повторяется, снова вокруг встают стены, а он застрял в городе, как крыса в западне. Хок Сен усилием воли гасит приступ паники. Пока ничего неожиданного, хотя есть и непредвиденные обстоятельства. Сейчас первым делом – дойти до дома.

«Бангкок не Малайя. В этот раз ты готов».

Вскоре возникает знакомый запах трущоб, уже видны хибары Яоварата. Старик с девушкой шагают по узким переулочкам мимо людей, которые Хок Сена не знают. Он снова душит в себе наплыв страха: если кители припугнули здешних крестных отцов, то тут тоже стало опасно. Потом открывает непослушную дверь в свою лачугу и приглашает Маи войти.

– Ты хорошо поработала. – Хок Сен запускает руку в сумку и вытаскивает большой комок краденых купюр. – Захочешь получить еще – приходи завтра.

Девушка ошеломленно глядит на богатство, которое ей отдают с такой легкостью.

По уму, стоило бы ее удавить – так она точно не станет нападать ради остальных денег. Хок Сен отгоняет эту мысль. Все-таки Маи проявила преданность, а доверять хоть кому-то надо. К тому же она тайка – теперь, когда шкура желтобилетника и чешира стоят одинаково, это полезная компания.

Девушка сует деньги в карман.

– Дорогу отсюда сама найдешь?

– Я ж не желтобилетница, мне-то чего бояться? – замечает она с ухмылкой.

Хок Сен отвечает ей улыбкой, а сам думает: когда жгут поле, где зерна, а где мякина, никто уже не разбирает.

23

– Проклятый Прача! Проклятые кители!

Карлайл – грязный и небритый – бьет кулаком по балконным перилам. Он уже неделю не может попасть к себе в «Викторию»: в район фарангов никого не пускают. Его одежда в тропическом климате быстро поистрепалась.

– Якорные площадки закрыты, шлюзы – тоже, на причалы нельзя. Чертовы белые кители! – Он заходит обратно в комнату и наливает себе выпить.

Его раздражение только веселит Андерсона.

– Говорил я – не дразни кобру.

– Да не дразнил я! Это кого-то в министерстве торговли осенило, вот и устроили бардак. Чертов Джайди! – бесится Карлайл. – Могли бы и сообразить, что выйдет боком.

– Думаешь, Аккарат?

– Он не такой дурак.

– Это не важно. – Андерсон приветственно поднимает стакан с теплым виски. – Уже неделя, как все закрыто, а белые кители, похоже, только входят во вкус.

– Вот только не делай такое довольное лицо, – шипит Карлайл. – У тебя ведь тоже неприятности.

– Откровенно говоря, я не очень переживаю. От фабрики был свой толк, теперь его нет. – Андерсон отпивает виски и продолжает, чуть подавшись вперед: – Сейчас я хочу знать: Аккарат в самом деле так хорошо подготовился, как ты говорил? – Он кивает в сторону города. – Потому что ему, похоже, не хватает сил.

– Ты находишь это смешным?

– Я нахожу, что, если он сейчас в изоляции, друзья ему не помешают. Я хочу, чтобы ты снова с ним связался и предложил нашу чистосердечную поддержку.

– У тебя уже другое предложение? Не то, после которого он хотел бросить тебя под мегадонтов?

– Предложение то же. Как и вознаграждение. – Андерсон делает еще глоток. – Только в этот раз Аккарат, надеюсь, будет готов выслушать доводы.

Карлайл хмуро глядит на зеленый метановый огонек.

– У меня что ни день, то новые убытки.

– А как же твой козырь – насосы на плотинах?

– Перестань меня поддразнивать. Этих мерзавцев даже не запугаешь – они просто не принимают переговорщиков.

Ухмыльнувшись, Андерсон говорит:

– Как-то неохота ждать, пока придут муссоны и белые кители сообразят, что к чему. Устрой мне встречу с Аккаратом. Предложим ему все, что захочет.

– Думаешь, вот так просто сплавал на Ко-Ангрит и привез оттуда революцию? И кто ее устроит – пара клерков да капитанов? Может, еще кучка младших торговых представителей, которые только и делают, что пьют и ждут, когда наступит голод и королевство снимет все эмбарго? Напугал.

– Если мы и придем, то из Бирмы, причем так, что никто не заметит, пока не будет слишком поздно. – Андерсон долго и пристально смотрит на Карлайла. Наконец тот отводит взгляд и спрашивает:

– Значит, те же условия? Никаких изменений?

– Да. Доступ к банку семян и человек по фамилии Гиббонс. Больше ничего.

– А взамен?

– Что захочет: деньги на взятки, золото, бриллианты, нефрит… Ударные войска.

– Ого! Так ты не шутил насчет Бирмы.

Рукой, в которой держит стакан, Андерсон указывает в сторону темного окна:

– Мое прикрытие пошло прахом. Либо я это признаю и двигаюсь дальше, либо, поджав хвост, бегу в Де-Мойн. Буду честен: «Агроген» всегда идет ва-банк – с тех самых пор, как ее основали Винсент Ху и Читра Д’Алесса. Так что неприятных историй мы не боимся.

– Вроде тех, что были в Финляндии?

– Надеюсь, в этот раз расходы окупятся лучше.

– Ну дела… Хорошо, устрою встречу. Но и обо мне потом не забудь.

– «Агроген» всегда помнит о друзьях.

Андерсон провожает гостя к выходу, закрывает за ним дверь и размышляет о том, как же сильно меняют человека внезапные трудности. Всегда нахальный и самоуверенный Карлайл растерян: понял, что на фоне других сейчас выделяется так, словно у него синяя кожа, осознал, что в любой момент кители могут согнать всех фарангов в лагеря или просто убить и никому до этого не будет дела. Вся его вера в себя внезапно оказалась отброшена, как ненужная защитная маска.

Андерсон выходит на балкон и смотрит в ночь – в сторону далекого океана, Ко-Ангрита и тех сил, что терпеливо выжидают своего часа на границе королевства.

Еще немного – и пора.

24

Пока белые кители громят и карают, Канья пьет кофе в магазинчике, где подают лапшу. Немногочисленные посетители угрюмо притихли в углу – слушают бой по муай-таю по приемнику с ручным заводом. Не обращая на них внимания, она сидит на скамейке для клиентов одна – устроиться рядом никто не смеет.

Раньше кто-то, может, и рискнул бы составить ей компанию, но теперь, когда кители показали зубы, таких нет. Команда Каньи ушла вперед – рыщут, как шакалы, в поисках добычи, избавляются от прошлого, рвут прежние связи, начинают все с нуля.

Хозяин лавочки склонил голову над горячими мисками с лапшой; с подбородка течет пот, в капельках на лице отражаются голубые язычки запрещенного метана. Торговец наверняка проклинает тот день, когда купил этот газ на черном рынке.

Звук кипящих в воке сен-ми для супа временами перекрывает жестяное потрескивание приемника и приглушенные вопли со стадиона Лумпини.

Канья потягивает кофе и, мрачно ухмыляясь, смотрит на прячущих глаза слушателей. Силу они понимают. Пока министерство было добрым, не обращали внимания, даже посмеивались, но едва кители начали размахивать дубинками и поигрывать смертоносными пружинными пистолетами, вести себя стали совсем иначе.

Сколько она уже разгромила нелегальных горелок – вроде этой, вроде тех, какими пользуются в бедных лавочках с лапшой и кофе, когда не могут заплатить за разрешенный, облагаемый налогом метан? Наверное, сотни. Газ слишком дорог, дать взятку дешевле. Правда, на черном рынке нет тех добавок, которые придают пламени безопасный зеленый оттенок, но таков риск, и на него шли охотно.

«До чего просто было нас подкупить!»

Канья прикуривает от огня, грозящего неприятностями хозяину лавки; тот не мешает и делает вид, что ее здесь вообще нет. Удобно обоим: она будто бы не белый китель, заметивший запрещенную горелку, а он вовсе не желтобилетник, которого за это могут кинуть на верную смерть в душную башню к своим собратьям.

Капитан задумчиво делает затяжку. Этот человек страха не показывает, но его чувства и без того ясны. Канья вспоминает тот день, когда в ее деревню пришли белые кители: засыпали теткины пруды с рыбой щелоком и солью, забили кур, свалили в кучу и спалили.

«Тебе, желтый билет, везет. Нам кители ничего не оставили. Факелы в руки и – жгли, жгли, жгли. С тобой обошлись лучше».

Бледные, покрытые копотью лица, защитные маски, глаза как у демонов – до сих пор страшно. Явились ночью, без предупреждения. Соседи и двоюродные сестры Каньи голыми выскочили на улицу и с воплями побежали прочь от факелов. Позади в темноте вспыхивали дома на сваях, бамбук и пальмы трепетали в оранжевом пламени, как живые. Пепел обжигал кожу, вызывал кашель, многих рвало. На ее тогда тонких детских ручонках огненные хлопья оставляли ожоги – светлые пятна шрамов видны до сих пор. Канья с сестрами, сбившись в кучку, с ужасом смотрели, как министерство природы ровняет их деревню с землей. Ее сердце тогда наполнилось ненавистью к белым кителям.

А теперь она сама ведет своих бойцов на такое же задание. Джайди оценил бы юмор ситуации.

Вдали слышны испуганные крики, вопли взлетают к небу, как густой черный дым от крестьянских лачуг. Канья втягивает носом воздух. В некотором смысле ностальгия – запах тот же. Она курит и думает, не перестарались ли там парни. Огонь в трущобах, построенных из всепогодки, – не шутка. Масло, которым пропитана древесина, не дает ей гнить, но в жару вспыхивает очень легко. Канья выпускает клуб дыма. Впрочем, сейчас с этим ничего не поделаешь. Может, просто подожгли нелегальную свалку. Она отпивает кофе и смотрит на синяк у официанта на щеке.

Будь воля министерства природы, все эти желтобилетники давно бы отправились обратно за границу. Пусть у малайцев голова болит. Беженцы – проблема их суверенного государства, а вовсе не королевства. Если бы не милосердие и сострадание ее величества Дитя-королевы… Канье ее не понять.

Она обнюхивает сигарету – хороший это табак, «Золотой лист», лучший в королевстве, работа местных генных инженеров, – достает еще одну из упаковки (целлофан из проса), прикуривает от голубого пламени, потом протягивает чашку за новой порцией сладкого кофе. Официант-желтобилетник – сама вежливость. Из трескучего приемника доносятся радостные вопли болельщиков. Посетители, плотно обступившие динамик, тоже ликуют, на мгновение забыв о белом кителе.

Шаги за спиной не слышны, каждый попадает точно в возгласы, но подошедшего выдает выражение лица официанта. Не оборачиваясь, Канья подзывает его жестом:

– Либо убей меня, либо сядь рядом.

Усмехнувшись, тот садится.

На Наронге свободная черная рубашка с высоким воротником и серые брюки. Вид опрятный, как у клерка, вот только глаза слишком беспокойны, а тело, наоборот, слишком расслаблено. Его самоуверенность и надменность плохо сочетаются с такой скромной одеждой. Есть люди, которым не скрыть своего могущества, как бы они ни старались, потому его и заметили тогда на якорных площадках. Канья, подавив в себе вспышку гнева, молча ждет.

– Нравится шелк? – Наронг показывает на рубашку. – Японская. У них там до сих пор есть шелковичные черви.

Она пожимает плечами:

– Мне в вас вообще ничего не нравится.

– Да брось. Посмотри на себя – стала капитаном, а на лице тоска. – Он жестом велит официанту-желтобилетнику подать кофе.

Густая коричневая жидкость наполняет стакан. Перед Каньей ставят блюдо с супом, и она начинает вылавливать из куриного бульона среди сорго и рыбных шариков ю-тексовскую лапшу.

Наронг сперва терпеливо выжидает, потом говорит:

– По-моему, ты просила о встрече.

– Это вы убили Чайю?

Он вздрагивает:

– Тебе всегда не хватало такта. Столько лет прожила в городе, столько мы тебе денег дали, а ведь могла бы до сих пор разводить рыбу в Меконге.

Канья бросает на собеседника холодный взгляд. Признаться честно – он ее пугает, но показывать этого нельзя.

По радио снова радостно кричат.

– Вы такой же, как Прача. Все вы мне отвратительны.

– Та беззащитная девчонка, которую мы позвали в Бангкок, так не думала. Ты так не думала, пока мы годами поддерживали твою тетю до ее последнего дня. И когда дали тебе шанс нанести удар по генералу Праче и белым кителям – тоже.

– Всему есть пределы. Чайя была ни при чем.

Наронг, замерев по-паучьи, смотрит на нее, а потом говорит:

– Джайди зашел слишком далеко. А ведь ты его предупреждала. Осторожнее – сама-то не лезь в пасть кобре.

Канья хочет что-то сказать, передумывает, снова открывает рот и, старательно сдерживаясь, спрашивает:

– Со мной поступите, как с Джайди?

– Вот сколько мы уже знакомы? – улыбается Наронг. – Сколько лет я забочусь о твоей семье? Ты нам как дочь любимая. Ни за что не стал бы тебя обижать. Мы же не такие, как Прача. – Он протягивает ей пухлый конверт и ненадолго замолкает. – Скажи, как уход Тигра повлиял на ваше ведомство?

– А разве не ясно? – Она кивает в сторону доносящегося с улицы шума. – Генерал в ярости. Джайди был ему как брат.

– Говорят, он хочет напасть на само министерство торговли. Может, даже сжечь его.

– Само собой, хочет. Если бы не Торговля, проблем у нас было бы в два раза меньше.

Конверт все еще лежит между ними. Конверт, хотя вполне могло бы быть и сердце Джайди. Проценты, набежавшие на давний вклад в месть.

«Прости, Джайди. Я пыталась тебя предупредить».

Наронг наблюдает за тем, как она перекладывает деньги в сумку на поясе. У этого человека даже улыбка хищная. Его волосы гладко зачесаны назад. Сидит совершенно неподвижно и вселяет совершенный же страх.

«Вот с какой породой ты разве только не породнилась», – вдруг звучит у нее в голове.

Канья вздрагивает – словно это Джайди сказал; та же интонация, та же жесткая насмешка – осуждение, но шуткой. Санук никогда его не оставлял.

«Я не такая, как вы».

И снова, будто с ухмылкой: «Знаю-знаю».

«Раз знали, почему просто меня не убили?»

Ответа нет.

Из трескучего приемника все еще звучит матч по муай-таю. Чароен и Сакда – интересная встреча, но то ли мастерство первого резко выросло, то ли второму заплатили за проигрыш. Канья в этот раз ошиблась. Бой покупной – даже отсюда заметно. Видимо, Навозный Царь решил проявить интерес к рингу. Она делает недовольное лицо.

– Неудачный бой? – спрашивает Наронг.

– Всегда не на тех ставлю.

– Вот почему полезно получать нужную информацию как можно раньше, – смеется он и протягивает ей обрывок листка.

Список имен.

– Это всё друзья Прачи. Даже генералы есть. Он опекает их, как кобра – Будду.

– И представь, как они удивятся, когда генерал пойдет против них, начнет нападать, портить жизнь, даст понять, что игры кончились, что теперь министерству не важно, кто нарушает закон. Никаких больше родственников, друзей и договоров по-приятельски. Все увидят, как министерство природы встает с колен.

– Хотите рассорить Прачу и его союзников, настроить их друг против друга?

Ее собеседник только молча пожимает плечами. Канья доедает лапшу и, понимая, что больше указаний не будет, встает.

– Мне пора. Мои ребята не должны заметить нас вместе.

Наронг кивком отпускает ее. Под разочарованное гудение людей у приемника – Сакда спасовал перед невесть откуда взявшимся боевым духом Чароена – она выходит из лавочки.

На углу в зеленоватом свете метанового фонаря Канья поправляет форму и замечает на кителе пятно – след сегодняшнего погрома. Морщась от омерзения, она пробует его оттереть, потом достает листок, полученный от Наронга, и заучивает имена.

Все эти мужчины и женщины – ближайшие друзья Прачи, которым теперь придется не легче, чем желтобилетникам в башнях, не легче, чем жителям той деревушки на северо-востоке, которых генерал бросил на голодную смерть, когда сжег их дома.

Непростое дело, но в кои-то веки справедливое.

Она сминает бумажку.

«Вот так мир и устроен: глаз за глаз, пока все не умрем и чеширы не сбегутся пить нашу кровь».

Канья размышляет о том, действительно ли раньше жилось лучше, на самом ли деле был золотой век нефти и техники, когда решение одной проблемы не порождало другую. Она проклинает тех, прежних фарангов – калорийщиков с их неуемными лабораториями и тщательно сконструированными сортами растений, которые должны были накормить весь мир, с их новыми версиями животных, что стали бы работать куда эффективнее, потребляя меньше калорий; проклинает все эти агрогены и пур-калории, которые обещали дать человечеству пищу, но всякий раз находили повод отложить изобилие.

«Простите меня, Джайди. Простите меня за то, что я сделала с вами и вашей семьей. Я никак не хотела вам навредить. Знай я, чего будет стоить борьба с жадностью Прачи, и не подумала бы переезжать в Крунг-Тхеп».

И она, вместо того чтобы идти к своей команде, шагает в храм. Небольшое окрестное святилище: несколько монахов несут службу, да мальчик с бабушкой сидят перед сверкающей статуей Будды. Больше никого. Канья покупает у ворот немного благовоний, входит внутрь, поджигает их, опускается на колени, потом, держа дымящиеся палочки у лба, трижды поднимает их в знак почитания триратны – Будды, даммы, санги[78] – и молится.

Сколько зла она уже сотворила? Сколько дурных поступков надо искупить, исправляя камму? Кого было важнее чтить: Аккарата, обещавшего восстановить равновесие сил, или Джайди, ее приемного отца?

Когда в твою деревню приходит человек и предлагает тебе пропитание, жизнь в городе, деньги на лечение кашля твоей тети и на виски дяде и при этом даже не требует взамен твое тело – чего еще желать? Есть ли лучший способ купить твою преданность? Каждому нужен покровитель.

«Да встретятся вам в новой жизни друзья надежнее, чем в прежней, верный боец. Простите меня, Джайди. Быть мне миллион лет призраком за свои проступки. Да родитесь вы в месте лучшем, чем это».

Она встает, делает ваи в сторону Будды, выходит из храма и, стоя на ступенях, смотрит на звезды. Канья думает, отчего камма так страшно повернула ее жизнь, и закрывает глаза, сдерживая слезы.

Вдали с треском вспыхивает здание. В том районе сейчас больше сотни ее человек – дают всем понять, что с законом шутки плохи, что закон, вроде бы безвредный на бумаге, – очень неприятная вещь, когда от него нельзя откупиться взяткой. Люди об этом уже позабыли.

Внезапно накатывает усталость. Канья отводит взгляд от места, где идет расправа. Хватит с нее на сегодня крови и копоти, парни сами знают свое дело. К тому же дом совсем близко.

* * *

– Капитан Канья!

В дом льется тусклый утренний свет. Она приоткрывает глаза и спросонья не сразу вспоминает последние дни и то, кем теперь стала.

– Капитан! – зовут в затянутое сеткой окно.

Канья встает с постели и подходит к двери.

– Кто там? В чем дело?

– Вас требуют в министерство.

Она приоткрывает дверь, берет у молодого посыльного письмо, снимает печать и читает.

– Надо же – из карантинного управления.

Юноша кивает:

– Это была добровольная обязанность, которую капитан Джайди… – Тут он прикусывает язык. – Генерал Прача просил всех, кто с ним работал…

– Да, понятно.

Она вспоминает истории о первых эпидемиях цибискоза, и у нее мурашки пробегают по спине. Джайди рассказывал, как он вместе со своей командой боролся с заразой: сердце уходило в пятки, и все гадали, кто из них умрет еще до конца недели. Рассказывал, как, страшно боясь подцепить болезнь, но не покладая рук, жгли целые деревни – дома, ваты, статуи Будды, как монахи пели молитвы среди пламени и призывали на помощь духов, а на земле лежали люди, которые захлебывались жидкостью, вытекавшей из разорванных легких. Карантинное управление. Канья дочитывает до конца и коротко кивает посыльному:

– Хорошо.

– Ответ будет?

– Нет, мне все ясно. – Она осторожно, будто скорпиона, кладет конверт на стол.

Юноша отдает честь и сбегает по ступеням к велосипеду. Канья, задумавшись, медленно прикрывает дверь. Письмо сулит ужас. Видимо, это ее камма, ее расплата.

Вскоре капитан уже вовсю крутит педали, направляясь в министерство. Мимо бегут зеленые улицы, мосты над каналами и широкие проспекты, построенные когда-то в расчете на пять полос бензиновых машин, а теперь свободно вмещающие стада мегадонтов.

Перед карантинным управлением ее заставляют пройти еще одну проверку, после чего наконец разрешают доступ в комплекс.

Вентиляторы в компьютерах и кондиционерах гудят, не умолкая ни на секунду. Здание будто дрожит от сжигаемой в его недрах энергии: больше трех четвертей положенной ведомству нормы угля уходит на мозг карантинного управления, который занят предсказанием генетических изменений, требующих вмешательства министерства.

За стеклянными стенами помигивают зеленые и красные индикаторы серверов, которые, сжигая энергию, тем самым и топят, и спасают Крунг-Тхеп. Канья идет по коридорам вдоль кабинетов, где за огромными яркими экранами сидят ученые и исследуют генетические модели. Ей кажется, что от того количества угля, которое сгорает ради одного только этого здания, даже воздух тут насыщен энергией.

Карантинное управление возникло лишь после долгой серии операций и неожиданных союзов, которые позволили королевству освоить нужные технологии. Были фаранги, за большие деньги доставленные в страну, были иностранные специалисты, что, словно вирусом, заражали остальных своими знаниями, идеями преступного взлома генов, умениями, которые помогали тайцам выживать и противостоять эпидемиям.

Некоторые из тех людей стали такими же народными героями, как Аджан Ча, Чарт Корбджитти[79] и Себ Накхасатхиен, некоторые – бодхи, духами – хранителями королевства.

В углу внутреннего двора стоит домик духов, внутри две маленькие статуэтки: учитель Лалджи, похожий на щуплого иссохшего аскета-саддху, и святая Сара, покровительница «Агрогена», – неразлучные бодхисатвы, мужское и женское начала, разбойник и взломщица генов, вор и созидательница; возле них – несколько палочек-благовоний, блюдце с едой и неизменный венок бархатцев. Когда бушуют эпидемии, здесь ученые беспрестанно читают молитвы, надеясь найти верное решение.

«Даже молимся фарангам. Их лекарством лечим их же заразу», – думает Канья.

«Подбирай любое орудие, какое найдешь, и пользуйся им, – говорил как-то Джайди, растолковывая, почему они имели дела даже с худшими из худших, зачем подкупали, выкрадывали и поддерживали чудовищ вроде Ги Бу Сена. – Мачете все равно, кто им размахивает. Возьми нож и режь им, возьми фаранга, и пусть он тебе служит, а обернется против тебя, переплавь – будет кусок металла про запас».

«Подбирай любое оружие». Капитан всегда был практичен.

Однако это унизительно. Они разыскивают и вымаливают у иностранцев знания, словно чеширы, роются в отбросах ради выживания. «Мидвест компакт» – кладезь информации. Стоит где-то на свете появиться талантливому генетику, как его немедленно – угрозами, силой и деньгами – заманивают работать в Де-Мойн или в Чанша́[80] к другим таким же светлым умам. Противостоят компаниям-калорийщикам – «Пур-калориям», «Агрогену» и «Редстару» – только самые храбрые, но что может предложить им королевство, если даже самые мощные его компьютеры на несколько поколений отстали от заграничных?

Канья гонит прочь подобные мысли.

«Но ведь мы живем. Сколько стран погибло, а мы – нет. В Малайе – резня, Цзюлун[81] – под водой, Китай развален на части, Вьетнам разорен, Бирма умирает от голода, Американская империя исчезла, Европейский союз рассыпался на мелкие куски, а мы стоим, мы даже растем. Хвала Будде за его милосердие и за благоразумие королевы, дозволяющей применять эти пугающие заморские знания, без которых мы были бы беззащитны».

На последнем пропускном пункте документы проверяют еще раз, затем Канью проводят в электрический лифт, куда из-за перепада давления ее втягивает с потоком воздуха. Раздвижные двери закрываются, и она падает вглубь земли, будто в ад, представляя голодных духов, обитающих в этом страшном месте, призраков мертвых, которые отдали себя в жертву, лишь бы не дать демонам выйти наружу. От страха по коже бегут мурашки.

Вниз.

Вниз.

Лифт замирает.

Белый коридор – переходный шлюз – снять одежду – душ с хлоркой – на выход.

Какой-то мальчик выдает спецодежду, находит имя Каньи в списке, говорит, что повторную дезинфекцию проходить не надо, и ведет ее дальше.

У здешних ученых загнанный вид живущих в осаде – они знают, что лишь несколько стен отделяют их от всех ужасов апокалипсиса, готовых вырваться на волю. От мысли об этом у Каньи желудок сводит судорогой. Вот в чем крылась сила Джайди – тот верил в свои прошлые и будущие жизни. А она? Она еще дюжину воплощений будет умирать от цибискоза, прежде чем ей позволят двигаться дальше. Камма.

– Ты бы подумала об этом, прежде чем сдавать меня, – говорит Джайди.

Споткнувшись, она глядит назад, видит капитана в двух шагах от себя, ахает, вжимается спиной в стену и стоит, не в силах даже вдохнуть. Джайди внимательно смотрит на нее, чуть склонив голову. Задушит прямо тут, отомстит предателю?

Ее проводник замирает и спрашивает:

– Вам плохо?

Джайди нигде нет.

Сердце бешено стучит, пот льет градом. Если бы она побывала в чуть более опасной зоне, решила бы, что подхватила смертельную бактерию или вирус, и сама попросила бы отправить себя в карантин и больше не выпускать.

– Я… – выдавливает Канья, вспоминая кровь на ступенях у офиса генерала Прачи и аккуратно упакованную страшную посылку с ошметками тела Джайди.

– Позвать врача?

Капитан преследует ее, это был его пхи. Она через силу вдыхает, потом выдыхает и берет себя в руки.

– Все в порядке. Идем дальше.

Вскоре провожатый указывает на одну из дверей. Канья входит. Оторвавшись от монитора, ее легкой улыбкой встречает Ратана.

У всех компьютеров здесь большие экраны – некоторые не выпускают уже лет пятьдесят, и хотя каждый съедает энергии больше, чем пять новых, работу свою выполняют исправно, а потому их тщательно оберегают. Даже стоять возле таких жутковато – столько электричества они сжигают. Канья так и видит, как в ответ на подобное расточительство все ближе подступает океан.

– Спасибо, что пришла, – говорит Ратана.

– По-другому и быть не могло.

И ни слова о прежних свиданиях, ни намека на общее, пошедшее вразнос прошлое. Канья не могла больше играть роль возлюбленной той[82], кого рано или поздно предала бы, – это было бы слишком лицемерно даже для нее. А Ратана все так же прекрасна. Канья вспоминает, как ночью в Лой Кратонг[83] они ходили на лодке по Чао-Прайе, смеялись и смотрели на плывущие мимо бумажные кораблики со свечами; вспоминает ее нежные объятия, плеск волн и огоньки на водной глади вокруг них – тысячи молитв и загаданных желаний.

Ратана подзывает ее к экрану посмотреть на фотографии и замечает капитанские нашивки на белом воротничке.

– Мне очень жаль Джайди. Он был… хороший.

Канья хмурится и гонит прочь воспоминание о пхи, только что встреченном в коридоре.

– Лучше чем просто «хороший». Что это? – Канья смотрит на снимки каких-то тел.

– Двое мужчин. Из двух разных больниц.

– И?..

– В их организмах побывало что-то очень нехорошее. Похоже на разновидность пузырчатой ржи.

– Ну и?.. Съели что-то зараженное, умерли – и что?

– Не-ет, она паразитировала у них внутри, плодилась, но в млекопитающих-то ржа жить не может. Я такого еще не видела.

Канья листает больничные записи.

– Кто такие?

– Неизвестно.

– Семья не посещала? Кто-то видел, как их привезли? Сами что-то говорили?

– Один при поступлении был в бреду, второй уже умирал.

– Уверена, что это были не зараженные фрукты?

Та лишь разводит руками. От жизни под землей у нее бледная и гладкая кожа. Канья, хоть и смуглая, как крестьянка, обгорелая на суровом солнце за время бесконечных патрульных обходов, ни за что не согласилась бы работать здесь, во тьме. Ратана очень смелая, сомнений нет. Канья пробует представить, какие темные силы в душе девушки вынудили ее погрузиться в эту преисподнюю. Пока они были вместе, Ратана ни словом не обмолвилась о своем прошлом, о лишениях. Но без них не бывает, как не бывает моря без пены на волнах и камней под водой. Камни есть всегда.

– Нет, конечно, не уверена. По крайней мере, не на сто процентов.

– А на пятьдесят?

Ратана нервно пожимает плечами и вновь берет в руки бумаги.

– Знаешь же, что я не могу просто взять да заявить такое. Но вирус тут другой, у белков измененная структура. Ткани разрушены иначе, чем при обычной пузырчатой рже, но тесты показывают, что это известные разновидности: агрогеновская АГ134s и TH249x.d «Тоталнутриента», которые очень похожи. – Она умолкает.

– И?..

– Только нашли мы их в легких.

– Значит, цибискоз.

– Да нет же – пузырчатая ржа. Понимаешь теперь?

– И нам ничего не известно об этих людях, так? Может, они были за границей и приплыли на паруснике? Ездили в Бирму, в Южный Китай? Вдруг жили в одной деревне?

– Об их истории вообще ничего не известно. Есть только общая болезнь. Была у нас когда-то база данных по всем жителям – ДНК, члены семьи, место работы и проживания, – но ее отключили, передали ресурс упреждающим исследованиям. В любом случае база не помогла бы – в ней сейчас почти никто не отмечается.

– То есть у нас ничего нет. А еще случаи были?

– Ни одного.

– Имеешь в виду – пока ни одного?

– Откуда мне знать? Мы и об этих-то узнали только потому, что кругом стали гайки заворачивать. Больницы сейчас нам о каждом чихе сообщают – лояльность показывают. Все равно случайность – и отчет, и то, что я его заметила в куче других. Нужна помощь Ги Бу Сена.

Канья вздрагивает:

– Джайди умер. Ги Бу Сен теперь не станет помогать.

– Иногда он проявляет интерес к чему-то, кроме своих занятий, а этим его можно увлечь. Ведь ты однажды видела, как Джайди его уговаривал. Вдруг и у тебя получится? – с надеждой в голосе спрашивает Ратана.

– Сомневаюсь.

– Вот, посмотри. – Она перебирает больничные записи. – Тут явные признаки сконструированного вируса. Изменения в ДНК не похожи на естественные. С чего бы пузырчатой рже вдруг самой перейти с растений на животных? Не с чего, да и непросто это. Гляди: различия выделены. Мы как будто видим ее будущее, какой она станет через десять тысяч жизненных циклов. Настоящая головоломка. И очень нехорошая.

– Если ты права, нам всем конец. Надо доложить генералу Праче и дворцу.

– Постой. – Ратана хватает ее за рукав и смотрит умоляюще. – А вдруг я ошибаюсь?

– Не ошибаешься.

– Я не знаю, может ли она перескакивать на людей, а если да, то насколько легко. Спроси Ги Бу Сена – он сможет дать ответ.

– Ладно, попробую, – недовольно соглашается Канья. – А ты пока предупреди госпитали и уличные больницы – пусть отслеживают похожие симптомы, составь им список. Сейчас и без того на всех нажимают, поэтому подозрений из-за лишнего отчета не возникнет – подумают: просто держим их в тонусе. Так хоть что-то новое узнаем.

– Если я права, начнутся бунты.

– Хорошо бы только бунты. – Канья, чувствуя себя немного дурно, идет к двери. – Закончишь тесты, соберешь все данные – отнесу их этому твоему демону. – Ее передергивает. – Пусть посмотрит. Будут тебе доказательства.

– Канья!

Та молча оборачивается.

– Мне очень жаль Джайди. Вы же были близки.

– Он был Тигром, – хмуро говорит Канья и оставляет Ратану одну в ее преисподней. Целый комплекс работает над спасением королевства, день и ночь жжет киловатты энергии, а толка – ноль.

25

Андерсон-сама приходит без предупреждения, садится рядом на барный стул, заказывает себе виски, ей – воду со льдом, не улыбается, даже не смотрит, но девушку все равно переполняет признательность.

Несколько дней она скрывалась в баре, ждала, когда за ней придут белые кители и отправят на переработку в компост. Последнее время Эмико только и делает, что молча терпит, дает умопомрачительные взятки, а теперь, глядя на Райли, понимает: вряд ли он отпустит – слишком много в нее вложил.

Но вдруг приходит Андерсон-сама, и ей становится спокойно, как когда-то с Гендо-самой. Она понимает, что ее научили так реагировать, но ничего не может с собой поделать и, улыбаясь, разглядывает освещенные лампой со светляками гайдзинские черты – такие странные среди моря тайских и нескольких японских лиц, осведомленных о ее существовании.

Как уже повелось, не обращая на Эмико внимания, Андерсон-сама идет к Райли, и она понимает: после выступления проведет ночь в безопасном месте, впервые с начала рейдов не будет в страхе ждать белых кителей.

Однако в этот раз Райли является к ней тут же.

– Похоже, ты нашла верный подход. Фаранг хочет выкупить тебя сегодня пораньше.

– А выступление?

– Не нужно, он заплатил.

С большим облегчением Эмико бежит сменить одежду и вскоре уже мчится вниз по ступеням. Райли устроил так, что кители приходят в определенное время, поэтому в Плоенчите ей сейчас спокойно. Тем не менее она осторожничает: до того как все утряслось, прошло три рейда, и не один собственник был избит, прежде чем нашел общий язык с министерством, – но только не Райли, который, похоже, обладает сверхъестественной способностью понимать работу бюрократов и военных и налаживать с ними отношения.

Андерсон ждет на улице в пропахшей табаком и виски рикше. Отросшая за день щетина придает лицу суровый вид. Она кладет голову ему на плечо:

– Я ждала.

– Прости, что так долго. Не все сейчас гладко.

– Я скучала по тебе, – говорит Эмико и, к своему удивлению, понимает, что это правда.

Они не спеша едут по ночным улицам. Мимо сумрачными громадами неторопливо бредут мегадонты, вспыхивают силуэты чеширов, горят свечи, спят целые семьи; рикша проезжает мимо группы белых кителей, но те не обращают внимания – заняты очередной овощной лавкой. Над дорогой мерцают зеленые огоньки газовых фонарей.

Андерсон-сама кивает в сторону патруля:

– У тебя все в порядке? Эти приходят?

– Поначалу было трудно, сейчас уже проще.

Во время первых рейдов царила паника. Кители врывались внезапно, взлетали по лестницам, устраивали облавы на «мам», перекрывали незаконные газовые рожки. Верещали трансвеститы-ледибои, хозяева помещений бросались искать деньги, пытались откупиться, но налетчики взяток не брали, пускали в ход дубинки. Эмико жалась за спины девушек, стояла, как статуя, а кители ходили по бару, выискивали нарушения и грозили бить всех, пока не заплатят. Ни капли снисхождения – лишь ярость от гибели Тигра и большое желание проучить всех, кто когда-то смеялся над министерством.

Эмико едва не обмочилась от ужаса – думала, Канника вот-вот вытолкнет ее вперед, сдаст, не упустит возможности погубить.

Райли же расшаркивался: устроил целый спектакль перед тем, кому регулярно платил. Некоторые – Суттипонг, Аддилек и Тханачай – пристально глядели на Эмико (эти прекрасно знали, что здесь есть пружинщица, даже как-то пробовали ее), думали, стоит ли разоблачать. Каждый исполнял свою роль, а она ждала, когда Канника оборвет фарс, укажет всем на ту, которая служит поводом для щедрых взяток.

От этого воспоминания ее передергивает.

– Сейчас уже проще.

Рикша подъезжает к зданию, где живет Андерсон-сама. Он выходит первым, смотрит, нет ли поблизости кителей, и ведет девушку внутрь. Охранники у дверей старательно отводят глаза. На обратном пути надо дать им на чай, чтобы наверняка не вспомнили. Она им отвратительна, но, пока Андерсон ведет себя уважительно и платит, не сдадут. Правда, учитывая нынешнюю нервозность белых кителей, денег надо больше – иначе никак.

Лифтерша – выражение лица нарочито бесстрастное – громко называет их примерный вес.

Обнявшись, они входят в покой его квартиры. Эмико, к своему удивлению, счастлива оттого, что Андерсон-сама рад ей, касается ее и хочет касаться снова и снова. Она уже забыла, что значит выглядеть как человек и быть почти уважаемой. В Японии, глядя на нее, люди не испытывали неловкости, а тут она постоянно чувствует себя животным. До чего хорошо знать, что тебя любят – пусть даже ради тела.

Его пальцы скользят по груди Эмико, ниже, по животу, мягко скользят между ног, потом глубже. Она рада, что все идет так гладко, что сейчас он познает ее; льнет к Андерсону-саме – их губы находят друг друга – и на время совершенно забывает, что ее называют пружинщицей и дергунчиком, на мгновение чувствует себя настоящим человеком, растворяется в прикосновениях, в спокойствии исполнения долга и удовольствия.

Но после слияния вновь накатывает уныние.

Андерсон-сама заботливо приносит утомленной девушке стакан прохладной воды, обнаженным ложится чуть поодаль, чтобы не греть и без того разгоряченное тело, и спрашивает:

– Что случилось?

Эмико старательно изображает всем довольного Нового человека.

– Ничего. Ничего, что можно было бы изменить. – Говорить о своих нуждах почти невозможно, противоестественно, сенсей Мидзуми за такое, пожалуй, побила бы.

Андерсон-сама смотрит на нее нежно – слишком нежно для того, чье тело исполосовано шрамами. Эмико знает наизусть каждый загадочный и грозный след на этой бледной коже: тот, морщинками, на груди, видимо, от лезвий пружинного пистолета; на плече, похоже, от мачете, а те, что на спине, явно оставлены кнутом. Только об одном, на шее, ей известно наверняка – этот был получен на фабрике.

– Так в чем же дело? – Андерсон-сама осторожно трогает ее.

Эмико откатывается в сторону и, с трудом перебарывая смущение, говорит:

– Белые кители… Они никогда не позволят мне покинуть город. А еще Райли-сан платит за меня теперь очень большие взятки и тоже ни за что не отпустит.

Андерсон-сама молчит. Слышно лишь, как дышит – тихо и ровно. Эмико уже готова сгореть от стыда.

«Глупая пружинщица. Радуйся тому, что тебе дают сейчас».

Повисает долгая пауза. Наконец он спрашивает:

– Думаешь, Райли не убедить? Все-таки деловой человек.

Эмико прислушивается к его дыханию, – может, он хочет купить ей свободу? Будь Андерсон-сама японцем, такое молчание можно было бы понять как осторожное предложение.

– Не знаю. Райли-сан любит деньги. И еще, по-моему, любит смотреть, как я мучаюсь.

Она выжидает, ловит любой намек на ход его мыслей, но Андерсон-сама больше ни о чем не спрашивает, и догадка остается догадкой. Эмико чувствует жар его тела совсем близко. Он хочет услышать еще что-то? Если не отвечает человек воспитанный – это равнозначно пощечине, однако гайдзинам чужды такие тонкости.

Эмико собирается с духом – заложенные генами, вбитые муштрой непреложные законы душат ее слова – и, превозмогая унижение и собачью покорность, продолжает:

– Я теперь живу прямо в баре. Райли-сан платит за меня взятки втрое больше прежних – и кителям, и другим барам, но не знаю, сколько еще продержусь там. Похоже, места мне скоро не будет.

– А ты… – Он нерешительно замолкает. – Ты могла бы жить здесь.

Сердце Эмико бьется быстрее.

– Боюсь, Райли-сан узнает.

– На таких, как он, есть методы.

– Ты можешь освободить меня от него?

– Вряд ли мне хватит денег тебя выкупить.

Надежды Эмико разбиты, но Андерсон-сама продолжает:

– Сейчас очень неспокойно, я не стал бы злить Райли и вот так просто уводить тебя – он же нашлет сюда белых кителей, это слишком большой риск. А вот разрешить тебе спать здесь – такое можно устроить. Ему самому так будет меньше риска.

– Но разве тогда не возникнет проблем у тебя? Кители тоже не любят фарангов. Ты очень рискуешь. «Помоги мне сбежать отсюда, помоги найти деревни Новых людей, помоги, прошу». Я смогу сама уйти на север… если расплачусь с Райли-саном.

Андерсон-сама нежно привлекает податливую Эмико к себе.

– Немного же ты желаешь, – говорит он и медленно, задумчиво проводит пальцами по ее животу. – Нас ждут большие перемены. А может, и вас, пружинщиков. – Потом добавляет таинственно: – Белые кители и их законы – это не навсегда.

Эмико молит о спасении, а в ответ получает какие-то сказки.

«Радуйся, жадная девчонка, благодари за то, что уже имеешь», – думает она, скрывая разочарование, но в голосе сквозит досада.

– Я – пружинщица. Ничего не изменится, нас всегда будут презирать.

Усмехнувшись, он прижимает Эмико к себе.

– Ты уверена? – Андерсон, касаясь губами ее уха, заговорщически шепчет: – Помолись своему чеширьему богу – бакэнэко, и, как знать, может, я смогу дать тебе кое-что получше деревни в джунглях. Немного удачи – и будет тебе целый город.

Эмико отстраняется и грустно говорит:

– Я понимаю, что ты не можешь изменить мою судьбу. Но хотя бы не береди душу.

В ответ Андерсон-сама только хохочет.

26

Хок Сен притаился в улочке, идущей вдоль промышленной зоны фарангов. Уже ночь, но кители повсюду. Куда ни поверни – оцепления и белые формы. Ожидая разрешения на разгрузку, у набережных замерли парусники. В самом районе на каждом углу стоят министерские и разворачивают всех – рабочих, хозяев, владельцев магазинчиков. Пропускают только жителей соседних домов.

Хок Сен, у которого из документов – один желтый билет, полдня пробирался через город в обход постов. Маи очень не хватает – с парой молодых глаз и ушей было спокойнее, без нее он сидит в провонявшем мочой углу среди чеширов, глядит, как кители проверяют бумаги очередного прохожего, и клянет обстоятельства, отрезавшие его от «Спринглайфа». Стоило действовать смелее, рискнуть всем и вскрыть сейф, пока имелась возможность, но сейчас уже поздно, сейчас министерские контролируют каждый дюйм в городе, и их самые ценные жертвы – желтобилетники. Они с удовольствием проверяют свои дубинки на китайских головах, учат уму-разуму. Если бы не авторитет Навозного Царя, уже давно вырезали бы все население башен. Для министерства природы желтобилетники – та же эпидемия. Кители убили бы всех китайцев до последнего, потом сделали бы кхраб и извинились перед Дитя-королевой за излишнее усердие, но только в таком порядке.

Какая-то девушка показывает патрулю документы, проходит через оцепление и исчезает в переулках промышленного района. Цель так мучительно близка и так невыносимо недоступна.

Если подумать, то и к лучшему, что фабрику закрыли, – так всем безопаснее. Если бы не содержимое сейфа, Хок Сен сам сообщил бы о заражении и раз и навсегда покончил с этим, тамади, местом, но его манят документы, запертые в железном шкафу где-то над ядовитыми испарениями водорослевых резервуаров.

Старик готов от отчаяния рвать на себе последние волосы.

Он глядит на патруль, мысленно приказывает кителям уйти, посмотреть в другую сторону, молит Гуанинь и золотого толстяка Будая об удаче. Достать бы планы, получить поддержку Навозного Царя, и такие откроются возможности, такая будет жизнь… Хок Сен снова станет делать подношения предкам, может, заведет жену и даже сына, передаст ему свое имя. А может…

Мимо проходит патруль. Старик отступает подальше в тень и вспоминает, что зеленые повязки начинали точно так же: бродили по ночам и высматривали распущенные влюбленные парочки, которые держались за руки.

В те дни Хок Сен наставлял своих детей вести себя осторожнее и втолковывал: время строгих нравов приходит и уходит, и даже если у них нет вольницы, какая была у родителей, – что с того? Разве голодают, лишены семьи и добрых друзей? А за высокими стенами родительского дома уже не важно, что думают зеленые повязки.

Снова патруль. Хок Сен отходит еще дальше. В промышленный район никак не проскользнуть – кители твердо решили перекрыть кислород Торговле и навредить фарангам. Махнув рукой, старик шагает окольным путем по переулкам-сой назад к своей лачуге.

Все министерские были продажными – все, кроме Джайди. По крайней мере, так говорят. Даже «Саватди Крунг-Тхеп», газетка, которая больше остальных благоволила капитану, а потом во время гонений порочила его, теперь полоса за полосой превозносит народного героя. Джайди слишком любили – таких нельзя просто порвать в клочки и отправить, как останки животного, на переработку в метан. Кто-то должен понести наказание. А раз винят министерство торговли, то Торговле и достанется. Вот поэтому закрыты фабрики, якорные площадки, доки, улицы, и Хок Сену нет туда пути – ему ни купить билета на парусник, ни уйти по реке к руинам Аютии, ни улететь дирижаблем в Калькутту или Японию.

Он шагает вдоль причалов. Кители, само собой, тут как тут. Рядом небольшими группками на земле без дела сидят рабочие. Метрах в ста от берега, чуть покачиваясь на волнах, на якоре стоит красавец-корабль, похожий на тот, каким когда-то владел сам Хок Сен: последняя серия, стремительный корпус из пальмовых полимеров, подводные крылья, паруса; быстрый, вместительный – стоит и манит. А старик смотрит с берега и понимает, что до этого борта ему далеко, как до Индии.

Хок Сен, собравшись с духом, шагает к торговцу, который жарит в глубоком воке на тележке модифицированную тиляпию. Без информации совсем плохо – надо разузнать хоть что-нибудь. А если тот поймет, что говорит с желтобилетником, и позовет кителей, которые стоят на дальнем краю причала, убежать время будет.

Старик осторожно подходит и, кивнув на парусник, спрашивает:

– Туда можно как-то попасть?

– Никак. Никого не пускают, – ворчит торговец.

– Вообще никого?

Тот хмуро показывает в темноту на рабочих, которые, скучившись у его радиоприемника, сидят на земле, курят и играют в карты.

– Эти вон уже неделю ждут. И ты, желтобилетник, подождешь, как все люди.

Хок Сен хочет сбежать – в нем узнали китайца, – но упорно делает вид, будто сейчас они с торговцем в одинаковом положении, внушает тому, что он тоже человек, а не какой-нибудь постылый чешир.

– Не знаешь – дальше по берегу за городом есть лодки? Те, которые возят за деньги?

Тот мотает головой:

– Нет, сейчас никого никуда не пускают. На днях поймали две группы пассажиров – хотели сами сойти на берег. Кораблям даже пополнить запасы не дают. Мы тут ставки делаем, кто первый не вытерпит: капитан прикажет сниматься с якоря или кители разрешат разгрузку.

– И какие ставки?

– Дам тебе одиннадцать к одному, что сначала уйдет парусник.

– Не стану рисковать.

– Ну, тогда двадцать к одному.

Рабочие посмеиваются – кое-кто, похоже, слушал их разговор.

– Проси пятьдесят к одному! Кители стали упрямые после смерти Тигра.

Хок Сен хохочет – натужно, за компанию, потом закуривает и угощает остальных – удачный момент побрататься с этими тайцами. Не будь у него акцента, пошел бы налаживать контакт и с кителями, но при нынешних обстоятельствах ответом на небольшой знак расположения будет удар дубинкой по черепу, а лежать на дороге с пробитой головой ему совсем не интересно, поэтому он курит и издалека наблюдает за кордонами.

Время идет.

При мысли о том, что весь город наглухо закрыт, у него начинают трястись руки. «Это же не из-за нас», – успокаивает он себя, но чувствует, как на шее сжимается удавка. Дело, может, и в министерстве торговли, вот только китайцев в Бангкоке слишком много, а если торговля замрет надолго, даже эти вроде бы милые люди поймут, что у них нет работы, станут пить и, напившись, вспомнят о башнях, забитых китайцами.

Тигр погиб. Его портрет теперь на каждом столбе, на каждом углу – даже сейчас со стены склада глядят сразу трое Джайди в боевой стойке. Хок Сен, нахмурившись, разглядывает его лицо: народный герой, неподкупный капитан, восставший против торгашей, фарангов и министерств – даже своего собственного. Когда он стал доставлять слишком много хлопот, его посадили на канцелярскую работу, но стало только хуже, и капитана вновь вернули на улицы. Старик смотрит на человека, который, смеясь смерти в лицо, пережил три покушения. Три из четырех.

Четыре. Последние дни это число не идет у него из головы. У Бангкокского тигра было четыре попытки. А сам он, Хок Сен, сколько уже использовал? У доков толпятся люди, которые не могут попасть к себе на корабли. Обостренным чутьем беглеца старик ощущает в воздухе опасность – сильнее, чем когда на парусник налетает порыв ветра, грозящий скорым тайфуном.

Тигр погиб. Хок Сен смотрит в нарисованные глаза героя и внезапно с ужасом понимает, что тот не мертв, что тот продолжает свою охоту.

Он резко отступает от жуткого плаката, как от зараженного пузырчатой ржой фрукта. Так же как в том, что весь его клан похоронен в малайской земле, Хок Сен уверен: пора бежать. Нутром чует: пришло время прятаться от тигров, выискивающих жертву вопреки обычаю ночью, время уйти в кишащие пиявками джунгли, есть тараканов и бродить по колено в грязи сквозь ливни в сезон дождей. Не важно куда, главное – бежать. Старик смотрит на парусник и понимает, что пора принять трудное решение: забыть о «Спринглайфе» и о документах в сейфе. Если откладывать дальше, станет только хуже. Надо пускать в ход деньги и спасаться.

Его плот тонет.

27

Карлайл ждет, когда Андерсон выйдет из дома, ерзает на сиденье рикши, глаза, ощупывая темноту, бегают из стороны в сторону. Он весь настороже, как испуганный кролик.

– Нервничаешь? – садится рядом Андерсон.

– Белые кители заняли «Викторию», все конфисковали, – с досадой отвечает тот.

Его компаньон смотрит наверх, на окна своей квартиры, и радуется, что бедняга Йейтс выбрал жилье подальше от остальных фарангов.

– Много потерял?

– В сейфе была наличность и списки покупателей, которые не хотел держать в офисе. – Он командует возчику по-тайски, куда ехать, потом продолжает: – Надеюсь, ты приготовил хорошее предложение этим людям.

– Аккарату оно известно.

Повозка трогается с места и везет их сквозь влажную ночь. Из-под колес врассыпную бегут чеширы. Карлайл глядит назад – нет ли слежки.

– Формально фарангов не трогают, но ты же знаешь – мы следующие в списке. Вряд ли долго тут продержимся.

– А ты взгляни на это иначе: если фаранги вторые в очереди, то третий – Аккарат.

Они едут по темному городу. Впереди возникает КПП. Карлайл вытирает лоб – потеет, как лошадь. Кители приказывают рикше остановиться.

Андерсону неспокойно.

– Думаешь, сработает?

Компаньон снова смахивает с лица пот.

– Вот сейчас и узнаем.

Патрульные окружают повозку, Карлайл что-то быстро им говорит и протягивает бумажку, те, перекинувшись парой слов, заискивающе кланяются и пропускают фарангов.

– Черт побери!

Карлайл облегченно выдыхает и замечает с усмешкой:

– Нужные печати творят чудеса.

– Удивительно, что Аккарат еще имеет какое-то влияние.

– А при чем тут Аккарат?

Ближе к дамбе большие дома сменяются хибарами. Рикша лавирует между плитами, упавшими с высокой гостиницы времен Экспансии. «А была когда-то красивая», – думает Андерсон, глядя на силуэты этажей-террас, чернеющих на фоне луны. Здание со всех сторон облепили хижины, последние зеркальные стекла поблескивают, как зубы. Повозка замирает возле лестницы, ведущей на вершину дамбы. Пара нагов, стоящих у подножия, наблюдает за тем, как Карлайл расплачивается с возчиком.

– Идем, – зовет Андерсона его компаньон, поглаживая чешуйки изваяний. С вершины весь город – как на ладони. Вдали сияет Большой дворец: внутренние постройки, где живут Дитя-королева и ее приближенные, скрыты высокими стенами, над ними в лунном свете мерцает длинный шпиль чеди. Карлайл тянет спутника за рукав. – Пойдем, пойдем.

Андерсон мешкает, вглядываясь в темноту береговой линии.

– А где кители? Их тут должно быть полно.

– Все в порядке. Здесь они не имеют власти. – Карлайл усмехается чему-то, известному только ему, и подныривает под сайсином, протянутым вдоль всей дамбы. – Идем же. – Он, спотыкаясь, шагает по каменистой насыпи вниз. Его компаньон еще раз смотрит по сторонам и тоже идет на шум волн.

Почти тут же к ним из темноты выплывает ялик на пружинном ходу. Андерсон, решив, что это патруль, уже хочет сбежать, но Карлайл успевает шепнуть:

– Свои.

Пройдя немного по воде, они запрыгивают на борт, лодка делает крутой разворот и уходит от берега. Океанская гладь словно отлита из серебра. Слышны лишь пощелкивание пружины и плеск волн о корпус. Впереди возникает баржа – ни огонька, кроме нескольких подмигивающих индикаторов.

Лодка подходит ближе, со стуком задевает о борт. Из темноты тут же спускают веревочную лестницу. Наверху команда встречает прибывших вежливыми ваи. Карлайл знаком приказывает Андерсону не говорить ни слова, и их уводят на нижнюю палубу.

Охранники, стоящие у двери в конце коридора, докладывают о фарангах и вскоре запускают их внутрь.

За большим обеденным столом сидят люди: все смеются, все выпивают. В одном Андерсон узнает Аккарата, в другом – того адмирала, который разоряет корабли, идущие на Ко-Ангрит, третий, генерал, похоже – откуда-то с юга, в углу стоит ухоженного вида человек в черной военной форме – глядит пристально. Пятый…

Он так и ахает.

– На пол, надо показать уважение, – шепчет Карлайл, опускаясь на колени и делая кхраб. Андерсон тут же падает вслед за ним.

Сомдет Чаопрайя принимает их знаки почтения с каменным лицом.

Аккарат, посмеиваясь, глядит, как фаранги гнут спины, потом обходит стол и поднимает их с пола.

– Обойдемся без этикета. Тут все – друзья. Присоединяйтесь к нашей компании.

– В самом деле, – с улыбкой говорит Сомдет Чаопрайя. – Садитесь. Выпейте с нами.

Андерсон делает самое глубокое ваи, на какое только способен. Хок Сен говорил, что Сомдет Чаопрайя убил больше людей, чем министерство природы – кур. До назначения защитником Дитя-королевы он был генералом, о его восточных кампаниях ходят жуткие легенды. Поговаривают, что, происходи он из более благородной семьи, вполне мог бы претендовать на трон, однако вынужден оставаться в тени, хотя перед его грозной фигурой каждый падает на колени.

Сердце Андерсона гулко стучит, – если за сменой правительства стоит Сомдет Чаопрайя, возможно все. После долгих лет поиска и провала в Финляндии до банка семян теперь рукой подать, а в нем – ключ к тайне нго, пасленовых и ответы на тысячи других генетических загадок. Этот человек с тяжелым взглядом и улыбкой то ли друга, то ли смертельного врага – ключ ко всему.

Карлайл с Андерсоном присоединяются к компании за столом, слуга предлагает им вино, а Аккарат вводит в курс дела:

– Мы говорили об угольной войне. Вьетнамцы только что сдали Пномпень.

– Прекрасная новость.

Беседа течет дальше, но Андерсон едва слушает, тайком наблюдая за Сомдетом Чаопрайей. В последний раз он видел его у храма Пхра Себа в министерстве природы, пораженно разглядывающим (как и сам Андерсон) пружинщицу в японской делегации. Вблизи этот человек куда старше, чем на развешанных по всему городу портретах, где его изображают верным защитником Дитя-королевы. Пятна на лице выдают любителя выпивки, мешки под глазами свидетельствуют о бурных развлечениях, о которых ходят слухи. Хок Сен говорил, что в личной жизни тот проявляет не меньшую жестокость, чем на поле боя, и, хотя тайцы обязаны делать перед ним кхраб, любят его куда меньше, чем Дитя-королеву. Поймав на себе взгляд Сомдета Чаопрайи, Андерсон, кажется, понимает, за что именно.

Он встречал таких – высокопоставленных калорийщиков, опьяненных властью, способных поставить на колени целую страну одной угрозой перекрыть поставки сои-про. Это жесткий, страшный человек. С таким Дитя-королева вряд ли когда-нибудь сможет править сама.

Между тем беседующие ловко избегают главной темы ночной встречи – говорят об урожае на севере, о проблемах на Меконге, в верховьях которого китайцы настроили плотин, о новых кораблях, которые вот-вот выпустит «Мисимото».

– Сорок узлов при хорошем ветре! – Карлайл возбужденно стучит ладонью по столу. – Подводные крылья и грузоподъемность в сто тонн! Я бы купил себе целый флот.

– А я думаю, будущее за воздушными перевозками, за мощными дирижаблями, – увлеченно спорит Аккарат.

– При таких-то парусниках? Я бы не сказал. В прежнюю Экспансию чем только не пользовались, так почему в этот раз будет по-другому?

– Сейчас только и разговоров что о новой Экспансии. – Аккарат перестает улыбаться, бросает быстрый взгляд на Сомдета Чаопрайю – тот едва заметно кивает – и говорит уже Андерсону: – Некоторые силы в королевстве против подобного прогресса. Силы, прямо скажем, невежественные, но, к несчастью, весьма влиятельные.

– Если вам нужна поддержка, мы по-прежнему рады ее предоставить.

Наступает пауза. Аккарат, опять взглянув на Сомдета Чаопрайю, кашляет и продолжает:

– Тем не менее существуют некоторые сомнения относительно сути этой помощи. Опыт сделок с подобными вам не внушает уверенности.

– Это как спать в кровати, кишащей скорпионами, – поясняет Сомдет Чаопрайя.

Чуть улыбнувшись, Андерсон отвечает:

– На мой взгляд, скорпионов вокруг и без того немало. С вашего позволения некоторых мы могли бы устранить – ради нашего общего блага.

– Вы просите слишком многого, – говорит Аккарат.

Нарочито беспечно Андерсон повторяет свое предложение:

– Мы просим только о доступе.

– И еще вам нужен этот, как его, Гиббонс.

– Вам что-то о нем известно? – Андерсон подается вперед. – Знаете, где он?

За столом наступает молчание. Аккарат вновь косится на Сомдета Чаопрайю, тот лишь пожимает плечами, но и этого достаточно: Гиббонс здесь, в королевстве, возможно – даже в городе, и, скорее всего, работает над очередным шедевром вроде нго.

– Мы не намерены отбирать у вас страну. Тайское королевство – это не Индия, не Бирма, это государство с собственной, независимой историей, которую мы, безусловно, уважаем.

Лица сидящих за столом мрачнеют.

«Идиот. Нельзя задевать их страхи», – ругает себя Андерсон и тут же уводит разговор в другую сторону:

– Сотрудничество выгодно обеим сторонам, оно открывает огромные возможности. Мы готовы предложить королевству серьезную поддержку, если придем к соглашению. Поможем в конфликтах на границе, обеспечим продуктовую безопасность, какой не было со времен Экспансии, – все эти блага будут вашими.

Он умолкает. Генерал согласно кивает, адмирал хмурит брови, лица Аккарата и Сомдета Чаопрайи не выражают ничего.

– Прошу нас извинить, – говорит Аккарат, но это не просьба – охранники указывают Андерсону с Карлайлом на дверь. Минуту спустя компаньоны стоят в коридоре под присмотром четверых человек.

Глядя в пол, Карлайл замечает:

– Похоже, мы их не убедили. Как думаешь, почему они тебе не доверяют?

– Предлагаю им оружие, деньги на взятки – только попроси. Найдут выход на командиров Прачи – тут же их перекуплю и снаряжу. Где тут риск? – возмущается Андерсон. – Они плясать должны от радости. Самое роскошное предложение за всю мою жизнь!

– Дело не в предложении, а в тебе. В тебе, в «Агрогене» и в вашей дрянной репутации. Если они тебе доверяют, все будет как надо, а нет… – Карлайл разводит руками.

Дверь открывается, их приглашают войти.

– Благодарим за встречу. Мы обдумаем ваше предложение, – объявляет Аккарат.

Услышав этот вежливый отказ, Карлайл бледнеет. Сомдет Чаопрайя не без удовольствия наблюдает за поражением фарангов. Кругом звучат любезности, но Андерсон их не слышит. Проиграл. Уже чувствуя на языке вкус нго, наткнулся на преграду. Должен быть способ начать все снова, надо придумать, как зацепить Сомдета Чаопрайю, как сломать эту стену…

Андерсон едва не вскрикивает – его осенило, все вдруг встало на свои места. Расстроенный Карлайл что-то бормочет, а он только улыбается, отвешивает ваи и ждет удобного момента хоть немного продлить разговор.

– Прекрасно понимаю ваши сомнения, как и то, что мы не заслужили достаточно доверия. Но давайте обсудим кое-что другое, нечто менее рискованное – скажем, возможность дружбы.

– Нам от вас ничего не нужно, – хмуро говорит адмирал.

– Пожалуйста, не спешите. Сперва оцените наше новое предложение, которое мы делаем от чистого сердца, и если передумаете относительно прежнего – через неделю, год или десять лет, – то встретите нашу полную готовность предоставить вам поддержку.

– Прекрасно сказано, – замечает Аккарат с улыбкой, бросая при этом на адмирала сердитый взгляд. – Думаю, здесь никто ни на кого не в обиде, поэтому приглашаю вас на последний стаканчик. Вы проделали ради нас большой путь, так давайте расстанемся друзьями.

– Полностью разделяю ваши чувства, – с облегчением произносит Андерсон. Игра продолжается.

Прислуга разливает напитки, и вскоре Карлайл уже обещает прислать из Индии груз шафрана, как только снимут эмбарго, Аккарат рассказывает анекдот о кителе, который собирал взятки с трех торговцев, но все сбивался со счета, а Андерсон поглядывает на Сомдета Чаопрайю, ждет удобного случая, и едва тот отходит к окну – шагает следом.

– Жаль, что ваше предложение не приняли.

– Буду рад выйти отсюда живым. Пару лет назад за одну попытку встретиться с вами меня бы разорвали мегадонтами.

– Ха! Вы уверены, что вам дадут выйти?

– Вполне. Шансы на это приличные. Мы глубоко уважаем и вас, и Аккарата, хотя и не во всем находим общий язык, поэтому, полагаю, рискуем не слишком.

– Вот как? Половина присутствующих здесь находит, что скормить вас речным карпам было бы наиболее благоразумным решением. – Злые заплывшие глаза впиваются в фаранга. – Еще немного – и вышло бы именно так.

Андерсон, вымучивая улыбку, пробует угадать:

– Видимо, есть разногласия с вашим адмиралом?

– Сегодня есть.

– Я вам очень признателен. – Андерсон делает ваи.

– Рано благодарить. Я еще могу передумать. У таких, как вы, скверная репутация.

– Тогда не будете ли вы любезны дать мне возможность поторговаться за свою жизнь?

– Не вижу никакого смысла. Она и есть самое ценное из всего, что может меня заинтересовать.

– Но я могу предложить нечто уникальное.

Сомдет Чаопрайя бросает на Андерсона пугающе невыразительный взгляд:

– Ошибаетесь.

– Вовсе нет. Я могу показать вам – причем сегодня же – то, чего вы никогда не видели, кое-что исключительное – не для щепетильных людей, конечно, но потрясающее и неповторимое. Быть может, тогда мы не пойдем на корм речным карпам?

Сомдету Чаопрайе делается скучно.

– Что-то, чего я никогда не видел? Такого нет.

– Хотите пари?

– О! Фаранг все еще хочет играть? Мало рисковали сегодня?

– Немало. Но хочу быть уверен, что останусь цел и невредим. Небольшой риск, учитывая, сколько я потеряю в случае проигрыша. – Он смотрит на Сомдета Чаопрайю в упор. – Тем не менее предлагаю спор. Вы согласны?

Тот бросает на фаранга тяжелый взгляд и обращается к остальным:

– А калорийщик-то – игрок! Говорит, покажет мне что-то, чего я никогда не видел. Как вам это?

Все хохочут.

– Дело не в вашу пользу.

– Все-таки думаю, что у меня хорошие шансы. Готов поставить на себя приличные деньги.

– Деньги? – кривится Сомдет Чаопрайя. – Речь вроде шла о вашей жизни.

– Как насчет разработок моей пружинной фабрики?

– При желании я получу их вот так. – Защитник Дитя-королевы раздраженно щелкает пальцами. – Раз – и они мои.

– Понимаю.

«Все или ничего».

– А если я предложу королевству последнюю версию ю-тексовского риса, созданную моей компанией? Это хорошая ставка? Причем не только сам рис, а еще и нестерилизованное зерно. Сможете собирать урожай и высаживать заново, пока оно устойчиво к пузырчатой рже. Вряд ли моя жизнь дороже такого риса.

Все тут же замолкают.

Сомдет Чаопрайя внимательно изучает фаранга:

– А взамен? Чего вы хотите в случае победы?

– Хочу запустить тот проект, который мы обсуждали ранее, – все на тех же условиях, а они, как мы оба понимаем, исключительно выгодны и вам, и королевству.

– А вы настойчивы, – прищурившись, говорит защитник Дитя-королевы. – Но что помешает вам просто не дать нам обещанный рис, если проиграете?

Андерсон с улыбкой показывает на своего компаньона:

– Думаю, если не справимся, вы сможете разорвать нас с господином Карлайлом мегадонтами. Такие гарантии устроят?

У Карлайла вырывается истеричный смешок:

– Да что ж это за спор такой?

Не сводя глаз с Сомдета Чаопрайи, Андерсон отвечает:

– Единственный стоящий. У меня нет ни малейших сомнений в том, что его превосходительство поступит честно, если я смогу его удивить, поэтому в знак доверия вручаю ему нашу жизнь. Вполне здравые условия. Мы же оба – достойные люди.

– Принято. – Сомдет Чаопрайя хлопает Андерсона по спине. – Удиви меня, фаранг. И желаю удачи. С удовольствием посмотрю, как тебя растопчут.

* * *

По городу они следуют удивительной процессией: благодаря эскорту Сомдета Чаопрайи легко минуют блокпосты и слушают, как позади в темноте раздаются удивленные возгласы кителей, сообразивших, кого они хотели задержать.

Карлайл утирает лоб платком:

– Господи, Андерсон, ты безумная скотина. Зачем только я вас свел?

Теперь, когда ставки сделаны и риски определены, его компаньон склонен с ним согласиться. Предлагать ю-тексовский рис – это слишком. Даже если начальство поддержит, финансисты будут против. Заменить погибшего калорийщика куда проще, чем восстановить запасы зерна. Если тайцы станут экспортировать рис, прибыли не видать долгие годы.

– Все нормально. Поверь мне, – ворчит он.

– Поверить? Сначала поверить, а потом – под ноги мегадонту? – Карлайл озирается. – Бежать надо.

– Забудь. Сомдет Чаопрайя сказал охранникам, что делать, если мы вдруг передумаем. – Андерсон кивает в сторону едущей позади рикши. – Попробуешь – пристрелят.

Вскоре впереди возникают знакомые башни.

– Плоенчит? Иисусе и Ной ветхозаветный! Ты хочешь отвести туда Сомдета Чаопрайю?

– Спокойно. Ты сам навел меня на эту мысль.

Андерсон выходит из повозки. Сомдет Чаопрайя, кружащий у дверей среди своей охраны, бросает на него сочувственный взгляд и качает головой:

– Вы это хотели мне предложить? Девочек? Секс?

– Не спешите судить. Заходите, прошу вас. К сожалению, здесь только лестница, условия совершенно вас недостойные, но, уверяю, цель того стоит.

Сомдет Чаопрайя, пожав плечами, пропускает фаранга вперед. Охранники беспокойно глядят в темноту и теснее обступают хозяина. Сидящие на ступенях наркоманы и шлюхи видят его, перепуганно падают ниц и делают кхраб. Телохранители бегут вверх, осматривая дорогу, но слух о прибытии гостя их опережает.

Сомдет Чаопрайя входит в распахнутые двери клуба «Сойл» – девочки падают на колени – и брезгливо спрашивает:

– Вот, значит, какие места вы, фаранги, предпочитаете?

– Как я уже говорил, место действительно не лучшее, приношу извинения. Нам сюда. – Андерсон пересекает зал и отдергивает занавеску, за которой виден небольшой зрительный зал.

На сцене под лампой со светляками лежит Эмико, вокруг – толпа мужчин, все глядят, как присевшая рядом Канника заставляет пружинщицу выполнять те самые марионеточные движения. Конечности девушки угловато подергиваются.

Сомдет Чаопрайя замирает на месте, изумленно раскрыв глаза:

– Я думал, такие есть только у японцев.

28

– Еще одного нашли.

Канья вздрагивает, видит в дверях Паи и трет глаза. Сидела за столом, маялась над очередным отчетом, ждала вестей от Ратаны, и вдруг откуда-то слюна на тыльной стороне ладони, чернила из ручки растеклись… Заснула. Видела Джайди: сидел рядом и подтрунивал над ее оправданиями.

– Я вас разбудил?

Канья еще раз протирает глаза:

– Сколько времени?

– Два часа, как рассвело. Солнце давно встало.

Паи, которому по возрасту полагалось бы быть ее начальником, но вышло наоборот, терпеливо ждет, когда капитан окончательно придет в себя. Этот человек с оспинами на лице – еще из старой гвардии, из тех, кто боготворил самого Джайди и его поступки; из тех, кто помнит времена, когда министерство природы почитали, а не высмеивали. Хороший служака – пусть нечист на руку, но Канья знает о его взятках все – от кого, сколько и с кем в доле – и потому доверяет.

– Мы нашли еще одного, – напоминает Паи.

– Кто еще знает? – оживляется она.

Тот в ответ лишь мотает головой.

– Передали Ратане?

Кивает.

– Смерть не отметили как подозрительную, поэтому мы и нашли с трудом. Такое искать все равно что серебряную блесну на рисовом поле.

– Не отметили?! – Она шумно выдыхает сквозь сжатые зубы. – Ни к черту работнички. Быстро же там забыли, как все это обычно начинается.

Глядя на сердитую начальницу, Паи только согласно кивает. Канья смотрит на его лицо, испещренное пятнами и глубокими оспинами, и никак не может вспомнить, что за паразиты оставляют такие следы – долгоносики или какая-то разновидность бактерий-пхи.

– Итого, уже двое? – спрашивает он.

– Трое… А имя? Имя умершего известно?

– Их привезли тайком.

– Так и думала. Обойди район и узнай, не сообщал ли кто о пропавших родственниках. Все-таки три человека пропали. И фотографии с собой возьми.

Паи с сомнением пожимает плечами.

– Есть идея получше? – спрашивает Канья.

– Может, криминалисты найдут между ними какую-нибудь связь?

– Да, пускай ищут. Что сейчас Ратана делает?

– Везет тела к ямам. А еще просила вас о встрече.

– Это и так понятно, – раздраженно замечает она, убирает бумаги и отправляет Паи на бесполезные поиски.

По дороге из административного корпуса Канья размышляет, как на ее месте поступил бы Джайди. Осеняло того регулярно: бывало, встанет как вкопанный, а через секунду команда уже мчит через весь город к источнику загрязнения, и всегда безошибочно. Канье тошно думать, что королевство теперь рассчитывает на нее, а не на Джайди.

«Меня же купили. Заплатили и купили».

Впервые оказавшись в министерстве природы в роли тайного агента Аккарата, она с удивлением обнаружила: в службе у Прачи есть масса приятных моментов. Раз в неделю обход уличных торговцев и сбор денег за то, что жгут не дорогой разрешенный метан, а другое топливо; а еще ночное патрулирование, больше похожее на прогулку, и крепкий сон. Легкая была жизнь, даже под началом Джайди. Теперь же – вот не повезло – Канья должна выполнять работу, причем важную, а в голове давно перепуталось, кто из двух ее хозяев главный.

«На ваше место следовало встать кому-нибудь другому, кому-нибудь более достойному. Королевство гибнет, потому что мы слабы, лишены добродетели, не следуем восьмеричному пути[84], и вот – снова болезни».

А поставить им заслон должна она, как когда-то Пхра Себ, только у того были силы и моральные устои.

Канья шагает по плацу, хмуро кивая попадающимся по пути офицерам.

«Да что же у тебя за камма такая, Джайди, если на твое место встала я, если дело попало в мои ненадежные руки? Это чья-то шутка? Может, злой хитрец Пхи Оун, дух чеширов, решил, что в мире мало мертвечины, и хочет новых гор из трупов?»

Едва Канья открывает ворота в крематорий, к ней подбегают люди в медицинских масках, такую же вручают и ей, но она оставляет тряпочку болтаться на шее – не должен офицер показывать страх. К тому же маска не спасет. Капитан больше верит в пользу амулета с образом Пхра Себа.

Красная земля пустыря сплошь изрыта большими ямами, выложенными камнем для защиты от близких грунтовых вод. Почва сырая, но поверхность вся выжжена солнцем. Засушливому сезону не видно конца. Придут ли вообще в этом году муссоны? А если придут – спасут или погубят? Есть игроки, которые только на погоду и ставят, каждый день пересчитывают шансы. Но климат так изменился, что даже компьютеры министерства не каждый год дают верный прогноз.

Ратана стоит на краю ямы. От горящих тел валит густой дым. Вверху кружат вороны и другие падальщики, у стены настороженно выжидает неизвестно как пробравшийся в министерство пес.

– Этот здесь откуда? – кивает на него Канья.

Ратана поднимает голову, видит животное и безразлично замечает:

– Природа всегда себе дорогу найдет. Оставь пищу – и она тут как тут.

– Что с новым телом?

– Те же симптомы. – Девушка стоит понуро, плечи опущены, смотрит на огонь. Один из стервятников спускается ниже. Человек в форме палит из пушки, птица с криком взлетает, но продолжает кружить неподалеку. Ратана на несколько секунд закрывает глаза – в уголках блестят слезы, – но, мотнув головой, быстро берет себя в руки. Канья с грустью думает, переживут ли они новую эпидемию.

– Надо всех предупредить, – говорит Ратана. – Генерала Прачу, дворец…

– Больше не сомневаешься?

– Его нашли в другой части города, – со вздохом отвечает она. – В уличной больнице. Думали – передозировка ябой. Паи случайно его обнаружил – как раз шел в благотворительный госпиталь и из разговора с кем-то узнал.

– Не говорил, что случайно. Сколько таких уже – сотни, тысячи?

– Не знаю. Одно хорошо: пока нет признаков того, что сами тела заразны.

– Это пока.

– Ты должна сходить к Ги Бу Сену, только он сможет точно сказать, с какой напастью мы столкнулись. Это ведь его страшные детища нам угрожают. У меня почти готовы новые образцы, хотя бы по одному из трех точно поймет, что это.

– А иначе никак не выяснить?

– Иначе – это вводить карантин по всему городу. Но тогда жди бунтов, и спасать будет уже нечего.

* * *

Кругом, куда ни посмотри, – яркие изумрудно-зеленые рисовые поля. Канья очень долго пробыла в клоаке Крунг-Тхепа, и ей в радость видеть живые, залитые солнцем просторы. Кажется, что в мире еще есть надежда, что эти травинки никогда не покраснеют от новой разновидности пузырчатой ржи, что очередная созданная человеком спора не прилетит из Бирмы и не поразит эту землю, что заливные поля по-прежнему растут, дамбы сдерживают океан, а насосы Рамы XII качают воду.

Фермеры кланяются проезжающей мимо на велосипеде Канье. Судя по клеймам на руках, большинство в этом году уже выполнило обязательную работу на королевство, а некоторым в сезон дождей еще предстоит пойти в город укреплять дамбы. У Каньи тоже сохранились татуировки: до того как агенты Аккарата сунули ее в министерство природы, она жила, как эти фермеры.

Канья уже час крутит педали по насыпным дорогам. Наконец впереди возникает строение: сперва забор из проволоки, охрана с собаками, потом стены с битым стеклом, колючей проволокой и высоким бамбуковым частоколом поверху. Она пока не спешит съезжать с насыпи. Внешне – обычный дом человека с достатком, построенный на искусственном бетонном холме, на остатках небоскреба времен Экспансии.

Удивительно, сколько труда потрачено на эту ерунду, если учесть, как опустел мир за последний век. Когда силы требовались на починку дамб, возделывание полей и ведение войн, кто-то сумел отправить людей строить дом на холме. Это убежище богача принадлежало Раме XII, формально и теперь им владеет дворец. С дирижаблей – строение как строение, ничего особенного, но вблизи замечаешь и высоту стен, и глубину ям-ловушек, и зорко глядящих по сторонам людей с собаками.

Она показывает охране свои бумаги. Рядом рвут цепи и рычат мастифы – громадные твари, крупнее обычных собак. Пружинщики – голодные, опасные, идеально подходящие для своей работы. В каждом веса вдвое больше, чем в Канье, и все – сплошные мышцы и зубы. Оживший ночной кошмар Ги Бу Сена. Дежурные тем временем с помощью механических декодеров расшифровывают ее документы. У этих людей в черной форме личной гвардии королевы пугающе серьезный и деловитый вид. Наконец с бумагами покончено, и Канья едет дальше мимо оскаленных собачьих зубов, со страхом понимая, что псы легко догонят любой велосипед.

У ворот документы проверяют еще раз, затем ее проводят на крытую черепицей террасу к сияющей, как драгоценность, голубой воде бассейна.

Три ледибоя, хихикающие в тени под пальмой, замечают Канью, приветствуют ее улыбками, она отвечает тем же. Симпатичные. Но глупые, если любят фаранга.

– Я Кип, – говорит одна из них. – Доктор сейчас на массаже. Вы можете подождать тут, у бассейна.

Здесь сильно пахнет океаном. Канья подходит к краю террасы. Волны внизу завиваются в буруны и белой пеной плещут на песчаный пляж. Налетает порыв ветра – свежего и удивительно живого после удушающей вони Бангкока, сжатого со всех сторон дамбами.

Она глубоко вдыхает соленый воздух. Мимо порхает бабочка, садится на перила террасы, несколько раз складывает и осторожно приоткрывает крылья, отливающие ярким зеленовато-синим, золотым и черным.

Канья, пораженная красотой, разглядывает пестрого посланца незнакомого ей мира и думает, какая нужда заставила насекомое прилететь в этот недобрый особняк к заключенному здесь фарангу. Безупречное свидетельство того, что прекрасное существует, что природа может быть до безумия великолепна.

Неосторожная рука могла бы смахнуть, растереть в пыль, уничтожить сидящую на перилах красоту и даже не заметить этого.

Канья осторожно тянет к ней палец. Бабочка замирает, но позволяет взять себя и посадить в сложенную горстью ладонь. Она прибыла издалека и наверняка очень утомилась – не меньше, чем сама Канья; она пересекла целые континенты, перепорхнула через горные поля, изумрудные джунгли, приземлилась среди мощеных дорожек, цветов гибискуса и достигла своей далекой цели – ее взяли в руки и восхищаются ее красотой.

Канья сжимает трепетное насекомое в кулаке, раскрывает пальцы, и на дорожку летит пыль, кусочки крыльев, падает раздавленное тельце искусственного опылителя, занесенного, скорее всего, из какой-нибудь лаборатории «Пур-калорий».

У пружинщиков нет души. Но они красивы.

Позади слышен всплеск – Кип, уже переодевшись, скользит под водой, всплывает, откидывает назад длинные черные волосы, улыбается и снова ныряет. Канья наблюдает за изящными движениями смуглого тела, обтянутого голубым купальником. Симпатичная девушка, на таких созданий приятно смотреть.

Через некоторое время к бассейну выкатывают самого демона. Выглядит тот куда хуже, чем в прошлый раз: от горла к уху бегут извилистые шрамы от фагана, инфекции, с которой он справляется, несмотря на прогнозы врачей. Старик сидит в инвалидном кресле, на тонкие как палки ноги наброшен плед.

Все-таки болезнь прогрессирует, а Канья долгое время думала, что это россказни. Она вздрагивает, глядя на обезображенного, склочного и пугающе энергичного уродца. Будет хорошо, когда демон уйдет к следующей жизни, его труп отправят в карантин и сожгут, но до тех пор пускай лекарства подольше сдерживают болезнь.

Сидящий в коляске человек – лохматая голова, кустистые брови, мясистый нос – при виде Каньи широко, по-шакальи оскаливает зубы:

– О! Мой тюремщик!

– Не совсем так.

Глядя на рассекающую воду Кип, Гиббонс говорит:

– Одно то, что вы снабдили меня этими красавицами с симпатичными ротиками, не означает, что я не заключенный. – Старик смотрит на бассейн, где плавает Кип, потом поднимает глаза на Канью. – Давно не виделись. А где же ваш достославный хозяин и повелитель, мой драгоценный сторож? Где победоносный капитан Джайди? Я не привык иметь дело со вторыми лицами… – Тут он замечает у нее на воротнике новые нашивки и, прищурясь, откидывается на спинку кресла. – Понятно. Рано или поздно его должны были устранить. Поздравляю с повышением, капитан.

Канья старательно сохраняет невозмутимый вид. Раньше переговоры с этим демоном вел Джайди – оба отправлялись в кабинет, а она оставалась у бассейна в компании тех существ, каких доктор в тот раз выбирал для своих развлечений. Капитан всегда выходил от Гиббонса угрюмо-молчаливым.

Однажды по дороге обратно Джайди чуть не разговорился, едва не высказал все, что крутилось у него на языке, – открыл рот, начал протестующе: «Но!..» – однако больше не произнес ни слова, хотя, похоже, продолжал разговор, вел бой, швырял в противника фразы, как мячи для такро, только игровым полем служила его голова.

В другой раз капитан вышел от Гиббонса с мрачным видом и сказал:

– Слишком опасен, нельзя его больше держать.

– Но ведь он больше не работает на «Агроген», – удивилась Канья. Джайди взглянул на нее озадаченно – сам не заметил, что говорил вслух.

Доктор – настоящая легенда, им пугают детей. При первой встрече она ждала увидеть закованного в цепи демона, но ей предстал человек, который со счастливой самодовольной улыбкой вычерпывал сердцевину из привезенной с Ко-Ангрита папайи, обливаясь соком.

Канья никак не могла понять, что привело его в королевство – чувство вины или иная загадочная причина, соблазн развлечений с ледибоями, приближающаяся смерть или ссора с коллегами. Но он, похоже, ни о чем не жалел, не испытывал угрызений совести за причиненное миру зло, спокойно шутил о том, как помешал Доминго и Равиате и тем угробил десятилетний труд лаборатории доктора Майкла Пина.

Ее размышления прерывает чешир: прокравшись по веранде, тот запрыгивает на колени к Гиббонсу. Канья с отвращением делает шаг назад. Доктор, улыбаясь, чешет зверька за ухом, лапы животного постепенно меняют оттенок, принимая цвет пледа.

– Не цепляйтесь вы так ко всему «естественному». Вот смотрите. – Старик, склонясь над чеширом, изображает урчание. Мерцающая тень вытягивает шею к его лицу, мяукает, осторожно лижет человека в подбородок, по пятнистой шкуре пробегают искры. – Кушать хочет зверушка. Удивительные твари! Если как следует оголодают, перейдут на нас и съедят, разве только мы создадим более совершенного хищника – того, кто будет пожирать их.

– Мы просчитывали такой вариант, – говорит Канья. – Пищевая сеть пострадает еще больше. Новый хищник не вернет того, что уже утеряно.

– Пищевая сеть посыпалась, когда человек впервые вышел в море, – фыркает Гиббонс, – когда зажег первый костер в африканской саванне. Мы лишь ускорили процесс. Эта ваша пищевая цепь – не более чем ностальгия. Природа… – Он презрительно морщит нос. – Мы и есть природа, каждый наш каприз, каждая малейшая потребность. Мы те, кто есть, и мир принадлежит нам. Мы – его боги. Все ваши затруднения лишь в нежелании применить к нему всю свою силу.

– Как «Агроген»? Как «Ю-текс» или «Ред стар хайгро»? Нет уж. Сколько людей погибло потому, что они применили свою силу? Эти ваши господа калорийщики уже показали, к чему ведет такой путь, – люди умирают.

– Умирают все, – отмахивается доктор. – Но вы – из-за того, что цепляетесь за прошлое. Всем давно пора стать пружинщиками. Проще создать человека, устойчивого к пузырчатой рже, чем защищать его прежнюю версию. Одно поколение – и мы превосходно впишемся в новую среду. Ваши дети станут хозяевами мира. Однако вы, люди, не желаете приспосабливаться, держитесь за свою идею человечности, которая тысячи лет менялась вслед за природой, а теперь вдруг решила пойти своим путем. Пузырчатая ржа – вот наша среда. Цибискоз, долгоносики со взломанными генами, чеширы – они адаптировались. Естественной была их эволюция или нет – не важно, что вы там себе думаете. Природа изменилась. Хотим по-прежнему сидеть на вершине пищевой цепочки – станем приспосабливаться, нет – пойдем вслед за динозаврами и Felis domesticus. Эволюция или смерть – вот главный и вечный принцип. Вы же, белые кители, упрямо мешаете неизбежным переменам. – Он подается вперед. – До чего же иногда охота встряхнуть вас хорошенько! Дайте возможность – я стану вашим богом, изменю вас так, что мир вокруг станет раем.

– Я буддистка.

– Ну да, а у пружинщиков нет души, – подхватывает Гиббонс с ухмылкой, – и перерождений тоже. Значит, найдут собственных богов-защитников и уже им начнут читать молитвы и просить своих мертвых. – Он улыбается еще шире. – Может, как раз я-то и окажусь их богом и просить о спасении ваши дети станут меня. – В его глазах пробегает искорка. – Да, признаю – хочу паству побольше. Джайди был таким же, как ты, – вечно в сомнениях. Не настолько безнадежным, как грэммиты, но до божества определенно недотягивал.

– Когда вы умрете, мы сожжем ваше тело, перемешаем пепел с хлором и щелоком, захороним, и никто даже не вспомнит, что был такой человек, – брезгливо говорит Канья.

– А кто из богов не страдал? – Доктор безразлично пожимает плечами, откидывается в кресле и хитро на нее глядит. – Сейчас на костер отправите или, как обычно, падете ниц, боготворя мой ум?

Стараясь не показывать своего к нему отвращения, она протягивает старику бумаги. Тот, почти не взглянув, просто кладет их на колени.

– Ну и?..

– Посмотрите.

– А попросить коленопреклонно? Уверен, вы своему отцу выказываете большее почтение, а уж городскому столпу и подавно.

– Мой отец умер.

– …а Бангкок утонет. Это не повод забывать об уважении.

Канья очень хочет врезать старику дубинкой. Догадавшись об этом, Гиббонс с улыбкой предлагает:

– Тогда, быть может, для начала побеседуем? Джайди любил поговорить. Не хотите? Вижу по лицу, что вы меня презираете. Полагаете, я – убийца? Пожиратель младенцев? С таким, как я, никогда не преломите хлеб?

– Вы и есть убийца.

– Именно. Ваш штатный убийца. Но кто в таком случае вы? – Он вопросительно смотрит на Канью. Той кажется, что старик препарирует ее взглядом: достает и по отдельности изучает то печень, то желудок, легкие, сердце.

– Желаете мне смерти… – Покрытое оспинами лицо Гиббонса расплывается в улыбке, в глазах сквозит безумие. – Так застрелите меня, раз ненавидите. – Канья молчит, и он возмущенно вскидывает руки. – Черт меня подери, какие же вы все робкие! Одна Кип хоть чего-то стоит. – Старик несколько секунд завороженно смотрит на плавающую в бассейне девушку. – Давайте, убейте. Рад буду умереть. Живу-то лишь по вашей воле.

– Это ненадолго.

Доктор бросает взгляд на свои парализованные ноги и, усмехнувшись, замечает:

– И в самом деле. Только что вы станете делать, когда «Агроген» и иже с ними опять пойдут в наступление? Когда ветер из Бирмы или течение из Индии занесет новые споры? Будете умирать с голода, как индусы? Или с вас, как с бирманцев, кусками начнет слезать мясо? Ваша страна на шаг впереди болезней благодаря мне, моему гниющему мозгу. Хотите гнить вместе со мной? – Он откидывает плед, показывая бледные безжизненные ноги, покрытые коростой и язвами, обескровленную, сочащуюся, будто лишенную костей плоть, и спрашивает, грустно улыбаясь: – Вот так хотите умереть?

Канья отводит взгляд.

– Вы заслужили болезненную смерть. Это ваша камма.

– Карма? Карма, говорите? – Доктор подается вперед, сверкая карими глазами и высунув язык. – И что же это за карма у королевства, если оно целиком зависит от моего протухшего тела? Какая такая карма вынуждает вас так старательно поддерживать именно мою жизнь? Я часто размышляю об этой вашей карме. Может, черпать из моих рук свой банк семян – цена вашей гордыни? А что, если все вы не более чем инструмент моего просветления и спасения? Кто знает? Вдруг за все добро, которое я вам сделал, мне суждено переродиться возле самого Будды?

– Вы неправильно понимаете камму.

– Да плевать. Главное – подложите под меня кого-нибудь вроде Кип, бросьте мне очередную свою больную заблудшую душу, даже пружинщицу – все равно, сойдет любая плоть. Только не надоедайте. Мне теперь не до вашей протухшей страны.

Гиббонс швыряет бумаги в воду. Страницы разлетаются по всему бассейну, и Канья, ахнув, едва не прыгает следом, но заставляет себя сесть на место – нельзя вестись на уловки старика. Типичный калорийщик – постоянно манипулирует, испытывает. Она переводит взгляд с размокающих листков на Гиббонса.

– Ну? Что же вы не бросаетесь за ними? Моя юная нимфа с удовольствием вам поможет. Уж я насмотрюсь на двух резвящихся наяд.

– Сами доставайте.

– Обожаю беседовать с правильными людьми вроде вас, дамы с искренними убеждениями, – говорит он и добавляет, прищурившись: – С тем, кто может профессионально судить о моей работе.

– Вы были убийцей.

– Всего лишь продвинулся вперед. А как они распорядились плодами моих трудов – меня не касалось. Пружинный пистолет – у вас в руках, и не его конструктор виноват в вашей непредсказуемости и в том, что вы в любой момент можете пристрелить не того человека. Я дал орудие, которым можно творить жизнь, но если люди используют его в каких-то своих целях, то это их карма, а не моя.

– Вы так думаете, потому что «Агроген» вам хорошо платил.

– «Агроген» платил мне за то, что я делал его богатым. А думаю я самостоятельно. – Старик пристально смотрит на Канью. – Полагаю, совесть у вас не запятнана. Вы из тех порядочных министерских офицеров, которые безупречны, как белизна их кителей, и чисты, как после стерилизации. Вот скажите-ка – взятки берете?

Канья открывает рот, но слова застревают в горле: словно прямо у нее за спиной парит дух Джайди и тоже ждет ответа. Вздрогнув, она усилием воли приказывает себе не смотреть назад.

– Ну конечно, – улыбается Гиббонс. – Все вы одинаковые, насквозь продажные. – Старик замечает, как она тянет руку к пистолету. – Вот как? Угрожаете? И с меня хотите взятку? А может, мне вам еще и полизать? Или предложить мою не совсем девочку? – Он сверлит Канью взглядом. – Деньги у меня вы уже отняли, остаток моей жизни проходит в муках. Чего вам еще нужно? Почему и Кип не отберете?

Девушка с готовностью выглядывает из бассейна, перебирая ногами в воде. От ряби прозрачных волн на ее теле играют блики. Канья отводит глаза.

– Извини, Кип, – смеется доктор. – Нет у нас таких взяток, какие вот эта любит. – Барабаня пальцами по подлокотнику, он спрашивает: – Может, тогда мальчика хотите? У меня на кухне есть один симпатичный двенадцатилетний. С радостью исполнит любой каприз. Удовольствие белого кителя – превыше всего.

– Я вам кости переломаю.

– Тогда вперед. Только поскорее – мне нужен повод отказать вам в помощи.

– Почему вы так долго помогали «Агрогену»?

Старик смотрит на нее прищурившись:

– По той же причине, по которой вы, как собачки, бегаете за своими хозяевами. Они платили тем, что мне было нужнее всего.

Звук удара упругим эхо отскакивает от воды. Охранники срываются с места, но Канья уже отходит от Гиббонса, тряся ушибленной рукой, и знаком останавливает их:

– Все хорошо, у нас все в порядке.

Те замирают, не зная, выполнять свою прямую обязанность или приказ старшего по званию.

Доктор трогает пальцами разбитую губу, смотрит на кровь, потом на Канью:

– Болезненное место. Так вы продались целиком или частично? – Он улыбается, выставляя напоказ покрасневшие зубы. – Работаете на «Агроген»? Явились меня убить? Помочь им избавиться от занозы? – Старик буравит ее любопытствующим взглядом, словно хочет проникнуть в самую душу. – Рано или поздно они должны были догадаться, что я здесь, работаю на вас, иначе с чего бы королевству благоденствовать так долго. Нго и пасленовые не появились бы без моей помощи. На меня объявили охоту. Выходит, вы и есть мой охотник? Вы – моя судьба?

– Вряд ли. Мы с вами еще не закончили.

Старик облегченно выдыхает:

– Само собой. И никогда не закончите. Такова природа животных и эпидемий: их не опередить, это не какие-нибудь безмозглые механизмы, у них есть свои потребности, в том числе потребность эволюционировать. Они должны мутировать, приспосабливаться, поэтому со мной вы не закончите никогда. Вот умру – что будете делать? Мы выпустили на волю демонов, а ваша оборона крепка только моим умом. Природа стала совсем иной, теперь она принадлежит нам по-настоящему. Ну а если нас пожрут наши же создания, разве это будет не поэтично?

– Такая камма, – тихо отвечает Канья.

– Именно. – Гиббонс довольно откидывается на спинку кресла. – Кип, собери бумаги. Посмотрим, что за ребус мне принесли. – Он задумчиво постукивает пальцами по безжизненным ногам и, ухмыльнувшись своей гостье, говорит: – Поглядим, насколько близко королевство подошло к своей гибели.

Один за другим Кип выхватывает из воды листки; Гиббонс наблюдает за плавающей в бассейне девушкой и замечает с легкой улыбкой:

– Повезло же вам, что она мне так нравится. Иначе давно бы бросил вас умирать. – Потом он кивает охранникам. – У капитана с собой образцы, там, на велосипеде, – принесите. Я возьму их в лабораторию.

Наконец Кип выныривает и кладет доктору на колени горку размокших бумаг, потом по его сигналу везет коляску в здание. Гиббонс зовет Канью с собой:

– Идемте. Много времени это не займет.

* * *

Доктор сидит, склонившись над предметным стеклом.

– И с чего вы взяли, что это пассивная мутация?

– Отмечено только три случая.

Он поднимает голову от микроскопа.

– В жизни все идет по алгоритму. Сначала два, потом четыре, потом десять тысяч, а потом эпидемия. Может, заражен каждый, а мы просто не заметили? А если до последней стадии болезнь протекает без симптомов, как у бедняжки Кип?

Ледибой слабо улыбается; у нее чистая кожа, на теле никаких признаков, умирает она не от того же, что и доктор, и все же… Канья невольно отступает назад.

– Да не волнуйтесь, у вас та же болезнь. Жизнь в любом случае заканчивается смертью, – ухмыльнувшись, говорит доктор и продолжает, глядя в микроскоп: – Это не кустарный взлом генов, тут что-то другое. Агрогеновских меток тоже нет. – Потом раздраженно бросает: – Ничего интересного, просто ошибка какого-то идиота. Эта ерунда недостойна моего внимания.

– Значит, все в порядке?

– Случайная болезнь убивает не хуже любой другой.

– Ее можно остановить?

Доктор берет со стола зеленый заплесневевший сухарь.

– Многое из того, что растет, нам полезно, но многое – смертельно опасно. – Он протягивает корочку Канье. – Попробуйте.

Та испуганно отступает. Гиббонс откусывает и предлагает снова:

– Можете мне доверять.

Канья мотает головой, скрывая, что в суеверном страхе молит Пхра Себа об удаче и очищении, представляет его сидящим в позе лотоса, нащупывает пальцами амулеты и убеждает себя не поддаваться на уловки старика.

С хитрым видом доктор продолжает грызть сухарь и сыпать крошками.

– Откусите – обещаю все рассказать.

– Из ваших рук я ничего не приму.

– Ха! Уже приняли! Прививки в детстве помните? А иммунные инъекции? Ешьте. Это то же самое, только в натуральном виде. Потом еще спасибо скажете.

Канья кивает на микроскоп:

– Что там такое? Вам нужно время на тесты?

– Там-то? Ничего особенного. Банальная мутация, стандартная разновидность. В лабораториях когда-то постоянно наблюдал подобные. Хлам.

– Тогда почему мы раньше таких не видели?

Гиббонс нетерпеливо разъясняет:

– Вы не возитесь со смертью, как мы, не играете с элементами, из которых построена природа. – В глазах старика на секунду вспыхивает увлеченность – страстная, но при этом недобрая, хищная. – Вы понятия не имеете, чего мы только не насоздавали в лабораториях. А эта ерунда моего времени не стоит. Думал, что-то интересное принесли – от доктора Пина, от доктора Реймонда или даже от Махмуда Сонталии. Вот над их задачками интересно голову поломать. – Цинизм ненадолго уступает место задумчивости. – Да, они – настоящие соперники.

«Наша жизнь – в руках игрока», – осеняет Канью. Внезапно капитан понимает, кто такой доктор на самом деле: человек могучего ума, достигший вершин в своей науке, ревнивый к чужой славе, любитель состязаний, которому наскучили прежние соперники и который приехал в королевство за интересными задачками. Это как если бы Джайди решил выйти на ринг со связанными руками, желая узнать, сможет ли без них одолеть соперника. «Мы зависим от каприза божества. Он работает на нас ради собственной забавы, но если мы не сможем его увлечь – закроет глаза и впадет в спячку».

Чудовищная мысль. Доктор живет ради игры в эволюционные шахматы на поле размером с весь мир. Это великан, который отбивает атаки других гигантов, прихлопывает их, как мух, и хохочет, ублажая собственное «я». Но все великаны рано или поздно падут, и что тогда делать королевству? Канью пробивает холодный пот.

– Есть еще вопросы?

Она ловит на себе взгляд Гиббонса и спешит отогнать жуткие мысли.

– Значит, вы уверены насчет этой болезни? Знаете, что надо делать? Просто посмотрели и сразу все поняли?

– Не верите, так поступайте как обычно, по учебникам, шагайте прямиком в могилу. Или вырвите проблему с корнем – сожгите весь промышленный квартал. Ваш любимый способ – рубить с плеча – тут поможет. А этот вирус, – доктор машет в сторону микроскопа, – пока не очень жизнеспособен, хотя, конечно, мутирует быстро. Он слишком слаб. К тому же человек для него – не лучшая среда. Чтобы заболеть, его надо втирать в слизистую – в нос, в глаза, в задний проход, – куда-нибудь поближе к крови и внутренним органам, туда, где он сможет расти.

– Тогда все в порядке, раз этот вирус не опаснее гепатита и фагана.

– Только в отличие от них может сильно мутировать. И вот что: ищите предприятие с химрезервуарами, с бассейнами, в которых выращивают какие-нибудь организмы, – фабрику хайгро или «Агрогена», завод, где делают пружинщиков, – что-то вроде того.

Глядя на мастифов, Канья спрашивает:

– Пружинщики способны разносить эту болезнь?

Гиббонс похлопывает одного из псов по спине и отвечает:

– Птицы и млекопитающие – да. Но сперва осмотрите фабрики с такими резервуарами. Будь мы в Японии, я бы в первую очередь подумал на места, где выращивают пружинщиков, но тут источником может быть любое биопроизводство.

– Какие именно пружинщики?

Гиббонс сердито фыркает.

– Да при чем тут «какие»? Дело в контакте с вирусом. Если их растили в зараженных бассейнах, они могут быть переносчиками. К тому же оставите вирус как есть – мутирует и скоро перекинется на людей, и откуда он пришел – уже будет не важно.

– Сколько у нас времени?

– Это вам не период распада урана и не скорость парусника – тут не измеришь. Хорошо его кормите, и он сам научится есть, разводите в сыром городе, забитом людьми, и он расцветет. А стоит ли устраивать панику – решайте сами.

Презрительно скривив губы, Канья выходит из лаборатории. Гиббонс кричит ей вслед:

– Удачи! Сгораю от нетерпения узнать, кого из своих многочисленных врагов вы убьете первым!

Она пропускает язвительные слова мимо ушей и спешит на свежий воздух.

Подходит Кип, вытирая волосы полотенцем.

– Помог вам доктор?

– Он достаточно рассказал.

Ледибой смеется тонким птичьим голоском:

– Я когда-то тоже так думала, но позже поняла: он никогда не говорит всего сразу, самое важное оставляет на потом. Доктор любит общество. – Кип осторожно трогает гостью, замечает, что та заставляет себя не отдергивать руку, и прибавляет с легкой улыбкой: – Вы ему понравились, он захочет увидеть вас снова.

Канью передергивает.

– Должна его огорчить.

Кип глядит на нее большими блестящими глазами:

– Надеюсь, вы не умрете скоро, мне вы тоже понравились.

Покидая жилище Гиббонса, Канья замечает Джайди: тот стоит на берегу, смотрит на прибой, потом, словно почувствовав ее взгляд, поворачивает голову и, улыбнувшись, исчезает в воздухе. Еще один дух, которому некуда идти. Она думает, сможет ли бывший капитан когда-нибудь переродиться или так и будет ее преследовать. Вдруг, если доктор прав, он ждет реинкарнации в теле, которому не страшны эпидемии, в создании, пока не сотворенном? Может, его единственная надежда – обрести жизнь в форме пружинщика?

Канья гонит прочь опасную мысль и желает Джайди воплощения в райском месте, где нет и быть не может ни пружинщиков, ни пузырчатой ржи; пусть никогда не достигнет ниббаны[85], не станет Буддой, вечно живет монахом, но не будет страдать, видя, как мир, который он так самоотверженно защищал, обгладывают до костей толпы услужливых пружинщиков, этих заполонивших все вокруг тварей, этого нового триумфа природы.

Джайди умер, но, может, смерть – лучший выход для любого человека? Может, если сунуть в рот ствол пружинного пистолета и спустить курок, сама она станет счастливее? Если бы не ее большой дом да не камма, отягощенная предательством…

Нет, уверенной можно быть только в одном – в своих обязанностях здесь. Никаких сомнений: ее душу снова отправят на землю и, если повезет, поместят в человека, а нет – в собаку или в таракана. Оставив за собой хаос, к нему же Канья и будет возвращаться раз за разом – после всех ее предательств это неизбежно. Она должна продолжать свою войну до тех пор, пока камма не станет чистой. Уйти от проблемы, убив себя, – значит вернуться к ней же и встретить ее в более страшной форме. Для таких, как Канья, выхода нет.

29

Не обращая внимания на комендантский час и белых кителей, Андерсон-сама почти безрассудно, словно искупает какую-то вину, ухаживает за Эмико, но когда та с тревогой напоминает ему о Райли, лишь загадочно улыбается и говорит, что повода для волнений нет и что все идет как надо.

– Скоро приедут мои люди, и тогда настанут большие перемены – никаких тебе кителей.

– Просто сказка.

– Именно. Я отлучусь на несколько дней кое-что устроить, а когда вернусь, все будет уже по-другому.

Перед отъездом он строго наказал ей следовать обычному распорядку дня, ничего не говорить Райли и оставил ключ от своей квартиры.

И потому этим вечером Эмико просыпается на чистых простынях в прохладной комнате под неторопливыми лопастями вентилятора и едва может вспомнить, когда в последний раз спала, не испытывая боли и страха. В голове туман от непривычно крепкого сна. В квартире сумрак, с улицы попадают лишь отблески газовых фонарей, язычки пламени дрожат, как светляки.

Эмико страшно голодна – рыщет по кухне, осматривает тщательно запечатанные контейнеры в поисках какой-нибудь еды – крекеров, печений, кексов – чего угодно. Свежие овощи здесь не держат, зато есть рис, соус соевый и рыбный. Эмико греет воду на метановой горелке, попутно удивляясь, что Андерсон-сама ту даже не прячет. Теперь и не вспомнить, что когда-то она спокойно наслаждалась подобной роскошью: Гендо-сама держал ее в шикарных апартаментах на верхнем этаже дома в Киото, откуда открывался вид на храм Тодзи и на одетых в черное стариков, которые вели свои неторопливые церемонии.

То давнее время теперь больше похоже на сон, где синеет неподвижное осеннее небо, где Эмико с улыбкой наблюдает за школой Новых людей, в которой малыши кормят уток или постигают чайную церемонию – с интересом и обреченностью.

Она вспоминает свое детство…

…и, содрогнувшись, понимает, что на самом деле ее учили быть безупречной и вечно служить хозяину. Эмико не забыла, как Гендо-сама поначалу щедро окружил ее любовью, а потом выбросил, как шелуху тамаринда. И такая судьба, такой исход не были случайными.

Прищурившись, она смотрит на закипающую в сковороде воду, на идеальную порцию риса, которую сперва отсыпала на глазок ловким движением, без всякой мерной посуды, зная, сколько именно ей нужно, а потом машинально – и так же безупречно – разровняла, как гравий в саду камней, будто готовилась к медитации дзадзен[86] на рисинках, будто намеревалась до конца жизни разглаживать и разглаживать их плошкой.

Эмико бьет с размаха. Плошка – вдребезги, осколки – во все стороны, котелок с водой подлетает вверх, расплескивая жемчужины кипящей воды.

Девушка стоит посреди этого смерча, смотрит на парящие капли, на рисинки, зависшие в воздухе, замершие в движении, будто и они – пружинщики, на мгновение запнувшиеся в полете, как это делает Эмико во время ходьбы – дикая, нелепая в глазах обычных людей, тех, кому так отчаянно хочет служить.

«Посмотри, куда завело тебя это служение».

Котелок ударяет в стену, рис рассыпается по полу, кругом вода.

Сегодня же Эмико узнает, где деревня пружинщиков, где такие, как она, живут без хозяев и где служат только себе. Пусть Андерсон-сама говорит, что его люди вот-вот придут; чем бы все ни кончилось, он всегда будет человеком настоящим, а она – Новым, и всегда будет служить.

Эмико гонит прочь желание навести порядок к приходу Андерсона-самы; наоборот, заставляет себя смотреть на бардак и осознавать, что больше она не раба. Захочет убрать рис с пола – найдет тех, кто это сделает. Пружинщица изменилась, стала кем-то другим – созданием по-прежнему идеальным, но уже на свой лад. И если была Эмико когда-то в душе ловчим соколом, то хотя бы за одно стоит поблагодарить Гендо-саму: он перерезал путы. Теперь можно лететь.

* * *

Пробираться по темным улицам до странного легко. То тут, то там в толпе мелькает лицо Эмико: на губах – новая яркая помада, в ушах – серебряные кольца, в глазах – мрачный блеск.

Новый человек, она так гладко скользит в потоке прохожих, что ее никто не замечает; она смеется над людьми – лавирует среди них и смеется. В ней, пружинщице, словно заработал механизм самоуничтожения: Эмико бесстрашно прячет себя у всех на виду, уверенная, что судьба убережет.

Заметив рядом пружинщицу, прохожие испуганно вздрагивают и отходят подальше от нечистой машины, которая бесстыдно порочит собой их улицы, словно местная земля хотя бы вполовину так же благородна, как отвергнувшие Эмико острова. Сама девушка только морщит нос: этот невыносимо шумный, смрадный город недостоин даже нечистот из Японии. Местные не понимают, что ее присутствие для них – честь. Девушка смеется про себя, но, заметив косые взгляды, соображает: смех слышат все вокруг.

Впереди за мегадонтами и повозками мелькают белые кители. Эмико замирает у перил моста через клонг, ждет, когда опасность минует, смотрит на свое отражение в зеленом ореоле газовых фонарей, размышляет, сможет ли стать одним целым с этим каналом, если глядеть в него достаточно долго, сможет ли превратиться в духа воды. Разве сейчас она уже не часть текущего куда-то мира? Разве не заслужила сойти в канал и тихо утонуть? Нет, так нельзя, так могла думать только прежняя Эмико – та, которая еще не умела летать.

Какой-то человек подходит к перилам и встает рядом. Она, не поднимая головы, глядит на его отражение.

– Люблю смотреть, как дети играют в догонялки на лодках.

Эмико чуть заметно кивает, не решаясь заговорить.

– Вы там что-то увидели? Так долго стоите…

Она мотает головой. Китель в отражении выглядит зеленым. Человек стоит слишком близко. Интересно, какой у него будет взгляд, если протянет руку и коснется ее огненной кожи.

– Не бойтесь меня. Это всего лишь форма. Вы же ничего не натворили.

– Нет, – шепчет Эмико, – я и не боюсь.

– Вот и хорошо. Чего опасаться такой симпатичной девушке? – Он ненадолго замолкает. – Странный у вас акцент. Я увидал издали и подумал: чаочжоу, наверное.

Она прерывисто мотает головой:

– Нет, японка.

– С фабрики?

Эмико пожимает плечами, взгляд человека делается пристальным. Она поворачивает голову – ровно, очень ровно, гладко, не вздрогнув, без единого рывка – и смотрит тому прямо в лицо. Китель старше, чем казалось, – примерно средних лет, а может, и молодой, но уже поистертый адской работой. Эмико сдерживает желание посочувствовать ему, отказывает генетически заложенному позыву услужить этому человеку, несмотря на то что он может стать ее палачом. Медленно, очень медленно девушка переводит взгляд обратно на воду.

– Как вас зовут?

Она нерешительно отвечает:

– Эмико.

– Красивое имя. Что означает?

– Ничего особенного.

– Для такой красавицы вы очень скромны.

Эмико грустно качает головой:

– Какая красавица… Я уродина…

Китель смотрит на нее, вытаращив глаза. Она прикусывает язык, понимая, что забылась, выдала себя неосторожным движением, делает шаг назад, уже не пытаясь изображать настоящего человека.

– Дергунчик, – зло выговаривает он.

– Любой бы спутал, – сухо улыбается Эмико.

– Покажи разрешение на свой ввоз в королевство.

– Да, сейчас, где-то тут было. – Девушка молниеносно отступает, отдав приказ всем клеткам тела вплоть до спиралей ДНК. Китель хватает ее за руку, но она ловко вырывается и стремительно, размываясь в неясное пятно, исчезает на дороге среди людей и повозок.

– Держи ее! Именем министерства! Держите пружинщицу!

Все ее существо приказывает девушке замереть на месте, подчиниться, но Эмико может лишь бежать, почти ощущая оплеухи, которые раздавала сенсей Мидзуми за непослушание, и жалящие слова за возражение хозяйским прихотям.

Эмико сгорает со стыда, слыша за спиной команды, но толпа уже поглотила ее, кругом сплошной поток мегадонтов и повозок, а сам китель бежит слишком медленно, ему не найти тот переулок, в котором она переводит дух.

* * *

Обходить патрули стороной долго, но теперь Эмико даже нравится эта игра. Если быть осторожной и быстрой, давать себе передышку между стремительными пробежками, уходить от преследователей просто. Изумляясь своей невероятной скорости, она словно заново себя открывает и начинает подозревать, что обучением и оплеухами сенсея Мидзуми из нее выбивали знание собственной природы.

Наконец пружинщица подходит к башне Плоенчит и начинает долгий подъем по лестницам. Райли, по обыкновению, сидит в баре, нетерпеливо ждет.

– Опоздала. С тебя штраф.

Эмико просит прощения, стараясь при этом не чувствовать вины.

– Переоденься. Сегодня важные гости. Очень важные. Вот-вот приедут.

– Я хотела бы спросить вас о деревне.

– Какой еще деревне?

Она, не переставая мило улыбаться, думает: а не врал ли Райли и есть ли такое поселение на самом деле?

– О той, где живут Новые люди.

– Все никак из головы не выбросишь? Я же говорил: заработаешь – отправлю тебя туда, раз так охота. – Он показывает на подсобку. – Иди, скоро выступать.

Эмико хочет задать еще вопрос, но лишь покорно кивает – все потом; он выпьет, станет сговорчивее, тогда и можно будет выпытывать.

В гримерной переодевается Канника – бросает на пружинщицу презрительный взгляд, но ничего не говорит. Эмико тоже меняет одежду и уходит за первым за вечер стаканом льда. Пьет бережно, смакуя прохладу и ощущение того, что все хорошо, которое не оставляет даже здесь, в душном небоскребе. За огороженными веревкой окнами мерцают огни. С высоты город прекрасен. Если бы не люди – настоящие люди, – можно было бы его полюбить.

Эмико делает еще глоток.

Вдруг – переполох, женщины падают на колени, все головы в пол – делают кхраб, Эмико – за ними. Опять он, тот жуткий человек. Тот, который как-то приходил с Андерсоном-самой. Самого Андерсона, как она ни высматривает, нигде не видно. В двери вваливаются Сомдет Чаопрайя с приятелями – уже румяные от выпивки.

Райли подлетает к гостям и просит в зал для важных гостей.

За спиной возникает Канника:

– Допивай живее, дергунчик. Пора за работу.

Эмико так и хочет ответить какой-нибудь грубостью, но не позволяет себе такого безумства и только молит богов дать ей шанс, как только узнает, где находится деревня, отомстить этой женщине за все свои унижения.

Зал для особых гостей набит до отказа. Двери закрыты, внутри душно, несмотря на распахнутые окна. К тому же с Эмико тут вытворяют вещи более дикие, чем на сцене, – там у Канники есть примерный сценарий, а здесь мучительница сперва проводит ее мимо гостей, показывает, предлагает им пощупать пружинщицу, ощутить жар кожи и приговаривает:

– Нравится? Думаете, это – очередное грязное животное? Сегодня вы узнаете, что такое «грязное животное» на самом деле.

Тот властный человек, его охранники и приятели разглядывают Эмико, отпускают шуточки, щиплют за зад, мнут грудь, запускают руки ей между ног и хохочут немного нервно; она для них – еще незнакомое развлечение.

Канника указывает на стол.

Пружинщица кое-как залезает на черную лаковую поверхность. Мучительница покрикивает, заставляет наклониться, пройтись, показать всем нелепые дерганые движения. Гости тем временем налегают на спиртное, весело и шумно болтают вместе с подсевшими к ним девушками. Наконец демонстрация окончена, и Канника приступает к делу.

Она силой укладывает Эмико на стол (мужчины подходят ближе, надругательство начинается), не спеша поигрывает ее сосками, проводит нефритовым членом между ног, пробуждает заложенные создателями реакции – те, которые сама девушка не может контролировать, как бы ее душа ни сопротивлялась.

Зрители наблюдают за унижением, возбужденно подстегивают Каннику, требуют большего; та, заводясь все сильнее, выдумывает новое издевательство: раздвинув ягодицы, присаживается жертве на лицо и заставляет исследовать раскрытую глубину.

– О да, теперь чувствую. Тебе нравится засовывать туда язык, грязная пружинщица? – Потом говорит хохочущим над послушной куклой зрителям: – Нравится. Грязные пружинщицы обожают это. – (Еще один взрыв смеха.) – Давай, мерзкая девка, еще, еще. – Она давит сильнее, почти не давая униженной девушке дышать, заставляет работать языком активнее, доставлять удовольствие, потом помогает себе рукой, наслаждаясь властью над жертвой. – Хотите рассмотреть получше? Пожалуйста.

Бедра Эмико раздвигают в стороны, выставляя все напоказ, чьи-то пальцы, поиграв ее складками, входят внутрь.

– Хотите трахнуть? Трахнуть пружинщицу? Дайте мне ее ноги.

Канника хватает ее за лодыжки, тянет кверху, потом в стороны и раскрывает девушку еще больше.

– Нет, – еле выговаривает Эмико, но мучительницу не сдвинуть.

– Будь послушной, дергунчик. – Канника поясняет гостям: – Что ей в рот ни положи – съест все. – Люди хохочут, а она наваливается еще сильнее. Теперь Эмико ничего не видит – только слышит, как ее называют шлюхой, собакой, грязной куклой, игрушкой, не лучше резинового члена.

Все умолкают.

Эмико пробует шевельнуться, но Канника держит крепко, так что даже рта не раскрыть.

– Лежи спокойно, – командует мучительница. Потом кому-то еще: – Нет. Лучше этим.

Пружинщица чувствует, как ее руки прижимают к столу, чьи-то пальцы сперва тычутся, а потом проникают ей внутрь.

– Смажьте, – возбужденно шепчет Канника и крепче хватает свою жертву за лодыжки.

В заднем проходе делается мокро, скользко. Потом – толчок. Что-то холодное. Эмико возмущенно мычит. Давление на секунду ослабевает, но тут же слышен голос Канники:

– Ну что за мужчины такие! Трахните ее! Трахайте и смотрите, как она будет дергаться. Пихайте и глядите на конечности. Пусть спляшет, как настоящий дергунчик.

Снова давят, хватают еще крепче – так, что не вырваться. Толчок. Что-то холодное входит внутрь, дальше, сильнее, раздвигая стенки, – Эмико вскрикивает.

– Вот так-то, отрабатывай содержание, – хохочет Канника. – Пока не кончу – не встанешь.

Пружинщица снова начинает ее вылизывать, брызжа слюной, по-собачьи, отчаянно, а бутылка из-под шампанского проникает все глубже, все больнее.

Гости веселятся:

– Гляди, гляди, как ее передергивает!

В глазах девушки стоят слезы. Канника заставляет ее работать изо всех сил. Ловчий сокол в душе Эмико, если такой вообще был там, сдох, безвольно свесил крылья. Жизнь, полет, побег – не для нее. Только покорность. Ей снова указали на свое место.

Весь остальной вечер – сплошной урок повиновения и понимания благ, которое оно дает. Эмико умоляет Каннику о возможности услужить, подчиниться, лишь бы прекратить боль и издевательства, просит дать любое задание, лишь бы пожить еще немного. В ответ ее мучительница только хохочет.

* * *

Наконец пытка окончена. Уже поздний вечер. Эмико – сломленная, вымотанная, по щекам стекает тушь – сидит, привалившись к стене, и чувствует, что внутри все омертвело. Лучше быть мертвым человеком, чем живой пружинщицей. В зале начинают мыть пол. У дальнего края барной стойки чему-то посмеивается Райли.

Уборщик все ближе. Эмико думает, сотрут ли ее с остальной грязью, вынесут ли на улицу, свалят в кучу с другим мусором, оставят рабочим Навозного Царя. Ведь можно просто лечь и дать покрошить себя в компост, позволить вышвырнуть – Гендо-сама так с ней уже поступал. Она – всего лишь хлам и теперь хорошо это понимает.

Полотер обводит вокруг нее тряпкой.

– Меня почему не выбрасываешь? – хрипит Эмико. Уборщик бросает на девушку озадаченный взгляд и продолжает мыть пол. – А ну отвечай! Разве не хочешь меня выбросить? – Крик гулко разносится по пустому залу.

Райли поднимает голову и хмуро глядит на девушку. Она понимает, что говорила по-японски, и повторяет уже на тайском:

– Почему меня не выбрасываешь? Я – тоже мусор. Выбрось.

Полотер вздрагивает и, неуверенно улыбаясь, отступает.

Подходит Райли. Садится рядом:

– Вставай, Эмико. Ты его пугаешь.

– Да наплевать.

– Само собой. – Райли кивком указывает на соседний зал, где все еще сидят важные гости: расслабленно потягивают напитки и обсуждают недавнее развлечение. – Тебе – награда. Они дали хорошие чаевые.

– Каннике тоже дали?

– Не твое дело.

– Ей – тройные, а мне – пятьдесят батов?

– Даже не начинай, – предупреждает Райли.

– А то что? Выбросите в компост на метан? Сдадите белым кителям?

– Не нарывайся. И не зли меня. – Он встает. – Кончишь себя жалеть – приходи за деньгами.

Девушка провожает его потухшим взглядом. Старик залезает на стул, наливает себе еще, смотрит на нее, что-то говорит Дэнгу, тот услужливо кивает, кладет в чистый бокал лед. Райли показывает стакан Эмико, ставит его на пачку розовых банкнот и больше не обращает на подопечную никакого внимания.

Интересно, что происходит со сломанными пружинщиками? Она не слышала, чтобы кто-то из подобных ей умирал. С их хозяевами такое случалось, а с пружинщиками – нет, все ее подруги жили дальше, причем долго. Сенсея Мидзуми она никогда об этом не спрашивала.

Спотыкаясь, Эмико подходит к бару, приваливается к стойке, берет стакан. Райли толкает к ней кучку денег.

Она допивает, глотает лед и чувствует, как холод проникает глубоко внутрь.

– Вы уже узнавали?

– О чем? – Старик занят раскладыванием пасьянса.

– О поездке на север.

Он поднимает глаза на девушку, переворачивает колоду и, помолчав немного, говорит:

– Это очень непросто. За один день такое не устроишь.

– Так вы узнавали?

– Да, узнавал. Только пока белые кители бесятся после убийства Джайди, никто никуда вообще не ездит. Что-то изменится – скажу.

– Мне надо на север.

– Я это уже слышал. Заработаешь – поедешь.

– Я много заработала. И хочу уехать сейчас.

Рука Райли взлетает стремительно, но девушка успевает заметить не слишком быстрое для нее движение и принимает оплеуху с покорной признательностью, которую испытывала к Гендо-саме, когда тот водил ее в дорогой ресторан. Щека горит и тут же начинает неметь, Эмико ощупывает след от ладони.

– Поедешь, когда это будет удобно, черт тебя подери, – холодно прибавляет старик.

Девушка покорно кивает, усваивая вполне заслуженный урок.

– Значит, помогать вы не станете.

Райли снова берет в руки карты.

– Так она хотя бы существует?

– Конечно, раз уже тебе так хочется. Стоит на месте. А будешь меня допекать – исчезнет. Теперь уйди с глаз моих.

Сокол в ее душе мертв. Мертва и сама Эмико – мусор для компостной ямы, мясо, которое пожрет город; гнилье, которое станет газом для фонарей.

Она смотрит на Райли, представляет убитого сокола и вдруг понимает, что есть нечто худшее, чем смерть, что некоторые вещи нельзя стерпеть.

Кулак молниеносно ударяет прямо в мягкое стариковское горло.

Тот, выкатив глаза, валится назад, тянет руки к шее.

Все происходит очень медленно: Дэнг поворачивает голову на грохот упавшего стула, Райли вскидывает руки и хлопает ртом, как рыба, пытаясь вдохнуть, уборщик роняет швабру, Нои с Саенгом у дальнего конца бара и охранники, ждущие, когда их можно будет отвести домой, – все – очень медленно – оглядываются на шум.

Старик еще не успел упасть, а Эмико уже подбегает к залу для важных гостей и спешит к своему главному обидчику – к тому, кто сидит среди друзей, хохочет и даже не вспоминает о боли, которую ей причинил.

Девушка распахивает дверь. Гости удивленно поднимают головы, смотрят на нее, открывают рты, хотят закричать, охранники тянут руки к пружинным пистолетам, но все они слишком медлительны.

Тут нет Новых людей.

30

Паи подползает поближе к Канье и смотрит на погруженную в сумерки деревню:

– Совсем крохотная.

Канья кивает и оглядывается на остальных: команда разошлась перекрывать подходы к креветочным питомникам, где выращивают невосприимчивых к горькой воде рачков, – их потом продают в Крунг-Тхепе.

Дома – все на бамбуковых плотах – сейчас стоят на земле, но в наводнение всплывают на потоках ила и воды, заливающей пруды и рисовые поля. Давно на Меконге семья Каньи жила в похожем, пока не пришел генерал Прача.

– Хорошую нам дали наводку, – тихо замечает она.

Ратана чуть не прыгала от радости, найдя подсказку – рыбных клещей между пальцами ног на третьем теле.

Рыбные клещи – значит, креветочные питомники, а раз питомники, то только те, которым пришлось отправить людей в Бангкок, а отправить могли, только если случился мор. И вот Канья – у плавучего поселения в Тонбури, а ее люди притихли у края насыпи, ждут сигнала.

В бамбуковых домах внизу мерцают редкие свечи. Лает собака.

Вся команда в защитных костюмах. Ратана говорила, что болезнь вряд ли передается от человека к человеку, но рисковать не стоит. Канья отгоняет жужжащего возле уха москита, потуже затягивает капюшон и начинает потеть еще сильнее.

Над прудами слышны голоса – смех целой семьи, уютно собравшейся в своем доме. Даже теперь, как бы тяжело ни приходилось, кто-то еще может смеяться. Кто-то, но не Канья. В ней словно что-то сломалось.

Джайди постоянно говорил, что королевство – счастливая страна, вечно твердил о «Земле улыбок». Вот только Канья не припомнит таких улыбок, как на музейных фотографиях, и думает: может, те, кто жил до Свертывания, притворялись ради хорошего снимка, а сама Национальная галерея лишь для того и нужна, чтобы вгонять ее в тоску? Неужели было время, когда люди улыбались так открыто и бесстрашно?

Она опускает маску.

– Пошли.

Паи дает отряду знак. Солдаты вскакивают, перепрыгивают насыпь, бегут к деревне и окружают ее, как обычно перед поджогом.

Белые кители, когда явились в деревню Каньи, сперва быстро обошли лачуги, держа в руках шипящие и искрящие факелы. Тут все иначе: никаких криков в мегафоны, никаких офицеров, которые, пока оранжевое пламя охватывает стены из бамбука и всепогодки, по колено в воде оттаскивают вопящих людей от домов.

Генерал Прача велел провести операцию без шума. Подписывая отказ на карантин, он сказал:

– Джайди устроил бы переполох, но у нас не хватает сил и змеиное гнездо, то есть Торговлю, теребить, и это дело улаживать. Еще повернут против нас. Так что действуйте тихо.

– Хорошо, работаем без шума.

Яростным лаем заходится собака. Когда отряд подходит ближе, ей начинают вторить другие. Несколько местных выглядывают на веранды, смотрят в темноту, замечают белые пятна защитных костюмов, кричат домашним. Кители припускают быстрее.

Рядом садится Джайди и смотрит на бегущих:

– Прача говорит, что я как мегадонт – прихожу и вытаптываю целое рисовое поле.

Канья не обращает на него внимания, но капитан не умолкает:

– Видела бы ты его в молодости – он же в штаны писал, когда мы еще кадетами участвовали в операциях.

– Перестаньте. Смерть еще не дает вам права так неуважительно о нем говорить.

Ее парни встряхивают химические фонарики, и деревню заливает резкий свет. Местные мечутся, как перепуганные куры, прячут провизию и животных, кто-то пробует обойти оцепление: бежит по воде, ныряет в пруд, хочет выплыть на другой стороне, но там их ждут расставленные Каньей сети, и люди, попав в ловушку, беспомощно колотят ногами посреди грязной ямы с креветками.

– Как ты можешь называть его своим командиром, если мы оба знаем, кому ты на самом деле служишь?

– Замолчите.

– Трудно, наверное, под двумя-то начальниками? Оба ездят на тебе, как на…

– Заткнитесь!

– Что? – вздрагивает Паи.

– Ничего. Так, задумалась.

Помощник смотрит на селян и говорит:

– Думаю, они готовы к вашему появлению.

Канья встает, и все трое – она, Паи и самодовольно улыбающийся Джайди, хотя его не приглашали, – шагают вниз по насыпи. У нее с собой уже захватанная грязными пальцами фотография одного из трех мертвецов. Канья показывает ее местным и, светя фонариком то на снимок, то на их лица, следит, не узнает ли кто этого человека.

Если один только вид белого кителя заставляет обычных людей говорить, то с рыбоводами всегда непросто. Канья хорошо знает этот народ: читает их жизнь по мозолям на руках, по вони определяет, удачно ли идут дела, по смраду из прудов – много ли погибло рыбы. Она понимает, что в их глазах похожа на очередного калорийщика, который ищет следы генвзлома. Но загадка не решена, и Канья светит в лица, а люди один за другим отводят взгляды.

– Знаешь его? Разве родные не ищут этого человека? – спрашивает она очередного фермера. Тот смотрит на снимок, потом на ее форму и говорит:

– Нет у него никаких родственников.

Канья чуть не подпрыгивает от удивления.

– Выходит, знаешь. Кем он был?

– Был? Выходит, помер?

– А что, похож на живого?

Они оба разглядывают бледное, застывшее лицо на фотографии.

– Говорил я ему – есть работа получше, чем на фабрике вкалывать. А он не слушал.

– Значит, в городе работал?

– Так и есть.

– Где именно?

Человек мотает головой.

– А жил где?

Он показывает в сторону темного дома на сваях.

– Хижину – на карантин, – командует Канья, потом поплотнее завязывает маску и входит внутрь, светя фонариком по сторонам. Мрачное место. Странное, пустое, полуразрушенное. Луч выхватывает стоящую в воздухе пыль. От мысли, что это дом мертвеца, у Каньи возникает нехорошее предчувствие. Его дух еще может быть здесь, бродить голодным призраком, злиться на то, что до сих пор не покинул этот мир, что его заразили или даже убили. Она осматривает немногочисленные пожитки, еще раз обходит дом и, ничего не обнаружив, шагает наружу. Вдали в зеленом зареве стоит город, куда сбежал тот человек, потеряв надежду прожить разведением рыбы.

– Ты точно не знаешь, где он работал? – спрашивает Канья человека, который указал на дом. Тот лишь качает головой. – Название фабрики? Хоть что-нибудь? – Она старательно скрывает подступающее отчаяние. Ответ все тот же.

Канья с досадой обводит взглядом темную деревню. Трещат сверчки, монотонно поскрипывают бежевые жучки. Вот оно – то самое место, разгадка рядом, но где же нужная фабрика? Ги Бу Сен прав: стоит взять да спалить весь промышленный район. В прежние времена, когда кители обладали большой властью, не было бы ничего проще.

– Теперь-то готова жечь? – слышен рядом смешок Джайди. – Начинаешь меня понимать?

Она пропускает его слова мимо ушей. Неподалеку стоит девочка – пристально смотрит, но едва ее замечают, тут же отводит глаза. Канья трогает Раи за плечо:

– Вот кто знает.

– Эта?

Девочка, похоже, готова в любую секунду сбежать, поэтому Канья осторожно присаживается поодаль и подзывает ее к себе:

– Эй, как тебя зовут?

Та явно нервничает, но не может не подчиниться кителю.

– Подойди поближе и скажи мне свое имя, – снова подманивает ее Канья.

Девочка делает несколько шагов вперед и шепотом сообщает:

– Маи.

– Ты ведь знаешь, где работал этот человек?

Глядя на фотографию, девочка мотает головой, но ясно, что лжет. Все дети – страшные вруны, и Канья была такой же. Когда белые кители спросили, где ее семья прячет карпов на развод, она показала на юг, и те, улыбнувшись по-взрослому, пошли на север.

– Ведь ты понимаешь, какая это опасная болезнь? – спрашивает Канья, протягивая фотографию.

Девочка в нерешительности.

– Вы сожжете деревню?

– Конечно же нет. – Пряча сильное волнение за улыбкой, Канья успокаивает: – Не волнуйся, Маи. Я понимаю твой страх – сама выросла в такой же деревне, знаю, как тут трудно. Но ты должна помочь мне найти источник этой болезни, или умрет много людей.

– Мне запретили говорить.

– Правильно, мы все должны выполнять приказы хозяев. Но еще мы обязаны быть верными ее королевскому величеству, а она хочет, чтобы все жили в безопасности. Королева разрешила бы нам помочь.

Немного помешкав, Маи говорит:

– Там, на фабрике, было еще трое.

Канья, кое-как скрывая жгучий интерес, подается вперед:

– На какой фабрике?

Девочка снова нерешительно замолкает.

– Только подумай, сколько пхи станут тебя проклинать, если ты дашь людям умереть, прежде чем камма позволит им перейти в новую жизнь.

Маи думает.

– Сломаем ей пальцы – все и расскажет, – встревает Паи.

Девочка вздрагивает, но Канья берет ее за руку и успокаивает:

– Не бойся. Он, конечно, тигр, но я держу его на поводке. Не тронет. Но пожалуйста, помоги нам спасти город. Помоги спасти Крунг-Тхеп.

Маи смотрит на дрожащее в воде отражение Бангкока.

– Фабрику закрыли. Вы закрыли.

– Очень хорошо. Только надо убедиться, что болезнь не пойдет дальше. Как она называется?

– «Спринглайф», – нехотя отвечает Маи.

Канья морщит лоб, припоминая:

– Пружинный завод? Им чаочжоуские китайцы владеют?

– Нет. Фаранг. Очень богатый фаранг.

Канья садится поближе:

– Расскажи-ка поподробнее.

31

У двери его квартиры, съежившись, сидит Эмико, и Андерсон понимает, что поначалу спокойный вечер может закончиться чем угодно.

Последние несколько дней он в бешеном темпе готовил вторжение, которое едва не сорвалось из-за непредвиденного: закрыли фабрику. Ругая себя за никчемную способность хорошо все планировать, Андерсон потратил пару нелишних дней на поиск безопасного пути в «Спринглайф», в обход толп белых кителей, оцепивших весь промышленный квартал. Если бы не отступной маршрут Хок Сена, до сих пор шнырял бы по закоулкам, придумывая, как попасть к себе на фабрику.

Перемазанный, с крюком и веревкой на плече, он влез в окно конторы, попутно благодаря сумасшедшего старика, который совсем недавно украл зарплату всех рабочих.

На фабрике стояла вонь, в резервуарах все протухло, но Андерсон радовался, что в темном здании не было ни души. Если бы кители догадались выставить охрану внутри… Зажав ладонью рот, он прошел по главному цеху вдоль конвейера. Разложением и навозом там смердело еще сильнее.

В сумраке под сушильными сетками возле темных силуэтов вырубных прессов он опустился на колени и ощупал пол. Рядом с водорослевыми резервуарами вонь стала невыносимой, словно рядом сдохла целая корова, – вот так в итоге пахла энергия, которой Йейтс хотел вдохнуть в мир новую жизнь.

Андерсон разгреб руками разводы высохших водорослей возле дренажной решетки, нащупал рычаг и потянул вверх. Скрипнув, крышка отошла. Как можно тише он откатил ее в сторону, со стуком опустил на бетонный пол, лег, сунул в отверстие руку, надеясь не наткнуться на змею или скорпиона, и, забираясь все дальше, стал вслепую искать что-то в сырой темноте.

На секунду его охватил страх, что ее сорвало потоком и унесло по трубам к насосам короля Рамы, качавшим грунтовые воды, но тут нащупал непромокаемую ткань, отодрал от стенки и с довольным видом вытащил на свет тетрадь с кодами, приготовленную на экстренный случай, в возможность которого почти не верил.

Вернувшись в темную контору, он набрал нужные номера и передал сигнал тревоги дежурным в Бирме и Индии, переполошив секретарей кодами, забытыми со времен Финляндии.

Два дня спустя Андерсон уже был на плавучем острове Ко-Ангрит в здании «Агрогена» и обсуждал с командирами ударных частей последние детали операции. Оружие ждали со дня на день, собирали боевые отряды, а на материк уже отправили деньги, золото и нефрит, которые заставили бы генералов перейти на другую сторону и выступить против своего старого друга Прачи.

Но теперь, когда все приготовления закончены, он приезжает в город и обнаруживает у себя под дверью несчастную, сжавшуюся в комок, сплошь забрызганную кровью Эмико. Увидев Андерсона, девушка падает в его объятия и плачет.

– Что ты здесь делаешь? – шепотом спрашивает он, прижимая ее к себе, а сам тем временем поворачивает ключ в замке, заводит ее внутрь и поскорее захлопывает дверь. Эмико вся в крови, кожа пылает, на лице царапины, руки в шрамах. – Что с тобой стряслось? – Андерсон немного отстраняет ее, осматривает и понимает, что столько крови из этих ран натечь не могло. – Чья кровь?

Она лишь мотает головой и всхлипывает.

– Давай-ка тебя вымоем.

Андерсон отводит ее в ванную и ставит под распылитель прохладной воды. Девушка дрожит, испуганные глаза лихорадочно мечутся из стороны в сторону, как у сумасшедшей. Он хочет снять с нее короткую блузку, выбросить запачканную одежду, но внезапно на лице Эмико возникает гримаса ярости.

– Нет! – Девушка бьет наотмашь. Андерсон отскакивает и хватается за щеку.

– Какого черта? – Ничего себе скорость! Больно. На пальцах кровь. – Ты чего?

Вместо затравленного зверя перед ним вновь стоит обычная Эмико – непонимающе смотрит, постепенно приходит в себя, шепчет «прости», сворачивается калачиком на полу в облаке водяной пыли и продолжает просить прощения, но уже на японском.

Андерсон сидит рядом в промокшей одежде и успокаивает девушку.

– Ничего страшного. Давай снимем грязное, дам тебе что-нибудь другое. Хорошо? Согласна?

Она чуть заметно кивает, стягивает блузку, разворачивает пасин и снова, уже голая, прижимает колени к подбородку. Андерсон оставляет ее лежать в прохладной воде, а сам, завернув окровавленные вещи в тряпку, идет на улицу. Уже темно, но людей кругом много. Не обращая на них внимания, он поскорее ныряет в неосвещенный переулок, доходит до клонга и выбрасывает узел в канал. Вода тут же вскипает – змееголовы и карпы-бодхи, привлеченные запахом крови, яростно рвут одежду в клочки.

Когда он возвращается, Эмико с прилипшими ко лбу черными волосами маленьким напуганным зверьком бродит по квартире. Андерсон достает аптечку, обрабатывает раны спиртом, потом втирает антивирусное. Она даже не вскрикивает. Ногти сломаны, по всему телу набухают синяки, но в остальном, если вспомнить, сколько на ней было крови, девушка отделалась удивительно легко.

– Так что же произошло?

Эмико прижимается к Андерсону и, содрогаясь все сильнее, шепчет:

– Я одна. У Новых людей нет своего дома.

Он крепко обнимает девушку и чувствует, какая раскаленная у нее кожа.

– Ничего. Скоро все переменится. Все будет по-другому.

– Нет, не будет.

А через секунду пружинщица уже дышит ровно – все скопившееся напряжение тонет в глубоком сне.

* * *

Андерсон, весь в поту, резко открывает глаза. Вентилятор под потолком замер, израсходовав все до последнего джоуля. Рядом в кровати мечется и постанывает раскаленная, как печь, Эмико. Он спускает ноги на пол. Легкий ветерок, набежавший с моря, приносит облегчение. За москитной сеткой темнеет город, метановые фонари уже погасили на ночь. Вдали мерцают огоньки плавучих поселений Тонбури, где люди разводят рыбу и вечно перебираются с места на место, убегая от очередной генетической заразы.

В дверь стучат – уверенно и настойчиво.

Эмико вскакивает в постели:

– Что случилось?

– Кто-то за дверью. – Андерсон хочет встать, но она хватает его, больно впиваясь в руку сломанными ногтями:

– Не открывай! – Ее кожа белеет в лунном свете. В глазах страх. – Пожалуйста. – (Колотят все сильнее.) – Я… Там белые кители.

– Что? – У Андерсона начинает бешено стучать сердце. – Они отследили тебя до моего дома? Зачем? Что с тобой произошло? – Эмико только печально качает головой. Он смотрит на девушку и думает, что же за зверя впустил в свою жизнь. – И все-таки – что сегодня случилось?

Она молчит, не сводя глаз с двери, в которую продолжают колотить.

Андерсон встает с кровати и кричит:

– Одну минуту! Одеваюсь!

– Открывай! – доносится голос Карлайла. – Это срочно!

– Вот видишь, – укоризненно говорит Андерсон. – Это не кители. А теперь спрячься.

– Не кители? – На мгновение Эмико успокаивается, но тут же ее вновь охватывает тревога. – Нет, это они.

– Значит, ты с кителями связалась? Вот кто тебя изукрасил?

Девушка лишь печально качает головой и снова сворачивается калачиком.

– Иисусе и Ной ветхозаветный! – Андерсон достает и кидает ей одежду, которую когда-то, опьяненный красотой девушки, покупал в подарок. – Ты, может, и готова выйти на люди, но для меня выйти с тобой – это катастрофа. Вот, надевай и полезай в шкаф.

Эмико снова отрицательно мотает головой. Все равно что с деревом разговаривать. Он терпеливо садится рядом, поворачивает к себе ее лицо и как можно спокойнее произносит:

– Там всего лишь мой деловой партнер. Это не за тобой пришли. Но пожалуйста, спрячься, пока он будет тут, хорошо? Он ненадолго. Уйдет – вылезешь. Если увидит нас вместе, сможет сыграть на этом против меня.

Ее взгляд медленно проясняется, из него исчезают покорность и обреченность. Карлайл продолжает стучать. Она смотрит на дверь, потом на Андерсона и тихо произносит:

– Там белые кители. Много. Я их слышу. – И продолжает уже решительно: – Точно кители. Прятаться бесполезно.

Андерсон, кое-как сдерживаясь, говорит:

– Нет, это не они.

В дверь молотят изо всех сил.

– Открывай, мать твою!

– Одну минуту! – Андерсон натягивает брюки и сердито бросает девушке: – Да нет там никаких кителей. Карлайл скорее себе горло перережет, чем с ними спутается.

– Скорее, черт тебя подери! – вопит через дверь компаньон.

– Иду! – кричит Андерсон и приказывает Эмико: – Прячься! Сейчас же!

Это уже не просьба, а приказ, команда к послушанию, заложенному генами и воспитанием.

Она замирает, потом неожиданно резво встает, кивает, говорит:

– Да, сделаю, как ты говоришь, – и тут же начинает натягивать блузку и свободные штаны. Кожа блестит, прерывистые жесты настолько стремительны, что рук и ног почти не видно. В невероятно быстрых и ловких движениях вдруг возникает странная красота. – Прятаться нет смысла, – говорит Эмико и бежит к балкону.

– Ты что делаешь?

Она приоткрывает рот в улыбке, словно хочет что-то сказать, перепрыгивает через перила и исчезает в темноте.

– Эмико! – Андерсон спешит следом.

Внизу – никого и ничего: ни крика, ни звука удара, ни стонов упавшей. Тишина и пустота. Словно ночь проглотила девушку без остатка.

В дверь снова колотят.

Его сердце тоже гулко стучит. Где она? Как ей это удалось? Эмико двигалась неестественно быстро, под конец на что-то решилась, вышла на балкон, а через секунду взяла и перемахнула через перила. Андерсон внимательно смотрит в темноту. Перепрыгнуть отсюда на другой этаж невозможно. И все-таки… Упала? Разбилась?

Дверь падает под мощным ударом. Андерсон резко оборачивается и видит, как в комнату, спотыкаясь, влетает Карлайл.

– Какого…

Отпихнув его компаньона в сторону, с шумом вбегают «Черные пантеры» – в сумерках поблескивают бронекостюмы. Один из военных хватает Андерсона и толкает лицом к стене. По телу шарят чьи-то руки. Он пробует вырваться, но его прижимают еще сильнее. Быстро заходят все новые солдаты – целая толпа – и попутно разносят дверь в щепки. Кругом грохочут сапоги. Слышен звук разбитого стекла – на кухне громят посуду.

Андерсон поворачивает голову посмотреть, что происходит, но его тут же хватают за волосы и больно бьют лицом в стену. Во рту кровь – прикусил язык.

– Вы что творите? Вы знаете, кто я такой? – кричит он, но тут же замолкает – рядом с ним на пол швыряют Карлайла. Компаньон связан, вся физиономия в синяках, глаз заплыл, на скуле запеклась кровь, каштановые волосы в бурых сгустках. – О господи!

Андерсону заламывают и связывают за спиной руки, потом его хватают за волосы и разворачивают. Один из солдат кричит что-то, но проговаривает слова слишком быстро, неразборчиво, злится, брызжет слюной. Наконец мелькает знакомое: «дергунчик».

– Где пружинщица? Где она? Где? Где?

«Пантеры» рыщут по квартире, прикладами винтовок выбивают замки, крушат двери. Вбегают огромные черные мастифы-пружинщики, лают, раскрыв мокрые пасти, вынюхивают, потом находят нужный запах и воют. Теперь на Андерсона кричит кто-то другой, повыше званием.

– Да в чем дело-то? У меня есть влиятельные друзья! – возмущается он в ответ.

– Не так уж много.

В дверь уверенным шагом входит министр торговли.

– Аккарат! – Андерсон хочет обернуться, но солдаты ударом прижимают его обратно к стене. – Что происходит?

– У нас к тебе точно такой же вопрос.

Министр на тайском отдает приказы перетряхивающим квартиру солдатам. Андерсон закрывает глаза и радуется, что Эмико его не послушалась и не спряталась в шкафу. Если бы их застали вместе…

Один из «пантер» приносит найденный пружинный пистолет.

Аккарат с недовольным видом спрашивает:

– Разрешение есть?

– Мы тут революцию затеяли, а вы о разрешениях говорите.

Министр кивает, и пленника с силой швыряют о стену. Голова взрывается болью, в глазах темнеет, ноги слабеют. С трудом устояв, Андерсон спрашивает:

– Какого черта тут происходит?

Аккарат протягивает руку, получает пистолет – тяжелое массивное оружие – и не спеша его заряжает.

– Где пружинщица?

Андерсон сплевывает кровь:

– Вам-то какое дело? Вы же не белый китель, не грэммит.

Его снова кидают о стену. Перед глазами плывут цветные пятна.

– Откуда она взялась?

– Японка-то? Из Киото, надо думать!

Аккарат приставляет ствол к его голове:

– Как ты провез ее сюда?

– Что?!

Министр бьет рукоятью пистолета. Все кругом темнеет.

В лицо плещут водой. Пленник, захлебываясь, вдыхает, фыркает и видит, что сидит на полу. Аккарат приставляет к его шее ствол, заставляет встать – выше, на цыпочки, – давит сильнее. Андерсон хрипит.

– Как ты провез пружинщицу в страну? – повторяет министр.

Пот и кровь щиплют глаза, пленник моргает, потом мотает головой и снова сплевывает красным.

– Не провозил. Японцы выбросили. Где бы я еще взял такую?

Аккарат с ухмылкой что-то говорит своим людям.

– Японцы прямо так взяли и выбросили военную модель? Сомневаюсь.

Он бьет по ребрам – с одного бока, с другого. Слышен хруст. Андерсон воет, кашляет, складывается пополам, прячет корпус от ударов. Министр ставит его прямо.

– С чего бы военная модель пружинщицы оказалась в Городе божественных воплощений?

– Она не военная. Она просто секретарь… была…

Аккарат с равнодушным видом разворачивает его и с силой толкает лицом в стену. Снова треск, – похоже, челюсть. Андерсон чувствует, как ему за спиной разводят пальцы, понимает, что сейчас произойдет, скулит, пробует сжать их в кулак, но у министра сильная хватка. Страшный момент беспомощного ожидания – резкое крутящее движение – щелчок.

Он вопит, прижимаясь к стене. Его крепко держат, а когда немного затихает и перестает дрожать, Аккарат хватает его за волосы, разворачивает к себе – глаза в глаза – и спокойно продолжает:

– Она военная модель, убийца, а ты привел к ней Сомдета Чаопрайю. Итак, где пружинщица?

– Убийца?.. – Андерсон едва может собраться с мыслями. – Она никто, хлам с завода «Мисимото», японский мусор…

– Министерство природы право в одном: вам, зверям из «Агрогена», доверять нельзя. Сначала ловко называете пружинщицу обычной игрушкой для плотских утех, а потом ведете эту убийцу к защитнику королевы. – Он приближает разъяренное лицо вплотную к пленнику. – Вы бы так и на ее величество замахнулись.

– Да это же невозможно! – истерично кричит Андерсон. В сломанном пальце пульсирует боль, во рту снова полно крови. – Это же кусок хлама! Поверьте мне – не способна она на такое.

– Пружинщица убила троих человек и охрану – восьмерых натренированных парней. Какие еще нужны доказательства?

Внезапно Андерсон вспоминает, как Эмико, сжавшись в комок, сидела под дверью вся в крови; вспоминает, как перепрыгнула балконные перила и растворилась в темноте, будто призрак.

«А вдруг это правда?»

– Но ведь можно это объяснить как-то иначе. Она всего лишь чертова пружинщица. А такие умеют только подчиняться.

…Вспоминает, как Эмико, в ранах и ссадинах, съежившись, лежала в кровати, всхлипывала.

Андерсон делает глубокий вдох и берет себя в руки:

– Прошу, поверьте мне. Мы бы не стали рисковать в такой большой игре. «Агрогену» нет никакой пользы от смерти Сомдета Чаопрайи. Никому нет. Это сыграло бы на руку министерству природы. Нам гораздо выгоднее хорошие отношения.

– Тогда зачем привели его к убийце?

– Никакая она не убийца. Ну кто смог бы провезти в страну военную модель, а потом ее прятать? Вы разузнайте. Эта пружинщица тут уже долгие годы, подкупала кителей, много лет работала в клубе у папа-сана… – Он несет все подряд, но замечает, что Аккарат слушает – холодная ярость уступила место вниманию. Андерсон сплевывает кровь и продолжает, глядя министру в глаза: – Да, я показал ему это существо, но только потому, что для него такое в новинку. Все знают, какая за ним ходит слава. – Он вздрагивает, заметив на лице Аккарата злость. – Прошу вас. Прислушайтесь ко мне, проведите свое расследование и тогда поймете, что это не мы устроили. Должно быть другое объяснение. Мы даже понятия не имели… – Андерсон утомленно замолкает. – Просто расследуйте все сами.

– Мы не можем. Дело у министерства природы.

– Как?! По какому праву?

– По такому, что здесь замешана пружинщица. А это вторжение биологического вида.

– Расследуют эти ублюдки, а вы до сих пор думаете, что я все устроил? – И Андерсон продолжает искать объяснения, причины, отговорки – старается выиграть время. – Им нельзя доверять. Прача и его люди… Он вполне мог бы нас подставить, даже не задумываясь. Что, если догадался о наших планах, устроил контратаку и использует нас как прикрытие? Если Прача узнал, что Сомдет Чаопрайя против него…

– Все планы держались в тайне.

– Тайн не бывает. По крайней мере, в таких крупных делах. Кто-то из генералов мог сболтнуть лишнее старому приятелю, потом уничтожил троих наших, а мы теперь тычем пальцами друг в друга.

Министр задумывается. Пленник ждет, затаив дыхание.

– Нет, Прача не посмел бы устроить покушение на королевскую власть. Он, конечно, дрянь, но все еще таец.

– Но и я не устраивал! – Андерсон смотрит на лежащего рядом Карлайла. – Не мы! Должно быть другое объяснение. – От страха он заходится кашлем – сильным, судорожным, который долго не может побороть, наконец унимает, чувствует, как болят ребра, сплевывает кровь, думает, не пробито ли легкое, потом поднимает глаза на министра и пробует сказать что-то весомое, убедительное: – Надо выяснить, что на самом деле случилось с Сомдетом Чаопрайей. Надо найти хоть какую-то связь.

Один из «пантер» шепчет что-то на ухо Аккарату. Андерсон будто бы узнает его – видел на барже. Это один из людей защитника королевы, тот самый, суровый, с диким лицом и ледяным взглядом.

– Кхап. – Министр отрывисто кивает и жестом приказывает отвести связанных в соседнюю комнату. – Хорошо, кун Андерсон. Попробуем что-нибудь выяснить. – (Солдаты валят пленника на пол к Карлайлу.) – Устраивайтесь поудобнее. Я дал своим людям на расследование двенадцать часов. Как следует помолитесь богу – или кто там у вас, грэммитов? – чтобы ваша история оказалась правдой.

У Андерсона возникает надежда.

– Выясните все, что только сможете, и вы поймете – это не мы устроили. – Он облизывает разбитую губу. – Та пружинщица – японская кукла, только и всего. Тут кто-то другой виноват. Это белые кители подстраивают, хотят нас стравить. Десять к одному, что это их козни.

– Посмотрим.

Андерсон прислоняется затылком к стене, чувствуя, как его колотит от нервного истощения и прилива адреналина. В руке пульсирует боль, безвольно висит сломанный палец. Время. Он выиграл немного времени. Теперь – только ждать, ждать и искать новый способ уцепиться за жизнь. Он кашляет, сжимая зубы от боли в ребрах.

Рядом, не приходя в себя, стонет Карлайл. Андерсон смотрит на стену, собирает силы к следующей схватке с Аккаратом. И хотя мозг продумывает варианты спасения, пробует понять, отчего вдруг так резко изменились обстоятельства, перед глазами неотступно стоит одна и та же картина: пружинщица, перепрыгивающая через перила и исчезающая в темноте, – быстрая, как никакое другое существо, сам дух движения и дикой грации, плавно-стремительная и пугающе прекрасная.

32

Канья стоит среди клубов густого дыма. Обнаружились еще четыре тела, не считая тех трех из больниц. Мутация идет быстрее, чем думали. Ги Бу Сен так и предполагал, но ей все равно не по себе от жуткой статистики.

Паи расхаживает вдоль рыбного пруда, который уже засыпали щелоком и хлором из огромных мешков. Все кругом кашляют – в воздухе висят облака едкой, пахнущей страхом пыли.

В памяти всплывают другие засыпанные пруды, другая кучка напуганных людей и другие кители, которые, растянувшись цепочкой, поджигают деревню. Канья закрывает глаза. Как же она тогда их возненавидела!

Позже местный джаопор заметил сообразительную целеустремленную девочку, отправил ее в столицу, наказав пойти добровольцем в белые кители и стать среди них своей. Крестный отец был заодно с врагами министерства природы, хотел отомстить за то, что его лишили власти. С таким же заданием детей на юг отправляли десятками, но из тех, с кем в город ушла Канья, ей одной удалось подняться так высоко, хотя она знала: бывшие подростки, затаившие злость, сейчас рядом, их много.

– Я прощаю тебя, – негромко произносит Джайди.

Мотнув головой, Канья показывает, что не желает его слушать, и подает знак Паи: пруды можно засыпать. Если повезет, деревня просто исчезнет. Парни работают быстро – хотят поскорее уйти отсюда. Все в масках и костюмах, но в такую жару от защиты больше мук, чем пользы.

К небу взлетают новые клубы едкого дыма. Деревенские плачут. Маи смотрит на капитана потухшими глазами. Эта ночь изменит жизнь девочки, сегодняшние воспоминания до конца дней будут ей как кость в горле. Канье жаль Маи. «Если бы ты могла понять». Но юным не дано постичь обыденную жестокость мира. «Если бы я тогда могла все понять».

– Капитан Канья!

С насыпи кто-то бежит, увязая в грязи заливного поля среди изумрудных стрелок проросшего риса. Паи очень хочет узнать, что происходит, но Канья отсылает его прочь.

– Да благословит вас и министерство улыбка Будды, – еле переводя дух, выпаливает посыльный и выжидающе умолкает.

– Сейчас? – Канья оглядывается на полыхающую деревню. – Я нужна прямо сейчас? – Мальчишка, ничего не понимая, беспокойно смотрит по сторонам, тогда она спрашивает еще раз: – Повтори – я нужна прямо сейчас?

– Улыбка Будды да благословит вас. И министерство. Все дороги начинаются в сердце Крунг-Тхепа. Все дороги.

Недовольно поморщившись, она кричит лейтенанту:

– Паи, я должна уехать.

Старательно скрывая удивление, тот спрашивает:

– Теперь?

– Да, ничего не поделаешь. – Канья показывает на горящие бамбуковые дома. – Вы тут сами заканчивайте.

– А что с деревенскими?

– Связать, чтоб не ушли, и оставить здесь. Пришлете им еду. Если через неделю никто не заболеет, значит наше дело сделано.

– Думаете, нам может так сильно повезти?

Канья представляет себе, насколько это странно – переубеждать человека с таким опытом, как у Паи, но, улыбнувшись, отвечает:

– Не исключено. – Потом машет мальчику: – Поехали. – И снова лейтенанту: – Как закончите здесь, встречаемся в министерстве. Надо сжечь еще кое-что.

– Фабрику фаранга?!

Ее веселит такой задор.

– Главный источник надо обязательно обеззаразить. Разве не это наша работа?

– Ты – новый Тигр! – Паи восхищенно хлопает ее по спине, потом вспоминает о субординации, поклоном просит прощения за свой пыл и убегает дожигать деревню.

– Новый Тигр, – негромко повторяет Джайди. – Неплохо.

– Не моя вина, что после вас им в начальники нужен сорвиголова.

– Но выбрали-то тебя?

– Им только факел покажи – пойдут за тобой.

Джайди смеется.

* * *

За насыпью ждет пружинный скутер. Мальчишка вскакивает в седло и ждет, пока капитан устроится сзади. Они едут по улицам, лавируя между мегадонтами и рикшами; трубит клаксон, город летит мимо, вдоль дорог продают рыбу, одежду и амулеты с Пхра Себом – Джайди особенно любил посмеяться над последними, но Канья втайне носила такой на цепочке поближе к сердцу.

– Слишком многих богов ты хочешь умилостивить, – заметил призрак, когда та, выезжая из деревни, коснулась подвески. Однако она пропустила шпильку мимо ушей и всю дорогу молила защитить ее, хотя и понимала, что защиты не заслужила.

Скутер делает разворот, замирает, Канья спрыгивает на землю. На золотых узорах Священного столпа играют первые отсветы дня. Кругом уже вовсю продают бархатцы для подношений, среди белоснежных стен разносится пение монахов и музыка танца кхон. Прежде чем она успевает поблагодарить мальчишку, тот уезжает. Один из облагодетельствованных Аккаратом, и скутер ему наверняка достался даром, но в обмен на преданность.

– Ну и какова же твоя цель, дорогая моя Канья? – любопытствует Джайди.

– Сами знаете. Та самая, какой я поклялась достичь.

– И она тебе по-прежнему нужна?

Канья ничего не отвечает и входит в решетчатую дверь. Даже на рассвете храм забит верующими: люди сидят, склонившись перед статуями Будды и алтарем Пхра Себа, который размерами уступает лишь тому, что стоит в министерстве, преподносят цветы и фрукты, разбрасывают гадальные палочки. Воздух гудит от пения монахов, оберегающих город с помощью молитв, амулетов и сайсина, протянутого к плотинам и насосам. Священная нить подрагивает в сером предутреннем свете, бежит по столбам над улицами от сердца Крунг-Тхепа и кольцом обвивает дамбы. Монотонные распевы не умолкают ни на минуту, охраняют Город божественных воплощений от вод, готовых его поглотить.

Канья покупает благовония и пищу для подношений, идет по мраморным ступеням в прохладу внутреннего придела, опускается на колени перед столпами – старым, перенесенным из погибшей Аютии, и новым, побольше, бангкокским. Здесь – начало всех дорог, сердце Крунг-Тхепа, дом стерегущих его духов. С порога хорошо видны высокие стены дамбы; Канья понимает, что стоит в нижней части огромной чаши, что город беззащитен, открыт со всех сторон, а это святилище… Она поджигает благовония и почтительно склоняет голову.

– Прийти именно сюда по прихоти министерства торговли – не слишком лицемерно?

– Замолчите, Джайди.

Тот опускается на колени неподалеку.

– Ну, хотя бы фрукты приличные поднесла.

– Замолчите.

Она пробует прочесть молитву, но призрак беспрестанно отвлекает, поэтому спустя минуту Канья встает и выходит из храма. На улице стало светлее и жарче. Наронг уже здесь – прислонился к столбу и наблюдает за кхоном. Стучат барабаны, танцоры старательно изображают своих персонажей, высокие пронзительные голоса перекрывают гудение монахов, выстроившихся у дальнего края двора. Канья подходит ближе.

Наронг предупреждающе поднимает руку:

– Подожди! Дай досмотреть.

Скрывая недовольство, она находит свободное место, садится и смотрит, как разыгрывают историю Рамы[87].

Наконец Наронг удовлетворенно замечает:

– Неплохо, правда? – Потом показывает на храм и спрашивает: – Подношения уже сделала?

– Вам-то что?

Вокруг много белых кителей, которые тоже пришли с дарами просить о продвижении по службе, о месте поприбыльнее, об удаче в расследованиях и о защите от болезней, с которыми сталкиваются каждый день. Министерству природы этот храм по духу ближе всех остальных, если не считать святилища Пхра Себа, мученика во имя биоразнообразия. Канье неспокойно разговаривать с Наронгом на глазах у сослуживцев, но его это, видимо, мало волнует.

– Мы все любим наш город и будем любить, даже если Аккарат его не убережет, – говорит он.

– Чего вы от меня хотите?

– Какая нетерпеливая! Сперва пройдемся.

Наронг никуда не спешит, будто и не вызывал ее срочно.

– Вы представляете, от чего меня оторвали? – стараясь не показывать злости, спрашивает Канья.

– Вот и расскажешь.

– У меня там деревня, в которой пять трупов, а мы до сих пор не изолировали источник заражения.

– Интересно. Новый цибискоз? – любопытствует он, потом шагает мимо цветочниц к выходу из комплекса и идет дальше.

– Неизвестно. Однако вы оторвали меня от дел. Вам, видимо, приятно, что я, как собачка, прибегаю по первому…

– У нас неприятности, по сравнению с которыми твоя деревня – полная ерунда. Погиб человек. Очень высокопоставленный человек. И нам нужна твоя помощь в расследовании.

Канья смеется:

– Я не полицейский.

– А полиция тут и ни при чем. В деле замешана пружинщица.

Она так и замирает на месте.

– Кто?

– Убийца. Полагаем, речь идет о незаконном ввозе существа. Это военная модель. Дергунчик.

– Как такое вообще возможно?

– Вот мы и хотим выяснить. – Наронг пристально глядит на Канью. – А задавать вопросы прямо не можем, поскольку дело забрал генерал Прача – сказал, что это по его части, раз пружинщики в стране под запретом. Будто это какие-нибудь чеширы или желтобилетники, – говорит он и прибавляет с горькой усмешкой: – Мы связаны по рукам и ногам. Поручаем тебе все выяснить.

– Будет непросто. Расследование веду не я, а Прача не разрешит…

– Он тебе доверяет.

– Доверять мне мою обычную работу и лезть в чужое дело – разные вещи. Это невозможно, – ставит точку Канья и уже хочет уйти, но Наронг хватает ее за руку:

– Нет! Это жизненно необходимо! Нам надо знать все подробности.

Извернувшись, она освобождается от его хватки.

– Зачем? Что в этом деле такого? В Бангкоке каждый день кто-нибудь умирает – тела в компостные кучи на метан выбрасывать не успеваем. Чего ради я должна идти против генерала?

Наронг приближает ее почти вплотную к себе:

– Погиб Сомдет Чаопрайя. Мы потеряли защитника ее королевского величества.

У Каньи подкашиваются ноги. Наронг ставит ее прямо и продолжает настойчиво, яростно убеждать, не умолкая ни на секунду:

– С тех пор как я влез в эту игру, политика стала только грязнее. – Сквозь его улыбку проступает злоба. – Ты хорошая девушка, Канья. Мы всегда выполняли свои обещания, поэтому ты тут. Будет непросто, знаю. У тебя свои обязательства перед министерством природы, ты молишься Пхра Себу, и это правильно. Для тебя правильно. Но теперь мы требуем твоей помощи. Даже если Аккарат стал тебе неприятен, помощь нужна дворцу.

– Чего вы хотите?

– Нам надо знать, не Прача ли это устроил, – слишком уж быстро забрал расследование себе. Нам просто необходимо знать, не он ли направил тот нож. От этого зависит и жизнь твоего начальника, и безопасность дворца. Возможно, генерал хочет что-то утаить. Как знать – вдруг снова применяет против нас те же приемы, что и двенадцатого декабря.

– Невозможно.

– Но очень для него удобно: раз убийство совершил пружинщик, то мы теперь не у дел. – В голосе Наронга вдруг возникает неожиданная напористость. – Мы просто обязаны знать, не министерство ли вырастило пружинщицу. – Он протягивает ей кучу банкнот. Канья изумленно глядит на огромную кипу денег. – Подкупай всех подряд.

Она сбрасывает с себя оцепенение и рассовывает пачки по карманам. Наронг осторожно дотрагивается до ее руки:

– Прости, но, кроме тебя, у меня никого нет. Надо найти и без остатка уничтожить наших врагов, и тут я полагаюсь только на твою помощь.

* * *

Днем в башне Плоенчит и так страшная жара, а теперь, когда обшарпанные комнаты клуба до отказа забиты следователями, здесь просто невыносимо. Совсем неподходящее место для мертвых тел; место, где прописались голод, отчаяние и неудовлетворенность. В коридорах толпятся люди из дворца – наблюдают, обсуждают, ждут, когда подчиненные Прачи закончат обследование и останки Сомдета Чаопрайи можно будет забрать, сжечь и поместить в погребальную урну. В воздухе разлиты тревога и злоба, все ведут себя с пугающей, оскорбительно подчеркнутой вежливостью, предчувствуют бурю, удары молний и черный грозовой фронт, за которым – неизвестность.

Первое тело лежит в общем зале возле бара. Старый фаранг похож на существо из другого мира. Повреждений почти нет, кроме лилового кровоподтека на шее там, где свернуто горло. Он весь в пятнах, как утопленник; наживка на гангстерской рыбалке. Широко раскрытые голубые глаза – два мертвых колодца – смотрят прямо на капитана. Канья молча изучает травмы, потом секретарь Прачи ведет ее во внутренние помещения.

Она ошеломленно замирает на месте.

Все в крови. На стенах длинные брызги, на полу огромные лужи. Среди груды тел – Сомдет Чаопрайя: тот же след на шее, что и у старого фаранга, только горло не сломано, а вырвано, словно его загрыз тигр. Охранники лежат рядом – у одного из глазницы торчит лезвие от пружинного пистолета, другой, вцепившийся в свое оружие, сам весь нашпигован острыми зарядами.

– Кот рай! – бормочет Канья. Она в полной растерянности от жуткого зрелища. В кровяной пене ползают бежевые жучки, оставляя за собой дорожки на посыпанном реагентом полу.

Прача, который стоит неподалеку и беседует с подчиненными, замечает ее потрясение. На лицах остальных тоже шок, тревога и смятение. От мысли о том, что организовать резню мог генерал, Канье физически плохо. Сомдет Чаопрайя, конечно, не был другом министерству природы, но чудовищность происшедшего полностью выбивает ее из колеи. Одно дело – замышлять атаки и отвечать на удары противника, но посягать на дворец – совсем иная история. Канья чувствует себя бамбуковым листочком, тонущим в бурном потоке.

«Всех ждет смерть. Даже самые богатые и могущественные в итоге лишь корм для чеширов. Мы бродячие трупы, и больше ничего. Стоит задуматься – и поймешь, что так и есть».

И все же вид мертвого полубога страшно ее пугает, лишает сил. «Что же вы натворили, генерал?» Представить страшно. Поток все сильнее, вот-вот утянет на дно.

Прача подзывает Канью. Капитан ищет в выражении его лица хотя бы намек на вину, но, кроме озадаченности, ничего не замечает.

– Что ты здесь делаешь?

– Я… – Объяснение она приготовила заранее, но, стоя возле раскиданных по полу тел охранников и защитника королевы, не может произнести ни слова.

Прача видит, как Канья смотрит на останки Сомдета Чаопрайи, смягчается, осторожно берет ее за руку и ведет к двери:

– Идем, это слишком тяжелое зрелище.

– Но…

– Я же сказал – идем. – Прача вздыхает. – К вечеру узнает весь город.

К Канье наконец возвращается дар речи, она говорит все, что собиралась сказать, играет назначенную Наронгом роль.

– Я не поверила, когда узнала.

– Все гораздо хуже, – мрачно сообщает генерал. – Его убила пружинщица.

– Пружинщица? В одиночку? – Канья изображает удивление, а сама тем временем напоследок оглядывает залитый кровью зал – рассматривает густо утыканные лезвиями стены, замечает среди тел чиновника из министерства торговли – сына одного из старейшин не первой величины – и еще человека из клана чаочжоуских промышленников, этот занимался деловой прессой. Все лица знакомы ей по газетам, все – «тигры», большие люди. – Кошмар.

– Вообразить невозможно – шестерых охранников, а потом еще трех человек. Причем пружинщица управилась одна, если верить свидетелям. Даже после цибискоза такой грязи нет.

От шеи его светлости почти ничего не осталось – ее сломали и вырвали; позвонки на месте, но голову почти не держат.

– Его будто демон разодрал.

– Демон не демон, но уж точно дикое животное. Почерк военного существа с перестроенными генами. Мы такое уже видели – на севере, на войне с вьетнамцами. В разведке и ударных частях у них есть пружинщики, но, на наше счастье, немного. – Прача серьезно смотрит на Канью. – Туго нам придется. Торговля свалит вину на нас, скажет – мы пропустили зверя в страну, попробует сыграть на этом, найдет предлог отхватить себе больше власти. – Он мрачнеет. – Надо выяснить, откуда взялась пружинщица. Может, это Аккарат, стремясь к могуществу, решил подставить нас и принести в жертву защитника королевы.

– Он бы ни за что…

– Брось, политика – грязное дело. Ради власти даже маленький человек пойдет на что угодно. Мы предполагаем, что Аккарат бывал здесь раньше. Кое-кто из персонала вроде бы узнал его по фотографии… Все, конечно, боятся, лишнего не скажут. Но похоже, Сомдета Чаопрайю к дергунчику привел именно он или кто-то из его приятелей, торговцев-фарангов.

«Генерал со мной играет? Знает, что я работаю на Аккарата? – Канья не дает страху завладеть собой. – Хотя, если бы знал, не поставил бы на место Джайди».

– Уверена? – шепчет призрак капитана. – Змея в своем гнезде безопаснее той, что свободно ползает по джунглям. Так генерал может тебя контролировать.

– Отправляйся в отдел документов, – приказывает Прача. – Кому-то будет на руку, если часть информации вдруг исчезнет, понимаешь? Среди нас есть агенты Торговли. Разыщи все, что сможешь, и вези мне. Узнай, как ей удавалось тут спокойно жить. Скоро пойдут слухи, и следы начнут быстро заметать – люди станут врать, регистрационные записи – исчезать. Кто-то ведь позволял ей здесь находиться, несмотря на запрет. Есть у нас такая болезнь – брать взятки. И я хочу знать, кто это был и не платил ли ему Аккарат.

– Но почему я?

Печально улыбаясь, Прача объясняет:

– Потому что больше я доверял только Джайди.

– Он тебя подставит, – подсказывает призрак. – Если генерал хочет свалить вину на Торговлю, ты – идеальный вариант. Ты же их шпион.

Канья не замечает в лице Прачи и намека на подвох, хотя знает, насколько хитер этот человек.

«Что ему известно?»

– Соберешь информацию – сразу ко мне. И никому ни слова.

– Хорошо, – отвечает она, но не думает, что хоть какие-то документы сохранились. Следы, скорее всего, уже замели. Сделать это было несложно: если покушение планировали, взятки шли налево и направо. Канья с содроганием представляет, кто мог решиться на такое. Политические убийства происходят, однако поднять руку на дворец… На нее накатывает волна ярости и отчаяния, но она берет себя в руки и спрашивает: – А что нам уже известно о пружинщице?

– Говорят, ее бросил тут какой-то японец. По словам местных девочек, работала в клубе несколько лет.

Канью передергивает от отвращения.

– Как кто-то мог вообще захотеть замарать себя о… – Тут она понимает, что чуть не сказала лишнего о Сомдете Чаопрайе, прикусывает язык и, желая скрыть неловкость и горечь от досадной мысли, спешит задать другой вопрос: – Как защитник королевы здесь оказался?

– Знаем одно: с ним были люди из окружения Аккарата.

– Самого министра допрашивать будете?

– Его бы еще найти.

– Он пропал?

– Удивлена? Аккарат всегда умел себя прикрыть. Сколько раз уже оставался в живых. Он как чешир – ничто его не берет, – с досадой говорит Прача. – А теперь нам надо выяснить, кто разрешал этой твари, этой пружинщице находиться тут все это время, как она попала в город и как было организовано покушение. Пока нам не известно ничего, мы слепы, а значит, беззащитны. Все станет очень зыбко, когда об убийстве узнают в городе.

– Приложу максимум усилий. – Канья делает ваи, не обращая внимания на Джайди, который посмеивается у нее за спиной. – Хотелось бы получить чуть больше информации, чтобы разыскать виновных.

– Для начала ты знаешь достаточно. Выясни, откуда взялась пружинщица и кто брал взятки. Это я должен знать в первую очередь.

– А как же Аккарат и фаранги, которые привели к ней защитника королевы?

– Этим займусь я, – чуть улыбнувшись, говорит Прача.

– Но…

– Прекрасно понимаю, что ты хочешь сделать больше. Нам всем небезразлично благополучие дворца и королевства. Однако оберегать информацию об этом существе мы должны очень тщательно.

– Да, конечно. Я выясню все о взятках, – сдержанно отвечает Канья и, немного помедлив, осторожно спрашивает: – Потребуются ли от кого-то знаки раскаяния?

– Доход с небольших безобидных взяток – это одно. Год для министерства вышел не самый удачный. Но чтобы вот так… – Генерал покачивает головой.

– Помню времена, когда нас уважали.

– Правда? Вроде бы ты появилась позже. – Прача вздыхает. – Не беспокойся, укрывательством это не будет. Расплата неминуема, ручаюсь лично. И даже не ставь под сомнение мою преданность дворцу и ее величеству. Виновных ждет наказание.

Канья еще раз смотрит на тело защитника королевы и обводит взглядом обшарпанный зальчик, где тот нашел свою смерть. Пружинщица-проститутка. Ей даже думать о таком противно. Пружинщица. И кто-то ведь… Она отгоняет прочь гадкие мысли. Мерзкое убийство с опасными последствиями. А расплачиваться за него будет какой-нибудь юнец – тот, кто брал взятки с Плоенчита, и, может, еще несколько человек.

Выйдя на улицу, Канья подзывает велорикшу, попутно замечая дворцовых «пантер», выстроившихся у двери. Рядом уже собралась толпа зевак; пара часов – и город наполнят новости и слухи.

– В министерство природы. Гони!

Она показывает несколько банкнот, полученных от Аккарата, – пусть возчик давит на педали изо всех сил, – а сама все никак не может понять, от чьего имени тратит эти деньги.

33

В полдень приезжает армейский грузовик – огромная, быстрая, извергающая выхлопы, невероятно громкая махина, ископаемое эпохи Экспансии. Слышно ее еще за квартал, но при виде машины Эмико все равно изумленно ахает. Давно в Японии она видела что-то подобное; Гендо-сама объяснял, что ездит это чудище на разжиженном угле. Умопомрачительно грязная, прожорливая, но фантастически могучая штука – будто десяток мегадонтов поставили в одну упряжку – идеально подходит для военных задач, хотя гражданским не понять ни ее мощи, ни того, во что встают одни налоги на топливо.

Грузовик останавливается, его окутывают клубы голубого дыма. Подъезжают несколько пружинных скутеров с людьми в черной форме дворцовых «пантер» и военными в зеленом. Из кузова выпрыгивают солдаты и бегут ко входу в высотку, где живет Андерсон-сама.

Эмико ныряет в укрытие. Поначалу она хотела убежать подальше, но, пройдя полквартала, поняла, что идти некуда: Андерсон-сама – ее единственный плот посреди бушующего океана.

Пружинщица ждет в соседнем переулке, наблюдает за башней, похожей сейчас на оживленный муравейник, и никак не может взять в толк, почему люди, которые вломились в квартиру, – не белые кители, хотя должны были прийти именно они. В Киото полиция уже давно разыскала бы ее с помощью собак-ищеек и ликвидировала: пружинщица, которая совершенно перестала подчиняться человеку, а уж тем более устроила кровавую бойню и сбежала, – дело неслыханное. Стыд и ненависть раздирают Эмико. С одной стороны, быть здесь опасно, с другой – полная военных квартира гайдзина – ее последнее убежище во враждебном городе.

Из кузова продолжают выскакивать солдаты. Она думает, что искать ее станут везде, поэтому отходит подальше в переулок, готовая стремительным, горячечным рывком домчать до клонга, – там можно остыть, а потом бежать дальше.

Но военные расходятся по главным улицам и, похоже, не спешат устраивать поиски.

У входа в здание вновь суматоха: «пантеры» выволакивают из дверей двух человек с мешками на головах. Судя по бледным рукам, это гайдзины, один – Андерсон-сама, по крайней мере на нем знакомая Эмико одежда. Последнего толкают вперед, и он, споткнувшись, врезается в борт грузовика. Чертыхаясь, «пантеры» тащат его в кузов, ударом сбивают с ног и бросают на пол рядом с первым гайдзином. Следом залезают солдаты.

Урча дизель-угольным двигателем, к тротуару подъезжает лимузин – по сравнению с грузовиком почти бесшумный, хотя дымит ничуть не меньше. Вообразить невозможно, что за богач…

Эмико так и ахает: в плотной толпе телохранителей из здания выходит Аккарат и шагает к машине. Зеваки умолкают, смотрят на самого министра торговли раскрыв рты. Лимузин трогается, а за ним, ревя огромным мотором, и машина с солдатами. Процессия, оставив за собой облако дыма, исчезает за углом.

Наступает оглушительная тишина.

– Политика… Аккарат… Фаранг… Генерал Прача… – шепчут вдалеке зеваки.

У Эмико превосходный слух, но уловить смысл по отдельным словам никак не выходит. Она смотрит на опустевшую дорогу. Нужно решиться и пойти за машинами… Однако девушка отбрасывает эту идею. Не важно, куда увезли Андерсона-саму, – ей туда нельзя. В какую бы политическую заварушку он ни влез, финал у нее будет гадким, как у всех подобных историй.

Эмико раздумывает, не проскользнуть ли незаметно в опустевшую квартиру.

Двое у входа раздают всем прохожим листовки. Еще парочка едет на велосипеде с прицепом, загруженным такими же бумажками, – один соскакивает прямо на ходу, лепит объявление на столб и запрыгивает обратно.

Пружинщица хочет подойти и взять у них листовку, но параноидальный страх заставляет ее подождать, пока расклейщики проедут мимо, и только потом – осторожно, изо всех сил стараясь двигаться естественно и не привлекать к себе внимания – она шагает к столбу, аккуратно втискиваясь в толпу, вытягивает шею и пробует разглядеть над морем черных голов и напряженных тел, что написано в листовке.

Ропот нарастает. Кто-то начинает рыдать. Стоящий впереди мужчина отходит в сторону. Эмико видит расширенные от ужаса, полные горя глаза и занимает его место. Народ гудит все громче. Она делает шаг вперед, еще один, медленно, осторожно… и обмирает.

Сомдет Чаопрайя, защитник ее величества… Девушка с трудом заставляет свой мозг переводить с тайского на японский и, вчитываясь, все яснее осознает: вокруг, сжимая ее со всех сторон, стоят люди и тоже узнают, что где-то среди них бродит пружинщица – смертельно опасное создание, агент министерства природы, – которая убила первого приближенного самой королевы.

Тайцы протискиваются ближе, читают, отходят в сторону, расталкивая соседей локтями, и каждый думает о том, что рядом с ним может стоять тот самый убийца. Эмико жива лишь по одной причине: эти люди ее пока не заметили.

34

– Сядь ты наконец! Нервируешь. – Хок Сен бросает недовольный взгляд на расхаживающего по хижине Чаня-хохотуна. – За твои калории плачу я, а не наоборот.

Тот пожимает плечами и возвращается за карточный столик. Компания безвылазно провела в комнате уже несколько дней. И Чань, и Пак Ин, и Питер Куок – отличные игроки, но даже самая блестящая компания…

Хок Сен качает головой. Какая теперь разница? Грядет буря, на горизонте – резня и хаос. То же предчувствие не отпускало старика и тогда, незадолго до Казуса, перед тем как его сыновей без особого повода обезглавили, а дочерей изнасиловали. Сам же он сидел посреди набиравшей силу грозы, не желал признавать очевидного и говорил тем, кто хотел его слушать: люди в Куала-Лумпуре не допустят того же, что произошло в Джакарте. Разве не был славный китайский народ верен этой стране? Разве не работал на ее благо? И разве нет у самого Хок Сена в правительстве друзей самого разного ранга, которые постоянно убеждают: слова зеленых повязок – лишь пустые угрозы?

Гроза бушевала, а он отказывался в нее верить. Теперь все иначе, в этот раз старик готов. Все стало ясно, как только белые кители закрыли фабрики. Воздух наэлектризован, вот-вот сверкнет молния, но сейчас Хок Сен знает, что делать. Усмехаясь про себя, он обводит взглядом свое маленькое убежище, напичканное деньгами, драгоценными камнями, едой, и спрашивает:

– Что нового слышно по радио?

Его компаньоны переглядываются. Чань-хохотун кивает Пак Ину:

– Твоя очередь заводить.

Тот с недовольным видом идет к приемнику. Дорогой прибор, Хок Сен уже жалеет, что его купил. Хотя радио в трущобах есть, бродить между хижин и привлекать к себе внимание опасно, поэтому пришлось брать, даже не зная, расскажут ли по нему что-то, кроме слухов, но отказать себе в источнике информации было нельзя.

Пак Ин начинает крутить ручку. Динамик с хрипом оживает, однако сквозь скрип пружины слов почти не разобрать.

– Вот поставил бы ты на него нормальный привод, было б куда проще.

На слова Пак Ина никто не обращает внимания – все внимают звукам. Передают музыку – кто-то играет на содуанге.

Хок Сен присаживается рядом, внимательно слушает, потом крутит ручку настройки. Вспотевший Пак Ин еще с полминуты затягивает пружину и, отдуваясь, говорит:

– Ну все, пока хватит.

Хок Сен вращает рычажок, вслушиваясь в шум эфира, как в голос прорицателя, переходит с канала на канал. Одни развлекательные программы, везде музыка.

– Сколько времени? – спрашивает Чань-хохотун.

– Часа четыре, – пожимает плечами старик.

– Должна быть трансляция поединка по муай-таю, сейчас время церемонии открытия.

Все переглядываются. Хок Сен щелкает дальше. Музыка – и ничего больше, никаких новостей. Внезапно по всем каналам начинает звучать один и тот же голос. Компания склоняет головы к динамику.

– Похоже, это Аккарат, – говорит старик. – Сомдет Чаопрайя мертв. Министр винит белых кителей. – Он обводит всех взглядом. – Началось.

Пак Ин, Чань-хохотун и Питер смотрят на него с уважением.

– Ты был прав.

Старик лишь нетерпеливо кивает:

– Учусь со временем.

Тучи сгущаются. Мегадонты должны вступить в бой, это их судьба. Они делили власть со времени прошлого переворота, но больше так не могут. Главным из схватки выйдет только один. Хок Сен молит предков позволить ему выйти из бури живым.

Чань встает:

– Похоже, все-таки придется отрабатывать зарплату телохранителя.

– Это будет непросто. Но только для тех, кто не готов, – серьезно кивает старик.

– Прямо как в Пинанге, – говорит Пак Ин, затягивая пружину пистолета.

– Нет. В этот раз мы знаем, чего ждать. Идемте. Пора отхватить себе, что еще осталось…

Все вздрагивают от стука в дверь.

– Хок Сен! Хок Сен! – вопят снаружи и снова стучат.

– Это Лао Гу.

Старик впускает его в хижину.

– Мистера Лэйка забрали. Самого заморского демона и всех его друзей.

– Его белые кители взяли?

– Нет, министерство торговли. Сам Аккарат приезжал.

– Странно. Ничего не понимаю.

Лао Гу протягивает ему листовку:

– Это все пружинщица, которую мистер Лэйк водил к себе домой. Это она убила Сомдета Чаопрайю.

Хок Сен быстро пробегает глазами страницу и кивает своим мыслям.

– Уверен насчет этого существа, этой пружинщицы? Заморский демон работал с убийцей?

– Знаю только то, что пишут в газетах, но по тому, как описывают, – это точно дергунчик. Он сколько раз привозил ее из Плоенчита и даже ночевать оставлял.

– Это плохо? – любопытствует Чань-хохотун.

– Нет. – Улыбнувшись, Хок Сен достает из-под матраса связку ключей. – Нет, хорошо. Даже лучше, чем я предполагал. Это наш шанс. Прятаться здесь больше не будем.

– Не будем?..

– Прежде чем уехать из города, нам надо заглянуть еще в одно место, забрать кое-что из моей прежней конторы. Готовьте оружие.

Чань больше ни о чем не спрашивает, рассовывает пистолеты и пристраивает за спиной мачете, остальные делают то же самое и вместе выходят из хижины.

Хок Сен быстро шагает по улочке за своей командой и позвякивает связкой ключей от фабрики. Впервые за долгое время судьба – на его стороне. Теперь бы еще каплю удачи и немного времени.

Впереди что-то кричат о белых кителях, о смерти защитника королевы – злые голоса людей, готовых к бунту. Буря набирает мощь, противники выстраивают войска.

Мимо пробегает девочка и, почти не останавливаясь, всовывает каждому в руку по листовке. Значит, партии уже взялись за дело. Скоро крестный отец трущоб выведет свои силы, и тогда жди погромов.

Из узких переходов они выходят на большую улицу.

Все замерло, не ездят даже свободно подрабатывающие рикши. Возле приемника столпились несколько владельцев магазинчиков. Хок Сен подходит ближе и спрашивает:

– Что слышно?

– По государственному радио говорят, что защитник… – начинает какая-то женщина.

– Это я знаю. А что нового-то?

– Министр Аккарат обвинил генерала Прачу.

Все происходит быстрее, чем он ожидал. Старик командует Чаню и остальным:

– Идемте скорее, а не то опоздаем.

Из-за угла с оглушительным ревом выворачивает огромный грузовик. Дыма от него – как от костра, где нелегально жгут сухой навоз. В кузове едут несколько десятков сурового вида солдат. Старик с компанией, закашлявшись, торопливо отходят обратно в переулок. Чань-хохотун выглядывает из укрытия наружу и смотрит, куда поехала машина.

– Надо же – угольный дизель! Армия.

Хок Сен думает, не те ли это силы, которые верны делу двенадцатого декабря, не прислали ли их генералы с северо-востока на помощь Праче, чтобы захватить радиовышку. А может, это союзники Аккарата, спешащие оцепить доки, шлюзы и якорные площадки, или просто искатели поживы в грядущем хаосе. Так или иначе, они – предвестники бури.

Последние прохожие скрываются в домах, владельцы магазинов торопливо запирают изнутри ставни. По всей улице слышны щелчки замков. Город точно знает, чего ждать.

На Хок Сена накатывают воспоминания: залитые кровью мостовые, запах тлеющего бамбука. Он трогает рукояти пистолетов и мачете – с ними спокойнее. Даже если город – джунгли, где бродят тигры, теперь старик уже не беззащитная жертва, бегущая из Малайи, он наконец научился быть готовым к стихии.

Хок Сен командует:

– Идемте. Пришло наше время.

35

– Это не Прача! Генерал ни при чем!

Канья кричит в трубку заводного телефона, но с тем же успехом можно руками погнуть тюремную решетку. На линии треск, чьи-то голоса, гудение машин, да и сам Наронг слушает ее вполуха – видимо, говорит с кем-то, кто стоит рядом, и слов почти не разобрать.

Вдруг его голос прорывается сквозь шум:

– Извини, но у нас другая информация.

Канья скептически оглядывает разложенные на столе газетки, которые, мрачно ухмыляясь, принес Паи. Одни пишут о повергнутом Сомдете Чаопрайе, другие о Праче, но все как одна обсуждают убийцу-пружинщицу. Выпуски «Саватди Крунг-Тхеп» уже наводняют город. Она пробегает глазами по строчкам: сплошь возмущение белыми кителями, которые закрыли гавани и якорные площадки, а защитить Сомдета Чаопрайю от одного-единственного нелегально ввезенного существа не смогли.

– Выходит, газеты – ваши? – спрашивает Канья. Молчание Наронга красноречивее любых слов. Капитан добавляет с горечью в голосе: – Тогда зачем просили меня вести расследование, раз сами все уже решили?

Холодный голос в трубке отвечает сквозь треск:

– Не задавай ненужных вопросов.

Ошеломленная жуткой догадкой, Канья чуть слышно спрашивает:

– Это Аккарат устроил? Прача говорил, что без министра не обошлось. Так это Аккарат?

Снова молчание, только не ясно, что оно означает. Наконец Наронг говорит:

– Нет, тут я могу поклясться. Не наша работа.

– То есть все-таки Прача? – Канья перебирает лежащие на столе лицензии и разрешения. – Я вас уверяю, что это не он! Вот тут все документы по пружинщице. Генерал меня разве только силой не заставлял вести расследование. Велел найти любые связанные с ней записи. Есть бумаги о прибытии – привезли сотрудники «Мисимото» – и об утилизации, и разрешения есть – все есть.

– Кто подписывал документы на утилизацию?

– Не знаю – подпись неразборчивая, – с досадой говорит Канья. – Еще покопаюсь и тогда узнаю, кто тогда этим занимался.

– Пока ты выясняешь, их уже не будет в живых.

– Тогда зачем Прача велел разыскать все, что только можно? Не складывается! Я говорила с теми, кто брал взятки с бара, – это глупые мальчишки, которые хотели немного подзаработать.

– Значит, генерал умен, заметает следы.

– За что вы так его ненавидите?

– За что ты так его любишь? Разве не он приказал сжечь твою деревню?

– Да, но без злого умысла – работа такая.

– Работа? А не он ли уже на следующий сезон перепродал разрешение на разведение рыбы соседней деревне, а сам набил карман?

Канья умолкает. Наронг примиряюще говорит:

– Извини, но тут уже ничего не поделаешь. Мы уверены, что преступление совершил он, а дворец дал нам право решить эту проблему.

– Как решить? Бунты поднять? – Она в сердцах смахивает со стола газеты. – Город сжечь? Прошу вас, не надо. Я докажу, что Прача не подсылал пружинщицу. Я смогу вас убедить.

– Ты слишком заинтересована и к тому же служишь обеим сторонам.

– Я служу королеве. Дайте мне возможность не допустить этого безумия.

Снова молчание.

– Даю три часа. До заката не успеешь – уже ничем не помогу.

– То есть пока подождете?

Канья почти видит улыбку возле трубки на том конце провода.

– Подожду.

Щелчок, разрыв связи, и она снова одна в кабинете.

На стол присаживается Джайди:

– Очень интересно. И как ты докажешь невиновность Прачи? По-моему, ясно, что он-то и подослал пружинщицу.

– Чего ради вы меня преследуете?

– Ради санука. Очень весело смотреть, как тебя кидает между двумя хозяевами. – Джайди бросает на нее пристальный взгляд. – А почему ты так беспокоишься за генерала? Ведь не он твой настоящий начальник.

Канья с ненавистью смотрит на призрака и показывает на разбросанные газетки:

– Все как пять лет назад.

– Да, как с Прачей и премьер-министром Суравонгом – двенадцатое декабря, толпы народа… Так, да не так – в этот раз против нас пошел Аккарат.

Снаружи трубит мегадонт.

– Слышала? Вооружаемся, – с довольным видом заявляет Джайди. – Два старых быка решили затеять драку, и ты их не остановишь. Да и непонятно, зачем ты хочешь им помешать, – Прача с Аккаратом уже много лет точат друг на друга зуб, грязью поливают. Так давай поглядим на хорошую схватку.

– Тут не ринг.

– Это верно. – На мгновение его улыбка делается грустной.

Канья задумчиво разглядывает газеты и записи, которые подтверждают ввоз пропавшей пружинщицы: приехала из Японии на дирижабле как секретарь…

– …и убийца, – встревает Джайди.

– Замолчите. Не мешайте.

Пружинщица из Японии, хлам, больше ненужный островному народу…

Канья вскакивает, одной рукой торопливо засовывает пружинный пистолет в кобуру, другой собирает бумаги.

– Куда ты?

Она бросает на Джайди хитрый взгляд:

– Скажу – испорчу санук.

Пхи бывшего капитана ухмыляется:

– А ты начинаешь постигать суть.

36

Толпа вокруг Эмико все больше, все плотнее, спрятаться негде, ее вот-вот заметят.

Первая мысль – прорубить себе дорогу, вступить в схватку за жизнь, хотя ясно, что перегрев произойдет раньше, чем впереди возникнет свободное пространство.

«Я не умру как собака. За мою жизнь заплатят кровью».

Она не дает панике взять верх и думает, как быть. Мимо – поближе к листовке – лезут новые и новые люди. Эмико в ловушке, хотя пока ее не замечают. Если не двигаться… От такой давки есть своя польза – пальцем не шевельнуть, не то что выдать себя случайным дерганым движением.

«Медленно. Осторожно».

Прислоняясь к стоящим вокруг, она постепенно проталкивается прочь от столба, а сама изображает убитую горем: голова поникла, плечи вздрагивают от рыданий. Глядя под ноги, Эмико осторожно протискивается вперед. Наконец толпа редеет. Люди сидят на земле небольшими группами, плачут, смотрят вокруг пустыми глазами. Их даже немного жаль; она вспоминает день, когда Гендо-сама взошел на борт дирижабля, сказав, что поступил с ней очень гуманно, хотя и выбросил на улицы Крунг-Тхепа.

«Соберись!» – зло командует себе Эмико. Надо спрятаться, дойти до безлюдного места и ждать темноты. «Твое описание – на каждом фонарном столбе, на каждой стене, даже под ногами. Бежать некуда». Она успокаивает себя: сейчас главное – дойти до переулка, затихнуть и придумывать, как быть дальше. Эмико, уперев взгляд в землю и старательно изображая горе, осторожно шагает вперед.

– Ты! Иди сюда!

Девушка замирает на месте, медленно поднимает голову, видит рассерженного человека, который машет ей рукой; она хочет что-то сказать, но тут слышит за спиной еще чей-то голос:

– Чего надо, хийя?

Мимо пробегает юноша: на голове желтая повязка, в руке кипа листовок.

– Это у тебя там что?

Пока они кричат друг на друга и показывают, кто тут главный, на скандал стягиваются зеваки; некоторые, решив, на чьей будут стороне, подбадривают выкриками. Чувствуя поддержку, тот, что старше, отвешивает молодому затрещину, хочет сорвать с его головы желтую повязку.

– Ты – не за королеву! Предатель! – Потом выдергивает из рук листовки, швыряет их на землю и топчет. – Иди отсюда! И забери с собой это вранье своего генерала-хийи!

Одна из бумажек пролетает мимо, и Эмико успевает заметить карикатуру: довольный Аккарат, пожирающий Большой дворец.

Юноша собирает листовки и убеждает противника:

– Ничего не вранье! Аккарат хочет убрать королеву, неужели не понятно?

Его тут же освистывают. Но не все. Тогда, встав спиной к сопернику, молодой человек говорит толпе:

– Аккарат жаждет власти! Аккарат всегда хотел…

Тут он получает пинок под зад, подскакивает и бешено бросается в драку. Эмико смотрит раскрыв рот: мальчишка – боец, знает приемы муай-тая. Один удар локтем в голову – и соперник уже на земле.

Юноша осыпает врага оскорблениями, но очень быстро его голос тонет в воплях толпы, а сам он, истошно крича, исчезает под градом ударов.

Эмико, не скрывая движений, спешит укрыться в каком-нибудь темном углу подальше от драки. Люди пихают ее, бегут кто на помощь мальчишке, кто – наоборот. Сейчас им не до нее – стычка уже перекинулась на улицу.

Эмико ищет какую-нибудь кучу мусора. Позади слышен звук разбитого стекла, чей-то крик. Она опускается возле разломанного ящика из всепогодки, подгребает к себе все, чем можно укрыться – банановые листья, куски веревки от старой корзины, шкурки дурианов, – и, подобравшись, замирает. Мимо бегут люди, и у каждого на лице ярость.

37

До главного комплекса «Мисимото и Ко» в Тонбури надо долго добираться по воде. Канья, держа руку на румпеле, осторожно направляет лодку в клонг. Листовки с рассказами о плохом Праче и пружинщице-убийце уже добрались и сюда, за границы Бангкока.

– В одиночку не страшно?

– Вы же со мной. Такого спутника кому угодно за глаза хватит.

– Я, конечно, мастер по муай-таю, но не в нынешнем состоянии.

– Какая жалость!..

Раскаленное вечернее солнце заливает встающие из воды ворота и пристани «Мисимото». К Канье подходит суденышко речного торговца снедью, но она, хотя и голодна, тратить впустую не желает ни секунды: светило стремительно летит к горизонту.

Лодка ударяет носом в пирс, Канья забрасывает швартов на кнехт.

– Вряд ли тебя впустят, – говорит Джайди.

Она не обращает внимания.

Странно, что призрак пробыл с ней всю дорогу; обычно этот пхи, поприсутствовав недолго, спешит заняться чем-то или кем-то другим: возможно, навещает детей, просит прощения у матери Чайи. Но сейчас сидит как привязанный.

– И твоей белой форме тоже рады не будут. Тут дружат с министерством торговли и полицией.

Канья молчит, но и сама понимает, что главный вход охраняют полицейские из отделения Тонбури. А кругом – ничего, кроме волн. Японцы предусмотрительны: строят себе только на воде, на бамбуковых плотах толщиной, как говорят, футов в пятьдесят – такие выдержат и наводнение, и разлив Чао-Прайи.

– Мне нужно поговорить с господином Ясимото.

– Он не принимает.

– Это касается его собственности, пострадавшей во время того печального случая с дирижаблями. У меня документы на компенсацию.

Охранник, поразмыслив, исчезает за воротами.

– Умно, – усмехается Джайди.

– Хоть какая-то от вас польза.

– Причем от мертвого.

Очень скоро их уже ведут по комплексу, который оказывается довольно небольшим. Все производство скрыто высокими стенами. В профсоюзе мегадонтов постоянно говорят, что любой фабрике нужен источник мускульной силы, японцы же работают, хотя ни своих зверей не ввозят, ни нанимают профсоюз; без лишних слов ясно, что используют запрещенные технологии, но при этом постоянно помогают королевству техникой – в обмен на материалы из семенного банка снабжают тайцев последними разработками в мореходстве, поэтому никто не задает лишних вопросов о том, как построен корпус судна и все ли в нем изготовлено полностью легально.

Симпатичная девушка открывает дверь, встречает улыбкой и поклоном. Канья чуть не выхватывает пистолет – перед ней пружинщица! – но та, словно не замечая нервозности гостьи, прерывистым жестом приглашает пройти внутрь.

На полу аккуратно разложены циновки-татами, на стенах – картины суми-э. Сидящий на коленях человек – видимо, сам господин Ясимото – что-то рисует. Девушка предлагает Канье устроиться неподалеку.

Джайди восхищенно разглядывает рисунки.

– Представь – все это он сам написал, – говорит Джайди.

– Откуда вы знаете?

– Зашел посмотреть – после того как умер, – правда ли у них тут есть десятирукие.

– Есть?

– Сама выясняй.

Господин Ясимото окунает кисточку в тушь, отточенным стремительным движением наносит последний штрих, потом встает, кланяется Канье и начинает говорить по-японски. Почти тут же пружинщица переводит на тайский:

– Ваш визит – честь для меня.

Он ненадолго замолкает, а за ним и девушка. Канья догадывается, что та очень хороша собой – по-своему, по-кукольному; расстегнутая сверху короткая блузка приоткрывает ложбинку под шеей, светлая юбка соблазнительно облегает бедра. Настоящая красавица, если забыть о ее извращенной природе.

– Вам известно, зачем я здесь?

Японец отвечает быстрым кивком:

– До нас дошли слухи о прискорбном происшествии, а также газеты и листовки, в которых часто упоминается моя страна. – Он бросает на Канью пристальный взгляд. – Очень многие настроены против нас и высказывают чрезвычайно несправедливые и ошибочные суждения.

– У нас есть вопросы…

– Спешу заверить: мы друзья королевства и всегда были тайцам союзниками – еще с той давней большой войны.

– Я хотела бы знать…

– Не желаете чаю? – снова прерывает Ясимото.

Канья терпеливо играет роль вежливого гостя:

– Благодарю вас.

Пружинщица, получив указания, встает и выходит. Канья невольно чувствует облегчение: в присутствии этой твари было как-то не по себе. Правда, без переводчика в комнате повисает молчание, и она ощущает, как тают секунды и минуты. Время, время уходит. Небо затягивает грозовыми тучами, а тут – церемонии.

Пружинщица, вернувшись, присаживается у низкого столика, точными движениями смешивает и заваривает чай. Канья заставляет себя молча наблюдать за странными жестами этого существа и понемногу понимает, чего добивались японцы, создавая себе слуг. Девушка действует безупречно, как часы, в ее выверенных движениях во время чайной церемонии есть изящество.

Сама же пружинщица старательно не замечает гостью, ничего не говорит о белой министерской форме, понимает, что при иных обстоятельствах уже была бы отправлена в компост, но вида не подает – ведет себя безупречно вежливо.

Ясимото ждет, когда Канья сделает первый глоток, потом отпивает сам и аккуратно ставит чашку на столик.

– Наши страны дружат очень давно – с тех пор, как во времена вашего великого ученого Кинга Пумибола император преподнес в дар королевству тиляпию. Мы верны нашим добрым отношениям и, надеюсь, в нынешнем деле также сможем быть вам полезны, но сперва хочу еще раз подчеркнуть, что мы – ваши друзья.

– Расскажите о пружинщиках.

– Что именно вы хотели бы знать? – Он с улыбкой показывает на сидящую рядом девушку. – Одна из них сейчас перед вами.

Канья не показывает охвативших ее противоречивых чувств. Девушка очень красива: прекрасная кожа, удивительно изящные движения, – но от ее вида по спине пробегает холодок.

– Для чего они вам?

– Наше население стареет, молодежи совсем мало, а славные девушки вроде Хироко заполняют этот пробел. Мы не такие, как тайцы. У нас есть калории, но трудиться некому, поэтому стране нужны личные помощники и рабочие.

Скрывая отвращение, Канья говорит:

– Да, вы, японцы, совсем другие. Только вам мы дали исключительное право ввозить этих…

– Убийц, – подсказывает Джайди.

– …созданий. Вроде нее. – Она невольно кивает на переводчицу. – Больше – ни одной стране и ни одной фабрике.

– Мы ценим эту привилегию.

– Однако злоупотребляете ею, раз пользуетесь военными моделями…

Хироко прерывает гостью на полуслове и спешит передать возмущенный ответ своего хозяина:

– Нет! Это исключено! Мы даже близко не подходим к подобным технологиям!

Ясимото багровеет от гнева. Канья думает, не нарушила ли случайно какую-нибудь норму японского этикета, а пружинщица продолжает совершенно спокойным голосом:

– Мы имеем дело только с Новыми японцами вроде Хироко. Она послушна, умна и прекрасно обучена. Это необходимое орудие в нашей работе, такое же, как мотыга для крестьянина или меч для самурая.

– Любопытно, что вы упоминаете именно меч.

– Хироко – не военная модель. Мы не располагаем подобными технологиями.

Канья достает из кармана и припечатывает к столику фотографию пружинщицы-убийцы.

– Тем не менее одна из ваших – ввезенная вами и зарегистрированная на вашего человека – совершила покушение на Сомдета Чаопрайю и еще восьмерых человек, а потом исчезла, растворилась в воздухе, как рассерженный пхи. А вы, глядя мне в глаза, говорите, что военных пружинщиков тут быть не может! – В конце она переходит на крик, но переводчица продолжает говорить спокойно.

Лицо японца делается неподвижным, Ясимото берет снимок, внимательно разглядывает, потом передает Хироко и говорит:

– Надо проверить наши записи.

Девушка выходит. Канья смотрит на него, но не замечает ни беспокойства, ни тревоги, ни даже намека на страх – одно только раздражение. Жаль, что нельзя поговорить с Ясимото напрямую, – слушая японское эхо своих слов, ей кажется, что их сила исчезает, что Хироко смягчает удар.

Ждут молча. Ясимото предлагает гостье чай, та отказывается, не пьет и он. Напряжение велико. Канья думает: японец вот-вот схватит висящий за ним на стене старинный меч и зарубит ее.

Спустя несколько минут приходит Хироко, – поклонившись, возвращает фотографию и что-то говорит хозяину. Лица обоих совершенно бесстрастны. Затем девушка садится на свое место, а Ясимото, кивнув на снимок, спрашивает:

– Вы уверены, что это именно она?

– Абсолютно.

– Тогда это убийство объясняет, почему в городе растет возмущение. Вокруг фабрики собирались люди на лодках. Полиция их разогнала, но они снова приплывают – уже с факелами.

Канья встревожена тем, как быстро ярость охватывает людей, как стремительно развиваются события, но вида не подает. В какой-то момент у Аккарата и Прачи уже не будет возможности отступить, не потеряв лицо, и тогда – пиши пропало.

– Да, люди сейчас очень злы.

– Однако злость их направлена не туда. Это не военная пружинщица.

Канья хочет что-то сказать, но Ясимото бросает на нее такой свирепый взгляд, что она закрывает рот.

– «Мисимото» ничего не известно о военных моделях, – продолжает японец. – Совершенно ничего. Те модели – под строгим контролем и только у министерства обороны. Мне такую никогда бы не дали. – Тут он смотрит Канье прямо в глаза. – Никогда.

– Но…

Ясимото продолжает речь, а Хироко переводит:

– Мне известна та, которую вы описали. Пружинщица исполнила свои обязанности…

Ясимото еще говорит, но переводчица вдруг сбивается, вздрагивает и бросает на хозяина быстрый взгляд. Японец, явно недовольный нарушением этикета, что-то ей сообщает, она кивает, говорит «хай», оба ненадолго умолкают, затем девушка берет себя в руки и по команде завершает начатое:

– Ее не вывозили, а уничтожили, как того требуют правила.

В направленных на гостью спокойных, немигающих темных глазах уже нет и следа промелькнувшего только что удивления.

Канья, глядя на девушку и старика, этих двух чужаков, говорит:

– Очевидно, выжила.

– В то время я не был здесь управляющим и судить могу лишь по имеющимся записям.

– Записи – также очевидно – лгут.

– Вы правы. Этому не может быть оправданий, и мне стыдно за поступки предшественников. Тем не менее лично я о ней ничего не знаю.

Канья подается вперед:

– Если не можете рассказать, как выжила, тогда, пожалуйста, объясните мне, как эта девушка, которая способна убить несколько человек за считаные секунды, попала в королевство. Вот вы говорите – не военная модель, но, если откровенно, верится с трудом. А это очень серьезное нарушение договоренностей между нашими странами.

С неожиданно хитрым выражением лица японец берет чашку, делает глоток, обдумывает вопрос, допивает чай и говорит:

– На это я могу вам ответить.

Внезапно Ясимото кидает чашку прямо в Хироко. Канья вскрикивает. Рука пружинщицы молниеносно взмывает вверх и ловит брошенный предмет. Сама девушка удивлена не меньше Каньи.

Японец поправляет складки кимоно и говорит:

– У всех Новых людей превосходная реакция. Поэтому вы неправильно ставите свой вопрос. Как они пользуются своими врожденными физическими способностями – зависит от воспитания, а не от самих этих свойств. Хироко с самого начала учили вести себя подобающе и блюсти приличия. – Ясимото взглядом предлагает обратить внимание на кожу девушки. – Ей специально сделали гладкую, будто фарфоровую кожу с мелкими порами, однако это означает, что она легко перегревается. С военными моделями такого не произойдет – те способны выплескивать большую энергию без вреда для себя, а вот бедняжка Хироко от таких же усилий очень быстро бы умерла. Все пружинщики очень быстры, это заложено в их генах. – Его голос делается серьезнее: – Удивительно только, что одной удалось превозмочь свое воспитание. Плохая новость. Новые люди нам служат, и такого не должно было произойти.

– То есть и Хироко способна на такое? Может убить восьмерых вооруженных человек?

Девушка вздрагивает и смотрит на Ясимото широко раскрытыми глазами. Он кивает и что-то успокаивающе говорит.

– Хай. – Хироко забывает перевести, но потом находит нужные слова: – Да, такое возможно, однако для подобного поступка потребовалась бы невероятно веская причина. Дисциплина, порядок, послушание – вот главные ценности Новых людей. У нас даже есть поговорка: «Новые люди – больше японцы, чем сами японцы».

Ясимото кладет руку девушке на плечо.

– Сделать из Хироко убийцу – тут нужны совершенно невероятные обстоятельства, – говорит он и прибавляет убежденно: – Та, кого вы ищете, слишком далеко отклонилась от отведенной роли. Ее следует уничтожить до того, как она натворит еще бед. Тут мы окажем поддержку… Вам поможет Хироко.

Скрыть свое отвращение Канья уже не в силах.

* * *

– Капитан Канья улыбается! Глазам своим не верю.

Крепкий ветер гонит ялик через широкое устье Чао-Прайи. На носу сидит пхи Джайди, брызги пролетают сквозь него, хотя Канья всякий раз думает, что теперь-то призрака окатит водой. Капитан действительно улыбается, нарочно не скрывая радости.

– Сегодня я сделала доброе дело.

– Я слышал и тебя, и их. Аккарат с Наронгом были весьма впечатлены.

– То есть вы были и со мной, и с ними одновременно?

– Похоже, я могу попасть куда захочу.

– Только не в следующую жизнь.

– У меня тут еще дела.

– Мне надоедать, – беззлобно огрызается Канья. Мягкий свет заходящего солнца, раскинувшийся впереди город, волны, стучащие в борт быстрой лодки, – и на душе хорошо оттого, что разговор прошел благополучно. Еще во время беседы с Наронгом она слышала, как отзывают людей; потом были сообщения по радио о переговорах со сторонниками двенадцатого декабря, и постепенно начали давать отбой. Если бы не согласие японцев взять на себя вину за пружинщицу-ренегата, все было бы иначе. Но компенсации выплачены, Прача оправдан предоставленными японцами документами, и дела идут на лад.

Канья даже немного горда собой – тяжелая работа на двоих хозяев наконец принесла свои плоды. Она думает, что, возможно, это ее камма – во благо Крунг-Тхепа быть мостом над пропастью между генералом Прачей и министром Аккаратом. Разве мог кто-то другой преодолеть стены гордыни, выстроенные вокруг себя этими людьми, а еще больше – их окружением?

Джайди глядит на нее с ухмылкой:

– А представь, чего достигло бы королевство, если бы мы не боролись вечно друг с другом.

– Чего угодно! – в порыве воодушевления отвечает она.

Джайди хохочет:

– Тебе еще пружинщицу ловить!

Канья невольно оглядывается на свою помощницу. Хироко, подобрав ноги, увлеченно рассматривает быстро приближающийся город, проплывающие мимо парусники, ялики и пружинные лодки патрульных. Будто почувствовав что-то, она поднимает голову. Канья смотрит ей прямо в глаза.

– За что вы ненавидите Новых людей?

– Ну-ка, прочти ей лекцию о теории ниш в природе, – подзадоривает Джайди.

Канья отводит взгляд на плавучие фабрики и затонувший Тонбури. На фоне кроваво-красного неба встает пранг Ват-Аруна.

– Почему вы ненавидите таких, как я?

– А тебя покрошат в компост, когда Ясимото-сан уедет обратно в Японию?

Хироко опускает глаза. Канье немного неловко за то, что задела чувства девушки, но она тут же гонит прочь эту мысль. Перед ней всего лишь пружинщица, обезьянка, копирующая человека, результат опасного эксперимента, который не прекратили вовремя. Рваные, дерганые движения выдают в ней существо, сконструированное генетиками. Это умное создание. И если вынудить, опасное. Канья правит лодкой, смотрит вперед, но искоса поглядывает и на пружинщицу, хорошо осознавая, что в ней, как и в той, другой, скрыта та же дикая сила. Любой пружинщик может быть смертельно опасен.

– Мы не все – как та, кого вы ищете, – говорит Хироко.

Канья вновь оборачивается:

– Но все вы противоестественны. Вас вырастили в пробирках. В природе для таких нет ниши. У вас ни души, ни каммы. Да еще одна пружинщица… – у нее перехватывает дыхание от воспоминания о страшном убийстве, – уничтожила защитника нашей королевы. Для меня вы все одинаковые.

– Тогда отправьте меня обратно в «Мисимото», – холодно предлагает Хироко.

– Нет. Еще пригодишься. По крайней мере, ты хорошее доказательство того, что все пружинщики опасны и что та, другая, – не военная модель. Вот тут от тебя будет польза.

– Мы не опасны, – настаивает девушка.

– Господин Ясимото говорит – ты поможешь найти убийцу. Если так, то сгодишься для дела, а нет – отправлю в компост с навозом, который собирают в городе за день. Твой хозяин уверяет, что от тебя будет польза, хотя я и сомневаюсь.

Хироко опускает голову и смотрит на свою далекую фабрику.

– Думаю, ты ее обидела, – говорит Джайди.

– Чувств у них не больше, чем души. То есть нет совсем. – Канья налегает на румпель, направляя ялик к докам. Дел еще невпроворот.

– Она будет искать себе нового хозяина, – вдруг говорит Хироко.

– То есть? – удивленно оборачивается Канья.

– Сначала она лишилась своего японского владельца, а теперь потеряла и того, на кого работала в баре.

– Точнее сказать, убила.

– Какая разница? Раз хозяина нет, будет искать нового.

– Откуда ты знаешь?

– Это заложено в наших генах, – холодно отвечает пружинщица. – Мы хотим повиноваться и служить кому-то. Нам это необходимо, как вода – рыбе. Ясимото-сан все верно говорит: мы – больше японцы, чем сами японцы. Мы не можем не занимать свое место в иерархии. Она должна найти себе хозяина.

– А если она не такая? Если не будет искать?

– Будет. У нее нет выбора.

– Как и у тебя.

– Да, как и у меня.

Ей показалось или в этих темных глазах сейчас действительно сверкнули ярость и отчаяние? Проступил признак очеловечивания того, кто человеком быть не может и никогда не станет? Вот так загадка!

Скоро причаливать. Канья переключается на управление, смотрит, есть ли рядом суда, которые станут соперничать с ней за место у причала, и, хмурясь, замечает:

– Странные баржи. Не знаю таких.

– Хорошо разбираетесь в кораблях?

– Поначалу работала в доках – облавы, досмотр грузов… Да и платили неплохо. – Она разглядывает незнакомые суда. – Большегрузные. На таких не только рис можно возить. Никогда не видела…

Ее сердце начинает гулко стучать. Машины, эти огромные мрачные звери, неумолимо идут вперед.

– В чем дело?

– Они на пружинной тяге.

– Ну и что?

Канья разворачивает парус. Ветер с речной дельты подхватывает и уносит суденышко с пути надвигающейся баржи.

– Военные. Это все военные корабли.

38

С мешком на голове дышать почти невозможно. Совершенно темно, от жары и страха пот заливает Андерсону лицо. Зачем им замотали головы и вывели из квартиры – неизвестно. К тому моменту Карлайл уже пришел в себя, но едва попробовал возмутиться жестоким обращением, один из «пантер» в кровь разбил ему ухо прикладом винтовки, и пленники молча дали надеть на себя мешки. Через час их пинками подняли с пола, отвели вниз к тарахтящей, дымной, судя по всему военной, машине и затолкали в кузов.

Сломанный палец безвольно обвис; если чуть повернуть связанные за спиной руки – боль невыносимая. Андерсон следит за дыханием и не дает разыграться страхам и фантазиям. От пыльной ткани мешка першит в горле, но стоит кашлянуть – и в ребра будто втыкают острые спицы, поэтому дышит он неглубоко.

Интересно, их хотят казнить для острастки другим?

Голоса Аккарата давно не слышно. Не слышно вообще ничего. Он хочет шепнуть Карлайлу, узнать, рядом ли тот, но получать удар от охранника, если, конечно, в этом помещении за ними тоже присматривают, совсем не интересно.

Андерсон потерял след Карлайла, еще когда их вынули из кузова и затащили в какое-то здание. Потом был лифт – вроде бы спускались, как будто в бункер, но для бункера в комнате, куда его впихнули, слишком жарко – пекло невероятное. Мешковина страшно колючая. Помимо прочего, ужасно хочется почесать нос в том месте, где его щекочет намокшая от пота ткань. Андерсон мотает головой, пытаясь отлепить материал от лица. Сейчас бы глоток свежего воздуха…

Щелчок в замке. Шаги. Он замирает. Прямо над головой неразборчиво разговаривают. Внезапно его хватают и ставят на ноги – цепляют прямо за ребра, и Андерсон охает от боли. Куда-то ведут – то повороты, то остановки. Руки чувствуют сквозняк, прохладное движение чуть более свежего воздуха, – видимо, вентиляция; нос улавливает легкий запах моря. Кругом ходят люди, говорят по-тайски. Похоже, это коридор – голоса ближе, совсем рядом и снова далеко. Он спотыкается, его тычком поднимают и ведут дальше.

Наконец остановка. Тут воздух свежее – работает вытяжка. Постукивают педали-подножки, тонко поскрипывают маховики – все напоминает какой-то вычислительный центр. Андерсона ставят прямо. Он думает, здесь ли его казнят и дадут ли в последний раз увидеть солнце.

Пружинщица. Чертова пружинщица. Как спрыгнула с балкона и нырнула в темноту!.. Это не было похоже на самоубийство. Чем дальше, тем яснее, что лицо девушки в тот момент выражало абсолютную уверенность. Неужели действительно убила защитника королевы? Но если Эмико – убийца, то почему кого-то боялась? Непонятно. Да и какая теперь разница, раз все кончено. Боже, как же щекотно носу!

Он чихает, кашляет от попавшей в горло пыли и складывается пополам – ребра пронзает боль.

С головы срывают мешок.

Андерсон моргает от резкого света, с наслаждением вдыхает свежий воздух и медленно распрямляется.

Большая комната, полная мужчин и женщин в военной форме, компьютеры с ножным приводом, цилиндры с пружинами, даже диодный экран с видами города во всю стену – словно снова попал в вычислительный центр «Агрогена».

А еще – окна. Он ошибся – лифт вез не вниз, а вверх, высоко вверх. Сориентировавшись, Андерсон понимает, что это место должно быть в одной из башен времен Экспансии – из окон открывается вид на город, залитый тускло-алой глазурью заходящего солнца.

Карлайл тоже здесь, ошеломленно смотрит по сторонам.

– Бог мой, как же от вас воняет! – хитро усмехаясь, замечает Аккарат. Говорят, у тайцев есть тринадцать видов улыбки; Андерсон пробует понять, какую именно видит сейчас. – Вас надо вымыть.

Андерсон уже открывает рот, но тут накатывает кашель. Он дышит через зубы, пытаясь утихомирить легкие, однако ничего не выходит, только наручники все сильнее впиваются в запястья, а ребра разрывает от боли. Карлайл молчит. У него на лбу кровь – следы то ли драки с охранниками, то ли пыток.

– Дайте ему воды, – командует министр.

Андерсона прислоняют к стене, тычками заставляют сесть, не задев на этот раз сломанный палец. Охранник подносит к губам пленника чашку, тот глотает прохладную воду, не к месту испытывая признательность, пересиливает кашель и, взглянув на министра, говорит:

– Спасибо.

– Да, хорошо. Итак, у нас проблема. Твоя история подтвердилась, а вот пружинщица – она, похоже, беглянка, которая вышла из-под контроля. – Аккарат садится рядом. – Удача отвернулась от нас всех. Военные говорят: каким бы хорошим ни был план боя, на деле битва идет по-задуманному лишь первые пять минут, потом все зависит от того, благосклонны ли к генералу судьба и духи. И вот – неудача. Все мы должны подлаживаться под обстоятельства – и я, конечно, – поскольку неприятных обстоятельств возникло немало. – Он кивает на Карлайла. – Вы, естественно, возмущены таким отношением к себе. Я бы мог принести извинения, но вряд ли одних слов будет достаточно.

Андерсон, стараясь не выдавать волнения и глядя Аккарату прямо в глаза, говорит:

– Сделаете с нами что-нибудь – поплатитесь.

– Конечно, «Агроген» нас накажет. Серьезная угроза. С другой стороны, они вечно нами недовольны.

– Развяжите меня, и всё забудем.

– Развязать, то есть довериться? Боюсь, это было бы неразумно.

– Устраивать революции – жесткий бизнес, я понимаю. Поэтому зла держать не стану, – как можно убедительнее говорит Андерсон. – Все хорошо, что хорошо кончается. Мы хотим того же, чего и раньше. Всегда можно начать сначала.

Аккарат задумчиво склоняет голову набок. «Возьмет да ткнет сейчас ножом», – думает Андерсон, но на лице министра вдруг возникает улыбка.

– А вы – крепкий орешек.

– Просто деловой человек – у нас по-прежнему общие интересы. Пользы моя смерть никому не принесет, а это маленькое недоразумение можно забыть.

Немного подумав, министр велит охраннику принести нож. Пленник замирает, но лезвие скользит между запястий.

Андерсон пробует пошевелить свободными теперь руками. В одеревеневшие, гудящие кисти устремляется кровь, потом их словно начинают пронзать иглами.

– Ай!..

– Кровообращение скоро будет в норме. Радуйтесь, что мы обошлись с вами мягко. – Аккарат замечает, как тот прижимает к груди сломанный палец, сочувственно, будто извиняясь, улыбается, велит привести врача, а сам переходит к Карлайлу.

– Где мы? – спрашивает Андерсон.

– В запасном командном центре. Когда стало ясно, что в деле замешаны белые кители, я для безопасности перевел штаб сюда. – Министр показывает на большие цилиндры с пружинами. – Их из подвала накручивают мегадонты. Никто не должен знать об этом пункте.

– Понятия не имел, что у вас есть нечто подобное.

– Мы же партнеры, а не любовники. Я своих секретов всем подряд не рассказываю.

– Пружинщицу поймали?

– Это дело времени. Ее портреты на каждом углу, город не даст ей долго гулять на свободе. Одно дело – подкупить пару кителей, а поднять руку на королевскую власть – совсем иная история.

Андерсон вспоминает, как Эмико, сжавшись в комок, дрожала от страха.

– Все равно не могу поверить, что пружинщица на такое способна.

– У нас есть свидетельства очевидцев и японцев, которые ее создали. Пружинщица – убийца. Найдем, казним по старинке – и дело сделано. А японцы за свою преступную небрежность еще заплатят нам феноменальные компенсации. – Вдруг улыбнувшись, Аккарат прибавляет: – В этом мы с кителями совершенно единодушны.

Кто-то из военных отзывает министра в сторону.

Карлайла освобождают от наручников, он вытаскивает изо рта кляп и говорит:

– Значит, снова дружим?

Андерсон, разглядывая суетящихся вокруг людей, пожимает плечами:

– Насколько вообще можно дружить во время революции.

– Жив?

– Ребра сломаны, – говорит он, ощупывая грудь, потом кивает на кисть, к которой врач прилаживает шину. – Чертов палец. Челюсть вроде цела. Сам-то как?

– Получше тебя. Похоже, плечо вывихнули. Все-таки не я им подсунул бешеную пружинщицу.

Андерсон, морщась, кашляет.

– Да, тут тебе повезло.

Один из военных с треском заводит пружину радиотелефона. Аккарат поднимает трубку и произносит по-тайски:

– Слушаю.

Андерсон мало что понимает, а вот глаза Карлайла постепенно делаются все шире.

– Про радиостанции говорят.

– Что? – Андерсон, кряхтя, встает и отталкивает доктора, который все еще заматывает руку. Тут же перед ним вырастают охранники, теснят от министра, отпихивают к стене. Он вытягивает шею и окликает: – Уже начинаете? Что – прямо сейчас?

Аккарат поднимает глаза, спокойно заканчивает разговор, протягивает трубку связисту, тот присаживается на пол у аппарата и ждет следующего звонка. Маховик замедляет ход.

– Покушение на Сомдета Чаопрайю вызвало большое недовольство белыми кителями. Возле министерства – демонстрации, пришел даже профсоюз мегадонтов. Люди рассержены их карательными мерами. Думаю, пора брать дело в свои руки.

– Но ведь еще не все деньги розданы кому надо, не подошли ваши соединения с северо-востока, мои ударные команды прибудут не раньше чем через неделю.

Аккарат, улыбнувшись, пожимает плечами:

– Когда идет революция – порядка не жди, подворачивается возможность – пользуйся. Тем не менее вы, думаю, будете приятно удивлены. – Он отходит к телефону, начинает отдавать приказы; набирая обороты, жужжит маховик.

Андерсон разглядывает спину человека, который при Сомдете Чаопрайе был лишь услужливой тенью, а теперь, став главным, уверенно раздает указания. Снова звонит телефон.

– Безумие какое-то! – бормочет Карлайл. – Мы-то как – все еще участвуем?

– Трудно сказать.

Аккарат оборачивается, хочет что-то сказать бывшим пленникам, но замолкает, склонив голову. Потом благоговейно произносит:

– Прислушайтесь.

По городу прокатывается гром. Вдали за окнами командного центра что-то коротко вспыхивает – будто молния.

На лице Аккарата играет улыбка.

– Началось.

39

Запыхавшаяся Канья вбегает к себе в кабинет, видит ждущего ее Паи и спрашивает:

– Где отряд?

– Недавно было построение у общежития холостяков. Мы вернулись, когда узнали, что тут…

– Они еще там?

– Кто-то – наверное. Говорят, Аккарат и Прача все-таки устроят переговоры.

– Не устроят! Созывай всех. – Она лихорадочно собирает по кабинету обоймы к пружинному пистолету. – Выводи на построение с оружием. У нас мало времени.

Паи удивленно глядит на Хироко:

– Это пружинщица?

– Насчет нее не беспокойся. Знаешь, где сейчас Прача?

– Говорят, осмотрел периметр и вроде хотел выйти к профсоюзу мегадонтов…

– Выводи отряд на построение, ждать больше нельзя.

– Вы с ума…

От взрыва дрожит земля. Снаружи слышен треск падающих деревьев. Паи ошеломленно вскакивает и подбегает к окну. Воет пневмосирена.

– Торговля. Они уже здесь, – говорит Канья и хватает пистолет. Хироко стоит неподвижно, по-собачьи склонив голову набок, вслушивается, потом, словно что-то почувствовав, поднимает глаза – целая серия взрывов сотрясает все здание, с потолка падают куски штукатурки.

Канья выбегает в коридор, куда из соседних кабинетов выскакивают те немногие кители, что работают в вечернюю смену, еще ждут назначения в патруль или в оцепление в доки и на якорные площадки, и спешит наружу в сопровождении Хироко и Паи.

Воздух пропитан тягучим жасминовым ароматом, дымом и еще одним острым запахом, которого Канья не ощущала с тех самых пор, как над Меконгом по старинному Мосту тайско-лаосской дружбы на бой с повстанцами во Вьетнам проехали отряды военных.

Пробив внешнюю стену, в комплекс въезжает танк.

Железное чудовище на гусеницах – в два с лишним человеческих роста, защитного окраса, чадящее горячим дымом, – палит из главного орудия. Из ствола вылетает огонь, танк чуть отбрасывает назад. Башня со скрежетом поворачивается, выискивая новую цель. Канью обдает градом кирпичей и мрамора, она бежит в укрытие.

За танком в пролом входят боевые мегадонты: тускло блестят бивни, на спинах сидят люди в черном. Немногочисленные белые кители, вышедшие на защиту территории, проступают в сумерках бледными призрачными пятнами – легкие мишени. С мегадонтов доносится визг мощных пружин, лезвия вспарывают воздух и наполняют его бетонным крошевом. Канье разрезает щеку, а через секунду она уже лежит под Хироко и слышит, как острые диски с хрустом бьют в стену прямо у нее за спиной.

Снова взрыв. В голове шум, в ушах словно вата. Канья осознает, что подвывает и дрожит от страха.

Танк въезжает в центр внутреннего двора, делает разворот. В пролом шагают все новые мегадонты, их ноги скрыты потоком вбегающих ударных отрядов. Издали не разобрать, кто из генералов предал Прачу. Из окон верхних этажей отстреливаются из ручного оружия, слышны крики – защитники министерства умирают один за другим. Канья достает пистолет, выбирает цель – рядом падает сраженный диском человек из отдела документов – и, осторожно держа рукоять, стреляет. Попала или нет – непонятно; стреляет снова и видит, что ее мишень сбита с ног. Волна солдат наступает, словно небольшое цунами.

– А как же твои парни? – возникает возле нее Джайди. – Вот так просто дашь себя убить и забудешь о тех, кто на тебя рассчитывает?

Канья снова стреляет; ей почти ничего не видно – слезы застилают глаза. По внутреннему двору, прикрываемые огнем, перебегают отряды нападающих.

– Пожалуйста, капитан Канья, – просит Хироко. – Надо уходить.

– Беги! – подгоняет Джайди. – Драться поздно.

Кругом свистят диски. Канья снимает палец с курка, перекатывается, потом, пригнувшись к земле, ныряет в дверной проем – внутри немногим безопаснее, чем снаружи, – и бежит к выходу на противоположном краю здания, не зная, успеет ли до того, как рухнут стены. Рвутся снаряды, все строение дрожит.

Вслед за Хироко и Паи она перепрыгивает через окровавленные тела. В памяти всплывают страшные сцены из детства: сквозь деревни по последним мощеным дорогам страны, а потом и прямо по рисовым полям с грохотом и оглушительным ревом узкими колоннами катят работающие на угле танки, вспахивают гусеницами землю, мчат к Меконгу, чтобы встать на пути внезапного вьетнамского вторжения, и оставляют за собой клубы черного смога. И вот эти железные чудовища здесь.

Канья выбегает наружу и оказывается посреди огненной бури: горят деревья, кругом дым, как от напалма. Проломив дальние ворота, въезжает еще один танк – стремительно, быстрее любого мегадонта. Капитан не успевает следить за их перемещениями: эти машины – словно тигры, скользящие по джунглям. Кители стреляют из пистолетов, но лезвия не могут повредить броню – на настоящей войне они бессильны. Трещат оружейные пружины, вспыхивают огни выстрелов, кругом свистят и рикошетят серебристые диски. Защитники министерства бегут в укрытие, однако деться им некуда. На белых кителях расцветают алые пятна, людей разрывает на части взрывами. Подъезжают все новые и новые танки.

– Кто они? – вопит Паи.

Канья только и может, что бессильно пожать плечами. Целое море вооруженных людей обтекает пылающие деревья и заливает министерство природы. Поток все новых солдат не иссякает.

– Должно быть, войска с северо-востока. Это все Аккарат. Прачу предали.

Она жестом показывает на небольшой подъем, силуэты уцелевших деревьев – туда, где, возможно, еще стоит храм Пхра Себа и где можно укрыться. Паи смотрит непонимающе, потом соображает, и они мчат в темноту. Перед ними в дыму и пламени падают пальмы, свистит шрапнель, летят зеленые бомбы кокосов. Воздух наполнен воплями мужчин и женщин, которых разрывает на части умелая машина войны.

– Куда теперь? – кричит Паи.

Канья не знает. Укрываясь от града острых щепок, она ныряет за горящий ствол поваленной пальмы.

Рядом с довольным видом падает Джайди – он даже не вспотел, – выглядывает наружу, потом смотрит на Канью.

– Ну, капитан, и на чьей стороне теперь будешь сражаться?

40

Встретить танк они никак не ожидали – только что ехали в двух рикшах по почти безлюдной улице, и вдруг впереди, ревя мотором и вереща репродуктором – видимо, о чем-то предупреждая, – на перекресток вылетает эта махина и поворачивает ствол прямо на них.

– В укрытие! – кричит Хок Сен, и все в панике соскакивают с сидений. Гулкий выстрел – старик падает, тут же рушится фасад здания и засыпает его обломками и серой пылью. Он кашляет, хочет встать, отползти в сторону, но тут же падает снова – рядом щелкает ружейная пружина. Ничего не видно. Из соседнего дома ведут ответный огонь из ручного оружия. Танк поворачивает башню и палит снова. Дым постепенно оседает.

Чань-хохотун – лицо и волосы в серой пыли – машет старику из переулка, что-то говорит, беззвучно шевеля губами. Хок Сен пихает Пак Ина, и они вместе бегут в укрытие. Из люка на танке высовывается человек в бронекостюме и стреляет из ружья. Пак Ин падает – на груди вырастает красное пятно. Питер Куок ныряет в проход между домами, старик, краем глаза заметив его исчезающим вдали, падает на землю и закапывает себя в обломки. От очередного своего выстрела танк подпрыгивает, издалека в ответ снова трещат пружины пистолетов, человек в броне обмякает на люке, ружье соскальзывает на землю. Махина газует, с лязгом делает разворот, выбрасывает из-под гусениц камни с листовками, мчит прямо на Хок Сена – тот успевает отскочить в сторону – и пролетает мимо, обдав новой порцией мусора.

Чань-хохотун изумленно провожает его взглядом, что-то говорит старику, который из-за гула в ушах ничего не слышит, и снова зовет подойти. Хок Сен встает, ковыляет в переулок, Чань складывает ладони рупором и кричит, хотя кажется, что шепчет:

– Быстрый какой! Быстрее мегадонта!

Старик кивает. Его трясет от внезапного появления этой машины, стремительной, как ничто из виденного им раньше. Технология времен Экспансии. И водитель, похоже, сумасшедший. Глядя на останки здания, Хок Сен говорит:

– Ума не приложу, что он тут делал. Здесь же нечего охранять.

Чань-хохотун внезапно начинает хохотать.

– Заблудился! – слышит старик сквозь гул в ушах и тоже смеется – облегченно, почти истерично.

Они сидят посреди переулка, хихикают и переводят дыхание. Хок Сен постепенно начинает слышать.

– Это вам не зеленые повязки, – говорит Чань-хохотун, изучая разрушенную улицу. – Там хотя бы было кому в глаза посмотреть, было с кем драться. А эти слишком уж быстрые. Ненормальные, фен-ле – все до одного.

– Да, пожалуй. Только какая разница, кто тебя убьет? Ни тех ни других не хотел бы встретить.

– Надо бы нам поосторожнее. – Чань-хохотун показывает на тело Пак Ина. – А с ним что будем делать?

– Ты же не предлагаешь нести его обратно в башни?

Чань огорченно мотает головой.

Снова взрыв – всего в паре кварталов.

– Танк?.. – поднимает голову Хок Сен.

– Давай не будем выяснять.

Они идут дальше, держась поближе к дверям. То тут, то там из домов выходят люди – посмотреть, что происходит и где взрывы. Старик вспоминает, как сам всего несколько лет назад стоял посреди почти такой же улицы: в воздухе пахло морем и подступающим муссоном. В тот день зеленые повязки начали зачистку. А люди стояли точно так же: по-голубиному склонив головы, прислушиваясь к звукам бойни, постепенно понимая, что они тоже в опасности.

Впереди – этот треск ни с чем не спутаешь – стреляют из пружинных пистолетов. Хок Сен машет Чаню, и они сворачивают в переулок. Не те уже годы для таких глупостей – сейчас бы на диван, курить опиум, и чтобы красавица пятая жена массировала лодыжки.

А тайцы все стоят – не прячутся, смотрят в сторону взрывов, еще не понимают, как себя вести. Пока не понимают. Нет у них нужных рефлексов, не знают, что такое настоящая бойня.

Старик сворачивает к пустующему зданию. Чань-хохотун спрашивает:

– Ты куда?

– Надо посмотреть, что происходит.

Он шагает вверх по лестницам. Один пролет, второй, третий, четвертый – дыхание сбивается, – пятый, шестой, потом коридор – выбитые двери, страшная духота, вонь экскрементов. Вдалеке снова слышен взрыв.

Огненные дуги вспарывают темнеющее небо, вслед за каждой слышен далекий гром. На улицах, словно новогодние фейерверки, трещат выстрелы пружинных пистолетов. Над городом встает десяток дымных столбов – изгибы тел черных нагов застилают закатное солнце над якорными площадками, дамбами, промышленной зоной… над министерством природы.

Чань-хохотун хватает Хок Сена за плечо и показывает пальцем вперед.

У старика перехватывает дыхание: горят трущобы Яоварата, на месте лачуг из всепогодки – сплошная стена огня.

– У де тьянь, – бормочет Чань. – Там нам больше делать нечего.

Старик смотрит на охваченное пламенем место, которое было ему домом, и с ужасом понимает, что все его деньги и драгоценности в эту минуту превращаются в прах. Судьба переменчива. Устало усмехнувшись, он замечает:

– А ты говорил, мне не везет. Если бы мы остались там, превратились бы в жареное мясо.

Чань-хохотун чуть насмешливо делает ваи:

– За господином «Трех удач» я последую хоть в ад. Только что мы теперь будем делать?

– Сначала пойдем по улице Рамы Двенадцатого…

Старик не успевает заметить, как прилетает ракета. Она слишком быстра для человеческого взгляда. Пружинщик военной модели, может, и среагировал бы, но Хок Сена с Чанем-хохотуном отбрасывает взрывной волной. На противоположной стороне улицы рушится здание.

Чань оттаскивает старика на лестницу:

– Брось, дорогу как-нибудь найдем. Не хочу рисковать жизнью из-за твоего желания осмотреться.

Они предельно осторожно шагают в сторону промзоны. Темнеет, людей на улицах все меньше – тайцы поняли, что выходить на открытые места опасно.

– Что там? – шепчет Чань-хохотун.

Прищурившись, Хок Сен замечает трех человек, которые сидят на корточках у радиоприемника. Один водит над головой антенной – ловит сигнал. Старик замедляет шаг, потом зовет за собой Чаня, подходит и, чуть запыхавшись, спрашивает:

– Что слышно?

– Видели, как ракета рванула? – спрашивает один из незнакомцев, поднимает голову и прибавляет: – А, желтобилетники…

Тут его приятели замечают за спиной у Чаня мачете, притихают и нервно улыбаются.

Хок Сен торопливо делает ваи:

– Мы просто хотим узнать, что нового.

Один из тайцев сплевывает бетель, подозрительно оглядывает старика, но все-таки говорит:

– Аккарат выступает. – Он приглашает гостей послушать. Второй поднимает антенну. В динамике трещат статические разряды.

– …не выходить на улицу. Оставайтесь в помещении. Генерал Прача и его белые кители попытались свергнуть ее величество королеву. Наша обязанность – защитить госу…

Голос министра глохнет в помехах. Один из тайцев снова крутит настройку, второй, качая головой, говорит:

– Вранье это все.

– Нет, Сомдет Чаопрайя… – начинает первый, но приятель прерывает его:

– Ради своей выгоды Аккарат убил бы самого Раму.

Третий опускает антенну, и передача окончательно глохнет в шипении помех.

– Ко мне в магазин на днях приходил белый китель, хотел забрать себе мою дочь, говорил – добровольное пожертвование. Шакалы они все. Одно дело – небольшая взятка, но эти хийя…

Земля вздрагивает от нового взрыва. Тайцы и желтобилетники вместе поворачивают головы на звук.

«Мы как маленькие обезьянки, которые не понимают, что происходит в огромных джунглях».

От этой мысли Хок Сену не по себе. У них есть лишь кусочки головоломки, но общая картина не складывается. Сколько ни собирай информацию, целиком всего никогда не поймешь. Можно реагировать лишь на отдельные события и рассчитывать, что тебе повезет.

Старик тянет Чаня за руку:

– Пойдем.

Тайцы торопливо разбирают приемник и спешат в свой магазин. Через минуту на углу улицы уже пусто, словно только что не было там разговора о политике.

Чем ближе к промзоне, тем громче выстрелы. Министерские и военные ведут бои повсюду, но на каждый отряд в форме есть еще один гражданский – либо добровольцы, либо студенты, либо сторонники прошлого переворота – те, кого вывели на улицы политические группировки. Старик на минуту останавливается передохнуть у очередной двери. Между домами скачет эхо взрывов и выстрелов.

– Непонятно, кто тут за кого, – говорит Чань-хохотун, глядя на группу студентов с короткими мачете и желтыми повязками на плечах – они бегут к танку, который палит по старой башне. – На всех есть что-нибудь желтое.

– Каждый показывает, что верен королеве.

– Жива ли она вообще?

Хок Сен только пожимает плечами.

Студенты стреляют, диски-лезвия отскакивают от брони. Все-таки огромная махина. Старик не может не оценить, как ловко армия загнала столько танков в столицу, – видимо, не обошлось без помощи адмиралов и их флота. А это значит, что у генерала Прачи больше не осталось союзников.

– Все они ненормальные, – бормочет он, оглядывая улицу. – Какая разница, кто за кого! Рикшу бы найти, а то моя нога… – Колено ноет, не дает иди быстро – старая рана дает себя знать.

– На рикше подстрелить тебя будет проще, чем старуху с клюкой.

– Стар я для всего этого. – Хок Сен потирает больной сустав.

Снова взрыв – их обдает градом мелких камней. Чань смахивает с головы мусор и говорит:

– Надеюсь, наш поход стоит таких жертв.

– Если бы не он, ты бы сейчас поджаривался в трущобах.

– Тоже верно. Но все-таки надо поспешить. Не хочу долго испытывать судьбу.

Дальше – то же: темные перекрестки, стычки, слухи о казнях в парламенте, о пожаре в министерстве торговли, о мобилизации студентов университета Таммасат по поручению королевы. А потом – радиообращение. «На новой частоте», – говорят в толпе у дребезжащего динамика. Голос дикторши дрожит. Возможно, говорит под дулом пистолета, думает Хок Сен. Это кун Супавади – известная ведущая, которая всегда представляла интересные постановки. А теперь она испуганно просит своих сограждан сохранять спокойствие, пока танки разъезжают по улицам и берут под контроль весь город – от якорных площадок до доков. Из хрипящего динамика доносятся звуки взрывов, а спустя несколько секунд им вторит гулкое эхо на улице.

– Она ближе к месту сражения, чем мы, – замечает Чань-хохотун.

– Это хорошо или плохо? – не понимает Хок Сен.

Чань уже хочет ответить, но его прерывает яростный рев мегадонта и вой ружейных пружин. Все оборачивают головы на звук.

– А вот это точно плохо.

– В укрытие! – командует старик.

– Поздно.

Из-за угла выплескивается волна вопящих людей, которую гонят три зверя в карбоновой броне. Огромные, склоненные к земле головы бьют наотмашь из стороны в сторону, бивни, утыканные длинными клинками, разрубают тела, как апельсины, и подбрасывают в воздух, как сухие листья. С площадок на спинах мегадонтов пулеметы открывают стрельбу – струи острых серебристых дисков бьют в самую гущу. Хок Сен с Чанем сидят, вжавшись в дверной проем. В толпе бегут несколько белых кителей и палят из пистолетов и винтовок, но их оружие бессильно против бронированных животных – к таким боям министерство природы никогда не готовилось. Строчат пулеметы, диски летят рикошетом во все стороны, растут горы окровавленных, извивающихся тел, кругом предсмертные крики раздавленных, темная улица тонет в дыму и запахе мускуса. На Хок Сена падает отброшенный ударом бивня человек. Из горла мертвеца хлещет кровь.

Старик вылезает из-под трупа. Ряд людей встает позади мегадонтов и дает залп из пистолетов. Хок Сен предполагает, что это студенты, скорее всего из Таммасата, но на чьей они стороне – непонятно, и к тому же вряд ли сами представляют, с кем имеют дело.

Звери разворачиваются и поднимают головы. Стрелки, уворачиваясь от удара, вжимают Хок Сена в стену так, что тот не может даже вздохнуть. Старик хочет закричать, освободить себе немного места, но давят слишком сильно; он вопит и падает под напором перепуганной толпы. Мегадонт бьет, немного отходит назад, бьет снова, вонзая смертоносные бивни в самую гущу людей. Студенты швыряют в зверей бутылки с маслом, а вслед за ними – ярко пылающие факелы.

Толпу накрывает новый ливень дисков-лезвий. Серебристые струи из пулеметных стволов вот-вот дойдут до Хок Сена. Он пригибается. Прямо на него смотрит мальчишка – желтая повязка сползла со лба на залитое кровью лицо. Страшная боль в ноге – то ли подстрелили, то ли сломали колено. Старик кричит от страха и отчаяния и падает под весом тел; сейчас умрет, раздавленный трупами. Несмотря ни на что, он так и не смог постичь непредсказуемую суть войны, хотя самонадеянно полагал, что будет готов ко всему. Глупец.

Внезапно наступает тишина. В ушах стоит звон, но пальбы и рева мегадонтов больше не слышно, кругом только стоны и плач. Зажатый телами Хок Сен делает судорожный вдох.

– Чань?..

Ответа нет.

Старик кое-как вылезает из-под трупов. Таких, как он, много – люди встают и идут помогать раненым. С ног до головы в крови, Хок Сен едва может стоять – боль разрывает ногу, – пробует отыскать Чаня-хохотуна, но понимает, что это бесполезно: слишком темно, слишком большие эти груды тел и все лица одинаково красны.

Он снова зовет приятеля, вглядываясь в кучи трупов. Невдалеке ярко горит метановый фонарь – струя газа с силой бьет из сломанной трубки; в любой момент он может взорваться, а за ним и другие по всему городу, но у старика нет сил думать еще и об этом.

Хок Сен смотрит на тела. По большей части студенты. Глупые юнцы – хотели победить мегадонтов. Дураки. Он вспоминает собственных детей – убитых и так же сваленных в общую кучу. Перед ним – все та же кровавая малайская постановка, разыгранная на тайской земле. Старик берет из рук убитого кителя пружинный пистолет, проверяет обойму – немного дисков еще есть, уже неплохо, – заводит пружину и сует оружие в карман. Дети, играющие в войну. Дети, не заслужившие смерти, но по собственной глупости не сумевшие сохранить себе жизнь.

Вдали по-прежнему идет бой – захватывает новые кварталы и оставляет новые жертвы. Старик хромает по заваленной телами улице, доходит до перекрестка и, уже не заботясь о том, что не стоит вылезать на открытые места, переходит дорогу. У стены, привалившись, сидит человек с окровавленными ногами. Рядом лежит велосипед.

Хок Сен поднимает машину.

– Это мое, – говорит раненый.

Старик глядит на него молча – глаза едва открыть может, а все еще цепляется за привычный порядок вещей, за идею, что чем-то можно обладать.

Хок Сен спускает велосипед на дорогу.

– Это мое, – снова говорит человек, но даже не пробует помешать.

Старик перекидывает ногу через раму, встает на педали. Если раненый и говорит что-то еще, то его уже не слышно.

41

– Я рассчитывал, что мы начнем не раньше чем через пару недель, – возмущается Андерсон. – Еще почти ничего не готово.

– Планы необходимо менять, – отвечает Аккарат. – Ваши деньги и оружие по-прежнему будут полезны. В любом случае появление в городе ударных отрядов фарангов вряд ли смягчило бы шок от перемен. Возможно, ускоренный график даже лучше.

Над городом рокочет эхо взрывов. Ярко-зеленое метановое пламя желтеет, перекидываясь на сухой бамбук и другое горючее. Аккарат задумчиво смотрит на огонь, машет рядовому-связисту, который тут же начинает заводить пружину телефона, спокойным голосом отдает приказы командам выезжать на пожар и, взглянув на Андерсона, поясняет:

– Выйдет из-под контроля – защищать нам будет нечего.

Тот тоже смотрит, как растет и играет на дворцовом чеди – храме Изумрудного Будды – зарево.

– Огонь уже рядом со столпом.

– Кхап. Столп не должен сгореть. Это было бы дурным знаком дня новой власти, которая должна показать себя сильной и дальновидной.

Андерсон выходит на балкон и прислоняется к перилам. В затянутой шиной руке все еще пульсирует боль, но уже не такая сильная. С тех пор как военный доктор вправил сустав, прошло несколько часов, к тому же все заглушает морфий.

Ракета огненной дугой разрезает небо и тонет где-то в районе министерства природы. Даже представить трудно, какие силы Аккарат собрал вокруг себя ради прихода к власти, – он даже намеком не выдавал того, какая мощь есть в его распоряжении.

Андерсон как бы между делом замечает:

– Полагаю, этот «ускоренный график» никак не повлияет на наши договоренности.

– В наступающей эпохе «Агроген» будет нашим привилегированным партнером… – Эти слова успокаивают, но уже следующая фраза заставляет насторожиться. – Хотя, конечно, ситуация несколько изменилась. Вам в итоге не удалось предоставить кое-что из обещанного.

Андерсон бросает на министра злой взгляд:

– У нас был свой график. Войска уже в пути, оружие и деньги тоже на подходе.

Слегка улыбнувшись, Аккарат говорит:

– Не волнуйтесь так, уж как-нибудь договоримся.

– Мы по-прежнему хотим получить доступ к банку семян.

– Я понимаю ваши интересы.

– И не забывайте, что насосы, которые вам будут нужны перед сезоном дождей, у Карлайла.

Аккарат мельком смотрит на последнего и говорит:

– Думаю, можно достичь отдельных договоренностей.

– Нет! – Карлайл переводит взгляд с Аккарата на Андерсона, вскидывает руки и отступает. – Сами договаривайтесь, не мое это дело.

– Именно так. – Министр отходит командовать боями.

Андерсон щурит глаз. Есть еще рычаги: плодоносящие семена последней модификации, рис, который выдержит по меньшей мере десять сезонов, до того как его поразит пузырчатая ржа. Он думает, как лучше воздействовать на Аккарата, заставить выполнить уговор, но морфий и скопившаяся за сутки усталость дают о себе знать.

В окна залетает дым соседнего пожара, и, пока ветер не меняет направление, все в помещении кашляют. Еще несколько огненных дуг прочерчивают небо, слышен гул далеких взрывов.

– Что это было? – хмурясь, спрашивает Карлайл.

– Наверное, армейское подразделение из Крута, – отвечает Аккарат. – Их командир отказался от нашей дружбы и теперь по приказу Прачи бомбит якорные площадки – белые кители хотят помешать пополнению наших запасов. А еще, если мы, конечно, такое допустим, намерены заняться дамбами.

– Но город же утонет.

– И виноваты будем мы. Во время переворота двенадцатого декабря плотины чудом удалось защитить. Если Прача поймет, что проигрывает – а сейчас для этого самое время, – то кители попробуют взять в заложники весь город и вытребовать себе условия капитуляции повыгоднее. Жаль, что угольные насосы до сих пор не привезли.

– Как только бои прекратятся, я дам указание в Калькутту – и их вышлют, – говорит Карлайл.

– Меньшего я и не ожидал, – сияет Аккарат.

Андерсон старательно скрывает свое недовольство. Этот добродушный обмен репликами ему совсем не нравится. Карлайл с министром беседуют как старые приятели, будто не было никаких мешков на голове. А еще его настораживает то, как Аккарат разделяет интересы компаньонов.

Он оглядывает город и размышляет: если бы знать, где банк семян, в суматохе стычек можно было бы незаметно послать туда ударный отряд…

На улице кричат. Толпа глядит туда, где царит хаос, и каждый пробует понять, что принесет ему эта война. Андерсон смотрит в ту же сторону и видит, как среди пожаров чернеют силуэты небоскребов времен Экспансии, как в последних уцелевших стеклах празднично играет отраженное пламя; видит, как там, за огнями, за пределами города, лежит темное волнистое покрывало моря. С высоты дамбы выглядят невероятно хрупкими: тонкое кольцо газовых фонарей, а за ним – ничего, кроме готового все поглотить мрака.

– Они и в самом деле могут разрушить плотину?

Аккарат пожимает плечами:

– Есть там слабые места. Мы хотели отправить к ним дополнительные силы флота, но, думаю, справимся сами.

– А если не справитесь?

– Тот, кто позволит затопить город, никогда не будет прощен. Допустить этого мы не можем. Будем сражаться за дамбы, как жители Банг-Раджана.

Андерсон переводит взгляд с пожаров на море. Подходит Карлайл. На освещенном заревом лице играет довольная улыбка человека, который никогда не проигрывает.

– Аккарат, конечно, имеет власть, – говорит Андерсон, глядя прямо в глаза компаньону, – но только здесь. А «Агроген» – повсюду. Помни об этом. – Ему приятно видеть, как торговец мрачнеет.

Где-то снова стреляют из ружей. Сверху все эти стычки кажутся игрушечными, похожими на битву муравьев за кучу песка, будто кто-то стравил два примитивных племени – посмотреть, кто кого. Рявкают минометы, мерцают и вспыхивают огоньки.

Вдалеке на фоне темного неба возникает черная тень – к зареву слетает дирижабль и плывет прямо над пожарищами. Внезапно пламя под ним гаснет – из брюха судна падает поток морской воды.

– Наши, – с удовольствием замечает Аккарат.

Вдруг, словно огонь не потух, а перескочил с земли на небо, дирижабль взрывается. Ревет огонь, ветер разносит горящие куски оболочки во все стороны, а сама огромная махина валится на здания, рассыпаясь на части.

– О господи! Вам точно не нужны наши подкрепления? – спрашивает Андерсон.

– Не думал, что они успеют развернуть ракетные установки, – невозмутимо говорит министр.

Мощный взрыв сотрясает город. На горизонте вспыхивает яркое зеленое пламя, в оглушительном реве вырвавшегося на волю сжатого газа превращаясь в гигантский огненный гриб.

– По-моему, это был стратегический запас министерства природы, – замечает Аккарат.

– Красота, – бормочет Карлайл. – Осатанеть, какая красота!

42

По Тханон-Пхошри с грохотом едут грузовики и танки. Хок Сен пережидает в соседнем переулке и с содроганием представляет, что каждая из этих машин жжет топливо – приличную часть государственных запасов дизеля, и все – ради безумства короткой схватки. Жадно поглощая горючее, танки скрежещут гусеницами, улицу заполняет угольный дым. Старик сидит, забившись в кучу мусора. Случился кризис, и все его планы пошли прахом. Надо было выждать и осторожно увести свой отряд на север, а не бросать сбережения и не рисковать ради призрачного шанса.

«Хватить ныть, старый дурак. Если бы не ушел тогда, сейчас горел бы вместе со своими красными банкнотами и друзьями-желтобилетниками».

Все равно он жалеет, что не догадался прихватить с собой хотя бы часть накопленного добра, гарантии будущего, и думает, действительно ли у него настолько плохая карма, что рассчитывать на успех бесполезно.

Старик выглядывает за угол, видит, что «Спринглайф» уже близко, а у входа нет охраны, – хорошая новость, повод для небольшой радости. Белым кителям сейчас хватает других забот. Он ведет велосипед через дорогу, опираясь на него, как на палочку.

Внутри здания – следы небольшой стычки: у стены лежат три тела. Похоже, этих людей казнили: сорванные с плеч желтые повязки брошены рядом. Опять глупые дети, которые решили поиграть в политику…

Сзади кто-то стоит.

Хок Сен оборачивается и тычет пружинным пистолетом в своего преследователя. Испуганно пискнув, Маи широко раскрытыми глазами смотрит на дуло, вжатое ей в живот.

– Что ты тут делаешь? – шипит старик.

Маи отступает от оружия.

– Вас искала. Кители нашли нашу деревню, а там – больные. – Она хнычет. – А потом еще ваш дом сгорел.

Тут он замечает, что девочка вся в копоти и царапинах.

– Ты была в Яоварате? В трущобах?!

– Да, но мне повезло. – Маи еле сдерживает рыдания.

Хок Сен качает головой:

– А сюда зачем пришла?

– Куда ж мне еще?..

– Много народа заболело?

Девочка испуганно кивает:

– Кители нас допрашивали. Я не знала, что делать, я им рассказала…

– Не бойся. – Хок Сен, успокаивая, кладет руку ей на плечо. – Они нас больше не побеспокоят, у них теперь своих проблем хватает.

– А у вас… – Маи умолкает, потом говорит: – Деревню сожгли. Все сожгли.

Жалкое создание, маленький беззащитный человечек. Старик представляет, как она бежит из гибнущей в огне деревни в свое последнее убежище и вдруг попадает в самый центр войны. Отчасти он хочет избавить себя от этой обузы, но слишком много смертей приключилось возле него, к тому же компания девочки чем-то ему приятна.

– Глупый ребенок. Идем со мной.

В главном зале страшно воняет. Оба прикрывают рты ладонями, стараясь дышать неглубоко.

– Водорослевые ванны, – говорит Хок Сен. – Вентиляция не работает, у пружин кончился завод.

Он шагает на второй этаж и открывает дверь в контору. Там жарко, душно и после нескольких дней без проветривания пахнет не лучше, чем внизу. Старик распахивает ставни и впускает внутрь ночной бриз вперемешку с дымом пожарищ. За крышами видны языки пламени. В небо, словно молитвы, поднимаются искры.

Подходит Маи. На ее лице играют отсветы – на улице ярко горит сломанный газовый фонарь. Так, наверное, сейчас по всему городу. Удивительно, что газопровод не перекрыт, – кто-то ведь должен был это сделать. Однако вот он – пылает изо всех сил, отбрасывая блики на девочку. Хок Сен вдруг замечает, что Маи миленькая – хрупкая и красивая. Невинное существо в клетке с дикими зверями.

Старик отходит от окна, присаживается возле сейфа, начинает рассматривать цифры на наборном диске, массивные замки, рукояти. Шкаф из такого количества стали – недешевая вещь. Одно время – Хок Сен тогда владел компанией, и «Тримаран» царил в Южно-Китайском море и в Индийском океане – у него был похожий, достался в наследство от разорившегося банка, из подвалов которого его с помощью двух мегадонтов привезли прямиком в офис торговой компании «Три удачи». Этот сейф дразнит старика всем своим видом. Надо бы взломать каждый узел, но на это уйдет много времени.

– Идем.

Хок Сен с Маи шагают обратно в цех; но когда девочка видит, что ее ведут в зал очистки, нерешительно замирает на месте. Старик протягивает ей защитную маску:

– Этого будет достаточно.

– Вы уверены?

– Не хочешь – жди здесь.

Однако она следует за стариком – назад, туда, где хранят скрепляющую кислоту. Идут чрезвычайно осторожно. Занавес у входа в зал очистки Хок Сен отодвигает замотанной в тряпку рукой, стараясь ни к чему не прикасаться. Дыхание в маске шумное, хриплое. В цехах беспорядок – белые кители проводили обыск. От гниющих в цистернах водорослей исходит такая вонь, что не спасает даже маска. Старик дышит неглубоко, с трудом сдерживая тошноту и кашель. Под потолком темнеют сетки, полные пересохших водорослей. Некоторые, оборвавшись, свисают вялыми черными щупальцами. Он усилием воли заставляет себя не отпрыгивать от них подальше.

– Что вы ищете?

– Будущее. – Хок Сен подбадривает Маи улыбкой, но тут же соображает, что под маской ничего не видно, потом достает из кладовки перчатки с фартуком, протягивает их девочке и, показывая на мешок с порошком, говорит: – Помоги-ка. – И прибавляет: – Теперь мы работаем сами на себя. Никаких больше заморских хозяев, понимаешь?

Маи хочет открыть упаковку, но старик ее останавливает:

– Смотри, чтобы на кожу не попало. И потом – не капни случайно.

Они идут обратно в контору.

– А что это?

– Скоро увидишь.

– Да, но…

– Это волшебство. А теперь принеси воды из клонга.

Когда она возвращается, Хок Сен осторожно взрезает мешок.

– Давай воду.

Маи пододвигает ведро, окунает туда нож, перемешивает порошок, который начинает шипеть и пениться, а когда вынимает обратно, половины лезвия уже нет, оно просто растаяло.

Девочка, широко раскрыв глаза, смотрит, как с рукояти стекает вязкая жидкость.

– Что это такое?

– Специальная бактерия. Изобретение фарангов.

– Но ведь это не кислота.

– Нет. В некотором смысле живой организм.

Хок Сен водит ножом по дверце сейфа, его орудие быстро тает, и он, недовольно морщась, говорит:

– Надо бы что-нибудь длинное, чем размазывать.

– А вы облейте сейф, а потом посыпьте.

– Вот так да! Какой сообразительный ребенок!

Вскоре железный шкаф блестит от воды, а старик, свернув из бумаги раструб, обдает его тонкой струйкой порошка, который, едва коснувшись металла, начинает шипеть. Хок Сен чуть отходит назад, испугавшись невероятной скорости реакции, и сдерживает порыв отряхнуть руки.

– Не дай этому попасть на кожу, – бормочет он, глядя на перчатки: если на них есть хотя бы несколько пылинок и туда попадет вода… Страшно представить.

Маи сразу отошла подальше и теперь стоит у дальней стены, с ужасом глядя на происходящее.

С сейфа облезает металл, отходит толстыми слоями, опадает яркими прошлогодними листьями, падает, потрескивая, скручивается, тает, рассыпается, оставляя на деревянном полу выжженный узор.

– Все проедает и проедает… – ошеломленно говорит девочка.

Старик начинает беспокоиться, не рухнет ли сейф сквозь пол на первый этаж, на конвейер.

– Бактерии живые – скоро у них наступит предел насыщения.

– Вон как фаранги умеют… – с благоговейным страхом говорит Маи.

– Не только они, тайцы тоже. И не думай, что все фаранги такие мастера.

Сейф тает и тает.

Надо было старику раньше проявить смелость и начать действовать еще до того, как в городе разразилась война. Он жалеет, что не может отмотать время назад, встретить прошлого себя – того напуганного параноика, который только и думал, как бы его не выслали из страны, как бы не разозлить заморских демонов, как бы сохранить свое доброе имя, – встретить и шепнуть ему, что нет никакой надежды, что надо брать и бежать, что хуже от этого не станет.

Его размышления прерывает чей-то голос:

– Ну-ну, тань Хок Сен. Как же я рад нашей встрече! – В дверях стоят Собакотрах, Костлявый, а за ними еще шестеро. У каждого в руке по пружинному пистолету. Закопченные, все в ссадинах, но довольные и самоуверенные. – Выходит, мыслим мы одинаково.

Взрыв освещает контору оранжевым заревом, пол дрожит. Трудно сказать, где именно громыхнуло, – стреляют, похоже, куда попало, а если кто-то и руководит атакой, то его замысел не понять. Снова взрыв, теперь ближе, – скорее всего, белые кители защищают дамбы. Хок Сен сдерживает острое желание сбежать. Продолжает потрескивать разъедаемая бактериями сталь, металл большими чешуйками опадает на пол.

– И я рад, – осторожно начинает старик. – Идемте, помогите мне.

– Пожалуй, не станем помогать, – с ухмылкой отвечает Костлявый.

Оттеснив Хок Сена, на чье присутствие, а также на присутствие Маи им наплевать, бандиты подходят к сейфу.

– Но это мое! – едва устояв на ногах, протестует старик. – Это я вам сказал, где все лежит! Вы не можете их забрать!

Никто не обращает на него внимания.

Он достает пистолет, но тут же чувствует прижатый к голове ствол и видит ухмылку Костлявого.

– Не стоит меня испытывать. Одной смертью больше, одной меньше – на мое перерождение это уже никак не повлияет, – с интересом разглядывая старика, говорит Собакотрах.

Хок Сен едва сдерживает ярость. Часть его очень хочет нажать на курок и стереть с этого лица довольную усмешку.

Металл все еще шипит, пузырится, опадает слоями, постепенно открывая последнюю надежду старика.

Нак ленги совершенно спокойно, с ухмылкой, с любопытством, даже не доставая своего оружия, смотрят на Костлявого и на Хок Сена, направившего на них пистолет.

– Уходи-ка, желтобилетник, подобру-поздорову, пока я не передумал, – советует Собакотрах.

Маи тянет старика за рукав:

– Пойдемте, разве это стоит вашей жизни?

– Она права, – говорит Костлявый. – Тебе нас не одолеть.

Хок Сен опускает пистолет и дает себя увести. Люди Навозного Царя, ухмыляясь, смотрят, как эти двое выходят из конторы, шагают вниз по лестнице в цех и дальше за ворота, на заваленную обломками улицу.

Вдали ревет мегадонт. Порыв ветра приносит с собой пепел, политические листовки и запах горящей всепогодки. Хок Сен чувствует себя старым, слишком старым для борьбы с судьбой, которая, совершенно очевидно, хочет его уничтожить. Мимо пролетает газетный листок, на котором крупным шрифтом что-то написано о пружинщице и убийстве. Удивительно, какой переполох устроила подружка господина Лэйка и как дружно люди ринулись ее искать. Он едва заметно улыбается: этому жалкому созданию сейчас куда хуже, чем ему, желтобилетнику. Стоило бы даже испытывать признательность: если бы не она и не новости об аресте господина Лэйка, старик давно бы умер, сгорел в трущобах вместе со своими бриллиантами, камнями и деньгами.

«Надо радоваться».

Но вместо радости он ощущает тяжесть, чувствует, как его осуждают предки: построенное в Малайе еще отцом и дедом при нем обратилось в прах. Гнет поражения давит невыносимо.

На фабричной стене шелестит листовка: снова пишут про пружинщицу, обвиняют генерала Прачу. Господин Лэйк с ума по ней сходил: трахал не переставая, тащил к себе в постель при первой возможности.

Хок Сен срывает бумажку и задумывается.

– Что случилось? – спрашивает Маи.

«Стар я для всего этого», – думает он, но чувствует, как сердце забилось живее.

– Есть одна идея. Возможно, это шанс.

Пусть надежда безумна, но отказаться от нее нет сил. Даже оставшись ни с чем, он должен рискнуть.

43

От взрыва танкового снаряда ее обдает землей и щепками. Отряд ушел из комплекса – отступил с позиций, как говорит Канья, но на самом деле сломя голову сбежал от танков и мегадонтов.

Они живы лишь потому, что главная задача военных, похоже, занять территорию министерства, и основные силы сосредоточены там. Несмотря на это, по дороге к южным стенам ее команда наткнулась на три отряда и потеряла половину людей, а прямо у запасного выхода, проломив стену, им навстречу выкатил еще один танк и перекрыл путь к отступлению.

Канья скомандовала отходить в рощу у храма Пхра Себа. Там разруха: бережно возделываемый сад вытоптан боевыми мегадонтами, колоннада сгорела от удара зажигательной бомбы, которая с ревом и свистом, будто яростный демон, пронеслась сквозь лес высохших деревьев. Поэтому теперь они сидят в укрытии на склоне холма среди обугленных пней и пепла.

Неподалеку падает еще один снаряд. В пролом за танком течет поток солдат, которые, разбившись на группы, бегут вглубь министерской территории – похоже, к биолабораториям. Канья думает, не там ли сейчас Ратана и знает ли она вообще о боях тут, наверху. Танк дает еще один залп, и совсем рядом падает дерево.

– Они нас не видят, но знают, что мы тут, – говорит Паи. Словно доказывая его правоту, над их головами, взвизгнув, пролетает очередь дисков. Серебристо поблескивая, лезвия замирают в черных выгоревших стволах. Канья дает сигнал отходить. Кители – формы старательно вымазаны сажей – спешат вглубь дымящейся рощи.

Чуть ниже по склону взрывается снаряд. В воздух летят горящие щепки.

– Слишком близко. – Канья вскакивает и бежит вперед, Паи – следом. Их стремительно обгоняет Хироко, падает за лежащий на земле обугленный ствол и ждет, когда остальные ее догонят.

– Вот как такую одолеешь? – пораженно выдыхает Паи.

Канья только качает головой.

Пружинщица спасала их уже дважды: сначала заметила крадущийся к ним в темноте спецназ, потом успела оттолкнуть Канью за секунду до того, как место, где находилась ее голова, прорезала очередь лезвий. Зрение у девушки острее, чем у людей, а движения молниеносны. Но она уже вся пылает, кожа сухая и горячая на ощупь. Хироко не создана для войны в тропиках, и, хотя ее поливают водой и стараются не перегревать, она теряет силы. Когда Канья подходит ближе, пружинщица смотрит на нее воспаленными глазами:

– Мне бы чего-нибудь выпить. Лучше ледяного.

– Нет у нас льда.

– Тогда надо к реке, к любой воде. Я должна вернуться к Ясимото-саме.

– Вдоль всей реки идут бои. – Канья слыхала, что генерал Прача сейчас у плотин, отбивает высадку десанта, ведет сражение со своим старым приятелем, адмиралом Нои.

Хироко касается ее раскаленной рукой:

– Я долго не протяну.

Канья смотрит по сторонам, думает, как быть. Кругом сплошь тела, месиво страшнее, чем во время эпидемий: мужчины, женщины – все в клочья, везде оторванные конечности, чью-то ногу забросило на дерево. Трупы лежат кучами и тлеют. Шипит напалм, скрежещут гусеницы, пахнет сжигаемым углем.

– Дайте рацию.

– В последний раз была у Пичаи, – отвечают ей.

Но Пичаи убили, и неизвестно, где рация теперь.

«К такому нас не готовили. Учили останавливать пузырчатую ржу, грипп, но никак не мегадонтов с танками».

Наконец Канья находит приемник в чьей-то мертвой руке, заводит пружину, пробует частоты, которыми пользовались во время эпидемий – эпидемий, а не войн. Везде тишина. Тогда она говорит на открытой волне:

– Это капитан Канья. Есть кто-нибудь?

Долгое молчание. Треск пустого эфира. Канья повторяет снова. Потом еще раз. Ничего. И вдруг:

– Капитан? Это лейтенант Апичат. – Голос ее помощника.

– Прием. Где генерал Прача?

Опять долгая тишина.

– Мы не знаем.

– Разве вы не с ним?

Снова молчание.

– Думаем, погиб. – Апичат кашляет. – Они используют газ.

– Кто теперь командующий?

Выдержав паузу, лейтенант отвечает:

– Полагаю, вы.

Она пораженно замирает, потом говорит:

– Не может быть. А где заместитель?

– Неизвестно.

– Генерал Сом?

– Его нашли у себя дома убитым. Карматху с Пхаилином тоже.

– Это невозможно.

– Так говорят, но их действительно здесь никто не видел, а когда нам об этом рассказали, генерал Прача поверил.

– Еще капитаны есть?

– Пиромпакди был на якорных площадках, но мы видим там только пожар.

– Где вы?

– Возле башни, рядом с Пхрарам-роуд.

– Сколько вас?

– Человек тридцать.

Она окидывает свою команду тревожным взглядом: мужчины, женщины – все раненые. Хироко привалилась к разбитой в щепки банановой пальме – глаза закрыты, лицо пылает, как китайский фонарь. Может, уже умерла. Канья на мгновение задумывается: жаль ей это создание или?..

Отряд выжидающе смотрит на своего капитана. Она оглядывает их жалкую амуницию, их раны. Почти никого не осталось.

– Что нам делать, капитан? – трещит радио. – Пистолеты против танков бесполезны. Мы никак… – Голос лейтенанта Апичата обрывают помехи.

Со стороны реки доносится мощный взрыв.

С дерева слезает рядовой Саравут:

– Бомбить доки перестали.

– Мы теперь одни, – тихо произносит Паи.

44

Она просыпается от тишины. Эмико провела вечер в тяжелой дреме, постоянно прерываемой эхом гулких взрывов, пронзительным воем мощных пружин и скрежетом жгущих уголь танков. Но все эти звуки далеко, бои идут в других кварталах. После стычек улицы завалены телами, о которых теперь, переключившись на настоящую войну, уже забыли.

Над городом повисло странное затишье. Редкие свечи мерцают в тех окнах, из-за которых следят за происходящим в истерзанном полночном городе. Газовые фонари не горят ни на домах, ни вдоль улиц – кругом сплошная тьма. То ли весь метан вышел, то ли кто-то наконец перекрыл трубы.

Эмико встает из кучи мусора, морщась от запаха банановой кожуры и дынных корок. В отсветах огненной зарницы видны лишь несколько столбов дыма – и больше ничего. Улицы пусты. Лучше времени не придумаешь.

Она смотрит на башню. Там, на шестом этаже, – квартира Андерсона-самы. Вот куда бы ей попасть. Поначалу рассчитывала просто пробежать через центральный вход и подняться по лестнице, но двери заперты, рядом ходит охрана, а сама она теперь слишком хорошо известна, и потому прямого пути ей нет. Зато есть непрямой путь.

Ей жарко, страшно жарко. От зеленого кокоса, найденного и разбитого еще вечером, осталось лишь дразнящее воспоминание. Подняв голову, она снова пересчитывает балконы – там вода и воздух посвежее, там спасение и временное укрытие. Осталось залезть.

Вдали слышен гул, потом треск, будто от фейерверков. Эмико понимает, что ждать больше нельзя, и лезет на первый из двух нижних балконов – оба забраны решеткой, рукам есть за что ухватиться.

Она замирает на третьем, открытом, тяжело дышит, борясь с растущим в ней жаром и головокружением, смотрит вниз, на манящую мостовую, потом поднимает голову, глядит на четвертый балкон, собирается, прыгает – рука, к счастью, нащупывает удобный выступ – и тянет себя наверх. Здесь некоторое время сидит на перилах – внутренний жар от физических усилий все нарастает, – затем делает глубокий вдох, прыгает снова – пальцы находят, за что зацепиться, – повисает над пустотой, смотрит вниз и тут же об этом жалеет: теперь улица совсем далеко. Часто и тяжело дыша, она влезает на балкон.

В квартире за окном темно, все неподвижно. Эмико наудачу дергает прутья решетки, но та на замке. Что угодно отдала бы сейчас за воду – ей бы попить, облить лицо и тело, но ограда устроена так, что не сломать.

«Значит, еще один прыжок».

Она подходит к краю балкона. Ладони – единственное, что потеет, как у обычных людей, – скользкие, будто смазаны маслом. Пружинщица старательно трет их об одежду, пытаясь высушить. Жар, который не находит выхода, охватывает ее целиком. Покачнувшись от головокружения, Эмико встает на самую кромку. Приседает. Замирает. Прыгает.

Пальцы царапают выступ и соскальзывают.

Она сильно ударяется о перила – ребра пронзает боль – и падает на горшки с вьющимся жасмином. Сильная резь в локте.

Эмико лежит среди черепков, вдыхает аромат цветов, смотрит на чернеющую на ладонях кровь и беспрестанно стонет. Тело, вымотанное прыжками и карабканьем, пылает. Наконец она кое-как встает, придерживая поврежденную руку, смотрит на окно и ждет, что сейчас кто-нибудь выскочит из-за решетки. Однако в квартире по-прежнему темно.

Эмико ковыляет к перилам и, облокотившись о них, смотрит на свою цель.

«Глупая девчонка. Ради чего стараешься спасти свою жизнь? Прыгни вниз и умри – так будет проще».

Пружинщица смотрит на чернеющую улицу и не находит ответа. Что-то в генах, заложенное так же глубоко, как желание угождать, не дает ей убить себя.

Она с трудом залезает на перила, неуклюже балансирует, придерживает ноющую руку, смотрит наверх, молит Мидзуко Дзидзо, бодхисатву пружинщиков, смилостивиться, вытягивает вверх здоровую руку и прыгает, надеясь спастись.

Пальцы цепляют выступ… и соскальзывают.

Эмико выбрасывает вверх раненую руку, хватается, связки в локте трещат, потом одна от другой с хрустом отходят кости. Она скулит, судорожно втягивает воздух, хрипит, давясь слезами, тянет вверх другую руку, впивается в выступ, разжимает раненую ладонь. Порванная конечность – сгусток пылающей боли – безвольно падает. Пружинщица повисает над пустотой, тихо стонет, готовясь к новой пытке, потом хрипло вскрикивает, выбрасывает наверх больную руку и хватается ею за перила.

«Давай, давай, еще немного».

Она переносит вес на истерзанную конечность – в глазах искры от боли, – с яростным стоном закидывает ногу, нащупывает железную опору и, сжав зубы, тянет себя наверх, борясь с желанием упасть на землю.

«Еще чуть-чуть».

Ей в лоб тычут стволом.

Эмико открывает глаза. Это девочка – держит пружинный пистолет дрожащими руками, смотрит испуганно и шепчет:

– Вы были правы.

За ней темнеет силуэт старого китайца. Лица не разглядеть. Оба, склонившись над краем балкона, глядят на повисшую над пустотой Эмико.

Ладони пружинщицы начинают соскальзывать. Боль делается почти невыносимой.

– Пожалуйста… Помогите.

45

В командном центре Аккарата, помигав, гаснут газовые светильники. Наступает темнота. Андерсон удивленно вскакивает. Бои уже некоторое время идут беспорядочно – и так по всему городу. Зеленые точки фонарей на улицах Крунг-Тхепа мерцают и исчезают один за другим. Местами – там, где пока происходят стычки, – видно оранжевое пламя, поедающее всепогодку, но зеленых огоньков больше нет. Город окутывает тьма, почти такая же густая, как и над лежащим за дамбами океаном.

– Что случилось? – спрашивает Андерсон.

Суету, царящую в командном центре, освещают только тусклые компьютерные мониторы. С балкона приходит Аккарат. Включаются аварийные лампы с ручным заводом и отбрасывают блики на его довольное лицо.

– Мы заняли метановые заводы. Страна – наша.

– Уверены?

– Якорные площадки и доки взяты, белые кители сдаются – их командующий дал слово. Сложат оружие безо всяких условий – приказ сейчас передают по их частотам. Некоторые, конечно, посопротивляются, но город – наш.

Андерсон потирает сломанные ребра:

– То есть мы свободны?

– Естественно. Чуть позже я велю проводить вас по домам – порядок на улицах наступит не сразу. – Улыбаясь, министр добавляет: – Думаю, вы будете очень довольны новой властью в королевстве.

Несколько часов спустя бывших пленников отводят к лифту, внизу их ждет личный лимузин Аккарата.

Понемногу светает.

Карлайл замирает у машины, глядит вдаль, на желтую полоску на горизонте, и говорит:

– В кои-то веки происходит то, чего я не ожидал.

– Я думал – нам конец.

– Держался молодцом.

Андерсон осторожно кивает:

– В Финляндии было хуже.

Он уже хочет залезть в машину, но подкатывает приступ кашля и терзает его с полминуты.

Карлайл с удивлением замечает, как компаньон стирает с губ кровь.

– Ты здоров?

Андерсон кивает, прикрывая дверь:

– Черт знает что у меня внутри. Аккарат приложился к ребрам пистолетом.

Карлайл глядит на него внимательно:

– Точно никакую заразу не подхватил?

– Шутишь? – У Андерсона от смеха опять ноют ребра. – Я же на «Агроген» работаю. Меня привили даже от тех болезней, которые из пробирок пока не выпустили.

Угольно-дизельный лимузин набирает ход и отъезжает от обочины в окружении целого роя сопровождающих пружинных скутеров. Устроившись поудобнее, Андерсон смотрит, как за стеклами проплывает город. Карлайл задумчиво постукивает пальцами по кожаной обивке.

– Как пойдет торговля, обзаведусь таким же. Ведь надо будет куда-то потратить кучу денег.

Компаньон рассеянно кивает:

– Немедленно займемся отправкой калорий – допустить голода нельзя. Я хочу сейчас же, пока нет кораблей, заказать у тебя дирижабли. Привезем ю-текс – пусть Аккарат порадуется, поймет, чем хорош свободный рынок. Потом газеты – нужна волна положительных отзывов, закрепить ситуацию.

– Не можешь просто насладиться моментом? – смеясь, спрашивает его Карлайл. – Тебе будто каждый день надевают на голову черный мешок, а потом оставляют в живых. Первым делом найдем бутылку виски, крышу с хорошим видом и поглядим на рассвет над страной, которую только что купили. Это сначала, а остальная ерунда подождет до завтра.

Быстро светает. Эскорт уезжает вперед, лимузин сворачивает с шоссе на Пхрарам-роуд и катит в объезд разрушенной во время ночного боя башни. Несколько человек уже бродят по завалам, но оружия ни у кого не видно.

– Вот все и кончилось, – негромко произносит Андерсон. – Вот так просто. – Он чувствует усталость. Двое убитых в белых формах, похожие на порванные тряпичные куклы, свисают с дорожных бордюров. К ним бочком подходят стервятники. Андерсон потирает ребра и вдруг ощущает радость оттого, что жив. – А где бы нам раздобыть виски?

46

Китаец с девочкой осторожно стоят в сторонке и наблюдают за тем, как жадно она пьет. Эмико удивилась, когда старик помог ей залезть на балкон, но теперь, под дулом пистолета, понимает, что спасли ее не просто так.

– Это правда, что их убила ты?

Пружинщица бережно берет стакан и снова пьет. Если бы не боль, мысль о том, что ее боятся, доставила бы удовольствие. От воды ей гораздо лучше, несмотря на распухшую руку, которая безжизненно лежит на коленях. Эмико ставит стакан на пол и, часто дыша от боли, осторожно прижимает к себе пострадавший локоть.

– Ты убила?

– Я была очень быстрой, а они такими медленными.

Беседуют на мандаринском – языке, который не был у нее в ходу со времен Гендо-самы. Говорить и читать по-английски, тайски, французски, мандарински, вести бухгалтерию, соблюдать протокол, сервировать стол, знать правила гостеприимства – сколько этих умений ей теперь ни к чему. Всего несколько минут – и язык вспомнился, будто отброшенная за ненадобностью, атрофированная конечность вдруг чудесным образом ожила и набралась сил. Эмико гадает, заживет ли так же легко рука, удивит ли ее тело еще раз.

– Вы работали на фабрике. Секретарем. Хок Сен, желтый билет. Так? Андерсон-сама рассказывал, что вы сбежали, когда пришли белые кители.

– И вот я снова здесь.

– Зачем?

Старик отвечает, невесело улыбаясь:

– Мы все цепляемся за то, что осталось после крушения.

Грохочет далекий взрыв. Все смотрят в окно.

– Похоже, дело к концу, – негромко произносит девочка. – Уже больше часа было тихо.

Они отвлеклись, и Эмико думает, что могла бы легко прикончить их даже одной рукой, но уж слишком устала – от разрушения, от смертей. В балконном проеме на фоне светлеющего неба встают столбы дыма. Весь город – в клочья, а из-за чего? Из-за пружинщицы, которая отказалась знать свое место.

Она закрывает глаза от стыда и видит перед собой осуждающее лицо сенсея Мидзуми. Даже удивительно, почему эта женщина до сих пор на нее влияет. Девушке, наверное, уже никогда не избавиться от наставницы – та стала такой же частью ее естества, как и катастрофически суженные поры.

– Хотите получить за меня награду? Заработать на том, что поймали убийцу?

– Тайцы жаждут тебя заполучить.

В двери щелкает ключ. В квартиру входят Андерсон-сама с еще одним гайдзином – радостные, веселые, хотя и изукрашенные синяками, – и замирают, переводя взгляд с Эмико на старика, со старика на ствол пистолета, направленного прямо на них.

– Хок Сен?..

– Какого черта тут происходит? – подает голос второй гайдзин из-за спины Андерсона-самы.

– Мне тоже интересно, – говорит тот. Его бледно-голубые глаза оценивают обстановку.

Маи машинально делает ваи, Эмико улыбается про себя – ей хорошо знаком этот рефлекс, сам собою складывающий ладони.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает Хок Сена Андерсона-саму.

– Разве вы не рады поимке убийцы Сомдета Чаопрайи?

Тот молчит, переводя взгляд со старика на Эмико и обратно, и наконец задает другой вопрос:

– Как ты сюда попал?

– Все-таки эту квартиру господину Йейтсу нашел я, я же и отдал ему ключи.

– Глупец он был, правда?

Хок Сен согласно кивает.

Эмико со страхом понимает, что плохо эта встреча может закончиться только для нее. Из всех ее одну могут пустить в расход. Если действовать быстро, можно выхватить пистолет, как у тех медлительных охранников. Будет, конечно, больно, но не трудно – старик ей не соперник.

Второй гайдзин молча выходит за дверь, а Андерсон-сама, к ее удивлению, остается и спокойно проходит в квартиру, подняв руки, – показывает, что в них ничего нет. Одна его ладонь забинтована.

– Чего ты хочешь, Хок Сен? – спрашивает он миролюбиво.

Старик отступает, выдерживая дистанцию:

– Ничего. Справедливого наказания для убийцы Сомдета Чаопрайи, и все.

– Надо же! – с усмешкой говорит Андерсон-сама и, морщась, кряхтя, осторожно усаживается на диван. – И все-таки чего ты хочешь на самом деле?

Старик, чуть ухмыльнувшись, отвечает:

– Того же, чего и всегда: будущего.

Гайдзин задумчиво кивает:

– Полагаешь, за эту девушку тебя хорошо вознаградят?

– За поимку того, кто убил приближенного королевы, мне наверняка дадут столько, что этого хватит на возрождение моего клана.

Андерсон-сама молча смотрит на Хок Сена, потом переводит холодный взгляд на Эмико:

– Ты действительно его убила?

Пружинщица хочет солгать, видит, что и гайдзин ждет того же, но не может.

– Простите меня.

– И телохранителей?

– Они сделали мне больно.

Андерсон-сама качает головой:

– А я-то не верил. Думал, Аккарат все подстроил. Но потом ты спрыгнула с балкона. – Он смотрит на девушку с беспокойством. – Тебя учили убивать?

– Нет! – Возмущенная таким предположением Эмико спешит объяснить: – Я не знаю. Мне сделали больно, я разозлилась, но не знала… – Ее охватывает сильное желание пресмыкаться, убеждать в своей преданности, однако она перебарывает заложенный в генах инстинкт, который велит лечь перед хозяином и подставить живот.

– То есть ты не специально обученная убийца? Не военная модель?

– Нет, не военная. Прошу вас, поверьте мне.

– Не военная, но тем не менее опасная. Ты же голыми руками оторвала голову Сомдету Чаопрайе.

Эмико хочет возразить, объяснить, что она совсем другая, но не находит слов и только шепчет:

– Я не отрывала ему голову.

– А ведь ты всех нас можешь прикончить так, что мы и пикнуть не успеем. Хок Сен даже прицеливаться не начнет.

Тут старик очень медленно переводит пистолет на пружинщицу.

Та несогласно мотает головой:

– Я не хочу этого. Хочу только уйти отсюда. Уйти на север – и больше ничего.

– Все равно ты опасное существо. И для меня опасное, и для других людей. Если бы сейчас кто-то увидел нас вместе… Мертвая ты ценнее, чем живая.

Эмико подбирается, готовясь к умопомрачительной боли. Первым – китайца, потом Андерсона-саму. Девочку, наверное, не стоит…

– Прости, Хок Сен, – вдруг говорит гайдзин. – Не могу отдать ее тебе.

Пружинщица смотрит на него изумленно.

– Что – остановите меня? – усмехнувшись, спрашивает китаец.

– Настали другие времена. В королевство идут армии таких, как я. Всех нас ждет новая судьба. Теперь тут будут не только фабрики – будут контракты на калории, грузоперевозки, отделы исследований и разработки, торговые переговоры… С этого дня все по-другому.

– Поднимет ли этот прилив и мой корабль?

Андерсон-сама смеется и тут же хватает себя за ребра.

– Еще как, Хок Сен. Еще как нам станут нужны люди вроде тебя.

Старик смотрит на Эмико:

– А Маи?

Гайдзин кашляет.

– Забудь о мелочах. У тебя будет почти ничем не ограниченный счет. Найми ее, женись на ней – мне все равно. Делай, что пожелаешь. Черт возьми, вон Карлайл найдет ей место, если ты не захочешь. – Он откидывает голову и кричит: – Я знаю, что ты там, старый трус! Заходи.

Из коридора доносится голос второго гайдзина:

– Ты что, действительно решил защищать пружинщицу? – Карлайл осторожно выглядывает из-за двери.

– Без нее не было бы повода для переворота. А это чего-то да стоит, – криво ухмыльнувшись, говорит Андерсон-сама и смотрит на Хок Сена. – Ну, что скажешь?

– Клянетесь?

– Если нарушим слово, ты ведь сможешь о ней донести, а пока весь город ищет пружинщицу-убийцу, она отсюда никуда не уйдет. Если мы с тобой найдем общий язык, выгадает каждый. Давай же, Хок Сен, условия простые – в кои-то веки все будут в выигрыше.

Немного подумав, старик отрывисто кивает и опускает пистолет. Андерсон переводит взгляд на Эмико, которая испытывает огромное облегчение, и говорит гораздо мягче:

– Многое теперь изменится, но видеть тебя никто не должен. Кто-то в этой стране тебя уже никогда не простит. Понимаешь?

– Да, меня не должны видеть.

– Вот и хорошо. Как только все утихнет, придумаем, как тебя вывезти, а пока поживешь тут. Руку поправим. Попрошу кого-нибудь принести ящик со льдом. Хочешь?

– Да. Спасибо. Вы так добры. – Ей делается необычайно спокойно.

– Ну, Карлайл, где виски? За это надо поднять тост! – Андерсон-сама, поморщившись, встает и вскоре приносит бутылку с горкой стаканов, ставит их на прикроватный столик, кашляет. – Чертов Аккарат!.. – Кашляет еще раз – гулко, раскатисто.

Внезапно новый приступ сгибает его пополам, потом еще один – мокрый, лающий. Андерсон-сама тянет руку, хочет ухватиться за столик, но не рассчитывает движения, толкает его и переворачивает.

Эмико смотрит, как стаканы с бутылкой скользят к краю и, расплескивая виски, летят вниз – медленно, играя в первых утренних лучах.

«Какие красивые. Чистые. Яркие».

Посуда – вдребезги. Андерсон-сама не переставая кашляет, падает на колени прямо на осколки, хочет встать, его подкашивает новый приступ, он заваливается на бок, наконец затихает и, подняв на Эмико глубоко запавшие глаза, хрипит:

– Крепко же Аккарат мне врезал.

Маи с Хок Сеном отходят подальше, Карлайл испуганно выглядывает поверх локтя, сгибом которого прикрывает рот.

– Прямо как было на фабрике, – выдыхает Маи.

Эмико встает на колени возле гайдзина.

Внезапно тот выглядит таким маленьким и хрупким. Она берет протянутую ей дрожащую руку. На губах Андерсона-самы блестит кровь.

47

Официальную капитуляцию решили устроить на парадной площади возле Большого дворца: Аккарат поприветствует Канью и примет ее символический кхраб. Корабли «Агрогена» уже стоят в доках, с них выгружают ю-тексовский рис и сою-про – стерильные семена, присланные зерновыми монополистами; одной частью накормят народ, другая пойдет фермерам – из нее вырастят новый урожай. Со своего места Канье хорошо видно, как над краем дамбы трепещут паруса с эмблемой корпорации – пшеничными колосьями.

Поговаривали, что понаблюдать за церемонией и закрепить своим присутствием власть правительства Аккарата придет сама юная королева, поэтому народу собралось больше, чем ожидали, однако в последний момент пролетел слух, что ее все-таки не будет, и теперь толпа, обливаясь потом, стоит под палящим солнцем засушливого сезона, которому уже давно пора бы уступить место муссонам, и смотрит, как под пение монахов на помост восходит Аккарат. В качестве нового Сомдета Чаопрайи он приносит клятву, обещает защищать королевство в неспокойные времена военного положения, потом встает лицом к выстроившимся рядами военным, гражданским и последним белым кителям под командованием Каньи.

По вискам капитана струится пот, но она не желает даже пальцем шевельнуть – хоть и сдала Аккарату министерство природы, хочет предстать в наилучшем свете, блеснуть выправкой, а потому стоит неподвижно в первом ряду, плечом к плечу с Паи, чье лицо застыло ничего не выражающей маской.

Немного позади Аккарата за церемонией наблюдает Наронг. Он кивает Канье, а той остается лишь не заорать на него, не завопить, что причиненные городу страдания – его вина, что бессмысленных жертв и разрушений можно было избежать. Скрипя зубами, Канья мысленно ввинчивает всю свою ненависть в его голову. Какая глупость. Ненавидеть надо себя: это она сейчас сдаст последних своих верных людей на милость Аккарату и увидит, как закончится история белых кителей.

Рядом возникает Джайди и задумчиво смотрит вперед.

– Хотите что-то сказать?

– Вся моя семья, кто еще был жив, погибла во время боев.

Канья ахает.

– Мне так жаль. – Она хочет протянуть руку, тронуть призрака за плечо.

– Это война, – печально улыбаясь, произносит Джайди. – Я всегда тебе это втолковывал.

Канья уже готова ответить, но тут ее вызывает Аккарат. Наступил момент унижения. Как же она ненавидит министра! И куда подевалась та юношеская злость? Еще в детстве Канья поклялась уничтожить белых кителей, а теперь понимает, что от ее победы смердит сгоревшими министерскими зданиями.

Она шагает вверх по ступеням, опускается на землю и делает кхраб. Аккарат, не торопясь ее поднимать, начинает обращенную к толпе речь:

– Испытывать горе от утраты такого человека, как генерал Прача, вполне естественно. При всем недостатке верности он был страстно предан своему делу, и хотя бы за одно это мы обязаны выказать ему уважение. Стоит помнить не только о последних днях, но и о тех долгих годах, когда генерал служил королевству, берег народ в смутные времена. О тех его славных трудах я никогда не скажу ни единого дурного слова, несмотря на то что в конце он пошел по неверному пути. – Аккарат ненадолго замолкает, обводит толпу взглядом и говорит: – Мы, единое королевство, должны исцелиться. В знак доброй воли я счастлив сообщить, что королева одобрила мою просьбу: все, кто сражался на стороне генерала Прачи и поддерживал попытку переворота, помилованы – полностью и безусловно. Тем, кто по-прежнему желает работать в министерстве природы, заявляю: надеюсь, что нести свою службу вы станете с честью. Перед королевством по-прежнему стоит множество трудных задач, и предугадать, чем грозит будущее, невозможно. – Аккарат знаком разрешает Канье встать и подходит ближе. – Капитан Канья, несмотря на то что вы сражались не на стороне дворца, я дарую вам прощение и кое-что еще. – Он выдерживает небольшую паузу. – Мы должны помириться, найти общий язык как единое королевство и как единый народ обязаны протянуть друг другу руки.

Все внутри Каньи стягивается в тугой узел, ей отвратительна эта церемония, но Аккарат продолжает:

– Как старшего по званию служащего министерства природы назначаю вас его главой. Ваши обязанности все те же: защищать королевство и ее величество.

Она потрясенно смотрит на Аккарата и замечает стоящего за ним Наронга, который, чуть улыбнувшись, в знак уважения приветствует ее поклоном. Потеряв дар речи, Канья делает ваи.

– Вольно, генерал. Пока можете отпустить своих людей, но уже завтра нас ждет прежняя работа.

Все еще не в состоянии вымолвить ни слова, она снова кланяется, потом смотрит на подчиненных, хочет отдать свой первый приказ, однако из горла вылетает лишь невнятное карканье. Сглотнув, Канья хрипло повторяет свои слова и видит на лицах удивление и смятение – точно такое же, что охватило и ее. На мгновение ей кажется, что они примут ее за самозванку, не станут выполнять команды, но тут отряд, как один человек, поворачивается на месте и маршем уходит с площади. Среди сияющих на солнце белых кителей шагает Джайди. Однако, прежде чем уйти, он делает ей ваи, словно настоящему генералу, и этот жест ранит Канью, как ничто другое.

48

– Уходят, церемония окончена.

Голова Андерсона падает на подушку.

– Значит, мы победили.

Эмико молчит, глядя вдаль, на парадную площадь.

В окно бьет обжигающее утреннее солнце. Андерсона знобит, колотит от холода, он обильно потеет и с наслаждением впитывает всем телом раскаленные лучи. Эмико кладет ему на лоб ладонь – удивительно холодную ладонь. Глядя мутными лихорадочными глазами, он спрашивает:

– Хок Сен пришел?

Пружинщица грустно качает головой:

– Ваши люди не знают, что такое верность.

Андерсон хочет рассмеяться в ответ, пробует стянуть с себя одеяла, но не может, тогда Эмико убирает их сама.

– Нет, знают. – Он снова оборачивает лицо к солнцу, впитывает свет кожей, тонет в потоках тепла. – Хотя я знал, что так будет. – На смех не хватает сил, тело будто рассыпается на части.

– Хотите еще воды?

Мысль о воде неинтересна. Жажды нет. Вот прошлой ночью жажда была страшная. Когда по приказу Аккарата явился врач, хотелось выпить целый океан. А теперь – нет.

Осмотрев больного, доктор ушел напуганный, но перед тем сказал, что пришлет кое-кого и что надо доложить в министерство природы – пусть те выполнят свой ритуал черной оберегающей магии. Все это время Эмико пряталась тут, а после визита врача дни и ночи напролет сидела у постели.

Андерсон начал изредка ее узнавать, хотя до этого видел сны, бредил. Йейтс долго сидел на краю кровати, посмеивался, объяснял тщету его жизни, смотрел прямо в глаза и спрашивал, понимает ли он. Андерсон пробовал отвечать, но слова застревали в пересохшем горле. Йейтса это тоже веселило, он любопытствовал, что больной думает о замене его на недавно прибывшего торгового представителя «Агрогена». Потом пришла Эмико с мокрым полотенцем, и Андерсон был ей благодарен, безумно благодарен за внимание, за человеческое тепло… Мысль о «человеческом тепле» его даже позабавила.

Он видит пружинщицу сквозь туман, вспоминает, кому и что остался должен, думает, успеет ли раздать долги.

– Мы вывезем тебя отсюда.

Его снова охватывает озноб. Всю ночь было жарко, а теперь вдруг стало холодно, как когда-то зимой среди снегов северных районов Среднего Запада. Желание пить пропало. Холодно. Даже пальцы девушки, лежащие у него на лбу, будто изо льда.

Андерсон слабо трогает ее ладонь:

– Хок Сен пришел?

– Вы весь горите. – Она смотрит на больного с тревогой.

– А приходил? – Крайне важно, чтобы тот непременно был тут, в комнате, совсем рядом. Почему – никак не вспомнить, но невероятно важно.

– Вряд ли появится. Он уже получил от вас те бумаги, какие хотел, вы его представили. Хок Сен сейчас вовсю работает с людьми из вашей компании, с новым представителем, с той дамой по фамилии Бодри.

На балкон залезает чешир, мяукает и тихо проходит в комнату. Эмико то ли не замечает, то ли просто не обращает внимания: как-никак родственники, создания одних и тех же несовершенных богов.

Андерсон вяло следит за кошкой, которая неслышно скользит по спальне и исчезает за дверью. Если бы не слабость, швырнул бы чем-нибудь, но он только вздыхает: все уже не важно, переживать из-за животного нет сил. Потом больной расслабляет глаза и смотрит на потолок, на медленно описывающие круги лопасти механического вентилятора.

Ощутить бы снова злость, но даже злость ушла. Осознав, что болен – в тот самый момент, когда Хок Сен с девочкой испуганно отшатнулись, – Андерсон посчитал их сумасшедшими, поскольку не имел никаких контактов с переносчиками инфекции, однако, увидев страх и отсутствие сомнений, все быстро понял.

– Как на фабрике?.. – повторил он за Маи, и старик кивнул, не отрывая ладони ото рта.

– Зал обработки или водорослевые ванны.

Андерсон хотел разозлиться, но болезнь уже тогда начала вытягивать силы. Его хватило лишь на вспышку ярости, которая быстро погасла.

– Выжившие были?

– Только один, – тихо ответила девочка и торопливо исчезла вслед за китайцем.

Ах этот Хок Сен и его вечные тайны, замыслы, свои интересы, вечное ожидание чего-то!..

– Уже едет? – с трудом произносит Андерсон.

– Он не придет, – отвечает Эмико.

– Но ты же здесь.

– Я Новый человек, мне ваши болезни не страшны. А вот китаец не придет, и тот, которого зовут Карлайл, тоже.

– По крайней мере, тебя оставили в покое, хоть тут сдержали слово.

– Может, и сдержали.

Андерсон думает, не права ли пружинщица, не ошибался ли он сам насчет Хок Сена, как, впрочем, много на чей счет еще, верно ли вообще понимал то, как устроена жизнь в этой стране, и, отгоняя страхи, говорит:

– Обязательно сдержит слово. Бизнесмен все-таки.

Эмико молчит.

Чешир залезает на кровать – девушка сгоняет животное, – запрыгивает снова, видимо предчувствуя скорую возможность поживиться падалью.

Андерсон делает слабую попытку приподнять руку и хрипло произносит:

– Не надо. Пусть сидит.

49

Из доков выходит целое войско сотрудников «Агрогена». Канья и ее подчиненные – почетный караул заморских демонов – вытянулись по стойке смирно. Фаранги щурятся от тропического солнца, готовясь прибрать к рукам страну, которую видят первый раз в жизни, тычут пальцами в сторону местных девушек, галдят, гогочут. Что за неотесанный народ – ведут себя как хозяева.

– Самоуверенные-то какие… – негромко произносит Паи.

Она вздрагивает, услышав собственные мысли, но ничего не говорит, только ждет и смотрит, как Аккарат встречает этих существ. За главного у них хмурая светловолосая дама по имени Элизабет Бодри – само воплощение сути «Агрогена». На ней, как и на остальных, длинный, в пол, черный плащ, на котором поблескивают фирменные колосья. Радует одно: в этих мерзких одеждах им должно быть невыносимо жарко. Лица фарангов залиты потом.

– Вот их отведешь в банк семян, – говорит ей Аккарат.

– Вы уверены?

– Им нужны только образцы, новый генный материал. Королевству от этого тоже будет польза.

Канья рассматривает людей, которых недавно называли демонами-калорийщиками и которые теперь нагло разгуливают по Крунг-Тхепу, Городу божественных воплощений. С кораблей сгружают ящики зерна – на каждом ярко отпечатана эмблема «Агрогена» – и заполняют ими запряженные мегадонтами повозки.

Догадавшись, о чем думает Канья, Аккарат говорит:

– Прошло то время, когда мы отсиживались за своими стенами и надеялись на выживание. Пора вступить в контакт с внешним миром.

– Но семенной банк! Это же наследие короля Рамы! – не повышая голоса, протестует Канья.

– Они возьмут только образцы. Не стоит так переживать. – Аккарат приветствует очередного фаранга, пожимает ему руку на заморский манер, говорит на ангрите, указывает путь, потом поясняет своей спутнице: – Это Ричард Карлайл. С насосами наконец решено. Сегодня днем он отправит за ними дирижабли. Немного удачи – и мы успешно переживем сезон дождей. – Тут Аккарат добавляет значительно: – Ты осознаешь, ты понимаешь, чем я тут занимаюсь? Лучше пожертвовать небольшой частью страны, чем сразу всем королевством. Есть время вести войны, но есть и время вести переговоры. В полной изоляции нам не выжить. История показывает, что налаживать связи с остальным миром необходимо.

Канья в ответ сухо кивает.

За ее плечом вырастает Джайди:

– Зато Ги Бу Сена им ни за что не получить.

– По мне, так лучше отдать его, чем банк семян.

– Да, но потеря Ги Бу Сена злит их гораздо больше. – Призрак показывает на Бодри и говорит: – Вон та порядком взбеленилась, кричала даже. Совсем потеряла лицо – расхаживала туда-сюда, руками вот так размахивала, – изображает он женщину-фаранга.

Канья ухмыляется:

– Аккарат тоже был сердит. Весь день меня выспрашивал, как так вышло, что мы позволили старику сбежать.

– Он очень хитрый.

– Кто – Аккарат?

– Нет, генхакер.

Прежде чем Джайди успевает посвятить Канью в свои соображения, подходит Бодри со специалистами по семенам, а вместе с ними старый китаец-желтобилетник. Последний замирает, вытянувшись по струнке, и, приветственно кивнув, сообщает:

– Я буду переводить для куна Элизабет Бодри.

Канья заставляет себя ответить вежливой улыбкой, попутно разглядывая прибывших. Вот до чего дошло – фаранги с желтобилетниками.

– Реальны одни перемены, – вздыхает Джайди. – Тебе не помешало бы об этом помнить. Цепляться за прошлое, переживать о будущем… Все в этом мире – страдание.

Фаранги ждут, проявляют нетерпение. Наконец Канья дает им знак и ведет по разрушенной боями улице. Издалека, со стороны якорных площадок, доносится выстрел из танкового орудия, – должно быть, группа непокорных студентов, тех, чье представление о чести иное, чем у нее. Канья подзывает двоих новых подчиненных – Маливалайю и Ютхакона, если верно запомнила их имена.

– Генерал, – начинает первый, но она делает недовольное лицо:

– Я говорила – никаких генералов. Хватит этой ереси. Я капитан. Если Джайди хватало такого звания, то и мне другое незачем.

Маливалайя делает ваи, прося прощения.

Канья приказывает усадить фарангов в удобное чрево дизель-угольного автомобиля. Ей незнакома подобная роскошь, однако она сдерживает эмоции при виде этого неожиданного откровения о богатстве Аккарата. Шурша колесами, машина мчит их по пустынным улицам к Священному столпу.

Четверть часа спустя они выходят под палящее солнце. Монахи почтительно склоняют головы, признавая тем ее, Каньи, власть. Она кланяется в ответ, чувствуя себя при этом скверно: в этом самом месте Рама XII поставил министерство выше самих монахов.

Служители открывают ворота и ведут новоиспеченного генерала вместе с ее окружением вниз, в прохладное подземелье. Герметичные двери отходят вверх, с шипением от перепада давления вырывается очищенный, идеальной влажности, зябкий воздух. Температура падает, Канья сдерживает желание обхватить себя за плечи. За чередой защищенных тройной системой безопасности дверей, которые приводит в движение энергия угольных моторов, тянутся коридоры.

Терпеливо ожидающие гостей монахи в желтых облачениях почтительно расступаются перед Каньей, которая напоминает Бодри:

– Не заденьте их случайно, они дали обет не прикасаться к женщинам.

Желтобилетник переводит. Вслед за резкими звуками незнакомого языка она слышит взрыв смеха, но заставляет себя не обращать на это внимания. Чем ближе банк семян, тем возбужденнее голоса Бодри и ее генхакеров. Китаец даже не поясняет их нелепые возгласы, но по довольным лицам все ясно и без слов.

Канья ведет их все глубже в подземелье, к хранилищу, а по пути размышляет о том, что такое преданность. Лучше расстаться с конечностью, чем с головой. Тайцы практичны, поэтому, пока другие страны гибнут, королевство продолжает существовать.

Белесые глаза фарангов алчно ощупывают полки, заставленные вакуумными контейнерами с тысячами семян, каждое из которых – линия обороны страны от заморских демонов. Перед пришельцами лежит истинное сокровище королевства. Их трофей.

Когда бирманцы осадили Аютию, город сдался без боя. Теперь происходит то же самое. Потоки крови и пота, бесчисленные смерти и тяжкий труд, подвиги святых спасителей семян и мучеников вроде Пхра Себа, девочки, отданные в рабство Ги Бу Сенам, – все, что было, кончилось бесславно: ликующие фаранги стоят в самом сердце королевства, вновь преданного министрами, которым наплевать на честь короны.

– Не переживай ты так, – говорит Джайди, коснувшись ее плеча. – Мы все вынуждены мириться с собственными неудачами.

– Простите. Простите меня за все.

– Давно простил. У каждого из нас есть обязательства перед теми, кто стоит выше. Это камма свела тебя с Аккаратом раньше, чем со мной.

– Представить не могла, чем все закончится.

– Да, страшная потеря… Но даже теперь можно все изменить.

Один из ученых ловит на себе быстрый взгляд Каньи и что-то говорит Бодри – то ли ехидно, то ли озабоченно. На плащах в отблесках электрических ламп играют пшеничные колосья.

– Что бы ни происходило, ее величество королева всегда остается на троне.

– И что толку?

– Разве не лучше, если тебя будут помнить так же, как тех крестьян из Банг-Раджана, которые встали на защиту Аютии, зная, что война проиграна, и пусть недолго, но сдерживали наступление бирманцев? Или хочешь быть как те трусливые придворные, которые принесли в жертву свое королевство?

– Это все честолюбие.

– Возможно. Но открою тебе правду: на фоне всей истории Аютия – песчинка. Разве тайцы не пережили ее разграбления? Разве не было сотен таких же историй? Разве не остались в прошлом бирманцы? А кхмеры? Французы? Японцы, американцы, китайцы? Калорийщиков разве не пережили? Разве не сопротивлялись им успешно, когда другие государства сдавались? Кровь и плоть нашей страны – народ, а не этот город. Народ носит имена, данные ему династией Чакри, народ – вот что важнее всего. А придает ему сил этот самый банк семян.

– Но ее величество заявляла, что мы всегда будем защищать…

– Король Рама и гроша ломаного не давал за Крунг-Тхеп. Только из-за своей заботы о нас он создал символ, который бы мы защищали. Но важен не город, важен народ. Что толку от города, если его жители – рабы?

Она дышит часто, взволнованно, холодный воздух дерет горло.

Бодри что-то произносит, и генхакеры начинают вопить на своем жутком наречии.

– Действуй, как я, – говорит Канья Паи, достает пружинный пистолет и в упор стреляет в голову женщине-фарангу.

50

Голова Элизабет Бодри, дернувшись, заваливается назад. Облако мельчайших красных капель оседает на новенькой одежде Хок Сена. Под взглядом генерала белых кителей старик немедленно падает на колени рядом с телом заморского демона и в знак повиновения делает кхраб. Мертвые глаза светловолосого создания удивленно смотрят прямо на него. Вдоль стен стрекочут диски, кричат люди.

Внезапно наступает тишина.

Генерал рывком поднимает старика на ноги и тычет в лицо пистолетом.

– Не надо, – лопочет Хок Сен по-тайски, – я не такой, как они.

Дама в белом кителе, посмотрев внимательно, резко кивает, отталкивает его к стене – тот немедленно притихает в углу – и начинает отдавать хлесткие приказы. Тела агрогеновцев быстро оттаскивают в сторону. Хок Сен удивлен тем, как ловко эта неулыбчивая женщина управляется со своей командой. Она подходит к монахам – хранителям банка семян, почтительно делает кхраб и что-то быстро говорит. Несмотря на этот символ уважения к их духовной власти, совершенно ясно, кто здесь на самом деле главный.

Старик холодеет от ужаса, когда слышит, какие именно приказы она отдает – замыслила страшные, недопустимые разрушения, однако монахи послушно берутся за дело и вскоре непрерывным потоком идут из подземелья. Генерал распахивает двери, скрывающие за собой целые арсеналы, и распределяет отряды: один – к Большому дворцу, другой – к насосу Коракот, третий – к шлюзу в Клонг-Тои.

Отдав указания, она мельком смотрит на Хок Сена, который съеживается под ее взглядом, – после всего услышанного его вряд ли оставят в живых.

Тем временем монахи торопливо снимают с полок контейнеры с семенами, уходят, в помещение вбегают все новые и новые, аккуратно ставят ящики на пол – один за другим, ряд за рядом. Зерна, которым многие сотни лет, которые время от времени берут, чтобы прорастить в совершенно изолированных от внешнего мира помещениях, а затем вернуть на место; коробки, хранящие тысячелетнее мировое наследие.

Река бритоголовых людей в шафрановых одеяниях безостановочно складывает контейнеры себе на плечи и выносит главную драгоценность своего народа прочь из подземелья. Хок Сен завороженно следит за тем, как богатейший генетический материал исчезает во внешнем мире. Снаружи едва слышны песнопения – монахи благословляют замысел, несущий разрушение и обновление.

Белый генерал снова смотрит на старика. Тот не опускает голову, не хочет пресмыкаться. Пусть его убьют – убьют, иначе и быть не может, – но он не покажет страха. Хотя бы умереть надо с достоинством.

Однако дама, презрительно скривившись, лишь кивает ему на открытую дверь.

– Беги, желтобилетник. Этот город больше не сможет тебя укрывать, – говорит она и снова показывает на выход.

Хок Сен глядит удивленно, замечает на ее губах тень улыбки, торопливо делает ваи, вскакивает и бежит по тоннелям навстречу горячему уличному воздуху, проталкиваясь сквозь реку людей в шафрановых одеждах. Оказавшись на поверхности, поток монахов разделяется на несколько ручейков, которые текут к разным выходам, по пути разбиваясь на все меньшие и меньшие группы, на небольшие отряды, у каждого из которых своя цель, свое давно подготовленное место в далекой глуши, тайное укрытие, оберегаемое Пхра Себом и духами предков; место, куда не добраться калорийщикам.

Хок Сен, еще на мгновенье задержав взгляд на людях, непрерывно выходящих из семенного банка, бежит на улицу.

Заметив его, подъезжает рикша:

– Куда?

Старик, уже сидя в повозке, лихорадочно размышляет. Якорные площадки – только оттуда можно наверняка сбежать от подступающего хаоса. Ян гуйдзы Ричард Карлайл, скорее всего, еще там – он и его дирижабль, который летит в Калькутту за угольными насосами для королевства. В воздухе точно будет безопаснее – только надо застать заморского демона до того, как он поднимет последний якорь.

– Так куда едем?

«Маи».

Хок Сен мотает головой – теперь-то зачем не дает покоя мысль о девочке? Он ничего ей не должен. Какая-то рыбачка, никто. Но ведь вопреки здравому смыслу старик почему-то позволил Маи остаться рядом, пообещал взять себе в прислугу, уберечь от бед – ничтожная, но все-таки плата за помощь. Однако то было раньше, когда он планировал сбежать с деньгами калорийщиков, а значит, и тот уговор теперь не действует. Поймет.

– На якорные площадки. Гони. Опаздываю.

Рикша кивает и давит на педали.

«Маи».

Хок Сен проклинает себя. Ну что за идиот! Почему никогда не может сосредоточиться на главном? Почему его вечно что-то отвлекает, а в итоге прахом идут все планы спокойной и безопасной жизни?

Злясь на себя, злясь на Маи, он командует:

– Нет, подожди. В другое место. Сперва к мосту Крунгтон, потом на якорные площадки.

– Это же совсем в другую сторону.

– А я, по-твоему, не знаю?

Рикша притормаживает, разворачивает повозку в ту сторону, откуда только что приехали, встает на педалях и снова набирает ход.

На улицах наводят порядок, бурлит пестрый город – город, который не подозревает о неминуемой гибели. Велосипед скользит по залитым солнцем дорогам, рикша плавно переключает скорости и все быстрее и быстрее везет старика к девочке.

Хок Сен успеет, если только ему очень повезет, поэтому он молится об удаче, о том, чтобы хватило времени забрать Маи и не упустить дирижабль. Будь старик умнее – взял бы да и сбежал один.

А он молится об удаче.

Эпилог

Дамбы разрушены, насосы взорваны; шесть дней – и Город божественных воплощений мертв. С балкона высотки, в которой расположены лучшие в Бангкоке апартаменты, Эмико наблюдает за тем, как море стремительно заполняет улицы. От Андерсона-самы осталась лишь телесная оболочка. Пока гайдзин не испустил дух, девушка выжимала воду ему в рот, а он приникал к мокрой тряпке, как ребенок к груди, и просил прощения у видимых лишь ему призраков.

Услышав мощные взрывы на краю города, Эмико не сразу поняла, что происходит; но когда в воздух над плотинами, извиваясь гигантскими нагами, поднялись двенадцать столбов дыма, стало ясно: насосы Рамы XII, спасавшие от наводнений, уничтожены и жизнь города опять под угрозой.

Три дня Крунг-Тхеп пытались спасти, но пришли муссоны, и все попытки сдержать наступающий океан были оставлены. Полил дождь, мощные потоки смыли с улиц пыль и мусор, закружив и подняв над землей каждую щепочку. Из домов, держа над головами пожитки, хлынули люди. Медленно наполняясь водой, Бангкок превращался в огромное озеро, волны которого стучали в окна третьих этажей.

На шестой день ее величество объявила, что священный город решено оставить. Сомдета Чаопрайи больше нет – только королева и сплотившийся вокруг нее народ.

Белые кители, всего несколько дней назад ненавидимые и презираемые, теперь повсюду – выводят людей на север, а командует ими новый Тигр, странная неулыбчивая женщина – как говорят, одержимая духами. Она настраивает подчиненных на самоотверженную работу, на спасение стольких жителей Крунг-Тхепа, сколько вообще возможно спасти. Когда доброволец в белой форме проходит по коридорам здания и предлагает пищу и чистую воду, Эмико сидит тихо. Город гибнет, но доброе имя министерства природы восстановлено.

Бангкок пустеет, на смену велосипедному звону и крикам торговцев приходят плеск океанской воды и вопли чеширов. Иногда Эмико думает, что она – единственное здесь человеческое существо. Заведя однажды радио, девушка узнает, что столицу переносят в Аютию, которая стоит выше уровня моря, что Аккарат остриг голову и ушел в монахи искупать свою вину, так как не смог защитить город. Но все это от нее очень далеко.

В сезон дождей жизнь Эмико делается сносной – вода теперь повсюду, пусть застойная, воняющая отходами миллионов людей, но вода. Она находит лодочку и плавает на ней по заброшенному городу. Льет каждый день, и девушка подставляет свое тело под струи, которые смывают воспоминания о прошлом.

Эмико добывает пропитание, копаясь в мусоре и охотясь, ест чеширов, голыми руками ловит рыбу – с ее стремительными движениями метко проткнуть карпа одним ударом не составляет труда; сытно ест и спокойно спит: когда кругом вода, перегрева можно не бояться. Подходящее для Новых людей место виделось ей другим, но и это вполне подходит.

Она украшает квартиру – как-то раз переплыла широкое устье Чао-Прайи и навестила фабрику «Мисимото», где некогда работала. В разрушенном здании нашлось несколько сувениров, напоминающих ей о прошлом: сорванные со стен панно с иероглифами и традиционные чайные чаши – тяван.

Пару раз встречались люди: по большей части искали пропитание, и им не было дела до странно подергивающегося создания, которое скорее мерещилось, чем ясно виделось, но были и те, кто в беззащитной на первый взгляд девушке усматривал добычу. Этих Эмико успокаивала быстро и так гуманно, как только умела.

Дни идут за днями. Она уже настолько привыкла к своей спокойной жизни искателя пропитания в водном мире, что когда за стиркой на балконе третьего этажа ее застают незнакомый гайдзин с девушкой, встреча оказывается для нее полной неожиданностью.

– Это еще кто?

Эмико вздрагивает, чуть не падает с перил, спрыгивает на пол и, шлепая по воде, убегает в безопасный сумрак заброшенной квартиры.

Лодка гайдзина утыкается в балкон.

– Саватди кхрап!.. Здравствуйте!..

Человек стар, кожа вся в пятнах, живо блестят умные глаза. На лице гибкой смуглой девушки играет мягкая улыбка. Облокотившись о перила, они всматриваются в темную комнату.

– Не убегай, малышка. Мы совсем не опасны. Я так вообще не могу ходить, а Кип у нас – натура кроткая.

Эмико ждет, но пришлые никак не уходят и продолжают упорно ее высматривать.

– Пожалуйста, покажитесь, – просит девушка.

Вопреки здравому смыслу Эмико выходит им навстречу, осторожно шагая по щиколотку в воде. Она уже давно и ни с кем не разговаривала.

– Дергунчик! – ахает Кип.

Старика это словечко веселит.

– Но сами себя они называют Новыми людьми. – В его голосе нет неприязни. Гайдзин показывает две тушки чеширов. – Не желает ли юная госпожа с нами отобедать?

Эмико показывает на балконную ограду, к которой под водой привязан ее сегодняшний улов.

– Мне ваша помощь не нужна.

Старик замечает нанизанных на веревку рыб и смотрит уже по-новому, с уважением.

– Действительно не нужна. Если только вы не иной модели, чем я думаю. – Он просит ее наклониться поближе. – Здесь живете?

Эмико показывает наверх.

– Чудесная у вас недвижимость. Мы с удовольствием бы отужинали с вами сегодня вечером. Если чеширы вам не по вкусу, то и рыбы отведаем с радостью.

Она неуверенно пожимает плечами. Ей одиноко, а старик с девушкой на вид безобидны.

Темнеет. Костер из мебели разводят на балконе ее квартиры и жарят рыбу. В прорехи облаков выглядывают звезды. Под ними лежит темный лабиринт города. Когда с ужином покончено, гайдзин придвигает свое израненное тело к огню, а девушка ему помогает.

– Вот объясните, что тут делает пружинщица?

– Меня бросили.

– Нас тоже. – Старик с помощницей обмениваются улыбками. – Впрочем, полагаю, этот отпуск скоро подойдет к концу и меня вновь будут ждать прелести генетических войн и интриг вокруг калорий, поскольку, надо думать, белые кители опять найдут мне применение, – заканчивает он уже со смехом.

– Вы генхакер?

– Надеюсь, больше чем просто взломщик генов.

– Вы говорили, что знакомы с моей… моделью.

Ухмыльнувшись, старик подзывает помощницу, как ни в чем не бывало проводит ей ладонью по ноге снизу вверх и при этом не сводит глаз с Эмико, которая видит, что та одновременно и девушка, и мужчина. Кип, угадав ее мысли, улыбается.

– Я читал о таких, как вы. О генах, о воспитании… Встать! – внезапно рявкает он.

Не успев ничего понять, Эмико уже стоит на ногах, дрожит от страха и непреодолимого желания подчиняться.

Старик качает головой:

– Жестоко с тобой обошлись.

– А еще сделали сильной. Я могу причинить вам боль. – Пружинщица кипит от злости.

– Верно, можешь. Создатели спрямили некоторые углы, обходные пути есть, хотя и скрыты воспитанием. Взять это ваше желание повиноваться, – откуда его взяли, не знаю. Может быть, от лабрадоров. Но почти во всем остальном вы превосходите людей. Быстрее, умнее. Лучше видите и слышите. Вы покорны, зато не боитесь болезней вроде тех, что у меня. – Он показывает на исполосованные шрамами гноящиеся ноги. – Вам везет.

– Так вы один из моих создателей?

– Не совсем, но что-то вроде того. Мне знакомы ваши секреты – так же как секреты мегадонтов и пшеницы тотал-нутриент. – Старик кивком указывает на тушки чеширов. – Вот об этих кошках я знаю все. Если бы захотел, заложил бы в них генетическую бомбу, которая уничтожит их маскировку: несколько поколений – и они опять станут своей предыдущей, менее успешной версией.

– Вы действительно бы так поступили?

– Нет, – смеется старик. – Такими они мне симпатичнее.

– Ненавижу людей вроде вас.

– Потому что тебя создали мне подобные? – Он снова хохочет. – Надо радоваться, что встретила меня. Ближе к богу быть невозможно. Ну же, разве тебе не о чем просить бога?

Эмико хмуро кивает на чеширов:

– Будь вы моим богом, первыми сделали бы Новых людей.

Эта мысль веселит старого гайдзина.

– Я бы с удовольствием.

– Мы бы тогда взяли над вами верх – вот как чеширы.

– Вы и сейчас можете – ни пузырчатой ржи, ни цибискоза не боитесь.

– Не можем. Мы не способны размножаться, и в этом зависим от вас. – Она шевелит рукой, показывая прерывистые марионеточные движения. – Я помечена. Мы всегда помечены и заметны не хуже десятируких или мегадонтов.

– Ерунда. Эти ваши движения не принципиальны. Нет особой причины, почему их нельзя устранить. А вот стерильность… Ограничения снять можно, их устроили ради безопасности, и на то были причины, но необходимости в них нет, хотя из-за некоторых создавать вас труднее. Все в вас поправимо. – Гайдзин улыбается. – Когда-нибудь все станут Новыми людьми. Вы еще будете смотреть на нас, как мы – на бедных неандертальцев.

Эмико молчит. Потрескивает костер. Потом она спрашивает:

– Вы знаете, как это сделать? Можете дать мне такую же способность к размножению, как у чеширов?

Старик и Кип переглядываются.

– Так можете или нет?

– Твое нынешнее устройство мне не изменить. У тебя даже яичников нет. Ты способна дать приплод не больше, чем твоя кожа.

Эмико подавленно замолкает.

Старик снова хохочет:

– Выше нос! Женские яйцеклетки как источник генетического материала мне и так никогда особо не нравились. Пряди волос вполне хватит. Тебя уже не изменить, а вот твоих детей – в генетическом, не в физическом смысле – можно сделать фертильными. Они станут частью естественной природы.

У Эмико сердце из груди выпрыгивает.

– Вы действительно можете это сделать?

– Да. Конечно могу. – Мыслями гайдзин уже где-то далеко. На его губах играет улыбка. – Могу и это, и много чего еще.

От автора

Без поддержки моих многочисленных помощников «Заводная» получилась бы куда слабее. От всего сердца выражаю благодарность Келли Бюлер и Дэниелу Спектору за гостеприимство, экскурсии и крышу над головой в Чиангмае, пока я занимался исследованиями; Ричарду Фоссу за маховые колеса, Йену Чаи за любезные исправления явных недочетов, связанных с персонажем Тань Хок Сеном; Джеймсу Фану, автору «Пылающей земли», за консультации и разъяснение экологических проблем Таиланда; команде из «Блю хевен» – в особенности моим первым читателям Тобиасу Бакелу и Биллу Шанну, а также Полу Мелко, Грегу ван Ээкхута, Саре Принеас, Сандре Макдоналд, Хизер Шоу, Холли Макдауэлл, Йену Трегиллису, Рэю Карсону и Чарли Финлею. Сомневаюсь, что без их мудрых советов я придумал бы концовку для книги. Я также хочу поблагодарить редактора Джулиет Ульман, которая помогала находить неувязки в сюжете и преодолевать их, когда я оказывался в тупике. Особых слов заслуживает Билл Таффин: когда книга пребывала еще в зачаточном состоянии, мне посчастливилось встретить этого человека, ставшего для меня щедрым источником знаний о культуре Юго-Восточной Азии и добрым другом. И наконец, я хочу поблагодарить мою жену Анджулу за неизменную поддержку в течение многих лет, за ее невероятное терпение и веру. Все эти люди помогали книге стать лучше, однако только я в ответе за имеющиеся в ней ошибки, упущения и недостатки.

Я хотел бы особо заметить, что действие книги происходит в Таиланде будущего, и по ней не следует судить ни о нынешнем королевстве, ни о его населении. Тем, кто хочет по-настоящему познакомиться с богатой и разнообразной жизнью Таиланда, я с удовольствием рекомендую почитать таких авторов, как Чарт Корбджитти, С. П. Сомтоу, Пхра Питер Паннападипо, Ботан, отец Джо Мейер, Кукрит Прамой, Санех Сангсук и Кампун Бунтави.

Помпа номер шесть

Полный карман дхармы[88]

Ван Цзюнь стоял на скользких от дождя улицах старого города Чэнду и всматривался сквозь морось туда, где строилось здание Хуоцзяньчжу.

Оно поднималось в вечерней мгле, массивное ядро города, подавляющее даже небоскребы Чэнду. На его вздыбившемся скелете висели строительные рабочие, качаясь между сооружаемыми секциями на длинных альпинистских тросах. Другие рабочие карабкались без страховки, цепляясь пальцами за сотовые структуры, ползали по стойкам, беспечно пренебрегая опасностью. В недалеком будущем строящемуся ядру предстояло возвыситься над мокрыми черепичными крышами города. И тогда Хуоцзяньчжу, Живая Архитектура, полностью сольется с Чэнду.

Здание росло на минеральной решетке, формируя себе скелет и покрывая его целлюлозной кожей. Сильная, широкая, возвышающаяся и ветвящаяся инфраструктура запустила корни глубоко в плодородную почву бассейна Сычуань. Она черпала питательные вещества и минеральные соли из почвы и солнца, воду из протухшей Бин Цзян; поглощала все загрязнения с тем же аппетитом, что и солнечные лучи, просачивающиеся через обволакивающий туман копоти.

Внутри здания прорастали вены и артерии трубопроводов для отходов, пищи и данных, которые будут производиться и поглощаться его обитателями. Оно было живым вертикальным городом, возникшим когда-то в плодовитых умах биотектов и врастающим теперь в реальность. По воздвигающейся конструкции бродили потоки энергии. Завершенная, она займет километр в высоту и пять в ширину. Огромный биологический город, занятый лишь собственным жизнеобеспечением, а человечество, живущее своей жизнью, будет бродить по его гулким артериям, карабкаться по венам и на шкуре вести записи.

Ван Цзюнь смотрел на Хуоцзяньчжу и проворным умишком маленького попрошайки измышлял способы, как бы ему перебраться с мокрых голодных улиц в тамошние тепло и уют. Секции сооружения кое-где светились огнем – они уже были обитаемы. Высоко над головой живут люди, бродят по коридорам этого гигантского организма. Так высоко могут жить лишь сильные и богатые.

У которых есть гуаньси. Связи. Влияние.

Его глаза высматривали сквозь тьму, дождь и туман вершину каркаса, но она терялась в недоступной зрению бездне. Интересно, думал он, не видят ли люди там, наверху, звезды, когда ему здесь видна только морось. Еще он слыхал, что, если Хуоцзяньчжу разрезать, из стен пойдет кровь. Кое-кто говорил даже, что здание плачет.

Он поежился, глядя на возвышающееся сооружение, опустил глаза обратно к земле, пробираясь через толпы Чэнду.

Люди прикрывались от моросящего дождя черными зонтиками или синими и желтыми пластиковыми плащами. Волосы у мальчишки промокли, прилипли к черепу, выделяя его контуры. Он дрожал и то и дело оглядывался, высматривая подходящую цель, и потому едва не споткнулся об этого тибетца.

Человек сидел на мокрой мостовой, прикрыв свое имущество прозрачным пластиком. Лицо было измазано потом и сажей, поэтому черты его поблескивали черным и в резком свете галогенных уличных фонарей казались липкими. Он улыбнулся, показав неровные пеньки зубов, вытащил из-под пластика сушеную лапу тигра и помахал перед лицом Ван Цзюня.

– Хочешь кости тигра? – Он осклабился. – Укрепляют мужские способности.

Ван Цзюнь резко остановился перед покачивающейся отрезанной конечностью. Ее владелец давно был мертв, и остались от него только жилы, клочковатый мех и кости, высохшие, бледные. Мальчишка посмотрел на реликвию, протянул руку потрогать обрывки сухожилий и злобно изогнутые пожелтевшие кости.

Тибетец отдернул эту лапу и опять засмеялся. У него на пальце было почерневшее серебряное кольцо, инкрустированное осколками бирюзы: змея, обернувшаяся вокруг пальца и глотающая свой хвост.

– Трогать тебе не по карману. – Он отхаркнул слизь и сплюнул ее на мостовую, оставив вязкую желтую лужицу, истыканную черной текстурой воздуха Чэнду.

– По карману, – ответил Ван Цзюнь.

– Что у тебя в карманах?

Ван Цзюнь пожал плечами, и тибетец засмеялся:

– Ничего у тебя нет, заморыш. Приходи, когда что-нибудь в карманах зазвенит.

Он взмахнул своими товарами, несущими мужество, перед собравшимися тем временем заинтересованными и более обеспеченными покупателями. Ван Цзюнь шмыгнул обратно в толпу.

Тибетец сказал правду: в карманах у него гулял ветер. У него было потертое шерстяное одеяло, спрятанное в картонной коробке «Стоун-эйликсин», сломанный микросамолет с вертикальным взлетом и желтая шерстяная школьная шапочка, полусгнившая.

Когда он пришел сюда с зеленых террас холмов, у него и того не было. Скрюченный и покрытый шрамами после мора, он явился в Чэнду с пустыми руками и карманами, с воспоминаниями о замолкнувшей глинобитной деревушке, где не осталось ничего живого. В теле жили воспоминания о боли такой глубины, что она навеки въелась в скрюченные мышцы, вновь и вновь напоминая об этой муке.

Тогда у него ничего не было в карманах и сейчас тоже ничего. Это могло бы его беспокоить, если бы он когда-нибудь знал хоть что-то, кроме нужды. Кроме голода. Пренебрежение тибетца возмущало его не более, чем неоновые логотипы на вершинах башен, иллюминирующие брызжущий дождь красными, зелеными, синими и желтыми сполохами. Электрические цвета наполняли темноту гипнотическим ритмом светящихся снов. Сигареты «Красная пагода», пиво «Пять звезд», программное обеспечение «Шицзы цзитуань», банковская корпорация «Небесный город».

«Цзяцзю Конфуция» обещал удовольствие подогретого рисового вина, а «Цин-лон фармасьютикал» гарантировал высокое качество жизни. И все это никак не относилось к Ван Цзюню.

Он сел на корточки, вжался в скользкий от дождя дверной проем – с вывернутой согнутой спиной, с пустыми карманами и еще более пустым животом, широко открытыми глазами высматривая цель, которая его сегодня накормит. Высоко над головой повисли светящиеся приманки, предназначенные тем, кто живет в небоскребах, людям с деньгами и документами в кармане. Он ничего этого не знал и не понимал. Закашлялся, сплюнул черную слизь из горла. Улицы – это он знал. Органическую гниль и отчаяние – понимал. И еще голод – ощущал его рокот в животе.

Жадными глазами он всматривался в проходящих мимо людей и взывал к ним на смеси мандаринского и диалекта Чэнду, вставляя единственные известные ему английские слова: «Дайте мне денег. Дайте мне денег». Он вцеплялся в зонты и желтые плащи. Поглаживал рукава и покрытую пудрой кожу, пока люди не сдавались и не давали ему деньги. Тем, кто вырывался, он плевал вслед. Тех сердитых, кто пытался его схватить, он тяпал острыми желтыми зубами.

Приезжих мало было в этой сырости. Конец октября разгонял их домой, в свои провинции, дома, страны. Впереди лежали тощие времена, настолько скверные, что он беспокоился за свое будущее и пересчитывал поданные ему мятые бумажки. Крепко держал легкие алюминиевые монеты цзяо, которые ему швыряли. У иностранцев всегда есть бумажные деньги, они часто их дают, но иностранцев в последнее время стало слишком мало.

Он оглядел улицу, поднял с земли мокрый кусок бетона. Говорили, что в Хуоцзяньчжу бетон для строительства не использовался. Интересно, каковы там на ощупь полы, стены? Он как-то смутно помнил свой дом до того, как попал в Чэнду, – глиняный, с земляным полом. Вряд ли сердце города сделано точно так же.

В желудке засосало еще сильнее. Наверху вертелся видеоролик Лу Сеянь, певицы из Гуандуна, увещевающей прохожих отвергнуть Три ошибки религии: догматизм, терроризм и фракционизм. Не обращая внимания на ее визгливые обвинения, он продолжал рассматривать толпу.

В потоке китайских лиц закачалось бледное. Иностранец, но какой-то непонятный. Не шагает вперед с определенной целью, не пялится на чудеса Чэнду. На чужой улице он выглядел как дома. Одет он был в черный плащ, спускавшийся до земли. Плащ блестел, отражая игру красного и синего неона и вспышки уличных ламп. Они завораживали.

Ван Цзюнь придвинулся ближе. Человек был высок, под два метра, глаза скрыты темными очками. Ван Цзюнь узнал очки и был уверен, что человек сквозь эти чернильные овалы видит ясно. В линзах спрятаны микроволокна, они крадут свет, усиливают его и выглаживают, и человек видит все как днем, хотя от других его глаза скрыты ночью.

Такие очки весьма дороги, и Гао Трехпалый их купил бы, если бы удалось их украсть. Ван Цзюнь смотрел человеку вслед, выжидая, пока тот пройдет мимо своим уверенным, наглым шагом, потом двинулся за ним, скрытно, крадучись. Когда человек свернул в переулок и исчез, Ван Цзюнь поспешил следом.

Заглянул в переулок. Дома обступили темный проход. Ощущалась вонь экскрементов, гнили, плесени. Вспомнилась тигриная лапа у тибетца – сухая, мертвая, содранные куски меха в тех местах, где покупатели выбрали себе куски мужественности. В темноте гулко стучали и плескались шаги иностранца – ровные шаги человека, видящего в темноте. Ван Цзюнь вошел следом, пригибаясь и нащупывая дорогу. Коснулся шероховатых стен. Быстрозастывающий бетон. Поглаживая темноту, он шел за затихающими шагами.

Каплющую тишину прервал шепот. Ван Цзюнь улыбнулся в темноте, узнав на слух торговый разговор. Иностранец покупает героин? Девочек? Столько всякого может купить иностранец. Он замер, прислушиваясь.

Шепот становился горячее и прервался коротким удивленным возгласом. Кто-то сдавленно вскрикнул, потом был шорох и всплеск. Ван Цзюнь ждал, дрожа, недвижный, как бетон, к которому прижался.

Эхом отдались слова языка его страны: «Каи ден ба». От знакомого акцента по коже побежали мурашки. Полыхнул свет, обжигая глаза. Когда зрение вернулось к Ван Цзюню, перед ним были темные глаза тибетского уличного торговца. Он медленно улыбнулся, показывая инкрустацию зубов, и Ван Цзюнь попятился, ища возможности сбежать.

Тибетец поймал его жестко и умело. Ван Цзюнь кусался и отбивался, но тибетец был быстр и прижал Ван Цзюня к мокрому бетону так, что ему стали видны лишь две пары ботинок: тибетца и его спутника. Он попытался вырваться, а потом повис тряпкой, поняв бесполезность сопротивления.

– Значит, ты боец, – сказал тибетец, подержав его еще секунду, чтобы урок был совершенно ясен. Потом вздернул Ван Цзюня в вертикальное положение. Рука больно впивалась в загривок. – Ни ши шэй?

Ван Цзюнь прохныкал, дрожа:

– Никто. Нищий. Никто.

Тибетец присмотрелся внимательнее и улыбнулся:

– Мерзкий мальчишка с пустыми карманами. Все-таки захотел тигриную лапу?

– Ничего не хочу.

– Ничего и не получишь, – сказал спутник тибетца, и тибетец осклабился. По акценту Ван Цзюнь решил, что этот человек из Хунаня.

– Как тебя зовут? – спросил хунанец.

– Ван Цзюнь.

– «Цзюнь» – который?

Ван Цзюнь пожал плечами:

– Не знаю.

Хунанец покачал головой и улыбнулся:

– Деревенщина. Что выращивал? Капусту? Рис? Сычуаньцы все как один невежды. Надо бы знать, как твое имя пишется. Я считаю, что твое «Цзюнь» означает «солдат». Ты солдат?

Ван Цзюнь покачал головой:

– Я нищий.

– Солдат Ван, нищий? Нет, не пойдет. Просто солдат Ван. Вот теперь и скажи мне, Солдат Ван, что ты делаешь под дождем в этом опасном темном переулке?

Ван Цзюнь проглотил слюну.

– Хотел темные очки этого иностранца.

– Правда?

Ван Цзюнь кивнул.

Хунанец посмотрел внимательно в глаза Ван Цзюня, потом тоже кивнул, соглашаясь.

– Ладно, малыш Ван. Солдат Ван. Можешь их получить. Иди вон туда. Возьми их, если не боишься.

Хватка тибетца разжалась, выпуская Ван Цзюня.

Он посмотрел, увидел иностранца, лежащего в луже лицом вниз. Хунанец кивнул. Ван Цзюнь осторожно подобрался к неподвижному телу, встал над ним, наклонился и поднял голову этого человека за волосы. Лицо поднялось из лужи, с него капала вода. И дорогие очки – вот они. Ван Цзюнь стянул их с лица трупа и осторожно опустил его голову в ту же стоячую воду. Стряхнул капли с очков, и хунанец с тибетцем улыбнулись.

Хунанец поманил согнутым пальцем:

– А теперь, Солдат Ван, у меня есть для тебя задание. Очки будут твоей платой. Положи их в карман. Возьми вот это, – в руке появился синий датакуб, – и отнеси к мосту Жэньминь Лу через Бин Цзян. Отдашь человеку в белых перчатках. Он тоже кое-что даст тебе – чтобы твои карманы не пустовали. – Он заговорщицки наклонился, обхватив Ван Цзюня за шею, держа так, что прижались носы, и Ван Цзюня обдавало вонючим дыханием. – А не доставишь – мой друг тебя найдет и обеспечит твою смерть.

Тибетец улыбнулся.

Ван Цзюнь сглотнул слюну и кивнул, зажав куб в ладошке.

– Ну иди, Солдат Ван. Выполняй свой долг.

Хунанец выпустил шею Ван Цзюня, и тот бросился к освещенным улицам, зажимая в руке датакуб.

Двое смотрели ему вслед.

– Думаешь, он выживет? – спросил хунанец.

Тибетец пожал плечами:

– Остается надеяться, что Палден Льямо защитит его и направит.

– А если нет?

– Его нам послала сама судьба. Кто может знать, что судьба пошлет ему? Вероятно, никто не будет искать нищего мальчишку. Скорее всего, мы оба будем живы и узнаем завтра.

– Или при следующем повороте колеса.

Тибетец кивнул.

– А если он прочтет данные?

Тибетец вздохнул и отвернулся:

– И это тоже судьба. Уходим, по нашему следу наверняка уже идут.

Бин Цзян текла под мостом масляным потоком, черная, вязкая. Ван Цзюнь взгромоздился на перила моста, на закопченный камень, изрезанный изображениями драконов и фениксов, резвящихся в облаках. Ван Цзюнь смотрел в воду и провожал глазами обрывки пенопластовых контейнеров, лениво плывущих по густой воде. Набрал слюны и сплюнул, стараясь попасть в картонную коробку. Промахнулся, слизистый комочек влился в речной поток. Мальчик снова посмотрел на кубик. Повертел в руках, как уже делал несколько раз до того, поджидая человека в белых перчатках. Куб был синий, очень гладкий, как и положено высокотехнологичному пластику. На ощупь напоминал пластиковый стульчик, которым Ван Цзюнь когда-то владел. Тот был ярко-красный, но такой же гладкий. На этом стульчике Ван Цзюнь сидел, выпрашивая милостыню, пока его не отобрал мальчишка посильнее.

Сейчас он вертел в руках кубик, поглаживая поверхность, задумчиво тыкая пальцем в черное гнездо передачи данных. Интересно, не ценнее ли он, чем те очки, что на нем сейчас. Слишком большие для такой маленькой головы, они то и дело съезжали с переносицы, но все равно он их не снимал, восхищенный новизной дневного зрения в темноте. Надвинув очки обратно на переносицу, он снова стал играть кубиком.

Высматривал человека в белых перчатках, но не видел и вертел кубик в ладонях. Гадая, что же в нем прячется такое, если за него убили иностранца.

Человека в белых перчатках все не было.

Ван Цзюнь кашлянул и снова сплюнул. Если этот человек не придет еще десять больших кусков пенопласта, кубик надо будет оставить себе и продать.

Двадцать кусков пенопласта спустя человек в белых перчатках все еще не появился, а небо начало светлеть. Ван Цзюнь глядел на кубик и подумывал, не бросить ли его в воду. Ждал, а тем временем нунмини просачивались через мост со своими нагруженными тележками. Крестьяне из деревень ползли в город со своих мокрых полей, с налипшей между пальцами грязью, с мешками овощей на спинах. Наступал рассвет. Хуоцзяньчжу блестел, сиял, огромный и живой на фоне светлеющего неба. Ван Цзюнь кашлянул, снова сплюнул и спрыгнул с перил моста. Бросил кубик в рваный карман. Все равно тибетец его не найдет.

Сквозь городскую дымку пробивалось солнце, Чэнду поглощал тепло. Из воздуха выступала влага – резкая перемена температуры, последняя волна жары перед приходом зимы. Ван Цзюнь обливался потом. Трехпалого Гао он нашел в игровом зале. На самом деле у Гао было не три пальца, а десять, и он ловко управлялся ими с трехмерным солдатом, воюющим с повстанцами в высоких горах Тибета. Среди триад Чэнду его знали как человека, который заставил главного представителя «Текс-тел» платить за защиту по десять тысяч юаней каждый месяц, пока его не вернули обратно в Сингапур. И заставил как раз таки тремя пальцами.

Ван Цзюнь дернул Трехпалого за полу кожаного пиджака. Трехпалый отвлекся и погиб под атакой монаха с посохом.

– Чего тебе? – спросил он, недобро глядя на Ван Цзюня.

– Есть что продать.

– Я тебе говорил, мне твои приборчики не нужны такие. Без начинки в них толку нет.

– У меня другое.

– Что?

Ван Цзюнь протянул ему очки, и глаза гангстера расширились.

– Где ты это взял?

– Нашел.

– Дай посмотреть.

Ван Цзюнь неохотно выпустил очки из рук. Трехпалый их надел, потом снял и бросил обратно Ван Цзюню.

– Дам тебе за них двадцатку.

И повернулся начать новую игру.

– Хочу сто.

– Мэй мэ-эр.

Сказано было на пекинском сленге – не пойдет.

Он начал игру. Солдат сидел на равнине, над ним поднимались снежные пики. Он бросился вперед, по низкой траве, к хижине, обтянутой кожей попавших сюда ранее китайских солдат.

– Не входи в хижину, – сказал Ван Цзюнь.

– Знаю.

– Согласен на пятьдесят.

Трехпалый фыркнул. Его солдат заметил приближающихся всадников и спрятался за хижину.

– Дам двадцать.

– Может, Две Фасолины больше даст, – сказал Ван Цзюнь.

– Даю тридцатку. Пойди проверь, даст ли тебе столько Две Фасолины.

Солдат подождал, пока всадники собьются в кучку, и пустил ракету им в середину. Игровой аппарат загремел взрывом.

– У тебя есть они?

Трехпалый отвернулся от игры, и солдат тут же погиб, потому что из хижины вырвался выведенный биоинженерным способом человек-як. Не обращая внимания на вопли солдата, Трехпалый отсчитал деньги. Ван Цзюнь оставил его играть дальше и отметил продажу, найдя тихий уголок моста через Бин Цзян и устроившись там подремать на изнуряющей дневной жаре.

Проснулся он вечером, голодный. Ощутил тяжесть монет в кармане и подумал о возможностях, открываемых богатством. Среди монет пальцы нащупали непривычные контуры датакуба. Он чуть не забыл, откуда взялись деньги. Держа кубик, он вспомнил тибетца, хунаньца и свое поручение. Подумал, что надо бы найти тибетца и вернуть ему куб, но в самой глубине души было сомнение, что он найдет сегодня продавца тигриных костей. А в животе урчало. Бросил кубик обратно в карман, поиграл монетами, лежащими там же. Сегодня у него есть деньги. И он хорошо поест.

* * *

– Мапо дофу сколько?

Повар глянул на него, помешивая суп в широком воке, слушая, как он булькает.

– Дорого, малыш Ван. Давай иди, попрошайничай в другом месте. Не беспокой мне клиентов.

– Шушу, у меня деньги есть. – Ван показал монеты. – И я голоден.

Повар засмеялся:

– Сяо Ван разбогател! Ладно, малыш Ван, скажи мне, чего бы ты хотел.

– Мапо дофу, свинину юй сян, два ляна риса и пиво «Ву Син», – последовал поспешный заказ.

– Ну и желудок у малыша Вана! Куда ты всю эту еду засунешь, хотел бы я знать? – Ван Цзюнь посмотрел сердито, и повар сказал: – Иди садись. Будет тебе твой пир.

Ван Цзюнь пошел и сел за низкий столик, глядя, как ревет огонь, а повар бросает стручки чили в вок. Пришлось вытереть рот, чтобы не пустить слюну на запах еды. Жена повара открыла для него «Пять звезд», и на его глазах налила пиво в мокрый стакан. Дневная жара спадала. По брезентовой крыше уличного ресторана застучал дождь. Ван Цзюнь пил пиво и смотрел на других клиентов, отмечая, какую еду они едят и в какой компании. Раньше он мог бы пристать к таким людям, выклянчивая денег, но не сегодня. Сегодня он король, богач, человек с деньгами в кармане.

Его мысли были прерваны приходом иностранца. Широкоплечий мужчина с длинными белыми волосами, убранными сзади в конский хвост. Кожа у него была бледная, на руках – белые перчатки. Он вошел под навес ресторана, огляделся синими глазами, рассматривая обедающих. Увидев скрюченную фигурку Ван Цзюня, улыбнулся, подошел, сел на табурет напротив и сказал на мандаринском, с акцентом:

– Ты – малыш Ван. У тебя для меня кое-что есть.

Ван Цзюнь уставился на этого человека, а потом, набравшись храбрости от внимания других китайцев, сказал:

– Кэ нен. – Может быть.

Иностранец нахмурился, потом наклонился через стол, но их прервала жена повара, поставив перед Ван Цзюнем мапо дофу и тут же – свинину. Пошла, зачерпнула дымящуюся чашку риса шире руки Ван Цзюня и поставила перед ним. Ван Цзюнь взял палочки и начал заталкивать еду в рот, разглядывая иностранца. Глаза слезились от остроты дофу, во рту покалывало знакомое онемение от молотых перечных зерен.

Жена повара спросила, будет ли иностранец есть с ним, и Ван Цзюнь глянул на него. Ощупал деньги в карманах. Рот горел пламенем. Ван Цзюнь оценил габариты иностранца и мрачно согласился, почти наяву ощущая, как испаряется его богатство. Они говорили на чэнду хуа, городском диалекте, и иностранец не понимал сказанного. Жена повара зачерпнула другую плошку риса, поставила перед иностранцем, положила пару палочек. Иностранец взглянул на горку риса и снова на Ван Цзюня. Покачав головой, он сказал:

– У тебя кое-что для меня есть. Дай сюда.

Ван Цзюнь был уязвлен невниманием иностранца к предложенной еде. И сказал недовольным тоном:

– С чего это я должен тебе что-то отдать?

Бледный белый нахмурился, синие глаза стали холодными и злыми.

– Тебе разве тибетец не велел передать мне кое-что?

Он протянул руку в белой перчатке.

Ван Цзюнь пожал плечами:

– Ты на мост не пришел. С чего я тебе сейчас буду отдавать?

– Он с тобой?

Ван Цзюнь насторожился:

– Нет.

– А где?

– Выбросил.

Человек протянул через столик руку, сгреб Ван Цзюня за рваный ворот. Подтащил поближе.

– Отдавай сейчас же. Ты просто ребенок, я могу его у тебя отобрать, если сам не отдашь. Тебе сегодня не победить, маленький Ван. Не надо меня испытывать.

Ван вытаращился на иностранца, увидел у него в нагрудном кармане серебристый блеск. Повинуясь порыву, он потянулся к этому блеску и вытащил, держа между собой и иностранцем. За соседними столами ахнули. У Ван Цзюня затряслась рука, разжалась безвольно, и отрезанный палец тибетца с бирюзовым кольцом черненого серебра выскользнул из руки и упал в свинину.

Иностранец безразлично улыбнулся отстраненной улыбкой:

– Дай сюда датакуб, пока я и у тебя сувенир на память не взял.

Ван кивнул и медленно полез в карман. Глаза иностранца следили за погружающейся в карман рукой.

Свободная рука Ван Цзюня отчаянно метнулась к столу, захватила горсть обжигающего дофу. Не успел иностранец среагировать, как Ван залепил в эти синие глаза целую горсть варева с чили и молотым перцем. Иностранец взвыл, а Ван Цзюнь запустил острые желтые зубы в держащую его бледную руку. Иностранец бросил Ван Цзюня, отчаянно протирая горящие глаза, а из укушенной руки текла кровь.

Обретший свободу Ван Цзюнь рванул в темноту, в переулки, которые лучше всего знал, оставив иностранца рычать и бесноваться.

Дождь пошел сильнее. В Чэнду возвращалась прохлада, жестче и холоднее прежнего. Холодом дышали бетон и дома, и дыхание Ван Цзюня застывало в воздухе туманом. Он забился в свою коробку с логотипом «Стоун-эйликсин компьютерз». По картинке под логотипом он решил, что ее использовали для спутниковых телефонов. Скорчился внутри с теми немногими воспоминаниями, что остались у него от детства.

Он еще помнил свою деревню и расплывчато – дом из саманных кирпичей. Яснее помнились террасы холмов и как он бегал вдоль этих террас, играя в теплой летней грязи микросамолетом с вертикальным взлетом, пока родители трудились по щиколотку в коричневой воде и зеленых рисовых ростках, вылезающих из грязи. Потом он проходил мимо этих террас, пышных и несжатых, выбираясь из затихшей деревни.

В холодной тени быстросхватывающегося бетона небоскребов он погладил самолетик. Крылья, которые умели складываться и разворачиваться, отвалились и потерялись. Он перевернул игрушку, разглядывая литую стальную раму. Вытащил датакуб. Посмотрел на него. Взвесил в руках датакуб и самолетик. Вспомнил палец тибетца, отрезанный вместе с кольцом – серебряной змеей, и его передернуло. Белый человек с синими глазами будет его искать. Ван Цзюнь оглядел свою коробку. Положил микросамолет в карман, но ветхое одеяло оставил. Взял желтую анчуан маози – шляпу для безопасного передвижения на улице, какие носят дети по дороге в школу и обратно, – ее он украл у ребенка еще меньше себя. Натянул шерстяную желтую шляпу на уши, убрал датакуб в карман и ушел, не оглядываясь.

* * *

Трехпалого Ван Цзюнь нашел в баре, где тот мурлыкал караоке. С ним была пара женщин с гладкой кожей и тяжелыми пустыми глазами, одетых в красные шелковые чипао шанхайского стиля. Высокие строгие воротники, но разрезы на платьях почти до талии. Трехпалый сердито посмотрел на Ван Цзюня, идущего через тусклый туманный красный свет.

– Чего тебе?

– У тебя есть компьютер, который это читает?

Он показал датакуб.

Трехпалый уставился на куб, потянулся за ним.

– Где ты его взял?

Ван Цзюнь держал куб на отлете, но из рук не выпускал.

– Так, у одного человека.

– Там же, где очки?

– Может быть.

Трехпалый пригляделся:

– Это не стандартный датакуб. Видишь вот эти штыри? – (Ван Цзюнь заглянул в разъем.) – Тут их только три. Чтобы прочесть, нужен будет адаптер. И даже он может не помочь – зависит от того, для какой ОС эта штука сделана.

– Так что мне делать?

– Дай его мне.

– Нет.

Ван Цзюнь отступил на шаг.

Одна из женщин хихикнула, глядя на эту беседу между мини-боссом преступного мира и беспризорником, погладила Трехпалого по груди.

– Да брось ты этого таофаньчжэ. Лучше на нас обрати внимание.

И она снова хихикнула.

Ван Цзюнь злобно поглядел на проститутку, а Трехпалый оттолкнул ее:

– Пошла прочь.

Она подчеркнуто обиделась, но вышла вместе со своей товаркой.

Трехпалый протянул руку:

– Дай посмотреть. Я же не смогу тебе помочь, если ты мне эту тамадэ не покажешь.

Ван Цзюнь нахмурился, но передал ему датакуб. Трехпалый повертел его в руках, заглянул в разъем, потом кивнул:

– Это ОС Хуан-лон. – Он бросил кубик обратно. – Система с медицинской специализацией. Используется для мозговой хирургии и картирования ДНК. Очень специализированная вещь. Где ты это взял?

Ван Цзюнь пожал плечами:

– Дал один человек.

– Фан пи. – Чушь.

Ван Цзюнь молчал. Они смотрели друг на друга, потом Трехпалый сказал:

– Син, покупаю. Просто из любопытства. Пять юаней дам. Продашь?

Ван Цзюнь покачал головой.

– Ладно. Десять юаней, но это все.

Ван Цзюнь снова покачал головой.

Трехпалый Гао нахмурился:

– Вдруг разбогател?

– Не хочу продавать. Хочу знать, что на ней.

– Ну, значит, нас таких двое. – (Они еще какое-то время смотрели друг на друга.) – Ладно, я тебе помогу. Но если там что-то ценное, три четверти барыша мои.

– И бань.

Трехпалый закатил глаза:

– Ладно, половина.

* * *

– Куда мы идем?

Трехпалый быстро шагал через промозглый туман, ведя Ван Цзюня по переулкам, все более коротким и узким. Характер зданий изменился от сверкающего современного стекла и металла до глиняных кирпичей под косыми черепичными крышами. Улицы стали мощеными, неровными, какие-то старухи смотрели из темных проемов дверей. Ван Цзюнь отвечал им такими же подозрительными взглядами. А старухи смотрели бесстрастно, будто замечая его и Трехпалого путь.

Трехпалый остановился, вытащил коробку «Красной пагоды». Одну вставил в рот.

– Куришь?

Ван Цзюнь взял предложенную палочку и наклонился к спичке, которую зажигал Трехпалый. Она полыхнула высоким желтым пламенем, которое тут же снизилось под напором влажного ветра. Ван Цзюнь затянулся сигаретой и выдул дым. Трехпалый закурил свою.

– Куда мы идем?

Трехпалый пожал плечами:

– Вот сюда.

Он дернул затылком назад, на стоящий там дом. Покурил еще минуту, потом бросил сигарету на мокрые булыжники и загасил черным ботинком.

– Гаси. Это для машин вредно.

Ван Цзюнь загасил окурок об стену. Он рассыпал красные искры и остался дымить на земле. Трехпалый толкнул деревянную дверь. Краска с нее облупилась давно, рама покоробилась, так что толкать пришлось сильно, и дверь громко заскрипела.

В полумраке помещения видны были десятки мониторов, на экранах светились заставки и данные. Столбцы символов и цифр мелькали, прокручивались, подключенные к удаленным информационным сетям. За мониторами молчаливо сидели люди, и тишину нарушал только стук клавиш, нажимаемых с неослабевающей скоростью.

Трехпалый подвел Ван Цзюня к одному из молчаливых техников и спросил:

– Хэ Дань, можешь это прочесть?

Он подтолкнул Ван Цзюня, и тот показал датакуб. Хэ Дань ловкими паучьими пальцами взял у него из руки куб и в полумраке поднес поближе к глазам. Пожал плечами и начал копаться в куче адаптеров. Выбрал один, подключил его к болтающемуся проводу, потом вставил адаптер в датакуб. Ввел какую-то команду на компьютере, рамки и рабочие поля замигали и сменили цвет. На экране появилась коробка, и Хэ Дань нажал в ответ одну клавишу.

– Где я?

Голос прозвучал так громко, что спикеры исказили звук и затрещали. Техники вздрогнули, когда этот голос разорвал тишину. Хэ Дань подрегулировал усиление. Голос прозвучал снова, тише:

– Эй? – В нем звучала нотка боязни. – Есть кто-нибудь?

– Да, – ответил Ван Цзюнь, не успев подумать.

– Где я? – Голос дрогнул.

– В компьютере, – ответил Ван Цзюнь.

Трехпалый отвесил ему подзатыльник:

– Тихо!

– Что? – спросил голос.

Все молча слушали.

– Тут кто-то сказал, что я в компьютере?

– Ты в компьютере, – ответил Ван Цзюнь. – А кто ты или что ты?

– Я в компьютере? – Голос недоумевал. – Мне делали операцию. Как я оказался в компьютере?

– Кто ты?

Ван Цзюнь не обращал внимания на пылающие глаза Трехпалого.

– Я Наед Дели, девятнадцатый далай-лама. А кто ты?

Стук клавиш разом прекратился. Все молчали. Едва слышно было завывание кулеров и высокочастотное гудение мониторов. Техники уставились на этих троих и на заговоривший компьютер. Где-то кто-то кашлянул, сплюнул. Компьютер говорил дальше, не обращая внимания на этот эффект:

– Алло? С кем я говорю?

– Я Ван Цзюнь.

– Здравствуйте. Почему я ничего не вижу?

– Ты в компьютере. У тебя глаз никаких нет.

– Но я слышу. Почему я слышу, но все равно не вижу?

В разговор вмешался Хэ Дань:

– Видеовход несовместим с программным эмулятором, выполняющим вашу программу.

– Не понимаю.

– Вы – конструкт, искусственный интеллект. Ваше сознание – программное обеспечение, входная информация поступает через аппаратные средства. Они несовместимы с той системой, на которую мы вас установили.

Голос задрожал:

– Я не программное обеспечение, я далай-лама секты Желтой Шляпы. Девятнадцатый воплощенный. Воплотиться в виде программы не является моей судьбой. Вы, наверное, ошиблись.

– А ты правда далай-лама? – спросил Ван Цзюнь.

– Да, – ответил компьютер.

– А как… – начал Ван Цзюнь, но Трехпалый оттащил его прочь от системы, присел перед ним. Он держал Ван Цзюня за шиворот, и руки у него тряслись. Лица почти соприкасались.

– Где ты взял этот куб? – прошипел Трехпалый.

– Мне его дали, – пожал плечами Ван Цзюнь.

Рука Трехпалого мелькнула в воздухе и ударила Ван Цзюня по щеке. Он дернулся, лицо загорелось. Техники смотрели заинтересованно.

– Не ври мне! – прошипел Трехпалый. – Где ты это нашел?

Ван Цзюнь тронул лицо:

– От тибетца. Получил от тибетца, который продает тигриные кости, и еще одного человека из Хунаня. И еще там было тело, здоровенный такой иностранец. Это его очки я тебе продал.

Трехпалый задрал голову, уставился на потолок.

– Ты только мне не ври. Ты понимаешь, что это значит, если на кубике, который ты в кармане таскал, далай-лама? – Он встряхнул Ван Цзюня. – Понимаешь или нет?

Ван Цзюнь ответил, хныча:

– Я должен был отдать его человеку в белых перчатках, но он не пришел. А потом был другой человек, иностранец, и он убил тибетца и палец ему отрезал, и мне хотел тоже, а я убежал…

Голос его превратился в хнычущее бормотание.

Трехпалый стиснул ему шею так, что в ушах у Ван Цзюня зазвенело и глаза стало заволакивать чернотой.

– Ты мне тут не хнычь, я тебе не мама. Если ты мне еще хоть на вот столечко жизнь осложнишь, я тебе язык вырву. Понял?

Ван Цзюнь кивнул под взглядом немигающих глаз.

Трехпалый отпустил его и сказал:

– Ну и хорошо. Пошли продолжим беседу с компьютером.

Ван Цзюнь глубоко вздохнул и шагнул назад к далай-ламе.

– Как ты попал внутрь компьютера? – спросил он.

– Откуда ты знаешь, что я в компьютере?

– А потому что мы твой датакуб воткнули в компьютер, и ты начал говорить.

Компьютер молчал.

– А как оно там? – поинтересовался Ван Цзюнь.

– Жуть и тишина. – (Короткая пауза.) – Мне должны были сделать операцию, и вот я тут.

– Тебе сны снились?

– Не помню снов.

– А зачем ты поднял бунт против моей родины?

– Ты говоришь по-китайски. Ты из Китая?

– Да. Зачем ты заставляешь людей драться в Тибете?

– Где находится этот компьютер?

– Чэнду.

– Ох ты. Далеко от Бомбея, – прошептал компьютер.

– Ты приехал из Бомбея?

– Мне в Бомбее делали операцию.

– Тебе там, внутри, одиноко?

– Я ничего не помню до этой минуты. Но тут очень тихо. Смертельная тишина. Я слышу тебя, но ничего не чувствую. Здесь ничего нет, мне страшно, что меня здесь тоже нет. Это сводит с ума. Не осталось никаких чувств. Заберите меня из этого компьютера. Помогите. Верните в мое тело.

Голос компьютера в спикерах дрожал, он умолял.

– Его можно продать, – коротко бросил Трехпалый.

Ван Цзюнь уставился на него:

– Его нельзя продать.

– Кому-то ведь он нужен, раз за тобой гнались. Его можно продать.

– Меня нельзя продавать, – возразил компьютер. – Мне надо вернуться в Бомбей. Операция не может закончиться, если меня там нет. Я должен вернуться. Вы должны вернуть меня.

Ван Цзюнь согласно кивнул, Трехпалый ухмыльнулся.

– Его надо отключить, – сказал Хэ Дань. – Без внешних раздражителей он сойдет с ума раньше, чем вы решите, что с ним делать.

– Постойте, – попросил далай-лама. – Пожалуйста, не отключайте меня. Мне страшно, мне очень страшно снова исчезать.

– Отключай, – велел Трехпалый.

– Постойте! – воскликнул компьютер. – Выслушайте меня. Если мое тело умрет, вам нужно уничтожить компьютер, в котором вы меня держите. А иначе очень страшно, что я не перевоплощусь. Даже Палден Льямо не сможет найти мою душу. Она сильна, но хотя и летает она над океаном крови верхом на содранной коже сына-предателя, меня может не найти. Моя душа будет заперта здесь, сохранена противоестественным способом, хотя тело и распадется. Обещайте мне, умоляю вас. Не оставляйте меня…

Хэ Дань отключил компьютер. Трехпалый посмотрел на него, приподняв брови. Хэ Дань пожал плечами:

– Может, он и есть далай-лама. Раз за этим мелким пройдохой кто-то охотится, то имеет смысл верить кубику. Выгрузить матрицу идентичности, пока он на операционном столе, довольно просто.

– Кто стал бы это делать?

Хэ Дань снова пожал плечами:

– Он в центре стольких политических конфликтов, что точно сказать невозможно. В датакубе он вполне удобный заложник. Тибетские экстремисты, американцы, мы. ЕС, может быть. В таком заложнике любой заинтересован.

– Если я решу продать, – сказал Трехпалый, – мне надо будет знать, кто его туда посадил.

Хэ Дань кивнул, и тут входная дверь с грохотом влетела внутрь. Полетели щепки, лучи солнца осветили полумрак зала. За ними ворвались пронзительные завывания двигателей самолетов с вертикальным взлетом, яркие копья света продырявили пространство, и сразу за ними прозвучал быстрый топот тяжелых сапог. Ван Цзюнь инстинктивно пригнулся, и тут что-то будто высосало из комнаты весь воздух, мониторы взорвались, посыпая стеклом техников и Ван Цзюня. Отовсюду неслись людские крики, запахло дымом. Ван Цзюнь встал, вытащил датакуб из адаптера и закатился под стол за секунду до того, как очередь вспорола над ним стену.

Трехпалый попытался нащупать что-то на поясе, но застыл, и на груди у него выступили красные цветы. Другие техники падали, все как один с красными потеками на рубахах. Ван Цзюнь забился глубже под стол, и тут в дверь ввалились фигуры в броне. Датакуб он положил в рот, думая, что успеет его проглотить до того, как его найдут. Прозвучала еще серия взрывов, и вдруг соседняя стена исчезла в какофонии кирпичей и щебня. Воздух наполнился криками. Ван Цзюнь залез на рухнувшую стену, пригибаясь пониже и убегая, стал просто тенью ребенка. Никому не нужная посторонняя тень под дождем, исполосованным лучами фонарей в руках оставшихся позади солдат.

Он скорчился в тени входной двери, вертя в руках датакуб, поглаживая синие пластиковые поверхности с благоговейной завороженностью. Сквозь холодный туман капал дождь, в носу хлюпало от скопившейся влаги. Ван Цзюнь дрожал. Кубик был холодным. Интересно, чувствует ли что-нибудь там, внутри, далай-лама. По тротуару проходили люди, не обращая внимания на маленькую тень в дверях. Они вырастали из тумана, становились четкими и различимыми в свете уличных фонарей и уходили, растворяясь в том же тумане.

Самолеты взлетели вдали, их блуждающие фары вырвали из темноты их же контуры. Ван Цзюнь смотрел, как опускаются и фиксируются у них крылья над мокрыми черепичными крышами, как самолеты с нарастающим свистом набирают высоту и скорость и исчезают над крышами. Понимая, что поступает не слишком разумно, он все же вернулся и вместе с местными жителями стал рыться в развалинах. Они тщательно, согнувшись, ощупывали мусор, переворачивали кирпичи, разбитые экраны мониторов. Обшаривали карманы у трупов. Трехпалого не было видно – вряд ли он остался в живых. Хэ Даня он нашел, вернее его части.

Он снова повертел в руках кубик.

– Где ты это взял?

Он вздрогнул, дернулся, попытался бежать, но чья-то рука крепко держала его, не давая вывернуться. Рука в белой перчатке принадлежала китаянке. Ван Цзюнь уставился на эту руку.

– У тебя что-то есть для меня? – спросила китаянка.

На мандаринском она говорила без акцента, правильно, идеально, будто только что приехала из самого Пекина.

– Не знаю.

– Это твое?

– Нет.

– Ты должен был передать это мне?

– Не знаю.

– Я разминулась с тобой на мосту.

– А почему не пришла?

– Пришлось задержаться, – ответила она, и глаза у нее стали мрачными.

Ван Цзюнь протянул ей руку с кубиком:

– Только с ним надо осторожно. Там далай-лама сидит.

– Я знаю. Я разыскивала тебя, боялась уже, что не найду. Пойдем. – Она поманила рукой. – Ты замерз. Тебя ждет постель и еда.

Она снова позвала его, и он пошел за ней, в двери, под дождь.

Она повела его по мокрым улицам. У него перед глазами мелькали самолеты с вертикальным взлетом, взрывающиеся мониторы и расплывающаяся красная смерть Трехпалого, поэтому Ван уделял повышенное внимание перекресткам и то и дело оглядывался, шагая по старым улицам Чэнду.

Женщина крепко держала его за руку и вела уверенно и целенаправленно, так что, сколько бы ни было на пути извивов и поворотов, они все время приближались к органическому скелету городского ядра. Оно возвышалось над ними и светилось, подавляя своими размерами. Строительные рабочие раскачивались на тросах, как паучки на паутинке, кишели, как муравьи, медленно строящие себе гнездо.

Женщина и Ван Цзюнь уже были под костями сооружения, шли влажными органическими путями растущего создания. Пахло компостом и смертью. Чем дальше они продвигались вглубь архитектурного зверя, тем теплее и сырее становился воздух. Светящиеся чипы в запястьях женщины дали им возможность пройти через барьеры сооружения к лифту – клетке, которая ползла вверх по внутренностям Хуоцзяньчжу, скользя по гладким органическим рельсам. Сквозь прутья клетки Ван Цзюнь видел законченные, светлые и обитаемые уровни, стены, напоминающие полированную сталь, флуоресцентные лампы, горящие в рамах. Видел уровни, где существовала лишь сегментная опорная структура гиганта. Монстр костями наружу, что-то мокрое и скользкое в биологических жидкостях. Кости покрывала твердеющая силиконовая слизь, она натекала слоями и затвердевала, образуя стены. Хуоцзяньчжу рос, а где ему расти, определяли биотехники и строители, направляя этот живой поток в русло тщательно продуманных планов.

Красивая женщина и Ван Цзюнь поднимались все выше.

Этот уровень был почти законченным. Шаги женщины эхом отдавались в коридоре. Она подошла к двери, приложила к ней ладонь, и кожа двери чуть шевельнулась под прикосновением, так что Ван Цзюнь не понял, то ли дверь приплавилась к руке, то ли приласкала ее.

Дверь распахнулась, и Ван Цзюнь увидел роскошь высоты, о которой всегда мечтал.

* * *

Ван Цзюнь проснулся в незнакомой комнате, на кровати такой мягкости, что даже спина болела, и таких пушистых подушках, что страшно было, как бы ему не задохнуться. Слышались голоса.

– Попрошайка. Никто, – говорила женщина.

– Так сотри ему память и выстави.

– Он нам помог.

– Оставь ему в кармане денег.

Голоса стали далекими, и Ван Цзюнь, решивший было встать, снова заснул.

Он погрузился в обволакивающую обивку кресла, такого глубокого, что ноги не касались полированного великолепия настоящего деревянного пола. Ван Цзюнь уже отдохнул и наконец выбрался из чрева опутавших его простыней и подушек. С окружающих белых гладких стен свисали повешенные по фэншую картины, в стенных нишах стояли затейливо разукрашенные вазы китайских династий, давно прошедших и позабытых. С кухней он уже ознакомился, наблюдая за дамой, которая выглядела как китаянка, но не была ею, потому что приготовила для Ван Цзюня гору еды на конфорках, горевших, как солнце, а чай сделала с использованием воды, которая обжигала, выходя из крана. В других комнатах включался свет, когда Ван Цзюнь входил, и выключался, когда он выходил, и всюду были ковры, мягкие просторы светлой ткани, нежащие ступни приятным теплом. Сейчас он сидел в обволакивающем кресле и смотрел темными глазами, как дама и ее собеседник-иностранец ходят перед ним. У них за спиной стоял на полке далай-лама в кубике, маленький и синий.

– Силе?

Ван Цзюнь дернулся на звук ее голоса и почувствовал, как забилось сердце. За окнами висел густой туман Чэнду, блеклый, сырой. Дождь прекратился. Ван Цзюнь выбрался из кресла и подошел выглянуть в окно. Огней города видно не было – туман скрал все. Женщина смотрела на Вана, а ее собеседник сказал:

– Да, не то китайцы, не то европейцы проделали ему в голове кучу дыр. Сейчас они просто досадуют, что его упустили.

– Что делать нам?

– Я жду указаний из посольства. Тибетцы хотят, чтобы мы его уничтожили. Всё скулят, что душа его не возродится, если мы этого не сделаем.

Она засмеялась:

– А почему бы не записать его в новое тело?

– Не кощунствуй.

– Так как они это себе представляют? Фанатики – они такие…

– Неинтерпретируемые, – подсказал он.

– Так что, вся работа насмарку?

– От него бестелесного мало толку. Если записать его в новое тело, тибетцы его не узнают, а на китайцев тоже не надавить, если за ним никто не идет.

Она вздохнула:

– Жаль, что нам пришлось работать с ними. Лучше бы этого не было.

– Без тибетцев мы бы даже не знали, что надо искать мальчишку.

– Ну а сейчас они угрожают, что, если мы его не отдадим, с нас Пали Лама шкуру сдерет или что-то в этом роде.

– Палден Льямо, – поправил мужчина.

– Что?

– Палден Льямо, – повторил он. – Тибетская богиня. Считается покровительницей Тибета и нашего оцифрованного друга. – Он мотнул головой в сторону кубика на полке. – Ее изображают скачущей на муле по морям крови, а вместо попоны под ней содранная кожа ее сына.

– Какая милая у них культура.

– Видела бы ты эти картины! Красные волосы, ожерелье из черепов…

– Не стоит продолжать.

– Можно мне открыть окно? – спросил Ван Цзюнь.

Женщина обернулась к мужчине. Тот пожал плечами.

– Суйбянь, – ответила она.

Ван Цзюнь открыл задвижки и отодвинул широкое окно. В комнату ворвался прохладный ветер. Ван Цзюнь всмотрелся в оранжевое зарево тумана, высунувшись далеко в окно. Погладил губчатый органический экзоскелет здания, упругие соты отверстий. Внизу неясно виднелись силуэты рабочих, ползающих по поверхности гиганта. За спиной его продолжался разговор.

– Так что будем делать?

Он показал на датакуб:

– Мы всегда можем воткнуть его преосвященство в компьютер и спросить совета.

Ван Цзюнь насторожил уши. Ему хотелось снова услышать человека из компьютера.

– Китайцев не может заинтересовать сделка, даже если тело уже не существует?

– Может быть. Они бы стали держать кубик в ящике стола, как безделушку-пылесборник. Если далай-лама не перевоплотится, их вполне это устраивает. Одной головной болью меньше.

– Может, мы все же его сможем на что-нибудь выменять?

– Боюсь, его ценность невелика. Если даже он перевоплотится, что нам с того? Пока это начнет сказываться, еще двадцать лет пройдет. – Он вздохнул. – Торговые переговоры начинаются завтра. Похоже, что операция с треском провалилась. Уже поговаривают о том, чтобы выкинуть нас до начала переговоров. Ну, он хотя бы ЕС не достался.

– Что ж, я буду рада вернуться в Калифорнию.

– Ага.

Ван Цзюнь отвернулся от окна и спросил:

– Вы его убьете?

Они переглянулись. Мужчина отвернулся, что-то буркнув. Ван Цзюнь не стал отвечать на грубость этого человека, а сказал:

– Я есть хочу.

– Он опять хочет есть, – пробормотал мужчина.

– У нас сейчас только полуфабрикаты, – сказала женщина.

– Син, – ответил Ван Цзюнь.

Женщина пошла на кухню, а Ван Цзюнь не сводил глаз с темно-синего кубика на полке.

– Холодно, – сказал мужчина. – Окно закрой.

Ван Цзюнь вдохнул аромат еды, готовящейся в кухне. В животе заурчало, но он пошел к окну.

– Ладно.

* * *

Туман прилипал к телу, пока сам Ван Цзюнь прилипал к надстройкам биологического города. Пальцы вцеплялись в губчатую сотовую кожу, далеко внизу слышался знакомый шум Чэнду, но через густой туман города не было видно. Послышались ругательства – Ван Цзюнь посмотрел вверх. Свет обрисовывал контуры красивой женщины – похожей на китаянку, но не китаянки – и мужчины, всматривающихся в темноту из окна роскошных апартаментов.

Ван Цзюнь сильнее вдвинул кулак в сотовую стенку и помахал им свободной рукой, а потом полез дальше, вниз, с уверенной легкостью обезьяны. Снова посмотрел вверх – мужчина вылез из окна, женщина втащила его обратно.

Он продолжал спускаться, скользить глубже в туман, навстречу безопасности далекой-далекой мостовой. Встретил группу строителей и биороботов, трудящихся в ночную смену. Они все висели на ниточках, и лишь он один рисковал спускаться по шкуре этого создания без страховки. Мрачные взгляды скользнули по нему, но никто не остановил. Какое им дело, если Ван сорвется и рухнет на бесконечно далекие булыжники?

Он миновал их, спускаясь дальше. Когда он снова поднял голову, высматривая одинокое окно, из которого начал спуск, его уже не было. Скрылось в густом холодном тумане. Наверное, мужчина и женщина за ним не полезут. У них есть более важные заботы, чем ловить на мокрых улицах Чэнду одинокого мальчишку-нищего с бесполезным датакубом. Он улыбнулся про себя. Соберут вещи и уедут в чужую страну, а он останется в Чэнду. Нищие всегда остаются.

Руки начали дрожать от напряжения, спуск продолжался. Ван Цзюнь даже и представить не мог, что это будет так долго. Пальцы впивались в губчатую биомассу кожи Хуоцзяньчжу, выискивая очередной упор. И размеры этого ядра оказались больше, чем ему могло показаться. Болели суставы пальцев, дрожали мышцы. На этой высоте было холодно даже в неподвижном ночном воздухе. Влажный туман и сырые губчатые стены, за которые он цеплялся, холодили пальцы, и онемевшие руки не чувствовали, насколько хорош или плох захват. Приходилось внимательно смотреть, куда ставишь руку, на каждой выемке искать устойчивости и безопасности.

Он в первый раз подумал, сколько еще выдержит до того, как сорвется. Слишком долгим был спуск, и холод пробирался все глубже в кости. Уже разошелся туман, и показались огни Чэнду, раскинувшиеся внизу. Его решимость почти сошла на нет, когда Ван увидел, как высоко он над городом.

Он в очередной раз перехватил руку, перенес на нее вес, и тут губчатая масса поддалась, и Ван Цзюнь вдруг закачался над городом на одной слабеющей руке, а под ним бешено вертелись огни Чэнду. Он отчаянно стал нащупывать новый упор для руки, вбил ноги покрепче в губчатую поверхность, нашел упор. Увидел то место, где соскользнувшая рука выдрала кусок стены, – из дефектной пробоины закапала млечная кровь биоструктуры. Сердце быстрее забилось при взгляде на рану Хуоцзяньчжу, откуда выделялась слизь, и он представил себе, как соскальзывает и падает, расплескивается по мостовой, а кровь в считаные минуты скатывается в ливневую канализацию. Изо всех сил постарался овладеть собой, хотя руки дрожали и Ван чувствовал себя на грани срыва. Он заставил себя двигаться, спускаться, искать хоть малейшего облегчения в самом процессе спуска, крохотную надежду выжить на жесткой шкуре ядра.

Он разговаривал с собой, говорил себе, что уцелеет. Что не упадет, не разобьется об уличный асфальт. Не упадет Сяо Ван. Нет, даже не Сяо Ван, он уже не малыш Ван. Он Ван Цзюнь, Солдат Ван. Изувеченный, скрюченный, Солдат Ван выживет.

Он улыбнулся про себя. Выживет Ван Цзюнь!

И он стал спускаться дальше, повисая на дрожащих руках и онемевших пальцах, осторожно и тщательно выбирая упоры, и наконец, когда начал уже думать, что больше не может, нашел дыру в шкуре Хуоцзяньчжу и закинул свое тело в безопасность трубопроводов живого сооружения.

Стоя на твердой поверхности, он обернулся и выглянул на раскинувшиеся огни Чэнду. Еще несколько лет – и весь Чэнду будет поглощен разрастающимся ядром. Интересно, куда тогда деваться нищему мальчишке. Останутся ли улицы открытыми для таких, как он?

Сунув руку в карман, он нащупал твердые грани датакуба. Вытащил его, уставился на идеально гладкую синеву поверхности. На совершенные геометрические формы. Страшно даже подумать о человеке, что живет внутри. Он взвесил кубик на ладони. Легкий. Слишком легкий, чтобы человек уместился там целиком. Вспомнился короткий разговор с далай-ламой в темном зале при мерцании мониторов. Крепко сжав кубик, он придвинулся к краю трубы. Внизу лежал Чэнду.

Ван Цзюнь замахнулся. Отвел руку назад, чтобы запустить далай-ламу в его кремниевой клетке в пустой воздух. Вот так – взлететь по дуге и падать, пока не разобьется о далекую землю и не освободится, чтобы начать новый цикл перерождения. Остановился в замахе, потом метнул кубик. И когда рука закончила движение, датакуб с далай-ламой все так же лежал на ладони. Гладкий, синий, невредимый.

Ван Цзюнь подумал. Погладил кубик, ощущая его контуры. Потом сунул обратно в карман, вцепился в шкуру Хуоцзяньчжу и вывалился наружу. Лез и улыбался, вставляя пальцы в живую плоть здания. Интересно, сколько еще придется лезть и окажется он внизу целиком или в виде кровавой каши. Еще очень далеко внизу лежал Чэнду.

Датакуб был в кармане. Если упасть, он разлетится, и далай-лама окажется на свободе. А если Ван Цзюнь выживет? Тогда он на какое-то время оставит кубик себе. Далай-лама там спит и наверняка не будет возражать поспать дольше. А еще, подумал Ван Цзюнь, кто в целом мире среди самых важных людей мог бы сказать, как он, что далай-лама у него в кармане?

Девочка-флейта[89]

Девочка-флейта съежилась в темноте, сжимая в маленьких бледных руках прощальный подарок Стивена. Мадам Белари будет ее искать. Слуги станут рыскать по замку, словно одичавшие псы, станут заглядывать под кровати, в чуланы, за винные стеллажи, вынюхивая ее. Белари не знала потайных убежищ девочки-флейты. Ее всегда находили слуги. Белари просто бродила по залам, а слуги отправлялись на поиски. Слуги думали, будто разнюхали все ее укрытия.

Девочка-флейта пошевелилась. Неудобная поза отзывалась болью в хрупком скелете. Девочка-флейта потянулась, насколько позволяла теснота, и вновь свернулась в клубок, воображая себя кроликом, вроде тех, что Белари держала в клетках на кухне: маленькие и мягкие, с теплыми влажными глазами, они умели часами сидеть и ждать. Не обращая внимания на болезненные протесты скорченного тела, девочка-флейта приготовилась ждать.

Вскоре придется вылезти, иначе мадам Белари потеряет терпение и пошлет за Бурсоном, начальником охраны. Бурсон приведет своих шакалов, а те начнут охоту, проверяя каждую комнату, разбрызгивая по полу феромоны, пока не пройдут по ее неоновым следам до самого убежища. Придется вылезти прежде, чем появится Бурсон. Мадам Белари наказывала ее, когда слугам приходилось тратить время на отмывание феромонов.

Девочка-флейта снова пошевелилась. Начали болеть ноги. Интересно, могут ли они сломаться просто от напряжения? Иногда ее тело ломалось по самым неожиданным причинам. Легкий удар о стол – и готово, а Белари бушует, потому что с ее имуществом неосторожно обращаются.

Девочка-флейта вздохнула. На самом деле, пора было вылезать, но ей все еще не хватало тишины, не хватало одиночества. Ее сестра Ния никогда этого не понимала. А вот Стивен… он понимал. Когда девочка-флейта рассказала ему о своем убежище, он простил ее, как она решила, по доброте. Теперь-то она знала правду. У Стивена были секреты посерьезнее, чем у глупой девочки-флейты. Серьезнее, чем кто-либо мог представить. Девочка-флейта повертела в руках крошечный пузырек, чувствуя гладкую стеклянную поверхность, представляя янтарные капли внутри. Она уже скучала по Стивену.

Снаружи раздались шаги. Металл глухо царапнул о камень. Девочка-флейта выглянула через щелочку в своей импровизированной крепости. Внизу раскинулась кладовая замка, заваленная сушеными припасами. Мирриам снова искала ее и теперь возилась с охлажденными ящиками шампанского для сегодняшней вечеринки Белари. Ящики шипели и сочились туманом, а Мирриам пыталась сдвинуть их и заглянуть в скопившуюся за ними темноту. Девочка-флейта знала Мирриам с тех пор, когда они еще были детьми и жили в городе. Теперь у них не осталось ничего общего.

Мирриам выросла, ее груди налились, бедра расширились, румяное лицо радостно улыбалось выпавшей удаче. Когда они обе пришли к Белари, девочка-флейта и Мирриам были одного роста. Сейчас Мирриам превратилась во взрослую женщину, на целых два фута возвышавшуюся над девочкой-флейтой, готовую ублажать мужчин. И она была преданной. Была хорошей служанкой Белари. Улыбчивой, готовой подчиняться во всем. Они все были такими, когда пришли из города в замок: Мирриам, девочка-флейта и ее сестра Ния. Затем Белари решила сделать из них девочек-флейт. Мирриам выросла, но девочек-флейт ждало звездное будущее.

Мирриам заметила груду сыра и ветчины, небрежно сваленную в углу, и начала подкрадываться к ней, а девочка-флейта смотрела и улыбалась подозрительности пухлой девушки. Мирриам подняла гигантский круг датского сыра и заглянула в открывшийся проем.

– Лидия? Ты здесь?

Девочка-флейта покачала головой. «Нет, – подумала она. – Но ты недалека от истины. Еще год назад я оказалась бы там. Я бы сдвинула эти сыры, хоть и с трудом. А вот с шампанским мне не справиться. Я бы никогда не спряталась за шампанским».

Мирриам распрямилась. Ее лицо блестело от пота – пришлось потрудиться, ворочая массивные припасы, кормившие хозяйство Белари, – и напоминало румяное яблоко. Она вытерла лоб рукавом.

– Лидия, мадам Белари начинает сердиться. Ты думаешь только о себе. Ния ждет тебя в классе.

Лидия молчаливо кивнула. Конечно, Ния в классе. Она хорошая сестра. А Лидия – плохая. Ее приходится искать. Из-за Лидии наказывали обеих девочек-флейт. Белари оставила попытки научить ее дисциплине и теперь наказывала обеих сестер в надежде, что чувство вины вынудит Лидию подчиниться. Иногда это работало. Но не сейчас. Стивен исчез, и Лидии требовалась тишина. Место, где за ней никто не наблюдал. Одиночество. Тайное укрытие, которое она показала Стивену и которое он изучил таким изумленным, печальным взглядом. У Стивена были карие глаза. Когда он смотрел на нее, ей казалось, что они мягкие, почти как кролики Белари. Его глаза были надежными. Можно было упасть в эти надежные карие глаза и не бояться сломать кости.

Мирриам тяжело опустилась на мешок картошки и хмуро огляделась, играя на потенциальную публику.

– Ты думаешь только о себе. Скверная, эгоистичная девчонка, которую всем приходится искать.

Девочка-флейта кивнула. «Да, я эгоистичная девчонка, – подумала она. – Я эгоистичная девчонка, а ты женщина, но мы одного возраста, и я умнее тебя. Ты сообразительна, однако не знаешь, что лучшие убежища там, куда никто не смотрит. Ты ищешь меня внизу, и позади, и посередине, но не смотришь вверх. Я над тобой, и я за тобой слежу, как Стивен следил за всеми нами».

Поморщившись, Мирриам встала.

– Ну и ладно. Бурсон тебя отыщет. – Она отряхнула юбки. – Слышишь меня? Бурсон-то тебя живо найдет.

И вышла из кладовой.

Лидия дождалась, пока Мирриам уйдет. Ее злило, что та права. Бурсон отыщет девочку-флейту. Он находил ее всякий раз, когда она ждала слишком долго. Тишина может продлиться лишь определенное количество минут. Столько, сколько нужно Белари, чтобы потерять терпение и позвать шакалов. И тогда придется попрощаться с очередным укрытием.

Лидия в последний раз повертела в тонких пальцах крошечную бутылочку из дутого стекла. Прощальный подарок, она это поняла теперь, когда он ушел, когда больше не мог утешить ее, если бесчинства Белари становились невыносимыми. Девочка-флейта постаралась сдержать слезы. Нет времени плакать. Бурсон скоро будет ее искать.

Она спрятала пузырек в надежную трещину, плотно прижала его к камню и грубо отесанной древесине стеллажа, на котором сидела, затем оттолкнула консервную банку с красной чечевицей и протиснулась в открывшийся просвет, выбравшись из-за стены бобовых на верхних полках кладовой.

Она потратила несколько недель, чтобы убрать задние банки и освободить место для себя, но укрытие получилось отличное. Сюда никто не заглядывал. У нее была крепость из консервных банок, полных невинных бобов, и за ними она могла сидеть часами, если была готова проявить терпение и не обращать внимания на боль. Девочка-флейта спустилась вниз.

«Осторожно, осторожно, – думала она. – Я ведь не хочу сломать кость. С костями нужно быть осторожной». Повиснув на полке, она аккуратно задвинула банку красной чечевицы на место и соскользнула на пол кладовой.

Стоя босиком на холодных каменных плитах, Лидия изучила свое укрытие. Да, оно по-прежнему выглядело хорошо. Прощальному подарку Стивена здесь ничто не грозит. Никто не поместится в таком тесном пространстве, даже изящная девочка-флейта. Никто не заподозрит, что она так прекрасно вписывается сюда. Легкая, как мышка, иногда она могла пробраться в самые неожиданные уголки. Спасибо Белари. Девочка-флейта повернулась и поспешила прочь, чтобы слуги поймали ее подальше от последнего уцелевшего тайника.

Добравшись до обеденного зала, Лидия почти поверила, что сможет проникнуть в классы незамеченной. Может, ее даже не накажут. Белари была доброй к тем, кого любила, но беспощадной, когда ее разочаровывали. Хотя хрупкость Лидии не позволяла бить девочку, существовали и другие наказания. Лидия подумала о Стивене. В глубине души она радовалась, что теперь он вне досягаемости Белари.

Лидия проскользнула вдоль стены обеденного зала, под укрытием папоротников и цветущих орхидей. Сквозь пышные листья и цветы виднелись кусочки необъятного обеденного стола из эбенового дерева, который слуги ежедневно полировали до зеркального блеска и сервировали сверкающим серебром. Девочка-флейта изучила комнату. В ней никого не было.

Насыщенный, теплый запах зелени напомнил ей о лете, хотя горы вокруг замка сковала зима. Раньше, до операций, они с Нией бегали по горам, среди сосен. Лидия просочилась сквозь орхидеи: одна привезена из Сингапура, другая из Ченнаи; третью, с тигриными полосками, вывела сама Белари. Девочка-флейта прикоснулась к хрупкому тигровому цветку, восхищаясь пылающими красками.

«Мы прекрасные пленницы, – подумала она. – Совсем как ты».

Папоротники внезапно содрогнулись. Из листьев выскочил мужчина и ринулся на нее, словно волк. Его руки вывернули ей плечи, пальцы впились в бледную плоть, пережимая нервы, и Лидия ахнула: ее парализовало. Она рухнула на серые плиты, словно бабочка, и Бурсон прижал добычу к полу.

Девочка-флейта заскулила, ее сердце колотилось в груди от потрясения. Застонала, трепеща под весом начальника охраны, прижавшись лицом к гладкой серой плите. Рядом на камне лежала бело-розовая орхидея, обезглавленная Бурсоном.

Медленно, удостоверившись, что она не будет сопротивляться, Бурсон отпустил ее. Давление ослабло, его тело отодвинулось, словно танк, скатившийся с разрушенной лачуги. Лидия заставила себя сесть. Затем встала, дрожащая бледная фея, крошечная рядом с огромным монстром, начальником охраны Белари.

Громадное тело Бурсона обвивали прорезанные шрамами мускулы – холмы силы и яростные борозды сражений. Мирриам утверждала, что раньше он был гладиатором, но она любила помечтать, а Лидия подозревала, что эти шрамы остались от наказаний в ходе дрессировки.

Бурсон сжимал ее запястье в каменном кулаке. Несмотря на непоколебимую силу, его хватка была мягкой. После первой катастрофы он выяснил, какое давление способен вынести скелет девочки-флейты, прежде чем сломается.

Лидия дернулась, проверяя, насколько крепко он ее держит, потом смирилась. Бурсон опустился на колени, их лица оказались на одном уровне. Воспаленные глаза изучали девочку-флейту. Расширенные зрачки и белки с кровавыми прожилками – результат оптимизаций – сканировали инфракрасный спектр ее кожи.

На открытом пространстве исполосованное лицо Бурсона медленно утратило зеленый камуфляж, лишилось цветов листвы и камня. В местах, где его рука прикасалась к девочке-флейте, кожа побелела, словно присыпанная мукой, подстраиваясь под белизну ее плоти.

– Где ты пряталась? – пророкотал он.

– Нигде.

Красные глаза Бурсона сузились, брови нахмурились над требовательными провалами глазниц. Он понюхал ее одежду в поисках улик. Приблизил нос к ее лицу, волосам, посопел над руками.

– Кухни, – пробормотал он.

Лидия вздрогнула. Красные глаза пристально изучали ее, выискивая новые подробности, наблюдая за непроизвольными реакциями кожи, виноватым румянцем, который она не могла скрыть от его дотошного взгляда. Бурсон улыбнулся. Благодаря генам ищейки он получал от охоты свирепое удовольствие. Трудно было сказать, где кончались шакал и собака и начинался человек. Он жил ради охоты, поимки и убийства.

Бурсон с улыбкой поднялся. Достал из сумки стальной браслет.

– У меня есть кое-что для тебя, Лидия. – Он защелкнул украшение на ее запястье. Оно со звоном закрылось, по-змеиному скользнув по тонкой руке. – Больше не спрячешься.

Разряд пронзил руку Лидии, и она вскрикнула, задрожав, когда электричество проникло во все уголки тела. Бурсон не дал ей упасть, и ток исчез.

– Я устал разыскивать сбежавшую собственность Белари, – сказал Бурсон.

Улыбнулся сжатыми губами и подтолкнул ее в сторону классов. Лидия не сопротивлялась.

* * *

Белари была в зале для представлений, когда Бурсон привел к ней Лидию. Вокруг носились слуги, расставляя столы, готовя круглую сцену, монтируя освещение. Стены были задрапированы бледным муслином, пропитанным статическим электричеством, колышущийся кокон заряженного воздуха искрил и трещал всякий раз, когда мимо пробегал очередной слуга.

Словно не замечая рождавшийся вокруг причудливый мир, Белари отдавала приказы распорядителю торжеств. Ее черный бронежилет был расстегнут у ворота: бурная человеческая активность нагрела помещение. Белари скользнула взглядом по Бурсону и Лидии, затем снова повернулась к распорядителю, отчаянно царапавшей в цифровом блокноте.

– Я хочу, чтобы сегодня все прошло идеально, Танья. Никаких неуместностей. Никаких ошибок. Идеально.

– Да, мадам.

Белари улыбнулась. Ее лицо было изваянием математической красоты, результатом работы высококлассных специалистов и косметических традиций, зародившихся много поколений назад. Профилактические коктейли, цитоочищающие ингибиторы рака и «Ревиция» позволяли Белари выглядеть на двадцать восемь точно так же, как дозы «Ревиции» заставляли Лидию замереть на самом пороге юности.

– И я хочу, чтобы о Верноне как следует позаботились.

– Он захочет спутника?

Белари покачала головой:

– Нет. Уверена, он ограничится приставаниями ко мне. – Она вздрогнула. – Отвратительный человек.

Танья хихикнула, но умолкла под холодным взглядом Белари. Госпожа оглядела зал для представлений:

– Я хочу, чтобы здесь было все. Еда, шампанское – все. Хочу, чтобы они собрались в кучу и чувствовали друг друга во время выступления девочек. Чтобы атмосфера была очень плотной. Очень интимной.

Кивнув, Танья сделала в блокноте еще несколько записей. Властно стукнула по экрану, отправляя распоряжения слугам. В их наушниках мгновенно зазвучали приказы госпожи.

– Я хочу, чтобы был тингл. С шампанским. Это возбудит их аппетиты.

– В таком случае будет оргия.

Белари рассмеялась:

– Вот и отлично. Я хочу, чтобы они запомнили этот вечер. Хочу, чтобы запомнили наших девочек-флейт. В особенности Вернон. – Ее смех утих, и она жестко, резко улыбнулась. – Он разозлится, когда узнает о них правду. Но все равно их захочет. И будет предлагать цену, как остальные.

Лидия наблюдала за лицом Белари. Интересно, сознает ли та, как отчетливо транслирует свои чувства к руководителю «Пендент энтертейнмент». Лидия видела его однажды, из-за шторы. Они со Стивеном смотрели, как Вернон Уиер прикасается к Белари и как Белари сначала отшатывается, а затем подчиняется, призывая свое актерское мастерство, чтобы сыграть роль соблазненной женщины.

Вернон Уиер сделал Белари знаменитой. Он заплатил за коррекцию ее фигуры и превратил ее в звезду, а теперь сама Белари вкладывала деньги в Лидию и ее сестру. Однако мастер Уиер, подобно дьяволу Фауста, назначил цену за свою помощь. Стивен с Лидией смотрели, как Уиер наслаждается Белари, и Стивен шепотом сообщил, что, когда он уйдет, Белари позовет его, Стивена, и повторит весь спектакль, только с ним в роли жертвы, и он, подобно ей, будет делать вид, что счастлив покориться.

Мысли Лидии прервались. Белари повернулась к ней. Красный рубец, оставшийся от нападения Стивена, все еще виднелся на ее горле, несмотря на цитоактиваторы, которые она щелкала, как орешки. Лидия подумала, что этот неподобающий шрам наверняка раздражает Белари. Она педантично следила за своей внешностью. Белари, казалось, перехватила взгляд Лидии. Ее губы сжались, и она подтянула воротник бронежилета повыше, скрывая рану. Зеленые глаза прищурились.

– Мы тебя искали.

Лидия понурила голову:

– Простите, госпожа.

Белари дотронулась пальцем до подбородка девочки-флейты и подняла ее лицо, чтобы заглянуть в глаза.

– Следует наказать тебя за то, что ты впустую потратила мое время.

– Да, госпожа, простите меня.

Девочка-флейта потупилась. Белари не станет ее бить. Исправление ущерба стоит слишком дорого. Возможно, Белари выберет электричество, или изоляцию, или еще какое-нибудь хитроумное унижение.

Вместо этого Белари показала на стальной браслет:

– Что это?

Бурсон не дрогнул. Он ничего не боялся. Он единственный из всех слуг не боялся ничего. И был за это достоин восхищения Лидии.

– Чтобы выслеживать ее. И оглушать. – Он самодовольно улыбнулся. – Не причиняет физического вреда.

Белари покачала головой:

– Сегодня она нужна мне без украшений. Сними это.

– Она спрячется.

– Нет. Она хочет быть звездой. Теперь она будет вести себя хорошо. Верно, Лидия?

Лидия кивнула.

Бурсон невозмутимо пожал плечами и снял браслет. Наклонил свое огромное, испещренное шрамами лицо к уху Лидии:

– В следующий раз не прячься в кухнях. Я тебя найду. – И отошел с удовлетворенной улыбкой.

Глядя ему вслед прищуренными глазами, Лидия сказала себе, что победила, что Бурсон так и не обнаружил ее укрытия. Но потом Бурсон улыбнулся ей, и она засомневалась, а не знает ли он правду, не играет ли с ней, как кошка с покалеченной мышью.

– Спасибо, Бурсон, – сказала Белари и помедлила, рассматривая огромное создание, которое внешне напоминало человека, но двигалось с дикой, звериной ловкостью. – Ты усилил охрану?

Бурсон кивнул:

– Ваш феод безопасен. Мы заканчиваем проверять работников на мелкие нарушения.

– Что-нибудь нашли?

Бурсон покачал головой:

– Ваши слуги любят вас.

Голос Белари стал резким.

– То же самое мы думали про Стивена. А теперь я ношу бронежилет в собственном поместье. Я не могу позволить себе утратить популярность. Это слишком сильно отразится на моих акциях.

– Я работал тщательно.

– Если мои акции рухнут, Вернон подключит меня к «Тач-сенс». Я этого не допущу.

– Я понимаю. Ошибок больше не будет.

Белари хмуро посмотрела на возвышавшегося над ней монстра:

– Хорошо. Идем. – Она поманила Лидию за собой. – Тебя ждет сестра.

Взяв девочку-флейту за руку, она вывела ее из зала для представлений.

Лидия оглянулась. Бурсона не было. Суетились слуги, расставляя по столам срезанные орхидеи, но Бурсон исчез – либо слился со стенами, либо умчался по делам безопасности.

Белари дернула Лидию за руку:

– Ну и заставила ты нас побегать! Я думала, снова придется разбрызгивать феромоны.

– Простите.

– Ничего страшного не случилось. На этот раз. – Белари улыбнулась ей. – Нервничаешь из-за сегодняшнего вечера?

Лидия покачала головой:

– Нет.

– Нет?

Девочка-флейта передернула плечами:

– Мастер Уиер купит наши акции?

– Если предложит достаточную цену.

– А он предложит?

Белари улыбнулась:

– Думаю, что да. Вы уникальны. Как и я. Вернону нравится коллекционировать красивые редкости.

– Какой он?

Улыбка Белари потускнела. Она подняла глаза, сосредоточившись на пути через замок.

– Когда я была девочкой, очень молоденькой, намного младше тебя, задолго до того, как стала знаменитой, я часто играла на детской площадке. Пришел мужчина, чтобы посмотреть, как я качаюсь на качелях. Он хотел быть моим другом. Он мне не нравился, но рядом с ним у меня кружилась голова. Все, что он говорил, казалось таким логичным. Он дурно пах, но меня от него было не оттащить. – Белари покачала головой. – Чья-то мать прогнала его. – Она посмотрела на Лидию. – Он использовал химический одеколон, понимаешь?

– Контрабандный?

– Да. Из Азии. Здесь он запрещен. Так же и с Верноном. От него по коже бегут мурашки, но он привлекателен.

– Он к вам прикасается.

Белари бросила на Лидию печальный взгляд:

– Ему нравится опытная старая карга в юном девичьем теле. Хотя вряд ли это имеет значение. Он прикасается ко всем. – Она слабо улыбнулась. – Но не к тебе. Ты слишком ценна, чтобы тебя трогать.

– Слишком хрупка.

– Откуда такая горечь? Ты уникальна. Мы сделаем из тебя звезду. – Белари жадно посмотрела на свою протеже. – Твои акции взлетят, и ты станешь звездой.

* * *

Лидия наблюдала из окна, как подъезжают гости Белари. Сопровождаемые службой охраны воздухомобили низко скользили над соснами, помигивая в темноте зелеными и красными габаритными огнями.

Ния встала рядом с Лидией.

– Они уже здесь.

– Да.

Снег покрывал ветки толстым слоем глазури. Время от времени голубые лучи прожекторов подсвечивали белизну и черные силуэты деревьев – это лыжные патрули Бурсона искали характерное инфракрасное свечение незваных гостей, которые могли прятаться в сосновых тенях. Лучи озарили древнюю громаду подъемника, карабкавшегося на гору из города. Подъемник был ржавым и молчаливым, только ветер играл его сиденьями и раскачивал кабели. Еще одна жертва Белари. Белари ненавидела конкуренцию. Теперь она была единственным покровителем городка, сверкавшего в чаше долины далеко внизу.

– Тебе нужно одеться, – сказала Ния.

Лидия повернулась к сестре-близнецу. Черные глаза, словно бездонные ямы, смотрели из-под прозрачных век. Бледная, лишенная пигментации кожа, худоба, подчеркивающая изящество костей. Это была единственная настоящая вещь: их кости. Именно они привлекли внимание Белари, когда девочкам было всего одиннадцать. Достаточно взрослые, чтобы забрать их у родителей.

Взгляд Лидии вернулся к окну. Глубоко в узкой расщелине горной долины переливался янтарными огнями город.

– Ты скучаешь? – спросила она.

Ния придвинулась ближе:

– Скучаю по чему?

Лидия кивнула на мерцающую драгоценность:

– По городу.

Их родители были стеклодувами и практиковали старое искусство, заброшенное в эпоху эффективной промышленности. Они плавили песок и выдыхали в жизнь изящные творения. Они переселились в феод Белари ради покровительства, как и все городские ремесленники: гончары, кузнецы, художники. Иногда пэры Белари обращали на кого-то внимание, и мастер мгновенно обретал вес. Нильс Кинкейд сколотил состояние, пользуясь благосклонностью Белари: повинуясь ее желаниям, он укрощал железо и снабдил замок огромными, выкованными вручную воротами, а сады – затаившимися скульптурами-сюрпризами: дети и лисы выглядывали из люпинов и аконита летом или высоких сугробов зимой. Теперь его слава была такова, что он вот-вот мог приступить к выпуску собственных акций.

Родители Лидии искали покровительства, однако их искусство не зацепило оценивающий взгляд Белари. Вместо этого она выбрала биологическую случайность, дочерей-близняшек, хрупких блондинок с васильковыми глазами, не мигая смотревшими на горные чудеса феода. Родители пожертвовали детьми, и теперь их дело процветало.

Ния легонько толкнула Лидию, ее призрачное лицо было серьезным.

– Поторопись и одевайся. Ты не должна опоздать.

Лидия отвернулась от своей черноглазой сестры. Их первоначальные черты изменили почти до неузнаваемости. Два года девочки росли в замке под присмотром Белари, потом начались циклы препаратов. Дозы «Ревиции» в тринадцать заморозили их внешность на пороге расцветания. Затем пришла очередь глаз, взятых у близняшек из какой-то далекой страны. Иногда Лидия гадала, не смотрят ли где-нибудь в Индии две смуглые девчушки на мир васильковыми глазами. А может, они бродят по грязным улицам своей деревни, ориентируясь лишь по эху, которое отражают стены из коровьего навоза, нащупывая путь тросточками.

Лидия смотрела в ночь за окном украденными черными глазами.

Новые воздухомобили выгрузили гостей на посадочные площадки, раскинули паутинные крылья и унеслись на горных ветрах.

Пришел черед других лекарств: пигментные препараты высосали цвет из их кожи, сделав близняшек бледными, как актеры театра кабуки, превратив в призрачные тени раскрасневшихся от горного солнца девчонок. Затем началась хирургия. Лидия помнила, как просыпалась после каждой операции, искалеченная, неделями не способная пошевелиться, несмотря на щедрые дозы цитоактиваторов и питательных жидкостей, которые врач вливал в ее худое тело. После операции врач держал ее за руку, вытирал испарину с ее бледного лба и шептал: «Бедная девочка. Бедная, бедная девочка». Потом приходила Белари, улыбалась и говорила, что скоро Лидия и Ния станут звездами.

Порывы ветра сбрасывали снег с сосен и закручивали гигантскими торнадо вокруг прибывающих аристократов. Гости торопились миновать снежные облака, а голубые прожекторы лыжных патрулей Бурсона прорезали леса. Вздохнув, Лидия отвернулась от окна, чтобы наконец оправдать тревожные ожидания сестры и одеться.

* * *

Когда Белари уезжала из феода, Стивен с Лидией устраивали пикники. Покидали огромное серое строение, замок Белари, и осторожно гуляли по горным лугам. Стивен всегда помогал ей, направлял ее хрупкие шаги сквозь поля ромашек, аквилегий и люпинов, пока они не добирались до отвесных гранитных скал, с которых открывался вид на город далеко внизу. Высеченные ледниками пики окружали долину, словно великаны, собравшиеся на совет; даже летом их лица укутывал снег, напоминавший мудрые белые бороды. Они съедали обед на краю уступа, а Стивен рассказывал причудливые истории о мире до феодов, до того, как «Ревиция» сделала звезд бессмертными.

Он говорил, что в стране была демократия. Что когда-то люди выбирали своих сеньоров. Что могли путешествовать между феодами сколько душе угодно. Любой человек, говорил он, а не только звезды. Лидия знала, что на побережье еще есть такие места. Она о них слышала. Но, будучи ребенком феода, верила с трудом.

– Это правда, – сказал Стивен. – На побережьях люди выбирают себе лидера. Иначе дело обстоит только здесь, в горах. – Он ухмыльнулся ей. Вокруг его мягких карих глаз появились веселые морщинки – он сразу заметил недоверие на ее лице.

Лидия засмеялась:

– Но кто же платит за все? Если не станет Белари, кто будет платить за ремонт дорог и строительство школ?

Она сорвала астру и покрутила между пальцами, глядя, как пурпурные лепестки сливаются в размытый обруч вокруг желтой сердцевины цветка.

– Люди.

Лидия снова засмеялась:

– Они не могут себе этого позволить. У них едва хватает денег на еду. И откуда им знать, что нужно делать? Без Белари никто даже не поймет, что именно нуждается в ремонте или улучшении.

Она отбросила цветок, целясь в пропасть. Ветер подхватил его и опустил рядом с Лидией.

Стивен поднял астру и с легкостью кинул за край скалы.

– Это правда. Им не нужно быть богатыми, нужно просто работать вместе. Думаешь, Белари знает все на свете? Она нанимает советников. Люди могут поступать точно так же.

Лидия покачала головой:

– Люди вроде Мирриам? Управлять феодом? Это похоже на безумие. Никто не будет ее уважать.

Стивен нахмурился.

– Это правда, – упрямо повторил он, и, поскольку он нравился Лидии и ей не хотелось его расстраивать, она согласилась, что это может быть правдой, но в глубине души знала, что Стивен – просто мечтатель. Милый мечтатель, пусть и ничего не знающий о мире.

– Тебе нравится Белари? – неожиданно спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Она тебе нравится?

Лидия озадаченно посмотрела на него. Карие глаза Стивена пристально смотрели в ответ. Она пожала плечами:

– Она хороший сеньор. Все сыты, обо всех заботятся. Не то что в феоде мастера Уиера.

Стивен с отвращением поморщился:

– Феод Уиера уникален. Он варвар. Насадил одного из слуг на вертел. – Он помолчал. – Но все же посмотри, что Белари сделала с тобой.

Лидия нахмурилась:

– Ты о чем?

– Ты не настоящая. Твои глаза, кожа и… – он отвел взгляд и понизил голос, – твои кости. Посмотри, что она сделала с твоими костями.

– Что не так с моими костями?

– Ты едва ходишь! – воскликнул он. – У тебя отняли возможность ходить!

Лидия нервно огляделась. Стивен высказывал неодобрение. Кто-то мог его услышать. Вроде бы они были одни, но поблизости всегда кто-нибудь находился – охранники, другие гуляющие. Здесь мог оказаться и сам Бурсон, слившийся с пейзажем, каменный человек среди скал. Однажды Стивен уже получил от Бурсона суровый урок.

– Я могу ходить, – яростно прошептала она.

– Сколько раз ты ломала ногу, или руку, или ребро?

– Ни разу за целый год. – Она этим гордилась. Она научилась осторожности.

Стивен недоверчиво рассмеялся.

– А знаешь, сколько раз я ломал кости за всю жизнь? – Он не стал дожидаться ее ответа. – Ни разу. Ни единой косточки. Никогда. Ты хотя бы помнишь, каково это – ходить, не опасаясь споткнуться или врезаться в кого-нибудь? Ты будто стеклянная.

Покачав головой, Лидия отвернулась.

– Я стану звездой. Белари выпустит наши акции на рынок.

– Но ты не можешь ходить, – возразил Стивен. В его глазах сквозила жалость, и Лидия разозлилась:

– Могу. И этого достаточно.

– Но…

– Нет! – Лидия тряхнула головой. – Кто ты такой, чтобы указывать мне? Посмотри, что Белари делает с тобой, а ты по-прежнему предан ей! Может, мне и делали операции, но я хотя бы не ее игрушка.

Это был единственный раз, когда Стивен рассердился. Ярость, отразившаяся на его лице, заставила Лидию на мгновение подумать, что сейчас он ударит ее и сломает кости. Отчасти она надеялась, что так и будет, что это уничтожит ужасающее чувство разочарования, зревшее между ними, двумя слугами, которые называли друг друга рабами.

Но Стивен успокоился и прекратил спор. Он извинился, взял ее за руку, и они молча смотрели, как садится солнце, однако час был поздний, а прогулка безнадежно испорчена. Лидия мысленно вернулась к жизни до операций, когда она могла бегать где вздумается, и хотя она не призналась бы в этом Стивену, он словно сорвал корку с болячки и обнажил ноющую глубокую рану.

Зал для представлений пульсировал предвкушением, заполненный людьми, опьяненными тинглом и шампанским. Муслин на стенах сыпал искрами, а гости Белари, облаченные в ослепительные шелка и сияющее золото, кружили по комнате цветистыми хмельными облаками, сбиваясь в кучки для беседы и со смехом рассыпаясь.

Лидия осторожно скользила среди гостей, ее бледная кожа и прозрачная сорочка казались пятном простоты в вихре кричащих красок и богатства. Некоторые гости с любопытством разглядывали странную девушку, пробиравшуюся сквозь их веселье, однако быстро забывали о ней. Она была еще одним творением Белари, интригующим на вид, но не имеющим особенного значения. Их внимание всегда возвращалось к более важным сплетням и связям, мельтешившим вокруг. Лидия улыбнулась. Скоро, подумала она, вы меня узнаете. И выбрала место у стены, рядом со столом, нагруженным крошечными сэндвичами, маленькими кусочками мяса и тарелками с крупной клубникой.

Лидия изучала толпу. Ее сестра была здесь, на другом конце комнаты, одетая в такую же прозрачную сорочку. Белари стояла в окружении знаменитостей и сеньоров; облаченная в зеленое, под цвет глаз, платье, она улыбалась и явно чувствовала себя непринужденно, даже без бронежилета, который в последнее время носила не снимая.

Вернон Уиер просочился за спину Белари, погладив ее по плечу. Лидия заметила, как та вздрогнула и смирилась, приготовившись терпеть его прикосновения. Интересно, как он мог этого не замечать? Возможно, ему доставляло удовольствие вызывать у людей отвращение. Обуздав эмоции, Белари улыбнулась Уиеру.

Лидия взяла со стола небольшую тарелочку с мясом. Сбрызнутое соком малины, мясо было сладким. Белари любила сладости вроде клубники, которую сейчас ела на дальнем конце стола вместе с руководителем «Пендент энтертейнмент». Тяга к сладкому являлась одним из побочных эффектов тингла.

Заметив Лидию, Белари подвела к ней Вернона Уиера.

– Тебе нравится мясо? – спросила она с легкой улыбкой.

Лидия кивнула и доела кусочек.

Улыбка Белари стала шире.

– И неудивительно. У тебя вкус на хорошие ингредиенты.

Ее лицо раскраснелось от тингла. Лидия порадовалась, что вокруг люди. Приняв слишком много тингла, Белари вела себя странно и непредсказуемо. Однажды она натерла кожу Лидии давленой клубникой, а потом, в приступе эротических чувств, заставила Лидию с Нией слизывать сок друг с друга и довольно наблюдала за этим декадентским представлением.

Выбрав клубничину, Белари протянула ее Лидии:

– Вот, попробуй, только не запачкайся. Сегодня ты должна быть совершенством.

Глаза Белари блестели от возбуждения. Отогнав воспоминания, Лидия взяла клубнику.

Вернон разглядывал Лидию.

– Твоя?

Белари с нежностью улыбнулась:

– Одна из моих девочек-флейт.

Вернон встал на колени, чтобы изучить Лидию более внимательно.

– Какие у тебя необычные глаза.

Лидия застенчиво опустила голову.

– Я их заменила, – сказала Белари.

– Заменила? – Вернон посмотрел на нее. – Не изменила?

Белари улыбнулась:

– Мы оба знаем, что искусственным путем красоты не добьешься. – Она погладила бледно-золотистые волосы Лидии, довольно улыбаясь. – Когда она попала ко мне, у нее были прекраснейшие синие глаза. Как горные цветы. – Белари покачала головой. – Я их заменила. Они были красивы, но я хотела другого.

Вернон поднялся.

– Она потрясающая. Но ты красивее.

Белари ответила язвительной улыбкой:

– Поэтому ты хочешь подключить меня к «Тач-сенс»?

Вернон пожал плечами:

– Белари, это новый рынок. С твоей реакцией ты можешь стать звездой.

– Я уже звезда.

Вернон улыбнулся:

– Однако «Ревиция» стоит дорого.

– Мы постоянно к этому возвращаемся, да, Вернон?

Вернон пристально посмотрел на нее:

– Я не хочу с тобой ссориться, Белари. Ты великолепна. Стоишь каждого пенни, потраченного на твою реконструкцию. Я никогда не видел лучшей актрисы. Но это «Пендент». Ты могла давным-давно выкупить свои акции, если бы не твое пристрастие к бессмертию. – Он смерил Белари холодным взглядом. – Если хочешь стать бессмертной, тебе придется подключиться к «Тач-сенс». Мы уже видим значительный отклик на рынке. За этим будущее индустрии развлечений.

– Я актриса, а не марионетка. Я не хочу пускать кого-то в свое тело.

Вернон пожал плечами:

– Мы все платим цену за свою знаменитость. Если рынок смещается, нам приходится следовать за ним. Мы все пленники. – Он многозначительно посмотрел на Белари. – Особенно если желаем жить вечно.

Белари лукаво улыбнулась:

– Может быть. – Она кивнула Лидии. – Ступай. Время почти пришло. – И снова повернулась к Вернону. – Я хочу кое-что тебе показать.

* * *

Стивен дал ей пузырек за день до смерти. Лидия спросила, что это такое, янтарные капли в бутылочке размером с ее мизинец. Она шутливо улыбнулась подарку, но Стивен был серьезен.

– Свобода, – ответил он.

Она непонимающе покачала головой.

– Если захочешь, сможешь управлять своей жизнью. Тебе не обязательно быть собачкой Белари.

– Я не ее собачка.

Стивен тряхнул головой:

– Если когда-нибудь захочешь сбежать, – он поднял пузырек, – выход здесь.

Он положил крошечную бутылочку на ее ладонь и сомкнул ее бледные пальцы. Бутылочку выдули вручную. Не в родительской ли мастерской, на мгновение задумалась Лидия.

– Мы маленькие люди, – сказал Стивен. – Здесь власть есть только у таких, как Белари. В других местах, в других частях света все иначе. Маленькие люди имеют значение. Но здесь, – он печально улыбнулся, – мы имеем власть только над своей жизнью.

Она начала понимать. Попробовала отпрянуть, однако Стивен крепко держал ее.

– Я не говорю, что ты этого хочешь, но однажды, возможно, у тебя появится такое желание. Возможно, ты решишь прекратить сотрудничество с Белари. Какими бы дарами она тебя ни осыпала. – Он мягко сжал ее руку. – Это будет быстро. И почти безболезненно. – И посмотрел ей в глаза со своей вечной мягкой, карей добротой.

Это был дар любви, пусть и не прошенный, и поскольку Лидия знала, что Стивен обрадуется, она кивнула и согласилась взять пузырек, чтобы спрятать его в своем убежище, на всякий случай. Она не догадывалась, что он уже выбрал свою смерть, что он нападет на Белари с ножом и почти преуспеет.

* * *

Никто не взглянул на девочек-флейт, которые появились на центральной сцене. Обычные диковинки, бледные ангелы, сплетенные в тесном объятии. Лидия прижалась губами к горлу сестры, чувствуя быстрый пульс под белой-белой кожей. Она ощущала пульсацию языком, пока искала крошечное отверстие в теле сестры. Ощущала влажное прикосновение языка Нии к собственному горлу, он вжимался в ее плоть, словно маленькая мышка в поисках убежища.

Лидия не шевелилась, ожидая, пока на них обратят внимание, спокойная, сосредоточенная на выступлении. Она почувствовала вдох Нии, почувствовала, как расширяются легкие в хрупкой грудной клетке. Лидия тоже вдохнула. Они начали играть, пробегая по открытым ладам плоти, сначала ноты Лидии, затем ноты Нии. Чистый звук, перемежавшийся вдохами, сочился из их тел.

Грустная мелодия стихла. Лидия переместила голову, вдохнула, повторила движение Нии, вновь прижавшей рот к плоти сестры. На этот раз Лидия целовала руку Нии, а та прижималась губами к изящной впадине между ключицами Лидии. Их тела выдыхали музыку, печальную, полую, как они сами. Ния выдыхала в Лидию, и воздух из ее легких скользил по костям Лидии, звеня чувствами, словно теплое дыхание одной сестры оживало в теле другой.

Гости умолкли. Тишина распространялась, словно круги от брошенного в тихий пруд камня, спеша от эпицентра, чтобы выплеснуться на дальние края зала. Все глаза обратились к бледным девочкам на сцене. Лидия почти физически ощущала на себе взгляды, голодные, полные желания. Ее руки скользнули под сорочку сестры, притягивая Нию ближе. Ладони Нии коснулись бедер Лидии, закрывая отверстия в теле-флейте. При виде их нового объятия толпа жадно вздохнула: шепот их желаний стал музыкой.

Руки Лидии подобрали мелодию к сестре, ее язык вновь коснулся горла Нии, пальцы пробежали по выступам позвонков, дотрагиваясь до кларнета, нажимая клавиши. Она выдохнула теплое облачко в сестру и почувствовала ответное дыхание. Звук Нии был глухим и печальным, собственные тона Лидии, более звонкие и высокие, контрастировали с ним, неторопливо рассказывая историю запретного прикосновения.

Они стояли обнявшись. Музыка их тел струилась, ноты соблазнительно переплетались, руки ласкали друг друга, извлекая причудливую волну звука. Неожиданно Ния сорвала с Лидии сорочку, пальцы Лидии сделали то же самое с сорочкой Нии. Теперь они были обнажены, бледные эльфийские создания музыки. Гости выдохнули, не приглушенные одеждой ноты зазвучали звонче. На телах девочек сияли музыкальные трансплантаты: кобальтовые отверстия в позвоночниках, сверкающие клапаны и клавиши из меди и слоновой кости испещряли тела-флейты, вмещавшие сотни всевозможных инструментов.

Губы Нии поднялись по руке Лидии. Из той хлынули ноты, яркие, словно брызги воды на солнце. Поры Нии источали песнь желания и греха. Объятие стало яростным, превратилось в танец страсти. Зрители подались ближе, возбужденные зрелищем, в котором обнаженная юность сплелась с музыкой.

Краем сознания Лидия замечала их внимательные глаза и раскрасневшиеся лица. Тингл и представление делали свое дело. Она чувствовала, как растет температура в зале. Они с Нией медленно опустились на пол, сцепившись в эротичном, сложном объятии, с которым гармонировало нарастающее сексуальное напряжение их музыкального поединка. Годами они тренировались ради этого момента, этого тщательно спланированного сплетения гармонирующей плоти.

«Мы занимаемся порнографией, – подумала Лидия. – Порнографией ради прибыли Белари». Уголком глаза она заметила лучившуюся удовольствием покровительницу, рядом с которой застыл потрясенный Уиер. Да, смотрите на нас, мастер Уиер, смотрите, какую порнографию мы исполняем, – а затем настал ее черед играть на сестре, и ее язык и руки коснулись клавиш Нии.

Это был танец соблазна и подчинения. У них были и другие танцы, соло и дуэты, одни целомудренные, другие непристойные, но для дебюта Белари выбрала этот. Сила музыки возрастала, она становилась все более дикой, стремилась к кульминации, а потом они с Нией лежали на полу, выдохшиеся, покрытые потом, – обнаженные близнецы, сплетшиеся в музыкальной похоти. Музыка их тел смолкла.

Вокруг никто не шевелился. Близнецы сохраняли позу, и Лидия ощущала соль на коже сестры. Свет померк, возвещая финал.

Зал взорвался аплодисментами. Вновь зажглись огни. Ния встала. Когда она помогала Лидии подняться на ноги, ее губы кривились в удовлетворенной улыбке. Видишь, словно говорили ее глаза, мы станем звездами. Лидия обнаружила, что тоже улыбается. Несмотря на утрату Стивена, несмотря на пытки Белари, она улыбалась. Восхищение зрителей омывало ее, словно бальзам удовольствия.

Они сделали реверанс перед Белари, как их учили, в первую очередь выказав почтение своей покровительнице и создательнице, богине-матери. Белари улыбнулась этому отрепетированному жесту и присоединилась к аплодисментам. Аплодисменты нарастали, и Ния с Лидией сделали реверансы всем сторонам света, после чего подобрали рубашки и покинули сцену, направляясь под надзором громадного Бурсона к своей госпоже.

Аплодисменты не стихали, пока они шли к Белари. В конце концов, по знаку Белари, на смену хлопкам пришла уважительная тишина. Белари улыбнулась гостям, положила руки на хрупкие плечи девочек и сказала:

– Дамы и господа, позвольте представить наших девочек-флейт.

Вновь разразились аплодисменты, последний льстивый залп, после чего гости начали разговаривать, обмахиваясь, ощущая распаленный девочками жар.

Белари прижала девочек-флейт к себе и прошептала:

– Вы хорошо выступили.

Затем осторожно обняла их.

Глаза Вернона Уиера блуждали по обнаженным телам Лидии и Нии.

– Ты превзошла себя, Белари, – сказал он.

В ответ Белари слегка наклонила голову. Теперь плечо Лидии сжимала рука собственника. Голос Белари не выдал ее напряжения, она говорила легко, как человек, довольный своим положением, но ее пальцы впились в кожу Лидии.

– Это мои лучшие.

– Выдающееся произведение искусства.

– Переломы костей обходятся дорого. Они ужасно хрупкие. – Белари нежно улыбнулась девочкам. – Они забыли, каково это – ходить без осторожности.

– Самые прекрасные вещи всегда хрупки. – Вернон прикоснулся к щеке Лидии. Она сдержалась и не отпрянула. – Очевидно, создать их было непросто.

Белари кивнула:

– Они устроены сложно. – Она провела по отверстиям в руке Нии. – На каждую ноту влияет не только положение пальцев на клавишах, но и то, как они прижимаются друг к другу или к полу, а также согнута рука или выпрямлена. Мы заморозили их гормональный уровень, чтобы они не росли, а затем начали создавать инструменты. Чтобы играть и танцевать, им требуется колоссальное мастерство.

– Как долго ты их тренируешь?

– Пять лет. Семь, если считать операции, с которых начался процесс.

Вернон покачал головой:

– И мы ничего о них не слышали.

– Ты бы все испортил. Я же собираюсь сделать их звездами.

– Мы сделали звездой тебя.

– И ты же меня уничтожишь, если я ошибусь.

– Значит, ты выпустишь их на рынок?

– Разумеется. – Белари улыбнулась. – Я сохраню контрольный пакет, но остальное продам.

– Ты разбогатеешь.

Белари снова улыбнулась:

– Более того, я обрету независимость.

Вернон искусно изобразил разочарование:

– Полагаю, это означает, что мы не подключим тебя к «Тач-сенс».

– Полагаю, нет.

Напряжение между ними было осязаемым. Вернон, расчетливый, ищущий лазейку, – и противостоящая ему Белари, вцепившаяся в свою собственность.

Вернон прищурился.

Словно прочитав его мысли, Белари сказала:

– Они застрахованы.

Вернон грустно покачал головой:

– Белари, ты меня оскорбляешь. – Он вздохнул. – Думаю, я должен тебя поздравить. С такими подданными и таким богатством ты достигла намного большего, чем я считал возможным, когда мы познакомились.

– Мои слуги преданы мне, потому что я хорошо с ними обращаюсь. Они рады подчиняться.

– Твой Стивен бы с этим согласился? – Вернон кивнул на сладкое мясо в центре стола с закусками, сбрызнутое малиновым соком и украшенное ярко-зелеными листьями мяты.

Белари улыбнулась:

– О да, даже он бы согласился. Знаешь, когда Майкл и Рени собирались его готовить, он посмотрел на меня и сказал: «Спасибо». – Она передернула плечами. – Он пытался меня убить, но очень хотел доставлять удовольствие. В самом конце он сказал, что сожалеет и что лучшие годы его жизни прошли на службе у меня. – Белари театральным жестом смахнула слезу. – Не могу понять, как он мог любить меня и все-таки желать моей смерти. – Отвернувшись, она посмотрела на гостей. – Поэтому я подумала, что следует подать его на стол, а не выставлять в качестве предупреждения. Мы любили друг друга, хоть он и оказался предателем.

Вернон сочувственно пожал плечами:

– Очень многим не нравится феодальное устройство. Пытаешься им объяснить, что так жить намного безопаснее, чем прежде, а они все равно протестуют и, – он многозначительно посмотрел на Белари, – иногда заходят еще дальше.

Белари дернула плечом:

– Ну, мои подданные не протестуют. Если не считать Стивена. Они меня любят.

Вернон улыбнулся:

– Как и все мы. В любом случае, подав его на стол, ты остудила пыл. – Он взял тарелку. – Твой вкус непогрешим.

Лидия слушала разговор с застывшим лицом. Посмотрела на тонко нарезанное мясо, потом на Вернона, отправившего кусочек в рот. Ее желудок перевернулся. Только выдержка позволила ей сохранить спокойствие. Вернон и Белари продолжили беседу, но Лидия могла думать лишь о том, что ела своего друга, который был к ней добр.

Гнев просочился в нее, наполняя пористое тело духом мятежа. Ей хотелось броситься на самодовольную покровительницу, но ярость была беспомощной. Она слишком слаба, чтобы причинить вред Белари. Ее кости слишком хрупки, телосложение слишком изящно. Белари сильная, а она слабая. Лидия стояла, дрожа от разочарования, а потом голос Стивена зашептал мудрые утешения в ее голове. Она может справиться с Белари. Бледная кожа Лидии вспыхнула от удовольствия.

Словно почувствовав это, Белари опустила глаза.

– Лидия, иди оденься и возвращайся. Я хочу представить вас с сестрой всем присутствующим, прежде чем мы выведем вас на публику.

* * *

Лидия прокралась к своему убежищу. Пузырек там, если только его не обнаружил Бурсон. При этой мысли у нее заколотилось сердце: что, если пузырек пропал, что, если прощальный подарок Стивена уничтожил монстр-невидимка? Она проскользнула по тускло освещенным служебным тоннелям на кухню, ее тревога росла с каждым шагом.

В кухне кипела жизнь, слуги готовили новые блюда для гостей. Желудок Лидии перевернулся. Возможно, где-то на этих подносах были останки Стивена. Пылали печи, ревели духовки, а Лидия кралась сквозь суету, призрачный ребенок, жмущийся к стенам. Никто не обратил на нее внимания. Они слишком усердно трудились на Белари, выполняли ее приказы, бездумно, бессознательно. Настоящие рабы. Белари волновало только повиновение.

Лидия мрачно улыбнулась про себя. Если Белари любит повиновение, она с радостью совершит настоящее предательство. Рухнет на пол среди гостей госпожи, испортит момент триумфа Белари, посрамит ее и уничтожит надежды на независимость.

Лидия скользнула по сводчатому проходу в кладовую. Здесь царила тишина. Все были заняты сервировкой, носились, как собаки, чтобы накормить толпу Белари. Лидия брела среди припасов, мимо бочонков с маслом и мешков с луком, мимо огромных гудящих холодильников, в стальном нутре которых хранились говяжьи полутуши. Достигла широких, высоких стеллажей в конце кладовой и вскарабкалась по полкам с консервированными персиками, помидорами и оливками к верхним залежам бобовых. Отодвинула банку с чечевицей и пошарила внутри. Ощупывая рукой тесный тайник, на мгновение решила, что пузырек исчез, но тут пальцы сомкнулись на крошечной луковке из дутого стекла.

Она спустилась вниз, осторожно, чтобы не сломать кости, смеясь над собой, потому что теперь это вряд ли имело значение, и поспешила назад, через кухню, мимо занятых покорных слуг, и дальше по служебным тоннелям, навстречу собственной смерти.

Быстро шагая по темным проходам, она улыбалась, радуясь, что больше никогда не придется красться сквозь мрачные залы, прячась от аристократов. Свобода была в ее руках. Впервые за долгие годы она управляла собственной судьбой.

Бурсон внезапно вынырнул из теней, его черная кожа приобрела телесный оттенок. Он схватил Лидию и заставил остановиться. Ее тело напряглось. Она выдохнула, суставы скрипнули. Бурсон зажал запястья Лидии в массивном кулаке. Другой рукой поднял ее подбородок, изучая черные глаза своими воспаленными буркалами.

– Куда это ты собралась?

Он такой огромный, что можно принять его за глупца, подумала она. Медленная, раскатистая речь. Дикий звериный взгляд. Но в отличие от Белари он был наблюдательным. Задрожав, Лидия прокляла себя за глупость. Бурсон смотрел на нее, раздувая ноздри: он учуял страх. Заметил румянец на коже.

– Куда ты собралась? – снова спросил он. В его голосе слышалась угроза.

– Обратно на вечеринку, – прошептала Лидия.

– Где ты была?

Она попыталась пожать плечами.

– Нигде. Переодевалась.

– Ния уже пришла. Ты опаздываешь. Белари о тебе спрашивала.

Лидия не ответила. Развеять подозрения Бурсона было нечем. Она смертельно боялась, что он разожмет ее стиснутую руку и обнаружит стеклянный пузырек. Слуги утверждали, что солгать Бурсону невозможно. Он видит все.

Бурсон молча разглядывал ее, ожидая, пока она выдаст себя. Наконец произнес:

– Ты ходила в свое укрытие. – Он обнюхал ее. – Но не на кухню. В кладовую. – Улыбка обнажила острые крепкие зубы. – Наверх.

Лидия затаила дыхание. Бурсон не бросит загадку, пока не решит ее. Это в его генах. Звериные глаза пробежались по ее коже.

– Ты нервничаешь. – Он принюхался. – Потеешь. Боишься.

Лидия упрямо покачала головой. Крошечный пузырек в ладони был скользким, она боялась выронить его или шевельнуть рукой и привлечь к нему внимание. Бурсон притягивал ее к себе, пока их носы не соприкоснулись. Его кулак все сильнее стискивал запястья Лидии, и ей показалось, что они вот-вот сломаются. Монстр изучил ее глаза.

– Сильно боишься.

– Нет, – снова покачала головой Лидия.

Бурсон усмехнулся, в его смехе презрение смешалось с жалостью.

– Как ужасно знать, что в любой момент можешь сломаться. – Каменная хватка ослабла. Кровь хлынула в запястья Лидии. – Что ж, сохрани свой тайник. Я не выдам твой секрет.

Мгновение Лидия не могла понять, что он имеет в виду. Она стояла перед огромным начальником охраны, не в силах пошевелиться, а потом Бурсон раздраженно махнул рукой и скользнул обратно в тени. Его кожа сразу начала темнеть.

– Иди.

Лидия поковыляла прочь на спотыкающихся, ослабевших ногах. Она заставила себя двигаться, представляя глаза Бурсона, впившиеся в ее бледную спину. Интересно, следит ли он за ней или утратил интерес к безобидной тощей девочке-флейте, зверюшке Белари, которая прячется в чуланах, эгоистичной паразитке, из-за которой слуги сбиваются с ног.

Лидия изумленно покачала головой. Бурсон ничего не заметил. Бурсон, несмотря на всю свою оптимизацию, был слеп, он настолько привык внушать ужас, что уже не мог отличить страх от вины.

* * *

Новая стайка поклонников вилась вокруг Белари, люди, знавшие, что вскоре она станет независимой. Едва девочек-флейт выпустят на рынок, Белари обретет могущество, сравнимое с властью Вернона Уиера, и ее начнут ценить не только за собственные выступления, но и за открытые ею таланты. Лидия направилась к ней, зажав в кулаке пузырек свободы.

Ния стояла возле Белари и беседовала с Клэр Парановис из «Эс-кей нет». Девочка любезно кивала словам женщины, следуя наставлениям Белари: только вежливость, никакой заносчивости, всегда рады пообщаться, ничего не скрываем, но есть что рассказать. Так нужно вести себя с прессой. Если постоянно подкармливать их информацией, они не полезут глубже. Казалось, Нии по душе новая роль.

На мгновение Лидия ощутила укол сожаления, затем она оказалась рядом с Белари, и Белари улыбалась и представляла свою протеже мужчинам и женщинам, которые окружили ее с фанатичной преданностью. Мгуми Стори. Ким Сон Ли. Мария Блист. Такаши Ганди. Все новые имена, всемирное братство элиты средств массовой информации.

Лидия улыбалась и кивала, а Белари отмахивалась от протянутых рук, защищая свое хрупкое капиталовложение. Лидия вела себя как подобает, но в ее потной руке лежал пузырек, крошечное сокровище власти и судьбы. Стивен был прав. Маленькие люди могли управлять только своей смертью, да и то не всегда. Лидия смотрела, как гости поедают ломтики Стивена, нахваливая их сладость. Да и то не всегда.

Отвернувшись от толпы поклонников, она выбрала клубничину из пирамиды фруктов на столе с закусками. Обмакнула в крем и сахар, попробовала смесь вкусов. Выбрала еще одну клубничину, алую и нежную в ее тонких пальцах, сладкую оболочку заслуженной горькой свободы.

Большим пальцем вытащила из пузырька крохотную пробку и сбрызнула сочную клубничину драгоценными янтарными каплями. Интересно, будет ли больно – или все произойдет быстро? Вряд ли это имело значение, скоро она обретет свободу. Вскрикнет и упадет на пол, а гости отшатнутся, потрясенные утратой Белари. Белари будет унижена, более того, просто раздавлена – ведь по отдельности ее близнецы-флейты ничего не стоят. Она снова попадет в распутные руки Вернона Уиера.

Лидия смотрела на отравленную клубнику. Сладкая, думала она. Смерть должна быть сладкой. Девочка заметила, что Белари с нежной улыбкой следит за ней, без сомнения довольная, что Лидия так же любит сладости, как и она сама. Лидия втайне улыбнулась, радуясь, что Белари увидит ее мятеж. Поднесла клубнику к губам.

Внезапно у нее возникла новая мысль.

На пороге смерти Лидия замерла, повернулась и предложила клубничину своей покровительнице.

Предложила в знак подчинения, с униженностью создания, которое полностью пребывает в чужой власти. Склонила голову и протянула на ладони бледной руки, призвав все свое мастерство, изображая преданную служанку, отчаянно желающую доставить Госпоже удовольствие. Затаила дыхание, забыв о зале, в котором находилась. Гости исчезли, разговоры смолкли. Воцарилась полная тишина.

Остались только Белари, клубничина и застывший момент восхитительной вероятности.

Люди из песка и шлака[90]

– Недружественное движение! Проникновение в периметр! Проникновение в периметр!

Адреналин загудел в крови, я содрал с себя очки «Реакции погружения». Городской пейзаж, который я собрался было снести, исчез, сменившись множеством экранов мониторного зала, отражающих места горных работ компании «Сес-ко». На одном из экранов тянулся красный фосфоресцирующий след нарушителя – горячая отметка, как след крови, расплесканной на пути к «Карьеру-8».

Яак уже выбежал из зала, я тоже поспешил за снаряжением.

Яака я догнал в кладовой, где он брал «ТС-101» со слэш-бэнгами и натягивал на татуированное тело экзоскелет. Он перехлестнул могучие плечи патронташами хирургических пакетов и побежал к внешним люкам. Я застегнул собственный экзоскелет, взял из оружейной стойки «сто первый», проверил заряд и направился следом.

Лиза уже сидела в электролете, турбины его взвыли, как баньши, когда раздалась диафрагма люка. Часовые кентавры направили на меня свои «сто первые», потом остыли, когда в их наголовные дисплеи поступила информация «свой-чужой». Я побежал по бетону, и кожу покалывало от порывов ледяного монтанского ветра и потока от реактивных двигателей «Хентаса Марк-V». Облака наверху горели оранжевым от шахтерских ботов «Сес-ко».

– Чен, давай! Шевелись! Шевелись! Шевелись!

Я нырнул в люк охотника, и корабль взмыл в небо. Его мотнуло, меня бросило на переборку, «Хентасы» завертелись быстрее, и охотник устремился вперед. Люк закрылся, вой ветра стал тише.

Я пробрался вперед к полетному кокону и всмотрелся поверх плеч Яака и Лизы в лежащий внизу ландшафт.

– Хорошо поиграли? – спросила Лиза.

– Я почти выиграл, – нахмурился я. – Добрался уже до Парижа.

Мы вырвались из туманов над водосборными озерами, пройдя в дюймах над водой, и вышли к дальнему берегу. Охотник вильнул – программа ухода от столкновений дернула нас прочь от неровностей местности. Лиза перехватила управление у компьютера и вернула корабль к полету над почвой настолько низко, что можно было бы, высунув руку, скользнуть кончиками пальцев по острой щебенке, над которой мы пролетали со свистом.

Взвыли сигналы тревоги, Яак их заглушил, а Лиза увела охотника ниже. Впереди поднимался террикон. Мы вспахали его склон и спланировали в следующую долину. Двигатели затрясло – Лиза вывела их на пределы мощности. Мы перемахнули другой террикон; впереди до самого горизонта тянулся изрезанный ландшафт разрабатываемых гор. Мы снова нырнули в туман и пронеслись на бреющем еще над одним водосборным озером, оставив на густых золотых водах резкий кильватерный след.

Яак всмотрелся в экраны охотника:

– Есть, нашел. – Он осклабился. – Движется, но медленно.

– Контакт через одну минуту, – доложила Лиза. – Никаких контрмер не принимает.

Я смотрел на экраны слежения, отображавшие нарушителя. На них выводились в реальном времени данные со спутников «Сес-ко».

– Даже не замаскировался. Можно было бы мини атомную на него пустить с базы, если бы знали, что он не собирается прятаться.

– Могли спокойно доиграть, – сказала Лиза.

– Еще можем хлопнуть, – предложил Яак.

Я покачал головой:

– Нет, давай сперва посмотрим. Если его испарить, там ничего не останется, а Бунбаум захочет знать, зачем мы брали охотника.

– Тридцать секунд.

– А ему плевать, брал ли кто-нибудь охотника для увеселительной поездки на Канкун.

Лиза пожала плечами:

– Я хотела поплавать. Или вырвать вам коленные чашечки.

Охотник запрыгал через новую гряду терриконов. Яак всмотрелся в монитор:

– Цель уходит. По-прежнему медленно, достаем.

– Пятнадцать секунд до сброса, – сообщила Лиза.

Она отстегнула ремни и переключила корабль на программное управление. Охотник взмыл вверх, мы все бросились к люку. Автопилот отчаянно рванулся прочь от острых пиков скал под брюхом.

Мы вывалились из люка, один, второй, третий, падая, как Икар. Врезались в землю на скорости сотен километров в час. Экзоскелеты разлетелись, как стекло, взметнувшись в небо листьями, осколки сыпались вокруг – черные металлические лепестки, поглощающие излучение радара и тепловых детекторов противника, а мы еще прокатились по глинистой щебенке и остановились в ее открытых неровностях.

Охотник перелетел террикон, «Хентасы» взвыли – пылающая цель. Я вскочил и бросился к террикону, разбрызгивая желтую глину хвостов и лоскуты желтушного снега. Позади лежал с раздавленными руками Яак. Ошметки экзоскелета отметили путь, где он катился, – длинные полосы черного мерцающего металла. Лиза лежала в сотне ярдов в стороне, бедренная кость торчала из ляжки белеющим восклицательным знаком.

Я добежал до вершины террикона и заглянул в долину. Ничего.

Подстроил увеличение шлема. Подо мной были монотонные склоны щебенки из хвостов. На склонах – валуны, некоторые размером с наш корабль, потрескавшиеся, разбитые мощной взрывчаткой, чередуясь с неровным сланцем и тонкой пылью расходных материалов от работ «Сес-ко».

Рядом со мной оказался Яак, через секунду Лиза. Штанина летного костюма разорвана и окровавлена. Лиза стерла грязь с лица и съела ее, рассматривая долину внизу.

– Есть что?

Я покачал головой:

– Ничего. Ты как?

– Чистый перелом.

– Там! – показал Яак.

В долине что-то бежало, спугнутое охотником. Оно скользило вдоль неглубокого ручья, вязкого от кислоты хвостов. Корабль гнал это существо к нам. И ничего. Ни ракетного огня. Ни расплавленного шлака. Только бегущее существо. Масса перепутанных волос. Четвероногое. Заляпанное грязью.

– Что-то биотехнологическое? – предположил я.

– Рук нет, – тихо сказала Лиза. – Никакой вообще аппаратуры.

– Какой псих станет делать биоробота без рук? – буркнул Яак.

Я оглядел ближайшие терриконы:

– Может, подсадная утка?

Яак проверил данные сканирования, полученные от более агрессивных приборов охотника.

– Не думаю. Можем поднять охотника повыше? Хочу оглядеться.

По команде Лизы охотник поднялся выше, предоставляя своим сенсорам более широкий обзор. Вой турбин стал тише.

Яак подождал, пока в наголовный дисплей придут новые данные.

– Нет, ничего. И никаких новых сигналов тревоги от станций периметра. Мы одни.

Лиза покачала головой:

– Все-таки надо было сбросить на него с базы мини атомную.

Там, в долине, отчаянный бег биоробота замедлился до рыси. Вроде бы он не подозревал о нашем присутствии. Теперь, поближе, можно было разглядеть его форму: мохнатое четвероногое с хвостом. Шнуры шерсти свисали с ляжек, словно украшения, отягощенные комьями глины. Вокруг ног остались потеки от водосборных прудов, будто это создание вброд переходило реки мочи.

– Довольно мерзкий биоробот, – сказал я.

Лиза приложила приклад к плечу:

– Сейчас станет биотрупом.

– Стой! – сказал Яак. – Не надо его плавить.

Лиза раздраженно обернулась:

– Ну что еще?

– Это совсем не биоробот, – прошептал Яак. – Это собака.

Он вдруг встал и запрыгал по склону холма, прямо через щебенку, к этому животному.

– Погоди! – крикнула Лиза, но Яак уже полностью раскрылся и мчался размытой полосой на полной скорости.

Животное взглянуло на Яака, летящего с воплями вниз по склону, повернулось и бросилось бежать. Но потерпело фиаско – Яак догнал собаку через полминуты.

Мы с Лизой переглянулись.

– Ну да, – сказала она. – Для биоробота невероятно медленно. Я видала кентавров порезвее.

Когда мы поравнялись с Яаком и животным, Яак загнал его в пологую расселину. Оно стояло посреди канавы медленно текущей воды, трясясь, завывая и скаля зубы на нас, окруживших его. Зверь попытался прорваться в обход, но Яак легко пресек эту попытку.

Вблизи животное выглядело еще более жалким, чем казалось издали, – добрых тридцать кило рычащей чесотки. Лапы изрезаны и окровавлены, клочья меха вырваны, под ними гниющие химические ожоги.

– Черт меня побери! – выдохнул я, глядя на животное. – И правда похоже на собаку.

Яак усмехнулся:

– Это как динозавра живого найти.

– Как эта штука могла здесь жить? – Лиза обвела рукой горизонт. – Тут нечем питаться. Наверняка модифицированная. – Она пригляделась пристальнее, потом посмотрела на Яака. – Ты уверен, что у периметра ничего нет? Что это не какая-то приманка?

Яак покачал головой:

– Ничего. Ну вот ни проблеска.

Я подался ближе. Животное оскалило зубы в гримасе ненависти.

– Здорово потрепанная тварь. Может, и правда настоящая.

– Ага, я видал настоящую в зоопарке. И говорю вам, что это собака.

Лиза замотала головой:

– Не может быть. Она бы сдохла сразу же.

Яак только усмехнулся и покачал головой:

– Как видишь. Посмотри на нее.

Он протянул руку – отвести шерсть с морды зверя, показать нам его пасть.

Животное бросилось и всадило зубы ему в руку, стало ее трясти, рыча, а Яак смотрел на это создание, закусившее его плоть. Оно мотало головой, стараясь оторвать Яаку руку. Морду и зубы измазало струйками крови – это клыки нашли артерии Яака.

Яак засмеялся, кровь перестала течь.

– Черт, поглядите-ка! – Он поднял руку и полностью вытащил зверя из потока. С шерсти капало. – Я себе зверушку завел.

Пес повис на руке Яака, как на суку. Попытался и дальше трепать руку, но без опоры получалось плохо. Даже Лиза улыбнулась.

– Жуткий должен быть облом – проснуться и обнаружить, что ты уже в конце своей эволюционной кривой.

Пес рычал, не намереваясь отпускать врага. Яак засмеялся, достал мономолекулярный нож.

– Держи, собачка.

Он отрезал себе руку, оставив ее в пасти озадаченной собаки. Лиза склонила голову набок:

– Думаешь, мы можем на нем как-то заработать?

Яак смотрел, как пес гложет его отрезанную руку.

– Где-то я читал, что собак использовали для еды. Интересно, каковы они на вкус.

Я проверил время на наголовном дисплее. Мы уже час убили на упражнение, за которое нам явно никаких бонусов не будет.

– Забирай свою собаку, Яак, и давай в охотника. Все равно мы ее есть не станем, пока не поговорим с Бунбаумом.

– Он объявит ее собственностью компании, – буркнул Джек.

– Да, так оно обычно и бывает. Но все равно мы должны доложить. Можем сохранить доказательство, раз мы его не подорвали.

На ужин мы ели песок. За стенами бункера охраны сновали туда-сюда шахтные роботы, вкапываясь все глубже в землю, превращая ее в месиво хвостов с серной кислотой, оставляемое в открытых водоемах, когда вскрываются грунтовые воды, или складируемое в тысячефутовые терриконы. Приятно было слышать эти машинки, как они суетятся целый день. Только ты, и эти боты, и прибыль, и если ничего не взорвут, пока ты на дежурстве, это всегда плюс.

После ужина мы сели в кружок и стали заострять Лизе кожу, вставляя вдоль конечностей лезвия, так что она со всех сторон стала выглядеть как бритва. Лиза подумывала даже о мономолекулярных лезвиях, но с ними слишком легко случайно отнять себе конечность, а мы и без того теряем достаточно много частей тела. Такой фигней пусть занимаются те, кому работать не надо: эстеты из Нью-Йорка и Калифорнии.

У Лизы был комплект «Дерм-декора» для заострения. Она его купила в последний наш отпуск и потратилась здорово – вместо того, чтобы покупать дешевые подделки, которые потом вылезают. Мы резали ей кожу до костей и вставляли лезвия. Один наш друг из Лос-Анджелеса говорил, что недавно устраивал вечеринки «Дерм-декора», где гости украшали себя кто как хочет и помогали друг другу, доставая до труднодоступных мест.

Лиза делала мне светящийся позвоночник – приятный след лимонных «посадочных» огней от копчика до основания черепа, так что я в свою очередь помогал ей с удовольствием, но Яак, который все свои модификации устанавливал в старомодной мастерской тату и пирсинга на Гавайях, был доволен меньше. Несколько раздражающая работа, потому что все раны на Лизе стремились тут же закрыться и лезвие не успеваешь вставлять, но в конце концов мы приспособились, и через час она уже выглядела отлично.

Закончив украшать Лизу спереди, мы сели в кружок и покормили ее. У меня была миска глины с хвостами, которую я постепенно влил Лизе в рот, чтобы ускорить процесс интеграции. В паузах между глотками мы наблюдали за собакой. Яак соорудил ей клетку в углу нашей общей комнаты, и там она лежала как мертвая.

– Я проверила ДНК животного, это и правда собака, – сказала Лиза.

– Бунбаум поверит?

Она посмотрела на меня неприязненно:

– Ты о чем?

Я засмеялся. В «Сес-ко» ответчиков тактической защиты считают быстрыми, гибко реагирующими на угрозы и смертоносными, но на самом деле наша стандартная процедура всегда одинакова: хлопнуть нарушителя атомным зарядом, остатки расплавить в шлак, чтобы ничего не выросло, – и на пляж в отпуск. Мы независимы, нам доверяют тактические решения, но «Сес-ко» ни за что не поверит, что солдаты шлака нашли у себя в горах хвостов собаку.

Лиза кивнула:

– Он хотел узнать, как, черт побери, собака могла здесь выжить. Потом захотел узнать, почему мы ее раньше не поймали. За что он нам вообще платит. – Она рукой отвела от лица короткие светлые волосы. – Надо было ее зашлаковать на месте.

– Так что он хочет, чтобы мы сделали?

– В руководстве не предусмотрено. Он перезвонит.

Я разглядывал неподвижное животное.

– Интересно мне, как она выжила. Собаки ведь мясо едят?

– Может, кто-нибудь из инженеров подкармливал. Как вот Яак.

– Не думаю, – качнул головой Яак. – Эта скотина отрыгнула мою руку, после того как сожрала. – Он покрутил обрубком, где быстро отрастала новая. – Вряд ли мы для нее съедобны.

– Но ведь мы-то ее съесть можем? – спросил я.

Лиза засмеялась, глотая ложку хвостов.

– Мы все можем съесть. Вершина пищевой цепи.

– Странно, что она нас не может.

– У тебя в крови свинца и ртути больше, чем приходилось получать любому животному до эпохи жукотеха.

– А чем это плохо?

– Было когда-то ядом.

– Чудно́.

– Как бы я не сломал эту штуку, когда сажал ее в клетку. – Он серьезно посмотрел на собаку. – Не шевелится, как раньше. И когда я ее туда запихивал, что-то хрустнуло.

– И что?

– Непохоже, что там оно заживает. – (Собака выглядела несколько потрепанной. Лежала тихо, а бока ходили, как кузнечные меха. Глаза полуоткрыты, но вроде бы ни на кого из нас не смотрели. Когда Яак сделал внезапное движение, она дернулась, но не встала и даже не зарычала.) – Никогда не думал, что животное может быть таким непрочным.

– Так ведь и ты непрочный. Подумаешь, удивил.

– Да, но я только пару косточек ей сломал, и ты посмотри. Лежит и тяжело дышит.

Лиза задумчиво нахмурилась:

– Не выздоравливает. – Она неуклюже встала и подошла посмотреть. Голос у нее был взволнованный. – В самом деле собака. Вот когда-то и мы такими были, недели уходили на выздоровление. Одна сломанная кость – и все.

Она просунула в клетку усаженную лезвиями руку и слегка порезала собачью голень. Выступила кровь и не остановилась, а продолжала течь. Только через несколько минут она стала сворачиваться. Собака лежала неподвижно и тяжело дышала, явно обессилевшая.

Лиза засмеялась:

– Трудно поверить, что мы жили достаточно долго, чтобы развиться из вот такого. Если ей ноги отрезать, они не отрастут. – Она склонила голову набок. – Хрупкая, как камень. Разломишь – и уже не срастется. – Она погладила спутанную шерсть животного. – Ее так же легко убить, как охотника.

Загудел коммуникатор, Яак отошел ответить.

Мы с Лизой смотрели на собаку – маленькое окошко в нашу предысторию.

Джек вернулся:

– Бунбаум сюда посылает биолога, взглянуть.

– Биоинженера, – поправил я.

– Нет, биолога. Бунбаум говорит, это которые животных изучают.

Лиза села. Я проверил ее лезвия, не выбила ли она случайно какое-нибудь.

– Это же тупиковая работа!

– Наверное, они выращивают животных из ДНК. Изучают, что они делают – поведение там, все дела.

– И кто их нанимает?

Яак пожал плечами:

– В «По фаундейшн» три таких в штате. Происхождением жизни ребята занимаются. Вот они сюда этого и посылают. Муши-как-то-там. Имя не расслышал.

– Происхождение жизни?

– Ага. Причина, по которой мы функционируем, почему вообще живые. Такая вот фигня.

Я влил Лизе в рот пригоршню глины с хвостами, она благодарно кивнула.

– От глины и функционируем, – сказал я.

Яак кивнул на собаку:

– Она не от глины.

Мы все посмотрели на собаку.

– Да, с ней непонятно.

Лин Мушарраф был приземистым мужиком с черными волосами и крючковатым носом, господствующим над равниной лица. Кожу себе он изрезал круговыми узорами светящихся имплантатов и потому, когда выпрыгнул из своего чартерного гибрида, пылал кобальтовыми спиралями.

Кентавры озверели от присутствия постороннего и приперли его чуть ли не к стенке его корабля. Проверяли его и его набор ДНК, обнюхивая, гоняя сканеры над его чемоданом, держа его светящееся лицо под прицелом «сто первых» и порыкивая.

Я дал ему еще минуту попотеть и только после этого отозвал их. Кентавры, кружа и ругаясь, отступили, но шлаковать его не стали. У Мушаррафа вид был ошарашенный – его можно понять. Кентавры – твари страшноватые, больше человека и гораздо быстрее. Модификаторы поведения добавили им злобности, инъекции по улучшению разумности дали достаточно интеллекта, чтобы работать с военной техникой, а базовая реакция «бей или беги» со временем настолько сместилась, что они не знают иного ответа на угрозу, кроме атаки. Я видел, как наполовину сожженный кентавр разорвал человека на части голыми руками, а потом подключился к атаке на укрепление врага, теми же голыми руками растаскивая литой каркас. Таких тварей хорошо иметь за спиной, когда начинает лететь шлак.

Я вывел бедолагу из этой наседающей группы. У него на затылке поблескивал целый пакет дополнений памяти: толстая труба извлечения данных, подключенная непосредственно к мозгу, и никакой защиты от удара. Кора, если что, потом отрастет, но уже не будет прежней. Лишь взглянув на эти три плавника интеллекта, свисающие с затылка, можно было сразу сказать: типичная лабораторная крыса. Сплошь мозги, и никаких инстинктов выживания. Я бы навесные усилители памяти не стал в голову втыкать даже за тройной бонус.

– У вас собака? – спросил Мушарраф, когда мы отошли от кентавров подальше.

– Мы так думаем.

Я привел его в бункер, мимо оружейных стоек и весовой, в общую комнату, где поместили собаку. Собака проследила за нами взглядом – наиболее активное ее движение с того момента, как Яак посадил ее в клетку.

Мушарраф застыл на месте.

– Поразительно!

Он присел перед клеткой зверя и отпер дверцу. Протянул пригоршню шариков. Собака с трудом встала. Мушарраф подался назад, давая ей место, и собака пошла за ним, напряженно, настороженно, обнюхивая след шариков. Сунула морду в его коричневую ладонь, пофыркивая и пожирая шарики.

Мушарраф посмотрел на нас:

– И вы нашли это животное в ямах с хвостами?

– Верно.

– Замечательно!

Собака доела шарики и стала обнюхивать руку, нет ли там еще. Мушарраф засмеялся и встал.

– Нет, сейчас больше нет.

Он открыл набор для анализа ДНК, вытащил иглу забора образцов и воткнул в собаку. Полая камера стала заполняться кровью.

Лиза, глядя на это, спросила:

– Вы с ней разговариваете?

Мушарраф пожал плечами:

– Привычка.

– Но она же не разумна?

– Нет, но голоса слышать ей приятно.

Камера заполнилась. Он вытащил иглу, отсоединил камеру и вложил в футляр комплекта. Проснулись программы анализа, заморгали, и с легким шипением вакуума кровь исчезла во внутренностях прибора.

– Откуда вы знаете?

Мушарраф пожал плечами:

– Это же собака. Им свойственно.

Мы нахмурились. Мушарраф стал запускать анализы, немелодично гудя себе под нос. Прибор анализа ДНК мигал и попискивал. Лиза наблюдала за его действиями, явно досадуя, что «Сес-ко» послала лабораторную крысу проверять уже сделанную ею работу. Ее раздражение легко понять: такой анализ ДНК и кентавр мог бы проделать.

– Я поражен, что вы нашли у себя в ямах собаку, – вполголоса сказал Мушарраф.

– Мы хотели ее расплавить, но Бумбаум не позволил бы.

Мушарраф посмотрел на нее:

– Как это деликатно с вашей стороны.

– Приказ, – пожала плечами Лиза.

– И все же уверен, что ваше термально-импульсное оружие очень вас соблазняло. Как прекрасно с вашей стороны было не расплавить голодающее животное!

Лиза подозрительно скривилась. Я заволновался, не разорвет ли она сейчас Мушаррафа на части. Она достаточно злая без того, чтобы выслушивать нечто, сказанное покровительственным тоном. Блоки памяти на затылке биолога представляли собой жуть до чего соблазнительную цель: один шлепок – и нет лабораторной крысы. Интересно, хватится ли придурка кто-нибудь, если бросить его в водосбор. Биолог, боже ж ты мой.

Мушарраф вернулся к своему анализатору, не подозревая об опасности.

– Вы знаете, что когда-то в прошлом люди считали, что должны сочувствовать всем живым существам на земле? Не только себе самим, но вообще всем живым существам?

– И что?

– Хотел бы надеяться, что у вас хватит сочувствия к глупому ученому, чтобы не рвать меня сегодня на части.

Лиза рассмеялась. Мушарраф сказал, ободрившись:

– Действительно потрясающе, что вы нашли такой образец среди своих шахтных разработок. Я о живом экземпляре не слышал уже лет десять или пятнадцать.

– Я один видел в зоопарке, – сказал Яак.

– Да, в зоопарке им как раз место. И в лабораториях, конечно. Они все еще дают нам полезные генетические данные.

Он изучал результаты анализа, кивая сам себе в такт пробегающей по экрану информации.

Яак улыбнулся:

– Кому нужны животные, если можно есть камни?

Мушарраф начал паковать свой анализатор.

– Жукотех. Совершенно верно. Мы превзошли царство животных. – Он застегнул футляр анализатора и кивнул нам всем. – Что ж, это было очень поучительно. Спасибо, что допустили меня к вашему образцу.

– Вы его с собой не заберете?

Мушарраф от неожиданности застыл на месте.

– О нет. Вряд ли.

– Так это не собака?

– О нет, со всей определенностью, настоящая собака. Но что мне, во имя неба, с ней делать? – Он поднял флакон с кровью. – Мы взяли ДНК. Живую собаку вряд ли имеет смысл держать. Очень дорого, знаете ли, поддерживать в ней жизнь. Изготовление базовой органической провизии требует значительных усилий. Чистые залы, воздушные фильтры, специальные лампы. Воссоздание сети жизни – вещь непростая. Куда проще себя от нее освободить, чем пытаться ее воспроизвести. – Он глянул на собаку. – К несчастью, этому нашему другу не выжить в среде жукотеха. Черви его переварят так же быстро, как все прочее. Чтобы получить животное, надо изготавливать его с нуля. И если подумать, какой в этом смысл? Получить биоробота без рук?

Он засмеялся и пошел к своему кораблю.

Мы переглянулись. Я побежал за доктором и догнал его возле люка, ведущего на полосу. Он готов был его открыть.

– Ваши кентавры теперь меня знают?

– Да, вас определили как своего.

– Это хорошо.

Он раскрыл диафрагму люка и вышел на холод.

Я двинулся за ним.

– Постойте! Что нам с ней делать?

– Вы про собаку? – Ученый влез в корабль и начал пристегиваться. Вокруг нас ревел ветер, жаля лицо крошкой из куч хвостов. – Верните обратно в ямы. Или можете съесть, наверное. Я так понимаю, что это деликатес. Существуют рецепты для приготовления животных. Требуют некоторого времени, но результаты совершенно экстраординарные.

Пилот Мушаррафа начал раскручивать турбины.

– Вы шутите?

Мушарраф пожал плечами и крикнул, перекрывая шум двигателей:

– А вы попробуйте! Еще один элемент нашего наследия, отмерший в эпоху жукотеха!

Он задернул дверь полетного кокона, запечатав себя внутри. Турбины взвыли сильнее, пилот махнул мне, требуя освободить поток, и корабль медленно поднялся в небо.

Лиза и Яак не могли договориться, что делать с собакой. У нас были свои протоколы для решения конфликтов – племя убийц, без них мы бы не выжили. Обычно мы приходили к консенсусу, но иногда вступали в конфликт и каждый держался своей позиции – после этого мало что можно было сделать, кроме смертоубийства. Лиза и Яак стояли на своем, и через пару дней перебранок, с угрозами Лизы сварить эту тварь ночью, когда Яак отвернется, мы наконец-то решили проголосовать. Мой голос должен был внести ясность.

– А я говорю, съедим, – сказала Лиза.

Мы сидели в зале мониторов, разглядывая спутниковые снимки гор хвостов и инфракрасные пятна шахтных ботов, вкапывающихся в землю. В одном углу лежал в своей клетке предмет нашей дискуссии – его приволок туда Яак в надежде повлиять на результат. Сам Яак повернулся на стуле, отвлекаясь от карт.

– А я думаю, сохраним. Это круто, ну, по-старинному, да? У кого сейчас есть настоящая собака?

– А кому нужны эти хлопоты? – возразила Лиза. – Давай лучше настоящее мясо попробуем.

Бритвами она провела полосу себе на предплечье, мазнула пальцем кровавые бусины и попробовала на вкус. Рана закрылась.

Они оба смотрели на меня, я смотрел на потолок.

– Вы уверены, что сами решить не можете?

Лиза улыбнулась:

– Брось, Чен. Тебе решать. Находка-то групповая. Яак ведь не обидится? Не обидишься, Яак?

Тот посмотрел на нее нехорошо.

Я взглянул на Яака:

– Не хочу, чтобы корм для собаки шел за счет бонусов нашей группы. Мы же договорились потратить их на новую «Реакцию погружения». Старая мне жуть как надоела.

Яак пожал плечами:

– Меня устраивает, могу платить из своих. Не буду себе финтифлюшек накупать.

Я откинулся на кресле – ответ был неожиданный. Посмотрел на Лизу:

– Ладно, раз Яак хочет сам платить за нее, думаю, можно оставить.

Лиза уставилась на меня, не веря своим ушам:

– Но мы могли бы ее сварить!

Я посмотрел на собаку в клетке. Она тяжело дышала.

– Это как иметь свой зоопарк. Мне даже нравится.

Мушарраф и «По фаундейшн» взялись снабжать нас гранулами корма для собаки, а Яак нашел в какой-то старой базе данных информацию, как закрепить сломанные кости. И купил водяной фильтр, чтобы собака могла пить.

Я считал, что принял удачное решение, возложив издержки на Яака, однако не предвидел сложности нахождения в бункере немодифицированного организма. Собака обгадила весь пол, а иногда отказывалась от пищи и ее вдруг тошнило без всякой причины, и выздоравливала она медленно, так что мы все оказались в сиделках у этой твари, лежащей у себя в клетке. Я все ждал, что Лиза как-нибудь ночью свернет ей шею, но она, хотя и ворчала, собаку не прикончила.

Яак пытался действовать, как Мушарраф, – разговаривал с собакой. Лазил по библиотекам и читал о собаках прежних времен.

Как они бегали стаями.

Как люди их разводили.

Мы пытались сообразить, что это за порода, но не особенно сузили круг гипотез, а потом Яак выяснил, что все собаки могли друг с другом скрещиваться, так что можно было лишь предполагать, что это большая овчарка с головой, быть может, от ротвейлера и примесью еще каких-то собачьих – волка там, койота или еще кого.

Яак думал, что в ней присутствует койот, потому что считалось, что они хорошо адаптируются, а наша собака, кто бы она ни была, умеет адаптироваться, раз выжила среди ям с хвостами. У нее нет наших усилений, и все равно она жила среди кислотных отходов. Даже на Лизу это произвело впечатление.

* * *

Я ковровой бомбардировкой накрывал Антарктических Сепаратистов, пикируя низко, гоня этих паразитов все дальше и дальше вдоль ледяного поля. Если повезет, то всю их деревню выгоню на остаточный шельф и утоплю прежде, чем они поймут, что происходит.

Я снова нырнул, атакуя с бреющего полета, и ушел, вращаясь, от ответного огня.

Это было достаточно увлекательно, но в основном как способ убить время между настоящими бомбежками. Новую «Реакцию погружения» считают не хуже аркад – полное погружение и обратная связь, – и перенести ее можно на что угодно. Случилось, что люди настолько уходили в нее, что приходилось их внутривенно подпитывать, или они просто засыхали, погрузившись в игровой процесс.

Я готов был уже потопить целую кучу беженцев, но тут Яак позвал:

– Идите сюда! Вы должны это видеть!

Я сорвал с себя очки и бросился в зал мониторов, чувствуя адреналин.

Посреди зала стоял Яак с собакой и улыбался.

Лиза влетела через секунду:

– Что случилось?

Ее глаза бегло осматривали карты местности, она была готова к кровопролитию.

Яак улыбнулся от уха до уха:

– Смотрите. – Повернувшись к собаке, он протянул ей руку. – Дай лапу.

Собака села на задние лапы и серьезно протянула переднюю. Яак, ухмыляясь, пожал эту лапу и бросил собаке гранулу корма, потом повернулся к нам и поклонился.

Лиза нахмурилась:

– А ну еще раз. – (Яак повторил представление.) – Она думает?

Яак пожал плечами:

– Вот уж не знаю. Ее можно заставить выполнять номера – в библиотеках полно таких номеров. Они обучаемы. Не как кентавр или что другое, но их можно обучить фокусам, и если они определенной породы, то могут делать и кое-что посложнее.

– Что, например?

– Некоторые обучены атаковать. Или искать взрывчатку.

Лиза заинтересовалась:

– И атомные заряды?

– Наверное, – пожал плечами Яак.

– Можно мне попробовать? – спросил я.

Яак кивнул:

– Давай, если хочешь.

Я подошел к собаке и протянул руку:

– Дай лапу.

Она выставила лапу, я невольно ощетинился. Как будто сигналы посылаешь инопланетянам. В смысле, ожидается, что биоробот или обычный робот будет делать то, что ты ему говоришь. Кентавр, пойди взорвись. Найди силы противника. Вызови подкрепление. Гибридные корабли тоже таковы. Что скажешь, то и сделают. Но они ведь так задуманы.

– Покорми ее, – сказал Яак, давая мне гранулу корма. – Полагается кормить, когда она выполняет правильно.

Я протянул гранулу. Ладони коснулся длинный розовый язык.

Я снова протянул руку:

– Дай лапу.

Собака дала лапу. Мы обменялись рукопожатием, янтарные глаза смотрели на меня серьезно и печально.

– Жуть какая-то, – сказала Лиза.

Я поежился, кивнул, отступил назад.

Собака проводила меня глазами.

В эту ночь я лежал в койке и читал. Свет я погасил, горела только поверхность книги, подсвечивая спальню слабой зеленой аурой. Поблескивали на стенах предметы искусства, купленные Лизой: бронзовая подвеска, изображающая взлетающего феникса, вокруг него – стилизованные языки пламени. Японская гравюра по дереву с Фудзиямой, еще одна – деревня под толстым слоем снега. Фотография нас троих в Сибири после кампании на Полуострове – мы улыбаемся, живые посреди гор шлака.

В комнату вошла Лиза. Ее лезвия поблескивали в тусклом свете моей книги – зеленые вспышки, очерчивающие на ходу контуры ее конечностей.

– Что читаешь?

Она разделась и легла со мной в постель.

Я поднял книгу и прочел вслух:

Ударь меня ножом – кровь не пойдет.

Трави меня газом – не вдохну.

Коли, стреляй, полосуй, дави,

я проглотил

науку, я Бог.

Одинокий.

Я закрыл книгу, и свет ее погас. В темноте зашуршала простыней Лиза.

Глаза привыкли к темноте – Лиза смотрела на меня.

– «Мертвец»?

– Из-за собаки, – сказал я.

– Мрачное чтиво.

Она коснулась моего плеча. Теплая рука с погруженными лезвиями, слегка защемившими мне кожу.

– Когда-то мы были как эта собака, – сказал я. – Жалкое зрелище.

– Страшно подумать.

Какое-то время мы лежали тихо. Потом я спросил:

– Ты когда-нибудь думала, что бы с нами случилось, не будь у нас науки? Не будь у нас наших больших мозгов, и жукотеха, и стимуляции клеток, и…

– И всего, что делает нашу жизнь хорошей? – Она засмеялась. – Нет. – И почесала мне живот. – Мне нравятся эти червячки, что живут у тебя в брюхе.

И она стала меня щекотать:

Червячки в тебе живут

И еду тебе несут,

Все плохое забирают,

Все хорошее дают.

Я стал от нее отбиваться, смеясь:

– Это не Йерли.

– Третий класс, базовая биология. Миссис Альварес. Она здорово разбиралась в жукотехе.

Она снова попыталась меня щекотать, но я отвел ее руку.

– Это да, Йерли писал только о бессмертии. Он не хотел его принимать.

Лиза оставила попытки меня щекотать и опять плюхнулась рядом.

– Бла-бла-бла. Он не стал принимать модификацию генов, отказался от ингибиторов с-клеток. Умирал от рака – и отверг лекарства, которые могли его спасти. Последний наш смертный поэт. Ах, как жаль. И что теперь?

– Ты задумывалась когда-нибудь, почему он так поступил?

– Ага. Хотел быть знаменитым. Самоубийство отлично привлекает внимание.

– Нет, серьезно. Он думал, что быть человеком – значит иметь животных. Целую сеть живых существ. Я о нем читал. Странно и непонятно, но без них он жить не хотел.

– Миссис Альварес его терпеть не могла. И о нем она тоже сочиняла стишочки. Так что же нам было делать? Разрабатывать жукотех и модулирование ДНК для каждого дурацкого вида? Ты знаешь, во что бы это обошлось? – Лиза прижалась теснее. – Хочешь видеть вокруг себя животных – идешь в зоопарк. Или достаешь строительные блоки и что-нибудь из них мастеришь, если тебе так уж надо. С руками, черт побери, а не как эта собака. – Она уставилась на изнанку верхней койки. – Я бы ее в секунду сварила.

Я покачал головой:

– Не знаю. Эта собака отличается от биоробота. Она смотрит на нас, и там в ней есть что-то такое, и это не мы. Я в смысле, возьми любого биоробота, и он, в сущности, как мы. Только отлит в иную форму, а вот эта собака – нет…

Я замолк, задумавшись.

Лиза засмеялась:

– Она тебе руку пожимала, Чен. А когда кентавр тебя приветствует, тебя это не волнует. – Она залезла на меня. – Забудь про собаку, сосредоточься на более существенном вопросе.

В полумраке блеснули ее лезвия и улыбка.

Проснулся я оттого, что мне кто-то лизал лицо. Сперва я подумал, что это Лиза, но она залезла к себе в койку. Открыв глаза, я увидел собаку.

Странно это было, что животное меня лижет, – будто хочет поговорить, или поздороваться, или что еще. Она снова лизнула меня, и я подумал, что это животное прошло долгий путь от той минуты, когда хотело оторвать Яаку руку. А собака поставила лапы на мою койку, а потом одним тяжелым движением оказалась рядом и привалилась ко мне спиной, свернувшись.

Так и проспала собака со мной всю ночь. Странно было, что рядом со мной спит не Лиза, но животное излучало тепло, и что-то в нем было дружелюбное. Я не мог не улыбнуться, засыпая.

* * *

В отпуск мы отправились на Гавайи, поплавать, и взяли собаку с собой. Приятно было уехать от северного холода к ласковому Тихому океану. Стоять на пляже и глядеть на бесконечный горизонт. Ходить по берегу, держась за руки, когда черные волны разбиваются о песок…

Лиза хорошо плавала. Она сверкала сквозь металлический блеск океана, как древний угорь, и когда выныривала, обнаженное тело блестело сотнями радужных нефтяных бриллиантов.

Когда солнце стало заходить, Яак поджег океан из своего «сто первого». Мы сидели и смотрели, как огромный красный шар погружается в занавеси дыма и свет его с каждой минутой становится все более темно-багровым. Волны пламени набегали на берег. Яак достал губную гармошку и играл на ней, пока мы с Лизой занимались на песке любовью.

Мы хотели устроить Лизе ампутацию на уик-энд, чтобы она попробовала то, что делали мне в прошлом отпуске. В Лос-Анджелесе это было последним криком моды – эксперимент по уязвимости.

Она была чертовски красива, лежащая на песке, скользкая и оживленная нашими играми в воде. Я слизывал с ее кожи нефтяные опалы, отрезая конечности, делая ее уязвимее ребенка. Яак играл на гармошке, мы смотрели, как садится солнце, смотрели, как я оставляю от Лизы одно лишь ядро.

После секса мы лежали на песке. Последние капли солнца уходили под воду. Лучи его багрово отсвечивали над дымящимися волнами. Небо, затянутое дымом и пеплом, становилось темнее.

Лиза довольно вздохнула:

– Надо бы сюда чаще ездить в отпуск.

Я потянул за кусок колючей проволоки, погруженной в песок. Она вырвалась, я обернул ее вокруг бицепса – тугая лента, впившаяся в кожу. Я показал это Лизе:

– Так я делал всегда, когда был мальчишкой. – Я улыбнулся. – Считал себя крутым до невозможности.

– Так и есть, – улыбнулась Лиза.

– Спасибо науке.

Я оглянулся на собаку. Она лежала на песке неподалеку, казалось, что она настороженно относится к этой новой среде, оторванная от безопасных и привычных кислотных ям и хвостовых гор своей родины. Яак сидел возле собаки и играл. У нее подергивались уши. Играл он красиво, и траурные звуки долетали по берегу туда, где лежали мы.

Лиза повернула голову, пытаясь увидеть собаку.

– Переверни меня.

Я так и сделал. У нее уже начали отрастать конечности. Пеньки, которые должны вырасти и развиться. Утром она будет уже целой и весьма прожорливой. Лиза смотрела на собаку.

– Никогда не была еще так близко к вот такому.

– Прости?

– Она для всего уязвима. В океане плавать не может, есть что попало не может. Мы должны привозить ей еду. Должны очищать ей воду. Тупик эволюции. Если бы не наука, мы были бы так же уязвимы. – Она посмотрела на меня. – Так же беспомощны, как я сейчас. – Она улыбнулась. – Вот никогда я не была так близка к смерти. По крайней мере, когда я не на боевом задании.

– Дико, правда?

– Только на один день. Мне больше понравилось, когда я это проделала с тобой. Уже есть хочу.

Я скормил ей горсть нефтяного песка и стал смотреть на собаку, неуверенно стоящую на берегу, подозрительно обнюхивающую какую-то ржавую железяку, торчащую из песка, как гигантский плавник памяти. Потрогала лапой кусок красного пластика, отполированный океаном, попыталась его пожевать, бросила. Стала круговыми движениями облизывать себя вокруг пасти. Я подумал, не отравилась ли она снова.

– Во всяком случае, наводит на мысли, – сказал я про себя. Скормил Лизе еще горсть песка. – Появился бы вдруг человек из прошлого, увидел бы нас здесь и сейчас – что бы он о нас сказал? Счел бы нас вообще людьми?

Лиза посмотрела на меня серьезно:

– Нет. Он назвал бы нас богами.

Яак встал, не спеша вошел в прибой, по колено в черные дымящиеся волны. Собака, руководствуясь каким-то неведомым инстинктом, пошла за ним, придирчиво выбирая себе путь по песку и гальке.

* * *

В последний наш день на пляже собака запуталась в клубке колючей проволоки. Изодрала себя в клочья в буквальном смысле: порезы, сломанные лапы, едва не задохнулась. Наполовину отгрызла себе одну лапу, пытаясь освободиться. Когда мы нашли ее, это было кровавое месиво драного меха и торчащего наружу мяса.

Лиза уставилась на собаку:

– Черт побери, Яак, ты же должен был за ней смотреть!

– Я ушел плавать. Не могу же я все время глаз с нее не спускать.

– Да целая вечность уйдет, пока все это залечится, – кипела Лиза.

– Надо разогреть охотника, – сказал я. – С этим легче будет работать дома.

Мы с Лизой присели, чтобы вырезать собаку из кучи проволоки. Она скулила, слабо помахивая хвостом, пока мы работали.

Яак молчал.

Лиза хлопнула его по ноге:

– Яак, давай сюда. Она истечет кровью, если не поможешь. Ты же знаешь, какая она непрочная.

– Я думаю, мы должны ее съесть, – сказал Яак.

Лиза пораженно подняла на него глаза:

– Ты серьезно?

Он пожал плечами:

– Конечно.

Я поднял глаза, продолжая рвать запутанную вокруг собачьего туловища проволоку.

– Я думал, ты хотел иметь домашнее животное. Как в зоопарке.

Яак покачал головой:

– Гранулы эти кормовые слишком дороги. Я половину своей зарплаты трачу на еду и фильтрацию воды, а теперь еще вот такая фигня. – Он махнул рукой в сторону запутавшейся собаки. – За этой дурой приходится смотреть все время. Не стоит оно того.

– Но она же твой друг. Вы с ней за руку здоровались.

Яак засмеялся:

– Мой друг – ты. – Он посмотрел на собаку, поморщился, подыскивая слова. – А это… это просто животное.

Хотя время от времени мы вели праздные разговоры, каково это было бы – съесть собаку, для меня стало неожиданностью его твердое намерение убить ее.

– Может, стоит отложить это до утра, – сказал я. – Отвезем ее обратно в бункер, починим, и тогда уже примешь решение – когда эмоции схлынут.

– Нет. – Он достал гармошку и сыграл несколько нот, быстрый джазовый пассаж. Вынул ее изо рта. – Хочешь тратить деньги на собачью кормежку – я согласен, наверное, а иначе…

Он пожал плечами.

– Я не думаю, что ее следует варить.

– Не думаешь? – Лиза глянула на меня. – Могли бы зажарить ее прямо здесь, на пляже.

Я посмотрел на собаку – тяжело дышащее, доверчивое животное.

– Все-таки не думаю, что нам следует это делать.

Яак серьезно посмотрел на меня:

– Хочешь платить за корм?

Я вздохнул:

– Коплю на новую «Реакцию погружения».

– Ну, так у меня тоже есть на что копить. – Он поиграл мускулами, показывая татуировки. – А эта – на хрен она нужна?

– Она заставляет улыбаться.

– «Реакция погружения» тоже заставляет улыбаться. И за ней не надо дерьмо прибирать. Брось, Чен, признай: ты тоже не хочешь с ней возиться. Это же геморрой.

Мы переглянулись, потом посмотрели на собаку.

* * *

Лиза зажарила собаку на вертеле над горящим пластиком и нефтью, собранной с поверхности воды. Вкус был о’кей, но, в конце концов, ничего особенного. Случалось мне есть жженого кентавра, который был повкуснее.

Потом мы прошлись вдоль берега. Опалесцирующие волны разбивались, грохоча, о песок, оставляя радужные полосы, и вдалеке тонуло красное солнце.

Без собаки на пляже действительно можно было как следует расслабиться. Не надо было следить, чтобы она не влезла в кислоту или не запуталась в торчащей из песка колючей проволоке, не сожрала чего-нибудь, отчего полночи будет блевать.

И все-таки я вспоминаю, как собака лизала мне лицо, как втащила свою мохнатую тушу на мою кровать, вспоминаю ее теплое дыхание рядом со мной.

И мне ее иногда не хватает.

Пашо[91]

Сухой ветер далеко разносил едкий запах горящего навоза. Рафель Ка’ Корум сделал глубокий вдох, пробудивший воспоминания, потом завязал лицо электростатическим шарфом и повернулся, чтобы забрать свой багаж у оставшихся на толстом колесе пассажиров.

Дул сильный ветер. Шарфы разматывались и бешено хлопали в колючем воздухе, коричневые руки ловили потрепанные развевающиеся знамена, искрящиеся и трескучие, и укрывали ими пропыленные носы и рты. Какой-то мужчина, судя по распятию – кай, передал Рафелю кожаную сумку, потом сложил ладони и склонил голову в ритуальном безликом прощании. Рафель сделал то же самое. Остальные пассажиры, пестрое собрание людей пустыни, плотно набившихся в ложе толстого колеса, повторили жест, добросовестно вежливые к его одеждам и отметкам мудрости пашо.

Толстое колесо медленно покатилось прочь, скрипя выпуклыми студенистыми шинами по грунту Сухой Чаши. Рафель смотрел вслед разбитому транспортному средству. Пассажиры тоже смотрели на Рафеля, в их глазах плескались вопросы: зачем пашо из Кели высадился в центре пустыни? Рафель повернулся к своей деревне.

Круглые хаси джаи сгрудились в бесплодной чаше, словно небольшая толпа беглецов в конических шляпах, плотно сдвинувших головы, их глинобитные робы украшали белые геометрические джайские узоры. Вокруг раскинулись комковатые глиняные поля, возделанные и спокойные; по ним гулял ветер, вздымая в воздух пыльных дьяволов и заставляя их плясать по бледной равнине. На горизонте возвышались кости старого города, причудливые джунгли из стали и бетона, молчаливые, покинутые много поколений назад – больше, чем помнили джаи.

Рафель размотал шарф и снова глубоко вдохнул, впитывая запахи дома, позволяя ностальгии заполнить легкие. Смесь пыли, и горящего навоза, и шалфея с далеких холмов. Где-то в деревне жарили мясо. Койота или кролика, скорее всего оглушенного акустикой и освежеванного, прежде чем очнется, а теперь сочащегося жиром над открытыми углями. Рафель сделал еще один вдох и облизал губы, которые уже потрескались от сухости. Кожа, привыкшая к сочной влажности Кели, туго натянулась на лице, словно он надел тесную маску, которая вот-вот свалится.

Рафель тоскливо посмотрел вслед удалявшемуся толстому колесу, детской игрушке, медленно тащившейся к далекой пыльной линии, где голубое небо наконец встречалось с желтой глиной. Вздохнул, поднял на плечо сумку и зашагал к деревне.

Раскиданные по краю деревни хаси быстро приблизились, превратившись в плотную массу толстых стен и тесных переулков. Улицы непредсказуемо извивались, заманивая захватчиков в тупики и смертоносные ловушки. Над головой висели акустические кувшины с открытыми носиками, готовые завопить в любую секунду.

Рафель брел сквозь защитные укрепления джаи путем детских воспоминаний. Узнал хаси Биа’ Гиомо и вспомнил, как та платила сахарными камнями за воду, которую он приносил ей из колодца. Узнал толстую синюю дверь во двор Эвии и вспомнил, как они, с трудом подавляя смех, прятались под кроватью ее родителей, а те стонали и скрипели над их головами. Мать написала ему, что Биа’ Гиомо скончалась, а Эвия стала Биа’ Дозеро и теперь жила в Деревне Чистого Источника.

Свернув за очередной угол, Рафель увидел Старого Мартиза, который сидел на корточках перед своим хаси. Красные бобы варились на навозном очаге, медленно превращаясь в кашицу. Улыбнувшись, Рафель захотел поприветствовать старика, но Мартиз, завидев его, схватил горшок с бобами и попятился, отчаянно пытаясь соблюсти кваран.

Рафель поспешно натянул шарф на лицо и виновато склонил голову. Мартиз немного смягчился, поставил горшок на землю и сложил ладони. Рафель повторил древний жест. Он мог бы рассказать Мартизу, как возник этот жест кваран и как распространился во время Очищения, но вряд ли это интересовало старика. Для джаи это было традицией. Все прочее не имело значения. Джаи следовали старыми путями. В Кели люди пожимали друг другу руки и почти не соблюдали кваран. Торговля быстро разрушила сложившиеся в прошлом обряды выживания. Но джаи все еще помнили.

Рафель обошел Мартиза, сохраняя предписанную дистанцию в два метра солнечного света, и углубился в деревню. Переулок стал узкой тропинкой, зажатой между стенами. Свернув вбок, Рафель пробрался через «гнездо смерти», которое стиснуло его грудную клетку и лопатки. Остановился на дальнем конце «гнезда», тщетно пытаясь стряхнуть глиняную пыль, приставшую к белому одеянию.

Раздался детский смех. Мальчишки-джаи в ярко-алых халатах, резко контрастировавших с бледно-желтой глиной хаси, неслись по переулку к Рафелю. Резко остановились, таращась на белые одеяния и отметки мудрости пашо, потом сжали коричневые руки и склонили головы в осторожном приветствии. Мгновение спустя помчались дальше, вернувшись к своей гонке, проскользнув сквозь «гнездо смерти», словно ловкие пустынные ящерицы.

Рафель смотрел им вслед, вспоминая, как сам когда-то бегал по этому переулку, преследуя друзей, представляя себя крюковоином, воображая, будто воюет с кели. Казалось, это было давным-давно. Хлопающие красные халаты мальчишек исчезли за «гнездом смерти», и Рафель остался один.

Он прокашлялся и несколько раз сглотнул, пытаясь облегчить сухость в горле. Снова сделал глубокий вдох, жадно впитывая родной запах. Шарф потрескивал в стерильном воздухе.

Обязанности пашо зачастую сложны. Как узнать последствия какого-либо поступка? Пашо должен заглянуть в уголки и щели вероятности и действовать с осторожностью. Медленные перемены – благо. Чтобы пережить расцвет технологий, обществу необходимо адаптировать народ и культуру. Ловкие пальцы могут научиться обращаться с плугом за несколько дней, однако также следует подготовить культуру к росту популяции, к переходу к сельскому хозяйству, к вынужденным колебаниям в результате внедрения технологий. Без должной подготовки, моральной и философской, можно ли доверить культуре столь небрежно жестокую технологию, как огнестрельное оружие?

Пашо Джайлс Мартин, CS 152

Лекции о моральных переменах

– Ты, должно быть, очень гордишься, Биа’ Пашо. – Биа’ Ханна улыбнулась Рафелю. У нее во рту сверкнуло золото, «птичьи лапки» в уголках пустынных глаз стали глубже.

– Горжусь? – рассмеялась мать Рафеля. Сняла с очага чайник и посмотрела на сына, сидевшего в трех метрах от них, закрыв электростатическим шарфом лицо. – Горжусь, что мой единственный сын на десять лет покинул свою семью? Горжусь, что он отвернулся от семьи ради Кели с его тысячью озер?

Она покачала головой и налила чай в глиняную чашку Биа’ Ханны. Густая черная жидкость, заваренная из листьев, которые мать сушила и сбраживала над очагом, плескалась по глазурованной глине, испуская дымный аромат.

– Но пашо, джаи-пашо. – Свадебные браслеты Биа’ Ханны звякнули, когда она протянула сморщенную руку к горячей чашке. Биа’ Ханна и все ее подруги собрались вокруг матери Рафеля в его семейном доме, яркая, бурлящая масса смешливых замужних женщин, закутанных в голубое, счастливых и возбужденных, потому что их пригласили по случаю воссоединения семьи.

Биа’ Ханна вновь сверкнула в сторону Рафеля золотыми зубами. Она ими гордилась – их сделали на границе Кели – и улыбалась часто и широко.

– Да, тебе следует гордиться. Твой сын вернулся к тебе и стал пашо, в его-то возрасте. – Она с удовольствием отхлебнула чая. – Ты делаешь лучший копченый чай, Биа’ Пашо.

– Забудь эту чепуху про Биа’ Пашо. Прежде я была Биа’ Рафель – и ею и останусь, что бы там ни натворил мой глупый сын.

Мать Рафеля повернулась, чтобы наполнить чашку, одной рукой уверенно держа закопченный стальной чайник, намотав на другую складки голубых юбок, чтобы не волочились по полу.

Биа’ Ханна усмехнулась:

– Какая скромность! Но погляди только, как ему идут отметки мудрости. – Она показала на Рафеля. – Взгляните на его руки, джаи Биа’. Надпись на лице, столько знаний на коже – и это лишь ничтожная часть того, что плещется в его бритой голове.

Рафель склонил голову и уставился на свои руки, немного смущенный внезапным женским вниманием. На тыльной стороне левой ладони были его первые знаки мудрости – крошечные буквы старого алфавита. Отсюда надписи цвета засохшей крови поднимались по рукам и терялись в одеждах. Свидетельства обретенных рангов, ритуально нанесенные за прошедшие годы, стихотворные мнемонические схемы для десяти тысяч строф, зацепки к сердцу знаний пашо, каждая – памятка и знак овладения. Они покрывали его тело острой каллиграфией древних, иногда один-единственный символ был зацепкой к знанию, которого хватило бы на толстый том, ниточкой к памяти, чтобы все будущие пашо имели доступ к неизменному источнику мудрости.

Подняв глаза, Рафель заметил проблеск улыбки на лице матери. Биа’ Ханна тоже увидела ее скрытое удовольствие. Она хлопнула мать по бедру, когда та повернулась, чтобы налить чай еще одной женщине.

– Ну вот! Видите, джаи Биа’? Видите, как мать краснеет от гордости за достижения сына? Она начнет искать ему жену еще прежде, чем солнце коснется края чаши. – Биа’ Ханна закудахтала, ее золотые зубы поблескивали в полумраке семейного хаси. – Заприте крепче своих дочерей, джаи Биа’, она захочет собрать их всех для своего татуированного сына!

Другие женщины засмеялись и присоединились к подшучиваниям, отмечая удачу Биа’ Пашо. Они улыбались Рафелю и бросали на него оценивающие взгляды. Его мать тоже смеялась и принимала шутки и лесть, уже не Биа’ Рафель, а Биа’ Пашо, Мать пашо. Великая честь.

– Смотрите! Он умирает от жажды! – воскликнула Биа’ Ханна, показывая на пустую чашку Рафеля. – Ты забыла нашего нового пашо.

Рафель улыбнулся:

– Нет, Биа’, я лишь жду перерыва в вашем словесном потоке, чтобы заговорить.

– Дерзкий пашо! Если бы не кваран, я бы надрала тебе задницу. Не забывай, что именно я застала тебя за вырыванием бобов, когда ты был не выше моего бедра.

Женщины снова рассмеялись. Биа’ Ханна играла на публику и гневно размахивала руками.

– Тогда он сказал, что только хотел помочь…

– Так и было!

– …и что же осталось? Клочки зелени! Словно по полю пронеслись пыльные дьяволы. Хорошо, что теперь у него другая профессия, Биа’ Пашо. Твои поля не пережили бы его возвращения.

Женщины джаи хохотали, а Биа’ Ханна не унималась, вспоминая детские проступки Рафеля: каменный сахар, исчезавший, стоило ей отвлечься, перевернутые электростатические маски, козы с пылающими хвостами – озорные истории так и лились из ее золотого рта. В конце концов фонтан воспоминаний все же иссяк, она умолкла и смерила Рафеля взглядом:

– Скажи мне, почтенный пашо, кели действительно едят рыбу? Прямо из озер?

Рафель усмехнулся:

– Они спрашивали меня, действительно ли мы едим койотов.

– Ну да, ну да. Но традиция, Рафель… ведь ты же не ел рыбу?

Женщины затихли, глядя на него, затаив дыхание в ожидании ответа.

Рафель слабо улыбнулся:

– Нет. Конечно нет.

Биа’ Ханна рассмеялась:

– Вот видите, джаи Биа’? Кровь непременно подаст голос. Можно увезти джаи в Кели, но кровь себя проявит. Иначе и быть не может.

Женщины глубокомысленно кивали, изображая уверенность, но в их глазах читалось облегчение, что он не нарушил традиции джаи. Джаи скорее умрет, чем съест поганую рыбу. Джаи следуют старыми путями.

Разговоры возобновились, и о Рафеле забыли за жаркими обсуждениями, когда будет дождь и не слишком ли часто дочь Биа’ Ренадо видели в компании женатого крюковоина.

Рафель посмотрел на дверной проем. Двор был залит солнечным светом. Сквозь жар и сияние проникали мужские голоса – отца и его друзей-крюковоинов. Вскоре Рафель присоединится к ним. Они подтолкнут к нему традиционную чашку меза и осторожно отступят, соблюдая кваран. Через десять ударов сердца он возьмет мез с камней двора, они поднимут чашки к синему небу, плеснут немного в пыль и выпьют до дна, пока терпкая жидкость не испарилась с пропеченной земли. Затем повторят ритуал снова и снова, выплескивая и выпивая, становясь все пьянее, пока солнце не коснется горизонта, окрасив алым кости старого города.

Прислушавшись, Рафель мог разобрать слова. Смеющийся голос отца: «Он такой умный вовсе не в меня – должно быть, в деда», и все крюковоины хохочут, вспоминая Старого Гавара, который вертел крюконожи, словно торнадо, и плевал на могилы пашо, убитых им во время Нашествия на кели. Легендарные подвиги легендарных времен. Теперь толстые колеса кели безнаказанно катались по Сухой Чаше, дети джаи слушали передачи кели и говорили на сленге кели, а внук Старого Гавара запятнал себя с ног до головы секретами келийских пашо.

Рафель помнил деда: высохшего, тощего человека в распахнутом красном халате, выставлявшем напоказ мужественную белую поросль на костлявой груди. Мужчина среди мужчин. Великий джаи, пусть ему и исполнилось полтора века. Рафель помнил черные ястребиные глаза старика, пронзавшие мальчика взглядом, когда дед подтаскивал внука поближе, чтобы нашептывать ему о кровавых битвах и учить понимать жизнь, как джаи. Он бормотал темные тайны в ухо Рафелю, пока мать не ловила их и не уводила сына прочь, ругая Старого Гавара за то, что тот пугает мальчика, а Гавар сидел, парализованный, в своем кресле и довольно улыбался, уставившись воспаленными черными глазами на внука.

Рафель тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Даже в далеком Кели старик шептал о крови в его снах. Такое не забудешь. Особенно в Кели. Следы деяний Гавара были повсюду: памятники погибшим кели, отравленные пеплом озера, зарубки от крюконожей на мраморных статуях, руины-скелеты сожженных зданий, которые так и не восстановили. Там, где Рафелю снился дед, кели метались в ночных кошмарах.

Рафель осторожно поднялся и обернул вокруг тела свои одежды. Женщины подались назад, инстинктивно соблюдая кваран, три метра в помещении, два на солнечном свету. Так будет продолжаться десять дней – или пока он не умрет. Традиция. В Кели уже не следуют старыми путями.

Бессмысленно объяснять, что кара давно миновала. Традиция укоренилась слишком глубоко, и к ней относились так же серьезно, как к мытью рук перед едой и дням сева перед дождями.

Рафель выскользнул на раскаленный двор. Отец и другие крюковоины позвали его. Он махнул в ответ, но не подошел. Вскоре он присоединится к ним и напьется до бессознательного состояния – однако вначале закончит свое паломничество.

Мез, разумеется, ядовит в больших дозах – и даже в малых токсины со временем накапливаются, увеча несоразмерную часть мужской популяции.

Джаи следуют ритуалу дистилляции из пустынного растения, что ослабляет действие токсинов, но традиция требует, чтобы часть их оставалась. Первые попытки изменить процесс приготовления меза были встречены враждебно. Если пашо хочет реорганизовать эту процедуру, ему лучше действовать внутри своего сообщества, поскольку джаи относятся к внешнему влиянию с крайним подозрением.

Пашо Эдуард, CS 1404

Восстановленный документ, область Сухой Чаши, XI 333

Хаси был старым, старее большинства домов в деревне, и располагался рядом с центром, на пересечении трех переулков. Отсюда легко было оборонять перекресток. Стены дома достаточно крепки – их возвели в те времена, когда пули еще не стали мифом и кровь часто текла по этим улицам.

Вблизи становились заметны признаки возраста. По глиняным стенам змеились трещины. Длинные лианы цеплялись за фасад, разрушая здание. Толстые деревянные двери стояли нараспашку, демонстрируя облупившуюся небесно-голубую краску и побелевшую расщепленную древесину. В дверном проеме колыхалась обтрепанная электростатическая занавеска, красно-черная, в традиционном джайском стиле.

Рафель стоял на пороге хаси, вглядываясь в темноту. Изнутри доносился ритмичный металлический скрежет. Этот звук успокаивал. Звук джаи. Рафель вырос под такой скрежет, слушая на коленях деда его рассказы. Металл скрипел. Мысленно Рафель вновь превратился в восьмилетнего мальчишку, сосущего сахарные камни, сидя на корточках перед дедом, который шептал о кровавой резне.

– Я спалил Кели дотла, – говорил старик, и его глаза пылали, словно в них отражалось пламя пожаров. – Я спалил Хели, Сели и Кели. Кели – последним. От его каналов не было никакого проку. Его зеленые сады сгорели под нашим напалмовым дождем. Женщины Кели бежали от нас, глупые девчонки с длинными черными косами и серебряными поясами. Мы спалили город и научили мягких водяных людей, каково это – править джаи. Мы не подчиняемся бюрократам. Джаи сами управляют своей судьбой. Мы не грязные каи, что выбрали рабство и утратили свою речь. Каждое утро мы моемся, в полдень заряжаем акустику, а при свете звезд пишем пылью эпитафии нашим врагам. – Он усмехнулся. – Мы сожгли Кели. Сожгли до основания.

– Дед? – позвал Рафель в темноту хаси.

Металлический скрежет смолк. Затем возобновился. У соседней стены дети играли в камешки, сбивали броски друг друга. Крики радости и разочарования звенели в раскаленном воздухе.

– Дед? – снова позвал Рафель.

Скрежет смолк. Рафель придвинулся к занавеске в дверном проеме. Она легко колыхалась на горячем ветру, который шелестел по двору. Рафель прислушался. Изнутри донесся медленный вздох. В конце концов голос проскрипел:

– Значит, ты вернулся.

– Да, дед.

– Дай на тебя взглянуть.

Отодвинув занавеску, Рафель скользнул внутрь. Кончики пальцев кольнуло статическое электричество. Внутри было прохладно. Он закрыл лицо шарфом, выжидая, пока глаза привыкнут к темноте. Из полумрака медленно проступили очертания. Дед скрюченной тенью сидел у очага, холодного и черного. У одной стены лежала постель, скомканная, неубранная. Одежда была разбросана по полу. Только крюконожи на стенах выглядели ухоженными. Их лезвия сверкали в тусклом свете, дары людей, отправленных за грань.

Темное тело старика шевельнулось. В его руке блеснул крюконож.

– Пашо. Пашо из Кели.

– Да, дед.

– Должно быть, твоя мать довольна.

– Да.

Дед усмехнулся и закашлялся.

– Безмозглая баба. Вечно заламывает руки, звеня своими браслетами. Наверное, уже ищет тебе пару. – Он снова засмеялся. – Надо полагать, считаешь себя важной персоной, раз смог запомнить десять тысяч стишков?

– Нет.

Голова старика дернулась в сторону висевшей на стене фотографии.

– Да неужели? Твоя слава тебя опередила.

Рафель повернулся к снимку. На нем он стоял в одеждах пашо рядом с главой пашо Кели и улыбался. Его кожу испещряли свежие татуировки, еще темные и четкие. Татуировки старика потускнели и затерялись в складках кожи, словно знание глубоко ушло в сущность старого пашо.

– Я не прошу от людей поклонения, – сказал Рафель.

– Однако они поклоняются. Ну конечно. Пашо об этом позаботились. Твои псы бегут впереди, раздавая каждому встречному твои портреты, рассказывая байки о твоей мудрости. – Старик усмехнулся. – Как не поверить словам пашо. Всевидящего, великодушного пашо. Кому нужна мудрость джаи, когда среди них есть пашо?

– Я джаи и пашо. Эти понятия не исключают друг друга.

– Ты так думаешь?

Черная тень закудахтала от смеха и смолкла, тяжело дыша. Блеснул крюконож, старик вновь принялся его точить. Ритмичный скрежет металла о камень заполнил хаси.

– Я сжег Кели до основания, – проскрипел он. – А ты бы смог это сделать? Там живут твои друзья-пашо. Там живут девчонки-кели. Я убил их всех. Вот путь джаи.

Рафель сидел на корточках на утоптанной грязи хаси, в трех метрах от деда. Теперь он подтянул одежды и опустился на землю, скрестив ноги.

– Непросто сжечь водяной город.

Старик бросил на него хитрый взгляд и снова занялся ножом.

– Даже вода горит.

– Напалм. Это оружие следует забыть.

– Так говорят пашо. Но у джаи хорошая память. Мы ведем собственные записи, и у нас очень хорошая память, верно, внучек?

– У жителей Кели тоже. Твое имя до сих пор помнят.

– Правда?

– Они сплевывают, когда говорят о тебе.

Старик с присвистом рассмеялся:

– Это хорошо. – Он прекратил точить нож и посмотрел на Рафеля, подозрительно прищурившись. – И ты плевал вместе с ними?

– А как ты думаешь?

Дед ткнул в Рафеля крюконожом.

– Я думаю, твоя кожа жаждет чистых прудов Кели, а твои пальцы мечтают о прикосновении к шелковистой косе девчонки-кели. Вот что я думаю. – Он принялся точить нож. – Я думаю, твой нос умоляет об аромате сирени из края тысячи озер.

– Может, я и учился в Кели, дед, но я по-прежнему джаи.

– Это ты так считаешь, – пробормотал старик. Отложил нож и точильный камень и повернулся к полке. Костлявые пальцы схватили бутылку из толстого стекла. – Выпьешь?

Торопливо подобрав одежды, Рафель начал вставать.

– Я должен налить.

Старик со смехом отодвинулся.

– И нарушить кваран? – Он покачал головой. – Ты слишком долго был в Кели. Держи дистанцию, мальчик.

Он откупорил бутылку и налил мез в две глиняные чашки. Острый, терпкий аромат наполнил темную комнату. Старик осторожно опустился на пол и подтолкнул одну чашку так, чтобы она оказалась посередине между ним и внуком, затем медленно поволок свое искалеченное тело в тени и взгромоздился на сиденье у стены очага. Рафель выждал положенные десять ударов сердца, потом наклонился и пододвинул глиняную чашку к себе.

– За наших предков. – Старик воздел чашку к небесам, затем плеснул немного жидкости на землю. – Да не забудут их потомки.

– Да будем мы почитать их вечно.

Рафель повторил жест старика, вылив немного меза на землю. Капли блестели в пыли, словно опалы. Выпил, и в груди вспыхнул белый огонь.

Дед смотрел, как он пьет.

– Не такой мягкий, как рисовое вино кели, да?

– Да.

– Тебе повезло. Теперь кели продают свое вино здесь. Многие его пьют.

– Я видел.

Старик подался вперед:

– Зачем они тащат свое вино в Сухую Чашу, внучек? Они что, не видят, что мы джаи? Не понимают, что им здесь делать нечего?

– Если тебя это так волнует, можешь продавать мез кели.

– Мез – для джаи. Баджи – для кели.

Рафель вздохнул:

– Ты что, перестанешь быть джаи, если выпьешь их рисового вина? Оно впитывается в человека и меняет его? – Он глотнул жгучего меза. – Даже ты пил рисовое вино.

Старик пренебрежительно отмахнулся:

– Только когда штурмовал их водяной город.

– Однако оно касалось твоего пустынного языка, – улыбнулся Рафель. – Ты что же, превратился в кели?

Старый Гавар жестоко улыбнулся:

– Спроси у кели.

– Для меня нет разницы.

– Для тебя? Ты цепная собачонка. Не сомневаюсь, кели понравились твои беззубые пустынные укусы. Ты не джаи. Теперь ты один из них.

– Это не так. Кели сразу видят, что я джаи: по моему выговору, моим глазам, крюконожу, смеху, приверженности старым путям. Как бы долго я ни бродил по их мостам и ни плавал в их тысяче озер, я никогда не стану кели.

Старик раздраженно поморщился:

– И раз кели отвергают тебя, ты считаешь себя джаи?

Рафель поднял глиняную чашку с мезом.

– Я в этом уверен.

– Нет! – Старик с силой опустил свою чашку. Та разбилась, разбрызгивая мез и глиняные осколки. Он смахнул осколки, не обращая внимания на острые края. – Ты не джаи! Если бы ты был джаи, ты бы не сидел здесь, болтая языком! Ты бы вытащил свой крюконож и зарезал меня за оскорбление!

– Это не путь джаи, дед. Это твой путь.

Старик ухватился за край очага и медленно выпрямился, тощий, искалеченный ястреб, в глазах которого пылал огонь былых битв. Вцепился в дымоход и прошелестел сочащимся осуждением голосом:

– То, что я делаю, и есть путь джаи. Я джаи. – Он подтянулся выше. – Вы, пашо, хотите заставить нас бросить крюконожи и зарыть в землю акустику, чтобы больше никто не слышал ее плача. Вы прячете от нас технологии и даете их кели. Вы не можете изменить историю. У джаи есть письменность, мы ведем собственную летопись. Мы знаем коварство пашо. Когда я спалил Кели, пашо ложились под мой крюконож, словно колосья пшеницы. Я окрасил их белые одежды кровью. Скажи, что они забыли меня. Скажи, что они не хотят избавиться от джаи!

Рафель делал умиротворяющие жесты, призывая деда сесть на место.

– Это осталось в прошлом. Мы, джаи, больше не воюем ни с Кели, ни с пашо, которые там живут.

Старый Гавар натянуто улыбнулся и потер искалеченную ногу.

– Война бесконечна. Я тебя этому учил.

– Ты по-прежнему являешься кели в кошмарах.

– Жаль, что они не выучили урок и не остались по ту сторону гор. – Усмехнувшись, Старый Гавар медленно сел. – Когда мы сожжем Кели в следующий раз, милосердия не будет. Говор кели больше не отравит уши наших детей.

– Ты не сможешь вечно ограждать Сухую Чашу от внешнего мира.

– Это слова пашо. Моего внука, который пришел, чтобы предать нас.

– Джаи имеют право обладать знанием, как и кели.

– Не пытайся скормить мне эту падаль. Ты пришел, как и все пашо, держа знание в одной руке, чтобы другой схватить власть. Ты будешь сидеть, скрестив ноги, медитируя, как древние мудрецы, а затем посоветуешь нашим людям вырыть каналы, взяться за строительство дорог и фабрик. Но я знаю твою истинную цель.

– Мы строим цивилизацию, дед.

– Ты погубишь нас.

– Тем, что колодцы джаи будут полны даже в засушливые годы?

– Так вот что ты предлагаешь? – Старик горько усмехнулся. – Вечно полные колодцы? Лучший сорт красных бобов? Нечто, что облегчит нашу жизнь? Что продлит ее? – Он покачал головой. – Я достаточно долго наблюдал за вашим культом Открытого Ока и знаю, к чему стремятся пашо. Даже кели не смогли вырвать спасение из ваших татуированных кулаков, когда мы напали. Мы, джаи, резали этих мягких водяных людей, словно коз. Ты не спаситель. Ты наша погибель. Убирайся, внук. Убирайся из моего дома. Кем бы ты ни был, ты не джаи.

Письменность – ключ к выживанию. Культура, умеющая писать, способна сохранить и распространить свое знание. Первой меткой мудрости всегда должен быть алфавит, ключ ко всем знаниям. Алфавит, который я использую сейчас, тысячу лет спустя может выучить какой-нибудь юный студент, знающий обо мне лишь по почерку на бумаге. Когда мы все обратимся в прах, наше знание останется, и мы надеемся, что со временем цивилизация вновь расцветет.

Пашо Мирриам Миллинер, CS 13

О выживании

Его разбудил резкий щелчок языка матери, легкое постукивание возле дверного проема.

Ему снился Кели. Снилось, что он вновь стоит перед библиотеками пашо и смотрит на статую Миллинера. Проводит пальцами по зарубкам, оставленным крюконожом на ее основании, глядит на основателя ордена пашо, высеченного из мрамора бегущим.

Миллинер бежал, выставив вперед руку, на ладони которой был открытый глаз пашо. Другой рукой он стискивал рассыпающуюся стопку вырванных страниц. Его голова была повернута назад, глаза устремлены к разрушению, от которого он спасался.

Мать Рафеля снова щелкнула языком. Рафель открыл глаза и увидел, как она скрывается за шерстяной занавеской. Свадебные браслеты на руках матери звякнули, когда она отпустила занавеску, и в комнате воцарился полумрак. Полностью проснувшись, он различил другие утренние звуки: громкое, вызывающее кукареканье деревенских петухов, крики детей за щелями высоких окон в стенах хаси. Крошечные солнечные стрелы проникали в комнату, подсвечивая комки пыли, которые потревожила мать.

В башнях пашо он всегда просыпался с рассветом. Его келья выходила на восток и рано наполнялась стерильным сиянием. Он просыпался, подходил к окну и смотрел на яркий восход, купаясь в лучах солнца, скользивших по зеркальной глади тысяч озер. Резкий, сильный свет отскакивал от воды слюдяными брызгами, плавил землю до горизонта, ослеплял и скрывал зеленые мосты Кели.

Вскоре к его двери приходил наставник, мягкий кели, вскормленный обильной рыбой озер Кели, с татуировками, утонувшими в уютных складках кожи. «Идем, пустынный пашо, – смеялся он. – Давай посмотрим, что внук Гавара-разрушителя приготовил для нас сегодня. Сколько книг ты планируешь победить?» Для него все люди были одинаковы, джаи и кели. Лишь знание имело значение.

– Рафель? – прошептала мать. – Пашо?

Она снова щелкнула языком за занавеской, прислушиваясь к тишине комнаты.

Рафель медленно сел.

– Не зови меня пашо, мама. Я по-прежнему твой сын.

– Может быть, – ответила она приглушенным голосом. – Но твоя кожа покрыта знаниями, и все называют меня Биа’ Пашо.

– Но я не изменился.

Мать промолчала.

Рафель сбросил одеяла и поскреб сухую, шелушащуюся кожу. Поежился. Ночью было холодно. Он забыл эту особенность Чаши, забыл, что ночи такие холодные, даже в сезон засухи. В Кели ночи были жаркими. Все было пропитано влажным теплом. Иногда он лежал в постели и думал, что если сжать воздух в кулаке, по рукам потечет теплая вода. Рафель снова почесался, тоскуя по эластичной коже, обласканной жидким теплом. Воздух в Чаше казался врагом, он напал на Рафеля, подобно его деду.

Рафель начал одеваться, закрывая острый, напоминающий острия лезвий шрифт отметок мудрости. Этот старый язык был древнее джаи, более прямой в своих побуждениях, не боящийся нанести обиду: нетерпеливый язык для стремительных, импульсивных людей. Рафель начал закреплять завязки одежды, быстро пряча ученые зацепки, испещрявшие кожу: Сотня книг, Ритуалы прибытия и выпуска, Научные принципы, Ритуалы очищения, Сущности тела, Биологика, Ритуалы кварана, Химическое знание, Наблюдение за растениями и животными, Матика, Физическая матика, Принципы строительства, Земные науки, Основные технологии: Бумага, Чернила, Сталь, Пластмасса, Чума, Производственная линия, Реактивные снаряды, Удобрение, Мыло… – десять тысяч стихотворных стансов, взаимосвязанных и закрепленных символьным ритмом, чтобы повысить стабильность. Знание в стихах, оставшееся с тех времен, когда книги было трудно делать и еще труднее защищать, с тех времен, когда пашо блуждали между разрозненными деревнями, словно случайные пушинки одуванчика, и поднимали ладони в приветствии, демонстрируя Открытое Око, прося свободы перемещений, распространяя мудрость по всем уголкам, куда их могли завести семянки-сознания, в надежде пустить корни и основать школы, чтобы дать начало поросли новых пашо.

– Рафель?

Голос матери ворвался в его мысли. Рафель торопливо закончил одеваться и отодвинул занавеску.

– Рафель! – выдохнула мать. – Твой шарф! – И отшатнулась, стараясь соблюсти кваран.

Рафель нырнул обратно в спальню. Нашел электростатический шарф и завязал лицо. Когда вернулся, мать стояла на дальнем конце общей комнаты. Она показала на чашку копченого чая в трех метрах от очага. Безопасное расстояние. Рафель обошел очаг и сел на корточки возле чашки. Рядом была остывшая каша из сладких бобов. Угли плавали в ведре с серой водой, черные и холодные.

– Когда ты встала? – спросил он.

– Давным-давно. Ты долго спал. Должно быть, утомился.

Рафель глотнул холодного копченого чая.

– В комнате темно. Я привык, что меня будит солнце.

Мать принялась подметать утоптанный пол соломенной метлой, тщательно избегая приближаться к Рафелю. Он смотрел, как она убирается. Еще девять дней ритуала изоляции.

Когда дед спалил Кели, он и его армия разбили лагерь на краю деревни, чтобы соблюсти кваран. Они пели песни о крови и огне, доносившиеся через пограничную зону, но не входили в деревню, пока не кончился кваран. Джаи следуют старыми путями. Глупо было надеться, что старик встретит его с распростертыми объятиями.

Мать вымела пыль за дверь и повернулась. С сомнением щелкнула языком. Наконец сказала:

– Я бы хотела, чтобы ты встретился с одной девушкой. Она из очень хорошей семьи.

Улыбнувшись, Рафель отхлебнул чая.

– Уже подыскиваешь мне пару?

– Девушка гостит у Биа’ Хардез. Это ее тетя. Хорошая джайская девушка.

– Есть ли в этом смысл? Мне еще больше недели соблюдать кваран.

– Мала возвращается домой в Каменный Котел. Если захочешь повидать ее, придется отправиться туда и соблюдать кваран в чужой деревне. Мала не возражает. Вы встретитесь на улице, вас будет разделять чистый солнечный свет.

Рафель подавил шутливую улыбку:

– Ты забыла старые пути?

– Нет вреда в том, чтобы встретиться при свете солнца. Она тебя не боится. Ты приехал из Кели. Если ты до сих пор жив, значит уже не умрешь.

– Дед бы этого не одобрил.

– Не наступи на скорпиона, и он тебя не потревожит.

– А ведь ты всегда была такой чинной джайской дамой.

Мать щелкнула языком:

– Мой крюконож по-прежнему остер. – Она кивнула на опустевшую чашку. – Выкинь чашку и проследи, чтобы она разбилась на свету. Теперь никто не сможет ею пользоваться.

Камню не стать подушкой, а кели – другом.

Джайская поговорка.

Записал пашо Эдуард, CS 1404

Восстановленный документ, область Сухой Чаши, XI 333

На пятый день кварана Рафель встретился с потенциальной невестой на краю деревни, отделенный от девушки двумя метрами стерильного света. Черные колечки волос Малы блестели на ярком солнце, ее глаза казались глубже благодаря черным линиям, сделанным краской, которую любили женщины-кели. Юбку и блузку Малы украшали старинные джайские узоры из перемежавшихся черных и красных ромбов со вплетенными золотыми нитями. На руках Малы не было браслетов – мужчина мог жениться и завернуть ее в голубое.

В пределах видимости, но не слышимости сидели на желтой равнине мать Рафеля и Биа’ Хардез, пара матрон в развевающихся голубых одеяниях. Их золотые браслеты сверкали на солнце. Вдалеке высился молчаливый старый город, черные кости на фоне неба. Рафель помнил, как исследовал запутанные руины, где гнездились ястребы, где койоты нагло трусили по улицам вдвое шире самого главного проспекта Кели. Помнил, как собирал гильзы, охотясь за сувенирами ужасных затяжных войн, что уничтожили город.

Налетел порыв ветра. Женщины-дуэньи подоткнули плотнее голубые юбки. Мала отодвинула свой электростатический шарф. Рафель заметил, что его сделали кели. Солнечную батарею определенно изготовили за горами, хотя на шарфе был узор джаи. Он отогнал мысль и сосредоточился на гладких линиях смуглой кожи девушки. Она напоминала птицу, ее лицо с острыми скулами казалось изящным и хрупким. Она была красива. Под ее вопросительным взглядом он тоже снял шарф. Они внимательно разглядывали друг друга.

Наконец она сказала:

– Ты намного красивее, чем на фотографиях. Несмотря на татуировки.

– Ты ожидала худшего?

Мала рассмеялась. Откинула с лица волосы, обнажив стремительный изгиб горла и челюсти.

– Я думала, ты мог постареть. Ты слишком молод для пашо. Я думала, тетя преувеличивает.

Рафель покосился на женщин в замужнем голубом, которые сплетничали и зорко высматривали признаки грядущего брака.

– Нет. В таких делах Биа’ Хардез честна. Она сосватала мою кузину.

– Я никогда не видела молодого пашо.

– У меня были хорошие учителя.

– Сколько ты пробыл в Кели?

– Десять лет.

Она покачала головой:

– Я бы и недели не продержалась. Вся эта вода… Дед говорит, что там месяцами идут дожди.

– Это очень красиво. Касаясь озер, дождь оставляет круги, тысячи кругов, разбегающихся по поверхности. Можно стоять на мраморном мосту, и прикосновения дождевых струй кажутся мягкими, словно перья.

Девушка посмотрела на старый город.

– Я бы никогда не смогла жить под дождем. – Она не отрывала глаз от почерневших руин. – Говорят, кели пожимают руки. Даже чужакам! И едят рыбу.

Рафель кивнул:

– Это правда. Я сам видел.

Вздрогнув, она обхватила себя руками.

– Отвратительно. Биа’ Хардез сказала, что твой дед хочет тебя убить.

Рафель пожал плечами:

– Он придерживается традиций. Ему не нравится, что я ездил в Кели.

– Многие семьи с радостью приветствовали бы возвращение пашо.

– Ты ведь слышала о моем деде.

– О да. Один из моих дедов погиб в Кели во время его похода. Когда сожгли город.

Рафель подумал о зарубках на статуе Миллинера. Не был ли дед Малы среди тех, кто пытался ее опрокинуть? Или он громил библиотеки пашо, поджигая, убивая и сваливая отрубленные головы мертвых пашо рядом с бюстами Платона и Эйнштейна? Рафель отогнал скорбную мысль.

– В Каменном Котле поют песни о нем?

– Конечно. Его не забыли.

– Хорошо.

Мала снова повернулась к нему; подведенные темные глаза оценивающе изучали Рафеля.

– Тетя считает, что пашо станет для меня хорошей партией.

Она замолчала и откинула назад волосы. Вновь посмотрела на далекий разрушенный город, перевела взгляд на Рафеля. Едва заметно пожала плечами.

– Но ты считаешь иначе, – наконец произнес Рафель.

– В мужья нужно брать соотечественника.

– Мой дом – Чаша.

– Однако твой дед отрекся от тебя. Моя семья следует традициям.

– Твоя тетя не видит никаких проблем.

– Она не живет в Каменной Чаше. А мне придется отвечать перед семьей. – Мала покачала головой, разглядывая его. – В тебе есть что-то неправильное. Что-то не от джаи.

Рафель нахмурился:

– И что же?

Склонив голову, она смотрела на него.

– Сложно сказать. Может, это скверна кели. Может, твое сердце украла водяная роза, девушка с черной косой и серебряным поясом на бедрах. Я слышала, что девушки-кели очень мягкие. Они не похожи на джаи. Не похожи на пустынных девушек. Мы – ястребы, а они – воробушки. – Она рассмеялась. – Нет, не думаю, что ты мой мужчина. Я чту обычаи.

Рафель рассмеялся в ответ:

– Неужели? Ты, которая носит шарф кели и подводит глаза, как девушка-кели, называешь себя джаи?

Она передернула плечами:

– Я и не думала, что ты поймешь.

– Я джаи. Мой крюконож остер.

– Это ты так считаешь. – Она покачала головой. – Возвращайся в Кели, Рафель. Найди себе мягкую водяную девушку, которая полюбит оставшийся в тебе вкус пустыни. Твой дед прав. Тебе здесь не место.

Она закрыла лицо шарфом.

Рафель смотрел, как она идет прочь, покачиваясь на ветру, как юбки льнут к ее бедрам. На мгновение ему захотелось догнать ее, но он заставил себя сохранять неподвижность. Преследование лишь усугубит унижение. Он повернулся и зашагал прочь, пока бдительные дуэньи не поняли, что его отвергли.

Путь пашо заключается не только в чтении книг. Знание опасно. Мы поняли это благодаря Первой эпохе, когда люди учились быстро, словно муравьи. Мы поняли это, потому что от их творений почти ничего не осталось. Знание всегда имеет две стороны. На каждую выгоду есть угроза. На каждое добро – зло. Небрежность и простые решения ведут к хаосу.

Пашо должен не просто обрести знание, но заслужить его. Наши библиотеки заперты, а хранящиеся в них идеи разделены по уровням мудрости. Мы храним эти знания под замком не потому, что жаждем власти, в чем нас часто обвиняют непосвященные. Мы храним их потому, что боимся их.

Чтобы стать пашо, нужно пройти не дорогой учения, но дорогой мудрости. Миллинер понимал, что знание должно распространиться снова, однако на этот раз без разрушения. Знание и технологию нельзя передать любому, кто их требует. Это приведет к катастрофе. Мы поняли это благодаря Первой эпохе. Мы действовали слишком быстро – и были наказаны. На сей раз мы действуем медленно, с черепашьей скоростью, и надеемся, что второго Очищения не будет.

Пашо Чо Ган, CS 580

Мудрость пашо, т. XX

– Вчера я ходил на свидание.

Старый Гавар сидел перед дверью своего хаси, в окружении сохнущих груд красного перца чили. Жгучий запах пропитал воздух, и Рафель закашлялся. Ухмыляясь, старик вытаскивал сушеные стручки из разных куч, придирчиво вертел в пальцах, затем кидал в ступку и перемалывал в красную пыль, после чего ссыпал хлопья в глиняную урну.

– Итак, внук решил снова меня навестить.

– Что ты сказал Биа’ Хардез?

Старик засмеялся:

– Мала отказала тебе, да? – Он пристально изучил злое лицо Рафеля и вновь принялся молоть перец, качая головой и улыбаясь. – Даже твоя безмозглая мать могла бы догадаться, что не следует устраивать встречу с этой девушкой.

– Ты отравил мое имя для нее.

Дед снова засмеялся, продолжая молоть перец.

– Отнюдь. – Над ступкой поднимались красные облачка. – Но я не удивлен. Ее дед сражался со мной. Он погиб, как пустынный лев. Мы вместе брали мосты Кели. Штурмовали башни. Мала слишком горда, чтобы взять в мужья поедателя рыбы. Не знаю, о чем думала твоя мать. Я ничего не боюсь, но никогда не послал бы моих воинов в безнадежную битву. – Он пересыпал молотый перец в урну. – Тебе следует встретиться с семьей Ренали. У них есть дочь.

– С теми, кто продает рисовое вино из Кели? – Рафель нахмурился. – Ты слишком плохо обо мне думаешь.

Старик засмеялся:

– Что? Мой внук все-таки джаи?

– Я всегда им был.

– Ты бы сжег Кели?

– Мы не воюем.

– Война бесконечна. Они посылают к нам своих людей и товары. Девушки вроде Малы носят шарфы кели. Как ты думаешь, скоро ли мы превратимся в каи, станем еще одним племенем, которое выглядит, и одевается, и говорит как кели? Такие войны бесконечны. Хочешь доказать, что ты джаи? Помоги мне снова развязать войну и поставить кели на место.

– Какую войну ты сможешь развязать? – усмехнулся Рафель.

Глаза старого Гавара метнулись к Рафелю, вернулись к ступке. Уголки его рта скривились в улыбке.

– Мой крюконож по-прежнему остер. Я до сих пор наставляю деревни Чаши. Многие хотят воевать с кели. Если ты джаи, ты нам поможешь.

Рафель покачал головой:

– Пашо не участвуют в войнах. Я буду рядом, если ты хочешь обеспечить деревню водой. Если хочешь накормить наших детей. Того, что ты просишь, я дать не могу.

– Не можешь? Или не хочешь? – Старик пристально посмотрел на Рафеля и улыбнулся, обнажив стертые желтые зубы. – Всевидящая самоотверженная мудрость пашо. – Он сплюнул. – Одна рука открыта, и в ней глаз, другая спрятана за спиной, и в ней петля. Взгляни на грязных каи, которых захомутали кели. Они приняли твое знание.

– До нас у них не было ни письменности, ни элементарной гигиены. Они голодали. Теперь они сыты и довольны.

– И неотличимы от кели. Пришли пашо и дали им письменность – и они перестали быть каи. – Он снова сплюнул.

Рафель наклонил голову:

– Ты зовешь мое знание знанием кели, но ты был бы прав лишь в том случае, если бы мы давали его только кели. Если использовать его на пользу джаи, оно станет знанием джаи. У знания нет хозяина. Ты жалуешься на электростатику кели, но не хочешь использовать мое знание.

– Джаи не работают на фабриках. Мы не торговцы. Мы сеем в сезон дождей и воюем в сезон засухи. Это путь джаи.

– В таком случае джаи уйдут в небытие, а кели будут процветать.

Старик рассмеялся:

– Нет. Кели сгорят, а мы напишем им эпитафию в грязи их душного убежища. Я уже отправил крюковоинов во все концы Чаши. Тысячи откликнулись на мой призыв. Чему ты удивляешься? Кели стали слишком наглыми. Повсюду их толстые колеса, их шарфы, их спиртное, их радиостанции. Если ты джаи, ты поможешь нам искоренить кели раз и навсегда.

– Пашо сохраняют нейтралитет. Мы не ведем войн.

Старик раздраженно махнул рукой, красной от прилипших кусочков перца чили.

– Думаешь, вы не ведете войн? Лишь потому, что кровь не струится по нашим переулкам? Сегодня электростатика и косметика кели, завтра – наушники. Дары, которые пашо дали кели, убивают нас день за днем. Чем это закончится? Тем, что джаи начнут есть рыбу? Конечно, это война, что бы ни говорили вы, пашо, и ваши приспешники. – Его черные глаза сурово смотрели на Рафеля. – Если ты джаи, то используешь знание на своей коже ради целей джаи и вступишь в войну.

Рафель нахмурился:

– Какого знания ты столь отчаянно добиваешься, дед? Хочешь заразить озера и рыбу кели радиацией, чтобы их женщины заболели, а мужчины утратили плодовитость? Хочешь наслать на них вирус, живущий только в их климате? Чтобы завалить мосты трупами, чтобы лишь ветер гулял над тысячей озер? – Рафель махнул рукой в сторону края деревни. – Чему научил нас старый город, если мы жаждем столь разрушительной силы? А ведь я сижу в пяти шагах от тебя, и все благодаря безрассудству древних.

– Не надо читать мне нотаций, мальчишка. Я тоже выучил первую тысячу стансов.

– А потом попытался уничтожить все, что построили пашо. Как обиженный ребенок, который бьет глину, потому что не может вылепить из нее желаемое.

– Нет! Меня им не вылепить! Они замыслили гибель джаи. Тысячу лет спустя сможет ли кто-нибудь отличить нас от кели? Будут ли наши женщины носить серебряные пояса, а их – золотые браслеты на запястье? Что тогда? Что станет с джаи?

Рафель покачал головой:

– Я не могу дать тебе то, что ты просишь. Несколько знающих человек сумели очистить от нас всю планету. Теперь мы, пашо, направляем знание. Наши предки действовали слишком быстро, быстро, как нетерпеливые муравьи. Теперь мы действуем медленно, с осторожностью. Мы понимаем, что знание – лишь ужасный океан, который нам предстоит пересечь, и надеемся, что за ним лежит истина. Это не игрушка, чтобы использовать ради нашего удовольствия.

Старый Гавар скорчил гримасу:

– Красиво сказано.

– Риторика. Пашо должен уметь говорить – или погибнет в далеких землях.

– Своим умением говорить ты прикрываешь черные дела. Позволяешь детям гибнуть от желтой болезни, а мужчинам – истекать кровью от боевых ран. Мы догадываемся, каким знанием ты владеешь. Мы знаем, что у тебя есть ключи от тысячи замков и что ты раздаешь их скупо, согласно замыслу пашо. – Старик схватил стручок чили и швырнул в ступку. Схватил еще один и кинул туда же. – Так скупо. – Он поднял глаза на Рафеля. – Мне не нужно знание, которое пашо называют подобающим. Мне нужно, чтобы джаи выжили. Мне нужно, чтобы, когда о кели забудут, а каи останутся в воспоминаниях как презренные рабы, джаи писали историю. Джаи пьют мез. Мы носим золото, а не серебро. Мы пишем в пыли эпитафии павшим врагам и смотрим, как их уносит ветер пустыни. Вот что такое путь джаи. Пашо сотрут его и превратят нас в беззубое племя слуг. Я этого не допущу. Говорю тебе, внук, Кели сгорит. И сгорит потому, что кели так и не удалось вырвать военные знания из ваших эгоистичных татуированных кулаков. – Старик натянуто улыбнулся. – Я должен поблагодарить вас, пашо, за нейтралитет, раз уж больше не за что. Меня это устраивает. Отправляйся в Кели, внук. Скажи, что Гавар Ка’ Корум возвращается.

В своих странствиях пашо всегда должен проявлять уважение. Вполне естественно, что люди возражают против присутствия и мыслей чужака. Терпение и хитроумие – лучшие инструменты пашо. Наша работа ведется на протяжении многих поколений, и много поколений сменится, прежде чем она подойдет к концу. Спешить некуда. Спешка – вот что уничтожило наших предков. Мы строим предположения, мы действуем медленно, мы выжидаем. Если нам не рады на новом месте, мы не настаиваем и ждем приглашения. Столкнувшись с препятствиями, мы склоняемся перед ними. Знание и влияние хрупки. Наша репутация – нейтралитет, мораль и человечность – должна победить сталь и акустику. Люди развязывают войны. Пашо – никогда.

Пашо Налина Десаи, CS 955

Лекция 121: Об этикете в странствиях

На девятый день после возвращения Рафеля начались дожди. Плотные серые тучи затянули горизонт, скапливаясь, закрывая небо на юго-востоке. Затем поплыли над Чашей, неся тяжелые, сочащиеся влагой чрева. Наконец медленно раскрылись – и серые мазки струящейся воды прочертили воздух. Желтые равнины потемнели, солнце скрылось за надвигающимися облаками. Крупные капли взбивали облачка пыли. Несколько минут спустя пыль стала грязью, а с небес хлынул водопад. На десятый день кварана Рафеля тонкая, сверкающая пелена травы, почти светящаяся собственным свежим светом, покрыла желтые равнины за деревней. Дождь продолжал лить.

В семейном хаси мать Рафеля трудилась над праздничной трапезой, вдвойне радостной благодаря приходу дождей. Очаг окружали миски с пряной бараниной, холодным йогуртом и густым супом из красных бобов. Мать улыбалась дождю, помешивая котелки на огне, и не жаловалась, что намокли дрова, собранные на дальних холмах. Она часто прикасалась к Рафелю, словно желая убедиться, что ее сын действительно вернулся.

После полудня она послала его за дедом. Послала вместе с зонтом, огромной черной штуковиной, купленной у торговца-кели. Когда Рафель запротестовал, что ничего не имеет против дождя, мать щелкнула языком и не стала слушать, заявив, что если кто-то и знает, как делать зонты, так это кели, и пользоваться ими не зазорно.

Рафель шагал по деревне, избегая затопленных переулков и водяных струй, лившихся с крыш хаси. Высоко в небесах сверкнула молния. В отдалении заворчал гром. Девушка в черно-красной одежде выбежала из переулка навстречу Рафелю, с улыбкой посмотрев на его лицо, уже не скрытое электростатической маской. Зонт защищал Рафеля от проливного дождя, однако девушка промокла насквозь – и явно не имела ничего против. Он обернулся и смотрел, как она намеренно прыгает в лужи и желтые потоки, со смехом разбрызгивая воду и грязь.

Двор деда пустовал, красный перец чили был занесен в дом. Мокрый Рафель остановился перед входом.

– Дед?

– Ты еще здесь? – проскрипел изумленный голос.

Отодвинув занавеску, Рафель скользнул внутрь. Тщательно отряхнул зонт и оставил его за дверью. Дед сидел у очага, трудясь над очередным крюконожом. Еще несколько ножей лежали у его ног, блестя от масла и заточки.

– Биа’ хочет, чтобы ты пришел на обед.

Старик фыркнул:

– Она отказывается жить в моем хаси, однако зовет меня на обед. – Подняв глаза, он изучил открытое лицо Рафеля. – Значит, ты завершил кваран?

– Сегодня.

– Ты вернулся, и земля зазеленела. Добрый знак. И ты не отправился в Кели.

Рафель вздохнул. Сел на утоптанный пол возле ног деда.

– Я джаи, дед. Что бы ты ни думал, это мой дом. Я остаюсь.

– Приятно видеть твое лицо. Несмотря на татуировки.

Рафель выжал мокрый, забрызганный грязью подол. Влага сочилась сквозь пальцы.

– Мне кажется, что я наконец дома. – Он посмотрел наружу, на серую пелену воды, струившуюся с крыши хаси. – Удивительно, что когда-то я терпеть не мог звук дождя. В Кели постоянно идет дождь, и никто его не любит. Некоторые так просто ненавидят. Я думаю, это лучший звук на свете.

– Ты говоришь как джаи. Если возьмешь в руки свой крюконож, я почти поверю, что ты один из нас.

Рафель покачал головой, ухмыляясь:

– Пашо сохраняют нейтралитет.

Старик насмешливо хмыкнул. Потянулся к бутылке с мезом.

– Тогда выпей со мной, пашо.

Рафель поднялся на ноги.

– На этот раз я налью тебе. Мне следовало бы сделать это еще в день приезда.

– И нарушить кваран? Еще чего.

Рафель забрал у деда бутыль, поставил на землю глиняные чашки.

– Ты прав. Мы должны следовать старыми путями. Именно это отличает нас от кели. Мы верны своей истории.

Длинные рукава одеяния пашо задели чашки, когда он разливал мез.

– Не пролей, – отругал его дед.

Рафель улыбнулся. Подоткнул рукава.

– Я еще не привык к своей одежде.

Он разлил прозрачную, искрящуюся жидкость по чашкам. Аккуратно закупорил бутыль и передал чашку деду.

Они подняли чашки к небу, выплеснули несколько капель предкам и вместе выпили. Мгновение спустя чашка выпала из бессильной руки Гавара и разбилась. Глиняные осколки разлетелись по утоптанной грязи. Челюсти старика сжались. Воздух со свистом проталкивался сквозь стиснутые зубы.

– Мез? – выдохнул он.

Рафель виновато опустил голову и сложил ладони в прощальном жесте.

– Неочищенный. Обычная смерть для джаи. Ты был прав, дед. Война бесконечна. Ты научил этому пашо. Они не забыли. Ты до сих пор преследуешь их в кошмарах.

Поморщившись, старик выдавил сквозь зубы:

– Пашо заодно с кели?

Рафель виновато пожал плечами:

– Знание нужно защищать, дед…

Он умолк: тело старика содрогнулось. Слюна вылетела из уголка рта. Наклонившись, Рафель вытер ее рукавом своих белых одежд.

– Прости, дед. Кели слишком мягкие, чтобы противостоять нашествию джаи. Ты бы вырезал их, как коз, и обратил бы в прах все труды пашо: библиотеки Кели, его больницы и фабрики. Мы, пашо, не можем допустить открытой войны. Мез казался лучшим вариантом.

Потрясенные глаза старика широко раскрылись. Он крякнул, пытаясь что-то сказать. Очередная судорога сотрясла его тело, и Рафель взял деда за руку и придвинулся ближе, чтобы расслышать шепот:

– Ты предал нас.

Рафель покачал головой:

– Нет, дед, только тебя. Знание принадлежит джаи по праву, как и кели. Твое проклятое нашествие оставило бы нашим детям только пепел. Теперь вместо войны я научу наш народ прокладывать каналы и сажать растения, которые переживут самые жаркие дни засухи. Мы будем процветать. Не бойся, дед, я по-прежнему джаи, что бы ты ни думал о моих татуировках пашо. Твой крюконож затупился, но мой все еще остер.

Тело Старого Гавара замерло. Голова свесилась на грудь. Рафель вытер предсмертную пену с губ деда, последнее свидетельство его гибели. Снаружи ровно шумела вода, смягчая воздух, наполняя иссохшую землю живительной влагой сезона дождей.

Калорийщик[92]

Нет мамочки и папочки у маленького ублюдка! Деньги? Дай монетку!

Уличный мальчишка сделал колесо, потом сальто, и вокруг его обнаженного тела заклубилась желтая пыль с тротуара.

Лалджи остановился и уставился на грязного светловолосого попрошайку, который приземлился прямо перед ним. Его внимание, похоже, подогрело бродяжку, тот сделал еще одно сальто, улыбнулся, продолжая сидеть на корточках, и на его потной чумазой физиономии появилось хитрое и одновременно нетерпеливое выражение.

– Деньги? Дай денег!

Городская жизнь замерла под гнетом полуденной жары. Несколько фермеров в хлопковых комбинезонах вели мулов в направлении полей. Дома из древесины марки «всепогодная» стояли, прислонившись к своим соседям, точно нагрузившиеся под завязку пьяницы, пропитанные дождем и потрескавшиеся от солнца, но в соответствии с обещаниями строившей их компании вполне надежные. В дальнем конце узкой улицы начинались роскошные зеленые заросли сои-про и хайгро, которые, тихонько покачиваясь и шурша на ветру, тянулись к голубому горизонту. Эта деревенька почти ничем не отличалась от тех, что Лалджи видел, путешествуя вверх по реке, – еще один фермерский анклав, отдающий свою интеллектуальную собственность и отправляющий калории в Новый Орлеан.

Мальчишка, заискивающе улыбаясь и кивая головой, точно змея, готовящаяся нанести удар, подполз поближе.

– Деньги? Монетки?

Лалджи сунул руки в карманы на случай, если у мальчишки поблизости болтаются дружки, и смерил его взглядом:

– А с какой стати я должен давать тебе деньги?

Мальчишка приостановился и поднял голову. Затем открыл рот и тут же его захлопнул, решив вернуться к первоначальному, более привычному сценарию:

– Нет мамочки? Нет папочки? – Однако сейчас его слова прозвучали как вопрос, словно он и сам не был уверен в этом.

Лалджи с отвращением поморщился и собрался было пнуть мальчишку ногой, но тот отскочил в сторону и упал на спину, стараясь увернуться, что на короткое мгновение порадовало Лалджи. По крайней мере, попрошайка оказался достаточно резвым. Он повернулся и снова зашагал по улице, а у него за спиной слышались жалобные вопли:

– Не-е-е-ет мамочки! Не-е-е-е-ет папочки!

Лалджи раздраженно тряхнул головой. Мальчишка завывал, выпрашивая деньги, но преследовать его не стал. Значит, он не настоящий нищий. Обычный бродяга – скорее всего, случайное творение людей, приехавших в деревню и проявивших особое расположение к светловолосым уличным мальчишкам. Ученые и рабочие «Агрогена» и «Мидвест гроуэрс груп» с готовностью демонстрируют сострадание к жителям деревни, расположенной в самом сердце империи.

Сквозь щель между покосившимися хижинами Лалджи увидел роскошную зелень сои-про и хайгро. Одного взгляда на поля калорий хватило, чтобы в голове у него возникли будоражащие воображение картинки загружающихся барж, которые затем отправятся сквозь шлюзы в Сент-Луис или Новый Орлеан, а оттуда в ненасытные утробы мегадонтов. Это было невозможно – зрелище изумрудных полей убедительно говорило о том, что ни один ребенок не может здесь попрошайничать с достаточной достоверностью. Только не там, где повсюду сои-про. Лалджи снова с возмущением покачал головой и зашагал по узкой тропке между двумя домами.

В темном переулке витал едкий запах «всепогодной» древесины. Парочка чеширов, прятавшихся в тенях, сорвалась с места и исчезла в лучах яркого солнца. Примерно там же находилась кинетическая лавка, которая прислонилась к своим потрепанным жизнью соседям, заполняя переулок вонью навоза и пота животных, смешивавшихся с запахом древесины. Лалджи приблизился к двери из планок и толкнул ее внутрь.

Лучи солнца золотыми стрелами пронизывали мрак, сладковато пропахший навозом. Два нарисованных от руки плаката, висевших на стене, частично оторвались, но оставались вполне читаемыми. Первый гласил: «Немаркированные калории – это голодающие семьи. Мы проверяем лицензии и маркировку». Под надписью был изображен фермер с ничего не выражающими глазами и его стадо. Спонсором выступали «Пур-калории». Другой плакат принадлежал «Агрогену» и представлял собой стандартный коллаж из спиральных пружин, зеленых полей сои-про и улыбающихся детей под надписью: «Мы обеспечиваем мир энергией». Лалджи с мрачным видом разглядывал плакаты.

– Уже вернулись? – Хозяин вышел из комнаты, где располагалась силовая установка, вытирая руки о штаны и стряхивая солому и грязь с сапог. Взглянув на Лалджи, он заявил: – Оказалось, что моих запасов недостаточно, и мне пришлось дополнительно кормить животных, чтобы накопить для вас джоули.

Лалджи пожал плечами, поскольку был уверен, что хозяин в последнюю минуту начнет торговаться совсем как Шрирам, и ему даже не хотелось принимать возмущенный вид.

– Правда? И сколько?

Хозяин лавки, прищурившись, посмотрел на Лалджи и наклонил голову, словно занимая оборону.

– П-пятьсот. – Голос дрогнул, озвучивая сумму, как будто он поперхнулся от собственной жадности.

Лалджи нахмурился и принялся пощипывать усы. Названная сумма показалась ему неслыханной. Деревню буквально переполняла энергия! И несмотря на благородные плакаты, висевшие на стене, он сомневался, что калории в этой кинетической лавке добыты честным путем. В особенности учитывая тот факт, что всего в нескольких метрах от нее находились весьма соблазнительные зеленые поля. Шрирам часто повторял, что использовать маркированные калории – это все равно что выбрасывать деньги в метановую компост-машину.

Лалджи снова подергал усы, раздумывая, сколько следует заплатить за энергию, не привлекая к себе ненужного внимания. Не вызывало сомнений, что в деревне полным-полно богатых людей, иначе с чего бы кинетики заламывали такие суммы. Допустим, топ-менеджеров по калориям. Деревня располагалась совсем близко к центру. Возможно, именно здесь энергетические монополии «Агрогена» выращивают свои королевские драгоценности. И тем не менее далеко не каждый, кто тут появляется, настолько богат.

– Двести.

Кинетик с облегчением улыбнулся, продемонстрировав Лалджи желтые неровные зубы. Видимо, чувство вины отступило, когда Лалджи начал торговаться.

– Четыреста.

– Двести. Я могу бросить на реке якорь, и мои собственные силовые установки сделают всю работу.

– На это уйдет несколько недель, – фыркнув, заявил хозяин лавки.

– У меня полно времени, – пожав плечами, ответил Лалджи. – Отправьте джоули в собственные катушки. Я сам справлюсь.

– Мне нужно кормить семью. Триста?

– Вы живете ближе к калориям, чем некоторые очень богатые семьи Сент-Луиса. Двести.

Хозяин лавки грустно покачал головой и повел Лалджи в комнату с силовой установкой. Его тут же окутала еще более густая дымка, пропитанная запахом навоза. Большие кинетические барабаны, накапливающие энергию, высотой в два человеческих роста стояли в темном углу, а грязь и навоз плескались вокруг мощных спиральных пружин высокой точности. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в крыше, образовавшиеся там, где ветер сорвал черепицу. Повсюду медленно кружились навозные мухи.

Полдюжины очень крупных быков лежали на рабочих дорожках, их грудные клетки медленно вздымались и опадали, на боках высыхал пот, они отдыхали после того, как скручивали пружины для лодки Лалджи. Быки тяжело дышали и, почувствовав запах чужака, насторожились и подобрали под себя мощные ноги. Когда они стали приподниматься, мускулы, подобные громадным булыжникам, начали перекатываться под шкурами, обтягивающими тощие тела. Быки принялись разглядывать Лалджи, и в их глазах ему почудилось презрение и даже нечто похожее на проблеск разума. Один бык оскалился, выставив желтые зубы – совсем как у его хозяина, и Лалджи с отвращением скривился:

– Покорми их.

– Я уже кормил.

– У них кости сквозь шкуры просвечивают. Если хочешь получить мои деньги, покорми их еще раз.

Мужчина нахмурился:

– Они не должны быть толстыми, они должны закручивать ваши проклятые пружины.

Однако он высыпал две полные пригоршни сои-про в кормушки.

Быки тут же засунули в них головы и принялись есть, постанывая от жадности. От нетерпения один из них ступил на бегущую дорожку, посылая энергию в истощенные пружины, но сообразил, что сейчас работа от него не требуется и он может спокойно поесть.

– Они были созданы таким образом, чтобы не становиться толстыми, – пробормотал кинетик.

Лалджи небрежно улыбнулся, отсчитывая купюры, и протянул хозяину лавки. Тот снял пружины Лалджи с катушек, закрепленных на стенде, и сложил их перед пускающими слюни быками. Лалджи поднял пружину, крякнув от тяжести. Ее масса не изменилась, но теперь она слегка подрагивала от энергии, накачанной в нее быками.

– Хотите, чтобы вам помогли их отнести? – Сказав это, мужчина даже не думал двинуться с места.

Его взгляд метнулся к кормушке, прикидывая, есть ли шанс прервать дополнительную трапезу.

Лалджи не торопился с ответом, наблюдая за тем, как безрогие быки доедают последние калории.

– Нет. – Он вновь взвесил на руке пружину, стараясь перехватить ее поудобнее. – За остальными придет мой помощник.

Когда Лалджи повернулся к двери, он услышал звук отодвигаемой от животных кормушки и их недовольное ворчание. И в который раз пожалел, что согласился на поездку.

Эта идея пришла в голову Шрираму. Они сидели на крыльце под навесом у Лалджи, в Новом Орлеане, сплевывая сок бетеля в канаву и глядя на струи дождя. Шахматная партия была в самом разгаре. В конце переулка в сером утреннем тумане скользили велорикши и велосипедисты, влажно поблескивали их зеленые, красные и синие полимеровые пончо.

Подобные партии стали традицией, приятным ритуалом, когда Лалджи находился в городе, а у Шрирама выдавался перерыв от работы в маленькой кинетической компании, где он заряжал домашние и лодочные пружины. Их связывала многолетняя дружба, приносившая немало пользы, когда Лалджи удавалось сохранять калории, исчезавшие в глотках голодных мегадонтов.

Оба играли в шахматы не слишком хорошо, и их партии часто превращались в серию быстрых разменов; водопад взаимоуничтожения, после которого доска пустела, и оба недоуменно взирали на нее, пытаясь понять, стоило ли им так ходить. После очередного размена Шрирам спросил у Лалджи, не собирается ли он вверх по реке, за границы южных штатов.

Лалджи покачал головой и сплюнул кровавый сок бетеля в переполненную дождевой водой канаву.

– Нет, там еще ни разу не возникло ничего прибыльного. А джоулей нужно потратить слишком много, чтобы добраться туда. – Тут Лалджи с удивлением обнаружил, что у него все еще остается ферзь, и воспользовался им, чтобы съесть пешку противника.

– А если расход энергии будет оплачен?

Лалджи рассмеялся, дожидаясь ответного хода Шрирама.

– Кем? «Агрогеном»? Или людьми из ИП?[93] Пока туда ходят только их лодки. – Он нахмурился, сообразив, что его ферзю угрожает оставшийся у Шрирама конь.

Шрирам молчал, не прикасаясь к своим фигурам. Лалджи оторвал взгляд от доски, и его удивило серьезное выражение лица друга.

– Я заплачу, – заявил Шрирам. – Я и другие. Есть человек, которого мы хотели бы видеть на юге. Особенный человек.

– Так почему не отправить его на юг на гребном колесе? Плыть вверх по реке очень дорого. Это сколько же мегаджоулей уйдет? Я буду вынужден поменять пружины лодки, и что тогда скажет патруль? «Куда ты плывешь, чудак-индиец, на своей маленькой лодке с таким количеством пружин? Далеко? И с какой же целью?» – Лалджи покачал головой. – Пусть ваш человек поедет на пароме или на барже. Разве так не дешевле? – Он махнул рукой на шахматную доску. – Твой ход. Тебе следует взять моего ферзя.

Шрирам задумчиво покачал головой, но хода делать не стал.

– Дешевле, да…

– Но?

Шрирам пожал плечами:

– Быстрая, незаметная лодка привлечет меньше внимания.

– И о ком идет речь?

Шрирам огляделся по сторонам, и на его лице появилось вороватое выражение. Метановые лампы горели призрачным бирюзовым светом за соседскими окнами, испещренными дождевыми каплями. Дождь барабанил по крышам и заливал водой пустой переулок. Где-то звал подругу чешир, едва слышно мяукая, но его голос заглушал шум падающей воды.

– Крео дома?

Лалджи удивленно приподнял брови:

– Ушел в гимназию. А что? Какое это имеет значение?

Шрирам пожал плечами и смущенно улыбнулся:

– Будет лучше, если некоторые сведения останутся только между нами, старыми друзьями, которых многое связывает.

– Крео со мной уже много лет.

Шрирам что-то невнятно проворчал, снова огляделся, наклонился вперед и понизил голос, заставив Лалджи также податься ближе.

– Есть человек, которого очень хотели бы отыскать компании-калорийщики. – Он постучал по своей лысой голове. – Очень умный человек. Мы хотим ему помочь.

Лалджи тихонько ахнул:

– Генхакер?

Шрирам отвел взгляд в сторону:

– В некотором смысле. Калорийщик.

Лицо Лалджи исказила гримаса отвращения.

– Еще одна причина держаться от этого подальше. Я не хочу иметь никаких дел с убийцами.

– Нет, нет. Конечно же нет! И все-таки… однажды ты привез огромную табличку, разве нет? Кое-кого немного подмажем, ты приплываешь в город, и тут Лакшми улыбается калорийному бандиту, сделавшему себе имя и больше не торгующему антиквариатом. Какая замечательная маскировка!

Лалджи пожал плечами:

– Мне повезло. Просто я знал человека, который помог мне пройти шлюзы.

– И в чем проблема? Сделай это еще раз.

– Если его разыскивают компании-калорийщики, это опасно.

– Однако задача разрешима. Шлюзы ты пройдешь без особого труда. Это гораздо легче, чем ввозить нелицензированное зерно. Или нечто столь же крупногабаритное, как та табличка. Речь пойдет о человеке. Ни одна собака-нюхач[94] им не заинтересуется. Посади его в бочку. Это легко. И я заплачу. За все твои джоули и плюс еще кое-что.

Лалджи втянул сок бетеля, снова сплюнул красным и задумался.

– И на что второсортный кинетик вроде тебя может рассчитывать? Что может сделать этот калорийщик? Генхакеры работают на крупных шишек, а не на таких, как ты.

Шрирам мрачно ухмыльнулся и пожал плечами:

– А ты не думаешь, что «Ганеша кинетик» однажды станет великой компанией? Следующим «Агрогеном»?

Приятели расхохотались от абсурдности такого предположения и сменили тему.

Патрульный из ИП стоял на посту со своей собакой и загородил путь Лалджи, когда тот возвращался на лодку с тяжелой пружиной в руках. Шерсть пса встала дыбом, когда Лалджи приблизился, и он дернулся вперед, обнюхивая его своим плоским носом. Охранник с трудом удерживал животное на поводке.

– Я должен тебя проверить.

Его шлем лежал на траве, но патрульный потел под жарким солнцем в серой защитной форме, утяжеленной широким ремнем пружинного ружья и патронташа.

Лалджи замер на месте. Пес глухо рычал и медленно подбирался все ближе. Он обнюхал его одежду, оскалив зубы, снова принюхался, затем черный мех заискрился синим, он расслабился и завилял обрубком хвоста. Розовый язык вывалился из пасти, и Лалджи кисло улыбнулся в ответ, довольный тем, что не пытается провезти калории и ему не нужно будет изображать тупую покорность, когда постовой из ИП потребует предъявить разрешение, после чего начнет проверять, заплачены ли необходимые налоги.

Как только пес изменил цвет, охранник слегка расслабился, но продолжал внимательно вглядываться в лицо Лалджи, пытаясь вспомнить, не видел ли он его на фотографиях разыскиваемых преступников. Лалджи терпеливо ждал, давно привычный к подобным вещам. Многие люди пытались красть у «Агрогена» и других компаний, но Лалджи не слышал, чтобы кто-либо защищал интеллектуальную собственность. Он продавал антиквариат, приобретал самые разные изделия из прошлого века и не имел никакого отношения к похитителям калорий, которых можно увидеть на фотографиях в корпоративных альбомах ИП.

Наконец Лалджи получил разрешение на свободное передвижение. Он вежливо кивнул и стал спускаться по лестнице к причалу, где стояла на приколе его лодка. По реке медленно ползли глубоко просевшие в воде громоздкие баржи, перевозящие зерно.

Движение было оживленным, но не имело ничего общего со столпотворением, происходящим во время сбора урожая, когда Миссисипи заполняли калории, плывущие вниз по течению, собранные в сотнях городов, подобных этому. Баржи забивали речные артерии, начиная от Миссури, Иллинойса и Огайо с тысячами мелких притоков. Некоторое количество калорий доплывет только до Сент-Луиса, где их сожрут мегадонты и превратят в джоули, но остальное, то есть большая часть, доберется до Нового Орлеана, где бесценное зерно погрузят на клиперы и дирижабли крупных компаний. А дальше они пройдут многие мили, влекомые ветрами и морскими течениями, и дадут людям возможность сделать новые посадки и собрать новый урожай, чтобы мир не голодал.

Лалджи мечтательно посмотрел, как мимо медленно проплывают баржи, наполненные бесценным зерном, затем перехватил пружину и взобрался на свою лодку.

Крео лежал на палубе, на том самом месте, где Лалджи его оставил. Мускулистое, смазанное маслом тело поблескивало на солнце, светловолосый Арджуна[95], ожидающий начала славной битвы. Его брейды[96] окружали голову ореолом, а вплетенные в кончики кости лежали на горячих досках, словно брошенные рукой предсказателя. Он даже глаз не открыл, когда Лалджи запрыгнул в лодку. Лалджи подошел и встал, загородив лучи солнца, падающие на Крео. Только после этого молодой человек неохотно открыл голубые глаза.

– Вставай.

Лалджи уронил пружину на мощный живот Крео.

Тот крякнул, подхватил пружину, легко сел и поставил ее на палубу.

– Остальные готовы?

Лалджи кивнул. Крео взял пружину и по узкой лестнице начал спускаться вниз, в машинное отделение. Вставив пружину на место, он вернулся и сказал:

– Твои пружины настоящее дерьмо. Я не понимаю, почему ты не используешь более крупные. Эти приходится заново закручивать каждые двадцать часов. Если бы ты взял пару больших пружин, мы смогли бы добраться сюда, не теряя времени даром.

Лалджи нахмурился и кивнул в сторону охранника, стоявшего на берегу и смотревшего в их сторону.

– И что сказали бы власти Среднего Запада, узнай они, что мы поднимаемся вверх по реке? – понизив голос, спросил Лалджи. – Люди из ИП набросились бы на нас с вопросами, куда мы направляемся. Они поднялись бы к нам на борт и стали бы спрашивать, почему у нас такие большие пружины, откуда так много джоулей и что за дело у нас в верховьях реки. – Он покачал головой. – Нет и нет. Так лучше. Маленькая лодка, небольшое расстояние, какое кому дело до Лалджи и его тупого помощника-блондина? Никому. Нет, так намного лучше.

– Ты всегда был дешевым ублюдком.

Лалджи смерил Крео взглядом:

– Сорок лет назад ты бы разговаривал по-другому. Тебе пришлось бы грести самому, а не загорать на палубе, предоставив работать чудесным пружинам. И тогда ты бы наконец воспользовался своими замечательными мышцами.

– Мне повезло бы, родись я во время эпохи Экспансии. Тогда мы пользовались бы бензином.

Лалджи собрался ему ответить, но в этот момент мимо пронеслась лодка ИП, оставляя за собой серию длинных волн. Крео метнулся к тайнику, где лежало оружие, Лалджи прыгнул вслед за ним и захлопнул крышку.

– Они охотятся не за нами!

Крео недоуменно посмотрел на Лалджи, расслабился и отошел от тайника. Лодка ИП продолжала мчаться вверх по реке, безудержно расходуя джоули, запасенные в мощных пружинах. Лодка Лалджи начала раскачиваться на волнах, и он ухватился за поручни, глядя вслед быстро удаляющемуся катеру, который вскоре скрылся за массивными корпусами барж.

Крео хмуро посмотрел ему вслед:

– Я бы мог с ними разобраться.

Лалджи испустил глубокий вздох:

– Скорее нас прикончили бы из-за тебя.

Он посмотрел на верхнюю часть берега, чтобы узнать, заметил ли постовой ИП, что они запаниковали. К счастью, его не было видно, и Лалджи вознес безмолвную благодарность Ганапати[97].

– Мне не нравится, когда их так много, – пожаловался Крео. – Они будто муравьи. В последнем шлюзе я насчитал четырнадцать человек. В том, возле холма. А теперь еще и лодки.

– Здесь самое сердце страны калорий.

– Ты рассчитываешь много заработать за эту поездку?

– А тебе не все равно?

– Раньше ты никогда так не рисковал. – Крео жестом указал на деревушки, вспаханные поля, грязные воды реки и медленно плывущие баржи. – Никто не поднимается настолько высоко вверх по реке.

– Я зарабатываю достаточно денег, чтобы платить тебе. Остальное не твое дело. Будешь напрягать мозги – они превратятся в труху.

Крео с сомнением покачал головой, но соскочил с палубы на берег и зашагал к кинетической лавке. Лалджи повернулся к реке и глубоко вздохнул.

Промчавшийся мимо катер ИП встревожил его не на шутку. Крео был готов сражаться. Им просто повезло, что они не остались лежать на палубе в виде окровавленных трупов, – пружинные ружья патрульных ИП не знали промаха. Он устало тряхнул головой, подумав, неужто когда-либо был так же безрассудно уверен в себе, как Крео? Пожалуй, нет. Даже в лучшие свои годы, в ранней юности. Возможно, Шрирам прав. Крео можно полностью доверять, однако он слишком опасен.

Цепочка барж, нагруженных пшеницей тотал-нутриент, проплыла мимо. Счастливые снопы с логотипа улыбались, обещая «здоровое будущее», а также соль фолиевой кислоты, витамины группы В и свиной протеин. Еще одна лодка ИП промчалась вверх по реке, легко лавируя между баржами. Экипаж катера обжег Лалджи ледяными взглядами, и по спине у него побежали мурашки. Стоило ли так рисковать? Если он начинал надолго задумываться, то его инстинкт бизнесмена – наследие тысяч лет кастовой сноровки – говорил ему: нет. Но ведь была еще и Гита. Когда он каждый год подсчитывал свои доходы в Дивали[98], то думал о том, как отчитается за все, что ей должен. Как он сможет отплатить за то, что значит больше всех его доходов за всю жизнь?

Баржи с тотал-нутриентом плыли мимо, не давая ему никаких ответов.

* * *

– Ты хочешь знать, существует ли то, ради чего стоит рискнуть и отправиться вверх по реке?

Лалджи и Шрирам стояли в хорошо проветренной комнате «Ганеша кинетик», наблюдая, как превращается в джоули тонна «суперфлейвор». Два мегадонта Шрирама вращали вал силовой установки, переводя только что поглощенные калории в кинетическую энергию и заряжая главные пружины магазина.

Прити и Биди, работящая парочка. Массивные существа уже не походили на слонов, подаривших им свои ДНК. Генные взломщики сумели создать идеальный баланс между мощной мускулатурой и чувством голода ради единственной цели: поглощать калории и выполнять тяжелейшую работу без жалоб и сомнений. От них исходила отвратительная вонь, хоботы животных волочились по земле.

«Они стареют», – подумал Лалджи, и эту мысль немедленно догнала другая: он и сам стареет. Каждый день он находил седину у себя в усах. Конечно, он выдирал белые волоски, но седина пробивалась снова и снова. Еще и суставы начали болеть по утрам. Голова Шрирама сияла, точно полированное тиковое дерево. Когда же это он успел облысеть? Лысый толстяк. «Интересно, – подумал Лалджи, – в какой несчастливый год мы превратились в стариков?»

Шрирам повторил свои слова, и Лалджи постарался отбросить посторонние мысли.

– У меня нет никаких интересов в верховьях реки. Это провинция компаний-калорийщиков. Я согласен на то, чтобы ты разбросал мой пепел над Миссисипи вместо священного Ганга, но в своей следующей жизни я бы не хотел, чтобы мой труп приплыл из Айовы.

Шрирам нервно переплел пальцы рук, огляделся и понизил голос, хотя ровное гудение валов заглушало прочие звуки.

– Пожалуйста, друг, есть люди… которые хотят… убить этого человека.

– А почему меня должна волновать его судьба?

Шрирам успокаивающе развел руки в стороны:

– Он знает, как делать калории. «Агроген» желает его заполучить. Очень. И «Пур-калории». Однако он отверг их и им подобных. Его разум очень ценен. Ему необходим надежный проводник, который сможет доставить его вниз по реке. Тот, кто не дружит с ИП.

– И я должен помогать ему только по той причине, что он враг «Агрогена»? Бывший соратник клики Де-Мойна? Бывший член компании-калорийщика, человек, чьи руки перепачканы кровью. Думаешь, он поможет тебе разбогатеть?

Шрирам покачал головой:

– Послушать тебя, так этот человек насквозь порочен.

– Мы ведь говорим о генхакерах? Остались ли у такого человека хоть какие-то моральные устои?

– Речь идет о генетике, а вовсе не о генном взломщике. Генетики подарили нам мегадонтов. – Он махнул рукой в сторону Прити и Биди. – А мне – пропитание.

Лалджи повернулся к Шрираму:

– Прячешься за словами – ты, голодавший в Ченнаи[99] во время нашествия японского долгоносика с измененными генами? Когда земля превратилась в алкоголь? До того как «Ю-текс», «Хайгро» и все остальные так вовремя там объявились? Ты ждал в доках, когда привезли семена, ты видел, как они сидели за своими крепкими заборами и прятались за спинами охранников, дожидаясь, когда придут люди с деньгами, чтобы их купить? Я не намерен вести дела с такими типами. Да плевал я на него, на твоего производителя калорий. Пусть его забирают черти из «Пур-калорий», вот что я тебе скажу.

* * *

Город оказался именно таким, каким его описал Шрирам. Трехгранные тополя и ивы боролись за пространство на берегах реки, где над водой вздымались отдельные опоры моста. Лалджи и Крео смотрели вверх на ржавеющие конструкции, паутину проводов, стали и бетона, медленно осыпающихся в реку.

– Как ты думаешь, сколько денег принесет сталь? – спросил Крео.

Лалджи закинул в рот пригоршню семечек, обработанных защитными препаратами, и принялся щелкать их зубами. Шелуху он выплевывал в реку.

– Не слишком много. Потребуется огромное количество энергии, чтобы разрезать ее, а после расплавить. – Он покачал головой и снова выплюнул шелуху. – Напрасная трата энергии – изготавливать подобные сооружения из стали. Лучше использовать твердое дерево фастджен, всепогодные сорта.

– Но только не для такого расстояния. Теперь это невозможно сделать. Ну разве что в Де-Мойне. Я слышал, они там сжигают уголь.

– У них электрический свет горит всю ночь и есть компьютеры величиной с дом. – Лалджи пренебрежительно махнул рукой и занялся лодкой. – Кому нужен теперь такой мост? Напрасная трата ресурсов, да. Паром и быки с легкостью решают все проблемы.

Он спрыгнул на берег и начал подниматься по осыпающимся ступенькам. Крео последовал за ним.

Когда они выбрались наверх, их глазам открылась окраина города. Дома, которые выросли на этом берегу реки еще в те времена, когда люди ежедневно ездили в центр с окраин и обратно, когда бензин стоил дешево, теперь неуклонно разрушались. Город отбросов, построенный из отбросов, столь же зыбкий и ненадежный, как вода, перестал существовать, когда стоимость переезда с места на место стала слишком высокой.

– Проклятье, что за место такое? – пробормотал Крео.

Лалджи цинично улыбнулся и кивком указал на зеленые поля за рекой, где сои-про и хайгро тянулись до самого горизонта.

– Колыбель цивилизации, верно? «Агроген», «Мидвест гроуэрс груп», «Пур-калории» – все владеют там полями.

– Да? И тебя это возбуждает?

Лалджи повернулся и посмотрел на цепочку барж, медленно плывущих по течению, – отсюда, с высоты, они уже не казались огромными.

– Если бы мы сумели превратить их калории в джоули, происхождение которых невозможно отследить, то стали бы богатыми людьми.

– Продолжай мечтать. – Крео глубоко вздохнул и потянулся. – Я теряю форму, когда так долго плаваю на лодке. Мне следовало остаться в Новом Орлеане.

Лалджи насмешливо приподнял брови:

– Разве ты не получаешь удовольствия от нашего путешествия? – Он указал на противоположный берег реки. – Где-то там, возможно именно на этих акрах, парни из «Агрогена» создали сои-про. И все считали их гениями. – Лалджи нахмурился. – Но появились долгоносики, и людям стало нечего есть.

Крео скорчил гримасу:

– Я не сторонник теории заговоров.

– Тебя еще на свете не было, когда это произошло. – Лалджи повернулся и повел Крео через развалины. – Но я прекрасно помню: никогда раньше подобного не случалось.

– Монокультуры слишком уязвимы.

– Басмати не был монокультурой! – Лалджи махнул рукой в сторону зеленых полей. – Сои-про – это монокультура, пуркал – монокультура. Монокультуру создали генхакеры.

– Как скажешь, Лалджи.

Лалджи взглянул на Крео, пытаясь понять, возражает он ему или нет, но Крео не отрывал глаз от развалин, и Лалджи решил прекратить дискуссию и начал считать улицы, двигаясь в указанном направлении.

Проспекты оказались невероятно прямыми, абсолютно одинаковыми и такими широкими, что по ним могло пройти стадо мегадонтов и проехать двадцать рикш на велосипедах, выстроившихся в шеренгу, и это был только пригород. Лалджи включил воображение, пытаясь представить масштабы прежней жизни, но ничего не вышло.

Группа ребятишек наблюдала за ними из дверного проема обвалившегося дома. Половину бревен местные растащили, другую разбили, и куски дерева торчали из фундамента, точно скелет крупного животного, плоть которого давно сошла.

Крео показал им пружинное ружье, и детвора разбежалась.

– Что мы здесь забыли? Ты получил наводку на партию антиквариата?

Лалджи пожал плечами.

– Брось, через пару минут мне придется тащить эту штуку. Кончай скрытничать.

Лалджи посмотрел на Крео:

– Тебе будет нечего тащить. Речь идет о человеке. Мы ищем одного типа.

Крео недоверчиво фыркнул, Лалджи промолчал.

Наконец они вышли на перекресток, посреди которого лежал разбитый старый светофор. Вокруг сквозь дорожное покрытие проросла трава, и одуванчики качали желтыми головками. На противоположной стороне перекрестка стояло высокое кирпичное здание, развалины бывшего административно-общественного центра. Однако стены его все еще держались – материалы, использованные при строительстве, оказались достаточно надежными.

По пустырю пробежал чешир. Крео попытался его подстрелить, но промахнулся.

Лалджи осмотрел кирпичное здание.

– Это то место, что нам нужно.

Крео проворчал что-то неразборчивое и выстрелил в мерцающую тень другого чешира.

Лалджи подошел и осмотрел светофор, ему вдруг стало любопытно, представляет ли он хоть какую-то ценность, но обнаружил, что конструкция полностью проржавела. Лалджи медленно огляделся, пытаясь найти хоть что-то полезное, чтобы захватить с собой. Среди таких развалин иногда попадались уникальные артефакты. Ему удалось найти табличку «Коноко» в подобном месте, которое должно было быть поглощено сои-про, причем пребывавшую в идеальном состоянии. Очевидно, она никогда не находилась под открытым небом, не подверглась воздействию разгневанных толп времен энергетического коллапса. Он продал ее менеджеру «Агрогена» за цену, превысившую стоимость всего груза хайгро, доставленного контрабандой.

Женщина из «Агрогена» рассмеялась, увидев табличку, и повесила ее у себя в кабинете на стене рядом с менее значительными артефактами эпохи Экспансии: пластиковыми стаканчиками, компьютерными мониторами, фотографиями гоночных автомобилей, ярко раскрашенными детскими игрушками. Повесив табличку на стену, она отошла и пробормотала, что это была могущественная компания… даже глобальная.

Глобальная.

Она произнесла это слово почти с сексуальным желанием, глядя на табличку из красных полимеров.

Глобальная.

На мгновение Лалджи был поражен ее видением: компания, которая получала энергию из самых отдаленных уголков планеты и продавала ее через несколько недель после этого; компания, пересекавшая временные зоны с такой же легкостью, как Лалджи переходил на другую сторону улицы, чтобы навестить Шрирама.

Женщина из «Агрогена» повесила табличку на стене, точно голову убитого мегадонта, и в тот момент, находясь вблизи эмблемы самой могущественной компании в мире, Лалджи вдруг испытал внезапный приступ печали, поняв, как много потеряло человечество.

Лалджи отбросил воспоминания, продолжая оглядываться по сторонам, стоя посреди перекрестка и пытаясь отыскать своего пассажира. В руинах промелькнули несколько чеширов, их дымные призрачные очертания пульсировали в лучах солнца и скрывались в тени. Крео перезарядил пружинное ружье и выстрелил снова. Мерцание прекратилось, и на его месте возникла небольшая кровавая груда.

Крео снова перезарядил ружье.

– И где твой парень? – спросил он.

– Думаю, скоро появится. Если не сегодня, то завтра или послезавтра.

Лалджи направился к ступенькам центра и вошел в разбитые двери. Внутри было сумрачно и пыльно, повсюду виднелись следы птичьего помета. Он обнаружил лестницу и стал подниматься наверх, пока не нашел разбитое окно, из которого открывался хороший вид. От порыва ветра оконная рама задребезжала, и Лалджи почувствовал, как ветер дергает его за усы. В голубом небе кружила пара воронов, внизу Крео перезаряжал пружинное ружье и стрелял в чеширов. Когда ему удавалось попасть, раздавался рассерженный визг. На поросшем сорняками тротуаре оставались кровавые пятна, животные разбегались во все стороны.

Лалджи осмотрелся. Неподалеку город уже уступал свои права полям, его дни были сочтены. Очень скоро дома окончательно превратятся в руины, которые покроет идеальное зеленое одеяло сои-про. И история пригорода, нелепая, недолговечная, погибнет, поглощенная торжествующим маршем энергии. Небольшая потеря с сегодняшней точки зрения, но какая-то часть Лалджи сжималась, когда он думал о том, как время стирает все следы. Он слишком часто вспоминал Индию своего детства, чтобы получать удовольствие от исчезновения чего бы то ни было. По пыльным ступенькам Лалджи спустился обратно к Крео.

– Видел кого-нибудь? – спросил Крео.

Лалджи покачал головой. Крео нахмурился и выстрелил в чешира – промах. Он был прекрасным стрелком, но попасть в почти невидимых зверьков удавалось нечасто. Крео снова зарядил ружье.

– Здесь удивительно много чеширов, – заметил он.

– Их некому уничтожать.

– Мне следует собрать их шкуры и забрать в Новый Орлеан.

– Только не на моей лодке.

Теперь чеширы убегали, сообразив, насколько опасен их противник. Крео прицелился и выстрелил в мерцающий свет, метнувшийся вдоль противоположной стороны улицы.

Лалджи самодовольно усмехнулся:

– Тебе никогда в них не попасть.

– А ты посмотри. – Крео тщательно прицелился.

На них упала тень.

– Не стреляйте.

Крео резко развернул пружинное ружье.

Лалджи махнул рукой Крео:

– Стой! Это он!

Они увидели худого старика с поредевшими седыми волосами некогда каштанового цвета. Тяжелую челюсть скрывала густая седая щетина. Он был одет в грязный рваный мешок из пеньки, но в умных ввалившихся глазах Лалджи увидел свет знания и вспомнил о давно забытом отшельнике, перепачканном пеплом и в лохмотьях, с глазами, полными мудрости. Лалджи постарался отбросить эти воспоминания. Стоявший перед ним не был святым. Такой же человек, как и все, к тому же генный взломщик.

Крео прицелился в далекого чешира.

– На юге я получу хорошие деньги за каждого убитого котика, – заявил он.

– Здесь ты ничего не получишь, – сказал старик.

– Да, но они вредители.

– Не их вина, что мы сделали их настолько совершенными. – Старик неуверенно улыбнулся, словно пробовал, как у него это получается. – Пожалуйста. – Он присел на корточки рядом с Крео. – Не стреляйте.

Лалджи положил руку на пружинное ружье Крео.

– Оставь чеширов в покое.

Крео нахмурился, но опустил ружье.

– Я Чарльз Боумен, – сказал калорийщик и выжидательно посмотрел на них, словно ждал узнавания. – Я готов. Мы можем уходить.

Лалджи не сомневался, что Гита мертва.

Временами он делал вид, что это не так, и представлял, что она живет другой жизнью после его ухода.

Однако он совершенно точно знал, что она умерла.

И втайне мучился. Она являлась частью его жизни, которая липла к нему, как собачье дерьмо к ботинкам, и делала ничтожным в собственных глазах. Нечто подобное с ним произошло после того, как он без всякой причины швырнул камень в голову мальчишки, чтобы убедиться, что может так поступить; или когда вырывал из земли зерна и поедал их одно за другим, слишком голодный, чтобы с кем-нибудь поделиться. А потом появилась Гита. Постоянная, верная Гита. И то, что он покинул ее, вместо того чтобы жить рядом с калориями… Она стояла в доках и махала ему рукой, когда он поставил парус, именно она заплатила за его проезд.

Лалджи помнил, как преследовал ее, когда она была маленькой, спешил за шелестом ее длинной рубашки и свободных штанов, когда она убегала от него, помнил ее черные волосы и глаза и белизну зубов. «Действительно ли она была такой красивой, как мне казалось?» – спрашивал себя Лалджи. Сияла ли ее коса так, как ему вспоминалось, когда она сидела с ним в темноте и рассказывала историю про Арджуну и Кришну, Раму и Ханумана? Столько всего утеряно… Иногда он не был уверен, что помнит ее лицо, возможно, он заменил его образом с древнего плаката, изображавшего девушку из Болливуда, который хранил Шрирам в сейфе своего магазина, чтобы уберечь от влияния света и воздуха.

Довольно долго он думал, что как-нибудь вернется и найдет Гиту. Что сможет ее накормить. Что пошлет деньги и еду в свою разрушенную землю, которая теперь существовала только в его сознании, в его мечтах, в миражах пустыни, – красно-черные сари, женщины в пыли, и их черные руки, и серебряные браслеты, и голод, бесконечные воспоминания о голоде.

Он представлял, как возвращает Гиту через сияющее море, привозит к бухгалтерам, рассчитывающим квоты сжигаемых калорий для всего мира. Ближе к калориям, как много лет назад однажды сказала она. Ближе к людям, которые балансировали стабильностью цен на границе катастрофы и сохранили рынок энергии, уравнивая его с потоками пищи. Ближе к маленьким богам, имеющим больше власти, чем у Кали, чтобы уничтожить мир.

Но он знал, что женщина умерла от голода или болезней.

И разве не по этой причине к нему обратился Шрирам? Шрирам, знавший историю его жизни лучше, чем кто-либо другой. Шрирам, который нашел его после того, как Лалджи появился в Новом Орлеане, и узнал в нем своего соплеменника: еще одного индийца, осевшего в Америке, но все еще говорящего на языке поселений пустыни и помнящего свою страну такой, какой она была до нашествия долгоносиков с измененными генами, чумы листьев и коррозии корней. Шрирам, деливший с ним место на полу, когда они работали на фабрике, производящей пружины, и ничего больше – они были благодарны за это, словно сами превратились в мутантов.

Конечно, Шрирам знал, что нужно сказать, чтобы отправить его вверх по реке. Шрирам знал, как сильно хотел Лалджи уравновесить то, что уравновесить невозможно.

* * *

Они следовали за Боуменом по пустым улицам и разрушенным переулкам, пробирались по жалким останкам изъеденного термитами леса, через раскрошившиеся бетонные фундаменты и ржавую арматуру, которую не имело смысла использовать, но все еще не желавшую превращаться в пыль. Наконец, когда старик помог им протиснуться между ободранными остовами двух ржавых автомобилей, Лалджи и Крео ахнули.

Подсолнечники возвышались над их головами, джунгли листьев тыквы обвивали ноги, сухие стебли пшеницы шелестели на ветру. Боумен оглянулся на их удивленные лица, и его неуверенная прежде улыбка стала широкой и довольной. Он рассмеялся и махнул рукой, сделал несколько неуверенных шагов сквозь заросший цветами и сорняками сад и повел их дальше, цепляя краем изношенной одежды за сухие стебли капусты и мускусной дыни. Крео и Лалджи пробирались вслед за ним через заросли, благоговейно обходя пурпурные баклажаны, красные сферы помидоров и раскачивающиеся оранжевые перцы. Над подсолнечниками гудели пчелы, отягощенные пыльцой.

Лалджи остановился посреди зарослей и позвал Боумена.

– Эти растения – результат биоинженерии?

Боумен замер на месте, потом побрел обратно, вытирая пот и пыльцу растений с улыбающегося лица.

– Нет, не так, тут важны определения. Однако одно существенно: они не принадлежат компаниям-калорийщикам. Некоторые даже являются наследством. – Он усмехнулся. – Ну или что-то вроде того.

– Как они выжили?

– А, вот вы о чем. – Он наклонился и сорвал помидор. – Японский долгоносик с измененными генами, или завиток 111-б, или, быть может, бактерия цибискоза? – Он откусил кусок от помидора, и сок потек по заросшей седой щетиной щеке. – На сотни миль вокруг нет ничего подобного. Это островок в океане сои-про и хайгро. И серьезный барьер к тому же. – Он задумчиво оглядел сад и снова откусил кусочек помидора. – Конечно, теперь, когда вы сюда пришли, лишь немногие из растений выживут. – Он кивнул на Лалджи и Крео. – Вы принесли с собой инфекцию, а многие из чудом уцелевших растений могут существовать только в изоляции. – Он сорвал еще один помидор и протянул Лалджи. – Попробуйте.

Лалджи внимательно посмотрел на блестящую красную кожу, впился в помидор зубами и ощутил его сладость и кислоту. Усмехнувшись, он протянул помидор Крео, тот попробовал и скорчил гримасу отвращения:

– Предпочитаю сои-про.

И вернул помидор Лалджи, который быстро и жадно его доел.

Боумен улыбнулся, глядя на работающего челюстями Лалджи.

– Вы достаточно стары, чтобы помнить вкус настоящей еды. Перед уходом можете захватить с собой, сколько пожелаете. Все равно они умрут.

Он повернулся и зашагал дальше, решительно раздвигая руками сухие стебли пшеницы.

За садом находились развалины дома. Казалось, его опрокинул мегадонт, протаранив стены, которые рухнули, не выдержав натиска. Упавшая крыша уродливо накренилась с одной стороны, и там скопилась большая лужа дождевой воды. Рядом была выкопана канава для стока в пруд.

Боумен обошел пруд по берегу и стал спускаться по ступенькам, ведущим в подвал. К тому моменту, когда Лалджи и Крео к нему присоединились, он включил тусклый фонарь. Боумен провел лучом, нашел лампу и зажег ее спичкой. Фитилек горел на растительном масле.

Лалджи оглядел подвал. Он оказался небольшим и сырым. На разбитом бетонном полу лежала пара тюфяков. В углу стоял компьютер, футляр из потертого красного дерева поблескивал в слабом свете лампы. Рядом находилась кухня, на полках стояли кувшины с зерном, с потолка свисали мешки с продовольствием – защита от грызунов.

Старик показал на мешок, который лежал на полу:

– Вот мой багаж.

– А как насчет компьютера? – спросил Лалджи.

Боумен нахмурился, глядя на древнее устройство.

– Он мне не нужен.

– Но он довольно ценный.

– Все, что мне требуется, я ношу в голове. То, что находится в машине, – моя заслуга. Мой жир сгорел, превращаясь в знание. Мои калории стали анализом данных. – Он нахмурился. – Иногда я смотрю на компьютер и вижу лишь то, как уменьшается мое тело. Когда-то я был толстяком. – Он энергично покачал головой. – Я не буду по нему скучать.

Лалджи запротестовал, но Крео резко повернулся и поднял пружинное ружье.

– Здесь кто-то еще.

Лалджи увидел ее еще до того, как Крео закончил говорить: в углу на корточках сидела девочка, пряталась в тени, – худое веснушчатое существо со свалявшимися каштановыми волосами. Крео со вздохом опустил ружье.

Боумен поманил девочку к себе:

– Иди сюда, Тази. Это люди, о которых я тебе говорил.

«Интересно, – подумал Лалджи, – как долго она сидит в темноте и ждет?» Казалось, она являлась настоящим порождением подвала: длинные волосы, огромные темные зрачки. Он повернулся к Боумену.

– Я думал, речь идет только о вас, – сказал он.

Улыбка Боумена исчезла.

– Вы вернетесь из-за этого?

Лалджи посмотрел на девочку. Была ли она его любовницей? Его ребенком? Приемной дочерью? Он не знал этого. Девочка вложила ладонь в руку старика, и Боумен успокаивающе погладил ее по плечу.

– Нет, это уже слишком. Тебя я согласился отвезти. Я приготовил способ спрятать тебя от разного рода проверок. А насчет нее мы не договаривались. – Лалджи указал на девочку. – Перевозка даже одного пассажира – чрезвычайно рискованное дело, а ты хочешь увеличить опасность, еще и взяв с собой девочку? Нет. – Он решительно тряхнул головой. – Невозможно.

– Какая вам разница? – спросил Боумен. – Это ничего не будет стоить. Нас понесет течение. А еды у меня хватит для нас обоих. – Он зашел в кладовую и начал доставать стеклянные кувшины с бобами, чечевицей, кукурузой и рисом. – Вот, посмотрите.

– У нас более чем достаточно еды, – сказал Лалджи.

Боумен скорчил гримасу:

– Сои-про, полагаю?

– С сои-про все в порядке, – заявил Крео.

Старик усмехнулся и поднял кувшин зеленых бобов в рассоле.

– Да, конечно. Но человеку нравится разнообразие. – И он принялся укладывать в сумку новые кувшины, тихонько позвякивая стеклом. Услышав, как презрительно фыркнул Крео, он заискивающе улыбнулся. – Ну хотя бы на черный день. – И он положил в сумку еще пару кувшинов.

Лалджи рубанул ладонью воздух:

– Нам плевать на твою еду. Значение имеет девчонка, она для нас опасна!

Боумен покачал головой:

– Никакой опасности. Никто ее не ищет. Она может путешествовать, не скрываясь.

– Нет, ты должен ее оставить. Я возьму только тебя.

Старик с сомнением посмотрел на девочку, она не отвела глаз в сторону, но высвободила руку.

– Я не боюсь, – заявила она. – Я могу жить здесь, как раньше.

Боумен нахмурился и погрузился в размышления. Наконец он покачал головой:

– Нет. – Он посмотрел на Лалджи. – Если она не может поехать с вами, то не поеду и я. Она кормила меня, пока я работал. Я забирал ее калории для своих исследований, когда они должны были достаться ей. Я слишком много ей задолжал и не оставлю на съедение местным волкам. – Он положил руки девочке на плечи и поставил между собой и Лалджи.

Крео бросил на них презрительный взгляд:

– Какая разница? Давай возьмем ее. У нас полно места.

Лалджи покачал головой. Он и Боумен не спускали глаз друг с друга.

– А если он отдаст нам свой компьютер? Мы можем считать это платой.

– Нет, деньги меня не интересуют. Везти ее с собой слишком опасно.

Боумен рассмеялся:

– Так зачем вы вообще сюда приехали, если так боитесь? Половина компаний-калорийщиков желает моей смерти, а вы говорите о риске?

Крео нахмурился:

– О чем это он?

Брови Боумена удивленно поползли вверх.

– Вы не рассказали обо мне своему партнеру?

Крео переводил взгляд с Лалджи на Боумена и обратно.

– Лалджи?

Тот глубоко вздохнул, продолжая пристально смотреть на Боумена.

– Говорят, он способен положить конец монополии производителей калорий и нарушить авторское право «Сои-про».

Крео недоверчиво хмыкнул и возразил:

– Но такое невозможно!

Боумен пожал плечами:

– Для вас – да. А как насчет человека, располагающего нужными знаниями? Насчет того, кто готов посвятить всю свою жизнь спиралям ДНК? Вполне возможно. Если кто-то готов жечь калории для такого проекта, готов тратить энергию на статистику и анализ генома, готов крутить педали, чтобы обеспечить работу миллионов и миллионов циклов работы компьютера, это более чем реально. – Боумен обнял худенькую девочку, прижал ее к себе и улыбнулся Лалджи. – Ну, договорились?

Крео недоуменно покачал головой:

– Я думал, у тебя имеется денежный план, Лалджи, это… – Он снова покачал головой. – Я не понимаю! Проклятье, как же мы заработаем?

Лалджи бросил на Крео неодобрительный взгляд. Боумен терпеливо улыбнулся, он ждал. Лалджи ужасно захотелось схватить лампу и швырнуть ее в лицо старика – тот был настолько в себе уверен!

Он резко повернулся и направился к лестнице.

– Возьми с собой компьютер, Крео. Если девочка будет нам мешать, мы выбросим обоих в реку, а знание останется у нас.

* * *

Лалджи помнил, как его отец отодвигал назад свое тхали, делая вид, что он сыт, когда бобовое пюре едва испачкало его тарелку. Он помнил, как мать украдкой подкладывала ему дополнительный кусочек. Помнил внимательную и молчаливую Гиту, когда все они слезали с семейной постели и начинали заниматься своими делами в хижине, пока он поглощал дополнительную порцию. Он помнил вкус хлеба, сухой, как пепел, который он заставлял себя проглатывать.

Он помнил, как, сидя на корточках рядом с отцом в невозможную жару, в клубах желтой пыли, он закапывал зерна, которые им удавалось сохранить, в то время как их можно было съесть, откормить Гиту и выдать ее замуж, а отец улыбался и говорил:

– Из зерен вырастут сотни новых, и тогда мы все наедимся до отвала.

– Сколько зерен из них вырастет? – спрашивал Лалджи.

И тогда его отец смеялся и широко разводил руки в стороны, он казался таким большим и красивым, с крупными белыми зубами, красными и золотыми серьгами и сверкающими глазами.

– Сотни! Тысячи, если ты будешь усердно молиться!

И Лалджи молился – Ганапати и Лакшми, Кришне и Нарайане Деви, Раме и Вишну и всем богам, которых знал, присоединяясь к другим жителям деревни, которые занимались тем же, пока он выливал воду из колодца на крошечные зернышки и сторожил их в темноте, чтобы никто не забрал их и не пересадил на другое поле.

Он сидел каждую ночь под холодными звездами, наблюдая за рядами зерен, ждал, поливал их и молился до того самого дня, когда отец покачал головой и сказал, что это бесполезно. И все же Лалджи продолжал надеяться, а потом пришел на поле, выкопал зерна и понял, что они превратились в сгнившие трупы. Такие же мертвые, как в тот день, когда они с отцом затеяли посадки.

Он сидел на корточках в темноте и жевал холодные мертвые зерна, прекрасно понимая, что ему следует разделить их с остальными, но не мог справиться с голодом и отнести зерна домой. Он сожрал все зерна в одиночку, наполовину сгнившие и покрытые грязью, – таким было его первое знакомство с «Пур-калориями».

В свете раннего утра Лалджи искупался в самой священной реке своей новой родины, погрузился в поток Миссисипи, смывая сон и очищаясь перед богами. Когда он выбрался на палубу, вода капала с его нижнего белья, коричневая кожа блестела. Он досуха вытерся и посмотрел туда, где встающее солнце отбрасывало золотые отблески на неровную поверхность реки.

Лалджи переоделся в новую чистую одежду перед тем, как отправиться в свое святилище, где он воскурил фимиам перед богами, положил ю-текс и сои-про перед крошечными резными фигурками Кришны с его лютней, милосердной Лакшми и Ганапати с головой слона, опустился на колени перед идолами и приступил к молитве.

Течение реки несло их на юг, светлые осенние дни проходили быстро, и он наблюдал, как меняют цвет листья, а погода становится более прохладной. Над головой простиралось безмятежное небо, отражающееся в реке и превращающее грязные потоки Миссисипи в сияющую синеву, и они плыли по синей дороге на юг, оседлав могучие артериальные воды реки, в которую вливались бесчисленные притоки, а рядом пыхтели тяжело груженные баржи – течение делало за них всю работу.

Лалджи был благодарен за быстрое течение. Первые шлюзы остались позади, он видел, что псы-нюхачи не обратили внимания на убежище Боумена, находившееся под палубой, и Лалджи начал надеяться, что их путешествие окажется таким же легким, как обещал Шрирам. Тем не менее он каждый день молился дольше и старательнее, пока мимо пролетали на своих быстрых катерах патрули, и даже положил дополнительный кусочек сои-про перед фигуркой Ганапати, отчаянно надеясь, что Удаляющий Препятствия не оставит его своей милостью.

К тому времени, когда Лалджи закончил утреннюю молитву, остальные обитатели лодки успели проснуться. Крео спустился вниз и слонялся по камбузу. Боумен появился вслед за ним, жалуясь на сои-про, предлагая для завтрака собственные запасы, которые Крео с подозрениями отверг. Тази сидела с удочкой у борта, надеясь поймать одного из крупных ленивых лососей, что часто толкались в киль лодки в теплом речном сумраке.

Лалджи поднял якорь и занял место у руля, потом включил пружины и направил лодку туда, где течение было особенно сильным, запасенные джоули двигали лодку, надежные, как всегда. Лалджи расположил лодку посреди неспешно плывущих барж, груженных зерном, и зафиксировал пружины – теперь лодка двигалась вместе с течением.

Боумен и Крео вернулись на палубу, когда Крео спрашивал:

– …вы знаете, как выращивают сои-про?

Боумен рассмеялся и сел рядом с Тази.

– А какой от этого толк? Люди из ИП найдут поля, попросят показать лицензию, а если ее не будет, все сожгут.

– И какая тогда от вас польза?

Боумен улыбнулся и в качестве ответа задал свой вопрос:

– Каково главное достоинство сои-про?

– Он содержит много калорий.

Громкий смех Боумена разнесся над водой. Он провел ладонью по волосам Тази, и они обменялись понимающими взглядами.

– Вы видели слишком много рекламных объявлений «Агрогена». «Энергия для всего мира». Ну действительно. О да, «Агроген» и им подобные очень вас любят. Они такие уступчивые, такие… сговорчивые. – Он снова рассмеялся и покачал головой. – Нет. Любой способен посадить растения с высокой калорийностью. Что еще?

– Они противостоят долгоносику, – сказал уязвленный Крео.

На лице Боумена появилось хитрое выражение.

– Уже ближе. Создать растение, способное противостоять долгоносику, трудно, а также сопротивляться чуме листьев и бактериям почвы, которые уничтожают корни… сейчас нам приходится сражаться со множеством серьезных болезней, самые разные животные организмы атакуют растения, но скажите, что нам нравится больше всего в сои-про? Мы из «Агрогена», который «обеспечивает энергией мир»? – Он махнул в сторону череды груженных зерном барж с логотипами «суперфлейвор». – Что делает «суперфлейвор» таким безупречным, с точки зрения председателя правления? – Он повернулся к Лалджи. – Вы ведь это знаете, индиец, не так ли? Вот почему вы проделали весь этот путь.

Лалджи бросил на него мрачный взгляд.

– Зерно стерильно, – хрипло ответил он.

Боумен некоторое время смотрел в глаза Лалджи, потом его улыбка потускнела, и он склонил голову.

– Совершенно верно. Генетический тупик. Улица с односторонним движением. Теперь мы платим за то, что прежде природа охотно отдавала даром, стоило нам приложить совсем немного труда. – Он поднял взгляд на Лалджи. – Я сожалею. Мне следовало бы прежде подумать. У вас возникло впечатление, что наши бухгалтеры требуют больше, чем другие.

Лалджи покачал головой:

– При чем тут извинения? – Он кивнул в сторону Крео. – Расскажите ему остальное. Расскажите, на что вы способны. О том, что поведали мне те, кто послал за вами.

– Некоторые вещи лучше не произносить вслух.

Однако Лалджи настаивал на своем:

– Расскажите ему. И мне. Еще раз.

Боумен пожал плечами:

– Ну, если вы ему доверяете, то мне ничего другого не остается. – Он повернулся к Крео. – Знаете, кто такие чеширы?

Крео презрительно фыркнул:

– Вредители.

– О да. По банкноте за шкуру. Я забыл. Но из-за чего они считаются вредителями?

– Они линяют. Убивают птиц.

– И? – не унимался Боумен.

Крео пожал плечами.

Боумен покачал головой:

– Подумать только, именно ради таких людей я потратил свою жизнь на исследования, а калории – на компьютерные циклы! Ты называешь чеширов чумой, и это так. Несколько очень богатых людей обожали Льюиса Кэрролла, и вот, пожалуйста, внезапно чеширы появились повсюду, они скрещиваются с обычными кошками, убивают птиц, воют по ночам, но самое главное – их потомство, девяносто два процента, оказывается чистыми чеширами без малейших примесей. Мы за несколько лет создали новый вид существ, и почти так же быстро исчезли певчие птицы. Самый безупречный хищник, который быстро размножается и отлично приспособился выживать.

При помощи сои-про или ю-текса компании-калорийщики могут запатентовать растения и использовать полицию интеллектуальной собственности и специальных собак, которые способны обнаружить нарушителей, но даже ИП не под силу проинспектировать такое количество акров. Самое главное здесь то, что растения стерильны, это запертый ящик. Кое-кому удается что-то украсть, как это делаете вы с Лалджи, но в конечном счете вы лишь небольшой дополнительный расход при огромной прибыли. Дело в том, что все люди уверены: только компании-калорийщики в состоянии выращивать растения.

Но что произойдет, если мы тайно внедрим в сои-про новые качества – так человек забирается в постель к жене лучшего друга? – Он указал рукой на зеленые поля, раскинувшиеся вдоль берегов реки. – Что, если кто-нибудь подбросит несколько опыленных бастардов в королевские бриллианты, окружающие нас? До того, как компании-калорийщики соберут и отправят урожай зерновых на своем огромном флоте по всему миру, до того, как обладающие лицензиями дилеры доставят патентованный урожай зерна клиентам. И какие зерна они доставят?

Боумен принялся пересчитывать их качества по пальцам:

– Они по-прежнему будут способны противостоять долгоносикам и чуме листьев. И конечно, останутся высококалорийными, генетически обособленными, а потом их будет невозможно запатентовать. – По его губам скользнула быстрая улыбка. – Вполне вероятно. Но главное, они будут плодовитыми. Невероятно плодовитыми! С колоссальным потенциалом к размножению. – Он наклонился вперед. – Вы только представьте себе такое – зерна распространяются теми самыми кукушками, которые так цепко их держали, и все зерна мечтают о размножении, хотят произвести собственное потомство, полное той самой пыльцы, что совратила исходные королевские образцы!

Крео смотрел на него, не отводя глаз, и на его лице ужас боролся с восторгом.

– И вы можете это сделать?

Боумен рассмеялся и хлопнул в ладоши:

– Я буду следующим Джонни Яблочное Семечко[100].

Лалджи внезапно проснулся. На реке царил почти полный мрак, только на баржах мерцали несколько светодиодных буйков, черпающих энергию из течения реки. Вода плескалась о борта лодки и колотилась о берег, к которому причалил Крео. Рядом на палубе, завернувшись в одеяла, спали его спутники.

Почему он проснулся? Где-то неподалеку перекликалась пара деревенских петухов. Лаяла собака, встревоженная какими-то необычными запахами. Лалджи закрыл глаза и прислушался к волнообразному движению реки и звукам далекой деревушки. Стоило ему немного напрячь воображение, и он мог представить, что находится в той, другой деревне, исчезнувшей много лет назад.

Так почему же он проснулся? Он снова открыл глаза, сел и начал напряженно всматриваться в темноту. В черноте реки он уловил тени и легкое движение.

Лалджи разбудил Боумена и сразу закрыл ему рот рукой.

– Прячься! – прошептал он.

Над ними вспыхнул свет. Глаза Боумена широко раскрылись, он сбросил одеяла и поспешил в трюм. Лалджи тут же забрал его одеяла себе, чтобы скрыть количество спящих на палубе людей. Между тем вокруг возникали новые источники света, лучи заскользили по палубе, вырывая их из темноты, как насекомых, пришпиленных к доске у коллекционера.

Включив мощный двигатель, к ним мчалась лодка ИП, более не пытаясь скрываться. Ее борт ударился о борт лодки Лалджи, и на палубу тут же взобрались трое мужчин и две собаки.

– Всем сохранять спокойствие! Руки держать на виду!

Ослепляюще яркие лучи фонариков ощупывали палубу. Удивленные Крео и Тази сбросили одеяла и встали. Собаки-нюхачи зарычали и начали рваться с поводков. Крео отступил на пару шагов, подняв перед собой руки.

Один из прибывших осветил всех фонариком и спросил:

– Кто владелец лодки?

Лалджи вздохнул:

– Лодка принадлежит мне. Она моя. – Луч фонарика тут же уставился ему в глаза. Лалджи прищурился. – Мы нарушили какие-то законы?

Командир ничего не ответил. Остальные тут же разошлись в разные стороны, освещая себе путь, осматривая людей на палубе. Лалджи понял, что если не считать командира, то остальные совсем мальчишки, едва способные отрастить усы и бороды. Совсем подростки с пружинными ружьями, одетые в броню, придающую им уверенности.

Двое направились к лестнице вместе с собаками, четвертый соскочил на палубу с катера ИП. Лучи фонариков исчезли в трюме, лишь тени заметались на лестнице. Крео каким-то образом удалось встать спиной к тайнику, где хранились пружинные ружья, его рука легла рядом с защелкой. Лалджи шагнул к капитану, надеясь предотвратить импульсивные действия Крео.

Капитан направил на Лалджи луч фонарика:

– Что вы здесь делаете?

Лалджи остановился и развел руки в стороны:

– Ничего.

– Ничего?

«Успел ли Боумен спрятаться?» – подумал Лалджи.

– Я хотел сказать, что мы причалили к берегу, чтобы переночевать.

– А почему вы не остановились в Уиллоу-Бенде?

– Я плохо знаком с этой частью реки. Стало темно. Я не хотел, чтобы нас раздавили баржи. – Он молитвенно сложил ладони. – Я занимаюсь антиквариатом. Мы осматривали пригороды на севере. В этом нет ничего противозак… – Его прервал крик снизу.

Лалджи с огорчением закрыл глаза. Что ж, Миссисипи станет его погребальной рекой. Ему не найти дороги к Гангу.

Появился один из людей ИП, который тащил за собой Боумена.

– Смотрите, кого мы нашли! Он собирался спрятаться под палубой!

Боумен попытался стряхнуть с себя его руки.

– Я не знаю, о чем вы говорите…

– Заткнись!

Один из подростков ткнул дубинкой в живот Боумена, и старик согнулся пополам. Тази бросилась к нему, но капитан ее перехватил, направил луч фонарика в лицо Боумена и ахнул:

– Наденьте на него наручники. Он нам нужен. И держите остальных под прицелом! – На них тут же направили пружинные ружья. Капитан бросил на Лалджи мрачный взгляд. – Торговец антиквариатом, значит? И я почти тебе поверил! – Своим людям он сказал: – Это генхакер. Из давних времен. Обыщите лодку, несите любые диски, компьютеры, бумаги.

– Внизу есть компьютер с ножным приводом, – сказал один из них.

– Тащи сюда.

Через несколько мгновений компьютер оказался на палубе. Капитан оглядел пленников:

– На всех надеть наручники.

Один из парней заставил Лалджи опуститься на колени и начал его обыскивать, а собака-нюхач злобно рычала рядом.

– Мне очень, очень жаль. Возможно, вы совершили ошибку. Возможно…

Внезапно капитан закричал, и фонарики остальных патрульных повернулись на звук. Тази впилась в руку капитана зубами. Он пытался ее стряхнуть, а другой рукой вытаскивал пружинный пистолет. Несколько мгновений все наблюдали за возней между крупным мужчиной и маленькой девочкой. Кто-то – Лалджи подумал, что один из патрульных, – засмеялся. Затем Тази отлетела в сторону, капитан вытащил пистолет, и раздалось резкое шипение вылетающих дисков. Фонарики попадали на палубу, отбрасывая во все стороны лучи света.

В темноте продолжали шипеть диски. Луч одного из вертящихся на палубе фонариков выхватил капитана, упавшего на компьютер Боумена, серебристые диски вошли в его броню. Капитан и компьютер заскользили по палубе. Снова наступила темнота. Всплеск. Собаки завыли: их либо отпустили, либо атаковали, либо ранили. Лалджи упал на палубу и замер, плотно прижимаясь к доскам, пока металл свистел над его головой.

– Лалджи! – услышал он голос Крео.

По палубе заскользил пистолет. Лалджи метнулся на звук.

Один из лучей фонариков стабилизировался, и Лалджи увидел, что капитан сидит на палубе, по его боку струятся темные полоски крови, и он наводит пистолет на Тази. Боумен прыгнул на свет, загораживая девочку своим телом, и сложился пополам, когда в него ударили диски.

Пальцы Лалджи задели пружинный пистолет, и через секунду ему удалось нащупать рукоять. Он взвел затвор, прицелился в сторону приближающихся шагов и нажал на курок. Один из подростков покачнулся, и мертвое тело упало на палубу.

Наступила тишина.

Лалджи затаил дыхание. Все вокруг застыло. Он заставил себя выждать еще немного, стараясь дышать бесшумно и напрягая глаза, чтобы разглядеть темные участки палубы. Неужели уцелел только он один?

Три фонарика один за другим погасли, и над ними сомкнулась темнота. Катер ИП тихонько постукивал бортом о борт лодки Лалджи. Ветер шелестел в листве ив, приносил запах рыбы и травы. Застрекотали сверчки.

Лалджи встал, прислушиваясь: ничего, никакого движения. Осторожно захромал по палубе – оказалось, что он умудрился подвернуть ногу. Лалджи по металлическому блеску нашел один из фонариков, включил его и провел мерцающим лучом по палубе.

Крео! Большой блондин был мертв. Диск вошел ему в горло. Кровь из артерии заливала доски. Рядом лежал Боумен, нафаршированный дисками. Его кровь была повсюду. Компьютер исчез, упал за борт. Лалджи присел на корточки между мертвыми телами и вздохнул, потом отвел окровавленные косички Крео от лица. Да, он был быстрым – таким быстрым, каким себя считал. Трое людей ИП в броне и два пса. Лалджи снова вздохнул.

Неожиданно он услышал тихое повизгивание, направил луч фонарика в сторону звуков, но оказалось, что это девочка, которая выглядела невредимой. Она подползла к телу Боумена, посмотрела в сторону света и наклонилась над стариком. Тази заплакала, но через пару мгновений заставила себя замолчать. Лалджи выключил фонарик, и их вновь окутал мрак.

Лалджи прислушался к ночным звукам и вознес молитву Ганапати, всей душой желая, чтобы на реке не оказалось других катеров. Постепенно его глаза приспособились к темноте, и он смог разглядеть очертания тела скорбящей над телом Боумена девочки. Лалджи покачал головой. Столько людей погибло ради его идеи! Боумен мог бы принести много пользы. Но все они мертвы. Он напряженно вслушивался в ночь, но вокруг царила тишина. Одинокий патруль, никак не связанный с другими. Им просто не повезло, вот и все. Одна-единственная неудача, прервавшая долгое везение. Боги слишком переменчивы.

Прихрамывая, он добрался до веревок и начал их отвязывать. Тази молча присоединилась к нему, и ее маленькие руки ловко справлялись с узлами. Лалджи подошел к рулю, включил пружинный двигатель, и лодка бесшумно скользнула в темноту. Он позволил пружинам работать час, пришлось тратить джоули, но ему хотелось оказаться подальше от места убийств. Затем он остановил лодку, бросив якорь. Темнота была почти полной.

Надежно закрепив цепь, он отыскал на лодке несколько тяжелых предметов и привязал их к ногам людей из ИП. То же он проделал с собаками, а потом сбросил все тела за борт, и вода с легкостью их приняла. Лалджи испытывал неприятные чувства – ему пришлось швырнуть их туда слишком бесцеремонно, но он не мог тратить время на настоящие похороны. Если повезет, тела будут оставаться под водой до тех пор, пока их не обглодают рыбы.

Разобравшись с людьми из ИП, Лалджи немного помедлил возле Крео. Он был таким удивительно быстрым! Лалджи столкнул напарника в воду, сожалея, что не может сжечь тело.

Затем Лалджи занялся палубой, смывая с досок кровь. Вышла луна, озарив все вокруг своим бледным светом. Девочка сидела возле тела своего спутника. Наконец Лалджи закончил работу и опустился на колени возле девочки.

– Ты понимаешь, что он должен отправиться в реку?

Девочка не ответила. Лалджи решил, что она согласна.

– Если ты хочешь взять что-то на память, сейчас самый подходящий момент. – Девочка покачала головой, и Лалджи осторожно положил руку ей на плечо. – Нет стыда в том, чтобы отдаться воде. Это даже почетно, ведь мы на замечательной реке.

Лалджи ждал. Наконец девочка кивнула. Он встал, подтащил тело к борту, привязал груз к ногам и опустил их в воду. Старик выскользнул из его рук. Девочка хранила молчание, глядя на то место, где исчез Боумен.

Лалджи закончил мыть палубу. Утром придется повторить уборку и посыпать песком пятна, но пока что этого достаточно. Он начал вытаскивать якорь. Через мгновение рядом оказалась девочка и принялась ему помогать. Лалджи уселся за руль. Какая потеря, подумал он. Какая огромная потеря!

Течение медленно увлекло лодку на середину реки. Девочка подошла к Лалджи и опустилась на колени рядом с ним.

– Они будут нас преследовать?

Лалджи пожал плечами:

– Если нам повезет, то нет. Они будут искать нечто более серьезное, чем мы, – ведь пропало слишком много их людей. Теперь, когда нас осталось только двое, мы покажемся им мелкой рыбешкой. Если нам повезет.

Она кивнула, обдумывая слова Лалджи.

– Он спас меня, вы видели. Я должна была умереть.

– Да, я видел.

– А вы посадите его зерна?

– Теперь, когда его нет, их некому посадить.

Девочка нахмурилась:

– Но у нас их очень много.

Тази встала, скользнула в трюм и вернулась с сумкой, где были запасы еды Боумена. Она принялась выставлять кувшины на палубу: рис и кукуруза, соевые бобы и зерна пшеницы.

– Но это всего лишь еда, – запротестовал Лалджи.

Тази упрямо покачала головой:

– Это его зерна, Джонни Яблочное Семечко. Я не должна была ничего вам говорить. Он не верил, что вы довезете нас до самого конца, не верил, что согласитесь меня взять. Но вы ведь также сможете их посадить, правда?

Лалджи нахмурился и взял кувшин с пшеничными зернами. Они плотно заполняли внутреннее пространство, их были там сотни, и каждое не патентованное, каждое с генетической инфекцией. Он закрыл глаза и представил себе поле: ряд за рядом зеленых шелестящих растений – и его смеющийся отец с широко разведенными в стороны руками.

«Сотни! Тысячи, если ты будешь молиться!» – кричал он.

Лалджи прижал кувшин к груди, и на его губах медленно расцвела улыбка.

Лодка продолжала плыть вниз по течению, еще один груз из множества прочих, которые несло мощное течение Миссисипи. А вокруг высились темные махины барж, движущихся к гавани Нового Орлеана; все они скоро окажутся в огромном мире.

Охотник за тамариском[101]

Большой тамариск высасывает в год 73 000 галлонов речной воды. За два доллара восемьдесят восемь центов в день (плюс водяная премия) Лоло всю зиму выдирает тамариски.

Десять лет назад это был неплохой заработок. Тогда заросли тамариска простирались вдоль каждого берега в бассейне реки Колорадо, вместе с тополем трехгранным, дикой маслиной и вязами. Десять лет назад обитатели таких городов, как Гранд-Джанкшн и Моав, еще думали, что могут выжать из реки жизнь.

Лоло стоит на краю каньона, его единственный спутник – верблюдица Мэгги. Он смотрит в глубину. Лезть вниз на дно – на это уйдет целый час. Он привязывает Мэгги к стволу можжевельника и начинает спуск, скользя на каблуках по осыпи. Отдельные былинки зеленой травы вылезали там и сям неоновые штришки, пронизывая задержанные можжевельником пятна снега. Сейчас, в конце зимы, только начинаются приливы вод внизу, в глубинах, лед освобождает берега реки. Там, в вышине, горы еще не избавились от клочковатых снежных мантий. Лоло сползает по глине и попадает на щебеночную осыпь, скользит, разбрасывая камни. Лопата и ломик постукивают о случайные кусты можжевельника. Ехать долго, но именно поэтому эта латка так идеальна. Длинный путь вниз, а речные берега по большей части скрыты.

Такова жизнь: где другие усохли и сдулись, он остался – охотник за тамариском, водяной клещ, упрямый стебель бурьяна. Всех сдуло с этой земли, как семена одуванчика, понесло на юг или на восток, а в основном на север, где бассейны рек все еще глубоки и где даже в отсутствие роскошных папоротников и глубоких холодных рыбных рек все еще остается вода для людей.

Наконец Лоло добирается до дна каньона. Внизу, в холодной темноте, дыхание становится паром.

Он вынимает цифровую камеру и начинает фотографировать доказательство. Бюро рекламаций нынче представляет повышенные требования. Всякий нарушитель-тамариск надлежит запечатлеть в разных ракурсах, как до, так и после; весь процесс должен быть задокументирован с использованием обязательных данных GPS и загружен в сеть непосредственно с камеры. И даже при выполнении всех условий его работу иногда проверяют на месте, перед тем как откалибровать его водяной затвор под премию.

Но как бы они ни старались, от Лоло им до конца не защититься. Он нашел секрет вечной жизни в качестве охотника за тамариском. Втайне от Департамента внутренних дел и его филиала Бюро рекламаций он засевает новые участки тамариска, порождая живучие кустистые рощицы в недавно вычищенных зонах. Таскает и сажает здоровые корни вдоль речной системы в стратегически скрытых и малодоступных коридорах – все для защиты от роев прочих охотников за тамариском, которые собирают урожай на тех же пажитях. Лоло искусен. Вот такие лесопосадки, с четверть мили в длину и поросшие просоленным тамариском, – его страховой полис.

Закончив документирование, он отстегивает складную пилу, лом и лопату, выставляет банки с ядом на мертвый соляной берег. Начинает резать, вкапываясь в корни тамариска, прерываясь каждые тридцать секунд, чтобы залить в порезы «Гарлон-4», отравляя раны тамариска раньше, чем те успели бы зажить. Но некоторые из наиболее здоровых, полных жизни тамарисков он выкорчевывает и откладывает для использования в дальнейшем.

Два восемьдесят восемь в день плюс водяная премия.

Неделя раскачивающегося блеющего верблюжьего шага Мэгги, чтобы добраться до участка, где у Лоло дом. Дорога идет вдоль реки, иногда взбираясь на холодные столовые горы или сворачивая в открытую пустыню, подальше от раскинувшихся скелетов опустевших городов. Вертолеты гвардов гудят вдоль реки вверх-вниз роями разъяренных ос, охотясь на воров с портативными помпами и бурителей потайных скважин. Снуют туда-сюда в ореоле рубленого воздуха, украшенные логотипами национальной гвардии. Лоло помнит времена, когда гварды перестреливались с жителями берегов и скороговорка трассеров и пулеметов эхом отдавалась в ущельях. Помнит победное шипение и дуговой путь «стингера», полыхнувшего в синем небе над красной пустыней и подпалившего вертолет.

Но это давно в прошлом. Теперь патрули гвардов летают над рекой целые и невредимые.

Лоло вылезает на очередную столовую гору и смотрит вниз, на знакомый ландшафт выпотрошенного города, изогнутые улицы и тупики городских районов безмолвствуют под ярким солнцем. На самом краю пустого города обступили заросшее побуревшими травами поле для гольфа маленькие одноакровые ранчо и шикарные дома по пять тысяч квадратных футов. Противопесчаные ловушки уже даже не видны.

Когда Калифорния впервые объявила свои права на реку, никто не обратил на это внимания. Пара деревушек стала выпрашивать воду. Дураки-приезжие с ущербными водяными правами перестали пасти лошадей. И все. Через несколько лет люди стали принимать душ очень торопливо. Еще через несколько лет – раз в неделю. Потом стали применять ведра. И к тому времени уже перестали шутить, что «дело жаркое», потому что совершенно не важно стало, насколько оно «жарко». Проблема состояла в том, что по реке в Калифорнию должно было приходить 4,4 миллиона акрофутов воды. Вода была, но она вдруг стала неприкосновенной.

Полагалось просто стоять, как тупые мартышки, и смотреть, как поток несется мимо.

– Лоло?

Голос застает его врасплох. Мэгги дергается, стонет и бросается к краю столовой горы, пока Лоло не удается подчинить ее себе. Оббитые копыта верблюдицы взметают пыль; Лоло нашаривает ружье в чехле на боку Мэгги, заставляет ее повернуться, наполовину вытащив оружие, едва удерживаясь в седле и ругаясь.

Из чащи можжевельника глядит знакомое лицо.

– Черт тебя побери! – Лоло бросает ружье обратно в чехол. – Господи, Трэвис, ты меня до чертиков напугал.

Трэвис с широкой ухмылкой поднимается среди серебристых лохмотьев можжевеловой коры, одной рукой поддерживая серую ковбойскую шляпу, а другой – повод. Он выводит мула из зарослей.

– Не ждал?

– Я же мог тебя пристрелить!

– А вот не нервничай зря! Тут никого нет, кроме нас, водяных клещей.

– Я тоже так думал в прошлый раз, когда на шопинг ездил. У меня с собой был новый сервиз для Анни, и я его грохнул к чертям, когда напоролся на ультралайт, припаркованный посреди главной улицы.

– Метамфетаминовые флаеры?

– Да кто его знает. Я не стал задерживаться, чтобы спросить.

– Черт! Наверняка они тебя ожидали видеть не больше, чем ты их.

– Чуть меня не убили.

– Я так понимаю, что не убили.

Лоло качает головой и снова ругается, на сей раз беззлобно. Хоть его и застали врасплох, он рад встрече с Трэвисом. Страна пустынная, одинокая, и Лоло достаточно давно в дороге, чтобы заметить, что Мэгги не больно-то хорошая собеседница.

Они с Трэвисом обмениваются ритуальными глотками воды из фляжек и вместе ставят лагерь. Рассказывают друг другу байки про Бюро рекламаций и уходят от темы, где кто корчевал тамариск, любуются видом опустевшего города внизу, извитыми его улицами и тихими домами, сверкающей нетронутой рекой.

И лишь когда солнце уже садится и они заканчивают жарить сороку, Лоло затрагивает тему, которая вертится у него на языке с самой минуты, как он увидел среди ветвей вычерненное солнцем лицо Трэвиса. Это против этикета, но он не в силах с собой справиться. Выковыривая из зубов кусок сорочьего мяса, он говорит:

– Я думал, ты ниже по реке промышляешь.

Трэвис косится на Лоло, и по этому подозрительному, неуверенному взгляду Лоло понимает, что Трэвису попался скудный участок. Он, в отличие от Лоло, прост. Посадок не делает, страховку себе не обеспечивает. Не рассчитывает наперед, не задумывается обо всей этой конкуренции и как будет выглядеть тамарисковый эндшпиль, – и сейчас его уже начинает прижимать. Лоло слегка жалеет его – Трэвис ему симпатичен. Есть побуждение рассказать Трэвису свой секрет, но Лоло отгоняет эту мысль. Слишком высоки ставки. Водяные преступления – вещь серьезная. Настолько, что Лоло даже своей жене Анни не открывается из страха перед тем, что она разболтает. Как все наиболее стыдные преступления, кража воды – дело потаенное, и в тех масштабах, в которых работает Лоло, в лучшем случае он может надеяться на принудительные работы на Соломине.

Трэвис, ощетинившийся было от вторжения Лоло в его личные дела, успокаивается.

– Была у меня тут пара коров, но пропала. Кто-то увел, наверное.

– Далековато тут коров пасти.

– Ага. У меня по пути даже полынь сдохла. Биг-Дэдди-Драут моему участку здорово пакостит. – Он задумчиво пощипывает губу. – Хотелось бы мне этих коров найти.

– Наверное, к реке спустились.

Трэвис вздыхает:

– Тогда их наверняка гварды забрали.

– Застрелили с вертушки и зажарили.

– Калифорнийцы.

Оба презрительно сплевывают.

Солнце продолжает опускаться. На безмолвные строения города ложатся тени. Красным блестят крыши – рубины, украшающие синее ожерелье реки.

– Думаешь, там есть чего корчевать? – спрашивает Трэвис.

– Можешь спуститься и посмотреть. Но я думаю, в прошлом году все взял. И еще там кто-то до меня прошел, так что вряд ли много взошло.

– Черт. Ладно, может, на шопинг пойду. Хоть что-то с поездки поиметь, не с пустыми же руками возвращаться.

– Вряд ли там тебя кто-нибудь остановит.

Будто подчеркивая этот факт, вечернюю тишину разрывает стук лопастей гвардейской вертушки. Черная точка едва различима на фоне темнеющего неба. Вскоре она скрывается из виду, и стрекотание насекомых поглощает единственный след ее пролета.

Трэвис смеется:

– Помнишь, как гвардейцы говорили, что не подпустят мародеров? Я их видел по телевизору, со всеми их вертушками и «хаммерами», и все в один голос твердили, что будут защищать реку, пока не улучшится ситуация. – Он опять смеется. – Помнишь? Как они разъезжали там по улицам?

– Помню.

– Иногда я думаю, не надо ли было вступить с ними в драчку.

– Анни была в Лейк-Хавасу-Сити, когда там заварилась каша. Ты видел, чем дело кончилось.

Лоло поеживается:

– Да и вообще мало за что остается драться, когда тебе взрывают станцию очистки воды. Если из крана ничего не льется, долго ты на месте не просидишь.

– Ну, иногда я думаю, что все равно приходится драться. Пусть даже только ради гордости. – Трэвис показывает на лежащий внизу город, в темноте движения почти не видно. – Помню, когда землю там расхватывали, как горячие пирожки, и строились так, что едва успевали бревна подвозить. Торговые центры, парковки, жилые районы – да всюду, где только ровное место могли найти.

– Тогда этот город не звали Биг-Дэдди-Драут[102].

– Сорок пять тысяч человек! И никто из нас даже не догадывался. Я был агентом по недвижимости.

Трэвис смеется. Его смех – как заявка на превосходство над самим собой, и обрывается быстро. Лоло кажется, что это скорее жалость к себе. Они снова безмолвствуют, глядя на руины города.

– Наверное, надо было на север податься, так я думаю иногда, – говорит наконец Трэвис.

Лоло смотрит удивленно. Возвращается желание посвятить Трэвиса в тайну, но он снова сдерживается.

– И что там делать?

– Фрукты собирать, может быть. Или еще что. Так или этак, а вода там есть.

Лоло показывает на реку:

– Вон вода.

– Не для нас. – Трэвис замолкает. – Буду с тобой честен, Лоло. Я ходил до Соломины.

На секунду Лоло опешил от такой резкой перемены темы разговора. Слишком неприятно слышать подобное заявление. Но лицо у Трэвиса серьезное.

– Соломина? Не шутишь? Отсюда и аж дотуда?

– Отсюда и аж дотуда. – Он с вызовом пожимает плечами. – Все равно тамариск мне уже совсем не попадался. И переход на самом деле не так уж долго длился. Она куда ближе, чем была когда-то. Неделя пути вдоль рельсов, потом сел на угольный поезд, на нем добрался до федеральной дороги, а там – голосовал.

– И как оно?

– Пустошь. Мне один дальнобойщик рассказал, что Калифорния и Департамент внутренних дел разработали планы, какие города когда отключать. – Он многозначительно поглядел на Лоло. – Сразу после Лейк-Хавасу. Они поняли, что все надо делать постепенно. Выработали что-то вроде формулы: сколько городов, сколько людей испарить за один раз, чтобы не слишком много было шуму. Получили советы от китайцев – у них опыт с тех времен, как закрывались старые коммунистические заводы. И похоже, что они уже почти закончили. Ничего там не шевелится, кроме грузовиков на хайвеях и поездов с углем. Ну, еще пара стоянок для грузовиков.

– И ты видел Соломину?

– Конечно видел. К границе идет. Здоровенная. Такая, что сверху не залезешь, валяется в пустыне, как серебристая змея. До самой Калифорнии. – Он рефлекторно сплевывает. – Снизу бетон, чтобы вода в землю не впитывалась, а сверху какое-то углеродное волокно, чтобы испарения не было. Вся река уходит внутрь, ниже только пустой каньон, сухой, как кость. И всюду вертушки и «хаммеры», как гнездо шершней, мать их. Меня ближе чем на полмили не подпустили – ибо какие-то психи хотят ее взорвать. И особой вежливостью тоже не отличались.

– А чего ты ждал?

– Не знаю. Но смотреть тошно. Они дают нам работу плюс жалкую водяную премию, а на следующий год вода уходит в ту большую трубу. Небось моей прошлогодней водяной премией наполняет свой бассейн какой-нибудь калифорниец.

В темноте пульсирует песня цикад. Вдали слышен лай стаи койотов. Сообщники какое-то время сидят тихо, потом Лоло хлопает друга по плечу:

– А знаешь, Трэвис, может, это и к лучшему. Что ни говори, а пустыня – довольно-таки дурацкое место, чтобы через нее реку прокладывать.

Гомстед[103] Лоло тянется через пару акров наполовину защелоченной почвы, удобно близких к краю реки. Перевалив гребень последнего холма перед гомстедом, Лоло видит Анни. Она машет рукой, но продолжает заниматься огородом в расчете на ту воду, что он получит в виде премии.

Лоло останавливается, смотрит, как работает Анни. Как налетает ветер, неся запахи шалфея и глины. Возле Анни закручивается пыльный смерчик, сдергивает с головы бандану. Лоло с улыбкой смотрит, как Анни успевает ее поймать. Анни видит, что он все еще пялится, и машет ему рукой, чтобы прекратил бездельничать.

Он улыбается про себя и понукает Мэгги, направляя ее вниз по склону, но не перестает смотреть на работу Анни. Он благодарен ей. Благодарен, что каждый раз, когда возвращается с охоты на тамариск, она здесь. Она постоянна. Постояннее, чем люди вроде Трэвиса, которые сдают, когда наступают сухие времена. Постояннее любого, кого Лоло знал в этой жизни. И если иногда у нее и бывают кошмары, если она не может выдержать пребывание в городах или среди людей и просыпается посреди ночи, зовя родных, которых уже никогда не увидит, – что ж, тем более есть резон сеять тамариск и делать так, чтобы их никогда не вышвырнули со своей земли, как вышвырнули ее.

Лоло ставит Мэгги на колени, чтобы сойти, потом ведет ее к водопойной колоде, где полно слизи и шастают водомерки. Берет ведро и направляется к реке под жалобные стоны Мэгги. В былые времена на участке находились колодец и водопровод, но Лоло с Анни, как и все, лишились прав на откачку, и когда уровень подпочвенных вод упал ниже Минимально допустимого резерва, Бюро рекламаций забило колодец быстробетоном. Теперь они с Анни воруют из реки ведрами, или, когда не наблюдает Департамент внутренних дел, качают ножной помпой и заливают воду в скрытую подземную цистерну, которую он построил, когда вступили в действие Консервация ресурсов и правила допустимого использования.

Анни называет эти правила «ПеДИ», и звучит это почти нецензурно, но даже при запечатанном колодце им повезло. Здесь ведь не так, как в Спэниш-Оукс, или Энтелоп-Вэлли, или Ривер-Рич: дорогие участки с паршивыми водяными правами, которые превратились в пыль, и деньги не помогли, когда Вегас и Лос-Анджелес предъявили свои требования. И им не пришлось откупаться от «Феникс метро», когда компанию «Сентрал Аризона проджект» отключили от реки, а потом разнесли в черепки ее акведуки, потому что Аризона продолжала качать воду из озера Хавасу.

Наливая воду в колоду для Мэгги и оглядывая свой пыльный участок, где вовсю трудилась Анни, Лоло напоминает себе, насколько ему повезло. Его не сдуло. Они с Анни вкопались в землю. Пусть калифошки их зовут водяными клещами – так и хрен с ними, с калифошками. Если бы не такие люди, как он и Анни, эти сволочи и здесь бы все высушили и сдули, как в других местах. И если Лоло посеет кое-где чуть-чуть тамариска, то калифошки сами это заслужили, если подумать, что они со всеми прочими делают.

Напоив Мэгги, Лоло входит в дом и пьет сам из водяного фильтра. В прохладе саманного дома и вода прохладна. Низко над головой можжевеловые балки. Лоло садится и подключает камеру Бюро рекламаций к солнечной панели, которая установлена на крыше. Огонек зарядки мигает янтарным. Лоло встает и берет себе еще воды. Он привык к жажде, но почему-то сегодня никак не напьется. Сегодня его держит за горло Биг-Дэдди-Драут.

Входит Анни, отирая загорелой рукой пот со лба.

– Много не пей, – предупреждает она. – Качать нельзя было, гвардейцы вокруг шатаются.

– Какого черта им тут надо? Мы же даже еще затворы не открывали.

– Сказали, что тебя ищут.

Лоло едва не роняет чашку.

Узнали.

Узнали про посаженный тамариск. Узнали, что он расщепляет и сажает кластеры корней. Что таскает здоровые куски тамариска вдоль реки во все стороны. Неделю назад он запостил заявку на тамариск в каньоне – пока что самая большая заросль, стоит целого акрофута водяной премии. И вот гвардейцы пришли за ним.

Лоло ставит чашку, сдерживая дрожь в руке.

– Чего им надо, не сказали?

Сам удивился, что голос не дрогнул.

– Только что хотят с тобой говорить. – Она добавляет после паузы: – На «хаммере» приехали. Который с пушками.

– Они всегда на них ездят. Ерунда какая-нибудь.

– Мне Лейк-Хавасу напомнило. Когда нас вычищали. Когда закрыли станцию очистки воды и люди пытались сжечь офис компании.

– Наверняка ерунда.

Вдруг Лоло становится радостно, что не рассказывал ей про свои тамарисковые художества. Ее не могут наказать вместе с ним. А на сколько акрофутов он должен быть наказан? Сотни наверняка. Значит, он им нужен. Поставить в бригаду на Соломине и заставить работать до конца жизни, вечно расплачиваться с водяным долгом. Он же посадил сотни, если не тысячи кустов тамариска, разбрасывая их повсюду, как шулер за покерным столом, перенося с берега на берег, убивая снова, снова и снова и каждый раз посылая «доказательства».

– Ерунда какая-нибудь, – повторяет он.

– Вот так и в Хавасу говорили.

Лоло машет в сторону своего свежевспаханного участка. Солнце жарит клочок земли горячо и сильно.

– Да не стоим мы тех усилий. – Он заставляет себя улыбнуться. – Наверное, их визит как-то связан с теми экопсихами, что пытались Соломину взорвать. Кто-то из них вроде бы побежал в эту сторону. Да, наверняка.

Анни качает головой, неубежденная:

– Не знаю. Они могли с тем же успехом у меня спросить, а не у тебя.

– Да, но я много где бываю и много чего вижу. Вот поэтому, ручаюсь, я им и был нужен. Ищут экопсихов.

– Ну, может, ты и прав и дело в этом. – Она медленно кивает, стараясь заставить себя поверить. – Эти психи – ну совершенная бестолочь. Людям воды не хватает, а они хотят отдать реку каким-то рыбам и птицам.

Лоло энергично кивает и усмехается шире:

– Ага, дураки.

Внезапно его взгляды на экопсихов приобретают окраску братской нежности. За ним ведь тоже калифорнийцы охотятся.

Всю ночь он не спит. Инстинкты говорят – бежать надо, но не хватает духу ни сказать Анни, ни покинуть ее. Утром он уходит на охоту за тамариском, и тоже безрезультатно. Ни одного стебля за целый день не вырубил. Размышляет, не застрелиться ли из ружья, но дрейфит, вставив стволы в рот. Лучше быть живым и в бегах, чем мертвецом. Глядя в дыры стволов, он наконец понимает, что следует признаться Анни, сказать, что годами был водяным вором и теперь ему нужно бежать на север. Может быть, она пойдет с ним. Может быть, поймет причину и они убегут вместе. Это у них, по крайней мере, остается. Не даст он этим гадам засадить себя в трудовой лагерь до конца жизни.

Но когда он возвращается, гвардейцы уже ждут: сидят в тени своего «хаммера» и разговаривают. Когда Лоло переваливает через гребень, один хлопает другого по плечу и показывает рукой. Оба встают. Анни снова в полях, ворочает комья земли, не имея представления, что происходит. Лоло въезжает, рассматривая гвардейцев. Они, прислонившись к своей машине, смотрят на него.

Вдруг Лоло видит свое будущее. Оно пробегает перед глазами, как в кино, ясное, как синее небо. Он кладет руки на ружье. Оно на другом боку Мэгги, гвардейцам не видно. И держит Мэгги так, чтобы она к ним этим боком не повернулась, спускаясь по склону.

Гварды вразвалочку движутся к нему. У них «хаммер» с пушкой пятидесятого калибра, у обоих М-16 через плечо. В полной пуленепробиваемой броне, и видно, что они вспотели, им жарко. Лоло едет медленно. Обоих – в голову. Пот струится между лопатками. Рука скользит на ложе ружья.

Гвардейцы не волнуются. У них автоматы все еще на ремне, и они подпускают Лоло ближе. Один широко улыбается. Лет ему примерно сорок, загорелый. Давно, наверное, шатается под открытым небом. Второй поднимает руку:

– Эй, Лоло, привет!

Лоло так удивлен, что отпускает ложе ружья.

– Хейл?

Узнал он этого гвардейца. Росли вместе. Миллион лет назад в футбол играли – когда футбольные поля еще зеленели травой и разбрызгиватели пускали воду прямо в воздух. Хейл. Хейл Перкинс. Лоло хмурится.

В Хейла он стрелять не может.

– Все тем же занимаешься?

– Какого черта на тебе эта форма? Ты что, у калифошек теперь?

Хейл строит гримасу и показывает на нашивки. Национальная гвардия Юты.

Лоло кривится. Национальная гвардия Юты, национальная гвардия Колорадо, национальная гвардия Аризоны. Все они одинаковы. Вряд ли хоть один найдется в «национальной гвардии» человек, чтобы не был наемником не из штата. Большая часть местных гвардейцев давно дезертировала, потому что им до смерти надоело выгонять родных и друзей с земли, до смерти надоело перестреливаться с теми, кто хотел остаться в своих домах. Так что если и существует до сих пор национальная гвардия Колорадо, или Аризоны, или Юты, в этой самой форме, с дорогими приборами ночного видения и новенькими вертушками, летающими над речными изгибами, то это чистейшая Калифорния.

И еще несколько таких, как Хейл.

А Лоло помнит, что Хейл был нормальный мужик. Помнит, как вместе с ним стащили из «Элькс-клуба» бочонок пива. Лоло разглядывает его.

– Как тебе эта Программа дополнительной помощи? – Он глядит на второго гвардейца. – Нормально она вам? Калифошки отлично помогают?

Глаза Хейла молят о понимании.

– Брось, Лоло. Я же не ты, мне о семье думать надо. Если еще год послужу, Шеннон и детям позволят осесть в Калифорнии.

– И бассейн на заднем дворе тебе тоже дадут?

– Ты знаешь, что это не так. Там тоже с водой туго.

Лоло хотел бы над ним поиздеваться, но сердце к тому не лежит. И в глубине души есть сомнение: может, Хейл просто не дурак? Сперва, когда Калифорния стала выигрывать водяные суды и отключать города, сорванные с мест люди просто шли за водой – прямо в Калифорнию. Бюрократы не сразу сообразили, что происходит, но в конце концов кто-то с острым карандашом подбил бабки и понял, что вместе с водой принимать людей, ее лишенных, – вопросы дефицита не решает. И воздвиглись иммиграционные барьеры.

Однако люди вроде Хейла еще могут туда проникнуть.

– Так чего вам тут надо?

Про себя Лоло гадал, почему они еще не стащили его с Мэгги и не уволокли, но хотел разыграть все, как оно идет.

Второй гвардеец усмехнулся:

– Да, может, просто так заехали, посмотреть, как водяные клещи живут.

Лоло меряет его глазами и роняет руку на ложе ружья. Этого он мог бы пристрелить.

– Затвор мне регулирует «Бю-рек». Вам тут делать нечего.

– А на нем следы, на затворе, – говорит калик. – И большие.

Лоло заставляет себя улыбнуться – он знает, о каких следах говорит калик. Их он сделал пятью гаечными ключами, когда в припадке одержимости пытался разобрать весь аппарат затвора. К концу он бросил попытки открутить болты и просто колотил по стали, лупил по ней, а по другую сторону увядали его посадки. Потом он плюнул и стал таскать воду ведрами. Но зазубрины и царапины остались, напоминая о приступе безумия.

– Но ведь он работает?

Хейл поднимает руку, успокаивая своего напарника:

– Работает, работает. Мы не по этому делу приехали.

– Так что вам нужно? Вы же не для того проехали всю дорогу на машинке с пулеметом, чтобы поговорить о зазубринах на затворе?

Хейл вздыхает с видом человека, терпящего несправедливость, но взывающего к резону.

– Ты не против слезть со своего дурацкого верблюда, чтобы поговорить по-человечески?

Лоло смотрит на гвардейцев, прикидывая свои шансы на земле.

– А, черт. – Он сплевывает. – О’кей. Добрались до меня. – Он ставит Мэгги на колени и слезает с горба. – Анни ничего про это не знает, не втягивайте ее. Это все я.

Хейл озадаченно морщит лоб:

– О чем ты?

– Вы же арестовать меня приехали?

Калифошка, напарник Хейла, смеется:

– За что? За то, что пару ведер взял из реки? Потому что где-то тут цистерну прячешь? – Он снова смеется. – Все вы, клещики, одинаковы. И думаешь, мы не знаем про все ваши штучки?

Хейл смотрит хмуро на калифошку и оборачивается к Лоло:

– Нет, мы не тебя арестовывать приехали. Ты про Соломину знаешь?

– Ага, – медленно отвечает Лоло, но в душе ухмыляется во весь рот.

Огромная тяжесть упала с плеч. Они не знают. Ни хрена они не знают. Хороший был план, когда он начал это, и остается хорошим сейчас. Лоло сдерживается, чтобы на лице не отразилось ликование, и пытается слушать, что говорит Хейл, но не может, он дергается, подпрыгивает, как мартышка. Они не знают!

– Постой. – Лоло поднимает руку. – Повтори-ка еще раз, что ты говорил.

– Калифорния прекращает водяные премии, – повторяет Хейл. – Уже достаточно построено секций Соломины, чтобы эта программа изжила себя. Половину реки уже укрыли. Сейчас у них есть согласие Департамента внутренних дел, чтобы весь бюджет направить на борьбу с фильтрацией и испарением. Вот тут самые большие выгоды. И программу выплаты водяных премий прекращают. – Он замолкает и добавляет после паузы: – Мне очень жаль, Лоло.

Лоло хмурится:

– Но тамариск остается тамариском. Какого черта этим растениям воду давать? Если я уничтожаю тамариск – пусть даже Калифорнии не нужна эта вода, мне ее можно отдать. Да многим бы она пригодилась.

Хейл смотрит на Лоло с жалостью:

– Не мы придумываем законы, мы лишь проводим их в жизнь. Мне поручено тебе сказать, что в следующем году твой затвор открыт не будет. Если ты по-прежнему будешь охотиться за тамариском, пользы тебе в том никакой. – Он оглядывает участок, пожимает плечами. – В любом случае через пару лет тут все будет забрано в трубу. И тамарисков просто не останется.

– Так что мне тогда делать?

– Калифорния и «Бю-рек» предлагают откупные заранее. – Из своего пуленепробиваемого жилета Хейл вытаскивает буклет и раскрывает его. – Типа смягчить удар. – Страницы шелестят на горячем ветру. Хейл прижимает их большим пальцем, достает из другого кармана ручку. Что-то отмечает в буклете, потом отрывает по перфорации чек. – Цена неплохая.

Лоло берет чек. Смотрит:

– Пятьсот долларов?

Хейл грустно пожимает плечами:

– Так они предлагают. Это всего лишь бумажные коды. Подтверждаешь онлайн, передаешь по телефону с камерой от «Бю-рек», и тебе переведут деньги в любой банк. Или подержат у себя в доверительном управлении, пока ты не переберешься в какой-нибудь город и не снимешь их. В любом месте, где есть офис компании. Но подтвердить надо до пятнадцатого апреля. Тогда «Бю-рек» пошлет человека забить твой затвор до начала этого сезона.

– Пятьсот долларов?

– Этого хватит, чтобы перебраться на север. И это больше, чем предлагают на следующий год.

– Но это моя земля!

– Уже нет, с тех пор как мы забрали Биг-Дэдди-Драут. Сочувствую, Лоло.

– Засуха может разразиться в любое время. Отчего не дать нам еще пару лет? В любое время может.

Но Лоло, даже произнося эти слова, не верит. Лет десять назад еще мог бы поверить. Но не сейчас. Биг-Дэдди-Драут здесь и здесь останется.

Он прижимает к груди чек и ключ-коды.

В ста ярдах в стороне река течет в Калифорнию.

Хлоп-отряд[104]

Я вхожу в дверь, и на меня накатывает привычная вонь немытых тел, готовки и дерьма. Полицейские огни мигают сквозь жалюзи, подсвечивают струи дождя и место преступления красно-синими огненными вспышками. Кухня. Влажное месиво. Толстая женщина скорчилась в углу, сжимая на груди ночную рубашку. Полные бедра и колышущиеся груди под грязным шелком. Копы сторожат толстуху, командуют, заставляют ее сесть и чем-нибудь прикрыться. Еще одна женщина, молодая и симпатичная, черноволосая, беременная, в испачканной спагетти блузке, съежилась у противоположной стены. Из соседней комнаты доносятся вопли: дети.

Зажимаю пальцами нос и дышу ртом, сражаясь с тошнотой. Входит Пентл, он прячет в кобуру «гранж». Видит меня и бросает мне маску. Вскрываю ее и дышу лавандой, пока зловоние не рассасывается. Вместе с Пентлом вбегают дети, их трое, они путаются у него в ногах – крикуны из соседней комнаты. Проносятся по кухне и, не прекращая вопить, скрываются в гостиной, где на стенных экранах, словно пыльца фей, мерцают данные – очевидно, единственная связь детишек с внешним миром.

– Больше никого, – говорит Пентл. У него вытянутое худое лицо с маленьким недовольным ртом. Щеки обвисли, будто под тяжестью невидимых гирь. Глаза прячутся под толстыми бровями-гусеницами. Он оглядывает кухню, уголки его рта ползут вниз. Такие сцены всегда наводят тоску. – Они все были внутри, когда мы взломали дверь.

Я рассеянно киваю, стряхивая со шляпы муссонную воду.

– Отлично. Спасибо.

Капли падают на пол, вливаются в оставленные хлоп-отрядом лужи, где плавают червяки-спагетти. Я надеваю шляпу. Вода по-прежнему сочится с полей и затекает за воротник скользким, неприятным ручейком. Кто-то закрывает дверь на улицу. Запах дерьма усиливается, влажный, яичный. Маска едва с ним справляется. Засохшие горошины и кусочки хлопьев вперемешку со спагетти хрустят и хлюпают под ногами – геологические слои былых трапез. Эту кухню годами не подвергали самоочистке.

Старшая женщина кашляет, еще туже натягивает ночную рубашку на свой целлюлит, и я, как обычно в подобных ситуациях, гадаю, что заставило ее выбрать эту скрытную, мерзкую жизнь, полную гниющих отбросов и кратковременных запретных вылазок на солнечный свет. С момента моего прихода беременная девушка ушла в себя еще глубже. Она смотрит в никуда. Не пощупав пульс, не поймешь, что она жива. Удивительно, что женщины могут пасть так низко, так глубоко провалиться в помойную жизнь, сбежать от тех, кто их любит, заботится о них, позволяет им увидеть внешний мир.

Из гостиной выбегают дети, преследующие друг друга: светловолосая девочка не старше пяти; девчушка, которой нет еще и трех, с каштановыми косичками, облаченная лишь в самодельный подгузник, и двухлетний мальчишка ростом мне по колено, в сползшем на маленькие мускулистые бедра рваном подгузнике. На мальчике заляпанная томатным соусом футболка с надписью «Кто самый красивый?». Не будь она такой грязной, сошла бы за антиквариат.

– Тебе нужно что-нибудь еще? – спрашивает Пентл и морщит нос: от детей доносится новая волна зловония.

– Ты сделал фотографии для прокурора?

– Ага. – Пентл достает цифровую камеру и пролистывает снимки женщин и детишек, которые таращатся на меня с экрана, словно крошечные грязные куколки. – Хочешь, чтобы я забрал их сейчас?

Я смотрю на женщин. Дети снова убежали. Из соседней комнаты доносятся топот и вопли. Пронзительный визг. Даже на расстоянии от их криков болит голова.

– Давай. Я займусь детьми.

Пентл поднимает женщин с пола и выталкивает за дверь, а я остаюсь посреди кухни в одиночестве. Мне здесь все знакомо: стандартная планировка «Билдерс юнайтед». Традиционная подсветка шкафов, черная зеркальная плитка на полу, хитроумные форсунки для самоочистки, скрытые за декоративными бордюрами, – так похоже на наше с Алисой жилище, что можно забыть, где находишься. Это негатив кухни в нашей квартире: светлой, а не темной, чистой, а не грязной, тихой, а не шумной. Та же планировка, все почти такое же – и совершенно иное. Тут можно проводить археологические раскопки. Изучить слои грязи, и жира, и шума и понять, что здесь было прежде… в те времена, когда обитателей квартиры интересовали сочетания цветов и модные приборы.

Я открываю холодильник (грязеотталкивающий никель, как практично). В нашем хранятся ананасы, и авокадо, и эндивий, и кукуруза, и кофе, и бразильские орехи из висячих садов Ангельского Шпиля. В этом полка забита батончиками прессованного микопротеина и грудами скомканных пакетиков с питательными добавками вроде тех, что раздают в правительственных клиниках омоложения. Из непереработанных продуктов я вижу только пакет со склизким салатом. Овощи и фрукты – исключительно в виде порошков в банках. Стопка упаковок саморазогревающихся обедов – жареный рис, лаап и спагетти вроде тех, что валяются на полу в луже соуса, – и все.

Закрываю холодильник и выпрямляюсь. В этой грязи, и воплях из соседней комнаты, и вони обделанных подгузников есть тревожащее что-то – но я не могу сформулировать, что именно. Они могли бы жить на свежем воздухе и свету. А вместо этого прячутся в темноте, под пологом влажных джунглей, бледнеют и умирают.

Дети вбегают на кухню друг за другом, смеясь и крича. Останавливаются и оглядываются, возможно удивляясь, куда подевались их мамы. Самый младший держит за нос плюшевого динозавра. У динозавра длинная зеленая шея и толстое туловище. Наверное, это бронтозавр, с огромными мультяшными глазами и черными фетровыми ресницами. Забавно, динозавры давным-давно вымерли, но сохранились в виде плюшевых игрушек. Действительно забавно, ведь, если подумать, игрушка-динозавр является дважды вымершей.

– Простите, ребятки. Мамочка ушла.

Я достаю свой «гранж». Их головы по очереди дергаются, пум-пум-пум, во лбах появляются красные отверстия, мозги вылетают через затылки. Тела подпрыгивают, падают на черный зеркальный пол и замирают спутанными грудами разномастных конечностей. На мгновение запах горелого пороха делает вонь выносимой.

* * *

Ввысь из джунглей, словно летучая мышь, летящая прочь из ада, из пригорода суперкластера Райнхерст и дальше, сквозь верхние этажи. Опрометью по Мостовой, к Ангельскому Шпилю и морю. Обезьяны прыгают с рельсов, будто кузнечики, сыплются за край перед моим автомобилем и скрываются в зарослях мангровых деревьев, и кудзу, и красных деревьев, и тиковых деревьев, исчезают во влажном нутре зеленого лабиринта. Оставляю патрульную машину в отрядном центре, времени на очистку нет, да она мне и не требуется. Швыряю шляпу, плащ, всю одежду в мешки для опасных материалов, натягиваю смокинг, запрыгиваю в общественный лифт и поднимаюсь на 188 этажей, к высокому, чистому воздуху над растительной шерстью проекта по секвестрации углерода № 22.

Мма Телого дает новый концерт. Алиса – его альт-примадонна, его драгоценность, и Хуа Чиан и Телого кружили вокруг нее, точно вороны, разбирая ее выступления по косточкам, не спуская с нее вороньих глаз, внимательных и жадных до малейшей оплошности, но теперь они говорят, что она готова. Готова сместить Банини с его трона. Готова побороться за место в бессмертном каноне классической игры. А я опаздываю! Застрял в общественном лифте на 55-м уровне, окруженный дыханием и жаром обедающих и отдыхающих, вздумавших подняться на шпиль. Секунды тикают, а я слушаю жужжание и гудение кондиционеров, потею и вяну вместе с другими пассажирами, выжидая, когда же решится возникшая на линии проблема.

Наконец мы снова начинаем подниматься, желудки ухнули в пятки, в ушах щелкает, и под действием магнитного ускорения мы воспаряем к небесам… а потом тормозим так быстро, что ноги едва не отрываются от пола. Желудки возвращаются на место. Я проталкиваюсь сквозь людскую массу, машу недовольным полицейским жетоном и вбегаю через стеклянную арку в «Ки перформанс сентер». Проскальзываю между закрывающимися створками автоматических дверей.

Автоматические замки защелкиваются за моей спиной, закрывая доступ. Здесь уютно. Я внутри, окутанный симфонией, ее гигантские ладони словно сомкнулись вокруг и перенесли меня в точку абсолютной сосредоточенности. Свет меркнет. Разговоры стихают. Я на ощупь пробираюсь к своему месту. Мужчины в темно-желтых шляпах и женщины в очках кидают на меня злобные взгляды, когда я протискиваюсь мимо. Знаю, это некрасиво. Я опоздал на событие, какое выпадает раз в десятилетие. Усаживаюсь, и на сцену выходит Хуа Чиан.

Его руки взмывают, словно журавлиные крылья. Смычки, и трубы, и флейты вспыхивают, приходя в движение, и звучит музыка, сперва тихая, как наплывающий туман, постепенно нарастающая, выпевающая повторяющиеся мотивы, которые Алиса играла десять тысяч раз. Ноты, когда-то спотыкавшиеся и болезненные, теперь льются, как вода, расцветают, как ледяные цветы. Музыка успокаивается, пианиссимо, эти очаровательные причудливые мотивы я слышал, когда Алиса репетировала. Она говорила, что это только вступление, которое должно избавить слушателей от мыслей о внешнем мире. Мотивы повторяются, пока Ху Чиан не решает, что аудитория полностью завоевана, и тут вступает альт Алисы. Остальные поддерживают ее, за их плечами – пятнадцать лет репетиций.

Потрясенный, я смотрю на свои руки. В концертном зале это звучит иначе. Иначе, чем в те дни, когда она ругалась, и репетировала, и проклинала Телого, и клялась, что его произведение невозможно сыграть. Иначе, чем когда она рано заканчивала работать, улыбающаяся, с руками, покрытыми новыми мозолями, с раскрасневшимся лицом, готовая пить со мной на балконе охлажденное белое вино в закатных лучах солнца и смотреть, как муссонные облака расходятся и появляются звезды. Сегодня ее партия стала частью симфонии, и она настолько прекрасна, что я лишился дара речи и способности мыслить.

Потом я узнаю, превзошел ли Телого Банини своей отвагой. Услышу, как критики сравнивают живые воспоминания о древних выступлениях, увижу, как меняется критическое мнение, чтобы вместить новое произведение в канон, которому более ста лет и который навис, точно призрак, над всеми надеждами Алисы и ее дирижера Хуа Чиана: надеждами, что этот концерт сбросит Банини с пьедестала и, возможно, огорчит его настолько, что он прекратит омолаживаться и сойдет в могилу. На мой взгляд, противостоять такой истории – тяжелая ноша. Когда работаешь в хлоп-отряде, мозги отдыхают, а руки заняты делом. И, уходя с работы, забываешь о ней.

Вот только я смотрю на свои руки и с удивлением вижу, что они покрыты брызгами крови. Крошечными точечками. Останками мальчонки с динозавром. Пальцы пахнут ржавчиной.

Темп ускоряется. Снова Алиса. Ноты сплетаются настолько плавно, что невозможно поверить, будто играет живой человек, но теплота и фразировка принадлежат ей, только ей, я слышал их по утрам, когда она репетировала на балконе, проверяла себя, трудилась снова и снова, вопреки всему. Дисциплинируя пальцы и руки, заставляя соответствовать требованиям Телого, тем самым, что много лет назад называла невыполнимыми, тем самым, что сейчас столь легко струятся по залу.

Мои руки покрыты кровью. Я счищаю ее, отдираю хлопьями. Должно быть, малыш с динозавром. Он был ближе всех, когда я его застрелил. Частички прилипли намертво, срослись с моей кожей. Зря я отказался от очистки.

Я тру.

Сидящий рядом мужчина с загорелым лицом и обветренными губами хмурится. Я порчу исторический момент, которого он ждал долгие годы.

Я тру осторожнее. Тише. Кровь отслаивается. Глупый мальчишка с глупым динозавром, из-за которого я едва не пропустил концерт.

Уборщики тоже заметили динозавра. Уловили иронию момента. Пошутили, фыркнули в маски и начали складывать тела в компостные мешки. А я чуть не опоздал. Из-за глупого динозавра.

Каскады музыки обрываются тишиной. Руки Хуа Чиана падают. Аплодисменты. По настоянию Чиана Алиса встает, и аплодисменты усиливаются. Вытянув шею, я вижу ее, окутанную нашим восхищением: девятнадцатилетнее лицо раскраснелось, расцвело счастливой, победной улыбкой.

* * *

В конце концов мы оказываемся на вечеринке у Марии Иллони, одной из главных покровительниц симфонического оркестра. Она разбогатела на борьбе с глобальным потеплением в Нью-Йорке, прежде чем тот затонул. У нее пентхаус на Береговой линии – вызывающе искрится огнями над волноломами и приливом, показывает палец океану, который посрамил ее расчеты штормового нагона. Серебристая лоза-паутинка над темной водой и плавучие лодочные коммуны в глубинах. Очевидно, Нью-Йорк так и не получил назад свои деньги: открытое патио Иллони занимает весь верхний этаж Береговой линии, выпуская в воздух дополнительные платформы-лепестки из крученых углеродных нитей.

С дальнего конца линии, за пылающими сердцевинами суперкластеров, виден старый город, темный, если не считать светящихся магниток. Причудливый клубок крушений, мародерства и ветхости. Днем он напоминает кладбище высохших красных грибов, сплетение полога джунглей и древнего городского подлеска, но по ночам виден лишь скелет светящейся инфраструктуры, лучевые цветы во мгле, и я глубоко дышу, наслаждаясь свежестью и простором, которых нет в тех душных норах, где я охочусь вместе с хлоп-отрядом.

Алиса сияет от возбуждения – идеально стройная, прекрасно сложенная, соблазнительная красавица. Температура осеннего воздуха комфортна, ниже тридцати трех градусов, и я испытываю к Алисе невыразимую нежность. Притягиваю ее к себе. Мы проскальзываем в лес вековых скульптур бонсай, созданных мужем Марии. Алиса шепчет, что он постоянно торчит на крыше, глядя на ветки, изучая их изгибы, и время от времени, может раз в несколько лет, подвязывает ветку, направляя в другую сторону. Мы целуемся в тени деревьев, Алиса прекрасна, и все замечательно.

Но я рассеян.

Когда я расстреливал детей из «гранжа», самый младший – мальчишка с глупым динозавром – перевернулся. «Гранж» предназначен для вшивоголовых, не для маленьких детей, вот пуля и прошла насквозь, а пацан перевернулся, и его динозавр улетел. Проплыл, в буквальном смысле проплыл по воздуху. И теперь я не могу выкинуть это из головы – динозавра, который летит. А затем врезается в стену и падает на черный зеркальный пол. Так стремительно и так неторопливо. Пум-пум-пум очередью… и динозавр летит.

Почувствовав мою отрешенность, Алиса отодвигается. Я расправляю плечи. Пытаюсь сосредоточиться на ней.

– Я думала, ты не успеешь, – говорит она. – Когда мы настраивались, я увидела, что тебя нет.

Выдавливаю ухмылку:

– Но я успел. Я смог.

Чудом. Я слишком долго простоял с уборщиками, а динозавр лежал в луже и впитывал кровь мальчишки. Дважды вымершие. И пацан, и динозавр. Погибшие один раз, а потом еще один. Что за странная симметрия.

Склонив голову, Алиса изучает меня.

– Тяжело пришлось?

– С чем? – С бронтозавром? – С вызовом? – Пожимаю плечами. – Просто две безумные дамочки. Безоружные. Никаких проблем.

– Представить себе не могу – бросить омоложение. – Она со вздохом прикасается к бонсай, десятилетиями следовавшему по маршруту, который доступен лишь Майклу Иллони. – Зачем отказываться от всего этого?

У меня нет ответа. Внутренним взором я снова вижу место преступления. Я испытал такое же чувство, когда стоял среди червяков-спагетти и разглядывал содержимое холодильника. В этом зловонии, шуме и тьме что-то было, что-то жаркое, навязчивое и зрелое. Но я не знаю, что это.

– Женщины выглядели старыми, – говорю я. – Напоминали сдувшиеся воздушные шары, одутловатые и обвисшие.

Алиса с отвращением морщится:

– Ты можешь представить, чтобы мы играли Телого без омоложения? Нам бы просто не хватило времени. Половина бы состарилась, и пришлось бы искать дублеров, а потом дублерам пришлось бы искать собственных дублеров. Пятнадцать лет! Эти женщины просто вышвырнули все это на помойку. Как они могли вышвырнуть нечто столь прекрасное, как Телого?

– Думаешь о Каре?

– Она бы сыграла Телого намного лучше меня.

– Не верю.

– Уж поверь. Она была лучшей. Пока не помешалась на детях. – Алиса вздыхает. – Я по ней скучаю.

– Ты можешь ее навестить. Она еще не умерла.

– Могла бы с тем же успехом и умереть. Сейчас она на двадцать лет старше. – Алиса качает головой. – Нет, лучше я запомню ее в расцвете сил, а не в однополом трудовом лагере, где она выращивает овощи, теряя последние крупицы таланта. Я бы не перенесла, если бы она при мне начала играть. Меня бы убило, что все это утрачено. – Она резко поворачивается. – Кстати, завтра у меня омолаживающая процедура. Подвезешь?

– Завтра? – Я в нерешительности. Завтра мне снова предстоит хлопать детей. – Как-то слишком внезапно.

– Знаю, я хотела попросить тебя раньше, но с этим концертом забыла. – Она пожимает плечами. – Это не настолько важно. Сама съезжу. – Она искоса смотрит на меня. – Но мне приятнее, когда ты со мной.

Какого черта. Все равно я не хочу работать.

– Ладно, попрошу Пентла меня прикрыть.

Пусть разбирается с динозаврами.

– Правда?

Я пожимаю плечами:

– Что тут скажешь? Я такой милый.

Она улыбается, поднимается на цыпочки и целует меня.

– Если бы мы не собирались жить вечно, я бы вышла за тебя замуж.

Я смеюсь:

– Если бы мы не собирались жить вечно, я бы сделал тебе ребенка.

Мы смотрим друг на друга. Алиса неуверенно смеется и решает принять мои слова за шутку:

– Не будь грубым.

Тут из-за бонсай выскакивает Иллони и хватает Алису за руку:

– Вот ты где! Я повсюду тебя ищу. Ты не имеешь права прятаться. Сегодня ты звезда!

Она тащит Алису прочь с безапелляционным напором, который заставил Нью-Йорк поверить, будто эта женщина может его спасти. На меня она даже не смотрит. Алиса терпеливо улыбается и манит меня за собой. Мария созывает всех, карабкается на край фонтана, затаскивает следом Алису. И начинает говорить об искусстве, и самопожертвовании, и дисциплине, и красоте.

Я отключаюсь. Самовосхваление хорошо в меру. Очевидно, что Алиса – одна из лучших в мире. Разговоры лишь превращают это в банальность. Но спонсорам необходимо ощутить свою сопричастность, они все хотят выжать Алису и сделать ее своей, а потому говорят, говорят, говорят…

– …мы бы не собрались здесь, поздравляя друг друга, если бы не наша очаровательная Алиса, – вещает Мария. – Хуа Чиан и Телого хорошо потрудились, но в конечном итоге именно в исполнении Алисы претенциозное творение Телого нашло глубокий отклик в сердцах критиков. Именно ее следует благодарить за безупречность произведения.

Все аплодируют, а Алиса мило краснеет, не привычная к лести коллег и соперников.

Мария перекрикивает шум:

– Я несколько раз звонила Банини, и ему явно нечем ответить на наш вызов, так что, полагаю, ближайшие восемьдесят лет принадлежат нам. И Алисе!

Оглушительные аплодисменты.

Мария снова машет, чтобы привлечь внимание, и хлопки переходят в свист, который наконец стихает, позволяя ей продолжить:

– Чтобы отметить конец эпохи Банини и начало новой эры, я хочу преподнести Алисе небольшой знак признательности… – Наклонившись, она берет джутовый мешочек, расшитый золотыми нитями. – Разумеется, женщины любят золото, и украшения, и струны для альта, но я подумала, что этот подарок особенно соответствует моменту.

Я притискиваюсь к стоящей рядом даме, чтобы лучше видеть, а Мария драматично воздевает мешочек над головой и кричит:

– Алисе, нашей победительнице динозавров!

И достает из мешочка зеленого бронтозавра.

Точь-в-точь как у того мальчишки.

Огромные мультяшные глаза смотрят прямо на меня. На мгновение мне кажется, что динозавр подмигивает своими длинными черными ресницами, а потом толпа начинает смеяться и хлопать. Шутка доходит. Банини = динозавр. Ха-ха.

Алиса берет динозавра за шею и крутит над головой, и все снова смеются, но я уже ничего не вижу, потому что лежу на полу, запутавшись в душных джунглях человеческих ног, и не могу дышать.

* * *

– Ты уверен, что все в порядке?

– Разумеется. Все отлично. Я же говорил, все хорошо.

Полагаю, так оно и есть. Сидя рядом с Алисой в приемной, я не испытываю головокружения, только усталость. Прошлым вечером она положила динозавра на прикроватный столик, рядом со своей коллекцией маленьких музыкальных шкатулок, украшенных драгоценными камнями, и проклятая тварь всю ночь таращилась на меня. В конце концов в четыре утра я сдался и запихнул его под кровать. Но утром Алиса нашла динозавра и вернула на место, и он снова уставился на меня.

Алиса стискивает мою руку. Это небольшая частная клиника омоложения, на окнах – голографии парусников в Атлантическом океане, поэтому комната кажется просторной и открытой, пусть солнечный свет и является продуктом зеркальных коллекторов. Это не один из гигантских общественных монстров, возникших в пригородах, когда истек срок действия патентов на омоложение. Платишь чуть больше, чем за дженерики «Медикэйд», зато не нужно стоять в очереди изможденных воров, вшивоголовых и алкашей, которые требуют омоложения, хотя тратят свои бесконечные жизни впустую.

Медсестры действуют быстро и эффективно. Очень скоро Алиса уже лежит под капельницей, а я сижу рядом, и мы смотрим, как в нее вливается молодость.

Это обычная прозрачная жидкость. Я всегда думал, что она должна бы быть зеленой и шипучей, чтобы вызывать рост. Ну ладно, пусть не зеленой, но определенно шипучей. Внутри она точно шипит.

Алиса судорожно вдыхает и тянется ко мне, тонкие бледные пальцы касаются моего бедра.

– Возьми меня за руку.

Эликсир жизни пульсирует, наполняя ее, очищая. Алиса быстро, неглубоко дышит. Ее зрачки расширяются. Она больше не видит меня. Она где-то внутри, восстанавливает утраченное за последние восемнадцать месяцев. Сколько бы раз я это ни делал, не устаю поражаться, глядя, как кто-то другой проходит процедуру: человек словно тонет, а потом выныривает на поверхность более цельным и живым, чем прежде.

Глаза Алисы фокусируются. Она улыбается:

– Боже, я никогда к этому не привыкну.

Она пытается встать, но я удерживаю ее и вызываю сестру. Та отключает капельницу, и я веду Алису к машине. Она тяжело опирается на меня, спотыкается, прикасается ко мне. Сквозь ее кожу я почти чувствую шипение и покалывание. Алиса забирается в автомобиль. Когда я сажусь внутрь, она поворачивается ко мне и смеется:

– Мне так хорошо, что нет слов.

– Нет ничего лучше, чем передвинуть стрелки назад.

– Отвези меня домой. Хочу быть с тобой.

Нажимаю кнопку пуска, и мы выезжаем с парковки. Перепрыгиваем на Магнитку, ведущую с Центрального Шпиля. Алиса смотрит, как за окнами скользит город, покупатели, бизнесмены, мученики и призраки, потом мы вырываемся на открытое пространство, на трек высоко над джунглями, и несемся на север, к Ангельскому Шпилю.

– Как прекрасно быть живой, – говорит она. – В этом нет никакого смысла.

– В чем?

– В отказе от омоложения.

– Если бы люди были осмысленными, у нас не было бы психологов.

И мы не покупали бы игрушечных динозавров детям, у которых все равно нет будущего. Я скриплю зубами. Ни малейшего смысла. Тупые мамаши.

Алиса вздыхает, проводит руками по бедрам, разминая плоть, задирает юбку и впивается пальцами в тело.

– Но в этом правда нет смысла! Это так приятно. Только безумец может отказаться от омоложения.

– Конечно, они безумны. Они убивают себя, рожают детей, о которых не умеют заботиться, живут в загаженных квартирках в темноте, никогда не выходят на улицу, скверно пахнут, ужасно выглядят, их не ждет ничего хорошего… – Я понимаю, что чрезмерно повышаю голос. И закрываю рот.

Алиса смотрит на меня:

– Ты в порядке?

– В полном.

Но это не так. Я в ярости. В ярости из-за женщин, которые покупают дурацкие игрушки. В бешенстве, потому что эти тупые бабы дразнят своих тупых обреченных детей, обращаются с ними так, словно их не ждет компост.

– Давай не будем говорить о работе. Просто поедем домой. – Я натянуто улыбаюсь. – Раз уж я взял выходной, следует использовать его на всю катушку.

Алиса все еще смотрит на меня. Я вижу вопросы в ее глазах. Если бы не доза омолаживателя, мне бы так легко не отделаться, но она слишком поглощена покалыванием в своем обновленном теле и не настаивает. Смеется, проводит пальцами по моей ноге и начинает заигрывать со мной. Используя полицейские коды, обхожу правила безопасности, и мы несемся по Мостовой к Ангельскому Шпилю, океан блестит на солнце, а Алиса улыбается и смеется, и нас окружают вихри прозрачного воздуха.

* * *

Три часа утра. Очередной вызов, окна опущены, несусь сквозь влажную духоту Ньюфаундленда. Алиса хочет, чтобы я приехал домой, вернулся, расслабился, но я не могу. И не хочу. Не знаю, чего я хочу, но это точно не поздний завтрак с бельгийскими вафлями, и не секс на полу в гостиной, и не поход в кино, и не… что бы то ни было еще, по правде сказать.

В любом случае мне это недоступно. Мы вернулись домой, и я не смог. Все казалось неправильным. Алиса сказала, что это не имеет значения, что она хочет порепетировать.

Я не видел ее больше суток.

Я был на службе, наверстывал упущенные вызовы. Двадцать четыре часа без перерыва, подпитываемый маленькими помощниками копов и кофеином внутривенно, и мои шляпа, и плащ, и руки забрызганы свидетельствами моих трудов.

На береговой линии высокий жаркий прилив перехлестывает волноломы. Впереди огни, сияние угольных литейных цехов и газификационных объектов. Вызов ведет меня к сияющему кластеру Паломино.

Приятное место. Вверх на общественных лифтах, выбиваю дверь, за моей спиной Пентл, мы знаем, что нас ждет, но не знаем, каково будет сопротивление.

Бедлам. Женщина, симпатичная смуглая девушка, которую могло бы ждать прекрасное будущее, если бы она не решила, что ей нужен ребенок, и младенец, который лежит в ящике в углу и кричит. Женщина тоже кричит, кричит на младенца в ящике, словно сумасшедшая.

Когда появляемся мы, она начинает кричать на нас. Ребенок вопит. Женщина вопит. Словно множество отверток впивается мне в уши – снова, и снова, и снова. Пентл хватает женщину и пытается заставить замолчать, но они с ребенком продолжают орать, и внезапно я утрачиваю способность дышать. Я едва держусь на ногах. Ребенок кричит, и кричит, и кричит – отвертки, и стекло, и пестики для колки льда в моей голове.

Поэтому я его пристреливаю. Достаю «гранж» и всаживаю пулю в мелкого засранца. Куски ящика и младенца летят во все стороны.

Обычно я так не делаю, это против регламента: не следует убивать ребенка на глазах у матери.

Но вот мы стоим и таращимся на тело, сквозь кровавый туман и пороховой дым, у меня в ушах звенит от выстрела, и на одну прекрасную, хрупкую секунду воцаряется тишина.

Затем женщина вновь принимается орать на меня, и Пентл тоже орет, потому что я уничтожил доказательство, прежде чем он успел его сфотографировать, а потом женщина кидается ко мне, чтобы выцарапать мне глаза. Пентл оттаскивает ее, а она называет меня ублюдком, и убийцей, и ублюдком, и обезьяной, и долбаной свиньей с мертвыми глазами.

Вот это и становится последней каплей: мертвые глаза. Эта девчонка отказалась от омоложения и не проживет и двадцати лет, которые проведет в однополом трудовом лагере. Она молода, похожа на Алису, наверное, ее подключили к омоложению одной из последних, когда она достигла нужного возраста, – это вам не старая кляча, мне было сорок, когда появились дженерики, – а теперь ей предстоит умереть в мгновение ока. Однако из нас двоих мертвые глаза у меня.

Я приставляю дуло «гранжа» ей ко лбу:

– Тоже хочешь умереть?

– Ну давай! Сделай это! Сделай! – Она не умолкает ни на секунду, продолжает выть и плеваться. – Долбаный ублюдок! Ублюдок долбаный, долбаный, долбаный!.. Сделай это!

Она плачет.

Хотя мне и хочется посмотреть, как ее мозги вылетят через затылок, у меня не хватает духа. Ей и так недолго осталось. Лет двадцать – и все. Не желаю возиться с бумажками.

Пентл надевает на нее наручники, а она лепечет, обращаясь к младенцу в ящике, от которого остались лишь кровавые сгустки да вялые кукольные запчасти.

– Мой малыш, мой бедный малыш, я не знала, мне так жаль, мой малыш, мой бедный малыш, мне так жаль…

Пентл волочет ее к машине.

Я слышу, как она причитает в коридоре. Мой малыш, мой бедный малыш, мой бедный малыш… Потом они уезжают на лифте, и это огромное облегчение – просто стоять, вдыхая влажные запахи квартиры и мертвого тела.

В качестве кроватки она использовала ящик комода.

Я провожу пальцами по сколотому краю, играю с латунными ручками. Этим женщинам не откажешь в изобретательности, они делают вещи, которых больше не купишь. Закрыв глаза, я почти могу вспомнить индустрию, нацеленную на маленьких людей. Крошечные костюмчики. Стульчики. Кроватки. Все крошечное.

Крошечные динозавры.

– Она не могла заставить его заткнуться.

Вздрогнув, я отдергиваю руки от ящика. За моей спиной стоит Пентл.

– Что?

– Не могла заставить его перестать плакать. Не знала, что с ним делать. Не знала, как его успокоить. И соседи услышали.

– Дура.

– Точно. У нее даже не было подельницы. И как она собиралась ходить за покупками?

Он достает камеру и пытается сфотографировать ребенка. От него почти ничего не осталось. Двенадцатимиллиметровый «гранж» предназначен для наркоманов, вшивоголовых психов, ботов-убийц. Для такого беззащитного существа это перебор. Когда появились новые модели, «Гранж» организовал рекламную кампанию на бортах полицейских автомобилей. «Гранж: непредотвратимый». Или что-то вроде этого. Была еще листовка с фотографией до неузнаваемости изуродованного вшивоголового: «Гранж: выстрел в упор». Мы все хранили ее в своих шкафчиках.

Пентл пытается снять ящик с другого ракурса, в профиль, чтобы хоть как-то выйти из положения.

– С ящиком она хорошо придумала, – говорит он.

– Точно. Изобретательно.

– Однажды видел, как женщина сделала для ребенка настоящий столик со стульчиками. Сама сделала. Представить не могу, сколько труда она в это вложила. – Он рисует рукой в воздухе. – Волнистые края, узоры на крышке: квадраты, треугольники и тому подобное.

– Если собираешься умереть от чего-то, думаю, можно постараться.

– Я бы предпочел парасейл. Или концерт. Слышал, Алиса прекрасно выступила.

– Да. Прекрасно. – Я смотрю на тело младенца, а Пентл щелкает камерой. – Если бы возникла необходимость, как бы ты заставил его замолчать?

Пентл кивает на мой «гранж»:

– Велел бы заткнуться.

Поморщившись, я прячу пистолет в кобуру.

– Мне жаль. Неделя выдалась тяжелая. Слишком долго на ногах. Давно не спал.

Слишком много динозавров, которые таращатся на меня.

Пентл пожимает плечами:

– Не важно. Хотелось бы иметь нормальный снимок… – Он снова щелкает камерой. – …Но даже если на этот раз ее отпустят, через год-другой мы опять к ней придем. Эти девчонки крайне склонны к рецидивам. – Щелк.

Подхожу к окну и распахиваю его. Соленый воздух врывается в комнату, подобно новой жизни, уносит зловоние мокрого дерьма и мертвого тела. Наверное, здесь не проветривали с тех пор, как родился ребенок. Приходится держать окна закрытыми, иначе услышат соседи. Приходится сидеть взаперти. Кто знает, есть ли у нее бойфренд, бросивший процедуры отморозок, который скоро явится с продуктами и обнаружит, что она исчезла. Хорошо бы проследить за квартирой, просто ради интереса. Чтобы феминистки не орали, что мы сажаем только женщин. Глубоко вдыхаю морской воздух, чтобы прочистить легкие, закуриваю и поворачиваюсь к замусоренной, зловонной комнате.

Рецидивизм. Модное словечко для девиц с навязчивой идеей. Они вроде вшивоголовых и наркоманов, но не такие понятные, с большей тягой к саморазрушению. Быть наркоманом хотя бы весело. Кто, черт возьми, предпочтет жить в темной квартире с обосранными подгузниками, пищей быстрого приготовления и постоянным недосыпом? Процесс размножения – анахронизм, ритуальная пытка двадцать первого столетия, в которой мы больше не нуждаемся. Однако эти девчонки все равно пытаются повернуть время вспять и приносят потомство, крошечные ящериные мозги, чтобы распространить ДНК. Каждый год – новый выводок, отрыгнутые младенцы тут и там, судорожные попытки вида перезагрузить себя и снова запустить эволюцию, как будто мы не выиграли в этой схватке.

* * *

В служебной машине я просматриваю файлы, листаю объявления, перебираю ключевые слова и поисковые предпочтения, пытаясь найти то, что не находится, как бы я ни старался.

Динозавр.

Игрушки.

Плюшевые животные.

Ничего. Никто не продает таких динозавров. Однако я видел уже двух.

Обезьяны проносятся по крыше автомобиля. Одна приземляется на передние толчковые рельсы и смотрит на меня широко распахнутыми желтыми глазами. Потом на нее прыгает другая, и они падают с углеродного лепестка-съезда, на котором я припарковался. Где-то внизу, в россыпи пригородов, их целые стада. Я помню, что раньше здесь была тундра. Много лет назад. Я говорил со специалистами по углеродным воронкам, которые хотят изменить климат и создать ледниковый покров, но это очень медленный процесс, и он займет столетия. При условии, что меня не пристрелит безумная мамаша или вшивоголовый, я это увижу. Однако сейчас придется удовольствоваться джунглями и обезьянами.

Сорок восемь часов на дежурстве, еще две чистки, Алиса хочет, чтобы я взял выходной и побыл с ней, но я не могу. Я живу на стимуляторах. Работа ее не тревожит, и она хочет меня на целый день. Мы так уже делали. Лежали, наслаждались тишиной и друг другом, тем, что мы вместе и ничем не нужно заниматься. Есть что-то восхитительное в покое, тишине и морском бризе, который колышет балконные занавески.

Мне следовало бы отправиться домой. Неделю спустя она вновь начнет переживать, сомневаться в себе, заставлять себя трудиться упорнее, репетировать дольше, слушать, и чувствовать, и двигаться внутри музыки, которая настолько сложна, что любому другому покажется математическим хаосом. Но в действительности у нее есть время. Все время мира, и я счастлив, что оно у нее есть, что пятнадцать лет – не слишком долгий срок для создания чего-то невыразимо прекрасного, например произведения Телого.

Я хочу провести это время с ней, наслаждаться ее радостью. Но не хочу возвращаться и спать рядом с тем динозавром. Не могу.

Звоню ей из патрульной машины:

– Алиса?

Она смотрит на меня с приборной панели:

– Ты едешь домой? Мы могли бы вместе пообедать.

– Случайно, не знаешь, где Мария взяла того игрушечного динозавра?

Она пожимает плечами:

– Может, в одном из магазинов «Спэна»? А что?

– Просто интересуюсь. – Я умолкаю. – Ты можешь принести его?

– Зачем? Почему бы нам не заняться чем-то приятным? У меня каникулы. Я только что прошла омоложение. Я прекрасно себя чувствую. Если хочешь повидать моего динозавра, приезжай домой.

– Алиса, пожалуйста.

Скорчив сердитую гримаску, она исчезает с экрана. Минуту спустя возвращается, держа динозавра, тыча им мне в лицо. Мое сердце колотится быстрее. В машине холодно, но меня бросает в пот, когда я вижу на экране динозавра. Я прочищаю горло:

– Что написано на этикетке?

Нахмурившись, она переворачивает игрушку, запускает пальцы в мех. Подносит этикетку к камере. Сначала изображение размытое, затем камера фокусируется, и я различаю надпись, четкую и ясную: «Предметы коллекционирования Ипсвича».

Ну конечно. Никакая это не игрушка.

* * *

Владелица «Ипсвича» стара, пожалуй самая старая из виденных мной омоложенных. Морщины на ее лице настолько похожи на искусственные, что трудно различить, что настоящее, а что маска. Глаза – запавшие синие угольки, белоснежные волосы напоминают о свадьбах и шелке. Наверное, ей было не меньше девяноста, когда появилось омоложение.

Несмотря на название, «Предметы коллекционирования» забиты игрушками: с полок таращатся куклы, с разными лицами, и силуэтами, и цветом волос, с телами из ткани и жесткой пластмассы; крошечные поезда бегают по миниатюрным рельсам, пуская клубы дыма из труб не длиннее мизинца; стоят фигурки из старых фильмов и комиксов – Супермен, Дольфина, Мятежный Рекс. А под полкой деревянных автомобильчиков ручной работы – корзина с плюшевыми динозаврами, зелеными, синими, красными. Тираннозавр. Птеродактиль. Бронтозавр.

– Еще на складе есть несколько стегозавров.

Я удивленно поднимаю взгляд. Старушка смотрит из-за прилавка, странная морщинистая стервятница, изучает меня пронзительными синими глазками, словно падаль.

Беру бронтозавра, держу его за шею.

– Не нужно. Эти подойдут.

Звонит колокольчик. Главные двери магазина, ведущие в вестибюль, открываются, и несмело входит женщина. Ее волосы собраны в конский хвост, макияжа нет, и я сразу понимаю, что она из этих: мама.

Она недавно прекратила процедуры и все еще выглядит свежей и юной, несмотря на пухлость, которая приходит с деторождением. Она выглядит хорошо. Но даже без характерных признаков отказа от омоложения я вижу, что она сделала с собой. У нее усталый вид человека, противостоящего всему миру. Мы выглядим иначе. Ни у кого нет причин так выглядеть. Вшивоголовые выглядят менее затравленными.

Она пытается вести себя как человек, которым была, актриса, или финансовый консультант, или программист, или биолог, или официантка, носит одежду из прежней жизни, которая раньше сидела отлично, пытается ходить по улицам без страха… но тщетно.

Она бредет мимо по проходу, и я вижу пятно на ее плече. Маленькое, но заметное, если знаешь, что искать, слабый зеленый след на кремовой блузке. Такие бывают только у женщин с детьми. Как бы она ни старалась, ей здесь не место. Она не одна из нас.

Подобно другим таким местам, «Предметы коллекционирования Ипсвича» – это лаз, кроличья дыра, ведущая в мир незаконного материнства: страну пятен от горохового пюре, звуконепроницаемых стен и тайных дневных вылазок ради провианта и выживания. Если я простою здесь достаточно долго, держа за шею магического бронтозавра, то провалюсь с головой и увижу, как этот мир накладывается на мой собственный, увижу странными двойными глазами этих женщин, которые научились превращать ящики комода в колыбельки и знают, как свернуть подгузник из старой рубашки, и понимают, что «предметы коллекционирования» – это «игрушки».

Женщина крадется к поездам. Выбирает один и ставит на прилавок. Яркая деревянная вещица, разноцветные вагоны соединены магнитами.

Старуха берет поезд и говорит:

– О да, отличная штука. Мои внуки играли с такими поездами, когда им был всего год.

Мать молчит, лишь протягивает ладонь за сдачей, ее глаза прикованы к поезду. Пальцы нервно трогают сине-желтый паровоз.

Я подхожу к прилавку:

– Готов спорить, у вас их часто покупают.

Мать дергается. Кажется, она вот-вот сбежит, потом берет себя в руки. Старуха смотрит на меня. Утонувшие в тенях синие камушки, всевидящие, всезнающие.

– Вовсе нет. Не в наши дни. Мало кто их коллекционирует. Не в наши дни.

Покупка совершена. Женщина торопливо покидает магазин, не оглядываясь. Я смотрю ей вслед.

– Этот динозавр стоит сорок семь, если вы собираетесь его брать, – говорит старуха.

По ее тону ясно, что она знает: я ничего не куплю.

Я не коллекционер.

* * *

Ночь. Новые встречи с незаконным материнством в темноте. Младенцы повсюду, выскакивают, словно мухоморы после дождя. Я за ними не поспеваю. Приходится уехать с последнего вызова до прибытия уборщиков. Я нарушил цепь улик, но что поделаешь? Куда бы я ни пошел, вокруг раскрывается мир детей, дыни, стручки и плодородные утробы распахиваются и исторгают на землю младенцев. Мы в них тонем. Джунгли сочатся ими, женщинами, которые прячутся в душных пригородах, и когда я несусь по Магнитке по своим кровавым заданиям, леса тянут ко мне снизу лианы-щупальца.

У меня в патрульной машине есть адрес мамаши. Она скрылась. Затаилась в кроличьей норе. Закрыла дверку над головой. Залегла со своим отродьем, вернулась в подпольную сеть женщин, которые решили умереть, чтобы выжать из себя младенца. В духоту запертых дверей и обосранных подгузников, в женский клуб, где принято дарить поезда маленьким созданиям, которые действительно играют с ними, а не ставят на журнальный столик и не заставляют ежедневно таращиться на них…

Женщина. Коллекционер. Я откладываю визит к ней. Мне кажется, что это несправедливо. Кажется, что нужно дождаться, пока она совершит ошибку, и лишь потом прихлопнуть ее детей. Но я знаю, что она там есть, и это знание щекочет мне мозг. Я вновь и вновь ловлю себя на том, что тянусь к кнопке, чтобы задать ее адрес.

А потом приходит новый вызов, новая зачистка, и я делаю вид, будто не знаю о ней, будто не просверлил глазок в ее убежище, чтобы подсматривать когда вздумается. За женщиной, о которой мы не знаем, – пока. Которая не совершила ошибку – до сих пор. Я несусь на другой вызов, сквозь тропический подлесок, вторгающийся на рельсы, к другой женщине, которая оказалась не столь удачливой и умной, как коллекционерка. И эти другие женщины занимают меня на некоторое время. Но в конце концов, припарковавшись на берегу моря, под доносящиеся из джунглей обезьяньи вопли и шум дождя, заливающего лобовое стекло, я ввожу ее адрес.

Просто проеду мимо.

* * *

Наверное, прежде, до секвестрации, это был зажиточный дом. До того как мы выбрались на чистый воздух шпилей и суперкластеров. Сейчас он на самом краю остатков пригородов. Странно, что здесь есть электричество и хоть какие-то коммуникации. Джунгли окружают дом, укутывают его. Дорога к нему, в стороне от магниток и технических маршрутов, вздыбилась, растрескалась, взломана наступающими деревьями. Женщина умна. Она держится как можно ближе к дикой природе. Дальше лишь переплетение теней и зеленая мгла. Обезьяны мчатся врассыпную от моих фар. Соседние дома заброшены. Обслуживание этого района могут прекратить в любой момент. Через пару лет этот участок полностью зарастет. Мы отключим снабжение, и здесь воцарятся джунгли.

Некоторое время я разглядываю дом снаружи. Да, она умна. Живет так далеко. Нет соседей, которые могут услышать плач. Но я думаю, что еще умнее было бы совсем переселиться в джунгли и бегать с другими обезьянами, которые не могут не размножаться. Полагаю, по большому счету эти безумные женщины все же люди. Они не в силах расстаться с цивилизацией. Или не знают как.

Выхожу из машины, достаю «гранж» и выламываю дверь.

При виде меня она поднимает глаза от кухонного стола, за которым сидит. Она даже не удивлена. Только немного ссутулилась. Словно знала, что так будет. Как я уже говорил, умная леди.

В кухню вбегает ребенок, привлеченный шумом. Ему года полтора-два. Останавливается и смотрит, светловолосое создание с длинными, как у матери, волосами. Мы таращимся друг на друга. Потом ребенок поворачивается и карабкается на материнские колени.

Женщина закрывает глаза:

– Давай. Действуй.

Я нацеливаю «гранж», мою двенадцатимиллиметровую ручную пушку. На ребенка. Мать обнимает его. Чисто не получится. Пуля пройдет насквозь и зацепит женщину. Я меняю прицел, ищу угол. Не выходит.

Она открывает глаза:

– Чего ты ждешь?

Мы смотрим друг на друга.

– Я видел вас в магазине игрушек. Пару дней назад.

Она снова закрывает глаза, печально, понимая свою ошибку. Крепко держит ребенка. Я могу вырвать его, швырнуть на пол и пристрелить. Но я этого не делаю. Ее глаза по-прежнему закрыты.

– Почему вы так поступаете? – спрашиваю я.

Она снова смотрит на меня. В замешательстве. Я нарушаю сценарий. Она мысленно проигрывала эту сцену. Не меньше тысячи раз. А что еще ей оставалось? Она не могла не знать, что этот день наступит. Но я пришел один, и ее ребенок до сих пор жив. И я задаю ей вопросы.

– Зачем рожаете этих детей?

Она смотрит. Ребенок ерзает, ищет грудь. Женщина немного поднимает блузку, и ребенок ныряет под нее. Я вижу обвисшие полные груди, покачивающиеся тяжелые молочные железы, которые выглядят намного больше, чем в магазине, где они были скрыты под лифчиком и блузкой. Ребенок сосет, и груди опадают. Женщина молча смотрит на меня. Она действует на автопилоте, кормит ребенка. Последняя трапеза.

Я снимаю шляпу, кладу на стол и сажусь. «Гранж» тоже кладу на стол. Неправильно убивать сосунка, пока он кормится. Достаю сигарету и раскуриваю. Затягиваюсь. Женщина следит за мной, словно за хищником. Затягиваюсь еще раз, предлагаю ей сигарету:

– Курите?

– Нет. – Она кивает на ребенка.

Я киваю в ответ:

– Ах да. Ну конечно. Вредно для юных легких. Где-то я это слышал. Не помню где. – Я ухмыляюсь. – Не помню когда.

Женщина таращится на меня:

– Чего вы ждете?

Я смотрю на пистолет. Тяжелый механический груз, пули и сталь, оружие-монстр. Безоткатная 12-миллиметровая ручная пушка «гранж». Стандартная модель. Сразит вшивоголового наповал. Вырвет сердце, если правильно прицелиться. Младенца сотрет в порошок.

– Вам приходится отказаться от омоложения, чтобы родить ребенка, верно?

Она пожимает плечами:

– Это просто добавка. Вовсе не обязательно делать препараты именно такими.

– Но иначе у нас возникнет большая проблема с перенаселением, разве нет?

Она снова пожимает плечами.

Пистолет лежит на столе между нами. Она смотрит на него, затем на меня, затем снова на него. Я затягиваюсь. Я знаю, о чем она думает, глядя на большую добрую стальную ручную пушку. Ей до нее не дотянуться, но она в отчаянии, а потому ей кажется, что оружие близко, почти рядом. Почти.

Женщина снова смотрит на меня:

– Почему бы вам просто не сделать это? Побыстрее?

Моя очередь пожимать плечами. У меня нет ответа. Я должен сделать снимки, отвести ее в машину, прихлопнуть ребенка и вызвать уборщиков, а вместо этого мы сидим за столом. У нее в глазах слезы. Я наблюдаю, как она плачет. Молочные железы, и отекшие руки и ноги, и пугающая мудрость, источником которой, возможно, является понимание, что она не будет жить вечно. Противоположность Алисы с ее гладкой-гладкой кожей и упругими задорными грудями. Эта женщина плодовита. Плодовиты ее бедра, и груди, и живот, которые окружает грязная кухня, а снаружи – джунгли. Почва жизни. Женщина словно вросла во все это, влажное творение Геи.

Динозавр.

Мне следовало бы надеть на нее наручники. Я поймал ее с ребенком. Следовало бы застрелить ребенка. Но я этого не делаю. У меня эрекция. Она не слишком красива, но у меня эрекция. У нее обвислое, пухлое, грудастое, широкобедрое, рыхлое тело; я едва могу сидеть, так жмут мне брюки. Стараюсь не таращиться на сосущего ребенка. На обнаженные груди. Снова затягиваюсь.

– Знаете, я давно этим занимаюсь.

Она тупо смотрит на меня и молчит.

– Всегда хотел знать, почему вы, женщины, делаете это.

Я киваю на ребенка. Он оторвался от груди, и теперь она вся на виду, обвисший гигантский мешок с набрякшим соском. Женщина не прячет ее. Подняв глаза, я вижу, что она изучает меня: заметила, как я таращился на ее грудь. Ребенок сползает вниз и тоже серьезно смотрит на меня. Интересно, ощущает ли он напряжение в комнате. Знает ли, что грядет?

– Почему ребенок? Действительно, почему?

Она поджимает губы. Прищуривается, гневно, потому что я с ней играю. Потому что сижу и болтаю, а мой «гранж» лежит на грязном столе. Однако потом ее взгляд смещается к пистолету, и я почти слышу, как щелкают шестеренки. Расчетливо. Волчица готовится к броску.

Она со вздохом двигает свой стул вперед.

– Я просто хотела ребенка. С самого детства.

– Чтобы играть, как с куклой? С предметом коллекционирования?

Она пожимает плечами:

– Наверное. – Молчит. Смотрит на пистолет. – Да, думаю, так. У меня была маленькая пластмассовая куколка, и я любила ее наряжать. Играла с ней в чаепитие. Заваривала чай, а потом выливала немного ей на лицо, чтобы она пила. Это была не очень хорошая кукла. Говорила, но всего несколько фраз. Мои родители не были богаты. «Пойдем в магазин». – «Давай, а зачем?» – «За часами». – «Я люблю часы». И тому подобное. Но я ее любила. И однажды я назвала ее своим ребеночком. Не знаю почему, но назвала, а кукла ответила: «Я люблю тебя, мамочка». – В ее глазах стоят слезы. – И я поняла, что хочу ребенка. Я постоянно играла с ней, и она делала вид, что она моя дочка, а потом мама застукала нас за этим и сказала, что я глупая и не следует так себя вести, потому что девочки больше не рожают детей, и забрала куклу.

Ребенок на полу, играет под столом в кубики. Складывает и разбирает. Замечает меня. У него голубые глаза и застенчивая улыбка. Я вижу ее проблеск, потом ребенок вскакивает с пола и прячет лицо между материнскими грудями. Выглядывает, хихикает и снова прячется.

Я киваю на ребенка:

– Кто отец?

Каменное лицо.

– Не знаю. Мне прислал образец парень, которого я нашла в Сети. Мы не стали встречаться. Я стерла всю информацию о нем, как только получила посылку.

– Жаль. Все могло бы сложиться лучше, если бы вы поддерживали контакт.

– Лучше для вас.

– Само собой. – Замечаю, что на сигарете вырос длинный столбик пепла, словно тонкий серый пенис, вяло свисающий с фильтра. Стряхиваю его, и он падает. – Все равно не могу понять насчет омоложения.

Неожиданно она смеется. Даже воодушевляется.

– Почему? Просто я не настолько влюблена в себя, чтобы желать жить вечно.

– Что вы собирались делать? Держать его в доме, пока…

– Ее, – перебивает она. – Держать ее в доме. Она девочка, и ее зовут Мелани.

Заслышав свое имя, ребенок смотрит на меня. Замечает на столе мою шляпу и хватает ее. Слезает с материнских коленей и несет шляпу ко мне. Протягивает на вытянутых руках, как подношение. Я пытаюсь взять шляпу, но девочка отодвигает ее.

– Она хочет надеть ее вам на голову.

Я смущенно смотрю на женщину. Она слабо, печально, улыбается:

– Это игра. Ей нравится надевать шляпы мне на голову.

Я вновь гляжу на девочку. Та приплясывает на месте. Многозначительно кряхтит и манит меня шляпой. Я наклоняюсь, и девочка, сияя, кладет шляпу мне на голову. Выпрямившись, надвигаю шляпу плотнее.

– Вы улыбаетесь, – говорит женщина.

Я смотрю на нее:

– Она милая.

– Она вам нравится, верно?

Я снова разглядываю девочку.

– Не могу сказать. Никогда прежде к ним не присматривался.

– Лжец.

Сигарете конец. Гашу ее о кухонный стол. Женщина наблюдает за мной, хмурясь, очевидно недовольная, что я пачкаю ее грязный стол, потом вспоминает о пистолете. И я тоже вспоминаю. По спине ползут мурашки. На мгновение, наклонившись к девочке, я о нем забыл. Я вполне мог бы быть уже мертв. Забавно, как мы забываем, и вспоминаем, и снова забываем о таких вещах. Мы оба. Я и женщина. Вот мы беседуем – а вот ждем, когда начнется бойня.

Я бы пригласил ее на свидание. В ней есть искра. Это видно. Она почти разгорелась, прежде чем женщина вспомнила о пистолете. Видно, как искра мерцает. Она то один человек, то другой: вот она живая, умная, помнящая, потом бах – и сидит на кухне, заваленной грязными тарелками, стойка испещрена кофейными кругами, а за столом устроился коп с ручной пушкой.

Зажигаю новую сигарету.

– Вы скучаете по процедурам?

Она смотрит на дочь, протягивает руки.

– Нет. Ни капельки.

Девочка снова карабкается к матери на колени.

Я выпускаю изо рта струйку дыма.

– Но вы знали, что ничего не выйдет. Это безумие. Вам приходится отказываться от процедур, приходится искать донора спермы, который тоже готов отказаться от омоложения, а значит, два человека убивают себя ради ребенка. Приходится рожать в одиночестве, потом держать ребенка в тайне, а в конце концов вам потребуется удостоверение личности, чтобы он мог начать процедуры, потому что никто не возьмет пациента без документов. Вы знали, что ничего не получится. Но все же сделали это.

Она хмурится:

– Я бы справилась.

– Но вы не справились.

Бах. Снова на кухне. Она горбится на стуле, прижимая к себе дочь.

– Тогда почему бы вам не поторопиться и не покончить с этим?

Я пожимаю плечами:

– Мне просто было любопытно, о чем вы, производители, думаете.

Она смотрит на меня. Пристально. Гневно.

– Знаете, о чем я думаю? Я думаю, нам нужно что-то новое. Я прожила сто восемнадцать лет и думаю, что это не мое. Я думаю, что хочу ребенка, хочу видеть то, что видит она, и узнавать то, что узнает она, то, чего я никогда не видела, потому что это что-то новое. Наконец-то что-то новое. Мне нравится смотреть на мир ее глазами, а не мертвыми глазами таких, как вы.

– У меня не мертвые глаза.

– Посмотрите в зеркало. У вас у всех мертвые глаза.

– Мне сто пятьдесят, и я чувствую себя так же прекрасно, как в первый день.

– Спорим, вы этого даже не помните? Никто не помнит. – Она снова смотрит на пушку, но переводит взгляд на меня. – А я помню. Теперь. И так намного лучше. В тысячу раз лучше, чем жить вечно.

Я морщусь:

– Возродиться в своем ребенке и все такое?

– Вам не понять. Никому из вас.

Я отвожу взгляд. Не знаю почему. Это у меня есть пистолет. Я контролирую ситуацию. Но она смотрит, и от этих слов у меня внутри что-то шевелится. Обладай я воображением, сказал бы, что это кусочек древней, первобытной обезьяны пытается выбраться из грязи и подать голос. Кусочек твари, которыми мы были прежде. Я смотрю на ребенка – на девочку, – и она смотрит на меня в ответ. Интересно, они все умеют проделывать фокус со шляпой или этот экземпляр особенный? Всем ли нравится надевать шляпы на голову своему убийце? Девочка улыбается мне и вновь прячет голову под руку матери. Женщина пожирает глазами пистолет.

– Хотите застрелить меня? – спрашиваю я.

Она поднимает взгляд:

– Нет.

Я слабо улыбаюсь:

– Да ладно, скажите правду.

Женщина прищуривается:

– Я бы снесла вам башку, если бы могла.

Внезапно я чувствую непреодолимую усталость. Мне на все плевать. Меня тошнит от грязной кухни, и темных комнат, и зловония самодельных подгузников. Я толкаю «гранж», придвигаю ближе к женщине.

– Вперед. Хотите уничтожить старую жизнь, чтобы сохранить новую, мимолетную? Я буду жить вечно, а эта малышка протянет не больше семидесяти лет, даже если ей повезет – чего не случится. Вы сами уже почти мертвы. Но вам хочется забрать и мою жизнь? – Я словно балансирую на краю обрыва. Вокруг бурлят вероятности. – Стреляйте.

– Что вы имеете в виду?

– Я даю вам ваш выстрел. Хотите попробовать? Это ваш шанс.

Я подталкиваю «гранж» чуть ближе, соблазняя ее. Мое тело трепещет. Голова кажется легкой, почти кружится. Адреналин кипит в венах. Я придвигаю «гранж» еще ближе и не знаю, стану ли бороться за пистолет или просто уступлю его ей.

– Вот ваш шанс.

Она действует внезапно.

Кидается на стол. Ребенок вылетает из рук. Ее пальцы касаются пистолета в тот самый момент, когда я отдергиваю его. Она тянется снова, царапает стол скрюченными пальцами. Я отпрыгиваю, переворачиваю стул. Выхожу из зоны досягаемости. Она отчаянно тянется к пушке растопыренными пальцами, хотя знает уже, что проиграла. Я нацеливаю «гранж» на нее.

Она смотрит на меня, потом роняет голову на стол и всхлипывает.

Девочка тоже плачет. Сидит на полу и ревет, маленькое личико исказилось и покраснело, ревет вместе с матерью, которая вложила в прыжок за моим пистолетом все: все свои надежды и годы тайной самоотверженности, всю потребность защищать свое потомство – все. А теперь распласталась на грязном столе и плачет, и ее дочь воет на полу. Девочка кричит и кричит.

Я навожу «гранж» на ребенка. Отличная мишень. Она визжит и тянет ручонки к матери, но не встает. Только тянет ручонки в ожидании, когда ее поднимет и приласкает женщина, у которой ничего не осталось. Для нее не существует ни меня, ни пистолета. Один быстрый выстрел – и готово, красная дыра во лбу и мозги на стене, совсем как спагетти; плач прекратится, останется только запах жженого пороха и вызов уборщиков.

Но я не стреляю.

Я прячу пистолет в кобуру и шагаю к двери, оставляя им их плач, их грязь и их жизни.

Снаружи снова идет дождь. Толстые водяные канаты летят с карнизов и разбиваются о землю. Джунгли дрожат от обезьяньей трескотни. Я поднимаю воротник и поправляю шляпу. Плач становится почти неслышным.

Может, они и справятся. Все бывает. Может, девочка доживет до восемнадцати, пройдет процедуры на черном рынке и проживет полторы сотни лет. Скорее всего, через полгода, или год, или два, или десять в дверь вломится коп и прихлопнет ребенка. Но это буду не я.

Бегу к патрульной машине, разбрызгивая грязь, воду и листья. И впервые за долгое время дождь отдает свежестью.

Желтобилетник[105]

Мачете блестели на полу склада, отражая красное сияние джута, тамаринда и энергетических пружин. Теперь они кишели повсюду – люди в зеленых головных повязках, с их боевыми кличами и влажными-влажными лезвиями. Их крики эхом разносились по складу и улице. Сын номер один уже ушел. Нефритовый Цветок он найти не мог, сколько бы ни набирал номер ее телефона. Лица его дочерей были рассечены, точно пораженный пузырчатой ржой дуриан.

Пожары неудержимо множились. Вокруг клубами вздымался черный дым. Он бежал через офисы своего склада, мимо компьютеров в футлярах из тикового дерева с железными педалями, мимо груд пепла, где его клерки ночью сжигали папки с документацией, уничтожая имена людей, которые помогали «Трем выгодным возможностям».

Он бежал, задыхаясь от жара и дыма. В своем собственном чудесном кабинете бросился к окну и торопливо затеребил медные задвижки. Он вновь и вновь бил плечом в синие жалюзи, а склад горел, мужчины с коричневой кожей врывались в двери и размахивали влажными алыми мачете…

Трэн, задыхаясь, проснулся.

Острый бетонный выступ больно упирался в позвоночник, чье-то влажное солоноватое бедро прижималось к лицу. Он отпихнул чужую ногу. В темноте мерцала блестящая от пота кожа, окружавшие его тела сверкали, точно фигуры на полотне импрессиониста. Они пукали, стонали, метались в душном кошмаре, плоть к плоти, кость к кости, живые и жаркие тела мертвецов – все вместе, все вперемешку.

Мужчина закашлялся, и в лицо Трэна полетели слюна и ошметки легких. Его спина и живот прилипли к потной плоти прижимавшихся к нему со всех сторон незнакомцев, и это вызвало приступ клаустрофобии. Он с трудом подавил ее, заставив себя лежать неподвижно, дышать медленно и глубоко, не обращая внимания на жару. Вкус знойной темноты мешался с паранойей человека, спасшегося от верной смерти. Он проснулся, пока остальные спали. Он жив, в то время как другие давно мертвы. Он не шевелился и слушал.

Звякали велосипедные звонки. Далеко внизу, на десятки тысяч тел ниже, в другой жизни, были слышны велосипедные звонки. Он с трудом выбрался из клубка обнаженных тел, прихватив с собой пеньковую сумку, где хранились все его вещи. Он опоздал. Из всех возможных опозданий это было самым скверным. Трэн закинул сумку на костлявое плечо и начал на ощупь, наступая на спящих, спускаться по лестнице. Он ступал между телами целых семей, любовников и сидевших на корточках голодных призраков и молился, чтобы не поскользнуться и не сломать стариковские кости. Шаг, осторожное ощупывание, шаг, ощупывание.

Из человеческой массы доносились проклятия. Тела вздымались и меняли свое положение. Трэн чуть задержался на площадке, где люди получили привилегию на собственное место, и медленно двинулся дальше. Вниз, упорно следуя вниз, по пролетам бесконечной лестницы, через живой ковер своих соплеменников. Шаг, ощупывание, шаг, ощупывание. Новый поворот. Снизу просачивался серый свет. Свежий воздух прильнул поцелуем к лицу, остудил лаской тело. Водопад анонимной плоти распался на отдельные тела, мужчины и женщины лежали вперемешку – на жестком бетоне, на ступеньках уходящих вниз глухих лестничных пролетов. Серый свет превратился в золотой. Велосипедные звонки зазвучали громче, чисто и пронзительно, точно колокольчики, сообщавшие о цибискозе.

Трэн выбрался из высотного дома и оказался в толпе продавцов рисовой каши, ткачей пеньки и бесчисленных тележек с картофелем. Он оперся ладонями о колени и принялся с наслаждением вдыхать запах пыли и уличного мусора, благодаря Бога за каждый вдох, чувствуя, как пот струится по телу. Соленые самоцветы падали с кончика носа и разбивались о красный камень тротуара. Жара убивает людей. Убивает стариков. Но сейчас он выбрался из душегубки; его сварят снова, несмотря на палящий жар и сухой сезон.

Велосипеды с пронзительным трезвоном проплывали мимо, точно косяки карпов, жители пригорода спешили на работу. За его спиной вздымалась высотка – сорок этажей жара, лиан и плесени. Вертикальные руины разбитых стекол и разграбленных квартир. Останки былой славы эпохи энергетической Экспансии, без кондиционеров и электричества превратившиеся в знойный тропический гроб, который теперь ничто не могло защитить от экваториального солнца. Бангкок держал беженцев под прицелом бледно-голубого неба и желал, чтобы они там и оставались. И все же он выбрался живым, несмотря на Навозного Царя, несмотря на белые кители, несмотря на преклонный возраст. Он вновь спустился вниз с самых небес.

Трэн выпрямился. Люди помешивали лапшу в котелках и вытаскивали баоцзы[106] из бамбуковых корзин. Серая рисовая каша компании «Ю-текс» с высоким содержанием протеина наполняла воздух запахом гниющей рыбы и содержащего кислоту масла. Желудок Трэна сжался от голода, и вязкая слюна заполнила рот, на большее его обезвоженное тело не было способно. Чеширы мелькали между ног продавцов, как акулы, стараясь схватить упавшую на землю каплю пищи, рассчитывая что-нибудь украсть. Их мерцающие тела, подобные хамелеонам, возникали и исчезали, но иногда их удавалось увидеть на фоне неровного бетона и толп голодных людей. От раскаленных сковородок поднимался одуряющий аромат лапши, и Трэн заставил себя отвернуться.

Он проталкивался сквозь толпу, волоча за собой свою сумку, не обращая внимания на то, что кого-то задевает, и несущиеся ему вслед ругательства. Жертвы несчастных случаев пристроились в дверных проемах, размахивали культями, клянча милостыню у тех, кто оказался немного удачливее. Мужчины сидели на табуретах и смотрели, как усиливается дневная жара, покуривая крошечные самокрутки из краденого листового табака, затягиваясь от одной сигаретки. Женщины собирались в небольшие группы и разговаривали, нервно перебирая желтые карточки, дожидаясь, когда появятся белые кители и возобновят их действие.

Желтобилетники кишели везде, сколько он мог видеть: целая раса сбежала в великое Тайское королевство из Малайи, где они стали никому не нужны. Огромную группу беженцев взяло под свою опеку министерство окружающей среды – белые кители, – словно они представляли собой новый инвазивный вид, как цибискоз, пузырчатая ржа и генно-модифицированные долгоносики. Желтобилетники, желтые люди. Хуан рен повсюду, а Трэн опаздывает и может упустить свой единственный шанс выбраться из их массы. Единственная возможность за месяцы, которые он провел здесь как китайский беженец с желтой картой. Он протиснулся мимо продавца крыс, сглотнул слюну, набежавшую от запаха жареного мяса, и припустил по переулку, ведущему к водяному насосу. И застыл как вкопанный.

Перед ним выстроилась очередь: старики, молодые женщины, матери, мальчишки.

Трэн пал духом. Ему хотелось выплеснуть свою ярость в ответ на неудачу. Будь у него силы – если бы он как следует поел вчера, позавчера или хотя бы за день до этого, он заорал бы, швырнул свою пеньковую сумку на тротуар и принялся ее топтать, пока она не превратилась бы в пыль, но у него осталось слишком мало калорий. Еще одна возможность потеряна, и все из-за неудачи на лестнице. Ему следовало отдать остатки своих батов Навозному Царю и снять место в квартире с окнами, выходящими на восток, чтобы восходящее солнце разбудило его пораньше.

Но он пал жертвой скупости. Пожалел денег и не подумал о своем будущем. Сколько раз он говорил сыновьям, что тратить деньги на то, чтобы заработать больше денег, является правильным шагом? Но забитый желтобилетник, в которого он теперь превратился, дрожал над каждым батом. Точно невежественная крестьянская мышь, он берег деньги и спал на темных лестницах. Ему следовало подняться, как тигру, и бросить вызов комендантскому часу, министерству белых кителей и их черным дубинкам… А теперь он опоздал, от него несет затхлой лестницей, перед ним выстроилась очередь из десяти человек, и все они должны напиться, наполнить ведро и почистить зубы коричневой водой реки Чао-Прайя.

В былые времена он требовал пунктуальности от своих работников, жены, сыновей и любовниц, но тогда он обладал пружинными часами и мог наблюдать за движением секунд и минут. Он регулярно заводил их, слушал аккуратное тиканье и бранил сыновей за лень. Теперь же он стал старым, медлительным и глупым – в противном случае он бы предвидел подобное развитие событий. Ему бы следовало сообразить, что рост воинственности зеленых повязок приведет к катастрофе. И когда только его разум настолько ослабел?

Один за другим беженцы совершали омовение. Женщина с выбитыми зубами и бахромой серого фагана за ушами наполнила ведро, и Трэн шагнул вперед.

У него не было ведра, только сумка. Драгоценная сумка. Он повесил ее рядом с насосом, потуже затянул саронг вокруг худых бедер, присев под насосом, нажал костлявой рукой на ручку, и на него хлынула коричневая вода – благословение реки. Его кожа стала провисать под тяжестью воды, как плоть у бритой кошки. Он открыл рот и стал пить воду, содержащую песок, чистить зубы пальцем, размышляя о том, какую гадость он сейчас глотает. Но это не имело значения. Он верил в удачу. Больше у него ничего не осталось.

Дети наблюдали, как он моет свое старое тело, пока их матери копались в шкурках манго «Пур-калорий» и кожуре тамаринда, надеясь найти там кусочки фруктов, не тронутых цибискозом-111 шестой мутации… или седьмой. Или же восьмой мутации? Было время, когда он помнил наизусть все виды биоинженерной чумы, которая поражала растения. Знал, какие из них погибнут и будет ли подвержен гниению следующий урожай. И получал доход от своих знаний, наполняя корабли правильными семенами и другой важной продукцией. Но все это осталось в прошлом.

Трясущимися руками Трэн открыл сумку и вытащил одежду. Из-за чего у него так дрожат руки – от старости или возбуждения? Чистая одежда. Хорошая. Белый льняной костюм богатого человека.

Прежде она ему не принадлежала, но потом стала его собственностью, и Трэн о ней заботился. Он берег ее именно для подобного случая, даже в те моменты, когда ему ужасно хотелось продать ее за наличные или начать носить, когда остальная его одежда превратилась в тряпье. Он натянул брюки на костлявые конечности, сбросив сандалии и балансируя на одной ноге, и начал застегивать рубашку, заставляя свои пальцы торопиться, когда голос у него в голове напомнил, что время уходит.

– Продаешь одежду? Собираешься прогуляться в ней, чтобы кто-то, у кого еще есть мясо на костях, ее купил?

Трэн поднял глаза, хотя вполне мог обойтись без этого; он узнал голос – и все же отвернулся, потому что ничего не мог с собой поделать. Когда-то он был тигром. А теперь стал маленькой напуганной мышкой, которая дрожит при малейших признаках опасности. А вот и она: Ма. Стоит перед ним и сияет. Толстый и довольный жизнью. Сильный и полный энергии, словно волк.

Ма усмехнулся:

– Ты похож на проволочный манекен в «Палаван Плаза».

– Не знаю, у меня нет денег на покупки там. – Трэн продолжал одеваться.

– Эта одежда вполне могла быть куплена в «Палаване». Как ты ее получил?

Трэн не ответил.

– Кого ты хочешь обмануть? Костюм предназначен для человека, который в тысячу раз больше тебя.

– Не всем повезло быть толстыми и удачливыми. – Голос Трэна превратился в шепот. Неужели это навсегда? Неужели он всякий раз начинает дрожать, как старая колымага, и вздыхать при любой угрозе? Нет, не может быть. Однако сейчас ему было трудно вспомнить, как должен звучать голос тигра. Он заговорил снова, стараясь взять себя в руки: – Мы не столь удачливы, как Ма Пинг, который живет на верхних этажах вместе с самим Навозным Царем. – Его слова все еще звучали, точно сорняки, припадающие к бетону.

– Удачливы? – Ма рассмеялся. Такой молодой. Такой довольный собой. – Я заслужил свою судьбу. Разве не ты мне всегда так говорил? Что удача не имеет ни малейшего отношения к успеху? И каждый человек сам ее создает? – Он снова рассмеялся. – Взгляни на себя!

Трэн скрипнул зубами:

– Поражение потерпели люди много лучше тебя. – И вновь у него получился лишь жалкий шепот. – И лучшие люди, чем ты, сейчас на подъеме.

Пальцы Ма метнулись к запястью, принялись поглаживать наручные часы, великолепный древний хронограф, украшенный золотом и бриллиантами, – «Ролекс». Вещь из других времен и других мест. Из другого мира. Трэн уставился на часы, словно загипнотизированный змеей, не в силах отвести от них взгляд.

Ма лениво улыбнулся:

– Нравятся? Я нашел их в антикварном магазине рядом с буддийским монастырем Раджапрадит. Они показались мне знакомыми.

Трэн почувствовал, как его охватывает гнев, собрался было что-то ответить, но тряхнул головой и промолчал. Время безвозвратно истекало. Он застегнул последние пуговицы, надел пиджак и провел пальцами по остаткам прямых седых волос, жалея, что у него нет расчески… Состроил гримасу: глупое желание, одежды вполне достаточно. Ее должно хватить!

Ма рассмеялся:

– Ты выглядишь как знаменитость.

«Не обращай на него внимания!» – раздался голос в сознании Трэна, который вытащил последние баты из сумки – деньги, сэкономленные, когда спал на темных лестницах, из-за чего теперь опаздывал, – и рассовал их по карманам.

– Похоже, ты торопишься. У тебя назначена встреча?

Трэн решительно зашагал прочь, стараясь не вздрогнуть, когда протискивался мимо мощного тела Ма.

Ма со смехом крикнул ему вслед:

– Куда ты направляешься, мистер Знаменитость? Мистер Три Выгодные Возможности. Быть может, у тебя есть сведения, которыми ты готов поделиться с остальными?

На его крик начали оборачиваться другие: голодные лица желтобилетников, голодные рты. Вокруг, насколько Трэн мог видеть, стояли одни желтобилетники, и все смотрели на него. Те, кто случайно уцелел. Мужчины. Женщины. Дети. Они узнали его. Вспомнили историю. Новое одеяние и разоблачающий крик высветили его будто прожектором, и насмешливые вопли толпы обрушились на него муссонным ливнем.

– Вэй! Мистер Три Выгодные Возможности! Чудесная рубашка!

– Хочешь покурить, мистер Знаменитость?

– Куда ты так торопишься, да еще в таком парадном виде?

– Собрался жениться?

– Есть работа?

– Мистер Знаменитость! У тебя есть для меня работа?

– Куда собрался? Может быть, нам всем надо последовать за Старым Многонациональным?

Шею Трэна покалывало, он трясся от страха. Даже если они увяжутся за ним, то будет уже слишком поздно и они не сумеют воспользоваться преимуществом. Впервые за последние полгода умения и знания были на его стороне. Теперь пришло время его единственного шанса.

* * *

Он бежал рысцой через утреннюю толчею Бангкока в окружении велосипедистов, велорикш и скутеров с пружинными двигателями, проносившихся мимо. Тело заливал пот, пропитывая хорошую рубашку, даже пиджак промок. Трэн снял его и перебросил через руку. Седые волосы липли к влажному лысому яйцеобразному черепу, покрытому коричневыми старческими пятнами. Через каждый квартал он переходил на шаг, чтобы унять дыхание, у него разболелись щиколотки, в груди что-то хрипело, старое сердце отчаянно колотилось.

Следовало бы потратить бат на велорикшу, но он не сумел заставить себя расстаться с деньгами. Он опаздывал. Возможно, уже непоправимо опоздал? А если так, то лишний бат будет потрачен напрасно, и сегодня вечером ему придется голодать. С другой стороны, какой толк от костюма, пропитанного потом?

Одежда создает человека, говорил он своим сыновьям; первое впечатление является самым главным. Удачный старт определяет успех. Конечно, ты можешь завоевать доверие своими умениями и знаниями, но люди в первую очередь животные, так что нужно хорошо выглядеть и хорошо пахнуть. Необходимо удовлетворить их основные чувства. И тогда они будут к тебе расположены и сделают выгодное предложение.

Ведь именно по этой причине он сумел побить Второго сына, когда тот явился домой с татуировкой красного тигра на плече, словно заделался гангстером-калорийщиком. Разве не для этого он заплатил дантисту, чтобы тот обработал зубы его дочерей окультуренным бамбуком и специальными скобками из Сингапура, сделав их прямыми, как бритвы?

И разве не по этой причине зеленые повязки в Малайе ненавидят нас, китайцев? Из-за того, что мы так хорошо выглядим? Потому что производим впечатление богатых людей? Потому что правильно говорим и напряженно работаем, тогда как они ленивы, а мы ежедневно исходим трудовым потом?

Трэн смотрел, как мимо проехали несколько скутеров тайско-китайского производства. Замечательные быстрые устройства – мощные мегаджоульные пружины и маховые колеса, педали и фрикционные тормоза для обратного сбора кинетической энергии. И всеми фабриками, которые их производили, на сто процентов владели китайцы Чаочжоу. Однако в сточных канавах этой страны не течет кровь китайцев Чаочжоу. Этих китайцев любят, хотя они приехали в Тайское королевство как фаранги.

Если бы мы ассимилировались в Малайе как выходцы из Чаочжоу, разве терзал бы нас теперь голод?

Эта мысль заставила Трэна покачать головой. Невозможно. Его клан должен был бы принять ислам и отправить всех предков в ад. Разве такое возможно? Может быть, такова карма его народа, которому суждена погибель. Стоять, горделиво расправив плечи, и несколько недолгих лет управлять городами Пинанг и Малакка и всем западным побережьем Малайского полуострова, а потом умереть.

Одежда создает человека. Или убивает его. Наконец Трэн это понял. Белый, сшитый на заказ костюм от братьев Хван – это лишь мишень. Даже антикварный золотой механизм у тебя на запястье ничто… разве только приманка. Трэн спросил себя, не лежат ли превосходные зубы его сыновей в пепле «Трех выгодных возможностей», а их замечательные часы не привлекают ли внимание акул и крабов в трюмах разрушенных, когда-то быстроходных кораблей?

Ему следовало знать, предвидеть заранее, что кровавые секты и национализм начнут стремительно набирать силу. Как и тот человек в отлично сшитой одежде, за которым он следовал пару месяцев назад, должен был понимать, что костюм еще не защита. Человек в хорошей одежде и к тому же желтобилетник – всего лишь кровавая наживка для комодского варана. Что ж, болван хотя бы не испачкал кровью костюм, когда белые кители с ним закончили. Он не умел выживать. Он забыл, что перестал быть знаменитостью.

Но Трэн учился. Однажды он постиг тайны течений и карту моря, рынок и биоинженерную чуму, максимизацию доходов и учение Школы драконовых ворот[107], теперь же перенимал навыки чеширов, умевших мгновенно исчезать из виду и скрываться от врагов при первых признаках опасности. Он учился у ворон и коршунов, которые процветают, питаясь отбросами. Вот кому следовало подражать! Он должен избавиться от привычек тигра. Тигры сейчас остались только в зоопарках. На них идет постоянная охота. Но маленькие зверюшки имеют шанс добраться до плоти и сбежать с последним костюмом от братьев Хван, пересекшим границу Малайи. Теперь знаменитый клан Хван мертв, а все их творения сгорели, остались лишь воспоминания и антикварные вещи, да еще старик, живущий отбросами, который понимает важность приличного внешнего вида.

Мимо проехал порожний велорикша, оглянулся на Трэна и вопросительно вскинул бровь, привлеченный костюмом от братьев Хван, болтающимся на худосочном теле Трэна. Он неуверенно поднял руку, и велорикша притормозил.

Стоит ли рискнуть и потратить последние резервы?

Бывали времена, когда он посылал корабли своего флота через океан в Ченнаи с вонючим грузом дурианов, потому что догадался: индийцы не успели высадить семена, способные сопротивляться новым видам пузырчатой ржи. Времена, когда он покупал черный чай и сандаловое дерево у речников в надежде, что сумеет удачно продать их на юге. Теперь же он не мог решить, идти пешком или ехать. Каким жалким человеком он стал! Иногда ему начинало казаться, что он лишь голодный дух, застрявший между мирами и неспособный хоть как-то выбраться из этой ловушки.

Велорикша медленно катил вперед по инерции, мерцая синим свитером в лучах тропического солнца, и ждал, когда Трэн примет решение. Трэн махнул рукой, показывая, чтобы велорикша ехал дальше. Тот привстал на педалях и умчался вперед.

Паника овладела Трэном, он снова поднял руку и устремился вслед за рикшей.

– Подожди…

Но вместо крика с его губ сорвался лишь жалкий шепот.

Рикша уже влился в общий поток и затерялся среди других велосипедистов и огромных мегадонтов. Трэн опустил руку, радуясь, что рикша не услышал его и решение потратить последние баты не принято.

Вокруг все спешили по своим делам. Сотни детишек в матросской форме входили в школьные ворота. Монахи в оранжево-желтых одеяниях прогуливались под широкими черными зонтиками. Мужчина в конической бамбуковой шапке наблюдал за Трэном и что-то шептал своему приятелю. Оба внимательно на него смотрели, и по спине Трэна пробежал холодок страха.

Их полно вокруг, точно как в Малакке. Мысленно он называл их чужеземцами, фарангами. Однако чужеземцем являлся он сам. Он был здесь чужеродным телом, и они это знали. Женщины, которые развешивали саронги на своих балконах, и лениво рассевшиеся босоногие мужчины, пьющие сладкий кофе. Продавцы рыбы и карри. Они видели его насквозь, и Трэн изо всех сил сдерживал свой ужас.

«Бангкок не Малакка, – сказал он себе. – Бангкок не Пинанг. У нас нет жен, золотых часов с бриллиантами и флота, который можно украсть. Спросите змееголовов, бросивших меня на границе, в джунглях, полных пиявок. Они получили все мое состояние. У меня теперь ничего нет. Я не тигр. Я в безопасности».

На несколько секунд ему даже удалось в это поверить. Но тут мальчишка с ржавым мачете отсек верхушку кокоса и с улыбкой предложил его Трэну, и тот собрал всю свою выдержку, чтобы с воплем не броситься наутек.

Бангкок не Малакка. Они не станут сжигать твои склады или резать клерков на куски, чтобы использовать в качестве наживки для акул. Он стер пот с лица. Быть может, ему не следовало сразу надевать костюм – он слишком привлекает ненужное внимание. Слишком многие на него смотрят. Лучше потускнеть, как это делает чешир, и шагать по городу в лохмотьях, чем разгуливать, красуясь, точно павлин.

Постепенно на смену бульварам с пальмами пришли пустоши новых кварталов, где жили иностранцы. Трэн поспешил к реке, все дальше углубляясь в фабричную империю белых фарангов.

Гвейло, йанг, гуизи, фаранг. Так много разных слов для потеющих обезьян с прозрачной кожей. Два поколения назад, когда нефть закончилась и фабрики гвейло закрылись, все решили, что они уйдут навсегда. Но они вернулись. Чудовища прошлого явились с новыми игрушками и новыми технологиями. Кошмары, которыми пугала Трэна мать, наводнили азиатское побережье. Воистину демоны; они никогда не умирают.

И он должен их боготворить: компании, подобные «Агрогену» и «Пур-калориям» с монополией на рис ю-текс и пшеницу тотал-нутриент; кровные братья биоинженеров, создавших чеширов в память старой книги и выпустивших в мир невозбранно плодиться и размножаться; спонсоры полиции интеллектуальной собственности, которые поднимались на борт его кораблей, чтобы отыскать нарушение НЗ, и охотились, точно волки, на незаконные калории и измененное зерно, словно созданных ими болезней недостаточно, чтобы поддерживать высокие доходы…

Впереди Трэн увидел толпу и нахмурился, побежал было, но заставил себя перейти на шаг, решив поберечь калории. Перед фабрикой чужеземных дьяволов братьев Теннисон выстроилась очередь. Она тянулась почти на ли, огибала угол, миновала кованые железные ворота с логотипом «Исследовательской корпорации Сукумвит», выпускавшей велосипеды и детали к ним, мимо сплетенных драконов «Пур-калории Восточная Азия» и «Мисимото и K°», японской гидрогазодинамической компании, некогда предоставившей Трэну чертежи его кораблей.

Говорят, в «Мисимото» полно заводных иностранных рабочих. Незаконные тела, прошедшие генную обработку, которые двигаются и говорят как-то дергано и отнимают рис у настоящих, живых людей. Существа с восемью руками, как у индийских божеств, с глазами величиной с блюдце, способные различать предметы лишь на расстоянии нескольких футов, но фиксирующие все вокруг с невероятной точностью. Впрочем, никто в точности не знал, что происходит внутри, и если белые кители министерства окружающей среды что-то и знают, то хитрые японцы хорошо им платят, чтобы они не замечали преступлений против биологии и религии. Пожалуй, это единственное утверждение, не вызывающее разногласий у доброго буддиста, у доброго мусульманина и даже у фарангов-христиан: у пружинщика нет души.

Когда много лет назад Трэн покупал корабли у «Мисимото», ему было все равно. Теперь же он спрашивал себя: быть может, за этими высокими воротами работают чудовищные пружинщики, а желтобилетникам остается лишь стоять с протянутой рукой?

Трэн пошел вдоль очереди. Полицейские с дубинками и пружинными пистолетами следили за порядком и шутили о фарангах, которые хотят работать на фарангов. Безжалостная жара обрушивалась на людей, стоявших в очереди перед воротами.

– Ха! В этом костюме ты похож на красивую птичку.

Трэн остановился, увидев Ли Шен, Ху Лаоши и Лао Ксиа, которые вместе стояли в очереди. Трое таких же жалких стариков, как он сам. Ху приглашающе взмахнул только что свернутой сигаретой, предлагая ему присоединиться. Трэн едва не затрясся, увидев табак, но заставил себя отказаться. Ху трижды повторил свое предложение, и только после этого Трэн позволил себе принять его, благодарный за искренность Ху. Интересно, где он нашел такое богатство? Впрочем, у Ху оставалось немного больше сил, чем у всех остальных. С тележкой можно неплохо заработать, если действовать так же проворно, как Ху.

Трэн стер пот со лба.

– Много же нынче претендентов.

Все рассмеялись, видя его уныние.

Ху зажег сигарету для Трэна.

– Думал, лишь тебе одному известен секрет?

Трэн пожал плечами, глубоко затянулся и передал сигарету Лао Ксиа.

– Слух. Картофельный бог сказал, что сын его старшего брата получил повышение. Я подумал, что здесь могло освободиться место, оставленное его племянником.

Ху усмехнулся:

– Да, у меня тот же источник. Он будет богатым. Да. Под его началом пятнадцать клерков. Я рассчитывал, что смогу стать одним из пятнадцати.

– И слух оказался верным, – добавил Лао Ксиа. – Кстати, повысили не только племянника Картофельного бога.

Он инстинктивно поскреб в затылке – так собаки сражаются с блохами. Бахрома фагана пометила сгибы его локтей и выглядывала из-за потных ушей там, где заканчивались волосы. Иногда он шутил на эту тему: немного денег, и все можно поправить. Хорошая шутка. Но сегодня он чесался, и кожа за ушами растрескалась и покраснела. Он заметил, что привлекает внимание, и резко опустил руку. Затем Лао Ксиа передал сигарету Ли Шену.

– Сколько всего вакансий? – спросил Трэн.

– Три. Им нужны три клерка.

Трэн состроил гримасу:

– Мое счастливое число.

Ли Шен посмотрел на очередь через толстые стекла очков:

– Нас слишком много, даже если бы твоим счастливым числом были три пятерки.

Лао Ксиа рассмеялся:

– Нас четверо, и это уже слишком много. – Он постучал по плечу стоявшего перед ним мужчины. – Дядя, кем ты был раньше?

Незнакомец удивленно обернулся. Когда-то он был видным мужчиной, но пиджак, выдающий кабинетного работника, и превосходные кожаные туфли почернели от угля.

– Я преподавал физику.

Лао Ксиа кивнул:

– Вот видишь? Мы все слишком квалифицированные для такого места. Я руководил работами на каучуковой плантации. У нашего собственного профессора имеются степени по гидродинамике и проектированию. Ху был превосходным врачом. Да еще наш друг из «Трех выгодных возможностей». Ни малейшего отношения к торговым компаниям, скорее многонациональные корпорации. – Он прищурился, словно пробуя слова на вкус. – Многонациональные.

Странные, могущественные, соблазнительные звуки.

Трэн смущенно потупился:

– Ты слишком добр.

– Фанг пай. – Ху затянулся сигаретой. – Ты был самым богатым из всех нас. А теперь мы здесь, старики, пытающиеся получить работу, предназначенную для молодых. Любой из нас имеет слишком высокую квалификацию.

В разговор вмешался мужчина, стоявший сзади:

– А я был членом исполнительного совета «Стэндард энд коммерс».

Лао Ксиа скорчил гримасу:

– Кого это интересует, придурок? Теперь ты никто.

Оскорбленный адвокат отвернулся. Лао Ксиа усмехнулся, сделал глубокую затяжку и снова передал сигарету Трэну. Ху толкнул его локтем, когда он собирался затянуться.

– Смотри! А вот и старина Ма.

Трэн оглянулся, одновременно затягиваясь сигаретой. На мгновение ему показалось, что Ма за ним следил, но нет, это было простым совпадением. Они находились в районе, где располагались фабрики фарангов. Ма работает на иноземных дьяволов, ведет их бухгалтерские книги. Компания, производящая пружины. «Спринглайф». Да, точно, «Спринглайф». Так что появление здесь Ма вполне естественно, он всего лишь приехал на работу, развалившись на сиденье за спиной потеющего велорикши.

– Ма Пинг, – сказал Ли Шен. – Я слышал, он теперь живет на верхнем этаже. Вместе с самим Навозным Царем.

Трэн нахмурился:

– Однажды я уволил его. Десять тысяч лет назад. Лентяй и вор.

– Он такой толстый.

– Я видел его жену, – сказал Ху. – И сыновей. Оба невероятно жирные. Они каждый день едят мясо. Парни толще любых толстяков. Трещат от протеинов ю-текса.

– Ты преувеличиваешь.

– Толще нас.

Лао Ксиа почесал ребра.

– Бамбук толще тебя.

Трэн смотрел, как Ма Пинг открывает дверь фабрики и скрывается за ней. Прошлое остается в прошлом. Зацикливаться на прошлом – безумие. Там ничего не осталось. Нет больше ручных часов, любовниц, трубок с опиумом и нефритовых статуэток Гуаньинь, дарующей милосердие. Нет красивых кораблей, несущих в своих трюмах целые состояния. Он покачал головой и предложил почти докуренную сигарету Ху, чтобы тот взял остаток табака. Да, в прошлом для него ничего не осталось. Ма тоже в прошлом. И торговая компания «Три выгодные возможности». И чем скорее он это осознает, тем быстрее выберется из ужасной дыры.

Откуда-то сзади выкрикнули:

– Эй, лысый! Ты влез без очереди! Становись в конец! Как все мы!

– Становись в очередь? – крикнул в ответ Лао Ксиа. – Не будь дураком! – Он указал вперед. – Посмотри, сколько сотен людей впереди! Не имеет значения, где он стоит.

Однако другие начали присоединяться к его воплям:

– Становись на свое место! Пай дуй! Пай дуй!

Волнения усиливались, и полицейские двинулись вдоль очереди, небрежно помахивая дубинками. Они не были белыми кителями, но особой любви к желтобилетникам не испытывали.

Трэн старался успокоить толпу:

– Конечно, конечно, я встану в очередь. Это не имеет значения.

Он попрощался и направился вдоль извивающейся змеи желтобилетников, пытаясь разыскать ее конец.

Безработных отпустили задолго до того, как он туда добрался.

* * *

Ночь, время копаться в отбросах. Ночь голода. Трэн охотился в темных переулках, избегая вертикальных жарких башен. Чеширы шипели и разбегались в разные стороны, свет метановых ламп мерцал и гас, город погружался во тьму. Трэна спеленала горячая бархатная темнота, полная вони гниющих фруктов, тяжелый влажный воздух давил на плечи. Неподвижный знойный мрак. Пустые рыночные стойки. На углу лицедеи исполняют стилизованные кадансы историй о Раване. По проспекту бредут домой сменные мегадонты, словно серые горы, их массивные тени следуют за золотым сиянием оторочки одежд погонщиков.

В переулках дети с блестящими серебряными ножами охотились за неосторожными желтобилетниками и пьяными тайцами, но Трэн знал, чего от них ждать. Еще год назад он бы их не заметил, но сейчас обладал параноидальным даром выживания. Эти существа не страшнее акул: их поведение несложно предсказать, и от них легко ускользнуть. Нет, не дикие охотники заставляли Трэна сжиматься от страха. Больше всего он боялся хамелеонов, обычных людей, работающих в магазинах, так мило с тобой здоровающихся – и без всякого предупреждения устраивающих скандал.

Он копался в горах мусора, гонял чеширов, пытался опередить их в поисках пищи. Трэн сожалел, что ему не хватает проворства, чтобы поймать и прикончить одного из этих почти невидимых потомков кошачьих. Он поднимал брошенные манго, внимательно изучал их своими старыми глазами, подносил поближе и отодвигал, нюхал, ощущал вонь пузырчатой ржи и отбрасывал в сторону, увидев красные крапинки внутренностей. Некоторые пахли неплохо, но даже вороны ими брезговали. Эти птицы охотно клевали гниющие трупы, но отказывались от пузырчатой ржи.

Дальше по улице слуги Навозного Царя собирали в мешки помет животных, скопившийся за день, и закидывали их на трехколесные платформы: урожай ночи. Они с подозрением поглядывали в его сторону, а Трэн отводил глаза и брел дальше. В любом случае ему было нечего приготовить на украденном огне горящего помета, и он не мог его продать на черном рынке – монополия Навозного Царя была нерушимой. Интересно, каково быть членом союза собирателей дерьма и знать, что твое выживание гарантировано наполнением машин для приготовления компоста на метановых утилизационных фабриках Бангкока? Но это опиумный сон; ни один желтобилетник никогда не попадет в закрытый клуб.

Трэн поднял очередное манго и замер, низко наклонясь и прищурившись. Затем оттолкнул в сторону плакат с жалобами на министерство торговли и листовки с призывами построить новый речной храм с золотым куполом, отбросил гнилую банановую кожуру и принялся все глубже зарываться в мусор. В самом низу он обнаружил испачканный и разорванный, но все еще читаемый обрывок объявления, которое, вероятно, висело на площади:…огистика. Корабельные перевозки. Торгов… И за словами великолепный силуэт «Вечерней звезды»: часть логотипа «Трех выгодных возможностей», три-клипер, подгоняемый ветром, быстрый и стройный, точно акула, – высокотехнологичный образец полимеров пальмового масла, под парусами белыми и надежными, как крылья чайки.

Трэна наполнила печаль, и он отвернулся, словно раскопал могилу и обнаружил, что в ней лежит он сам. Его гордость. И слепота. Из тех давних времен, когда он думал, будто способен конкурировать с чужеземными демонами и сделаться корабельным магнатом. Ли Ка Шинг или возрожденный Ричард Куок для новой Экспансии. Возродим гордость китайцев Наньяна, торговлю и перевозки! А здесь, как пощечина, лежит обрывок его эго, похороненный среди гнили, пузырчатой ржи и мочи чеширов.

Он пошарил вокруг в поисках других обрывков рекламного плаката, размышляя, звонит ли кто-нибудь по прежнему номеру телефона, работает ли его секретарша на нового хозяина, возможно малайца с безупречными происхождением и религией… Бороздят ли немногие оставшиеся корабли моря, посещают ли острова архипелага? Он заставил себя прекратить поиски. Даже будь у него деньги, он не стал бы звонить по знакомому номеру. Нет смысла понапрасну тратить калории. Он не сможет повторно перенести потерю.

Трэн выпрямился, распугав чеширов, подобравшихся совсем близко. На этом рынке ничего нет, кроме кожуры и несобранного помета. Он снова зря потратил свои калории. Съели даже тараканов и жуков. Ищи он хоть всю ночь напролет, все равно ничего не найдет. Слишком многие здесь побывали и рылись среди этих костей.

* * *

Он трижды прятался от белых кителей, когда пробирался домой, трижды нырял в темноту, а они с важным видом проходили мимо. Он же сидел, неподвижно скорчившись, проклиная свой белый костюм, который так хорошо заметен в темноте. В третий раз по его венам пробежал горячий суеверный страх. Казалось, его одежда богатого человека привлекала патрули министерства окружающей среды, – похоже, они жаждали его смерти. Черные дубинки мелькали всего лишь в дюймах от его лица. Пружинные пистолеты сияли серебристым светом в темноте. Охотники находились так близко, что он мог бы сосчитать жуткие диски с острыми лезвиями в их джутовых патронташах. Белый китель остановился, чтобы помочиться в переулке, где прятался Трэн, и не заметил старика только из-за того, что его напарник захотел проверить лицензию у собирателей дерьма.

Всякий раз Трэн сдерживал паническое желание сорвать с себя богатую одежду и погрузиться в спасительную анонимность. Он не сомневался, что рано или поздно белые кители его поймают. Но сначала они поднимут свои черные дубинки и превратят его китайский череп в мешанину крови и костей. Лучше бегать голым в жаркой ночи, чем разгуливать, точно павлин, и умереть. И все же он не мог бросить проклятый костюм. Было ли это гордостью или глупостью, но он его сохранил, хотя элегантный покрой наполнял его безудержным страхом.

К тому времени, когда Трэн добрался до дома, погасли даже газовые фонари на Сукумвит-роуд и Рама IV. Возле башни Навозного Царя на уличных лотках все еще что-то жарили на сковородках для тех немногих рабочих, что имели ночную работу и пропуска. На столах горели свечи из свиного сала. Лапша с шипением плюхалась в кипяток. Мимо проходили белые кители, внимательно следившие за желтобилетниками, чтобы убедиться, что никто из них не спит на открытом воздухе, оскверняя тротуары храпом.

Наконец Трэн оказался в зоне защиты башен, на безопасной территории Навозного Царя, вплотную приблизился к дверям и пелене жара, исходящего от высотного дома. Интересно, как высоко он вынужден будет сегодня забраться, чтобы найти место для ночлега на лестнице?

– Ты не сумел найти работу, так?

Трэн вздрогнул, услышав знакомый голос. Ма Пинг сидел за стоявшим на тротуаре столом с бутылкой виски «Меконг» в руке. Его лицо раскраснелось от алкоголя и пылало так же ярко, как красный бумажный фонарь. На столе были расставлены тарелки с остатками еды, которой хватило бы, чтобы накормить пятерых.

Образы Ма роились в сознании Трэна: молодой клерк, которого он однажды выгнал за то, что тот чересчур вольно обращался со счетами. Мужчина, имевший слишком толстого сына, мужчина, рано утром вышедший из дома, умоляющий, чтобы его вновь приняли в «Три выгодные возможности». И вот теперь он разгуливает по Бангкоку с последним сокровищем Трэна на запястье – единственной вещью, не украденной змееголовами. Трэн подумал, что боги поступили жестоко, когда сплели его судьбу с судьбой человека, находившегося когда-то в его подчинении.

Трэну хотелось ответить что-нибудь резкое, однако он лишь прошептал:

– А тебе какое дело?

Ма пожал плечами и налил себе виски.

– Без костюма я бы тебя не заметил. – Он кивнул на пропитанную потом одежду Трэна. – Удачная идея – надеть приличный костюм. Но ты стоял слишком далеко в очереди.

Трэну хотелось уйти, проигнорировать наглого щенка, но остатки еды на тарелках – окунь, лапша из риса ю-текс – казались такими близкими, почти доступными… Он почувствовал аромат свинины, и рот наполнился слюной. У него даже заболели десны от мысли, что он будет снова жевать мясо… выдержат ли зубы такую роскошь?

Тут Трэн сообразил, что не сводит глаз с еды, что уже некоторое время стоит, пожирая глазами остатки трапезы Ма, который внимательно на него смотрит. Трэн покраснел и повернулся, собираясь уйти.

– Я купил твои часы не для того, чтобы разозлить тебя, – сказал Ма.

Трэн застыл на месте.

– А для чего?

Пальцы Ма заскользили по золоту и бриллиантам, но в следующее мгновение он опомнился и потянулся к стакану с виски.

– Напоминание. – Ма сделал глоток, поставил стакан между тарелками с тщательной аккуратностью пьяного и смущенно улыбнулся. Его пальцы снова принялись поглаживать часы, но так, словно он пытался делать это незаметно. – Я хотел иметь при себе напоминание, предостерегающее от собственного эго.

Трэн сплюнул:

– Фанг пай.

Ма энергично замотал головой:

– Нет! Я говорю правду. – Он немного помолчал. – Каждый может упасть. Если рухнули «Три возможности», где гарантия, что со мной не произойдет то же самое? Я хотел об этом помнить. – Он сделал еще один глоток. – Ты правильно сделал, когда меня уволил.

Трэн фыркнул:

– Тогда ты так не думал.

– Я был зол. Тогда я не знал, что ты спас мне жизнь. – Ма пожал плечами. – Я бы не покинул Малайю, если бы ты меня не уволил. Я бы не предвидел приближения Казуса. Я бы слишком многое поставил на то, чтобы остаться. – Неожиданно он выпрямил спину и знаком предложил Трэну присоединиться к нему. – Садись, выпей, поешь. Уж это я тебе должен. Ты спас мне жизнь, а я ничем тебя не отблагодарил. Садись.

Трэн отвернулся.

– Я еще не до такой степени себя презираю.

– Ты настолько хочешь сохранить лицо, что не можешь принять чужую еду? Не будь таким упрямым. Мне все равно, даже если ты меня ненавидишь. Просто поешь и проклинай меня потом, когда твой желудок будет полным.

Трэн пытался контролировать свой голод, пытался заставить себя уйти, но не смог. Он знал людей, способных умереть от голода, но отказаться от подачки Ма, однако не был одним из них. Быть может, в другой жизни он бы так и поступил. Но унижения в этой многому научили Трэна, и теперь он знал свое место. У него больше не осталось иллюзий. Он сел. Ма просиял и подтолкнул к нему тарелки с объедками.

«Должно быть, – подумал Трэн, – я сделал нечто ужасное в прошлой жизни, чтобы заслужить такое унижение». Но все же сумел перебороть себя и не наброситься на жирную еду, хватая ее пальцами. Трэн дождался, когда владелец стойки принесет ему палочки для лапши, ложку и вилку для всего остального. Лапша и свинина сами скользнули в рот, он пытался жевать, но едва еда касалась языка, он ее проглатывал. Он ел очень быстро. Наконец Трэн поднял тарелку к губам, чтобы слизнуть остатки. Рыба, мягкий кориандр и горячее масло ласкали его желудок, как благословение.

– Хорошо. Хорошо.

Ма взмахнул рукой, продавец тут же сполоснул стакан для виски и протянул его богатому клиенту.

Острый аромат виски окружал Ма, точно аура, пока он пил. Грудь Трэна сжалась. Он почувствовал, что испачкал подбородок маслом, и понял, что трапеза вышла слишком поспешной. Он вытер рот рукой, глядя, как янтарная жидкость плещется в стакане.

Когда-то Трэн пил коньяк «ХО». Его импортировали собственные корабли Трэна. Невероятно дорогой продукт с учетом доставки. Его производили чужеземные демоны еще до эпохи Свертывания. Призрак утопической истории, возвращенный к жизни новой Экспансией, – тогда Трэн понял, что мир опять становится меньше. С измененными конструкциями корпуса и появлением полимеров его клиперы бороздили океаны всего мира и возвращались в порт с легендарными товарами. А малайские покупатели были счастливы вне зависимости от того, каким богам они поклонялись. Какой доход он тогда получал! Он отбросил эти мысли, когда Ма пододвинул ему стакан и поднял свой, предлагая выпить. Все в прошлом. Все осталось в далеком прошлом.

Они выпили. В желудке Трэна разлилось приятное тепло, окутав чили, рыбу, свинину, горячее масло и лапшу.

– Очень жаль, что у тебя нет работы.

Трэн состроил гримасу:

– Не надо злорадствовать. Жир имеет одно свойство – со временем он уравновешивается. Я познал это на собственном опыте.

Ма махнул рукой:

– Я не злорадствую. Нас слишком много, вот в чем дело. Ты обладаешь квалификацией в десятки тысяч раз более высокой, чем требовалось для данной должности. Кстати, и для моей тоже. – Он глотнул виски и посмотрел через край стакана на Трэна. – Ты помнишь, как назвал меня ленивым тараканом?

Трэн пожал плечами, он не мог отвести взгляд от бутылки с виски.

– Я называл тебя и худшими именами.

Он ждал, когда Ма вновь наполнит стаканы. Интересно, насколько он богат и как далеко зайдет его щедрость? Трэн ненавидел себя за то, что вынужден играть роль нищего перед мальчишкой, которого однажды отказался держать у себя в качестве клерка и который поднялся на недосягаемую высоту по сравнению с самим Трэном… Ма налил ему полный стакан виски, более того, янтарная жидкость пролилась на стол, мерцая в пламени свечей.

Ма закончил разливать виски и посмотрел на лужу на столе:

– Истинно мир перевернулся. Молодые командуют стариками. Малайцы отовсюду вытесняют китайцев. Чужеземные демоны возвращаются на наши берега, точно раздутая рыба после эпидемии ку-шуи. – Ма улыбнулся. – Тебе нужно держать уши открытыми и следить за возникающими возможностями. И не вести себя, как те старики в очереди, которые рассчитывают получить тяжелую работу. Найди новую нишу! Я поступил именно так. Вот почему я получил свое место.

Трэн хмыкнул:

– Время благоприятствовало тебе. – Он почувствовал себя лучше, набитый желудок придал смелости, да и алкоголь заставил его раскраснеться. – В любом случае заноситься не следует. Ты все еще пахнешь материнским молоком и, если тебя интересует мое мнение, продолжаешь жить в башне Навозного Царя. Ты всего лишь повелитель желтобилетников. А что это означает на деле? Пока ты сумел взобраться до моих щиколоток, мистер Большое Имя.

Глаза Ма широко раскрылись, и он рассмеялся:

– Да, конечно. Возможно, когда-нибудь я добьюсь большего. Но я стараюсь учиться у тебя. – Он слегка улыбнулся и кивнул дряхлому Трэну. – Во всем, за исключением твоих последних слов.

– Это правда, что наверху работает вентилятор? И что там прохладно?

Ма посмотрел на громаду высотки.

– Правда. Люди с калориями знают, как их потратить. И они поднимают для нас воду наверх, а мужчины играют роль балласта в лифте – вверх и вниз целый день, выполняя поручения Навозного Царя. – Он рассмеялся и налил еще виски, жестом приглашая Трэна присоединиться. – Но ты совершенно прав. На самом деле все это – ничто. Паршивое место. Впрочем, это не имеет значения. Завтра моя семья переезжает. Мы получили разрешение на жительство. Завтра, когда мне снова заплатят, мы уедем отсюда. Нам больше не нужны желтые карты. Не нужно будет платить лакеям Навозного Царя. Нет проблем с белыми кителями – все обговорено с министерством окружающей среды. Мы отдадим желтые карточки и станем тайцами. Иммигрантами. И не будем считаться инвазивным видом. – Он поднял свой стакан. – Вот почему я сегодня праздную.

Трэн нахмурился:

– Должно быть, ты доволен. – Он допил виски и со стуком поставил стакан на стол. – Только не забывай, что любой гвоздь следует забивать до конца.

Ма тряхнул головой и улыбнулся, от виски его глаза блестели.

– Бангкок не Малакка.

– Малакка не Бали. Они придут с мачете и пружинными пистолетами и наполнят нашими головами сточные канавы, а тела и кровь спустят по реке в Сингапур.

Ма пожал плечами:

– Все это осталось в прошлом. – Он махнул продавцу со сковородкой и заказал еще еды. – Мы должны создать себе дом здесь и сейчас.

– Ты думаешь, у тебя получится? Думаешь, белые кители не прибьют твою шкуру к дверям? Ты не в силах заставить их хорошо к нам относиться. Наша удача от нас отвернулась.

– Удача? И с каких это пор мистер Три Возможности стал суеверным?

Появился заказ Ма – сильно зажаренные крошечные крабы, соленые и горячие от масла, каждый не больше мизинца, которые тут же захрустели на зубах Ма и Трэна. Ма взял следующего краба и раскусил.

– Когда мистер Три Возможности превратился в слабака? Когда ты уволил меня, сказал, что я сам сотворил свою судьбу. А теперь говоришь, что у тебя ее не осталось? – Он сплюнул на тротуар. – Я видел пружинщиков с бо́льшим желанием жить, чем у тебя.

– Фанг пай.

– Нет! Это правда! Я знаю одну японскую пружинщицу, которая работает в баре, куда захаживает мой босс. – Ма наклонился вперед. – Она выглядит как настоящая женщина. И делает отвратительные вещи. – Он ухмыльнулся. – Когда ты на нее смотришь, член у тебя делается твердым как камень. Но ты не услышишь ее жалоб. Каждый белый китель в городе готов выложить денежки, чтобы завалить ее на метановом компосте, а она все еще в своем высотном доме, танцует каждый вечер перед зрителями, демонстрирует свое лишенное души тело.

– Это невозможно.

Ма пожал плечами:

– Говори что хочешь, но я ее видел. И она не голодает. Она получает плевки и деньги – и выживает. Ни белые кители, ни эдикты королевства, ни люди, ненавидящие японцев, ни религиозные фанатики не имеют ни малейшего значения; она танцует уже несколько месяцев.

– Но как такое возможно?

– Взятки? Может быть, какой-нибудь уродливый фаранг наслаждается, выкатываясь в ее грязи? Кто знает? Ни одна настоящая девушка не станет делать то, что вытворяет она. Твое сердце готово остановиться. Ты забываешь, что она пружинщица, когда смотришь на нее. – Он рассмеялся и взглянул на Трэна. – Не говори мне об удаче. Во всем королевстве нет такой удачи, которая помогла бы ей не сойти с ума. И мы знаем, что дело не в карме. У нее нет кармы.

Трэн лишь пожал плечами и забросил новую порцию крабов в рот.

Ма усмехнулся:

– Ты знаешь, что я прав. – Он опустошил стакан с виски и ударил им о стол. – Мы сами делаем свою удачу! Сами определяем судьбу. В общественном баре выступает пружинщица, а я получил работу у богатого фаранга, который без моей помощи не может найти собственную задницу! Конечно я прав! – Он плеснул в стакан еще виски. – Перестань жалеть себя и вылезай из своей норы. Чужеземных дьяволов не тревожит удача или судьба, посмотри, как они сумели к нам вернуться – словно вновь созданный вирус! Их не остановило даже Свертывание. Они будто новое вторжение чеширов. Они сами создают свою удачу! Я даже не уверен, существует ли у них карма. И если глупцы вроде фарангов способны добиться успеха, то мы, китайцы, не можем долго оставаться внизу. Мужчины сами строят свою судьбу, так ты заявил, когда увольнял меня. Ты сказал, что я сам виноват в своих проблемах и должен винить только себя.

Трэн посмотрел на Ма:

– Может быть, я смог бы работать в твоей компании. – Он улыбнулся, стараясь, чтобы Ма не услышал в его словах отчаяния. – Я бы мог делать деньги для твоего ленивого босса.

Ма слегка прикрыл глаза:

– Ну, это сложно. Трудно сказать что-то определенное.

Трэн понимал, что ему следует принять вежливый отказ и замолчать. Но хотя какая-то его часть содрогнулась от отвращения, продолжал:

– Может быть, тебе нужен помощник? Вести бухгалтерские книги? Я знаю язык дьяволов. Я ему научился, когда торговал с ними. Я могу быть полезным.

– Там и для меня работы едва хватает.

– Но если он так глуп, как ты утверждаешь…

– Глуп, да. Но не настолько, чтобы не заметить еще одно тело в офисе. Наши столы стоят почти вплотную. – Он показал жестами, как близко они расположены. – Думаешь, он не заметит худосочного кули, сидящего на корточках рядом с его компьютером?

– Ну тогда на фабрике?

Но Ма уже тряс головой:

– Я бы помог тебе, будь это в моих силах. Но реальной властью обладают союзы мегадонтов, и у фарангов нет доступа к союзам линейных обходчиков. И без обид, никто не поверит, что ты специалист по материаловедению. – Он снова покачал головой. – Нет, это невозможно.

– Любая работа. Я согласен даже дерьмо разгребать.

Но Ма затряс головой еще энергичнее, и Трэн наконец сумел взять под контроль свой язык и прервать словесный понос.

– Не имеет значения, не имеет значения. – Он заставил себя улыбнуться. – Уверен, что мне вскоре подвернется какая-нибудь работа. Меня это не тревожит. – Он взял бутылку виски и снова наполнил стакан Ма, вылив в него остатки, не обращая внимания на протесты Ма.

Трэн поднял свой стакан, чтобы выпить за молодого человека, сумевшего превзойти его во всех отношениях, а потом залпом осушил. Под столом почти невидимый чешир коснулся его костлявых ног, надеясь, что он будет настолько глуп, что уйдет, оставив на столе крошки.

* * *

Приближалось утро. Трэн бродил по улицам, пытаясь отыскать завтрак, который он не мог себе позволить. Он брел по рыночным переулкам, пахнущим рыбой, мягким зеленым кориандром и лимонным сорго. Здесь грудами лежали дурианы с кожурой, покрытой красной пузырчатой ржой. Сможет ли он украсть один? Их поверхность испещрили пятна, но внутри они были очень питательными. Сколько пузырчатой ржи может поглотить человек перед тем, как впадет в кому?

– Хочешь? Специальная цена. Пять за пять батов. Хорошо, да?

Эти слова пронзительно выкрикивала беззубая женщина, она улыбалась, показывая голые десны, и все повторяла:

– Пять за пять батов! Хорошо, да?

Она обращалась к нему на китайском, угадав их общие корни, хотя ей посчастливилось родиться в королевстве, а он имел несчастье осесть в Малайе. Китаянка из Чаочжоу, благословенно защищенная своим кланом и королем. Трэн с трудом сдерживал зависть.

– Скорее четыре за четыре. Или жизнь за смерть. Они заражены пузырчатой ржой.

Она недовольно махнула рукой:

– Пять за пять. Они еще хорошие. Лучше, чем хорошие. Их только что собрали. – Она взмахнула сверкающим мачете и разрубила дуриан пополам, продемонстрировав чистую желтую сердцевину. Одуряющий аромат свежего фрукта окутал их обоих. – Смотри! Внутри все чисто. Они безопасны.

– Я могу купить один.

Он не мог себе позволить ни одного фрукта, но не сумел промолчать. Было так приятно, когда его воспринимали в качестве покупателя. Все дело в костюме, сообразил Трэн. Братья Хван подняли его статус в глазах этой женщины. Она бы с ним не заговорила, если бы не костюм.

– Купи больше! Чем больше купишь, тем больше сэкономишь.

Он заставил себя улыбнуться, не зная, как закончить торговлю, которую не следовало начинать.

– Я старый худой человек. Мне не нужно так много.

– Старый и худой? Ешь больше. Стань толстым!

Она выпалила это не задумываясь, и оба рассмеялись. Трэн попытался придумать ответ, который мог поддержать дружеский настрой, но язык ему отказал. Она прочитала в его глазах беспомощность и покачала головой:

– О, дедушка. Для всех наступили трудные времена. Вас появилось слишком много, причем одновременно. Никто не думал, что здесь будет так плохо.

Трэн смущенно опустил голову:

– Я доставляю вам неудобства. Мне пора уйти.

– Подожди. – Она протянула ему половинку дуриана. – Возьми вот.

– Я не могу себе это позволить.

Она сделала нетерпеливый жест:

– Бери. Мне принесет удачу, если я помогу кому-то с моей прежней родины. – Она улыбнулась. – К тому же пузырчатая ржа не позволяет продавать их кому-то другому.

– Вы очень добры, Будда улыбается вам.

Но как только он взял подарок, в глаза снова бросилась огромная груда дурианов за спиной женщины. Они были аккуратно сложены, однако пятна и кровавые рубцы пузырчатой ржи никуда не делись. В точности как груда китайских голов в Малакке: открытые рты его жены и дочерей, мертвые взгляды укоряющих глаз. Он уронил дуриан, ударом ноги отбросил его прочь и принялся отчаянно тереть руки о пиджак, пытаясь избавиться от крови на ладонях.

– Ай, вы все испортите!

Трэн, едва расслышав крик женщины, отшатнулся от расквашенного дуриана, в ужасе глядя на его поверхность. Вывороченные наружу внутренности. Он отчаянно заозирался, понимая, что необходимо убраться подальше от толпы. Уйти от человеческого потока и подступавшего со всех сторон запаха дуриана, от которого к горлу подкатила тошнота. Он прижал руку ко рту и побежал, отталкивая других покупателей, пробиваясь сквозь толпу.

– Куда вы? Вернитесь! Хойлай![108] – Но слова женщины потонули в шуме.

Трэн пробивался сквозь толпу, расталкивал женщин с хозяйственными сумками, полными белых корней лотоса и пурпурных баклажанов, уворачивался от фермеров и их тарахтящих бамбуковых ручных тележек, протискивался мимо контейнеров с кальмарами и змееголовыми рыбами. Он метался по рынку, как убегающий вор, протискиваясь между людьми, спешил прочь, стараясь оказаться подальше от отсеченных голов своей семьи и соплеменников.

Он бежал все дальше и дальше.

Выскочил на одну из главных улиц города – Кароэн-Кранг-роуд – и окунулся в лучи яркого солнца и взвесь пылевидного помета. Мимо проносились велорикши. Вокруг высились пальмы и банановые деревья.

Внезапно паника, охватившая Трэна, сошла на нет. Он остановился, уперся ладонями в колени и попытался восстановить дыхание, проклиная собственную тупость. Глупец. Глупец. Если ты не будешь есть, то умрешь. Он выпрямился и хотел было повернуть обратно, но в сознании вновь возникла груда дурианов, и он побрел дальше, борясь с тошнотой. Трэн знал, что не сможет вернуться. Не сможет спокойно смотреть на кровавые груды. Он резко наклонился – живот скрутило, но изо рта потекла лишь слюна.

Он вытер рот рукавом костюма от братьев Хван, заставил себя выпрямиться и посмотрел на окружавшие его чужеземные лица. Море чужаков, называвших его фарангом, море, в котором он должен научиться плавать. Мысль об этом вызывала у него отвращение. Подумать только, ведь в Малакке, после двадцати поколений его клана, укоренившегося в городе, он был таким же незваным гостем! И история его уважаемого клана являлась лишь сноской в китайской экспансии, которая оказалась столь же преходящей, как ночная прохлада. Его народ был подобен горсти риса, случайно высыпанного на карту мира, а потом сброшенного прочь.

* * *

Поздно ночью Трэн разгружал фирменный редсилк «Ю-текс», приношение Картофельному богу. Удачная работа. Счастливый момент, хотя колени у него стали ватными и возникло ощущение, что скоро они перестанут подчиняться. Замечательная работа, хотя руки у него дрожали из-за необходимости ловить тяжелые мешки, когда их сбрасывали с мегадонтов. Сегодня ночью он получит не только деньги, но и возможность кое-что украсть из собранного урожая. Несмотря на то что картофель редсилк был мелким и его собрали слишком рано, чтобы избежать новой волны плесени скабис – четвертая генетическая мутация за последний год, – он все равно хорош. А то, что он такой крохотный, позволяло рассовывать картофелины по карманам.

Ху присел на корточки над ним, спуская картофель вниз. Могучие мегадонты перебирали ногами, дожидаясь конца разгрузки огромных фургонов, Трэн подхватывал мешки специальными крюками и опускал их на землю. Крюк, зацеп, короткое движение, спуск. Снова, снова и снова.

Он был не одинок в своей работе. Вокруг его лестницы толпились женщины из городских трущоб. Они тянули вверх руки и гладили каждый мешок, который он опускал на землю. Их пальцы ощупывали джутовую ткань мешков в поисках дыр или мелких прорех, рассчитывая получить подарок. Тысячи раз они благоговейно отслеживали пальцами линии швов и отходили в сторону только в те моменты, когда кули поднимали мешки и относили их к Картофельному богу.

После первого часа работы руки Трэна начали сильно дрожать. После трех часов он едва держался на ногах. Он раскачивался на шаткой лесенке, опуская каждый следующий мешок, тихонько стонал и тряс головой, чтобы избавиться от заливавшего глаза пота, и дожидался очередного мешка.

Ху посмотрел на него сверху:

– Ты в порядке?

Трэн бросил усталый взгляд через плечо. Картофельный бог наблюдал, считал мешки, которые относили на склад. Его глаза периодически обращались к фургонам и останавливались на Трэне. У него за спиной, в тени, молча стояли пятьдесят неудачников, и любой из них был более наблюдательным, чем Картофельный бог. Трэн выпрямился и потянулся вверх, чтобы принять следующий мешок, стараясь не думать о следивших за ним людях. Как вежливо они ждали. Как молчаливо. Как жадно.

– Я в порядке. В полном порядке.

Ху пожал плечами и столкнул следующий мешок с края фургона. Место у Ху было лучше, но Трэн ему не завидовал. Либо один, либо другой должен страдать. А эту работу нашел Ху и потому имел право на лучшее место. Он мог отдыхать перед тем, как столкнуть следующий мешок. Именно Ху позвал на эту работу Трэна – в противном случае сегодня вечером он остался бы без ужина. Все честно.

Трэн взял мешок, опустил его в лес ждущих женских рук, повернул и освободил крюк, сбросив мешок на землю. Его суставы становились все менее послушными, словно могли отказать в любой момент. От жары кружилась голова, но он боялся попросить малейшей отсрочки.

Еще один мешок с картофелем спускался вниз. Женские руки поднялись вверх, словно колышущиеся водоросли, они прикасались к ткани, щупали ее в надежде на счастливый случай. Он не мог их прогнать. Даже если он кричал на женщин, они все равно потом возвращались. Они были подобны чеширам и ничего не могли с собой поделать. Он сбросил мешок вниз и потянулся за следующим.

Когда Трэн захватил крюком очередной мешок, его лестница заскрипела и начала скользить, однако в последний момент зацепилась за край фургона и замерла. Трэн качнулся вместе с мешком, пытаясь сохранить равновесие. Руки тянулись к мешку, хватали его, гладили, тянули.

– Осторожно…

Лестница вновь заскользила, и Трэн рухнул вниз, точно камень. Женщины разбежались в стороны, а он ударился о землю, и колено полыхнуло острой болью. Мешок с картошкой лопнул. Трэн ужаснулся – что скажет Картофельный бог? Но вдруг услышал страшные крики и перекатился на спину. Фургон над ним содрогался и раскачивался, люди отчаянно вопили и разбегались. Мегадонт рванул вперед, и фургон закачался. Бамбуковые лестницы посыпались в разные стороны, ударяясь о тротуар с громким треском. Зверь развернулся, и фургон скользнул мимо Трэна, разбивая лестницы на куски. Он двигался с невероятной скоростью, хотя фургон все еще был сильно нагружен. Огромная пасть мегадонта распахнулась, и он взревел, но крик его был подобен человеческому воплю – в нем слышались страх и паника.

Ему тут же ответили другие мегадонты, и какофония их криков заполнила улицу. Мегадонт встал на задние ноги, его напор и сила были так велики, что постромки мгновенно лопнули, людей отбросило в сторону, и они посыпались на землю, точно цветы с вишневого дерева. Взбешенное животное снова поднялось на дыбы и ударило передними ногами фургон, который рухнул на бок. Фургон чудом не задел Трэна, промчавшись в дюймах от него.

Трэн попытался подняться, но нога его не слушалась. Фургон ударился о стену. Бамбук и тик затрещали и лопнули, фургон начал разваливаться, а мегадонт продолжал топтать его, пытаясь полностью освободиться от ненавистных пут. Трэн отполз в сторону от обломков, подтаскивая за собой бесполезную ногу. Вокруг что-то кричали, отдавали приказы, пытались взять животное под контроль, но Трэн даже не оглядывался. Он сосредоточился на камнях мостовой, прилагая все силы к тому, чтобы убраться в безопасное место. Нога отказывалась подчиняться. Казалось, она его ненавидела.

Наконец ему удалось добраться до спасительной стены, и он сумел встать.

«Я в порядке, – сказал он себе. – Все хорошо». Трэн осторожно ощупал ногу, перенес на нее вес. Она выдержала, и он не испытывал настоящей боли, во всяком случае пока.

– Мей венти. Мей венти, – прошептал он. – Никаких проблем. Просто трещина. Все в порядке.

Люди и мегадонт продолжали кричать, но Трэн видел лишь свое хрупкое старое колено. Он убрал руку от стены, сделал шаг, пробуя, выдержит ли нога его вес, и повалился наземь, точно кукла из театра теней, у которой вдруг провисли ниточки.

Стиснув зубы, он снова поднялся, оперся о стену и принялся массировать колено, наблюдая за бедламом вокруг. Люди набрасывали веревки на спину орущего мегадонта, и через некоторое время им удалось обездвижить его, для чего потребовалось более двух десятков мужчин.

Рама фургона была сломана, картофель рассыпался, и толстый слой пюре покрывал землю. Женщины ползали на коленях, торопливо шарили руками, дрались за раздавленные клубни, отскребали картофелины от мостовой. Часть их добычи была окрашена в красный цвет, но никто не обращал на это внимания. Они продолжали ползать. Красное пятно медленно расползалось, и вскоре в его центре появились мужские штаны.

Трэн нахмурился, вновь выпрямился и на здоровой ноге запрыгал к разбитому фургону, потом ухватился за сломанную раму и посмотрел вниз. Тело Ху было изувечено и покрыто пометом мегадонта и раздавленным картофелем. Теперь, когда Трэн оказался рядом, он увидел, что ноги сопротивляющегося животного покрыты красной кровью его друга. Кто-то звал врача, но без особой уверенности в голосе – так, старые привычки еще с тех времен, когда они не были желтобилетниками.

Трэн снова попытался перенести вес на колено, но потерпел неудачу. Однако на сей раз он успел ухватиться за бортик фургона и устоять. Он принялся двигать ногой так и сяк, чтобы понять, почему она подворачивается. Колено сгибалось, и он не испытывал сильной боли, но его вес оно не держало. Он попробовал еще раз – с тем же результатом.

После того как мегадонта удалось связать, порядок на месте разгрузки восстановили. Тело Ху оттащили в сторону, и чеширы собрались возле лужи его крови – мерцающие тени в свете метановых фонарей – и около раздавленного картофеля, на котором возникало все больше следов, сходящихся возле отброшенного в сторону тела Ху.

Трэн вздохнул. Так мы все уйдем. Мы умрем. Даже те, что принимают всевозможные снадобья и лекарства от старости, например пользуются высушенным пенисом тигра и поддерживают в себе силу, неизбежно отправятся в путешествие в ад. Он обещал сжечь деньги для Ху, чтобы облегчить его переход в загробную жизнь, но потом опомнился – теперь он уже совсем другой человек. И даже бумажные адские деньги ему недоступны.

Картофельный бог, растрепанный и рассерженный, подошел к Трэну:

– Ты еще можешь работать?

– Могу. – Трэн попытался сделать шаг вперед, но снова пошатнулся и ухватился за борт фургона.

Картофельный бог покачал головой:

– Я заплачу тебе за часы, которые ты отработал. – Он махнул молодому парню, раскрасневшемуся после укрощения мегадонта. – Ты! Ты действовал быстро. Отнеси оставшиеся мешки на склад.

Другие работники уже выстроились в цепочку и поднимали уцелевшие в фургоне мешки. Когда новый работник проходил мимо с мешком, он бросил быстрый взгляд на Трэна, но сразу же отвел глаза, стараясь скрыть облегчение из-за того, что Трэн не может работать.

Картофельный бог удовлетворенно кивнул и зашагал обратно к складу.

– Двойная плата! – крикнул Трэн в спину удаляющегося Картофельного бога. – Заплати мне вдвойне, я потерял из-за тебя ногу!

Менеджер обернулся и с жалостью посмотрел на Трэна, потом перевел взгляд на тело Ху и пожал плечами. Он с легкостью согласился. Ху не потребует компенсации.

* * *

Лучше умереть, ничего не чувствуя, чем ощущать каждый дюйм своего несчастного голодного тела. Трэн потратил все полученные за сломанную ногу деньги на бутылку виски «Меконг». Он стар и сломлен. Его род обрывается на нем: сыновья мертвы, рты дочерей давно исчезли. О его предках, живущих в подземном мире, больше некому заботиться, и никто не станет курить для них фимиам и предлагать им сладкий рис.

Как они должны его проклинать!

Он хромал, спотыкался и волок свое тело через знойные ночные улицы, одной рукой сжимая открытую бутылку, а другой опираясь на дверные проемы, стены и фонарные столбы, чтобы устоять на ногах. Иногда его колено слушалось, но временами отказывало полностью. Дюжину раз ему приходилось целовать мостовую.

Трэн сказал себе, что вышел на охоту, чтобы найти хоть какую-то еду. Но Бангкок – город нищих, к тому же по улицам не раз прошлись вороны, чеширы и дети. Если ему действительно повезет, он встретит белых кителей, и они отделают его так, что он потеряет сознание, возможно, отправят на встречу с прежним хозяином чудесного белого костюма от братьев Хван, который сейчас болтался на его высохшем теле. Последняя мысль показалась Трэну особенно привлекательной.

Океан виски плескался в пустом желудке, и ему было тепло и хорошо в первый раз со времен Казуса. Он пил, смеялся и звал белые кители, кричал, что они бумажные тигры, трахающие собак. Он хотел, чтобы они пришли за ним. Произносил слова, которые заставили бы патрульных немедленно его схватить, если бы они их услышали. Однако работники министерства окружающей среды ловили других желтобилетников, и Трэн бродил по зеленым улицам Бангкока в одиночестве.

Ну и ладно. Не имеет значения. Раз он не может найти белых кителей, чтобы они сделали свою работу, тогда он пойдет и утопится. Отправится к реке и бросится в ее грязные воды. Мысль о том, что течение отнесет его к океану, показалась Трэну привлекательной. Он закончит свой путь в пучине, как его клиперы. Он глотнул виски, потерял равновесие и снова оказался на земле, проклиная белые кители, зеленые повязки и влажные мачете.

Наконец ему удалось доползти до дверного проема, чтобы отдохнуть, с чудом уцелевшей бутылкой виски в дрожащей руке. Он прижал ее к груди, как последний кусочек бесценного нефрита, улыбаясь и тихо хихикая: виски уцелело. Он не хотел, чтобы итог его жизни разлетелся вдребезги на камнях мостовой.

Трэн сделал еще глоток. Над головой у него сияли звезды метановых фонарей. Отчаяние имеет цвет мерцающей зелени, почти бордовой в темноте ночи. Раньше зелень подразумевала такие вещи, как кориандр, шелк и нефрит, теперь же означала кровожадных мужчин с повязками патриотов и долгие голодные ночи, проведенные на свалках. Фонари мерцали. Целый город отчаяния.

По противоположной стороне улицы, стараясь держаться в тени, быстро перемещалась какая-то фигурка. Трэн наклонился вперед и прищурился. Сначала он решил, что это белый китель. Но нет, фигурка выглядела слишком испуганной и воровато оглядывалась. Это была женщина. Точнее, девушка. Симпатичное существо с аккуратным макияжем. Соблазнительная девушка, которая двигалась как-то рывками, словно…

Пружинщица!

Трэн усмехнулся, на его лице застыла довольная улыбка при виде противоестественного существа, крадущегося сквозь ночь. Заводная девушка. Пружинщица Ма Пинга. Искусственно созданная плоть.

Она скользила из одной тени в другую, опасаясь белых кителей даже сильнее, чем старый желтобилетник. Бездомный призрак ребенка, вырванный из естественной среды обитания и оказавшийся в городе, который презирал все, что она собой представляла: ее генетическое наследие, тех, кто ее создал, наконец – призрачное отсутствие души. Она бывала здесь каждую ночь, пока он рылся среди выброшенных дынных корок. Да, она была здесь, металась в душном и жарком мраке, пока он ускользал от патрулей. И, несмотря на все, выживала.

* * *

Трэн заставил себя выпрямиться, покачнулся, пьяный и ослабевший, и последовал за девушкой, одной рукой сжимая бутылку, другой опираясь о стену, когда его больная нога подламывалась. Какая глупая прихоть, но пружинщица полностью завладела его отуманенным виски воображением. Ему захотелось незаметно последовать за невероятным японским существом, незваной гостьей в чужой стране, еще более презираемой, чем он сам. Возможно, попытаться сорвать поцелуй. Быть может, защитить от ночных опасностей, делая вид, что он не жалкая скелетообразная карикатура на мужчину, а все еще тигр.

Пружинщица кралась по самым темным из переулков, мрак защищал от белых кителей, которые могли схватить ее и уничтожить прежде, чем она успела бы открыть рот. Чеширы мяукали, когда она проходила мимо, ощущая присутствие существа, еще более извращенного, чем они сами. Королевство было до такой степени наводнено болезнями и животными, монстрами, продуктами биоинженерии, что уже не могло за ними уследить. Они могли быть маленькими, как серая бахрома фагана, и огромными, как мегадонты. И пока королевство пыталось к ним адаптироваться, Трэн крался за пружинщицей, и оба были столь же инвазивными, как пузырчатая ржа, и столь же желанными.

Несмотря на резкость движений, девушка держалась совсем неплохо, и Трэн с трудом поспевал за ней. Его колени скрипели, и он стискивал зубы от боли, иногда падал со сдавленным криком, но упорно продолжал идти дальше. А пружинщица быстро ныряла в очередной сгусток темноты, ее дерганая походка показывала каждому, что она не человек, какой бы красивой ни была. Какой бы умной и сильной она ни выглядела, какой бы гладкой ни казалась ее кожа, она оставалась заводной куклой и должна была служить – каждое движение выдавало ее происхождение, каждый неровный шаг.

Наконец, когда Трэн решил, что ноги окончательно отказались ему подчиняться и он не может двигаться дальше, девушка остановилась у черной пасти разваливающегося высотного дома, башни столь же высокой и пришедшей в упадок, как та, где ночевал Трэн, еще одного осколка Экспансии. Откуда-то сверху доносились музыка и смех. В окнах верхнего этажа мелькали тени, озаренные красным светом, Трэн разглядел силуэты танцующих женщин, услышал громкие голоса мужчин и бой барабанов. Пружинщица исчезла внутри.

Каково это – войти в такое место? Без счета тратить баты и смотреть, как женщины танцуют и поют песни плоти… Трэн вдруг пожалел, что отдал последние деньги за виски. Именно здесь ему следовало умереть. В окружении плотских удовольствий, которых он лишился с тех пор, как потерял свою страну и жизнь. Он поджал губы и задумался. Возможно, удастся проникнуть туда обманом. Он все еще одет в костюм от братьев Хван. Может быть, он похож на джентльмена. Да! Он предпримет такую попытку, и если на его голову обрушится позор отказа, если он снова потеряет лицо, что с того? Очень скоро он будет мертв, а его тело поплывет по реке, чтобы присоединиться к сыновьям.

Трэн начал переходить улицу, но у него подломилось колено, и старик упал. Бутылку ему удалось спасти благодаря удаче, а отнюдь не ловкости, и остатки янтарной жидкости блестели в свете метановых фонарей. Он нахмурился и сел, потом отполз к дверному проему, решив сначала отдохнуть и прикончить виски. Пружинщица будет находиться там долго, ему хватит времени прийти в себя. А вот если он упадет снова, то уже лишится своей выпивки. Он поднес бутылку к губам и оперся усталой головой о стену здания. Ему требовалось немного отдышаться.

Из высотного дома донесся смех, и Трэн проснулся. Из темноты вышел мужчина, пьяный и довольный. За ним появились другие. Они хохотали, подталкивали друг друга и тащили за собой хихикающих женщин. Затем они двинулись в сторону велорикш, дожидавшихся богатых клиентов. Постепенно толпа рассосалась. Трэн наклонил бутылку и, сощурившись на свет фонаря, обнаружил, что она пуста.

Из пасти высотного дома появились еще двое мужчин. Первый – Ма Пинг. Второй – фаранг – мог быть только его боссом. Фаранг поднял руку, подзывая велорикшу, забрался в седло и помахал рукой на прощание. Пинг махнул в ответ, и в метановом свете блеснули золотые с бриллиантами часы. Часы Трэна. Его история. Фамильная реликвия Трэна сверкала в темноте, и он нахмурился, думая о том, как бы он хотел сорвать часы с запястья этого толстяка.

Рикша фаранга заскрипел несмазанной цепью велосипеда, снова послышался пьяный смех, и Ма Пинг остался одиноко стоять посреди улицы. Ма смеялся своим мыслям, очевидно раздумывая, не вернуться ли в бар, потом снова расхохотался, развернулся и зашагал через улицу в сторону Трэна.

Трэн сжался в тени, он не хотел, чтобы Ма обнаружил его в таком состоянии. Он больше не мог выносить унижений. Скорчившись в дверном проеме, Трэн смотрел, как Ма бредет по улице в поисках рикши. Но все рикши уже разъехались.

Золотые часы Ма вновь сверкнули в метановом свете.

И тут же из темноты материализовались трое мужчин, их кожа цвета красного дерева казалась почти черной в темноте, резко контрастируя с мятой белизной формы. Черные дубинки небрежно вращались на запястьях. Казалось, Ма сперва их не заметил.

Белые кители неспешно подошли к Ма.

– Что-то ты припозднился, – разнесся по пустой улице голос одного из них.

Ма пожал плечами и выдавил из себя натянутую улыбку:

– Ну, сейчас не так уж много времени.

Три белых кителя подошли ближе.

– Поздно для желтобилетника. Тебе следует сидеть дома. После наступления комендантского часа желтобилетникам не стоит рассчитывать на удачу. В особенности тем, кто гуляет с желтым золотом на запястье.

Ма поднял руки, пытаясь защититься.

– Я не желтобилетник!

– Но твой акцент говорит совсем о другом.

Ма засунул руки в карманы и начал там рыться.

– Правда, вы сейчас увидите. Посмотрите сами.

Белый китель подошел еще ближе:

– Разве я сказал, что ты можешь двигаться?

– Мои документы. Посмотрите…

– Вытащи руки из карманов!

– Посмотрите на мои печати!

– Руки!

В воздухе мелькнула черная дубинка. Ма закричал, схватившись за локоть, но на него обрушились новые удары. Ма присел на корточки, пытаясь защититься.

– Нимейд би! – выругался он.

Белые кители рассмеялись.

– А так говорят желтобилетники.

Один из них нанес быстрый удар дубинкой, и Ма с криком упал, сжимая ногу. Белые кители окружили его со всех сторон, один ткнул Ма в лицо, заставив его раскрыться, а потом провел дубинкой по груди, оставляя кровавую линию на рубашке.

– Его одежда лучше, чем у тебя, Тонгчай.

– Наверное, перебрался через границу с задницей, полной нефрита.

Один из них присел на корточки и посмотрел Ма в лицо:

– Это правда? Ты гадишь нефритом?

Ма отчаянно затряс головой, перевернулся на живот и попытался отползти. Изо рта у него потекла черная струйка крови. Одна нога бессильно волочилась сзади. Белый китель последовал за ним, толкнул ногой, разворачивая, и поставил ботинок на лицо поверженного человека. Остальные двое втянули в себя воздух и отошли на шаг. Избить человека – это одно…

– Саттипонг, нет.

Человек по имени Саттипонг обернулся к своим товарищам:

– Он ничто. Желтобилетники хуже пузырчатой ржи. Они являются сюда нищенствовать, расходуют еду, когда нам самим ее не хватает, а теперь еще и это. – Он пнул ногой запястье Ма. – Золото.

Ма застонал и попытался стащить часы с запястья.

– Возьмите. Вот. Пожалуйста! Возьмите…

– Они твои, чтобы отдавать, желтобилетник?

– Нет… не желтобилетник, – выдохнул Ма. – Пожалуйста. Не ваше министерство…

Его руки начали шарить в карманах под презрительным взглядом белого кителя. Он вытащил документы и помахал ими в ночном воздухе.

Саттипонг взял бумаги, посмотрел на них и наклонился к Ма:

– Думаешь, наши соплеменники нас не боятся?

Он швырнул бумаги на землю и молниеносно, словно кобра, начал наносить удары: один, два, три. Он действовал быстро и методично. Ма сжался в комок, пытаясь защититься. Саттипонг отступил назад, тяжело дыша, и махнул рукой своим спутникам.

– Научите его уважению.

Они с сомнением переглянулись, но потом, подбадриваемые Саттипонгом, начали вместе избивать Ма.

Еще несколько человек вышли из бара, но, увидев белую форму, тут же метнулись обратно. Белые кители остались одни. Если рядом и находились чьи-то наблюдающие глаза, они ничем себя не выдали. Наконец Саттипонг удовлетворенно вздохнул, опустился на корточки, снял антикварный «Ролекс» с руки Ма и плюнул ему в лицо, а потом махнул рукой своим соратникам. Они повернулись и зашагали прочь мимо затаившегося в тени Трэна. Тот, кого звали Тонгчай, оглянулся:

– Он может пожаловаться.

Саттипонг покачал головой, внимательно разглядывая «Ролекс».

– Он получил свой урок.

Их шаги смолкли в темноте. Из ночных кубов высотного дома снова начала доноситься музыка. На улице было тихо. Трэн долго смотрел по сторонам, проверяя, нет ли поблизости других охотников. Никакого движения. Казалось, город повернулся спиной к избитому малайскому китайцу, лежавшему на тротуаре. Наконец Трэн выбрался из тени и добрел до Ма Пинга.

Ма заметил его и поднял дрожащую руку:

– Помогите.

Он произнес эти слова на тайском, потом на чужеземном английском, наконец, на малайском, словно вернулся в детство. Тут он, казалось, узнал Трэна, и его глаза широко раскрылись. Он слабо улыбнулся разбитыми губами и заговорил на китайском, торговом языке их братства:

– Что ты здесь делаешь?

Трэн, глядя в разбитое лицо, присел рядом на корточки.

Ма закрыл глаза и попытался улыбнуться:

– Значит, ты мне поверил?

Его глаза опухли, кровь стекала с рассеченного лба.

– Да.

– Похоже, они сломали мне ногу. – Он попытался сесть, застонал и опустился на землю. Ма провел рукой по ребрам и ощупал щиколотку. – Я не могу идти. – Он втянул в себя воздух, коснувшись еще одной сломанной кости. – Ты был прав относительно белых кителей.

– Торчащий гвоздь следует забивать по самую шляпку.

Что-то в голосе Трэна заставило Ма поднять голову и посмотреть ему в лицо.

– Пожалуйста, я ведь тебя накормил! Найди мне рикшу.

Правая рука Ма скользнула к запястью, где еще совсем недавно были часы. Он пытался предложить сделку.

«Это судьба? – спросил себя Трэн. – Или удача? – Он поджал губы и задумался. – Неужели судьба привлекла белых кителей с их жуткими черными дубинками? Или удача помогла мне стать свидетелем падения Ма? Быть может, меня и Ма Пинга все еще ждет изменение кармы?»

Трэн смотрел на умоляющего Ма и вспоминал, как много жизней назад он уволил молодого клерка, устроил ему настоящую взбучку и предупредил, чтобы он никогда не возвращался. Но тогда он сам был великим человеком, а теперь стал совсем маленьким – таким же, как клерк, которого вышвырнул много лет назад. Даже, может быть, гораздо меньше клерка. Он завел руки под спину Ма и приподнял его.

– Спасибо тебе, – прошептал Ма. – Спасибо.

Трэн методично обшарил карманы Ма, проверяя баты, которые оставили белые кители. Ма застонал и выругался, когда Трэн неловко его повернул. Трэн пересчитал свою добычу. Мелочь, но для него целое состояние. Он спрятал монеты в карман.

Дыхание с хрипом вырывалось из груди Ма.

– Пожалуйста, найди рикшу. Ничего больше… – Он с трудом выговорил эти слова.

Трэн склонил голову и задумался, его инстинкты спорили друг с другом, потом он вздохнул и покачал головой:

– Человек сам творец своей судьбы – ты ведь говорил мне именно так? – Он натянуто улыбнулся. – Мои собственные надменные слова, повторенные дерзким молодым ртом.

Он снова тряхнул головой, ошеломленный своим прежним непомерным эго, разбил пустую бутылку о мостовую, и во все стороны полетели осколки стекла, сверкнув зеленью в метановом свете.

– Если бы я до сих пор был великим человеком… – Лицо Трэна исказила гримаса. – Но мы оба лишились прежних иллюзий. И я очень об этом сожалею.

Бросив последний взгляд на темную улицу, он вогнал острый край бутылки в горло Ма. Тот дернулся, и кровь хлынула на руку Трэна. Старик тут же отскочил назад, чтобы не испачкать костюм от братьев Хван. В легких Ма что-то клокотало, он потянулся к горлу, но рука безвольно упала на тротуар. Влажное хриплое дыхание стихло.

Трэн дрожал, его руки отчаянно тряслись. Он видел множество смертей, но сам не являлся их причиной. И вот Ма лежит перед ним, еще один малаец китайского происхождения, который должен винить в происшедшем только себя. Как и в прошлый раз. Трэн с трудом преодолел позыв к рвоте.

Он повернулся и пополз к спасительной темноте переулка, где осторожно поднялся на ноги и проверил больное колено. Казалось, оно готово было ему служить. На улице по-прежнему царила тишина. В ее эпицентре, словно груда мусора, лежало тело Ма – и никакого движения вокруг.

Трэн повернулся и захромал по улице, стараясь держаться рядом со стеной, ему часто приходилось на нее опираться, когда колено начинало отказывать. Так он прошел несколько кварталов, и вскоре метановые фонари стали гаснуть один за другим. Казалось, огромная рука движется вдоль улицы и лишает их жизни – по мере того как министерство общественных работ выключало газ. Улица погрузилась в полнейший мрак.

Когда Трэн наконец добрался до Саравонг-роуд, широкий проспект практически опустел. В звездном свете пара старых азиатских буйволов спокойно тащила фургон с резиновыми колесами. Ими управлял тощий фермер, который что-то бормотал себе под нос. Вопли совокупляющихся чеширов звенели в жарком ночном воздухе, но если не принимать это во внимание, вокруг царила тишина.

А потом сзади донесся скрип велосипедной цепи и шорох колес по булыжникам. Трэн обернулся, готовый к тому, что увидит мстительных белых кителей, но это был велорикша, догонявший его по темной улице. Трэн поднял руку, показывая недавно обретенный бат. Рикша притормозил. В лунном свете его тонкие конечности блестели от пота. Две одинаковых серьги украшали мочки ушей, две серебряных сферы в ночи.

– Вам куда?

Трэн испытующе взглянул в широкое лицо рикши – не охотник ли он, – но тот смотрел на бат в его руке. Трэн постарался отбросить паранойю и взобрался в седло.

– Фабрика фарангов. У реки.

Рикша с удивлением посмотрел через плечо:

– Все фабрики закрыты. Чтобы они работали по ночам, потребовалось бы слишком много энергии. Сейчас там темно.

– Не имеет значения. Завтра появится новая вакансия. Начнутся собеседования.

Рикша привстал на педалях.

– Ночью?

– Завтра утром. – Трэн устроился поудобнее. – Я не хочу опоздать.

Мягче[109]

По горло погрузившись в горячую воду, Джонатан Лилли изучал свою мертвую жену. Она колыхалась на дальнем конце ванны, мыльные пузыри венком обрамляли ее скандинавские черты. Светлые волосы прилипли к бледной коже. Полуприкрытые глаза уставились в потолок. Джонатан подвинулся, оттолкнув сплетенные ноги Пии, чтобы освободить себе место, и задумался, повлияет ли этот мирный момент между преступлением и признанием на приговор.

Он знал, что ему придется сдаться. Придется сообщить, что в денверском районе Конгресс-парка случилось неладное. Возможно, все будет не так уж страшно. Может, ему даже не придется слишком долго сидеть в тюрьме. Он читал где-то, что тем, кто разводит марихуану, дают намного больше, чем убийцам, и смутно помнил, что в законодательстве имеется лазейка на случай нечаянной смерти. Было ли это непредумышленным убийством? Убийством второй степени? Он помешал мыльные пузыри, размышляя. Нужно справиться в Гугле.

Когда он прижал подушку к лицу Пии, та совсем не сопротивлялась. Кажется, даже усмехнулась. Пробормотала что-то из-под хлопкового груза. «Прекрати» или «слезай». А может, сообщила, что ему все равно придется мыть посуду. Вот о чем они спорили: о тарелках, оставшихся в раковине с прошлого вечера.

Она перекатилась и сказала: «Вчера ты забыл вымыть тарелки» – и легонько ткнула его локтем. Слабый удар, чтобы он пошевеливался. Слова. Локоть. После чего он прижал подушку к ее лицу, а она подняла руки, несильно отталкивая его, побуждая отпустить, и это было шуткой.

Даже он так думал.

Он собирался убрать подушку, засмеяться и отправиться мыть тарелки. И на какое-то хрупкое, кристально прозрачное мгновение это показалось возможным. Лиловый запах сирени сочился в приоткрытые окна, снаружи гудели пчелы, ленивые воскресные солнечные лучи струились сквозь щели в жалюзи. За одно мгновение они прожили множество жизней. Посмеялись над случившимся и отправились за яйцами по-бенедиктински в «Ле сентрал»; прожили еще пятнадцать лет в браке и развелись; родили четверых детей и поспорили, какое имя лучше, Мило или Алистер; Пия оказалась лесбиянкой, но они с этим справились; у него случилась интрижка, но они и с этим справились; она посадила на заднем дворе подсолнухи, помидоры и цукини, а он в понедельник пошел на работу и получил повышение.

Он действительно собирался снять подушку с ее лица.

Но потом Пия начала бороться, и кричать, и колотить его кулаками – и дети, помидоры и «Ле сентрал» вместе с сотнями других будущих разлетелись, словно семена одуванчика, а Джонатан внезапно понял, что не может ее отпустить. Подняв подушку, он бы не вынес боли и ужаса в серых глазах жены, не вынес отраженной в них жуткой версии самого себя, а потому навалился всем весом на сопротивляющееся тело, прижал подушку к ее лицу и отправил жену в ад.

Она извивалась и дергалась. Ее ногти поцарапали ему щеку. Ее тело выгибалось. Она чуть не выскользнула из-под него, будто угорь, но он снова прижал ее и приглушил крики подушкой, пока она пыталась выцарапать ему глаза. Он отвернулся и подставил ей шею. Она билась, как рыба, но не могла справиться с ним, и внезапно его начал разбирать смех. Он побеждал. В кои-то веки действительно побеждал!

Ее руки хлестали по его лицу и подушке – инстинктивно, панически, бездумно. Прерывистый кашель слышался сквозь пух. Ее грудь конвульсивно подергивалась в попытках набрать воздуха. Ногти задели его ухо. Она утрачивала координацию. Перестала выгибаться. Ее тело по-прежнему дергалось, но теперь удерживать его было несложно. Сохранилась лишь мышечная память борьбы. Он прижал подушку крепче, используя для убийства весь свой вес. Ее руки прекратили царапать. Вернулись к подушке-душителю и нежно коснулись ее. Вопрошающе погладили. Словно были парой самостоятельных созданий, бледными бабочками, желавшими отыскать причину страданий своего владельца. Двумя тупыми насекомыми, жаждавшими понять природу нарушения проходимости дыхательных путей.

Снаружи ожила газонокосилка и вгрызлась в весеннюю зелень. Запел жаворонок. Тело Пии обмякло, руки упали. Яркий солнечный луч лениво скользил по ее светлым волосам, вылезшим из-под подушки и раскинувшимся по простыне. Джонатан почувствовал теплую влагу – ее мочевой пузырь опорожнился.

Еще одна газонокосилка подала голос.

* * *

Белые мыльные пузыри закружились, приоткрыв розовый сосок Пии. Джонатан зачерпнул горсть хрустящей пены и аккуратно положил жене на грудь, прикрыв ее. Он использовал полбутылки увлажняющей жидкости для ванны, но пузыри продолжали исчезать, обнажая тело жены, которое становилось все бледнее по мере того, как кровь застывала в конечностях. Глаза Пии смотрели в пустое пространство потолка, на то, на что обычно смотрят мертвые люди.

Серые глаза. Во время первой встречи они показались ему жутковатыми. К тому же времени, когда женился на ней, глаза начали ему нравиться. А теперь снова стали жутковатыми, полуприкрытыми, уставившимися в пустоту. Он хотел наклониться и опустить веки, но боялся, что трупное окоченение заставит их снова распахнуться. Боялся, что, когда он попробует их закрыть, она уставится на него. Джонатан поежился. Он знал, что принимать ванну с мертвой женой – это ненормально, но не хотел оставлять ее. Хотел по-прежнему быть рядом. Он обмывал ее испачканное смертью тело, и неожиданно ему показалось, что влезть к ней – самый правильный, самый своевременный поступок. Что он должен попросить прощения, залезть в переполненную ванну и присоединиться к Пие в последнем омовении. Вот почему он сидел в остывающей ванне с холодеющим трупом, и последствия подавленной агрессии тяжело опускались на его плечи.

Он винил весеннее солнце.

Если бы стояла пасмурная погода, сейчас Пия составляла бы список покупок, а не лежала в ванне с мужем-убийцей, прижавшись коченеющими ногами к стенке.

Она никогда не любила принимать совместные ванны. Не любила, если кто-то вторгался в ее личное пространство. Это было ее собственное тихое время. Время, чтобы забыть неприятности отдела закупок, который вечно не мог разобраться с финансовыми приоритетами. Время закрыть глаза и полностью расслабиться. Он это уважал. Так же, как уважал ее любовь к амишским лоскутным одеялам на кровати, и к фотографиям дикой природы на стенах, и патологическую ненависть к авокадо. Но вот куда это их привело: в ванну, которой она не любила делиться, и кровь Пии приливала к заднице, а лицо норовило погрузиться под воду, так что ему приходилось снова усаживать ее, поднимать из пены на поверхность, словно кита, и всякий раз, когда ее лицо появлялось среди пузырей, он ждал, что она сделает вдох и спросит, какого черта он так долго держал ее под водой.

Солнце! После стольких месяцев зимней серости и весенней мороси неожиданно потеплело. Вот в чем причина: зазеленели вязы, распустилась лиловая сирень, и после стольких лет покорных посещений работы, и женитьбы, и домовладения, и замены масла он проснулся утром, которое было пронизано возможностями. Он проснулся с улыбкой.

В последний раз он ощущал себя таким живым в пятом классе, когда на потертом голубом велосипеде ВМХ носился по улицам, перепрыгивая бордюры и воруя хромированные колпачки с ниппелей байков, тратя все свои деньги на шоколадные батончики, конфеты и жвачку в «Севен-элевен».

А потом Пия повернулась и ткнула в него локтем и напомнила, что он забыл помыть посуду.

Джонатан помешал воду в ванне. Их обнаженные тела шли зыбью под опадающими хлопьями пены: его – розовое, ее – постепенно бледнеющее. Он высунулся из ванны, оттолкнув Пию, в результате чего она почти полностью погрузилась в воду, и дотянулся до увлажняющей жидкости. Поднял бутылочку над головой и вылил ее содержимое – все без остатка – в воду. Вязкая изумрудная струя запуталась в ногах Пии. «Эссенция зеленого чая: восстановление кожи. Экстракты алоэ, огурца и зеленого чая. Снимает напряжение, смягчает и увлажняет кожу. Поднимает настроение». Он швырнул пустую бутылочку на пол и снова включил воду. Кипяток хлынул ему на плечи, заполняя ванну и журча в сточном отверстии. Он откинулся назад и закрыл глаза.

Наверное, это вполне вписывалось в некую модель домашнего насилия, в какую-то статистическую карту. ФБР вело статистику: убийство каждые двадцать минут, изнасилование – каждые пятнадцать, магазинная кража – каждые тридцать секунд. Чтобы статистика работала, время от времени кому-то приходилось убивать свою жену. Просто сейчас эта обязанность пала на него. Статистическая обязанность. На работе он ожидал определенной нестабильности от серверов, аппаратуры и программного обеспечения, которые использовали написанные им приложения. Он строил планы в соответствии с этим ожиданием. Совсем как ФБР. Дерьмо случается. Пока его друзья наслаждались последними деньками весеннего лыжного сезона в Колорадо или ехали в «Хоум дэпоу» за реконструкционными проектами, он выполнял статистические обязательства.

С того места, где он сидел, был виден кусочек синего неба в окне ванной под потолком. Оптимистически синего, пронизанного ликующим солнечным светом. Он всего лишь хотел использовать этот свет для чего-то приятного. Отправиться на пробежку. Или покататься на велосипеде. Или почитать книгу после позднего завтрака. А потом Пия сказала, что нужно вымыть посуду, и все его мысли заполнили жирная форма от лазаньи, грязные горшочки от соуса, покрывшиеся пленкой винные бокалы, усыпанная крошками хлебная доска и посудомоечная машина, которую он тоже забыл включить, а следовательно, придется мыть посуду вручную. Посуда же навела его на мысли о налогах, и пятнадцатое апреля надвинулось, словно танк. Ему следовало поговорить с консультантом по инвестициям насчет четырехсот одной тысячи, но сегодня воскресенье и ничего нельзя сделать, а в понедельник он наверняка забудет об этом. Это же, в свою очередь, вызвало в памяти счета за телефон и электричество, которые он забыл отправить, и ему давно следовало перейти на прямой депозит, что он постоянно откладывал, а теперь, вероятно, придется платить за обслуживание, и его ноутбук валялся на полу в гостиной, где он его бросил, – медвежий капкан учетного рабочего времени, готовый вцепиться своими челюстями ему в ногу. Проект «Астаи нетворкс» отказывался компилироваться, а показ был назначен на одиннадцать утра понедельника, и он понятия не имел, почему программа не желала работать.

В последнее время он наблюдал за баристами в «Старбаксе», мечтая оказаться на их месте. Толл, гранде, латте, капучино, скинни – что угодно. В этом нет ничего сложного. А уходя с работы в конце дня, ты можешь ни о чем не думать. Кому какое дело до того, что они продают дерьмо за деньги? По крайней мере, им не приходится тревожиться насчет налогов. Налоги. А убийцы платят налоги? Что теперь будут делать налоговики, арестуют его?

При мысли об аресте Джонатан нахмурился. Следует позвонить в полицию. Или хотя бы матери Пии. Может, набрать 911? Но ведь номер предназначен для чрезвычайных ситуаций. И хотя убийство являлось чрезвычайной ситуацией, это неторопливое погружение ею не было. Он посмотрел на мертвое тело Пии. Он должен плакать. Должен переживать из-за нее. Или хотя бы из-за себя. Джонатан прижал мокрые кулаки к глазам и подождал, но слезы не появились.

Почему я не могу плакать?

Она мертва. Мертвее некуда. Ты убил Пию. И все, что было с ней связано. Она уже не наденет ту красно-синюю цыганскую юбку, которую ты купил для нее в Сан-Франциско. Больше никогда не попросит щенка немецкой овчарки. Не позвонит матери и не будет три часа обсуждать, что лучше посадить на заднем дворе – желудевую тыкву или цуккини.

Он продолжил список вещей, которых Пия никогда не сделает: больше никаких лекций о пользе зубной нити, никаких прогулок рука об руку после кино, никакого жевательного мармелада и чтения в постели… Но все это казалось фарсом, совсем как слезы. Игрой на публику, на случай, если Бог наблюдает.

Джонатан отвел кулаки от глаз и посмотрел в потолок. Это был несчастный случай. Закрыл глаза и сосредоточился на Боге, каким бы тот ни был – белобородым стариком, толстой женщиной, Геей, как в некоторых книгах Пии, упитанным Буддой, которым она увлекалась во время приступов интереса к медитации.

Я не собирался убивать ее. Правда. Ты ведь знаешь об этом. Я не хотел убивать ее. Прости меня, Отец, ибо я согрешил…

Он сдался. Он чувствовал себя точно так же, когда его поймали на краже конфет в «Севен-элевен». Тогда он сделал вид, что плачет. Сделал вид, что ему не все равно, совершенно неискренне, желая, чтобы никто не заметил свисавшую из его кармана ленту «Пез». Джонатан знал, что должен что-то ощущать. И проклятье, так оно и было. Он не думал, что Пия заслужила смерть с подушкой на лице и дерьмом на трусиках. Он хотел обвинить ее в нытье, но понимал, что вина лежит на нем. Однако по большей части он испытывал… что?

Злость?

Печаль?

Затравленность?

Безысходность без надежды на искупление?

Он усмехнулся про себя. Последняя банальность удалась.

Главным образом он испытывал изумление. Потрясение от перемен, опрокинувших его мир: жизнь без жены, и налогов, и дедлайна утром в понедельник. «Я убийца».

Он снова примерил на себя эту мысль, произнес вслух:

– Я убийца.

Попытался придать ей какое-то значение, помимо того, что теперь ему не придется возиться с посудой.

В переднюю дверь постучали.

Моргнув, Джонатан вернулся к реальности: к мертвой жене, трущейся о его бедро, и остывающей воде. Его руки сморщились от пребывания в ванне. Как долго он в ней сидел? Стук раздался снова, на этот раз громче. Удары, настойчивые и властные. Так стучит полиция.

Джонатан выскочил из ванны и помчался к окну, разбрызгивая капли, чтобы выглянуть сквозь жалюзи. Он ожидал увидеть полицейские машины со сверкающими красно-синими мигалками и столпившихся перед своими домами соседей, наблюдающих, как у них на глазах, на тихой тенистой улице, разворачивается драма. Убийство в пригороде Денвера. Но увидел он лишь свою соседку, Габриэллу Робертс. Гэбби. Гиперактивную неутомимую девицу, которая, как Джонатан надеялся, рано или поздно все же сломается под гнетом повседневных разочарований.

Она бесила его летними велосипедными прогулками по горам, зимними вылазками со сноубордом, нескончаемым потоком проектов по перепланировке дома и очевидной любовью к работе, имевшей какое-то отношение к связям с клиентами в сфере телекоммуникаций. Работе, которая должна была бы убивать душу, а вместо этого приносила Гэбби удовольствие.

Она стояла на крыльце, нахмурив лоб, собранные в конский хвост волосы прыгали у нее за спиной. Наклонилась и вновь постучала, переступая ногами под какой-то техно-ритм, который слышала она одна. На Гэбби были шорты и потная футболка с надписью: «Марафонцы живут дольше», а также испачканные кожаные перчатки.

Джонатан поморщился. Значит, очередная перепланировка. Несколько лет назад, жарким летним днем, он помог ей перенести плитняк на задний двор, чуть не лишившись при этом жизни. Пия помассировала ему спину и напомнила, что он не обязан откликаться на все просьбы, но когда Гэбби появилась у дверей, он просто не знал, как ей отказать. И теперь она явилась снова.

Неужели она не может просто остановиться и хотя бы один день ничего не делать? И почему именно сейчас, когда тело Пии плавает в ванне всего в двадцати футах отсюда? Как ему утихомирить Гэбби? Прикончить ее за компанию? И каким же образом? Подушка тут явно не поможет – Гэбби была спортивной особой. Проклятье, возможно, она сильнее его. Тогда кухонный нож? Если ему удастся заманить ее на кухню прежде, чем она увидит Пию в ванне, он сможет перерезать ей горло. Она этого не ожидает…

Джонатан отогнал дурную мысль. Он не хотел убивать Гэбби, не нуждался в горах тел и реках крови. Он хотел, чтобы все закончилось. Он просто расскажет Гэбби, что произошло, она убежит с громкими воплями и вызовет полицию, а он подождет на переднем крыльце. Проблема решена. Они найдут его сидящим в халате, а Пию – мокнущей в ванне, и он отправится в тюрьму за убийство первой, второй, третьей или четвертой степени, а соседи получат свой спектакль.

Они казались такой замечательной парой.

Но они были такими милыми.

Они присматривали за нашими кошками, когда в прошлом году мы ездили в Белиз.

Ладно. Банное время закончилось. Снова началась реальная жизнь. Пора выйти на танцпол. Джонатан нашел халат и спустился вниз как раз в тот момент, когда Гэбби снова принялась колотить в дверь.

– Привет, Джон! – заулыбалась она, когда он открыл дверь. – Не хотела будить тебя. Ленивое воскресенье?

– Я только что убил свою жену.

– Одолжишь лопату? Моя сломалась.

Джонатан уставился на нее. Гэбби подпрыгивала от нетерпения.

Он признался или нет? Вроде бы да. Однако Гэбби не бежала прочь и не звала копов. Она полностью нарушала сценарий, прыгая с пятки на пятку и выжидающе глядя на него, словно золотистый ретривер. Джонатан мысленно повторил диалог. Она не услышала? Или он этого не говорил?

– Выглядишь уставшим. Ночка удалась? – спросила Гэбби.

Джонатан попытался признаться снова, но слова застряли в горле. Быть может, он и не произносил их. Может, только подумал. Он потер глаза.

– Зачем ты, говоришь, пришла?

– У меня сломалась лопата. Можно позаимствовать вашу?

– Ты сломала лопату?

– Не специально. Я пыталась выкорчевать камень на заднем дворе, и ручка сломалась.

«Я убил свою жену. Она плавает в ванне в этот самый момент. Ты можешь вызвать мне копов? Я никак не решу, куда звонить, „девять-один-один“ или по основному номеру полицейского отделения. Или стоит дождаться понедельника и сначала позвонить адвокату? Как ты думаешь?» В конце концов он сказал:

– Пия держит лопату в сарае. Хочешь, чтобы я ее принес?

– Было бы здорово. А где Пия?

– В ванне.

Кажется, Гэбби только сейчас заметила халат Джонатана. Ее глаза расширились.

– Ой. Прости. Я не хотела…

– Это не то, о чем ты подумала.

Гэбби смущенно отмахнулась и отступила от двери.

– Не надо было вламываться к вам. Мне сперва следовало позвонить. Я не хотела мешать. Могу взять лопату сама, если скажешь, где она лежит.

– Э-э-э, хорошо. Можешь зайти через боковую калитку. Она в сарае, висит рядом с дверью.

Почему он не расставил все по своим местам? Для чего продолжил игру, изображая из себя человека, которым был несколько часов назад?

– Спасибо огромное. Извини за вторжение.

Гэбби развернулась и спустилась по ступенькам, оставив Джонатана стоять в дверном проеме. Он закрыл дверь. Хвостик Гэбби мелькнул в окне гостиной – она пробиралась на задний двор. Джонатан побрел обратно в ванную и уселся на край унитаза. Пия продолжала плавать.

– Никому нет дела, милая.

Он изучил окоченевшее тело и открыл кран, чтобы добавить горячей воды. Поднялся пар. Джонатан покачал головой, глядя, как вода течет в ванну.

– Всем плевать.

Люди умирали постоянно. И тем не менее живые занимались своими делами, совершали покупки и выкапывали камни на задних дворах.

Жизнь продолжалась. Снаружи по-прежнему сияло солнце, и пахло сиренью, и был прекрасный день, и ему больше никогда в жизни не придется заполнять налоговую декларацию. Джонатан выключил воду. Его мышцы покалывало от нерастраченной энергии, как у нервного подростка, жаждущего солнца и действия. Это действительно был прекрасный день для пробежки.

* * *

Джонатан обнаружил, что в том, чтобы полностью разрушить собственную жизнь, есть приятный момент: наконец-то он получил возможность наслаждаться ею. Пробегая мимо соседей, маша им рукой и выкрикивая приветствия, он размышлял о том, как мало они понимали в великолепии этого теплого весеннего дня. День оказался в тысячу раз лучше, чем он мог предположить, проснувшись утром. Последний день свободы был намного чудеснее миллиона дней рутины. Невинным солнечные дни ни к чему. Он бежал, купаясь в теплом весеннем воздухе. Останавливался перед каждым знаком «Стоп», гарцуя на месте, упиваясь миром, в котором не изменилось ничего, кроме места Джонатана в нем.

Он словно вышел на пробежку впервые в жизни. Он ощущал каждое сладкое дуновение ветерка, обонял аромат каждого цветка и отыскивал взглядом каждого доброго человека – и все люди были прекрасны, и по каждому он отчаянно скучал. Он наблюдал за ними из невероятной дали – и тем не менее видел их с удивительной ясностью, будто смотрел в мощный телескоп с поверхности Марса.

Он бежал, и бежал, и потел, и ловил ртом воздух, и отдыхал, и бежал дальше – и любил все это. Возможно, именно так чувствовали себя буддисты. Возможно, именно к этому стремилась Пия в своих медитациях. К этому срединному чувству, этому знанию, что все преходяще, все искрометно и недолговечно. Быть может, этого вообще никогда бы не существовало, если бы не внезапная ностальгическая любовь, вызванная предстоящей потерей. Господи, как чудесно было бежать! Просто работать каждым мускулом и чувствовать удары ног о мостовую, видеть деревья с новорожденными светящимися зелеными листьями и в кои-то веки ощущать, что осознаёшь все до крохи.

Он ждал, что кто-нибудь заметит случившуюся в нем перемену, поймет, что он убийца, но этого не произошло. Он заглянул в «Севен-элевен» и купил бутылку «Гаторейда», с улыбкой забрал у кассира сдачу, думая: «Я убийца. Этим утром я задушил свою жену». Однако старик-кассир не увидел алую букву «У» на челе Джонатана.

На самом деле, заглатывая зеленый электролит, он внезапно почувствовал, что почти не отличается от этого милого человека за кассой, в оранжевом жилете с логотипом магазина на спине. Ему казалось, что он мог бы пригласить сморщенного кассира к себе домой, где они достали бы из холодильника пару бутылок эля «Фэт тайр» или, если бы старик предпочел что-нибудь полегче, «Пабст блу риббон», открыли бы водянистое пиво и отправились на задний двор, где улеглись бы на траву, впитывая солнечный свет, и в какой-то момент Джонатан невзначай упомянул бы, что его мертвая жена мокнет в ванне, а старик кивнул бы и ответил: «Да, примерно так же я поступил со своей. Можно взглянуть?»

И они вернулись бы в дом и встали в дверном проеме ванной, изучая кувшинку Джонатана, и кассир кивнул бы задумчиво своей седой головой и предположил, что, вероятно, она желала бы быть похороненной на заднем дворе, в своем саду.

В конце концов, именно этого хотела его собственная жена, а она целыми днями пропадала в саду.

* * *

В понедельник Джонатан опустошил свои банковские и пенсионные счета и перевел все в наличные – толстые пачки пятидесяти– и стодолларовых купюр, которые засунул в курьерскую сумку. Он вышел из банка, неся $112 398. Его сбережения за всю жизнь. Воздаяния за грехи. Доходы от аккуратного финансового планирования. Сотрудница банка спросила, не разводится ли он, и Джонатан, покраснев, кивнул, но она спокойно позволила ему очистить счета и, кажется, сочла забавным, что он оставляет свою жену с носом. Он чуть не позвал ее на свидание, но потом вспомнил причину, по которой она выкладывала перед ним стопки наличных.

Придя домой, Джонатан бросил сумку на диван и отнес телефон в ванную, чтобы посидеть с Пией, пока будет выгадывать время. Он позвонил на работу и сказал, что у его жены семейные проблемы и ему нужен отгул. Очень жаль, что так получилось с «Астаи». Вероятно, Наим с этим разберется. Он сообщил нескольким из их с Пией общих друзей, что у Пии семейные неприятности и она улетела в Иллинойс. Позвонил жене на работу и сказал, что она выйдет на связь, как только узнает, какой продолжительности внеочередной отпуск ей требуется. Поболтал с родителями Пии и упомянул, что решил сделать ей сюрприз в виде неожиданных каникул в честь их годовщины, а телефонная связь в Турции ненадежная. Каждый разговор пресекал возможные дружеские расспросы. И растягивал время между подозрением и раскрытием.

Твердость собственного голоса удивила его. Было трудно нервничать, когда худшее уже произошло. Он купил себе и Пие билеты на самолет в Камбоджу, который отбывал через месяц. Из Ванкувера, чтобы немного запутать след. А закончив, смешал себе джин с тоником и в последний раз окунулся вместе с Пией. Она начала пахнуть – это гнили ее кишки и бродили газы в животе. Результат воздействия горячей воды на мертвую плоть. Но он все равно посидел с ней и извинился, как мог, за то, что перекраивает свою жизнь посредством ее трупа. Потом он пошел к Гэбби и забрал свою лопату.

При свете уличных фонарей он похоронил Пию на заднем дворе в ее саду. Оставил полиции записку, в которой в общих чертах объяснял, что произошло, и просил прощения, чтобы, когда его наконец поймают и он предстанет перед безликим судом, его простили и дали меньший срок, чем тем, кто выращивает марихуану. Он разбросал по холмику земли семена подсолнуха, ипомеи и мака и подумал, что кассиру из «Севен-элевен» это пришлось бы по душе.

Ночью он пересек горы. Он размышлял, перешел ли черту между непредумышленным убийством и убийством второй или первой степени, но это его не слишком волновало. Путешествие – вот что ему требовалось. Долгие каникулы перед еще более долгим тюремным сроком. На самом деле это не слишком отличалось от перемены работы. Небольшой отдых, прежде чем взяться за новое дело.

В Лас-Вегасе он продал свою машину за пять тысяч наличными, прикинувшись игроманом, пытавшимся ухватить удачу за хвост. Затем свернул с дороги и направился к федеральной автостраде, ведущей в огромный мир.

Он встал на пустынном въезде на автостраду и поднял большой палец. Подумал, как долго будет хранить его удача, и обнаружил, что его это не слишком волнует. Он не понимал, как мог когда-то тревожиться о такой мелочи, как размещение четырехсот одной тысячи. Он был на пути в Мексику, где солнце, и песок, и приятная музыка, и… кто знает? Быть может, его поймают. А может, он просто растворится в своей странной новой жизни.

Однажды Джонатан прочел, что японские самураи жили так, словно уже умерли. Но он сомневался, что они действительно имели представление о том, на что это похоже. Стоя рядом с раскаленной невадской автострадой, овеваемый песчанистыми ветрами пустыни и огромных трейлеров, проносящихся мимо, он подумал, что, кажется, начинает понимать.

К тому времени, когда Джонатан собрался вытащить Пию из ванны и похоронить, он опасался, что она развалится на куски. Его мать любила повторять, что, если просидеть в ванне слишком долго, можно съежиться и исчезнуть. Однако Пия уцелела, хотя и провела в воде несколько дней. Она умерла, но осталась собой. А он был жив, но стал другим.

На пандус въехал спортивный «RAV-4». Пронесся мимо белой кометой, затем внезапно притормозил и остановился на обочине. Джонатан потрусил к машине, курьерская сумка с наличными колотила его по бедру. Открыл дверь маленького внедорожника. Парень в мятой ковбойской шляпе посмотрел на него сквозь зеркальные солнцезащитные очки:

– Куда едем?

– В Сан-Диего.

– Заплатишь за бензин?

Джонатан не смог сдержать ухмылку:

– Да, полагаю, с этим проблем не возникнет.

Парень махнул ему садиться, вдавил педаль газа в пол и вырулил на шоссе.

– Зачем тебе в Сан-Диего?

– Вообще-то, я направляюсь в Мексику. Туда, где есть пляжи.

– Я еду в Кабо на весенние каникулы. Планирую нажираться, тискать сиськи и заделаться настоящим туземцем.

– Звучит неплохо.

– Да, мужик. Это будет круто.

Парень врубил музыку и выехал на полосу обгона, проносясь мимо трейлеров и припозднившихся туристов, спешащих из Вегаса в Лос-Анджелес.

Джонатан открыл окно, откинул спинку сиденья и закрыл глаза под вопли стереосистемы и крики парня, рассказывавшего, что он со своим скейтбордом хочет попасть на видео, и что в Мексике он планирует основательно потрахаться, и что суперскую траву там можно купить за бесценок.

Проносились мили. Джонатан позволил себе расслабиться и снова подумать о Пие. Вытаскивая жену из ванны, он поразился, какой мягкой стала ее кожа.

Когда он женится в следующий раз, тоже постарается быть мягче.

Помпа номер шесть[110]

Первым, что я увидел в четверг утром, когда вошел на кухню, была оттопыренная задница Мэгги. Не самый плохой способ проснуться. У нее хорошая фигура, она держит себя в форме, так что утренний вид на ее очаровательную попку, обтянутую ажурной черной ночной рубашкой, – в общем и целом отличное начало нового дня.

Вот только голову она засунула в духовку. И вся кухня пропахла газом. А в руке у нее была зажигалка с голубым пламенем высотой шесть дюймов, которой она размахивала в духовке, словно на рок-концерте.

– Господи Иисусе, Мэгги! Какого черта ты творишь?

Я прыжком пересек кухню, схватил ее за ночную рубашку и с силой дернул. Голова Мэгги оказалась на свободе, по пути ударившись о плиту. Загремели сковородки, зажигалка упала и закончила свой путь в углу.

– О-у-у-у-у! – Мэгги схватилась за голову. – О-у-у-у-у! – Она развернулась и ударила меня по лицу. – Зачем ты это сделал?

Ее ногти проскребли по моей щеке и нацелились на глаза. Я отшвырнул ее. Она врезалась в стену и снова развернулась, готовая к бою.

– Да что с тобой такое? – завопила она. – Злишься, что прошлой ночью у тебя не встал? И теперь вымещаешь это на мне? – Мэгги схватила с плиты чугунную сковороду, и лежавший на ней бекон разлетелся по всем конфоркам. – Хочешь еще, трог недоделанный? А? Хочешь? – Она угрожающе взмахнула сковородой и уставилась на меня. – Так давай!

Я отпрыгнул назад, потирая щеку, на которой остались следы ее ногтей.

– Ты спятила! Я не даю тебе взорвать себя, а ты хочешь оторвать мне голову?

– Я готовила твой чертов завтрак! – Она провела пальцами сквозь спутанные черные волосы и показала мне кровь. – Ты разбил мне чертову голову!

– Я спас твою тупую задницу.

Отвернувшись, я начал открывать кухонные окна, чтобы выпустить газ. Два из них были закрыты картонками, и с ними проблем не возникло, но одно из уцелевших заело.

– Ты сукин сын!

Я оглянулся как раз вовремя, чтобы спастись от сковороды. Вырвал сковороду из рук Мэгги, с силой оттолкнул ее и снова взялся за окна. Она не сдавалась, пытаясь зайти спереди. Ее ногти царапали мне лицо. Я вновь оттолкнул ее, а когда она захотела приблизиться, махнул сковородой.

– Хочешь, чтобы я ею воспользовался?

Она попятилась, не отрывая глаз от сковороды. Сделала круг.

– И это все, что ты можешь мне сказать? «Я спас твою тупую задницу»? – Ее лицо покраснело от гнева. – А как насчет «Спасибо, что пыталась починить плиту, Мэгги» или «Спасибо, что заботишься о том, чтобы у меня был вкусный завтрак перед работой, Мэгги»? – Она откашлялась и плюнула, попав вместо меня в стену, затем показала мне средний палец. – Сам готовь себе чертов завтрак. Больше я тебе не прислуга!

Я уставился на нее:

– Да ты тупее стаи трогов. – Я махнул сковородой в сторону плиты. – Проверять утечку газа зажигалкой! У тебя вообще есть мозги? Прием, прием?

– Не смей так со мной разговаривать! Ты, уродливый… – Она поперхнулась на полуслове и внезапно села, словно ее ударили по голове куском бетона. Просто опустилась на желтый туф. Как громом пораженная.

– О. – Мэгги подняла на меня широко распахнутые глаза. – Прости, Трэв. Я даже не подумала об этом. – Она посмотрела на лежавшую в углу зажигалку. – Вот дерьмо. Надо же. – Обхватила голову руками. – О… Надо же.

Мэгги начала икать, потом заплакала. Снова подняла на меня большие карие глаза, полные слез.

– Мне так жаль. Очень, очень жаль. – Две мокрые полоски поползли по щекам. – Я понятия не имела. Я просто не подумала. Я…

Я по-прежнему был готов к схватке, но когда увидел ее сидящей на полу, растерянную и несчастную, мое сердце оттаяло.

– Забудь об этом.

Я поставил сковороду на плиту и снова взялся за окна. В кухне появился сквозняк, и запах газа стал слабее. Когда установилась приличная вентиляция, я отодвинул плиту от стены. Все конфорки покрывал бекон, вялый и оттаявший без своей целлофановой упаковки «Нифтифриз», – полоски свинины, мраморные, блестящие жиром. Представление Мэгги о домашнем завтраке. Моему дедуле она бы понравилась. Он крепко верил в завтраки. Правда, «Нифтифриз» терпеть не мог.

Мэгги увидела, что я смотрю на бекон.

– Ты можешь починить плиту?

– Не сейчас. Мне нужно на работу.

Она вытерла глаза ладонью.

– Пустая трата бекона. Прости.

– Не важно.

– Мне пришлось обежать шесть магазинов, чтобы найти его. Это была последняя упаковка, и они не знали, когда привезут еще.

Ответить мне было нечего. Я нашел вентиль и перекрыл газ. Принюхался. Затем обнюхал плиту и всю кухню. Запах почти улетучился.

Тут я заметил, что у меня трясутся руки. Попытался достать из шкафчика пакет с кофе и уронил его. Пакет с влажным хлопком ударился о стол. Я оперся дрожащими ладонями о столешницу и навалился на них, стараясь унять дрожь. Теперь начали дрожать локти. Не каждое утро угрожает тебе взрывом собственного дома.

Хотя, если задуматься, это было даже смешно. В половине случаев газ просто не поступал. И именно в тот день, когда он появился, Мэгги решила поиграть в газовщика. Я подавил смешок.

Мэгги все еще хлюпала посреди пола.

– Мне правда очень жаль, – снова сказала она.

– Все в порядке. Забудь об этом.

Я снял руки со стола. Они больше не тряслись. Уже что-то. Я вскрыл пакет с кофе и проглотил его жидкое содержимое холодным. Кофеин успокаивал.

– Нет, мне правда жаль. Я могла убить нас обоих.

Я хотел сказать какую-нибудь гадость, но в этом не было смысла. К чему напрасная жестокость.

– Ну ведь не убила. Значит, все в порядке.

Я отодвинул стул, опустился на него и посмотрел в открытое окно. Смог над городом из рассветного желтого становился утренним сине-серым. Внизу люди начинали новый день. До меня доносились звуки: крики детей по дороге в школу; дребезжание ручных тележек разносчиков; скрежет двигателя грузовика, лязгающего, визжащего и посылающего в небо клубы черных выхлопов, которые вплывали в окна вместе с летней жарой. Я нашел свой ингалятор и сделал вдох, потом заставил себя улыбнуться Мэгги.

– Как в тот раз, когда ты решила прочистить электрическую розетку вилкой. Просто запомни, что нельзя искать утечки газа при помощи огня. Это плохая идея.

Кажется, я выбрал неправильные слова. Или неправильный тон.

Шлюзы Мэгги вновь открылись нараспашку – она не просто сопела и плакала, а рыдала в голос, слезы струились по ее лицу, из носа текло, и она повторяла снова и снова: «Мне очень жаль, мне очень жаль», словно запись я-лу, только без инфразвуковой пульсации, которая настраивала слушателя на веселый лад.

Некоторое время я смотрел на стену, пытаясь переждать и размышляя, не взять ли наушник и не послушать ли настоящий я-лу, но мне не хотелось сажать батарейку, потому что хорошие батарейки сейчас поискать, и в любом случае не стоит отключаться, когда она так ревет. Поэтому я сидел, а она плакала, и в конце концов мне это надоело, и я уселся на пол рядом с ней и обнимал ее, пока она не затихла. Наконец Мэгги перестала плакать и начала вытирать глаза.

– Мне очень жаль. Я запомню.

Должно быть, она увидела выражение моего лица, потому что повторила:

– Правда. Запомню. – Потом вытерла плечом ночной рубашки нос. – Наверное, я выгляжу ужасно.

Она выглядела опухшей, красноглазой и сопливой.

– Ты выглядишь хорошо. Просто замечательно. Выглядишь на все сто, – сказал я.

– Врун. – Она улыбнулась и покачала головой. – Не думала, что так расклеюсь. И сковородка… – Снова покачала головой. – Наверное, это ПМС.

– Прими джинолофт.

– Не хочу трогать гормоны. Знаешь, на случай… – Мэгги опять покачала головой. – Я все думаю, может, на этот раз, но… – Она пожала плечами. – Не обращай внимания. Я расклеилась. – Она снова прижалась ко мне и затихла. Я чувствовал ее дыхание. – Просто я продолжаю надеяться, – наконец сказала она.

Я погладил ее по волосам.

– Как суждено, так тому и быть. Мы должны сохранять оптимизм.

– Конечно. Все в руках Божьих. Я знаю. Просто все еще надеюсь.

– У Мику и Гэйба на это ушло три года. Мы пытаемся сколько, шесть месяцев?

– Через месяц будет год. – Она помолчала, потом сказала: – У Лиззи и Перла были одни выкидыши.

– Нам пока рано беспокоиться о выкидышах.

Я высвободился и нашел в шкафчике еще один пакет кофе. Этот я все-таки встряхнул. Он нагрелся, я вскрыл его и начал потягивать содержимое. Маленькая кофеварка, которую я нашел для Мэгги на блошином рынке, чтобы она могла готовить кофе на плите, давала лучший результат, но я радовался тому, что остался цел и невредим, а не взорвался.

Мэгги взяла себя в руки, поднялась с пола и теперь суетилась вокруг. Даже с опухшим лицом она выглядела мило в этой ажурной ночной рубашке: обнаженная кожа в сочетании с многообещающими тенями. Она заметила, что я смотрю на нее.

– Чему ты улыбаешься?

Я пожал плечами:

– Тебе идет эта ночнушка.

– Я купила ее на распродаже дамских вещей внизу. Почти неношеная.

Я вожделенно разглядывал Мэгги.

– Мне нравится.

Она рассмеялась:

– Сейчас? У тебя ничего не вышло прошлой ночью и позапрошлой, а теперь ты хочешь этим заняться?

Я пожал плечами.

– Ты опоздаешь. – Отвернувшись, она начала рыться в шкафчиках. – Хочешь брэкки-батончик? Я наткнулась на целую кучу таких, когда искала бекон. Думаю, их фабрика снова заработала.

Не дожидаясь ответа, она кинула мне один. Я поймал батончик, вскрыл упаковку с улыбающейся мордочкой на фольге, пока ел, прочитал состав. Инжир и лесной орех, а еще множество веществ вроде декстроформаальбутеролгида. Не столь хитроумных, как химикаты, размораживающие упаковки «Нифтифриз», зато крайне питательных.

Мэгги изучала плиту, которая так и стояла там, куда я ее подвинул. В окна вливался раскаленный утренний воздух, и бекон с каждой секундой становился все более обмякшим и жирным. Я подумал, не захватить ли его вниз и не поджарить ли на тротуаре. В конце концов, я всегда смогу скормить его трогам. Мэгги щипала себя за губу. Я ждал, что она отпустит какое-то замечание насчет плиты или погибшего бекона, но вместо этого она сказала:

– Сегодня вечером мы встречаемся с Норой. Она хочет пойти в «Вики».

– Гнойная девчонка?

– Не смешно.

Я засунул в рот остатки батончика.

– А мне смешно. Я предупреждал вас обеих. Эта вода опасна.

Она скорчила гримаску:

– Однако со мной ничего не случилось, мистер умник. Мы все посмотрели на нее, и она не была желтой, или мутной, или…

– Поэтому вы мгновенно запрыгнули туда и принялись плавать. А теперь она вся покрылась забавными прыщами. Ну надо же. – Я прикончил второй пакет кофе, кинул его вместе с оберткой от брэкки-батончика в мусоропровод и смыл водой. Через полчаса они будут кружиться, растворяясь, в брюхе помпы номер два. – Нельзя считать что-то чистым лишь потому, что оно таким выглядит. Тебе повезло.

Я вытер руки и подошел к Мэгги. Провел пальцами по ее бедрам.

– Точно. Повезло. Никакой реакции.

Она шлепнула меня по рукам.

– Ты что, подался во врачи?

– Специализируюсь на кремах для кожи…

– Уймись. Я назначила Норе встречу на восемь. Мы можем пойти в «Вики»?

Я пожал плечами:

– Вряд ли. Это эксклюзив.

– Но ведь Макс должен тебе… – Она замолчала, увидев, что я снова таращусь на нее. – О. Ну ладно.

– Что скажешь?

Она тряхнула головой и улыбнулась:

– Мне следует радоваться, после предыдущих двух ночей.

– Именно. – Наклонившись, я поцеловал ее.

Наконец она отстранилась, посмотрела на меня снизу вверх своими огромными карими глазами – и скверного утра как не бывало.

– Ты опоздаешь, – сказала Мэгги.

Но ее тело прижималось ко мне, и она больше не била меня по рукам.

* * *

Лето в Нью-Йорке – одно из моих самых нелюбимых времен года. Жар оседает между зданиями, удушая все на своем пути, а воздух просто… останавливается. И ты чувствуешь запахи. Пластика, плавящегося на раскаленном бетоне; горящего мусора; застарелой мочи, которая пузырится в сточных канавах; людей, живущих в тесном пространстве. Словно небоскребы – потеющие алкаши после пьянки, застывшие в изнеможении и сочащиеся свидетельствами всех своих пороков. Моя астма сходит с ума. Иногда мне приходится трижды воспользоваться ингалятором, чтобы только добраться до работы.

Пожалуй, единственный плюс лета – то, что это не весна и тебе на голову хотя бы не сыплется дождь из наполовину оттаявшего бетона.

Я срезал путь через парк, чтобы дать легким немного отдохнуть от испарений и зловония, но особого облегчения это не принесло. Хотя утренняя жара еще не достигла пика, деревья выглядели пыльными и усталыми, их листья поникли, а на траве, словно залысины на старой собаке, виднелись большие коричневые пятна, где зелень отступила перед летним напором.

Троги выползли на солнце, чтобы полежать на травке, поваляться в пыли и насладиться очередным бездельным летним днем. Их выманила погода. Я остановился, чтобы посмотреть, как они веселятся – волосатые и возбужденные, не ведающие никаких забот.

Некоторое время назад кто-то создал петицию, чтобы избавиться от них или хотя бы их стерилизовать, но мэр заявил, что у трогов тоже есть права. В конце концов, у них были родители, пускай никто в этом не признавался. Он даже заставил полицию прекратить жестокие избиения, после чего таблоиды просто сорвались с катушек – писали, что у мэра есть внебрачный ребенок-трог, которого он прячет в Коннектикуте. Однако за несколько лет люди привыкли к трогам. А таблоиды вскоре приказали долго жить, так что мэру не пришлось тревожиться о том, что пишут про его внебрачных детей.

Сегодня троги стали частью ландшафта – целый парк людей-обезьян, которые бродят по округе: на уродливых лицах ярко сверкают желтые глаза, из ртов свисают длинные розовые языки, а мех слишком жидок, чтобы выжить в дикой природе. Когда наступает зима, они либо замерзают до смерти, либо мигрируют на юг, в теплые края. Однако каждым летом появляются новые.

Когда мы с Мэгги впервые попытались завести ребенка, мне приснился кошмар, что Мэгги родила трога. Она держала его и улыбалась, вся потная и опухшая после родов, и твердила: «Разве он не прелесть? Разве он не прелесть?» – а потом передала ублюдка мне. И самым ужасным было не то, что это трог; самым ужасным были попытки придумать, как объяснить всем на работе, что мы решили его оставить. Ведь я полюбил этого безобразного твареныша. Думаю, это и значит быть родителями.

Жуткий сон на месяц сделал меня импотентом. Потому-то Мэгги и посадила меня на таблетки.

Ко мне подобрался трог. Он – или она, или как уж вы назовете гермафродита с сиськами и большой сосиской между ног – посылал мне воздушные поцелуи. Я улыбнулся, покачал головой и решил, что это все-таки он, из-за волосатой спины и той сосиски – у большинства трогов обычно лишь маленькие карандашики. Трог не стал настаивать. Улыбнулся в ответ и пожал плечами. Есть у них положительная черта: пусть они тупее хомяков, но характер мягкий. Мягче, чем у большинства людей, с которыми я работаю. Намного мягче, чем у тех, кого можно встретить в подземке.

Трог побрел прочь, почесываясь и кряхтя, а я продолжил путь через парк. Добравшись до другой стороны, прошел пару кварталов к Фридом-стрит, а затем спустился по лестнице на командную подстанцию.

Когда я открыл ворота, Чи уже поджидал меня.

– Альварез! Ты опоздал.

Чи – тощий нервный парень в подтяжках, с рыжими волосами, зачесанными на лысину. От него вечно несет чем-то кислым, потому что он мажет свою лысину стероидами, от которых его волосы некоторое время растут, после чего он принимается дергать их, и они выпадают, и ему приходится начинать все заново, и от него снова воняет, как от Гудзона. Что уж это за чудо-гель такой – скальп у Чи сияет, словно отполированный шар для боулинга. Мы советовали ему бросить это дело, но в ответ он только бесится и пытается огрызаться.

– Ты опоздал, – повторил Чи, расчесывая голову, словно эпилептическая мартышка в припадке груминга.

– Да? И что? – Я достал из шкафчика рабочую куртку и стал ее натягивать.

Тусклые флуоресцентные лампы помигивали, однако кондиционер работал, и в кои-то веки в помещении можно было дышать.

– Сломалась помпа номер шесть.

– Как именно?

Чи пожал плечами:

– Я не знаю. Просто остановилась.

– Она шумит? Или остановилась совсем? Она работает медленно? Есть ли подтопление? Давай помоги мне.

Чи уставился на меня пустыми глазами. На секунду он даже перестал чесаться.

– Ты пытался посмотреть диагностический указатель? – поинтересовался я.

Он пожал плечами:

– Не подумал об этом.

– Сколько раз я тебе говорил, что это первое, что нужно сделать? Как долго она не работает?

– С полуночи? – Скривившись, он задумался. – Нет, с десяти.

– Ты переключил потоки?

Он хлопнул себя ладонью по лбу:

– Забыл.

Я припустил что есть мочи.

– Весь Верхний Вест-Сайд лишился переработки сточных вод ПРОШЛЫМ ВЕЧЕРОМ? Почему ты не позвонил мне?

Чи трусил за мной по ведущему к диспетчерским помещениям станционному лабиринту, наступая мне на пятки.

– У тебя ведь не было дежурства.

– И ты просто оставил все как есть?

Сложно пожать плечами на бегу, однако Чи справился.

– Постоянно что-то ломается. Я не догадался, что все настолько плохо. Сам знаешь, сначала лампочка в третьем тоннеле, потом протечка в туалетах. А после снова вырубился питьевой фонтанчик. Ты вечно спускаешь все на тормозах. И я решил дать тебе поспать.

Я не потрудился объяснить разницу.

– Запомни, если это случится снова, если помпа, не важно какая, отключится, сразу звони мне. Не имеет значения, где я нахожусь, ругаться я не буду. Просто звони мне. Если эти помпы не будут работать, может заболеть множество людей. В воде содержатся плохие вещества, и мы должны их удалять, иначе они попадают в канализацию, а оттуда – в воздух, и люди начинают болеть. Ты понял?

Я толчком распахнул двери диспетчерской и замер.

Пол был застлан размотанными рулонами туалетной бумаги. Словно мумии занимались стриптизом. На первый взгляд здесь было не меньше сотни рулонов.

– Это еще что такое?

– Это? – Чи огляделся, почесывая голову.

– Бумага, Чи.

– А. Да. Прошлой ночью мы устроили сражение туалетной бумагой. Почему-то ее доставили в тройном объеме. Она не влезла в кладовку. То нам два месяца нечем подтирать задницы, а то вдруг груды…

– Значит, вы дрались туалетной бумагой, в то время как шестая помпа не работала?

Что-то в моем голосе наконец проникло в его мозг. Чи съежился:

– Не надо так на меня смотреть. Я все уберу. Никаких проблем. Черт, да ты хуже, чем Меркати. И вообще, я тут ни при чем. Я всего лишь собирался перезарядить дозаторы, и тут явились Сьюз и Зу, и мы начали сражаться. – Он пожал плечами. – Надо же было чем-то заняться. Сьюз первой начала.

Я снова смерил его убийственным взглядом и пробрался через залежи туалетной бумаги к пульту управления.

– Эй, и как мне ее сматывать, если ты всю ее расшвырял? – крикнул за моей спиной Чи.

Я занялся переключателями на пульте, запустив диагностику. Попробовал подгрузить диагностическую базу данных, но получил ошибку соединения. Какой сюрприз. Поискал на полках экземпляры руководства по эксплуатации и обслуживанию, но ничего не обнаружил. Посмотрел на Чи:

– Ты знаешь, где руководство?

– Что?

Я показал на пустые полки.

– А. Оно в туалете.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Я не смог заставить себя задать вопрос и повернулся обратно к пульту.

– Иди и принеси его, мне нужно понять, что значат эти лампочки.

Целая панель огоньков подмигивала мне, и все относились к помпе номер шесть.

Чи поспешно вышел из диспетчерской, волоча за собой ленты туалетной бумаги. Я услышал, как наверху открылась дверь обзорной комнаты: вниз спускалась Сьюз.

Новые проблемы. Она прошуршала заносами туалетной бумаги и вплотную подобралась ко мне сзади. Я чувствовал ее дыхание на своей шее.

– Помпа не работает почти двенадцать часов, – сказала она. – Я могу сделать тебе выговор. – Она с силой стукнула меня по спине. – Я могу сделать выговор, приятель. – Еще раз, сильнее. Бам.

Я подумал, не стукнуть ли ее в ответ, но не собирался давать ей очередной повод урезать зарплату. Кроме того, она крупнее меня. Мускулистая, как орангутан. И почти такая же волосатая.

– Было бы проще, если бы кто-нибудь догадался позвонить, – сказал я.

– Это ты мне? – Она снова толкнула меня и наклонилась, чтобы заглянуть мне в лицо своими косыми глазами. – Двенадцать часов простоя, – повторила она. – Это достойно выговора. По инструкции. Я могу это сделать.

– Правда? Ты читала инструкцию? Сама?

– Не только ты умеешь читать, Альварез. – Она развернулась и затопала обратно по лестнице в свой кабинет.

Чи вернулся, таща кипы руководств по эксплуатации.

– Понятия не имею, как ты это делаешь, – пропыхтел он, передавая мне журналы. – В них нет никакого смысла.

– Это талант.

Я взял пластиреновые тома и посмотрел на кабинет Сьюз. Она стояла наверху, глядя на меня через обзорное окошко, словно собиралась спуститься и оторвать мне голову. Тупая рекламщица, которой повезло, когда прежний босс ушел на пенсию.

Она понятия не имеет, чем обычно занимаются боссы, поэтому проводит большую часть времени, браня нас, заполняя бумаги с неведомыми ей адресатами и приставая к своей секретарше. Трудовые гарантии – отличная штука для людей вроде меня, но я понимаю, как может возникнуть желание кого-либо уволить: Сьюз покинет нас только в одном случае – если упадет с ведущей к обзорной комнате лестницы и свернет себе шею.

Она нахмурилась еще сильнее, пытаясь заставить меня отвести взгляд. Я позволил ей выиграть. Ну что ж, либо напишет выговор, либо нет. А даже если напишет, вполне может забыть подшить его. В любом случае уволить меня Сьюз не могла. Мы обречены быть вместе, как кошки в мешке.

Я начал пролистывать пластиковые страницы руководства, просматривая указатель и соотнося схему с лампочками. Снова поднял глаза на пульт. Их было много. Возможно, больше, чем я когда-либо видел.

Чи присел рядом со мной на корточки, наблюдая. Он снова начал чесать голову. Думаю, это его успокаивает. Но от одного вида по коже бегут мурашки, пока не привыкнешь. Наводит на мысли о вшах.

– Ты быстро это делаешь, – сказал он. – Почему ты не пошел в колледж?

– Шутишь?

– Вовсе нет. Ты умнее всех, кого я встречал. Вполне мог бы пойти в колледж.

Я посмотрел на него, пытаясь понять, не издевается ли он. Чи уставился на меня в ответ совершенно искренне, словно собака, ожидающая подачки. Я вернулся к руководству.

– Полагаю, не хватило амбиций.

Правда состояла в том, что я не закончил старшие классы. Вылетел из средней школы № 105 и никогда не оглядывался назад. Конечно, вперед я тоже не особо смотрел. Помню, как сидел на начальном курсе алгебры, наблюдал за хлопающими губами учителя и не понимал ни слова. Я сдавал работы и постоянно получал двойки, даже на переписывании. Однако никто из одноклассников не жаловался. Они просто смеялись надо мной, когда я просил объяснить разницу между возведением в квадрат и удвоением. Не нужно быть Эйнштейном, чтобы догадаться, где тебе не место.

Я начал продираться через диагностические диаграммы. Засоров не обнаружено. Смотрите «Механическую диагностику», том третий. Я взял следующий журнал и стал листать.

– Кроме того, у тебя плохая система координат. Мы все тут не блещем интеллектом. – Я поднял глаза на кабинет Сьюз. – Умные люди не работают в таких дырах. – Сьюз снова хмурилась. Я отсалютовал ей. – Ясно?

Чи пожал плечами:

– Не знаю. Я двадцать раз пытался читать его, сидя на толчке, но так ничего и не понял. Если бы не ты, полгорода затопило бы дерьмом.

На панели вспыхнула еще одна лампочка: желтый, желтый, красный… И такой и осталась.

– Еще пара минут, и его затопит кое-чем похуже. Поверь мне, приятель, на свете полным-полно вещей пострашнее дерьма. Меркати как-то показал мне список, прежде чем уйти на пенсию. Все, что протекает через нас и что должны вычищать помпы: полихлорбифенилы, бисфенил А, эстроген, фталаты, гептахлор…

– У меня для всего этого есть наклейка «Суперчистый».

Он задрал рубашку и показал мне наклейку на коже, прямо под ребрами. Похожие улыбчивые желтые личики мне давал дедуля, когда у него случались приступы щедрости. «СУПЕРЧИСТЫЙ», – гласила надпись на лбу смайлика.

– Ты это покупаешь?

– Ну да. Семь баксов – семь штук. Беру каждую неделю. И теперь могу пить любую воду. Даже из Гудзона. – Он снова начал расчесывать скальп.

Секунду я смотрел, как он чешется, вспоминая прыщавую девчонку Нору, которая пыталась продать наклейки Марии, прежде чем идти купаться.

– Что ж, я рад, что тебе помогает. – Я повернулся и начал вводить команды перезапуска помп. – Давай посмотрим, удастся ли нам запустить эту сучку и избавить всех тех, у кого нет наклеек, от выводка трогов. Будь готов включить перезагрузку по моей команде.

Чи очистил линии данных и положил ладони на рычаги перезапуска.

– Не знаю, есть ли в этом смысл. Недавно шел по парку, и знаешь, что увидел? Мамашу-трога с пятью детишками-трогами. К чему защищать нормальных людей, чтобы у них не рождались троги, если те, что живут в парке, размножаются целыми помётами?

Я посмотрел на Чи, подыскивая ответ, но он, в общем-то, говорил правду. Команды перезагрузки были выполнены, индикаторы шестой помпы показывали готовность.

– Три… два… один… На полную, – сказал я. – Давай, давай, давай.

Чи передвинул рычаги, панели озарились зеленым светом, и где-то глубоко под нами помпа вновь начала перекачивать сточные воды.

* * *

Мы карабкались по шкуре Кузович-сентер, взбираясь к небесам, взбираясь к «Вики», – Мэгги, Нора, By и я, – просачиваясь сквозь извивы лестниц, преодолевая мусор, расшвыривая упаковки от презервативов и пакетики от эффи, которые разлетались, словно осенние листья.

Синтезированные ксилофоны и японские литавры «Вики» гудели, подгоняя нас. Троги и болваны, лишенные моих связей, с завистью наблюдали за нашим восхождением. Наблюдали и перешептывались, когда мы проходили мимо, зная, что за Максом несколько должков и что я оказался на передовой, потому что вовремя починил туалеты.

Клуб разместился на макушке Кузовича, скопления старых брокерских офисов. Макс избавился от стеклянных кабинок и старых цифровых экранов для отслеживания тенденций Нью-Йоркской биржи и освободил кучу места. К сожалению, зимой от клуба было мало проку, поскольку однажды в приступе веселья мы выбили окна. Но несмотря на то, что теперь полгода здесь дули слишком сильные ветры, вид падающих стекол того стоил. Несколько лет спустя люди по-прежнему говорили об этом, и я до сих пор помню, как медленно они вылетали из рам и кружились в воздухе. А долетев до земли, осколками расплескивались по улицам, словно огромные ведра с водой.

В любом случае летом свежий воздух шел только на пользу, со всеми этими волнами затемнения, которые вечно вырубали электричество.

Входя в клуб, я закинулся эффи, передо мной предстала зыбь первобытной плоти, клановый сход потных прыгающих мартышек в рваных деловых костюмах, и мы все предались безумию, а наши глаза стали огромными на белых одутловатых лицах, напоминая рыб, что шевелятся на дне океана.

Мэгги улыбалась мне, пока мы танцевали, и наша драка над плитой была забыта. Я не возражал, потому что после драки над вилкой в розетке она неделю вела себя так, будто я во всем виноват, даже после того, как сказала, что простила меня. Но сейчас, под танцевальный пульс «Вики», я снова стал ее рыцарем на белом коне и радовался, что она рядом, хотя это и означало присутствие Норы.

Поднимаясь по лестнице, я старался не смотреть на прыщавую кожу Норы и не отпускать шуточки по поводу ее распухшего лица, но она знала, о чем я думаю, и кидала на меня злобные взгляды, когда я предупреждал ее об аварийных ступенях. Кстати, о тупости. Ум Норы остер, как тупой угол. Я не пью местную воду и не купаюсь в ней. Потому что постоянно работаю с канализацией. И слишком хорошо знаю, что входит в систему, а что выходит из нее. Люди вроде Норы вешают себе на грудь символ Кали-Марии или приклеивают на задницу смайлик «Суперчистый» – и надеются на лучшее. Я пью только бутилированную воду и принимаю душ только с фильтрующей насадкой. И тем не менее иногда у меня бывает сыпь. Но не гнойные прыщи.

Литавры пульсировали в моих глазных яблоках. На другой стороне клуба Нора танцевала с By, и теперь, когда эффи врубил в мозгу повышенную передачу, я видел ее положительные качества: она танцевала быстро и яростно… у нее были длинные черные волосы… и прыщи размером с сиськи.

Они выглядели зрелыми.

Я подобрался к ней и попытался извиниться за то, что раньше не ценил ее, но, боюсь, из-за шума и соплежевания по поводу ее кожи не смог добраться до сути. Она смылась прежде, чем я успел с ней помириться, бросив меня одного в пульсирующей утробе «Вики», в то время как вокруг колыхались толпы людей, а океанические волны эффи пробегали от моих глазных яблок к промежности и обратно, подкидывая меня все выше, и выше, и выше…

Девчонка в драных гольфах с повадками монашки хныкала в туалете, когда Мэгги обнаружила нас, оттащила ее в угол и взяла меня прямо на полу, а людям, пытавшимся воспользоваться писсуарами из нержавейки, приходилось нас огибать, но потом меня схватил Макс, и я не мог понять, занимались ли мы этим на барной стойке и в этом ли заключалась проблема, или же я просто отлил в неположенном месте, а Макс непрерывно ныл по поводу пузырей в джине и бунта, бунта, БУНТА, который ему грозит, если эти уроды-наркоманы не получат свою выпивку, и затолкнул меня под барную стойку, где выходят трубки из бочек с джином и тоником, и я словно плавал в кишках осьминога, а над головой у меня гремели литавры.

Я хотел прикорнуть прямо там, а может, поохотиться за красными трусиками «монашки», но Макс постоянно возвращался с новыми порциями эффи и говорил, что нашел причину проблемы, пузырчатой проблемы, прими немного, это очистит твою проклятую башку, нашел, откуда берутся пузыри, как они попадают в джин. Нет, нет, нет! Тоник, тоник, тоник! В тонике нет пузырей. Найди тоник. Останови БУНТ, верни все на свои места, прежде чем газовщики явятся и прикроют нас, и, черт побери, что ты там вынюхиваешь?

Плаваю под стойкой… Плаваю долго и глубоко… огромные глаза… доисторическая рыбина среди гигантских замшелых оплетенных корнями яиц, укрытых болотными туманами, вместе с барными тряпками, и потерянными ложками, и склизкими остатками барного сахара, и этими гигантскими серебристыми яйцами, лежащими под корнями, обрастающими мхом и плесенью, а больше ничем, в этих уродинах нет желткового тоника, они высосаны насухо, высосаны подчистую многочисленными динозаврами, которых томит жажда, и, конечно, проблема именно в этом. Нет тоника. Совсем. Вообще.

Больше яиц! Больше яиц! Нам нужно больше яиц! Больше серебристых, сочащихся тоником яиц, которые катят на ручных тележках и тащат на спинах бармены в белых пиджаках и бабочках. Нужно больше яиц, чтобы проткнуть их длинными зелеными сосущими корнями-трубками, и тогда мы сможем высосать тоник из желтка, а Макс сможет снова смешивать д. с т., а я буду героем, ха-ха-ха, героем, чертовой суперзвездой, потому что я знаю все о серебристых яйцах и о том, как ввести в них правильные трубки, и не потому ли Мэгги всегда так злится на меня, что моя трубка не готова войти в ее яйцо, а может, у нее нет яиц, чтобы в них входить, но мы точно не собираемся к врачу выяснять, что у нее нет ни яиц, ни заменителей, и никто не прикатит к ней на ручной тележке, и не потому ли она прыгает в толпе в черном корсете с парнем, который лижет ей ноги и показывает мне средний палец?

И не потому ли нас ждет БУНТ, что когда я проломлю этому трогову отродью башку куском стойки, которую собираюсь взять взаймы у Макса… вот только я слишком глубоко занырнул, чтобы справиться с ноголизом. А маленькие дымящиеся кучки эффи продолжают расцветать на полу, и мы все заглатываем их, потому что я чертов герой-герой-герой, мастер на все руки и на все времена, и каждый кланяется, и шаркает ногами, и передает мне эффи, потому что никакого БУНТА не будет, и газовщики нас не закроют, и нам не придется ползти, изрыгая блевотину, вниз по лестнице на улицу.

А потом Макс выталкивает меня обратно на танцпол с новыми порциями эффи для Мэгги, весь прощение, и прощать легко, когда ходишь по потолку величайшего старейшего небоскреба в небе.

* * *

Голубые литавры и глазастые монашки. Прыщи и романтические ужины. Вниз по лестницам и на улицу.

К тому времени как мы вывалились из «Вики», я наконец вырвался из объятий эффи, но Мэгги еще парила, гладила меня руками, трогала, рассказывала, что собирается сделать, когда мы придем домой. Норе и By полагалось быть при нас, но в какой-то момент мы разделились. Мэгги не хотела их ждать, и мы двинулись к жилым кварталам, ковыляя меж башен старого города, обходя зловонные свидетельства работы дьявола и людских непотребств на тротуарах и уворачиваясь от ларьков, в которых торговали осьминогами на палочке.

Наконец воцарилась ночная прохлада, блаженное время между концом полуночного зноя и началом утренней духоты. Нас накрыло облако влажности, такое желанное после клуба. Без дождей и заморозков почти не нужно было следить за бетонными дождями.

По пути Мэгги гладила ладонями мои руки, время от времени прижимаясь, чтобы поцеловать меня в щеку или куснуть за ухо.

– Макс говорит, ты потрясающий. Ты спас вечеринку.

– Это было несложно, – пожал я плечами.

События в баре туманил весь тот эффи, что я принял. Кожа все еще пела. Я ощущал теплую пульсацию в промежности, видел дрожащую картинку с темными улицами и длинные ряды свеч в окнах башен, но прикосновение руки Мэгги было приятным, и она выглядела хорошо, и у меня имелись свои планы насчет того, чем мы займемся дома, так что я знал, что меня отпускает легко и медленно, словно я падаю в теплую пуховую постель, наполненную гелием и язычками.

– Любой бы догадался, что у него кончился тоник, если бы мы все так не зависли.

Я остановился напротив торговых автоматов. Три пустовали, а один был взломан, но в последнем еще осталась пара напитков. Я опустил деньги и выбрал бутылку «Блу вайтэлити» для Мэгги и «Суэтшайн» для себя. Приятный сюрприз: автомат выдал покупки.

– Надо же! – просияла Мэгги.

Ухмыльнувшись, я выудил ее бутылку.

– Похоже, удачная ночка. Сначала бар, потом это.

– Я бы не сказала, что бар был удачей. Даже не подумала бы. – Она осушила «Блу вайтэлити» двумя большими глотками и хихикнула. – И ты сделал это, хотя был лупоглазым, как рыба. Исполнил стойку на руках прямо в баре!

Я ничего не помнил. Помнил только барный сахар и красные кружевные лифчики. Но не стойку на руках.

– Понятия не имею, как Максу удается сводить концы с концами, если он забывает даже пополнить запасы.

Мэгги потерлась об меня.

– «Вики» намного лучше большинства клубов. Кроме того, у него есть ты. Настоящий, живой герой. – Она снова хихикнула. – Я рада, что нам не пришлось выбираться из очередного бунта. Ненавижу их.

В переулке несколько трогов занимались тем самым. Скопление гермафродитных тел, влезающих друг на друга и пыхтящих, с разинутыми в широких улыбках ртами. Я бросил на них мимолетный взгляд и двинулся дальше, но Мэгги схватила меня за руку и потянула назад.

Троги действительно делали это втроем, сбившись в кучу, их кожа блестела от пота и слюны. Они посмотрели на нас своими желтыми глазами, ничуть не стесняясь. Улыбнулись и продолжили ритмично стонать.

– Поверить не могу, как часто они ЭТИМ занимаются, – прошептала Мэгги. Она стиснула мою руку и прижалась ко мне. – Будто собаки.

– Интеллект у них как раз подходящий.

Они сменили позу, один припал к земле, словно вдохновившись словами Мэгги. Другие навалились на него сверху… или на нее. Рука Мэгги скользнула к моей ширинке, повозилась с молнией и проникла внутрь.

– Они такие… О боже. – Она притянула меня к себе и вцепилась в ремень, чуть не разорвав его.

– Какого черта?

Я попытался оттолкнуть ее, но она обхватила меня, ее руки блуждали в моих брюках, прикасаясь ко мне, возбуждая. Определенно, эффи еще работал.

– Давай тоже сделаем это. Прямо здесь. Я хочу тебя.

– Ты с ума сошла?

– Им плевать. Давай! Может, на этот раз получится. Завали меня. – Она шевельнула рукой, и ее глаза расширились. – Ты никогда не был таким большим. – Снова прикосновение. – Ну же! Пожалуйста. – Она прижалась ко мне, оглянувшись на трогов. – Вот так. Прямо здесь. – Стянула шелковую блузку, обнажив черный корсет и бледную кожу грудей.

Я уставился на ее восхитительное тело. Роскошное тело, которым она дразнила меня всю ночь напролет. Внезапно мне стало наплевать на трогов и немногочисленных прохожих. Мы оба вцепились в мой ремень. Мои брюки упали к лодыжкам. Мы врезались в стену переулка, прижимаясь к старому бетону и глядя друг другу в глаза, а потом я вошел в нее, и ее губы оказались возле моего уха, щекочущие, и дышащие, и шепчущие, и мы задвигались в едином ритме.

Троги только ухмылялись и смотрели на нас своими большими желтыми глазищами, и мы делили переулок и наблюдали друг за другом.

В пять утра позвонил Чи, его голос проник мне прямо в мозг через наушник. Из-за волнительных событий и эффи я забыл его снять. Помпа номер шесть снова встала.

– Ты сказал, что я должен позвонить тебе, – проскулил Чи.

Я со стоном выбрался из постели.

– Да. Да, сказал. Не беспокойся. Ты поступил правильно. Я скоро буду.

Мэгги перекатилась на другой бок.

– Ты куда?

Я натянул брюки и быстро чмокнул ее.

– Нужно спасать мир.

– Тебя используют. Думаю, ты не должен идти.

– И бросить все на Чи? Ты шутишь. К обеду мы будем по уши в грязи.

– Мой герой. – Она сонно улыбнулась. – Постарайся по дороге домой найти для меня пончики. Я чувствую себя беременной.

Она казалась такой счастливой, теплой и пушистой, что я чуть не влез обратно в постель, но подавил желание и просто поцеловал ее еще раз.

– Будет сделано.

Снаружи теплился рассвет, и смог медленно желтел. В этот час на улицах царила тишина. Было сложно удержаться от горестных мыслей по поводу того, что мне приходится бодрствовать в столь недоброе похмельное время, но лучше уж так, чем копаться с резервной канализацией, если бы Чи не позвонил. Я направился к центру города и по пути купил рогалик у парня с девчачьей мордашкой, который не умел давать сдачу.

Рогалик был завернут в какую-то пластиковую пленку, которая растворялась во рту. Не так уж плохо, но меня разозлило, что рогаликовый мальчик оказался не в состоянии отсчитать сдачу, и мне пришлось залезть в его бумажник и забрать собственные деньги.

Такое впечатление, что я вечно всех спасаю. Даже тупых продавцов рогаликов. Мэгги говорит, я такой же маньяк, как и Чи. Она бы просто стояла и ждала, пока продавец разберется с проблемой, даже если бы на это ушел весь день. Но я не могу спокойно смотреть, как придурок рассыпает доллары по тротуару. Иногда проще вылезти из овсянки и взять дело в свои руки.

* * *

Чи ждал меня, буквально прыгая от нетерпения. Отказали разом пять помп.

– Когда я позвонил тебе, не работала всего одна, но теперь их уже пять. Они продолжают вырубаться.

Я пошел в диспетчерскую. Диагностическая база по-прежнему не работала, и я снова взялся за печатное руководство. Странно, что отключаются все помпы. В диспетчерской, где обычно шумели машины, стало заметно тише, когда половина встала. По всему городу запускались резервные системы канализации, в то время как мы не перерабатывали отходы в очистных сооружениях и не перекачивали очищенную воду обратно в реку.

Я подумал о Норе, которая обзавелась сыпью, поплавав в этой жиже. Повод для беспокойства действительно имелся: на вид чистая, а вызывает сыпь. И ведь мы в самом низу реки. В ней не только наше дерьмо, но и все то, что сливают выше по течению. Наши очистные сооружения поднимают воду из-под земли или засасывают по трубам из озер на севере штата. По крайней мере, в теории. Я не слишком в нее верю – я видел, какие количества воды проходят через нас, и сомневаюсь, что вся она берется из озер. В действительности двадцать с лишним миллионов человек пьют воду, которая приходит неизвестно откуда и содержит невесть что. Как я уже говорил, лично я пью только бутилированную воду, даже если ради нее приходится обежать весь город. Или газировку. Или… даже тоник.

Я закрыл глаза, пытаясь собрать по кусочкам вчерашний вечер. Все эти пустые канистры от тоника под барной стойкой. Трэвис Альварез спасает мир, летя на луну на эффи. Плюс два секс-заезда. О да!

Мы с Чи по очереди запустили «Прэше-дайны». Ожили все, кроме шестой помпы. Она оказалась упрямой. Мы перезагрузили ее. Запустили. Снова перезагрузили. Ничего.

Вниз спустилась Сьюз, чтобы поучаствовать в вечеринке, и притащила с собой Зу, свою секретаршу. Сьюз оказалась обдолбана по самые уши. Ее блузка наполовину вылезла из юбки, а огромные рыбьи глаза покраснели, будто лампочки на панели. Однако при виде лампочек ее лупые буркалы сощурились.

– Почему все эти помпы отключились? Ты должен обеспечивать их работу.

Я молча посмотрел на нее. Под кайфом в шесть утра, развлекается со своей подружкой-секретаршей – и одновременно пытается хлестать прочих членов коллектива плеткой. Вот это лидер. Неожиданно идея найти новую работу показалась мне весьма привлекательной. Или начать глотать огромные кучи эффи, прежде чем приходить сюда. Что угодно, лишь бы заглушить Сьюз.

– Если ты хочешь, чтобы я их починил, держись от меня подальше, иначе я не могу сосредоточиться.

Сьюз уставилась на меня с таким видом, словно жевала лимон.

– В твоих интересах починить их. – Она ткнула меня в грудь толстым пальцем. – Иначе я назначу Чи твоим боссом. – Сьюз покосилась на Зу. – Теперь твоя очередь на диване. Идем. – И они отбыли.

Чи посмотрел им вслед и снова занялся своей головой.

– Они вообще ничего не делают, – сказал он.

Еще одна лампочка на панели пожелтела. Я листал руководство, ища причину.

– А кто делает? На такой работе, где никого не увольняют?

– Да, но должен же быть способ избавиться от нее. Она перевезла в кабинет всю свою мебель. Теперь вообще никогда домой не уходит. Говорит, ей нравится местное электричество.

– Тебе не следует жаловаться, ведь это ты вчера бросался туалетной бумагой.

Он озадаченно посмотрел на меня:

– И что?

– Не важно. Не тревожься насчет Сьюз. Мы на самом дне кучи. Привыкай. Давай еще раз попробуем перезагрузку.

Это не помогло.

Я вернулся к руководству. Вероятно, сейчас жижа поднимается по сотням тысяч городских туалетов. Странно, почему все помпы так внезапно отключились: одна, две, три, четыре. Я закрыл глаза, размышляя. Что-то связанное с моим эффи-кайфом скреблось по задворкам сознания. Эффи-флешбэки, не иначе. И они все лезли: большие старые яйца, большие старые серебристые яйца, высосанные насухо динозаврами-яйцеедами. Надо же. Похоже, веселье было еще то. Монашки и яйца из нержавеющей стали. Писсуары и Мэгги… Я моргнул. Все встало на свои места. Пазл сложился. Космическая эффи-сходимость: пустые серебристые яйца. Макс забыл пополнить запасы в баре.

Я посмотрел на Чи, потом на руководство, потом снова на Чи.

– Как давно мы используем эти помпы?

– То есть?

– Когда их установили?

Чи уставился в потолок, задумчиво почесывая голову.

– Будь я проклят, если знаю. Прежде, чем я здесь появился, это точно.

– И прежде, чем я. Я работаю здесь девять лет. У нас есть компьютер, который может сообщить дату? Или счет? Хоть что-нибудь? – Я пролистал руководство в самое начало. «Прэше-дайн»: мощная самоочищающаяся многоплатформенная помпа. Модель 13—44474—888». Я нахмурился. – Это руководство было напечатано в две тысячи двадцатом году.

Присвистнув, Чи наклонился, чтобы потрогать пластиковые страницы.

– Оно очень старое.

– Сделано на века, да? Раньше люди строили на века.

– Больше ста лет назад? – Он пожал плечами. – Когда-то у меня была такая машина. Очень крепкая. На двигателе почти не видно ржавчины. И две фары. Но она была слишком древней. – Он извлек что-то из своей головы, секунду рассматривал, затем стряхнул на пол. – Машинами теперь никто не занимается. Не могу вспомнить, когда в последний раз видел такси.

Я глядел на него, пытаясь решить, хочу ли прокомментировать сбрасывание кусков скальпа на пол, потом сдался. Снова пролистал руководство до нужного мне раздела: «Индивидуальные модули передачи данных: удаленный доступ, особенности соединения и сбор данных». Следуя инструкциям, я открыл новый набор диагностических окон, чтобы, минуя обобщенные отчеты «Прэше-дайн», которые отправлялись сотрудникам насосной станции, получить прямой доступ к первичным данным журнала. «Исходная информация не найдена», – доложили мне.

Вот неожиданность.

Кроме того, в сообщении об ошибке предлагалось проверить расширительные соединители удаленных модулей передачи данных, чем бы это ни было. Я закрыл руководство и сунул под мышку.

– Пошли. Думаю, я знаю, в чем дело.

Из диспетчерской я повел Чи в нутро очистительной станции. Лифт не работал, поэтому нам пришлось воспользоваться лестницей.

Чем глубже мы забирались, тем темнее становилось вокруг. Повсюду были песок и пыль. Крысы разбегались при нашем приближении. Разрозненные светодиодные лампы освещали лестничный колодец, но едва-едва. Грязь, тени да крысы – вот и все, что можно было разглядеть в призрачном желтоватом свете. Чи отыскал в стенной нише аварийную лампу, покрытую серой пушистой пылью. Она еще работала. Грязный воздух разбудил мою астму, и она уселась мне на грудь. После того как я воспользовался ингалятором, мы продолжили спуск. И наконец добрались до дна.

Свет лампы терялся и таял в черноте пещеры. «Прэше-дайны» тускло поблескивали металлом. Чи чихнул, и лампа закачалась. Тени пустились в бешеный пляс, и он придержал лампу рукой.

– Здесь ни хрена не видно, – пробормотал он.

– Заткнись. Я думаю.

– Я никогда сюда не спускался.

– А я спускался. Однажды. Когда устроился на работу. Еще при жизни Меркати.

– Неудивительно, что ты ведешь себя совсем как он. Он тебя учил?

Почти десять лет назад, спустившись со мной вниз, Меркати показал мне переключатели и рассказал о помпах. Он был старым, но продолжал работать, и он мне нравился. Он обращал на вещи внимание. Сосредотачивался. Не то что большинство людей, которые не способны поздороваться, чтобы тут же не начать таращиться на часы, или планировать вечеринку, или жаловаться на сыпь.

Он говорил, что мои учителя ни черта не смыслят в алгебре и что мне следовало остаться в школе. Хотя я знал, что он просто сравнивает меня со Сьюз, все равно слышать это было очень приятно. Никто не разбирался в помповых системах лучше его, поэтому, даже когда он заболел и я занял его место, я пробирался в больницу и задавал ему вопросы. Он был моим тайным оружием, пока рак не выпотрошил его окончательно.

Я отыскал выключатели аварийного освещения. Флуоресцентные лампы мигнули и с жужжанием ожили. Не все, но достаточное количество.

– Они огромные! – выдохнул Чи.

Кафедральный собор инженерии. Над нашими головами в полумраке изгибались арки труб, мерцавших в тусклом свете флуоресцентных ламп, – переплетенная сеть железа и теней, образовывавшая сложные розетки вокруг темных силуэтов помп.

Они возвышались над нами, неярко поблескивая, стальные динозавры высотой в три этажа. Их покрывала пыль. Пятна ржавчины цвели на корпусах замысловатыми узорами, словно укутывая помпы восточными коврами. Пятигранные болты размером с мою ладонь усеивали бронированные пластины и соединяли гигантские секционные трубы, пронзавшие темноту и устремлявшиеся в черные тоннели, тянувшиеся во всех возможных направлениях, к каждому городскому району. Сверкающие капли влаги сочились из древних сочленений. Помпы гудели. Совершенная разработка. Все жители города давным-давно забыли про них. Животные, которые трудятся, не жалуясь на то, сохраняют верность, несмотря ни на что.

Вот только одно из них замолчало.

Я подавил желание упасть на колени и попросить прощения за то, что мы их бросили, за то, что предали эти верные машины, работавшие на нас более века.

Я подошел к панели управления помпы номер шесть и погладил нависшее над головой огромное брюхо динозавра. Панель управления была покрыта пылью, но засветилась, когда я провел по ней рукой. Желтые сигналы и ярко-зеленые сообщения властно мерцали, рассказывая мне, что случилось, рассказывая и не жалуясь на то, что все это время я не слушал.

В какой-то момент исходные данные перестали поступать в диспетчерскую и с тех пор ждали во тьме, когда же кто-то придет и заметит их. Эти данные были ответом на все мои вопросы. Верхняя строка гласила: «Модель 13–44474–888, требует планового обслуживания, совершено 946 080 000 циклов».

Я просмотрел результаты диагностики:

Клапанная шайба, деталь № 12–33939, плановая замена.

Поршень, детали №№ 232–2, 222–5, 222–6, 222–4–1, плановая замена.

Поршневой резервуар, деталь № 37–37–375–77, поврежден, требуется замена.

Подшипник пускового устройства аварийного сброса, деталь № 810–9, поврежден, требуется замена.

Комплект клапана, деталь № 437834–13, поврежден, требуется замена.

Регулятор ведущего привода, деталь № 39–23–9834959–5, поврежден, требуется замена.

Внеочередное обслуживание:

Компрессионные датчики, деталь № 49–4, деталь № 7777–302, деталь № 403–74698.

Основной механизм, деталь № 010303–0.

Клапан ремня тележки, деталь № 9–0–2…

Список продолжался. Я зашел в историю обслуживания. Открылся другой список, возникший еще при работе Меркати и даже раньше, десятки оповещений и запросов плановых замен, мерцавших здесь, в темноте, никому не нужных. Двадцать пять лет забвения.

– Эй! – позвал Чи. – Зацени! Они оставили тут журналы!

Я оглянулся. Он нашел стопку мусора, засунутую кем-то под одну из помп. Чи опустился на четвереньки и извлекал свои находки: журналы, что-то похожее на старую продуктовую упаковку. Я было сказал ему перестать заниматься ерундой, но передумал. Так он хотя бы ничего не ломал. Протерев глаза, я вернулся к диагностике помпы.

За шесть лет, что я заведовал делами, возникло более десятка ошибок, однако «Прэше-дайны» продолжали пыхтеть, постепенно теряя детали, пока одна из них внезапно не сдалась и, в агонии разваливаясь на куски, но усердно качая, не дошла до последней черты, покорившись неизбежности. Я начал просматривать журналы остальных девяти помп.

Все они пострадали от нашего невнимания: дампы предупреждений, журналы данных, забитые корректировками ошибок, тревожные сообщения.

Я вернулся к помпе номер шесть и снова изучил ее журнал. Те, кто строил эти машины, потрудились на славу, но множество крошечных лезвий может прикончить даже старого здоровенного динозавра, и этот конкретный экземпляр спасению не подлежал.

– Нужно позвонить в «Прэше-дайн», – сказал я. – Своими силами мы этой штуке не поможем.

Чи оторвался от журнала с ярко-желтой машиной на обложке.

– А они еще существуют?

– Лучше бы им существовать.

Я взял руководство и отыскал номер службы поддержки.

Он отличался от современных номеров даже по формату. В нем не было ни одной чертовой буквы.

* * *

«Прэше-дайн» не просто не существовал – он обанкротился более сорока лет назад, пал жертвой собственной высококачественной продукции. Уничтожил свой рынок. Единственная радостная новость заключалась в том, что его технологии стали общественным достоянием, а Сеть в кои-то веки работала, и я скачал схемы помп. Информации было море, вот только я не знал никого, кто может с ней справиться. Мне это точно оказалось не по зубам.

Откинувшись на спинку кресла, я смотрел на бесчисленные данные, которыми не мог воспользоваться. Все равно что смотреть на египетские иероглифы. Они что-то скрывали, но я понятия не имел, что с ними делать. Я перенаправил потоки с шестой помпы на остальные, и они справлялись с новой нагрузкой, но я начинал нервничать, стоило мне подумать обо всех этих предупреждениях, мерцавших в темноте: «Расширитель ртутного затвора, деталь № 5974—30, поврежден, требуется замена…» – что бы эта чертовщина ни значила. Я скачал все, что мог, о «Прэше-дайнах» в свой телефонный наушник, не ведая, кому это показать, но в твердой уверенности, что здесь мне никто не поможет.

– Что ты собираешься делать?

Подпрыгнув, я оглянулся. Ко мне подкралась Сьюз.

Я пожал плечами:

– Понятия не имею. Попытаюсь найти кого-то, кто сможет помочь.

– Это собственность компании. Ты не имеешь права выносить отсюда эти схемы. Сотри их.

– Ты свихнулась. Они в открытом доступе.

Я поднялся и вставил наушник в ухо. Она потянулась к нему, но я увернулся и направился к дверям.

Гора мускулов по имени Сьюз погналась за мной.

– Сам знаешь, я могу тебя уволить!

– Если успеешь.

Я распахнул дверь диспетчерской и вырвался в коридор.

– Эй! Вернись! Я твой босс! – Ее голос преследовал меня, становясь все тише. – Я тут главная, черт побери! Я могу уволить тебя! Это есть в инструкции! Я ее нашла! Не ты один умеешь читать! Я нашла ее! Я могу тебя уволить! И уволю!

Словно маленький ребенок в истерике. Она продолжала вопить, когда закрывшиеся наконец двери заглушили ее насовсем.

* * *

Оказавшись снаружи, на солнце, я побрел в парк, наблюдая за трогами и гадая, чем я провинился перед Богом, что Он наказал меня психопаткой Сьюз. Подумал позвонить Мэгги, чтобы встретила меня, но мне не хотелось говорить с ней о работе: когда я пытался объяснить, чем занимаюсь, она либо придумывала дурные способы решения проблем, либо не придавала моим словам большого значения. Кроме того, если я позвоню ей посреди рабочего дня, она начнет гадать, почему я так рано ушел с работы и что случилось, а когда я не последую ее совету по поводу Сьюз, она просто рассердится.

Я шел мимо трогов, которые трахались и улыбались. Они махали мне, чтобы я присоединился, но я просто махал им в ответ. Один из трогов, очевидно, был женщиной – глубоко беременная, она совокуплялась с парой друзей, и я снова порадовался, что со мной нет Мэгги. Она и так переживает по поводу беременности, не нужно ей видеть размножающихся трогов.

А вот бросить трогам Сьюз я бы не отказался. По уровню интеллекта она им вполне подходит. Господи, вокруг меня одни придурки. Мне следовало подыскать новую работу. Место, где требуется больший талант, чем в канализации. Интересно, сколько правды в воплях об увольнении. Действительно ли в инструкции присутствовал пункт о найме и увольнении, который мы все упустили? И действительно ли мне так уж хочется уволиться? Да, я ненавидел Сьюз. Но как мне получить лучшую работу, если я даже не закончил старшие классы, не говоря уже о колледже?

Я остановился как вкопанный. Внезапно меня озарило: Колумбийский колледж! Они смогут помочь. У них найдется умник, способный разобраться в информации «Прэше-дайн». В конструкторском отделе, например. И они тоже зависят от помпы номер шесть. К вопросу о рычаге.

Я отправился на окраину города на метро, с целой стаей агрессивных, злых пассажиров, которые огрызались друг на друга, а если ты садился рядом, вели себя так, будто ты вторгся на их территорию. В конце концов я ухватился за свисавшую с поручня петлю и смотрел, как два старика шипят друг на друга через проход, пока поезд не сломался на 86-й улице и нам всем не пришлось идти пешком.

Я шел мимо бесчисленных скоплений трогов, расположившихся на тротуарах. Самые толковые занимались попрошайничеством, но большинство просто трахалось. Необходимость пробираться сквозь оргию вызвала бы у меня раздражение, если бы я не испытывал зависть. Я постоянно гадал, какого черта делаю здесь, в душном летнем смоге, с ингалятором, когда Сьюз, и Чи, и Зу рассиживаются в кондиционированных комнатах и валяют дурака.

Что со мной не так? Почему я постоянно пытаюсь все починить? Меркати был точно таким же, все время взваливал на себя все новую и новую работу, пока рак не прогрыз его изнутри. Под конец жизни он так усиленно вкалывал, что, думаю, даже обрадовался отдыху.

Мэгги вечно твердила, что меня используют, и, волоча ноги по Бродвею, я начал с ней соглашаться. Но если оставить все на Чи и Сьюз, в конечном итоге мы будем плавать в реке Бродвей, в бульоне мусора и химикатов, а не ходить, как нормальные люди. Мэгги бы сказала, что это не моя проблема, но лишь потому, что пока еще может нормально спустить воду в туалете. По большому счету, думаю, кому-то просто надоело разгребать дерьмо, а кто-то придумал способ хорошо провести время.

Полчаса спустя, покрытый потом и уличной грязью, держа в руке полупустую пластиковую бутылку «Суэтшайн», украденную у зазевавшегося трога, я миновал ворота Колумбийского колледжа и оказался в главном дворе, где немедленно столкнулся с проблемами.

Я шел по указателям конструкторского корпуса, но они водили меня кругами. Я бы спросил, куда идти, – я вполне на это способен, – но мне было неловко, что я не в состоянии воспользоваться простейшим указателем.

И кстати, у кого спрашивать? Двор кишел ребятами, растянувшимися на траве почти без одежды, словно они собирались основать собственную колонию трогов, но беседовать с ними мне не хотелось. Я не ханжа, однако какие-то границы все же должны существовать.

В итоге я просто блуждал от одного здания к другому, пробираясь сквозь лабиринт огромных строений в стиле Древнего Рима и Бена Франклина – множество колонн, кирпича и клочковатых зеленых двориков, и все это выглядит так, словно вот-вот начнется бетонный дождь, – пытаясь разобраться в этих чертовых указателях.

Наконец я сдался и спросил у пары полуголых ребят, куда идти. Больше всего в студентах мне не нравится то, что они вечно считают себя самыми умными. Хуже всех детишки богатеньких родителей, халявщики из подготовительных школ. Я спрашивал у этих умников, где находится конструкторское отделение, или конструкторский корпус, или как он там у них называется, а они таращились на меня и трещали, как мартышки, или обдолбанно смеялись и шли дальше. Некоторые пожимали плечами и говорили: «Понятия не имею» – и это лучшее, чего мне удалось добиться.

Я продолжил поиски. Не знаю, сколько там блуждал. И в конце концов нашел в одном из дворов большое старое здание, квадратное, с колоннами, как в Парфеноне. На ступенях валялись ребята, поджариваясь на солнце, но это было одно из самых тихих мест в кампусе.

Первые двери, к которым я подошел, оказались закрыты, и вторые тоже, но потом я нашел те, с которых свисала тяжелая цепь с открытым старым замком. Ребятки на ступенях не обращали на меня внимания, поэтому я распахнул створки.

Внутри царили тишина и пыль. На потолке гнездились большие старые люстры, мерцавшие оранжевым в тусклых лучах света, проникавших сквозь грязные окна. Казалось, что уже вечер и солнце садится, хотя снаружи едва перевалило за полдень. Толстый слой пыли покрывал все: на полах, и читальных столах, и стульях, и компьютерах лежала серая пленка.

– Эй?

Никто не ответил. Мой голос отразился эхом и умер, словно здание поглотило звук. Я побрел вперед, выбирая дверные проемы наугад: читальные залы, учебные кабинки, еще мертвые компьютеры, но в основном – книги. Проходы, заставленные полками. Зал за залом, забитые книгами, и на всех лежали толстые одеяла пыли.

Библиотека. Целая чертова библиотека в центре университета и ни одного человека в ней! На полу были следы, а также пакетики от эффи, упаковки от презервативов и пустые бутылки, но даже мусор покрылся собственным тонким слоем пыли.

В некоторых залах все книги были сброшены с полок, словно тут пронесся торнадо. В одной комнате кто-то устроил из них костер. Они лежали огромной обугленной грудой, куча золы, страниц и обложек, свалка пепельных окаменелостей, которые рассыпались прахом, когда я присел на корточки и дотронулся до них. Я быстро поднялся, вытирая руку о штаны, словно прикоснулся к чьим-то останкам.

Я блуждал, водя пальцами вдоль полок и глядя, как пыль сыплется вниз, подобно миниатюрному бетонному ливню. Взял книгу наугад. Мне в лицо поднялось облако пыли, и я кашлянул. Грудная клетка сжалась, пришлось воспользоваться ингалятором. В полумраке я с трудом различил название: «Америка после Освобождения: современная перспектива». Я открыл книгу, и переплет затрещал.

– Что ты здесь делаешь?

Отпрыгнув назад, я уронил книгу. Вокруг меня клубилась пыль. Пожилая дама, сгорбленная, похожая на ведьму, стояла в конце прохода. Она захромала ко мне и резким голосом повторила:

– Что ты здесь делаешь?

– Я заблудился. Пытаюсь найти конструкторский отдел.

Дама была уродливой. Ее морщинистое лицо испещряли пигментные пятна, кожа вялыми складками свисала с костей. На вид ей было не меньше тысячи лет, но она не выглядела мудрой, просто искалеченной и побитой молью. В руке у нее блестел какой-то плоский серебристый предмет. Пистолет.

Я сделал еще один шаг назад.

Она подняла оружие.

– Не в ту сторону. Туда, откуда ты явился. – Старуха махнула пистолетом. – Давай.

Я помедлил.

Она улыбнулась, продемонстрировав пеньки гнилых зубов.

– Я не выстрелю, если ты не дашь мне повод. – Снова взмах пистолетом. – Иди. Тебе здесь не место. – И она с властным проворством погнала меня через библиотеку к главным дверям. Распахнула их и махнула оружием. – Иди. Убирайся.

– Подождите. Пожалуйста. Вы хотя бы можете сказать, где находится конструкторский отдел?

– Давным-давно закрылся. Теперь убирайся.

– Не может быть!

– Может. Иди. Давай. – Она снова тряхнула пистолетом. – Убирайся.

Я вцепился в дверь:

– Но вы должны знать кого-то, кто сможет мне помочь. – Я говорил быстро, стараясь выплеснуть слова прежде, чем она воспользуется пушкой. – Я занимаюсь городскими канализационными помпами. Они начали ломаться, и я не знаю, как их починить. Мне нужен кто-то с инженерным опытом.

Она трясла головой, наводя на меня оружие. Я попытался еще раз:

– Пожалуйста! Вы должны мне помочь. Никто не хочет со мной разговаривать, но все вы будете плавать в дерьме, если я не найду помощь. Шестая помпа обслуживает университет, и я не знаю, как ее починить!

Старуха замерла. Склонила голову на один бок, потом на другой.

– Продолжай.

Я вкратце обрисовал проблему с «Прэше-дайнами». Когда закончил, она покачала головой и отвернулась.

– Ты зря потратил время. Конструкторский отдел прекратил свое существование более двадцати лет назад.

Старуха подошла к читальному столу и стряхнула пыль. Отодвинула стул и проделала с ним то же самое. Потом села, положив пистолет на стол, и поманила меня к себе.

Я с опаской отряхнул для себя стул. Старуха рассмеялась, заметив, что мои глаза не отрываются от пистолета. Взяла его и спрятала в карман изъеденного молью свитера.

– Не волнуйся. Я тебя не застрелю. Просто держу его под рукой на случай, если детишки взбесятся. Теперь это редкость, но никогда не знаешь… – Она выглянула во двор, осекшись на полуслове.

– Почему у вас нет конструкторского отдела?

Старуха снова посмотрела на меня:

– По той же причине, по которой я закрыла библиотеку. – Она засмеялась. – Мы же не можем допустить, чтобы здесь бегали студенты, верно? – Мгновение она задумчиво разглядывала меня. – Я удивлена, что ты пробрался внутрь. Видимо, я старею, если забыла запереть двери.

– Вы всегда запираете ее? А разве библиотекари…

– Я не библиотекарь, – перебила она. – Последним библиотекарем был Герман Хсу. – Старуха снова засмеялась. – А я – старая учительская жена. Мой муж при жизни преподавал органическую химию.

– Но это вы повесили цепи на двери?

– А кто еще? Я увидела, как тут веселятся студенты, и поняла, что нужно принять меры, пока они не спалили чертово здание дотла. – Она побарабанила пальцами по столу, поднимая маленькие облачка пыли, снова разглядывая меня. Наконец сказала: – Если я дам тебе ключи от библиотеки, ты сможешь узнать то, что тебе нужно? Про эти помпы? Понять, как они работают? Починить их?

– Вряд ли. Потому я и пришел. – Я вытащил наушник. – Все схемы здесь. Мне нужен человек, который сможет их прочитать.

– Здесь тебе никто не поможет. – Старуха натянуто улыбнулась. – У меня степень по социальной психологии, не инженерии. А больше тут никого нет. Если не считать их. – Она махнула на студентов, трахавшихся во дворе. – Думаешь, кто-нибудь из них сможет прочесть твои схемы?

Сквозь грязные стеклянные двери я видел голых ребят на ступенях библиотеки. Они совокуплялись, ухмыляясь, славно проводя время. Одна из девушек заметила меня и призывно помахала рукой. Когда я покачал головой, пожала плечами и вернулась к своему занятию.

Старуха уставилась на меня, как стервятник.

– Видишь, что я имею в виду?

Девушка вошла в ритм. Увидев, что я по-прежнему смотрю, ухмыльнулась и снова поманила меня. Будь у нее огромные желтые глаза, получился бы отличный трог.

Я зажмурился, потом распахнул веки. Ничего не изменилось. Девушка и ее друзья никуда не делись. Продолжали трахаться и славно проводить время.

– Лучшие и умнейшие, – пробормотала старуха.

Посреди двора раздевались новые студенты, и никого из них не волновало, что они делают это среди бела дня, не волновало, что кто-то их увидит, не волновало, что о них подумают. Пара сотен ребят, и ни у одного не было ни книг, ни тетрадей, ни ручек, ни бумаги, ни компьютера.

Старуха рассмеялась:

– Чему ты удивляешься? Ты же не станешь утверждать, что никто из вас ничего не заметил? – Она помолчала, затем недоверчиво всмотрелась в меня. – Троги? Бетонный дождь? Репродуктивные расстройства? Ты никогда об этом не задумывался? – Она покачала головой. – Значит, ты глупее, чем мне показалось.

– Но… – Я прочистил горло. – Как это могло… То есть… – Я замолк.

– Мой муж занимался химией. – Она покосилась на ребят, совокуплявшихся на ступенях и в траве, снова покачала головой и пожала плечами. – По этому поводу написано множество книг. Некоторое время даже печатали рассказы в журналах. Минусы грудного вскармливания и тому подобные вещи. – Она нетерпеливо махнула рукой. – Мы с Рохитом никогда об этом не задумывались, пока его студенты не начали глупеть с каждым годом. – Она фыркнула. – А потом он протестировал их – и оказался прав.

– Не может быть, чтобы мы все превращались в трогов. – Я продемонстрировал свою бутылку «Суэтшайн». – Как бы тогда я смог купить эту бутылку, или наушник, или бекон, или что бы то ни было еще? Кто-то же производит все это.

– Ты нашел бекон? Где? – Старуха заинтересованно наклонилась вперед.

– Жена нашла. Последнюю упаковку.

Она со вздохом откинулась назад.

– Какая разница. Все равно мне нечем его жевать. – Посмотрела на мою бутылку «Суэтшайн». – Кто знает? Может, ты и прав. Может, все не так плохо. Но это самая длинная беседа, что мне доводилось вести после смерти Рохита. Похоже, большинство людей просто не в состоянии сосредоточиться на чем-то, как раньше. – Она смерила меня взглядом. – Быть может, твоя бутылка просто означает, что где-то есть фабрика, которая столь же хороша, как когда-то были твои канализационные помпы. И пока никаких серьезных поломок не произошло, мы сможем пить «Суэтшайн».

– Все не так плохо.

– Может, и нет. – Она пожала плечами. – Для меня это больше не имеет значения. Я скоро отброшу копыта. А ты останешься решать проблемы.

Когда я выбрался из университета, уже наступила ночь. Я нес полный пакет книг, и никто не знал, что я их взял. Пожилой даме было все равно, верну я их или нет, она сказала мне брать что угодно, дала ключи и попросила запереть за собой дверь. Все книги были толстыми, с уравнениями и диаграммами. Я просмотрел их одну за другой, прочел по небольшому кусочку каждой, прежде чем сдаться и перейти к следующей. Я не понимал, о чем идет речь. Словно пытался научиться читать, не познакомившись с алфавитом. Меркати был прав: мне следовало остаться в школе. Вероятно, я справился бы не хуже, чем студенты университета.

Половина зданий на улице была темной. Какое-то частичное затемнение по всему Бродвею. Одна сторона улицы, где осталось электричество, казалась веселой и яркой. На другой стороне в окнах мерцали свечи, напоминая болотные огоньки.

До меня донеслось эхо бетонного дождя, обрушившегося в паре кварталов отсюда. Я вздрогнул. Мир казался зловещим. Пожилая дама словно стояла у меня за плечом, показывая сломанные вещи, нагроможденные повсюду. Пустые торговые автоматы. Машины, на которых долгие годы никто не ездил. Трещины в тротуаре. Моча в водосточных канавах.

Как должна была выглядеть нормальная жизнь?

Я заставил себя взглянуть на положительные моменты. Люди продолжали заниматься своими делами, ходили в танцевальные клубы и кафе, отправлялись в центр или на окраину, чтобы навестить родителей. Дети катались на скейтбордах, а троги совокуплялись в переулках. Пара торговых автоматов была заполнена упакованными в целлофан рогаликами и бутылками «Суэтшайн» и мерцала зелеными огоньками, ожидая покупателей. Многие вещи продолжали работать. «Вики» оставалась отличным клубом, хотя Макс и забывал пополнять запасы. А у Мику и Гэйба родился ребенок, пусть у них ушло на это три года. Я не позволил себе задуматься, будет ли этот ребенок похож на университетских детишек во дворе. Не все еще сломалось.

Словно в подтверждение моих мыслей, подземка в кои-то веки довезла меня до нужной станции. Наверное, где-то на линии было несколько таких же парней, как я, парней, способных читать схемы и помнящих, что на работе надо не только разбрасывать по диспетчерской туалетную бумагу. Интересно, кто они. Интересно, замечают ли они, как сложно добиться чего бы то ни было.

Когда я добрался до дома, Мэгги уже легла. Я поцеловал ее, и она проснулась. Смахнула волосы с лица.

– Я оставила для тебя саморазогревающийся буррито. Плита по-прежнему не работает.

– Прости, я забыл. Сейчас ее починю.

– Нет проблем. – Она отвернулась и натянула простыни к подбородку. Я решил, что она задремала, но потом услышал:

– Трэв?

– Да?

– У меня начались месячные.

Я сел рядом и начал массировать ей спину.

– Как ты?

– Нормально. Может, в следующий раз. – Она уже засыпала. – Нужно быть оптимистом, верно?

– Верно, детка. – Я продолжал массировать ей спину. – Верно.

Когда она уснула, я пошел на кухню. Отыскал буррито, встряхнул и вскрыл упаковку, держа ее кончиками пальцев, чтобы не обжечься. Откусил кусок и решил, что с буррито тоже все в порядке. Вывалил книги на кухонный стол и уставился на них, пытаясь решить, с чего начать.

Через открытые окна кухни, со стороны парка, донесся грохот очередного бетонного дождя. Я выглянул в пронизанную свечными огоньками темноту. Неподалеку, глубоко под землей, пыхтели девять помп; их лампочки подмигивали ошибками, журналы обслуживания пестрели ремонтными запросами, и все они трудились чуть усерднее теперь, когда шестая помпа отключилась. Но они работали. Построившие их люди постарались на славу. Если повезет, они проработают еще долго.

Я взял книгу наугад и начал читать.

Маленькие жертвы[111]

Светятся голубым датчики на капельных проводах, уходящих в позвоночник Майи Онг. Она лежит на родильном столе, глядя темными глазами на своего мужа, а я сижу на табуретке между ее ног и ожидаю появления ребенка.

Майя состоит из двух половин. Над синей родильной простыней она держит мужа за руку, и потягивает воду, и устало улыбается его подбадриваниям. Под простыней, скрытое из вида и лишенное чувствительности благодаря постоянному притоку сайфусофта, ее тело обнажено, ноги закреплены в родильных скобах. Пурнейт заставляет ее живот ритмично сокращаться, продвигая плод по родовому каналу, к моим ждущим рукам.

Простит ли мне Господь мою роль в наблюдении за ее беременностью? Простит ли то, что я убедила ее пройти полный курс?

Я прикасаюсь к пульту дистанционного управления на поясе и ввожу еще пятьдесят миллилитров пурнейта. Моргнув, датчики показывают новую дозу, которая всасывается в спинной мозг Майи и пробирается к ее матке. Майя резко втягивает воздух, потом откидывается назад и расслабляется, глубоко дыша: я приглушила болевой ответ сайфусофтом. Призрачные цифры мерцают и ползут на периферии моего зрения: сердцебиение, кровяное давление, оксигенация, сердцебиение плода – все подается прямиком в мой зрительный нерв благодаря имплантату «Мед-ассист».

Майя вытягивает шею, чтобы увидеть меня.

– Доктор Мендоза? Лили? – Ее язык заплетается под воздействием лекарств, речь звучит медленно и сонно.

– Да?

– Я чувствую, как он брыкается.

У меня по шее бегут мурашки.

– Это родильные фантомы. Иллюзии, возникающие в период беременности.

– Нет, – выразительно трясет головой Майя. – Я его чувствую. Он брыкается. – Она касается живота. – Чувствую прямо сейчас.

Я вылезаю из-за родильной простыни и беру ее за руку.

– Все в порядке, Майя. Расслабься. Я посмотрю, что можно сделать, чтобы тебе было комфортнее.

Бен наклоняется и целует жену в щеку.

– Ты отлично справляешься, дорогая. Потерпи еще немного.

Я обнадеживающе глажу ее по руке.

– Ты прекрасно трудишься на благо своего ребенка. А теперь расслабься, и пусть природа возьмет свое.

Майя сонно улыбается, соглашаясь, и ее голова откидывается назад. Я выпускаю вздох, который, оказывается, сдерживала, и начинаю отворачиваться. Майя садится прямо. Смотрит на меня неожиданно подозрительными глазами, словно все лекарства вдруг испарились, оставив настороженность и агрессию.

Смотрит на меня сузившимися темными глазами, в которых плещется безумие.

– Вы собираетесь его убить.

О-о. Я нажимаю кнопки на поясе, вызывая санитаров.

Майя хватает Бена за плечо:

– Не позволяй ей забрать его. Он жив. Жив!

– Дорогая…

Она притягивает его к себе:

– Не позволяй ей забрать нашего ребенка! – Поворачивается и рычит на меня: – Убирайся. Убирайся! – Хватает с прикроватного столика стакан с водой. – Убирайся! – Кидает в меня.

Я пригибаюсь, и стакан разбивается о стену. Осколки стекла царапают мне щеку. Я готова увернуться от следующей атаки, но Майя вцепляется в родильную простыню и скидывает ее, обнажая нижнюю половину своего тела, распластанную для родов. Царапает родильные скобы, словно попавший в капкан волк.

Я кручу диски на поясе, повышая пурнейт и перекрывая сайфусофт, и Майя снова кидается на скобы. Родильный стол угрожающе кренится. Я бросаюсь его ловить. Она замахивается на меня рукой, и ее ногти впиваются мне в лицо. Я отпрыгиваю, держась за щеку. Машу ее мужу, который ошеломленно стоит на другом конце родильного стола, широко распахнув глаза.

– Помогите мне ее удержать!

Он оживает; вместе мы укладываем Майю обратно на стол, а потом начинается новая схватка, и Майя всхлипывает и пытается свернуться клубком. Без сайфусофта нечему сдержать роды. Майя перекатывается от боли, трясет головой и стонет, маленькая и разбитая. Я чувствую себя негодяйкой, но не возобновляю обезболивающее.

– О боже, о боже, о боже, – стонет она.

Бенджамин кладет голову рядом с ней, гладит ее по лицу.

– Все хорошо, дорогая. Все будет хорошо. – Он поднимает на меня глаза, надеясь на подтверждение.

Я заставляю себя кивнуть.

Еще одна вызванная пурнейтом схватка. Теперь они следуют часто, тело Майи полностью под контролем высокой дозы, которую я в нее влила. Она притягивает к себе мужа и шепчет:

– Милый, я не хочу. Пожалуйста, это грех.

Еще одна схватка. С промежутком менее двадцати секунд.

Две могучие санитарки в веселеньких розовых блузах наконец вваливаются с топотом в дверь и берутся за Майю. Кавалерия, как всегда, опаздывает. Майя слабо отмахивается от них, пока не наступает очередная схватка. Ее обнаженное тело изгибается, и младенец выходит на последний отрезок пути, ведущего в наш мир.

* * *

– А вот и прекрасная королева лживых клятв.

Дмитрий сидит в окружении своего выводка, мой грех и мое искупление, объединившиеся в одном костлявом, больном человеке. Его плечи поднимаются и опадают от затрудненного астматического дыхания. Циничные голубые глаза впиваются в меня.

– На тебе кровь.

Я прикасаюсь к лицу и чувствую влагу.

– Пациентка с родильным безумием.

Вокруг нас носятся его подопечные, крича и завывая, целое племя разрегулированной человечности под присмотром Дмитрия. Если я введу в свой пояс номера пациентов, «Мед-ассист» выдаст мне список гипофизарных нарушений, надпочечных опухолей, половых пороков, расстройств внимания и обучения, сбоев в работе щитовидной железы, низких коэффициентов умственного развития, повышенной активности и агрессии. Целое отделение, заполненное образцовыми примерами действия химического законодательства, которое так и застряло в правительственном комитете.

– Твоя пациентка обезумела. – Низкий свист – так Дмитрий усмехается. Даже в трижды профильтрованном воздухе больничного отделения химического вмешательства ему едва хватает кислорода, чтобы выжить. – Какой сюрприз. Эмоции вновь победили науку. – Его пальцы барабанят по кровати с неподвижным ребенком – пятилетней девочкой с грудями взрослой женщины. Дмитрий бросает быстрый взгляд на ее тело, снова смотрит на меня. – Похоже, теперь никто из беременных не хочет подвергаться наблюдению.

Против своей воли я краснею; Дмитрий издевательски смеется, но вскоре смех переходит в приступы кашля, он сгибается и ловит ртом воздух. Затем вытирает губы рукавом лабораторного халата и разглядывает оставшийся кровавый след.

– Надо было отправить ее ко мне. Я бы ее убедил.

Рядом с нами таращится в потолок неподвижная девочка, напоминающая восковую куклу. Безумный коктейль эндокринных нарушений заставил ее впасть в кататонию. Вид девочки придает мне смелости.

– У тебя еще остались скребки?

Дмитрий смеется, хитро и вкрадчиво. Поглядывает на мою исцарапанную щеку.

– А что скажет твоя когтистая пациентка, если узнает?

– Пожалуйста, Дмитрий. Не надо. Я и так себя ненавижу.

– Не сомневаюсь. Между своей религией и своей профессией как между двух огней. Я удивлен, что твой муж терпит твою работу.

Я отворачиваюсь.

– Он молится за меня.

– Разумеется, Бог решает все проблемы.

– Не надо.

Дмитрий улыбается:

– Возможно, именно это я упустил в своих исследованиях. Мы все должны просто попросить Бога, чтобы младенцы не впитывали химикаты своих матерей. Коротенькая воскресная молитва, Лили, – и ты сможешь вернуться к фолату и витаминам. Проблема будет решена. – Он неожиданно встает, распрямляется до своих шести с половиной футов, словно вытянувший ноги паук. – Идем, консуммируем твое лицемерие, пока ты не передумала. Я не вынесу, если ты вдруг решишь положиться на свою веру.

* * *

В лаборатории Дмитрия флуоресцентные лампы освещают столы из нержавеющей стали и исследовательское оборудование.

Дмитрий роется в ящиках. На столе перед ним лежит одинокий комок плоти, влажный и непристойный на стерильной сверкающей поверхности. Дмитрий замечает, что я смотрю на него.

– Ты не догадаешься, что это. Обычно они меньше.

Часть комка чуть больше глазного яблока. Остальное – тонкий придаток, свисающий из основной массы. Мясистая, сосудистая, жирная пульпа. Дмитрий копается в очередном ящике. Не поднимая глаз, отвечает на собственный вопрос:

– Гипофиз. Восьмилетней девочки. Она страдала от ужасных головных болей.

Я шумно втягиваю воздух. Даже для химии это слишком.

Дмитрий улыбается моей реакции:

– В десять раз крупнее нормы. И не в группе риска: прекрасное наблюдение во время беременности, хорошие защитные маски, пища с низким содержанием пестицидов. – Он пожимает плечами. – Думаю, мы проигрываем битву. – Открывает следующий шкафчик. – А. Вот. – Он достает упакованный в фольгу квадратик размером с презерватив с черно-желтой маркировкой и передает мне. – Я уже списал дозу как выданную. На статистику это не повлияет. – Он кивает на комок плоти. – А ей он точно ни к чему.

«НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ», – гласит надпись на фольге. Также присутствует контрольный идентификатор и эмблема отдела испытаний на человеке Управления по контролю за продуктами и лекарствами: двойная спираль ДНК и микроскоп. Я протягиваю руку, но Дмитрий отодвигает пакетик:

– Надень прямо тут. Новая основа – клеточная фольга. Можно отследить. Поэтому надевать следует только в больнице. – Он кидает мне пакетик, сконфуженно пожимает плечами. – Наши спонсоры думают, что слишком много доз уходит в неизвестном направлении.

– Сколько я должна носить его, прежде чем смогу уйти?

– За три часа ты получишь большую часть дозы.

– Этого достаточно?

– Кто знает? Кого это волнует? Ты отказалась от лучшего лечения. Пожнешь, что посеяла.

Ответить мне нечего. Дмитрий слишком хорошо меня знает, чтобы потчевать его сказками, которые я рассказываю себе, которые утешают меня в три утра, когда Джастин спит, а я смотрю в потолок, слушая его ровное, честное дыхание. Это для нашего брака… Это для нашего будущего… Это для нашего ребенка.

Я срываю упаковку, вытаскиваю блузку и расстегиваю слаксы. Засовываю дерму под резинку трусиков. Дерма прилипает к коже, и я представляю, как очищающее лекарство вливается в мой организм. Несмотря на насмешки, Дмитрий дал мне спасение, и внезапно меня накрывает волной благодарности.

– Мы тебе обязаны, Дмитрий. Правда. Мы не могли ждать, пока закончатся испытания.

Дмитрий утвердительно хрюкает. Он занят тем, что ковыряет раздутый гипофиз мертвой девочки.

– В любом случае вы бы никогда не смогли его себе позволить. Он слишком хорош, чтобы раздавать направо и налево.

* * *

Скребок настигает меня в метро.

Вот я сижу и улыбаюсь детям в защитных масках «Хэлло, Китти» и «Берн герл» через проход – а вот наклоняюсь, срываю собственную маску и рыгаю. Девочки смотрят на меня, как на наркоманку. Накатывает новый приступ тошноты, и меня перестает волновать, что они думают. Я скрючиваюсь, пытаясь убрать с лица волосы, и блюю на пол между собственными ногами.

Добравшись до своей остановки, я едва могу стоять. Я снова блюю на платформе, опустившись на четвереньки. С трудом заставляю себя встать и идти, а не ползти на улицу. Несмотря на зимний холод, я вся покрыта потом. Толпа расступается передо мной, ботинки, и пальто, и шарфы, и защитные маски. Блестят новостные чипы в бачках мужчин; женщины с вплетенными в волосы микрофиламентными мерцающими прядями обходят меня, смеясь губами с серебристой помадой. Калейдоскоп улиц: светофоры, и машины, и пыль, и угольные дизельные выхлопы. Грязь и влага. Мое лицо мокрое, и я не могу вспомнить от чего – от падения на мостовую или от собственной блевотины.

Я чудом нахожу свою квартиру, умудряюсь сохранить вертикальное положение, пока не приедет лифт. Наручный имплантат открывает дверные замки.

Джастин подпрыгивает, когда я распахиваю дверь.

– Лили?

Я снова рыгаю, но мой желудок остался на улице. Отмахиваюсь от мужа и ковыляю в душ, по дороге срывая пальто и блузку. Сворачиваюсь клубком на холодной белой плитке, пока душ нагревается. Сражаюсь с бретельками бюстгальтера, но не могу справиться с застежкой. Вновь рыгаю и вздрагиваю: скребок выгрызает меня изнутри.

Я вижу рядом носки Джастина: черные, с дырой на пальце. Он опускается на колени, прикасается к моей голой спине.

– Что случилось?

Я отворачиваюсь, не желая, чтобы он видел мое грязное лицо.

– А как ты думаешь?

На мне липкий слой пота. Я дрожу. От душа начал подниматься пар. Я отталкиваю хлопковую душевую занавеску и заползаю внутрь, не обращая внимания на оставшуюся одежду. Горячая вода окутывает меня. Я в конце концов стаскиваю бюстгальтер и роняю на мокрый кафель.

– Это неправильно. – Джастин тянется ко мне, но отшатывается, когда я снова начинаю рыгать.

Приступ проходит. Я могу дышать.

– Это нормально, – шепчу я.

Мое горло дерет от рвоты. Я не знаю, слышит он меня или нет. Избавляюсь от мокрых слаксов и нижнего белья. Сажусь на пол под струи воды, прижимаюсь лицом к кафельной стене. – Дмитрий говорит, это нормально. Половина пациентов испытывает тошноту. Это не влияет на эффективность.

Я снова начинаю рыгать, но уже не так сильно. Стена кажется восхитительно прохладной.

– Ты не обязана этого делать, Лили.

Я поворачиваю голову, пытаясь взглянуть на него.

– Ты ведь хочешь ребенка?

– Да, но…

– Да. – Я снова прижимаюсь лицом к кафелю. – Без пренатального наблюдения у меня нет выбора.

Скребок вновь берется за работу. Я потею. Внезапно мне становится так жарко, что я не могу дышать. С каждым разом все хуже. Надо сказать Дмитрию, для его испытаний.

Джастин не сдается:

– Не все младенцы, рожденные естественным путем, оказываются проблемными. Мы понятия не имеем, что с тобой делают эти лекарства.

Я заставляю себя встать. Опершись о стену, включаю холодную воду. Тянусь к мылу… роняю его. Оставляю лежать возле слива.

– Клинические испытания в Бангладеш… дали хорошие результаты. Лучше, чем прежде. Управление по контролю могло бы одобрить его… если бы захотело.

Я задыхаюсь от жары. Открываю рот и пью нефильтрованную душевую воду. Это не имеет значения. Я буквально ощущаю, как ПХД, диоксины и фталаты выходят из моих пор и стекают по телу. Прощайте, гормоны-миметики. Здравствуй, здоровый ребенок.

– Ты сошла с ума. – Джастин отпускает душевую занавеску.

Я вновь подставляю лицо холодным струям. Джастин этого не признает, но он хочет, чтобы я продолжала; ему нравится, что я делаю это для него. Для наших детей. Наши дети смогут читать и рисовать фигурки из палочек, а запачкаюсь только я одна. Я смогу с этим жить. Глотаю воду. Я горю.

* * *

Подстегнутый передозировкой пурнейта, младенец выходит на свет за считаные минуты. Слипшиеся волосы новорожденного появляются и исчезают. Я дотрагиваюсь до крошечной макушки.

– Почти все, Майя.

Новая схватка. Головка оказывается в моих руках – сморщенное старческое личико, торчащее из тела Майи, словно голем из земли. Еще два толчка – и младенец целиком выскальзывает из нее. Я прижимаю к себе мокрое тельце, а санитарка перерезает пуповину.

«Мед-ассист» на краю моего зрения мигает красным: сердце младенца не бьется.

Майя смотрит на меня. Родильной простыни нет, и она видит все то, что мы стараемся не показывать роженицам. Она раскраснелась. Черные волосы прилипли к лицу.

– Девочка или мальчик? – заплетающимся языком спрашивает она.

Я не могу пошевелиться, распятая ее взглядом. Наклоняю голову:

– Ни то ни другое.

Поворачиваюсь и роняю окровавленный влажный комок в мусорный контейнер. Ароматизатор маскирует железный запах, пропитавший воздух. Младенец лежит в контейнере, свернувшись в клубок, невозможно крошечный.

– Девочка или мальчик?

Глаза Бена распахнуты так широко, что кажется, он больше никогда не моргнет.

– Все хорошо, дорогая. Он не был ни тем ни другим. В следующий раз получится. Ты это знаешь.

Майя выглядит потрясенной.

– Но я чувствовала, как он брыкается.

Из нее выскальзывает синяя плацента. Я бросаю ее в контейнер с младенцем и перекрываю пурнейт. Питоцин уже остановил кровотечение. Санитарки накрывают Майю чистой простыней.

– Я чувствовала, – повторяет она. – Он вовсе не был мертвым. Он был жив. Мальчик. Я чувствовала его.

Я впрыскиваю ей делонол. Она умолкает. Одна санитарка выкатывает ее из палаты, а другая начинает прибирать комнату. Возвращает на место родильный экран. Все готово для следующего пациента. Я сижу возле контейнера для биологически опасных отходов, опустив голову между коленями, и дышу. Просто дышу. Лицо горит от царапин, оставленных ногтями Майи.

Наконец я заставляю себя встать, отнести контейнер к мусоропроводу и открыть его. Тельце лежит внутри. Выходя из матери, они всегда кажутся такими большими, но сейчас, в контейнере для отходов, младенец выглядит крошечным.

Это пустое место, говорю я себе. Несмотря на маленькие ручки, и сморщенное личико, и миниатюрный пенис, это пустое место. Просто сосуд для загрязняющих веществ. Я убила его через несколько недель после зачатия посредством постоянной низкой дозы нейротоксинов, которые выжгли мозг и парализовали движения развивавшегося в матке плода. Пустое место. Способ очистить жировые клетки женщины, которая находится на самом верху отравленной пищевой цепи и хочет иметь ребенка. Пустое место.

Я поднимаю контейнер и отправляю тельце в трубу. Оно исчезает, унося химикаты своей матери в мусоросжигатель. Жертва. Небрежная жертва из крови, клеток и человечности, чтобы у следующего ребенка было будущее.

Дети Морайбе[112]

Азартный игрок

Отец мой был азартным игроком. Из тех, кто верит в карму и удачу. Он высматривал на автомобилях счастливые номера, покупал лотерейные билеты, посещал петушиные бои. Сейчас мне вспоминается отец не сказать что очень рослым, не то что в детстве, когда водил меня на муай-тайские матчи. Там он тоже делал ставки, а выигрывая, смеялся и пил с приятелями лао-лао; все они в моих глазах выглядели великанами. Как наяву вижу его в душной мороси Вьентьяна: счастливый призрак, шагающий в сумерках по зеркалам уличных луж.

Для отца источником азарта могло стать все, что угодно: рулетка и блек-джек, новые сорта риса и дата прихода муссона. Когда Хамсинг, претендент на престол, учредил королевство Новый Лаос, игрой сделалось гражданское неповиновение. Отец ставил на учение мистера Генри Дэвида Торо[113] и на прокламации, расклеиваемые на фонарных столбах. Он ставил на протестные марши монахов в шафрановых рясах и на человечность, коренящуюся в душе солдат в зеркальных шлемах, с безупречно смазанными АК-47.

Отец был азартен, а вот мать – ничуть. Пока он слал письма в редакцию (которые в итоге привели на наш порог тайную полицию), мама строила планы побега. И вот рухнула Лаосская Демократическая Республика, расцвело королевство Новый Лаос – танками на проспектах и горящими тук-туками[114] на перекрестках. Фа Тхат-Луанг[115] превратился в руины под артогнем, а я улетел на ооновском эвакуационном вертолете, за что спасибо добрейшей миссис Ямагучи.

Из открытых дверей вертолета были видны дымы, завивавшиеся над городом, подобно нагам. Мы пересекли коричневую ленту Меконга; мост Дружбы казался ниткой самоцветов, вот только вместо каменьев – горящие машины. Запомнился «мерседес»: он плыл по реке, как бумажный кораблик в ночь Лой Кратонга, и полыхал, хотя со всех сторон его окружала вода.

И вскоре Страна миллиона слонов исчезла напрочь: ни света, ни скайпа, ни электронной почты. Дороги перекрыты, телекоммуникации мертвы. На месте моей родины образовалась черная дыра.

* * *

В иную ночь меня будят шорохи и гудки лос-анджелесского транспорта, суматошное многоязычие десятков стран и культур, втиснутых в американский плавильный котел; я стою у окна и гляжу на бульвар, полный красных огней. Здесь опасно ходить одному в темное время суток, зато все подчиняются сигналам дорожного движения. Я вижу шумных развязных американцев любых оттенков кожи и вспоминаю родителей: отца, чересчур озабоченного думами о том, как я буду жить под дланью самозваного монарха, и мать, не позволившую мне погибнуть под этой дланью. Прислонившись лбом к стеклу, я роняю слезы облегчения и утраты.

Раз в неделю я прихожу в храм, зажигаю ароматические палочки, трижды кланяюсь Будде, дамме и санге, молюсь о благом перерождении для папы и мамы. А затем выхожу обратно, в свет, шум и динамизм Америки.

* * *

На лицах моих коллег играют серые и белые отсветы мониторов и планшетов. Отдел новостей полнится перестуком клавиатур. То и дело контент пробегает по карте рабочего процесса и наконец, с финальным благоговейным тычком в клавишу «Publish», улетает в Сеть.

В мальстреме эти плоды журналистских трудов светятся, помечая адреса сайтов, теги контента и источники поисковых запросов.

Красочные логотипы медиаконгломератов. Оттенки синего и микки-маусовы уши – «Дисней-Бертельсман». Окаймленная красным пара радужных «о» гугловских «АОЛ-ньюс». Серо-белый пинстрайп «Фокс-ньюс-корп». Зеленый – это мы, «Майлстоун медиа»: комбинация «НТТ докомо», корейского игрового консорциума «Хендай-Кубу» и дымящихся руин «Нью-Йорк таймс компани».

Есть и другие звезды, помельче: блистают и разгораются краски «Крайолы», но доминируем все-таки мы.

Мы – цари в этой вселенной света и цвета.

На экране распухает новый контент, заливая нас всех багряным сиянием «Гугл-ньюс»; открылся их веб-канал «Виспертех». Они нас грабят. Сообщается, что перед Рождеством «Франтл лэуб» начнет продажу новой модели вставных наушников (терабайт памяти и штыревое соединение с быстрореагирующими очками «Окли»). Это техника нового поколения, позволяющая контролировать персональные данные путем сканирования радужек пользователя. Аналитики предсказывают, что с появлением на рынке «Окли» с полным спектром опций устареет все, от сотовых телефонов до цифровых камер.

Новостной баннер мигрирует к центру мальстрема – сетяне полезли в Гугл рассматривать краденые фото сканирующих радужки очков.

Из дверей своего кабинета хмуро глядит на экран Дженис Мбуту, главный редактор нашего отдела новостей. В мальстреме господствует багрянец – гнетущее напоминание о том, что Гугл одолевает нас, выкачивая трафик. За стеклянной стеной Боб и Кейси, начальники «Горящего провода», нашего собственного канала потребительской технологии, орут на своих репортеров, требуют работать лучше. Физиономия у Боба пунцовая, почти как мальстрем.

Настоящее название мальстрема – «Лайвтрек-IV». Если спуститесь на пятый этаж и сумеете открыть дверь в серверную комнату, вы увидите там на чипах оттиски оранжевым металликом: логотип в виде снайперского прицела и слова «МАГИЧЕСКИЙ КРИСТАЛЛ. ЗНАНИЕ – СИЛА». Они вам подскажут: хоть мы и арендуем машины у «Блумберга», патентованные алгоритмы для анализа сетевых потоков нам поставляет компания «Гугл—Нейлсен». То есть мы платим конкуренту, чтобы он сообщал, что происходит с нашим собственным контентом.

«Лайвтрек-IV» мониторит медиапотребительские данные – с веб-сайтов, интернет-каналов, видеостримингов, аудиопотоков, телевизионных передач – гугловскими программами сбора сетевой статистики на нейлсеновском «железе» с устройств, оперирующих персональными данными, будь то телевизоры, планшеты, наушники, смартфоны или автомобильные радиоприемники. Сказать, что мальстрем держит руку на пульсе массмедиа, – ничего не сказать. Все равно что назвать муссон мелким дождичком. Мальстрем – это сердцебиение, это кровяное давление, это содержание кислорода в крови. Это подсчет красных и белых клеток, Т-лимфоцитов и промилле алкоголя, вирусов ВИЧ и гепатита G… Мальстрем – это реальность.

Используемая нами версия мальстрема демонстрирует производительность нашего контента и сравнивает его с топовой сотней событий пользовательского трафика в реальном времени. Мой последний новостной сюжет – вверху мальстрема, мерцает у кромки экрана. Это рассказ о некомпетентности властей, о том, как был утрачен геном уже исчезнувшей из живой природы калифорнийской шашечницы. В Калифорнийском федеральном банке биологического материала из-за неподходящих протоколов хранения и от этой бабочки, и от шестидесяти образцов других существ осталась только пыль. Моя статья начинается с того, что в хранилище с климат-контролем, в сооружении стоимостью два миллиарда долларов, с позаимствованными у LAPD[116] приборами для изъятия пылевых следов ползает на коленях дюжина федеральных служащих, пытаясь найти хоть крупинку, по которой когда-нибудь удастся воссоздать шашечницу.

На экране эта история – булавочный прокол среди звезд и пульсирующих лун трафика, отражающего успех других репортеров. Не тягаться ей с новостями о новинках «Франтл лэуб», с обзорами броненосных смешанных единоборств, с прямыми трансляциями чемпионатов по обжиранию и проблёву.

Похоже, что единственные читатели моей статьи – биологи, которых я интервьюировал. Ничего удивительного. Когда я писал о взятках за раздел земли, это интересовало только окружных планировщиков. Когда разоблачал непотизм при выборе технологий повторного использования воды для города, за публикациями следили исключительно инженеры-гидротехники.

И все-таки читательское безразличие не ослабило мою тягу к подобным темам. Как будто я, задирая этого тигра – американское правительство, компенсирую невозможность дразнить малого щеночка, «нового священного монарха» Хамсинга. Глупое донкихотство… и самый мизерный заработок в редакции.

– Фффу-у-уххх!..

Головы возле компьютеров дружно поворачиваются на звук.

– Готово, можете благодарить. – Ухмыляясь, Марти Макли склоняется над рабочим столом и бьет пальцем по клавише. – Понеслась!

В мальстреме возникает новый пост – зеленый кружок в окне «Гламурный репортаж: блог Скандальной Обезьяны»; при нем ссылка на авторский канал Марти. Мы наблюдаем, как пост собирает запросы программных клиентов со всего мира, извещая миллионы людей о том, что на канале Марти стартовал новый сюжет.

Я спешу раскрыть планшет, пробегаю глазами по тегам:

Двойной Ди-Пи[117]

Реднековский хип-хоп

Музыкальные новости

Злорадство

Малолетки

Педофилия

Двойной Ди-Пи – ковбойский рэпер из русской мафии. По мне, так этот парень в подметки не годится азиатской поп-сенсации Кулаап, но почему-то он очень нравится половине планеты. Марти доводит до всеобщего сведения, что рэпера обвиняют в оплодотворении четырнадцатилетней дочки его лицевого скульптора. Читателям это интересно, и светящийся зеленым репортаж спешит расширить свое жизненное пространство в мальстреме. Звезда контента пульсирует, растет и вдруг превращается в облако огня, будто на нее плеснули бензином. Двойной Ди-Пи врывается в социальные сайты, провоцирует отзывы; все больше читателей, ссылок, кликов… и рекламных долларов.

Марти триумфально крутит тазом и машет руками, требуя всеобщего внимания.

– Народ, а ведь это еще не все! – Он снова стучит по клавиатуре, и в Сеть улетает второй пост.

Это вид на дом Двойного, и там… похоже, популяризатор «русских реднеков» торопится на выход. Такой стрим мне в диковинку: большинству фрилансеров-папарацци не хватает терпения сидеть возле жилища звезды и ждать, когда соблаговолит случиться что-нибудь интересное. Должно быть, Марти что-то такое предвидел, вот и подогнал к дому свои эксклюзивные пап-камеры.

Все мы наблюдаем, как Двойной Ди-Пи запирает за собой дверь.

– Мне кажется, – говорит Марти, – Ди-Пи заслуживает уведомления о том, что его история пошла в эфир.

– Он что, бежит?

– Посмотрим. – Марти пожимает плечами.

А ведь и впрямь похоже, что Двойной затеял оуджей[118], как выражаются американцы. Он уже забрался в красный «хаммер». Трогается с места.

В ширящемся зеленом сиянии Марти улыбается от уха до уха. Репортаж набирает силу, и автор отлично подготовился к его развитию. Другие новостные агентства и блоги кинулись подхватывать. В мальстреме возникают вторичные публикации, они тоже быстро крепнут – конкурирующие новостные редакции спешат зацепиться за наш трафик.

– У нас есть вертолет? – спрашивает Дженис.

Она вышла из своего стеклянного кабинета, чтобы посмотреть шоу.

Марти кивает:

– Мы его передвигаем на позицию. Я только что купил у полиции эксклюзив на панорамную съемку, так что нам будут платить за отснятый материал.

– А ты известил «Длинную руку закона» насчет кросс-контента?

– Ага. И они выковыривают из своего бюджета деньги на вертушку.

Марти снова усаживается. Тарахтит его клавиатура, пулеметными очередями посты улетают в Сеть. Из технического отсека доносится приглушенный голос – это Синди С. обзванивает наших телекоммуникационных провайдеров, блокирует магистральные линии, чтобы сдержать ожидаемую волну информации. Она знает что-то такое, чего не знаем мы, – Марти ее подготовил. Синди соединяется с зеркальными серверными фермами.

Похоже, Марти напрочь забыл о существовании окружающих. Он прекращает печатать. Пристально смотрит в мальстрем, на сияющий шар своего контента.

Маэстро творит симфонию.

Скопление чужих сюжетов между тем растет; «Гакер», «Ньюсвик», «Троб» дружно мобилизовались и ринулись в контратаку. Читатели отключаются от нас, им интересно, что новенького могут предложить конкуренты. Ухмыляясь, Марти бьет по клавише «Publish», опрастывает очередное ведро мяса над акульим аквариумом общественного любопытства. Это видеоинтервью с четырнадцатилетней девчонкой. На экране она выглядит шокирующе юной – сущий ребенок. И держит в руках плюшевого мишку.

– Клянусь, мишку я ей не всучивал, – комментирует Марти. – Он у нее был.

Девчоночьи реплики смешиваются с фрагментами бегства Двойного к границе. Звуковая петля обвинений.

– А потом он…

– И тогда я говорю…

– У меня до него никого…

Похоже, Марти у самого же Двойного купил кое-какие ритмы, чтобы наложить их на езду «хаммера». Видеофрагменты уже скачут между «Ютубом» и Моушнсвэллоу, как шарики для пинг-понга. Мальстрем переместил Двойного Ди-Пи в центр экрана, поскольку все больше каналов и сайтов указывают на наш контент. Мало того что растет трафик, но и в социальном рейтинге стрим выигрывает с увеличением числа линков и поисковых запросов.

– Что с акциями? – выкрикивает кто-то.

Марти мотает головой:

– Мне биржу заблочили.

Это потому, что всякий раз, когда он запускает важный сюжет, мы умоляем его показать котировки. Сейчас все головы поворачиваются к Дженис. Она закатывает глаза, но кивает. Синди оплачивает полосу пропускания и снимает блокировку. Мальстрем уезжает вбок, освобождая экран для биржевой картины: сплошь гистограммы и финансовый ландшафт. Тут и котировки наших акций, и обнадеживающие поступления за рекламу.

У биржевых ботов есть собственные версии мальстрема, они мониторят колебания читательского трафика. По экрану пробегают решения о покупках и продажах – акции реагируют на популярность контента Макли. По мере того как автор подкармливает сюжет, эта популярность растет и ширится. Все больше каналов выходят на нас, все больше людей рекомендуют тему друзьям, и каждый из них подвержен воздействию рекламных сообщений, что означает увеличение отчислений для нас и уменьшение для остальных.

На данный момент Макли уже круче, чем Суперкубок. У его стрима с Двойным Ди-Пи целевая демографическая группа, молодежь от тринадцати до двадцати четырех лет, покупающая стильные гаджеты, музыкальные новинки, модную одежду, свежие видеоигры, типовые прически, чехлы для планшетов и рингтоны. Эта группа не только велика, но и платежеспособна.

Наши акции поднимаются на пункт. Держатся. Еще пункт. Перед нами теперь четыре разных экрана: съемка Ди-Пи пап-камерой, кадры полицейской погони, взлетающая вертушка, интервью с малолеткой.

– Я его люблю, правда, – говорит девчонка. – У нас чувства друг к другу. Мы хотим пожениться.

«Хаммер» с ревом несется по бульвару Санта-Моника с песней Двойного Ди-Пи «Ковбой-трахаль».

Новая волна посещаемости. Новый подъем котировки. Цена уже в зоне дневного бонуса. Это благодаря правильной организации контента, благодаря трем «с» нашего Марти: сексу, скотству, сволочизму. Пункты прибавляются, все радуются. Марти принимает аплодисменты. Мы его обожаем. Это его стараниями покрывается половина стоимости моего жилья. Даже крошечного бонуса за его работу мне хватает, чтобы свести концы с концами. Не знаю, сколько он сам выручает за репортажи вроде сегодняшнего. Синди как-то сказала мне: «Твердо семизначно, малыш». Его канал настолько крут, что мог бы работать независимо, но тогда не нашлось бы средств на вертолетную погоню в сторону Мексики. Так что здесь имеем симбиоз. Марти делает то, что умеет лучше всех, а «Майлстоун» платит ему, как селебрити.

Дженис хлопает в ладоши:

– Эй, все! Бонус есть, а теперь – за работу.

Ответом ей дружный стон. Синди убирает с большого монитора акции и бонусы, чтобы они не мешали нам создавать свежий контент, чтобы наш зал полнился зеленым сиянием новостных баннеров «Майлстоуна». Мы хватаемся за все подряд, от обзоров автомобиля «Мицубиси роуд крузер» (галлон на сто миль) до выбора лучшего рецепта приготовления индейки на День благодарения. И пока мы трудимся, над нами пульсирует репортаж Макли. Он обновляется, обрастает побочными сюжетными линиями, интерактивными функциями, побуждает огромную аудиторию кликать, кликать, кликать…

Марти весь день проведет в общении со своим рукотворным информационным слоном. Будет добиваться, чтобы посетители возвращались снова и снова. Даст им возможность опросить друг друга, поспорить насчет предпочтительного наказания для Ди-Пи, посудачить, можно ли и впрямь влюбиться в четырнадцатилетнюю пигалицу. Теме светит долгая жизнь, и Марти будет холить и лелеять ее, точно горделивый папаша. Вскормит, взрастит, поможет пройти свою дорогу в суровом мире мальстрема.

А зеленая крапинка моего контента совсем пропала. Наверное, даже биологи на госслужбе увлеклись приключениями Двойного Ди-Пи.

* * *

Когда отец не делал дурацких ставок на революцию, он преподавал агрономию в Лаосском национальном университете. Будь он простым фермером на рисовых чеках в окрестностях столицы, а не профессором, жившим среди интеллектуалов и идей, наверное, наши судьбы сложились бы иначе. Но такая уж выпала ему карма – стать учителем и исследователем, и он, увеличивая производство лаосского риса на тридцать процентов, заодно предавался разной азартной чепухе. Торо, Ганди, Мартин Лютер Кинг, Сахаров, Мандела, Аун Сан Су Чжи. Все как один азартные игроки, пробу ставить некуда. Отец говаривал: если бы в белых южноафриканцах можно было разбудить чувство стыда, то наш претендент на престол был бы по-своему прав. Он утверждал, что Торо, верно, был лаосцем – очень уж деликатно протестовал.

Если судить по отцовским отзывам о Торо, тот был монахом-отшельником, ушедшим в джунгли Массачусетса просветления ради. Живя среди баньянов и лиан, мистер Генри Дэвид медитировал на сущность страдания. А когда умер, несомненно, реинкарнировался в какого-нибудь архата[119]. Отец часто рассказывал о Торо, и в моем воображении этот фаланг[120] тоже был великаном.

Вечерами к отцу приходили друзья – уже после переворота и контрпереворота и после восстания Хамсинга, которого поддерживал Китай. В их разговорах часто звучало имя мистера Генри Дэвида. Отец сиживал в компании коллег и студентов, пил черный лаосский кофе и курил сигареты, а потом записывал тщательно сформулированные претензии к правительству, чтобы студенты их размножили и в глухую ночь обклеили листовками стены и водосточные трубы.

В своих подпольных прокламациях он спрашивал, куда пропали его товарищи и почему их семьи исключены из социума. Зачем китайские солдаты били монахов, сидевших в голодовке возле дворца. Бывало, отец напивался и эти шалости уже не удовлетворяли его рисковую натуру, и тогда он посылал статьи в газеты.

Ни одну из них не напечатали, но отец был одержим каким-то духом, внушавшим ему, что бумаги способны вызывать перемены к лучшему. Что его статус патриарха лаосского земледелия как-то сподвигнет издателей совершить самоубийство, опубликовав его жалобы.

Кончилось все это тем, что мама принесла кофе капитану тайной полиции, пока еще двое полицейских ждали за дверью. Капитан был сама вежливость, он угостил отца уже дефицитной в то время, контрабандной сигаретой «555» и сам ее зажег. Затем расстелил на столе листовку, аккуратно отодвинув кофейные чашки вместе с блюдцами. Листовка была мятая и рваная, в грязных пятнах. Сплошные обвинения в адрес Хамсинга. Отцовская работа, никаких сомнений.

Отец и полицейский сидели и курили, молча разглядывая бумагу.

Наконец капитан спросил:

– Вы прекратите?

Отец затянулся и медленно выпустил дым, читая собственноручно написанные строки.

– Все мы ценим сделанное вами для королевства Лаос. Если бы не ваша помощь деревням, моей семье пришлось бы голодать. – Капитан наклонился вперед. – Если пообещаете больше не писать обвинений и призывов, все будет забыто. Абсолютно все.

Отец по-прежнему молчал. Он докурил сигарету, раздавил окурок. И наконец произнес:

– Сложно давать такие обещания.

Капитан удивился:

– Некоторые ваши друзья поручились за вас. Надеюсь, вы передумаете. Ради них.

Отец чуть пожал плечами. Капитан выровнял на столе бумагу. Перечитал.

– Эти листовки ничего не изменят, – сказал он. – Династия Хамсингов не рухнет, если вы напечатаете еще несколько прокламаций. Большинство из них срывают непрочитанными. Никакого воздействия на умы. Никакого толку. – Капитан чуть ли не умолял. Подняв глаза, он увидел меня, наблюдающего из дверей. – Прекратите. Если не ради друзей, то ради семьи.

Я и рад бы сказать, что в ответ отец выдал нечто пафосное. Гневную тираду насчет деспотии, все такое. Может, упомянул бы кого-нибудь из своих кумиров – Аун Сан Су Чжи, или Сахарова, или мистера Генри Дэвида с его склонностью к деликатным протестам. Но он ничего не сказал. Просто сидел, положив руки на колени, и глядел на изорванную листовку. Сейчас я думаю, что он очень сильно боялся. Прежде слова из него лились легко. А тут он смог лишь повторить:

– Сложно обещать такое.

Капитан ждал. Когда же стало ясно, что мой отец ничего не добавит, полицейский поставил кофейную чашку и взмахом руки велел подчиненным войти. Они до самого конца вели себя предельно вежливо. Кажется, капитан даже извинился перед мамой, когда уводили отца.

* * *

Уже третий день Марти разрабатывает золотую жилу «Двойной Ди-Пи», и над нами ярко светит зеленое солнце, купает нас в своем умиротворяюще прибыльном сиянии. Я корплю над новым репортажем со вкладышами «Франтл лэуб» в ушах, отключившись от всего, кроме насущной задачи. Трудновато писать на языке, который у тебя третий, но со мной моя любимая певица, моя подруга, моя соотечественница Кулаап. Она нашептывает мне, что любовь – это птица, и дело спорится. Когда Кулаап поет на языке моего детства, я чувствую себя почти как дома.

Похлопывание по плечу заставляет меня оторваться от работы. Я вынимаю вкладыши и оглядываюсь. Надо мной стоит Дженис.

– Онг, нужно поговорить. – Она кивком зовет за собой.

В ее кабинете она затворяет дверь и подходит к рабочему столу.

– Присаживайся, Онг. – Дженис тоже садится. Глядя на планшет, скроллит данные. – Как у тебя дела?

– Отлично… спасибо.

Я не уверен, что она не ждет от меня более развернутого ответа. Впрочем, если ждет, то скажет. Американцы гадать не любят.

– Над чем ты сейчас работаешь?

Я улыбаюсь. Мне нравится этот проект, он напоминает об отце. И под утешные напевы Кулаап я собрал почти весь необходимый материал. Василек, известный мне по дневникам мистера Генри Дэвида Торо, расцветает слишком рано для энтомофилии. В марте пчелы его не находят. Ученые, с которыми я общался, винят глобальное потепление. Короче говоря, этому цветку грозит исчезновение. Я проинтервьюировал биологов и местных натуралистов, а теперь намерен совершить паломничество к Уолденскому пруду – поглядеть на цветок, который, возможно, вскоре тоже окажется в федеральной биолаборатории, под опекой техников в стерильных костюмах, с приборами для изъятия пылевых следов.

Я заканчиваю излагать тему, и Дженис смотрит на меня как на психа. О том, что она считает меня психом, говорит выражение ее лица. А последние сомнения развеивает ее вопль:

– Долбаный ты псих!

Американцы очень прямолинейны. Когда они на тебя кричат, трудно сохранять невозмутимость. Мне иногда кажется, что я адаптировался в Америке. Я здесь уже пять лет, с того дня, как прилетел из Таиланда учиться, но в таких вот ситуациях, когда американцы теряют лицо, орут и ругаются, могу лишь улыбаться, стараясь не поддаться панике. Моего отца однажды чиновник ударил туфлей в лицо, и отец ничем не выдал гнева. Но Дженис – американка, и она в бешенстве.

– Чтобы я разрешила такую идиотскую командировку? Да черта с два!

Я пытаюсь погасить улыбкой ее возмущение и тут вспоминаю, что американцы воспринимают виноватую улыбку не так, как лаосцы. Прекращаю растягивать губы и изображаю на лице… Ну, не знаю. Надеюсь, что это самоуважение.

– Тема очень важная, – говорю. – Экосистема не адаптируется надлежащим образом к меняющемуся климату. Хуже того, она утрачивает… – ищу подходящее слово, – синхронность. Ученые считают, что цветок можно спасти, но только если импортировать пчел – они имеются в Турции. Есть надежда, что эти пчелы функционально заменят местных.

– Цветочки и турецкие пчелки…

– Да. Это важная тема. Как быть? Допустить исчезновение знаменитого цветка? Или принять меры для его сохранения, но изменить экологию Уолденского пруда? Думаю, ваши читатели найдут это очень интересным.

– Интереснее, чем это?

Она указывает через стеклянную стену на мальстрем, на пульсирующее зеленое солнце Двойного Ди-Пи, который забаррикадировался в мексиканской гостинице и взял в заложники пару своих фанатов.

– Ты хоть знаешь, сколько мы сейчас получаем кликов? – спрашивает Дженис. – Мы на вершине! Марти расположил к себе Двойного, завтра будет его интервьюировать – надеюсь, мексиканцы не пошлют на штурм коммандос. Каждую пару минут пользователь лезет в блог Марти, следит за его приготовлениями.

Сияющий шар не просто господствует на экране мальстрема – он затмевает все остальное. Заглядывая в биржевые боты, мы всякий раз убеждаемся, что все фирмы, не прикрытые нашим корпоративным зонтиком, проседают из-за убыли посетителей. Утонула даже тема «Франтл лэуб» от «Окли». Три дня абсолютного доминирования в мальстреме принесли нам большущую прибыль. Сейчас Марти на глазах у зрителей надевает бронежилет – ну как мексиканские коммандос ринутся на штурм, пока он будет обсуждать с Ди-Пи природу истинной любви? Вдобавок он готов вывесить очередное эксклюзивное интервью, на сей раз с матерью пострадавшей. Синди, пока редактировала видео, жаловалась нам, что ее чуть не вытошнило. Похоже, мамаша собственноручно привезла дочку к Ди-Пи на вечеринку в бассейне и оставила с ним наедине.

– Может, кое-кто уже устал от Ди-Пи и не прочь посмотреть что-нибудь другое? – высказываю предположение.

– Онг, не стреляй себе в ногу этой темой с цветочками. Даже кулинарное путешествие Прадипа по Ладакху привлекает больше публики, чем эта твоя байда.

Кажется, ей хочется еще что-то добавить, но нет, она просто встает. Неужели думает, прежде чем сказать? Ей это несвойственно. Обычно Дженис выпаливает, не успев привести в порядок мысль.

– Онг, ты мне нравишься.

Я выдавливаю улыбку, но Дженис не реагирует.

– Я тебя наняла, потому что ты показался перспективным. Не возникло проблем с продлением визы, чтобы ты мог остаться в стране. Ты хороший парень, пишешь неплохо. Но у твоего канала в среднем меньше тысячи пингов. – Она бросает взгляд на планшет и снова смотрит на меня. – Среднее число надо поднять. Почти никто из читателей не держит тебя на первой странице. Даже если подписываются на канал, ставят его на третий уровень.

– Шпинатное чтение, – говорю я.

– Что?

– Мистер Макли называет это шпинатным чтением. Если человек чувствует, что надо бы заняться чем-нибудь полезным, например шпинату поесть, он переключается на меня. Или Шекспира читает.

Я вдруг спохватываюсь. Вовсе не имел в виду, что работа моя такого же калибра, как творчество великого поэта. Хочу поправиться, но не нахожу слов – слишком пристыжен. Поэтому молча сижу перед Дженис, заливаясь краской.

Она изучающе смотрит на меня.

– Ну ладно… Итак, есть проблема. Онг, я уважаю тебя. Ты несомненно очень умен. – Ее взгляд теперь бегает по планшету. – Статья о бабочке и правда интересная.

– Да? – Я снова заставляю себя улыбнуться.

– Проблема в том, что нет желающих такое читать.

Пытаюсь протестовать:

– Но вы меня нанимали, чтобы я писал о важном. О политиках и правительстве. Чтобы продолжал давние традиции журналистики. Я же помню, что вы говорили в тот первый день.

– Ну да, говорила. – Она отводит глаза. – Но больше думала о добром скандале.

– Шашечница – это и есть скандал. Бабочка ведь потеряна.

Дженис вздыхает:

– Нет, это не скандал. Всего лишь депрессивная история. Такие никто не читает… а если и читает, то не перечитывает. И никто не подписывается на депрессивные каналы.

– Тысяча человек подписались.

– Тысяча! – Она смеется. – Мы не бложик какой-нибудь лаосской общины, мы «Майлстоун», и вот с кем бодаемся за клики. – Она машет в сторону экрана. – Твои сюжеты больше чем полдня не проживают и никого, кроме неформалов, не привлекают. – Дженис укоризненно качает головой. – Господи боже! Онг, я ведь даже не знаю, что у тебя за целевая аудитория. Хипари-перестарки? Федеральные бюрократы какие-нибудь? Тысяча! Это даже не покрывает время, которое ты тратишь на подобные репортажи.

– Но что же, по-вашему, мне следует писать?

– Не знаю… Да что угодно! Обзоры товаров и услуг. Новостные статьи, от которых может быть толк. Вот только не надо этого «мы с прискорбием сообщаем вам о печальном событии». Если никто из читателей не способен исправить ситуацию с долбаной бабочкой, какой смысл их этим грузить? Такие репортажи портят настроение людям, а заодно и твои показатели.

– А разве показателей Марти нам недостаточно?

Дженис смеется:

– Прямо как моя мамаша. Вот что, не хочется тебя увольнять, но ты не оставишь мне выбора, если не поднимешь средний дневной счет хотя бы до пятидесяти тысяч. Наш общий счет ниже, чем у других редакций, и в итоговых оценках мы выглядим бледно. Я говорила с Нгуеном из «Техники и игрушек», с Пенн из «Йоги и духовности» – никто не хочет читать о том, как мир катится в дерьмо. Так что давай, ищи мне сюжеты, на которые клюнет публика.

Она говорит и другие слова – наверное, чтобы вдохновить меня и настроить на серьезный лад. А потом я стою за ее дверью и снова гляжу на мальстрем.

Правда в том, что на моем счету нет ни одной популярной статьи. Я не акула пера. Я старательный и дотошный. Не умею работать на скоростях, которые нравятся американцам. «Ищи мне сюжеты, на которые клюнет публика». Я могу написать что-нибудь для Макли про этого Двойного Ди-Пи – помочь с боковыми ответвлениями сюжета. Но интуиция подсказывает, что читатели все равно распознают фальшь.

Марти замечает, что я стою возле кабинета Дженис. Подходит:

– Что, за показатели вздрючила?

– Я пишу неправильные репортажи.

– Так и есть. Ты идеалист.

Мы стоим вместе какое-то время, размышляем о природе идеализма. Хоть Марти и американец до мозга костей, мне он симпатичен – есть у него чуткость к человеческим душам. И люди верят ему. Даже Двойной Ди-Пи верит, хоть Марти и вынес его имя на первые страницы всех новостных сайтов. У Марти джай ди, доброе сердце. Мне кажется, он искренний.

– Знаешь, Онг, – говорит он, – мне нравится то, чем ты занимаешься.

И кладет руку мне на плечи. Кажется даже, что хочет ласково погладить по голове, и я заставляю себя не вздрогнуть, но он очень чуток – убирает руку.

– Онг, мы ведь оба понимаем, что ты не годишься для такой работы. Это новостной бизнес, ты просто не рожден для него.

– Моя виза требует трудовой занятости.

– Ну да. Но когда дело касается показателей, Дженис та еще стерва. Вот что… – Он берет паузу. – Тема с Двойным Ди-Пи в Мексике уже заканчивается, но у меня зреет другая. Эксклюзивная. Да и бонус я уже получил. А ты приподнимешь средний счет.

– Вряд ли я смогу писать боковые сюжеты про Двойного.

– Я не о том, – ухмыляется Марти. – И это не благотворительность – ты и правда идеально подходишь.

– Тема – некомпетентность правительства?

Марти смеется, но я надеюсь, что он смеется не надо мной.

– Нет. – Помолчав, он говорит с улыбкой: – Это Кулаап. Интервью.

У меня спирает дыхание. Кулаап, моя соотечественница, здесь, в Америке. Перебралась во время репрессий. Когда двинулись танки, она снимала фильм в Сингапуре и благодаря этому не попала в западню. Уже в то время Кулаап знала вся Азия, поэтому мир не остался глух к судьбе певицы. Теперь она популярна и в Америке. Очень красивая. И помнит, какой была наша родина, прежде чем Хамсинг превратил ее в черную дыру.

– Кулаап согласилась предоставить мне эксклюзив. А ты даже на ее языке говоришь – думаю, это поможет ей раскрепоститься. – Марти делает паузу, его лицо серьезно. – Я придумал хороший сюжет. Кулаап не дает интервью кому попало. Когда Лаос катился в пропасть, я выпустил кучу хвалебных репортажей про нее, сделал ей хороший пиар. И вот теперь – услуга за услугу. Смотри не облажайся.

Я мотаю головой:

– Нет-нет! – Касаюсь сложенными ладонями лба. – Я не облажаюсь. – И повторяю благодарственный жест.

Марти смеется:

– Ну их, эти церемонии. Дженис тебе яйца отрежет ради роста котировок, но мы-то с тобой в одном окопе. А товарища надо выручать, верно?

* * *

Утром я готовлю френч-пресс крепкого кофе со сгущенкой, варю суп из рисовой лапши, добавляя в него проростки фасоли, острый перец и уксус, разогреваю багет – хлеб я покупаю во вьетнамской пекарне в нескольких кварталах от моего дома. Из стереонаушников льется музыка Кулаап, новый микс от «DJ Dao». Я сажусь за кухонный столик, наливаю в чашку кофе и включаю планшет.

Планшет – удивительная штука. В Лаосе газета – это все еще газета, она материальна, стабильна и заполнена исключительно официальными новостями. В нашем Новом Священном королевстве настоящие новости поступают не из газет, телевизоров, мобильных телефонов или ушных вкладышей. Не получите вы их и с сайтов, если сомневаетесь, что сосед в интернет-кафе не заглядывает вам через плечо, или что в зале не присутствует сотрудник тайной полиции, или что владелец заведения не назовет ваше имя, когда спросят, кто это через его рабочую станцию коммуницировал с внешним миром.

Настоящие новости вам расскажут шепотом; их правдивость будет зависеть от степени вашего доверия к шепчущему. В родстве ли он с вами? Давно ли вы его знаете? Не из корысти ли он делится сведениями?

Отец и его приятели-однокашники друг другу верили. Еще он верил кое-кому из студентов. Думаю, этим и объясняется приход полицейских. Кто-то из однокашников или студентов шепотом рассказал новости своим чиновным друзьям. Может, это Инта Чак, а может, Сом Ванг. Или кто-нибудь еще. Нельзя теперь заглянуть во мглу прошлого и разобраться, с какой стороны к нам пришла беда.

Впрочем, едва ли это важно. Такой уж была карма у моего отца – попасть под каток. Но еще до того, как весть об отцовской деятельности добралась до чиновных ушей, лаосское телевидение и «Вьентьян таймс» прекратили правдивое освещение событий. И как следствие, в тот день, когда отец вернулся домой с лицом, в кровь разбитым дубинками, нас заваливали репортажами о трех тысячах школьников, спевших нашему священному монарху национальный гимн. Пока отец метался от боли в горячке, газеты трубили, что с Китаем заключен договор об утроении годового дохода провинции Луангнамтха и о том, что гидроэлектростанция Нам Тхеун теперь выручает двадцать два с половиной миллиарда за продажу электроэнергии Таиланду. И ничего про кровавые дубинки, про убитых монахов, про горящий «мерседес», несомый рекой к Камбодже.

Настоящие новости крались на кошачьих лапах, пробирались в наш дом в полночь, пили с нами кофе и ускользали, прежде чем тишину разрывали петушиные крики. В темноте, в сигаретном дыму я узнавал, что исчез Вилафон, что мистера Саенга «предупредили», избив его жену. Правдивые новости были слишком опасны, чтобы делиться ими прилюдно.

Здесь, в Америке, моя страница пестрит баннерами новостных каналов, мерцает видеоокнами, засыпает меня сообщениями с широкополосного доступа. Это водопад информации. Когда я открываю мои персональные страницы, на них появляются мои каналы с приоритетным размещением категорий и тегов. Тут и «Новости Меунга»[121], и блоги лаосских беженцев, и переписка в чате с близкими друзьями из Таиланда, и сайт американского колледжа, где я обучался по гуманитарной программе.

На второй и третьей страницах я держу общие новости, а также «Майлстоун», «Бангкок пост» и «Пномпень экспресс». Впрочем, к тому моменту, когда я определился с собственными предпочтениями, мне уже не хватало времени кликать по контенту, который эти солидные агентства новостей предлагают мифическому типичному читателю.

Уж всяко я лучше знаю, что́ мне хочется читать, и с помощью клавиатуры и сканера тегов докапываюсь до репортажей и дискуссий, которые менеджерам новостных агентств и в голову не придет продвигать. Пусть и не дано мне проникнуть в черную дыру, зато я могу скользить вокруг, добывать сведения с ее кромки.

Я набираю в поисковиках «Вьентьян», «Лаос», «лаосец», «Хамсинг», «китайско-лаосская дружба», «Корат», «Золотой треугольник», «независимость для хмонгов», «ЛНДР»[122], имя отца… Вообще-то, эти блоги читаем почти исключительно мы, беженцы от Мартовской чистки. В основном потому, что все мы жили в столице и шепотом обменивались слухами. Теперь публикуем слухи в Сети и включаемся в списки рассылок, вместо того чтобы собираться на тайные кофепития. Но это, в сущности, одно и то же. Теперь мы семья. Другой ни у кого из нас нет.

На мальстреме относящиеся к Лаосу теги даже не регистрируются. Наши теги цвели ярко, но очень недолго, пока студенты еще могли нелегально загружать со смартфонов трагические, шокирующие картины. Но потом вырубилась телефонная связь, страна провалилась в черную дыру, и остались только мы, крошечная сеть, функционирующая за рубежом.

Глаз цепляется за заголовок с «Джимбо-блога». Перехожу на сайт, и экран заполняется цветными снимками трехколесных такси из моего детства. Я часто посещаю этот островок душевного уюта.

«Лаофренд» постит, что несколько человек – возможно, целое семейство – вплавь по Меконгу добрались до Таиланда. Неизвестно, приняли их там как беженцев или отправили назад.

Новость не из официальных. Да и не новость это, а всего лишь слух. «Сом-Па-Бой» не верит, но «Хамчан» утверждает, что все правда, он-де знает человека, у которого жена замужем за пограничником в Исане[123]. Так что мы чатимся на эту тему. Строим предположения. Гадаем, откуда эти люди и есть ли хоть мизерная вероятность, что среди них кто-нибудь из наших. Брат, сестра, племянник, отец…

Спустя час я закрываю планшет. Нет смысла читать дальше. Только память бередить. Переживать из-за прошлого глупо. Нет больше Лаосской Народно-Демократической Республики. И хватит из-за этого мучить себя.

* * *

В «Новотеле» о моем визите предупрежден ресепшен. Портье берет ключ и ведет меня в лифтовый холл. Кабина уносит нас ввысь, навстречу смогу, и открывается в короткий коридор; в его конце массивная дверь красного дерева. Гостиничный работник возвращается в кабину и исчезает, а я остаюсь в этой странной шлюзовой камере. Должно быть, сейчас меня проверяет секьюрити Кулаап.

Отворяется красная дверь. В проеме стоит мужчина сантиметров на сорок выше меня; мускулы бугрятся, как перевитые змеи. Он улыбается и приглашающе машет. В сопровождении иду по обиталищу Кулаап. Здесь почти тропическая жара, повсюду бьют фонтаны. Залы полнятся музыкой воды. Во влажной духоте расстегиваю воротник – я ожидал воздушного кондиционирования, а приходится потеть. Прямо как на родине.

И вот передо мной она, и у меня цепенеет язык. Это больше чем красота! Аж робость пронимает: женщина, существовавшая прежде только в кино и музыке, явилась мне во плоти. И пусть она не такая потрясающая, как в фильмах, зато в ней больше жизни, больше реальности; кино лишало ее этого качества.

Я делаю ноп – касаюсь лба соединенными ладонями.

Она смеется и здоровается со мной по-американски, рукопожатием.

– Твое счастье, что Марти тебя так сильно любит, – говорит Кулаап. – Я терпеть не могу интервью.

С трудом овладеваю голосом:

– Да… У меня лишь несколько вопросов.

– О нет! Не тушуйся. – Она снова смеется, а руку не выпускает, тянет меня в гостиную. – Марти рассказал о тебе. Нужно помочь с рейтингом. Он тоже мне помог когда-то.

Мне страшновато. Кулаап из моего народа, но она здесь адаптировалась лучше, чем я. Похоже, ей комфортно. Она по-другому ходит, иначе говорит. Американка, пусть и с колоритом нашей страны, но без ее корней. Да, это бросается в глаза. И странным образом разочаровывает. В фильмах она так классно держится, а тут сидит на диване развалившись да еще и ноги задрав. Совсем плевать, что о ней подумают. Мне стыдно за нее, и я рад, что не включил камеру. Надо же, ногами дрыгает на диване!

Она замечает шокированное выражение на моем лице и улыбается:

– Ты прямо как мои родаки. Будто только что с корабля сошел.

– Прошу прощения.

Она пожимает плечами:

– Не бери в голову. Я тут выросла, полжизни прожила. Другая страна, другие правила.

Я смущен. Пытаюсь не засмеяться от напряжения.

– Просто хочу взять интервью, – говорю.

– Валяй. – Она садится и устраивается перед установленной мною видеокамерой.

Начинаю:

– Вы были в Сингапуре, когда началась Мартовская чистка.

– Точно, – кивает она. – Мы доснимали «Тигра и призрака».

– Какой была первая мысль, когда все началось? Хотелось ли вернуться? Были ли вы удивлены?

Она хмурится:

– Выруби камеру.

Я подчиняюсь, и она смотрит на меня с жалостью:

– Так ты клики не получишь. Революция – дело давнее, никому она не интересна. Даже моим фанатам. – Кулаап резко встает и кричит в зеленые джунгли своего жилища: – Террел?

Появляется тот здоровяк. Улыбчивый и смертоносный. Нависает надо мной. Я вырос на боевиках с такими вот фалангами. С грозными чернокожими убийцами, которых нашим героям приходилось одолевать. А поселившись в Америке, убедился, что фаланги, в частности чернокожие, не похожи на киношных. Это вроде того, как сами они снимали фильмы на тему Вьетнамской войны, в которых лаосские борцы за свободу вели себя мерзко, – зверье, а не люди.

– Террел, мы выезжаем, – говорит Кулаап. – Позаботься о том, чтобы были пап-камеры. Устроим шоу!

– Не понимаю, – говорю.

– Тебе нужны клики или нет?

– Нужны, но…

– Для этого требуется не интервью, – улыбается Кулаап. – Для этого требуется событие. – Она оглядывает меня с головы до ног. – И прикид получше. – Затем кивает охраннику. – Террел, одень его.

* * *

На выходе из небоскреба нас приветствует сверкотня фотовспышек. Дроны жужжат пропеллерами, Террел и трое его помощников ведут нас через толпу прессы к лимузину, причем здоровяк отталкивает камеры вовсе без той расчетливой деликатности, с которой выбирал для меня костюм от «Гуччи».

Кулаап изображает должное изумление при виде множества орущих репортеров, но где этому изумлению до моего. И вот мы уже в машине, разгоняемся на выезде с гостиничной территории, а пап-камеры следуют за нами.

Склонившись над бортовым планшетом, Кулаап вводит пароль. Она очень хороша в черном платье: юбка трется о бедра, узкие лямки ласкают нежную кожу плеч. У меня такое чувство, будто я попал в кинофильм. Она стучит по клавишам. Оживает экран, показывает задние фары нашего автомобиля. Съемка ведется с пап-камер.

– Знаешь, что у меня уже три года никого не было? – спрашивает Кулаап.

– Знаю. Читал биографию на твоем сайте.

Она ухмыляется:

– Но теперь выглядит так, будто я подыскала себе соотечественника.

– Так мы же не на свидании, – возражаю я.

– А то на чем же? – Новая улыбка. – Я убегаю, чтобы приятно провести время с симпатичным и таинственным лаосским пареньком. Гляди, сколько за нами гонится пап-камер. Пресса очень хочет знать, куда мы направляемся и чем намерены заняться. – Она опять ухмыляется. – Моим фанатам интересно, как я себе представляю жизнь.

Могу вообразить, как в эти минуты выглядит мальстрем. Конечно, это по-прежнему репортаж Марти, но теперь засветились и десятки чужих сайтов. В центре сюжета волнующие приключения звезды, и фанаты подтянутся – им ведь захочется узнать непосредственно от Кулаап, каково это в ощущениях.

Она подносит к лицу зеркальце, проверяет, все ли в порядке, а затем улыбается в камеру своего смартфона:

– Привет, народ! Похоже, с вашей Кулаап сорван покров таинственности. Вот я и решила признаться вам, что у меня любовное свиданьице с красивым мужчинкой. И вы узнаете, как все пройдет, обещаю.

Кулаап направляет на меня камеру. Я тупо таращусь. Она смеется:

– Онг, скажи: «Привет и пока».

– Привет и пока…

Она хохочет и машет ладошкой перед камерой:

– Обожаю вас всех. Надеюсь, эту ночку вы проведете не хуже, чем я.

На этом она прекращает съемку и отправляет видео на свой сайт.

Это какая-то чепуха. Не новостной сюжет и даже не сенсация. И все же, когда Кулаап открывает на планшете другое окно, с ее собственной мини-версией мальстрема, я вижу, как ее сайт озаряется трафиком. Этот мальстрем не такой мощный, как у «Майлстоуна», однако количество ресурсов, показывающих теги Кулаап, впечатляет.

– Какой у тебя канал? – спрашивает она. – Поглядим, можно ли подкачать трафик.

– Ты серьезно?

– Марти Макли мне помог куда больше. Я ему обещала выручить тебя. – Она смеется. – И потом, разве мы хотим, чтобы тебя вернули в черную дыру?

– Ты знаешь про черную дыру?

Я изумлен. Неужели ошибся в ней?

Улыбка становится слегка печальной.

– Думаешь, если я закидываю ноги на мебель, мне безразлична судьба оставшихся дома дядюшек и тетушек? Думаешь, я не интересуюсь происходящим там?

– Я не…

Она мотает головой:

– Просто ты без году неделя как сошел с корабля.

– И что, ты даже бываешь в «Джамбо»?[124]

Я умолкаю. Предположение кажется слишком невероятным.

Она наклоняется ко мне:

– Мой никнейм – Лаофренд. А твой?

– Литлксанг. Я думал, Лаофренд парень…

Она знай себе смеется.

Я склоняюсь к ней и понижаю голос:

– Говорят, твоя семья выбралась?

Она кивает:

– Это правда. В таиландской армии служит один генерал, мой фанат. Он мне все рассказывает. У них есть пост перехвата. И разведчиков они иногда через границу посылают.

Я как будто снова на родине.

* * *

В крошечном лаосском ресторанчике все ее узнают, сбегаются. Нахраписто лезут и папарацци, но владельцы просто выгоняют их наружу. Вечер проводим, копаясь в воспоминаниях о Вьентьяне. Выясняется, что в Кен-Кхонге[125] мы покупали рисовую лапшу с одной и той же торговой тележки. Что Кулаап сиживала на берегу Меконга и мечтала стать рыбачкой. Что на выходные оба ездили за город, к водопадам. Что за пределами нашей страны невозможно найти приличный тум мак хунг[126].

Она отличная собеседница, энергия из нее так и брызжет. Маленько странноватая из-за своей американскости, зато душевная, сердечная. Мы периодически фоткаем друг друга и закидываем снимки на ее сайт, ублажаем вуайеристов.

Но вот мы возвращаемся к лимузину. Кругом папарацци. Полыхают фотовспышки, репортеры выкрикивают вопросы. Чувство собственной популярности мне в диковинку, но я горжусь тем, что рядом со мной такая красивая и умная женщина, лучше любого из нас, лаосцев, осведомленная о ситуации в родной стране.

В машине Кулаап велит мне откупорить бутылку шампанского. Пока я наполняю бокалы, она открывает мальстрем и изучает результаты нашего свидания. Заодно выводит на экран структуру моего канала.

– У тебя на двадцать тысяч читателей больше, чем вчера.

Я сияю. Кулаап продолжает читать результаты.

– Кто-то уже отсканировал твое лицо. – Она торжественно поднимает бокал. – Ты знаменитость.

Мы чокаемся. От вина и счастья я раскраснелся. Будет у меня достаточный показатель для Дженис! Ни дать ни взять сам бодхисатва сошел с небес, чтобы спасти бедного Онга от увольнения. Мысленно благодарю Марти – вот же щедрая душа!

Кулаап наклоняется к экрану, глядит на мерцающий контент. Открывает другое окно, читает. Хмурится:

– Что за хрень ты пишешь?

Я отшатываюсь в изумлении.

– В основном статьи о работе правительства. – Пожимаю плечами. – Иногда об окружающей среде.

– Например?

– Сейчас готовлю статью о глобальном потеплении и о Генри Дэвиде Торо.

– Разве мы с этим не закончили?

Я в замешательстве.

– С чем «не закончили»?

Лимузин встряхивается на повороте, катит по бульвару Голливуд, предоставляя пап-камерам роиться вокруг нас, подобно рыбному косяку. Они снимают лимузин со всех сторон, снимают нас. Через тонировку камеры выглядят светлячками, крапинками даже поменьше, чем мои репортажи в мальстреме.

– В смысле, разве это не старая история? – Она прихлебывает шампанское. – Весь мир осознал проблему, уже и Америка сократила выбросы. – Она хлопает ладонью по подлокотнику сиденья. – У моего лимузина гибридный двигатель, а налог все равно утроили. Никто же не спорит, что проблема существует. Мы намерены ее устранить. Так зачем же о ней писать?

Она американка. У американцев много хороших качеств: оптимизм, стремление двигаться вперед, самим творить будущее. Но столько же и плохого: это странное невежество, нежелание понимать, что вести себя надо по-взрослому.

– Нет, она не старая, – отвечаю. – Ситуация тяжелая. С каждым днем ухудшается. И наши попытки ее исправить мало что дают. Возможно, они недостаточны; возможно, запоздали. В общем, все плохо.

– Я ни о чем таком не читала.

Стараюсь не выдать разочарования.

– Конечно не читала. – Тычу пальцем в экран. – Видишь, как мало кликов у моего канала? Люди хотят развлекаться. Им подавай счастливые, веселые истории, не те, что предлагаю я. Вот мы и пишем то, что вы будете читать. Пишем ни о чем.

– Но все же…

– Нет. – Делаю рубящее движение. – Мы, ньюсмейкеры, очень хитрые обезьяны. За ваши клики, за переходы по ссылкам предоставим любой товар на ваш вкус. Хорошие новости. Полезные новости. Продажные новости. Новости с тремя «с». Объясним вам, как лучше сношаться, как лучше сморкаться, как лучше смотреться. Поможем почувствовать себя счастливыми, даже дадим просветление. – Строю гримасу. – Да-да. Желаете ходячую медитацию и Двойного Ди-Пи? Мигом организуем.

Она хохочет.

– Что ты ржешь-то? – сержусь. – Я не шучу.

Она машет ладошкой:

– Знаю, что не шутишь, но смешно же сказал про медитацию и Двойного… – Она мотает головой, не прекращая смеяться. – Не бери в голову.

Погружаюсь в молчание. Хочется общаться с ней, делиться горькими думами. Но я подавлен – все-таки не удержал себя в руках. Потерял лицо. Не надо было так себя вести. Я привык контролировать эмоции… Но ведь я теперь американец, инфантильный и несдержанный, как Дженис. И Кулаап смеется надо мной.

Совладав с гневом, говорю:

– Хочу домой. Хватит с меня этого свидания.

Она улыбается и протягивает руку, дотрагивается до плеча:

– Не будь букой, ладно?

Подсознание подсказывает, что я веду себя как последний дурак. Надо быть конченым идиотом, чтобы отказываться от такого шанса. Но есть и что-то еще. Бешеная охота за посещениями страниц, за переходами по ссылкам, за рекламными отчислениями теперь почему-то попахивает тухлым. Как будто с нами в машине сидит мой отец – сидит и смотрит осуждающе. Спрашивает, неужели листовки с протестами против исчезновения друзей он развешивал на фонарных столбах ради среднего числа пингов.

– Хочу выйти, – слышу собственный голос. – Не нужны мне твои клики.

– Но…

Смотрю ей в глаза:

– Выпусти меня. Сейчас же.

– Здесь? – На ее лице негодование, но она пожимает плечами. – Что ж, твой выбор.

– Да. Спасибо.

Она велит водителю съехать на обочину. Мы сидим в напряженном молчании.

– Пришлю тебе костюм, – говорю.

Она печально улыбается:

– Да ладно… Это подарок.

Мне от этого только хуже – унизительна щедрость, которую невозможно отвергнуть. Но я молчу, выходя из лимузина. Кругом щелкают камеры, сверкают фотовспышки. Это мои пятнадцать минут славы – все фанаты Кулаап сфокусировались на мне.

Иду домой под вопросительные выкрики папарацци.

* * *

Через пятнадцать минут я и впрямь остаюсь один. От намерения вызвать такси отказываюсь в пользу вечерней прогулки – по городу, в котором никто не гуляет в одиночку. На перекрестке покупаю пупусу[127] и решаю сыграть в мексиканскую лотерею – нравятся мне эти билетики с лазерными картинками на тему Дня мертвых. Словно эхо наставления Будды – надо помнить, что все мы когда-нибудь вернемся в прах.

Беру три билета, один оказывается выигрышным – сто долларов можно обналичить в любом киоске «Телмекса»[128]. Принимаю это за доброе предзнаменование. Пускай удача в этот раз мне явно изменила, пускай напрасно Кулаап казалась мне бодхисатвой, я все же счастлив. Как будто в эту холодную ночь по лос-анджелесской улице рядом со мной идет отец. У меня – пупуса и выигрышный билет, у него – сигарета «Ах дан» и спокойная улыбка азартного игрока. Почему-то мне кажется, будто он меня благословляет.

* * *

Вместо того чтобы вернуться домой, я иду в редакцию.

И обнаруживаю, что мои хиты[129] умножились. Даже сейчас, посреди ночи, крошечная доля фан-базы Кулаап читает о бабочке-шашечнице и халатности американского правительства. В моей стране такой репортаж невозможен, его мгновенно уничтожит цензура. А здесь он светится зеленым, ширится и сокращается в зависимости от количества кликов. Одинокая тусклая звездочка среди пламенеющих громадин – новейших процессоров «Интел», путеводителей по безжировым диетам, фотоколлекций с кошачьими приколами, эпизодов шоу «Выживальщик! Антарктика!»

Как же красивы эти волны света и цвета…

В центре мальстрема горит зеленое солнце Двойного Ди-Пи. Оно вдруг распухает – Ди-Пи не сидит сложа руки. Может, сдается, может, убивает заложников. Может, фанаты ринулись его спасать, прорывают оцепление. Читательское внимание совсем уходит от моего контента, и тот сдувается.

Я еще немного смотрю на мальстрем, затем иду к рабочему столу и набираю телефонный номер. На экране появляется растрепанный бородач, потирает заспанное лицо. Я извиняюсь за поздний звонок и бомбардирую визави заготовленными для интервью вопросами.

Бородач таращит дикие глаза. Он всю жизнь воображал себя Торо, медитировал в манере лесного монаха и бродил глухими тропами по жалким останкам лесов, среди берез, кленов и васильков. Он глуп, но сердцем искренен.

– Ни одной не обнаружил, – сообщает он. – А ведь Торо в это время года находил их тысячами. Даже не искал – их было полно кругом. Как здорово, что ты позвонил. Я пытался рассылать пресс-релизы, но… – Он пожимает плечами. – Рад, что ты берешься. Иначе это так и осталось бы разговорами между нами, хоббиистами.

Я улыбаюсь и киваю, отдавая должное искренности этого загадочного дикого существа, качеству, которое никто не оценит. Его облик не годен для видео; его речь не подходит для текста. Он не заключает увиденное в емкие изящные фразы, а излагает жаргоном биологов и натуралистов. Возможно, со временем я подыщу кого-нибудь симпатичного или красноречивого, а сейчас у меня только этот косматый дедуган, растрепа-недотепа, маразматик, влюбленный в цветок, которого уже нет на свете.

Я всю ночь тружусь, шлифую статью. Она почти готова к восьми утра, к началу рабочего дня. Пойти с докладом к Дженис не успеваю, она сама подходит ко мне. Щупает ткань и изрекает:

– Ничего так костюмчик.

Потом придвигает кресло и садится рядом.

– Мы все видели тебя с Кулаап. Показатели твои подскочили. – Она кивает на мой экран. – Пишешь, что было?

– Нет. Это был приватный разговор.

– Но всем хочется узнать, почему ты высадился из машины. Мне уже звонили из «Файнэншл таймс» – предлагают поделиться хитами, если дашь интервью. Тебе даже писать ничего не надо.

А ведь заманчиво. Легкие хиты. Высокая кликабельность. Бонусы за рекламу.

И все-таки я отрицательно качаю головой:

– Мы не говорили о вещах, которые нужно услышать другим.

Дженис смотрит на меня как на психа:

– Онг, ты не в том положении, чтобы торговаться. Между тобой и Кулаап что-то произошло, и люди хотят узнать, что именно. А тебе нужны клики. Просто расскажи нам про ваше свидание.

– Это было не свидание. Это было интервью.

– Ладно! Так опубликуй долбаное интервью и повысь свои показатели!

– Нет. Кулаап сама запостит, если захочет. А у меня есть кое-что другое.

Я указываю на экран. Дженис наклоняется вперед. Читает, все крепче сжимая зубы. В этот раз ее гнев холоден. Зря я ждал бешеного рева.

– Васильки? – Она смотрит на меня. – Тебе нужны хиты, а ты предлагаешь цветочки и Уолденский пруд?

– Я бы хотел опубликовать эту статью.

– Нет! Твою мать! Нет! Это просто очередная хрень! Как статья про бабочку! Как статья про контракты на ремонт дорог! Как статья про Бюджетное управление Конгресса! Ты не получишь ни одного паршивого клика! Это бесполезно! Никто не станет читать!

– Это новости.

– Марти ради тебя собственной головой рискнул… – Она сжимает губы, обуздывая гнев. – Прекрасно. Ладно, Онг, выбор за тобой. Если хочешь писать про Торо и цветочки – что ж, это твои похороны. Нельзя помочь тому, кто сам себе помочь не желает. Нижняя граница – пятьдесят тысяч. Или я тебя отправлю назад в третий мир.

Мы смотрим друг на друга. Взаимная оценка двух азартных игроков. У кого козыри, а кто блефует?

Я нажимаю на клавишу «Publish».

Статья уносится в Сеть, сообщает о себе каналам. Через минуту в мальстреме зажигается крошечное новостное солнце.

Мы с Дженис следим за мерцанием зеленой искры на экране. Эта искра уже привлекла первых читателей. Кто-то просто заглядывает в контент, кто-то кидает ссылку знакомым. На странице регистрируются хиты. Мало-помалу посещаемость растет.

Мой отец делал ставки на Торо. Я сын моего отца.

Дети Морайбе

Элани никогда не видела кракенов, но в ее стране этих существ поминали часто. Кракены, прожорливые дети Морайбе, водятся за волноломами Безмятежной бухты. Они живут на большой глубине, пресмыкаются по дну, но порой всплывают поохотиться. Кракен запросто обовьет щупальцами парусник и раздавит. Мачты он ломает, как хворостины, а моряков проглатывает заживо.

Ловить кракенов пытались лишь самые упрямые и отчаянные храбрецы. Говорят, все же случалось изредка кому-нибудь возвратиться с детенышем Морайбе в трюме. Судно, от тяжести просев до якорей, входило в бухту и причаливало к Княжеской пристани, и удачливый добытчик выручал целое состояние за гору кровавого мяса.

Элани торговала устрицами на площади Хариуса, и ей доводилось видеть, как азартные моряки поднимали паруса и отправлялись ловить кракена. Но никто не приплывал назад с вожделенным трофеем. А большинство смельчаков и вовсе не вернулись.

За устрицами спускались повара из богатых домов Верхней улицы, что окаймляла бухту, протянувшись по белым утесам, и Элани всегда отдавала товар не торгуясь. После смерти отца она молилась Морайбе, просила помочь с ловлей и продажей устриц – пусть всегда их будет в достатке, чтобы ее с матерью не выселили из родового гнезда на Средней улице. Но каждый вечер возвращалась с выручкой, не окупавшей трудов.

Нередко она задерживалась на площади Хариуса до темноты и к дому брела уже в свете звезд. В такие вечера на рынке Элани слушала, как другие торговки рыбой меряются уловом и прибылью, как они прикидывают, сколько бы денег выручил шкипер, кабы доставил в порт полный трюм кракенины.

– Давным-давно, когда Хариус возвратился с добычей, я была на берегу, – сказала старая Берича, выхватывая из бочки последнюю рыбу боковуху.

Она отрубила голову, а тушку отдала повару Трайди Маурча.

– Князь устроил праздник. Хариус поднимался на гору, к княжескому дворцу, а девы бросали ему под ноги лепестки роз. За шкипером гуськом шли его матросы, каждый держал в руках сосуд, до краев наполненный ярко-красной кровью, или серым-пресерым ядом, или наичернейшими чернилами.

Чернила нужны любовникам, чтобы исписывать пергамент филигранью слащавых уверений в преданности до гроба. Кровь поставляется в спальни богачей – смешанная с вином, она сутки напролет не дает угаснуть жару похоти. Конечно же, находится применение и яду. Серая вязкая отрава, выжатая из щупальцев кракена, через ход для прислуги доберется до глупца, которому достало наивности поверить в нежную каллиграфию любви и обезуметь, узнавши правду. Яд кракена можно подлить в калагарийское вино, или в хмельной мед, привезенный с мыса Грабли, или в фарш для рыбы боковухи – и будет обманутый любовник биться в судорогах, харкать красной пеной и тщетно молить о пощаде.

Чернила, и кровь, и яд, и сладкое мясо, и толченые щупальца – все это не залеживается в портовых амбарах, а расходится по особнякам Верхней улицы. Выстроившиеся на беломраморных утесах, эти дома зоркими очами окон следят за торговлей в княжестве.

* * *

Элани никогда не видела кракенов, но ее мать поминала их часто. Синолиза с горечью проклинала тварей, забравших «Воробья» вместе со всей командой. Она рассказывала об отце, который запомнился Элани смеющимся чернобородым великаном.

Мать утверждала, что кракены всегда голодны. Эти существа – плоды злосчастного брака Морайбе и Буреликого, наглядное доказательство того, что нельзя заниматься любовью, ненавидя друг друга, ибо чудовищны будут плоды.

Кракены ненасытны, говорила Синолиза, и не только плоти людской алчут они, но и стремятся пожрать души.

Охотники на кракенов находятся всегда. Мужчина сходит с ума от жажды сказочной наживы. Он забывает все: жену и ребенка, любовь и жизнь. Кракен затуманит бедняге мозги, и тот возомнит себя новым Орином Хариусом, легендарным героем для будущих поколений. Сколько раз так бывало… В погоне за кракеном мужчина находит свою гибель, обрекая семью на страдания. Семья вынуждена переселиться из города на далекое пастбище. Несчастная женщина вынуждена искать нового мужа. А много ли желающих взять в дом нищую вдову с дочерью?

Кракены не только у моряков отнимают жизнь, но и у тех, кто по глупости своей этим морякам доверился.

* * *

Элани никогда не видела кракенов, но ее отец поминал их часто.

«Я видел их, Элани, – говорил он. – Своими глазами видел за бортом “Воробья”, да так близко – рукой мог бы дотянуться».

Он рассказывал о том, как «Воробей» угодил в самое пекло любовной битвы Морайбе и Буреликого, как парусник еле выбрался, набрав полтрюма воды через щели в обшивке.

«Всякий раз, когда набегала волна, я боялся, что мы черпанем носом и пойдем ко дну. Двое суток трепал нас жестокий шторм; двое суток без передышки мы откачивали воду. Яростно совокупляясь, Морайбе и Ванем смахнули за борт Томо и Релкина. Мы боролись с волнами Морайбе, сражались с порывами Ванема, и уже никому не верилось в спасение. Огромные волны, Элани, – выше наших мачт! Ветры мотали нас, как игрушку на бечевке! Все, что я мог делать, – это держать „Воробья“ носом поперек волны, снова и снова выскальзывать из объятий Морайбе. И каждый раз, когда мы взбирались на гребень вала, я думал, что эта удача – последняя…»

Отец умолк, погрузившись в задумчивость, а потом вдруг улыбнулся.

«Борьба и холод изнурили нас до беспамятства, и, когда рассвело, мы уже было поверили, что утонули и отправились к далеким берегам. Но не Восходящие Земли согрели нас теплом нежных песен, а солнце своими лучами.

Волны осадили туман, и небо засинело пуще раковины моллюска-бородача. А Морайбе сделалась тиха и нежна, точно кошка, стерегущая сон котят, и только два дельфина составили нам компанию. Эти дельфины спасли Томо – как будто Морайбе сочла старого Релкина достаточной жертвой и решила оставить в живых тощенького юнгу.

И в тот день, Элани, мы было поверили, что боги благоволят нам. Каждый раз, выплескивая из ведра за борт трюмную воду, благодарили Морайбе за то, что помирилась с Буреликим. Затихла она, унялась: только солнце и гладь до самого горизонта. Эта гладь блистала, что твое зеркало…

И тут – такое! Сразу за бортом! Ох, Элани, до чего же они огромны!.. Видал я однажды, как вынырнул черный кит и ударом хвоста, точно пушинку, сбил в небе фрегата… Но черный кит ничто в сравнении с кракеном – так, закуска на один зубок. Кракен до того огромен, что и глазом-то не охватишь. Кто ему ровня? Ну, может, только синеспинник, так ведь и он нипочем не рискнет сразиться с кракеном.

Все мы, кто жив остался, окаменели от ужаса. Стоим и глядим вниз, даже ахнуть не в силах, а кракены знай себе мимо плывут. И выглядят дети Морайбе, скажу я тебе, незабываемо. За ними тянулись по воде толстенные и длиннющие щупальца, десятки щупальцев, и любой запросто смог бы утянуть нас под воду. Ведь кракен больше нашего бедного „Воробья“. Гораздо больше!»

Помолчав, отец продолжил с благоговением:

«О кракенах все судачат, да только никто не знает правды. Взять хотя бы добычу, что привез Орин Хариус. Ту, что якобы величиной с его судно. – Отец скептически покачал головой. – Элани, это был детеныш. Всего лишь плюгавый малек».

Когда же отец напрочь обеднел из-за скверной торговли и на складе у него в сотнях бочек протухла ворвань черного кита, он вспомнил, как после битвы и замирения Ванема и Морайбе всплыли кракены.

Вооруженный отчаянием, отравленными гарпунами и легендой о триумфе Хариуса, отец поднял на «Воробье» паруса и направился в пасть к назревающему шторму. Его матросам, этой шайке рисковых оборванцев, терять было нечего, кроме перспективы ломать мрамор в белых утесах, чтобы расплатиться с заимодавцами. Вот они и сделали ставку на удачу – на удачу, которая уже отвернулась от них.

* * *

Элани никогда не видела кракенов, зато часто слышала их.

Кракены разговаривали с ней в ее снах. И при этом обращались по имени.

Элани… Элани…

В сумрачном усадебном доме из тесаного камня, кутаясь в стеганое одеяло, внемля, как возятся и стонут ее мать и мужчина, выбранный ее матерью в покровители, Элани неподвижно глядела в мерцающие угли камина, а кракены взывали к ней.

Кракены пели об океанских течениях, о сокрытых под волнами городах, об истлевших кораблях с древним золотом в трюмах. Они пели о сосудах с оливковым маслом и китовым жиром, о мраморных статуях Мельны и Калиба, о потаенных кладах и о сокровищах, ковром расстеленных по дну вперемешку с костями моряков.

Кракены взывали к Элани спящей и следили за ней бодрствующей. Пели ей, когда она бродила по лугам и училась пастушескому делу у Эльба, сводного брата. Нашептывали, пока она спускалась с утеса к пляжу, где пряталась от своей новой семьи и заодно искала устриц. Язвительно хихикали у нее в мозгу, когда она, увлеченно выскабливая раковины, вдруг вскидывалась, обнаружив, что приемный отец стоит рядом, странно прикипев взглядом к ее телу.

Каждую ночь, когда меркли в золе угли, кракены взывали:

Элани… Элани…

* * *

Элани никогда не видела кракенов, но помнила тот день, когда впервые услышала их песню.

Она стояла на Княжеской пристани – крошечная девичья фигурка на краю длинного пальца, воткнувшегося в бухту. Стояла и смотрела по-над тихими водами на пену прибоя у волноломов, на проход, по которому должен был вернуться ее отец. Поблизости моряки сгружали с телег тюки шерсти, привезенные в город с пастбищ. Промокшую и отяжелевшую под грозовым ливнем шерсть матросы и стивидоры крыли на все корки, а шкиперы и грузовладельцы спорили, сушить ли ее или спускать в трюмы как есть.

Промасленные доски настила были испещрены каплями воды, она вовсю испарялась – взошедшее солнце согревало и бухту Безмятежности, и окаймлявшие ее белые утесы. Вот тогда-то и услышала девушка пение. А еще она услышала треск дерева, и содрогнулась, когда зазубренная сталь пронзила ей кожу, и ощутила во рту вкус крови.

Элани стояла на пристани, омываемая солнечным светом, и дрожала, внемля восторженному пению пирующих кракенов.

В тот вечер она сказала матери, что отец умер, что он не вернется. А мать поколотила ее. За лживые слова. За то, что этак можно сглазить ушедших за волноломы моряков. За неверие.

И Элани убежала из дома.

Бродя по улицам, она постоянно слышала, как поют кракены, как шарят щупальцами внутри раздавленного «Воробья», вылавливая утонувших моряков из отцовской команды.

Возвратясь наконец домой, Элани застала мать сидящей в темноте; лишь отсветы единственной свечи играли на ее лице, придавая костям непривычно острые углы. Синолиза не подняла глаз на вошедшую дочь, и та поняла, что матери очень страшно.

Казавшаяся такой важной и властной прежде, когда управляла хозяйством в доме на Средней улице и командовала слугами, Синолиза нежданно-негаданно лишилась опоры. Обломок кораблекрушения, швыряемый волнами в океане неизвестности.

С ужасом Элани осознала, что ее мать слаба. Синолиза никогда не зарабатывала на жизнь торговлей рыбой на площади Хариуса. Она выбрала в мужья человека, владевшего судном, – чтобы иметь слуг и жить вдали от белых утесов, от рыбьих потрохов, среди которых выросла. Синолиза для того и вышла замуж за моряка, чтобы порвать с морем.

Элани улеглась в постель, чувствуя себя затерянной в море, которое обширней всех морей, где довелось побывать ее отцу. Как же плыть через рифы и мели, не имея самомалейших знаний и навыков?

Через неделю пришла весть о гибели «Воробья», и Элани застала мать в кухне: стоя на коленях, Синолиза жгла в очаге мужнину одежду. Вдова была в ярости и страхе – оттого что Элани узнала о смерти отца задолго до прибытия этой вести в гавань.

Через месяц ушли обе служанки, не получив своего заработка, а вскоре, аккурат перед Летним поворотом, мать заявила, что они с Элани переселяются за город.

У Элани будет новый отец, вернее, отчим. Он вдовец и далеко не бедный – владеет пастбищами и отарами. Этот человек не станет корить женщину, которую примет в свой дом, тем, что у нее есть ребенок от другого мужчины.

* * *

Элани никогда не видела кракенов, но помнила, как они впервые произнесли ее имя.

Человек, которому предстояло заменить ей отца, звался Элиамом. Его богатство было у всех на слуху, как и его щедрость. Элиам имел каштановую бороду, шевелюру заплетал в длинную косу. Он был таким же рослым и сильным, как отец Элани, вот только в его глазах она видела то, чего никогда не замечала в отцовских. Нечто такое, чего пока не могла понять.

Элиам улыбался, когда новая жена представляла ему падчерицу. Он взял Элани за руку, и заахал от восхищения, и осыпал похвалами ее наряд и прическу.

– Да ты уже почти женщина, – сказал он.

– Да ты ровесница моему Эльбу, – сказал он.

– Да ты красавица, дочь моя, – сказал он.

Синолиза сочла эти комплименты добрым знаком, а вот Элани оцепенела от страха.

Потому что услышала шепот кракенов.

А знаешь ли ты, Элани, как мы охотимся на синеспинника? Он самый громадный и могучий из китов, но мы сильнее, потому что нас много. Не нападаем сразу на большую мать, а ловим детеныша. Если удастся схватить детеныша, большая мать непременно обезумеет.

Когда детеныш попал в беду, большая мать должна броситься на выручку, таков уж родительский долг. Забыв всякую осторожность, она мчится вдогонку за нами, и на глубине мы хватаем ее, и цепляемся щупальцами за кораллы на дне, и держим добычу крепко-крепко.

На подмогу спешат все наши родичи, и большой матери уже не вырваться. Мы клюем ее плоть, и соленая вода мутнеет, чернеет от крови из ее огромного сердца. Наконец она лишается сил, судорожно глотает Морайбе – и все, теперь она корм для нас.

А после мы съедим и ее детей, если захотим. Когда убита мать, с детьми справиться легче легкого.

Вот так мы охотимся на синеспинников. Заманиваем мать на глубину, хватаем и пожираем.

Мы дети Морайбе, а синеспинники, хоть и плавают в ее объятиях, не родня морю. Мы дышим водой, а синеспинникам приходится плавать наверху, чтобы дышать воздухом. И если не отпускать большую мать с глубины, если держать ее крепко-крепко, она будет биться, извиваться и молить о пощаде, но рано или поздно начнет дышать нашей матерью. И стоит ей наглотаться Морайбе – все, она корм для нас.

Видишь, как глотает, как тонет твоя мать?

Ее уже нет, а ты слаба, ты беспомощна.

Что под водой, что над волнами – нет никакой разницы.

Охота везде одинакова.

Вот что шептали кракены, и Элани понимала: они не лгут. Ее мать пресмыкается перед мужчиной, не жалеет для него ласки и лести, а он все липнет взглядом к падчерице. Нетрудно догадаться: это не муж и не отец. Это волк, пестующий ягненка.

Элани метнулась в свою комнату, и захлопнула дверь, и распласталась на ее филенках, и взмолилась о том, чтобы все оказалось неправдой: ее отец не остался навсегда в объятиях Морайбе и она не ощущала во рту родную кровь в миг его гибели.

Рыдая, Элани молилась о невозможном, а кракены шептали, что отца уже не вернуть. «Воробей» лежит на морском дне, и они теперь гнездятся в его трюме.

Синолиза колотила в дверь, упрашивала впустить ее. Элани слышала, как она оправдывается перед хищным зверем.

– Элани не такая, – снова и снова повторяла мать. – Она хорошая девочка. Она будет тебя слушаться. Я ее заставлю слушаться!

Она захлебывалась криком и срывалась на визг, обезумев от ужасной мысли, что ее могут выставить за порог. А Элани, слушая ее клятвенные заверения и снисходительные смешки Элиама, осознала, что осталась без матери. Синолиза чем угодно пожертвует, чтобы угодить новому мужу. Чтобы не вернуться к проклятому морю и рыбьим потрохам.

А кракены хихикали и томно ворочались в пучине Морайбе.

Юный синеспинник самый вкусный. Ни костей, ни хрящей. Когда мать убита, его совсем легко поймать. Обовьем детеныша щупальцами, утянем на дно – и все, он наш корм.

* * *

Элани никогда не видела кракенов, но плавала среди них.

Она кувыркалась в быстрых черных токах Морайбе, находила приют у сородичей, в грудах сплетенных тел, под гигантскими раковинами убитых в незапамятные времена храмовых крабов. Она ощущала трение песка о кожу, зарываясь в него по глаза, и набрасывалась из засады на добычу, и терзала ее, и пировала вместе с кракенами, и во рту был вкус крови.

Порой песни кракенов звучали так громко, что Элани тонула в их сытой радости. Когда Синолиза перечисляла, что из своих вещей дочь может перевезти в новый дом, та могла лишь угадывать слова по губам, потому что голоса кракенов гремели в ее голове, будто бьющиеся в мол волны.

В другое время голоса были слабы, как пальцы спящей Элани на одеяле, – это означало, что кракены преследуют стаю нарвалов за льдистым северным горизонтом. Но снова и снова они взывали к девушке то издали, то изблизи, как приливы и отливы, но никогда не пропадали совсем.

Элани катила тачку с вещами, и ее сопровождали кракены – дивились колесной штуковине, груженной дорогими девушке и ее матери вещами. А завидев крытый гонтом, с массивной деревянной дверью и ставнями дом из колотого камня, азартно зашептались между собой: как бы проникнуть внутрь да изъять съестное.

Но сильнее всего их впечатлили стада овец на пышных лугах Элиама. Слыханное ли дело, чтобы добыча смиренно дожидалась, когда ее сожрут?

Кракены смотрели и слушали, как Элани вселяется в дом приемного отца. Но стоило появиться сыну Элиама, и они в панике отпрянули, замутив ей взор своими чернилами.

Эльб был ровесником Элани, но имел глаза грейбанского воина, вернувшегося из кровавого набега на чужие берега; в этих глазах девушке грезились и доброе веселье, и злая ирония. Тихим призраком юноша крался по сумрачным залам и коридорам отцовского дома вслед за сводной сестрой, не отрывая от нее своих древних всепонимающих очей.

Синеспинник рождает синеспинника, мурена рождает мурену, – говорили кракены. – Остерегайся его!

Коридор за коридором, комната за комнатой… Эльб маячил у Элани за спиной, когда она изучала библиотеку, кухню и отведенную ей спаленку без засова на двери. И нигде ей было не укрыться от этих старческих глаз.

И вот Элани в главном зале, рассматривает охотничьи трофеи. Сивый олень с зубчатыми рогами цвета слоновой кости, рычащие серые волки, головы горных обезьян на стене, расположенные не абы как, а строгой шеренгой, по племенному ранжиру. Расстеленные на гранитных плитах пола шкуры снежных львов, каждая длиной в три роста Элани. Пышный белый мех скрадывал ее шаги, пока она переходила от жертвы к жертве.

– Зимой он ходит к Гряде, – зашептал Эльб на ухо Элани.

Девушка, не заметившая, как он подкрался, вздрогнула и отшатнулась.

– Охотится с ножом и луком, – продолжал Эльб. – Обожает гнаться за добычей. Нравится ему смотреть, как кровь из раны пятнает снег. Однажды я был с отцом на охоте; он дожидался, когда олень истечет кровью. Не один час простоял над ним, любуясь.

Элани еще дальше отступила от юного призрака, но тот будто не замечал ее страха. Он указывал на разные трофеи и повествовал об их судьбах.

Элиам рыщет по лесам среди высоченных ветровых сосен и пробивается через сугробы глубиной по пояс в тех местах, где ютятся только снежные львы. Он без устали идет по кровавому следу, презрев слепящие ледяные бури Ванема и лавины Гряды. Он гонит зверя, пока тот не падает в изнеможении среди снегов. И тогда, торжествуя, Элиам подходит к жертве и с наслаждением глядит, как вздымаются ее ребра в предсмертных вздохах, как в глазах воля к жизни, мечта о спасении сменяется желанием сдаться и обрести покой.

– Для него это игра, – говорил Эльб. – Ему нужно, чтобы жертва просила ее прикончить. Высшая радость – увидеть, как она сама потянется шеей к лезвию. Так поступали все загнанные им звери, все до единого. И твоя мать ничем не отличается от них. До того отчаялась, что радуется занесенному над ней ножу.

Элани побледнела от этих слов. Она повернулась, чтобы бежать, но Эльб схватил ее за руку и рывком приблизил к себе.

– Замри! – зашептал он. – Молчи и внемли, сестра! Вся обратись в слух, как кролик, на которого идет охота, – ведь ты этот кролик и есть. Слышишь звуки из спальни? Там мой отец пожирает твою мать. Если подкрадемся к двери, услышим ее стоны. Но это не добыча для него. Ему нужна ты, Элани. Я видел, как он смотрит на тебя. Это ты – зверь, которого он мечтает загнать.

Юноша отстранился, и Элани с удивлением увидела тоску в его глазах. Он знал, какая судьба ждет сводную сестру. И эта тоска испугала ее сильнее, чем реченные им слова.

– Мы с тобой не такие уж и разные, – тихо произнес Эльб. – Оба видим чудовищ, которых другие видеть не смеют. Оба знаем, кто по ночам стучится в дверь спальни. Беги, сестра. Беги и не оглядывайся.

– Но как же моя мать?..

– Она слаба. Она уже подставила шею под нож.

Эльб подвел Элани к выходу из дома.

– Мне бы не хотелось получить кровавую порку зазря. Беги, Элани. Беги к океану, по обрыву доберешься до бухты. Найди судно и уплыви. Но помни: мой отец ни разу не упустил добычу.

Элани все еще колебалась, но тут в голове зашептали кракены:

Юный синеспинник, чья мать наглоталась Морайбе, беспомощен. Его так легко затащить на глубину. Нежное мясо… Сначала расправляемся с матерью, потом съедаем детеныша. Охота везде одинакова – и в море, и на суше. Сначала – родитель, потом – дитя.

И Элани побежала.

Она бежала по зеленым лугам и покатым холмам; она рыдала от страха, но нигде не задерживалась. Добралась до берега и повернула к северу, взбираясь и спускаясь по извилистой кромке беломраморного берега. Уже и солнце коснулось океана на горизонте, а Элани все бежала. Удлинились тени, окрасились в багрянец луга, а Элани все бежала. Морайбе закутала светило в свой покров, и день сменился ночью, а Элани все бежала.

Она пробиралась сквозь черные сосновые боры и карабкалась по иззубренным кручам, не давая себе передышки. У нее запалились легкие, желудок стянулся в тугой узел, обмякли ноги, но она все бежала. Когда была преодолена чащоба и Элани увидела горящие фонари и белые утесы бухты Безмятежности, она в кромешном изнеможении упала на колени.

И все это оказалось напрасно.

Едва над белыми утесами выглянуло утреннее солнце, Элани пришла на пристань, надеясь выпросить работу, или пристанище, или хотя бы сочувствие. Здесь-то и поймал ее Элиам. Схватил за запястья могучей лапищей и потащил прочь из гавани, со смехом напоминая морякам и владельцам амбаров, какими упрямыми и своевольными бывают дети. Он с легкостью, точно мешок овса, взвалил беглянку на спину коня. А поскольку Элани не прекращала сопротивляться, ударил кулаком в лицо, в кровь разбив губы.

На крыльце, заламывая в панике руки, дожидалась мать. Но когда Элани бросилась к Синолизе, та ударила непокорную дочь и толкнула ее обратно, в лапы отчима. Глазами старого воина юный Эльб смотрел, как Элиам уводит Элани в дом, и молчал.

Позже он разделся, чтобы показать, во что отец превратил его спину, и Элани водила пальцами по ранам. С ребер паренька свисала искромсанная плоть, и коралловыми буграми проглядывали позвонки.

Но Элани почти не сочувствовала ему – ее собственная спина тоже была в крови.

* * *

Элани никогда не видела кракенов, зато они взывали к ней нередко. Пока Элиам зверски порол ее, кракены метались, и прятались в густых чернильных облаках, и умоляли ее бежать. Пока Элиам прижимал Элани в кухне к шкафу и лез под юбки, кракены хлестали во все стороны ядовитыми щупальцами, щелкали острыми клювами и кричали: «Борись!»

И Элани бежала. И Элани боролась. Пока оставались силы. Она снова, и снова, и снова убегала из дома, и каждый раз Элиам притаскивал ее назад. В конце концов она перестала убегать.

Элиам был слишком изощрен в охоте. А его ремень слишком глубоко впивался в плоть.

Кракены заходились ужасом перед этим хищником. Тщетно отбиваясь щупальцами от навалившегося чудовища, они пронзительно кричали, что предупреждали Элани о подкрадывающемся к ней звере.

Мы же говорили тебе! – вопили они. – Мы же рассказывали, как ведется охота!

Дети Морайбе – не те существа, на которых охотятся. Они осыпали проклятиями монстра, что набрасывался на них, и все реже посещали Элани. Может, погоня за нарвалами увела их в далекие края, а может, они залегли в непроглядных рвах на дне. Кракены гнездились в обломках парусников, которые сами же и сокрушили, и спали, зарывшись в ползучие пески. Когда же к ним взывала Элани, они пели:

Мы в море, а ты на суше. Мы дети Морайбе. Никто не охотится на нас.

Мой отец охотился, – в сердцах возразила Элани, но кракены подняли ее на смех.

Это мы на него поохотились, – пропели они.

Их голоса были слабы, они затихали вдали.

* * *

Элани никогда не видела кракенов, а теперь и не слышала их. Так надолго они умолкли, что уже возникли сомнения: может, она просто-напросто свихнулась? Внушила себе после шторма, изувечившего ее судьбу, будто с ней разговаривают дети Морайбе?

Она взывала к кракенам, и ругала их, и льстила им, но ничем не могла пронять – да и было ли это вообще возможно? Элани осталась совсем одна.

В одиночку она привыкла баррикадировать дверь спальни кедровыми шкафами. В одиночку терпела порку за открытое неповиновение. В одиночку чутким безмолвным кроликом шмыгала по коридорам, готовая броситься наутек от подстерегающего волка. В одиночку – уж как могла – научилась выживать.

Ее глаза ввалились и постарели. Она боялась, стереглась – и выживала.

И все это время она помнила о кракенах, помнила, как дети Морайбе взывали к ней. И сама все пыталась докричаться до них. И ненавидела себя за это.

Элани… Элани…

Она помнила, как впервые услышала песнь кракенов, и надеялась снова ее услышать. С непоколебимым терпением ждала, когда грянет могучая буря и поднимет кракенов к поверхности океана. Ждала, что Морайбе и Буреликий сойдутся в любовной битве, как было, когда ее отец воочию увидел морских чудовищ.

Элани ждала и выживала. И вот настала ночь, когда Ванем принялся хлестать по ставням усадебного дома дождем и снегом, а Морайбе погнала к берегу высоченные волны. Той ночью девушке снились кракены в пучине вод, а утром она помчалась через мокрые после ливня луга к обрыву, с которого открывался вид на тихие синие воды, на мерцающий солнечным золотом покров Морайбе.

По каменистым тропкам Элани спустилась к далекому пляжу. Между покрытыми водорослями валунами и искрящимися приливными лужами добралась до кромки воды, перешагивая босыми ногами через анемоны и синеногих моллюсков. Задрав юбку, она шла вперед, и воды Морайбе пенились вокруг ее колен. Элани закрыла глаза и напрягла слух, пытаясь ощутить вкус крови во рту и услышать нарастающее пение кракенов.

Она ждала, когда прозвучит ее имя.

Элани… Элани…

Если хорошенько прислушаться, быть может, она различит в шуме прибоя голоса. Если хорошенько всмотреться, быть может, она разглядит в глубинах Морайбе плавающих исполинов. И тогда надо будет стереть из сознания сцену, где Элиам до синяков сжимал запястья падчерицы, а мать отворачивалась, чтобы не видеть, как ее дочь прижимают к кухонному шкафу. А после ждать, когда отзовутся кракены, – быть может, ждать часами.

Солнце взбирается по небу, чайки кружат над водой и пикируют к добыче, дельфины вспарывают синие воды вдали. А где же кракены? Если и выкликают ее имя, их голоса глохнут в пене прибоя.

К тому времени, когда Элани открыла глаза, одежда уже промокла до пояса. А на берегу сидел на корточках Эльб, не сводя с сестры всепонимающих глаз.

Вошедший в привычку страх заставил ее окинуть берег взглядом, но ничто не выдавало присутствия Элиама.

– Думал, ты так и будешь идти, – проговорил Эльб.

Элани выбралась из воды, села и расправила юбки для просушки.

– Я слушала океан, – сказала она.

– Эти же слова говорила и моя мать. Однажды она отправилась в сердце Морайбе. Шла и шла в воде, а когда стало слишком глубоко, поплыла. Отец пришел в ярость. Никто не мог уйти от него на суше, но мать была в море. Он носился по берегу, звал ее, потрясал кулаками. Но он слишком труслив, чтобы заплывать на глубину. Все ревел и ревел, точно Ванем, а она все плыла и плыла. Наконец остановилась, и Морайбе забрала ее. Конец был легким – она опустила голову и напилась Морайбе, вот и все. А я остался с отцом.

– Почему ты раньше об этом не говорил?

– Почему не подсказал тебе единственный верный выход? – рассмеялся Эльб. – Сестра, если и ты уплывешь, я снова останусь наедине с отцом. Хоть все кедровые шкафы в доме собери и загороди ими дверь, его не удержишь. Что можно сделать, чтобы он не стучался ко мне по ночам? Что можно сделать, чтобы он отвлекся на кого-то другого?

– Но ведь тогда, в первый раз, ты сказал мне «беги»!

– Я надеялся… – Эльб сокрушенно покачал головой. – Мне понравились твои глаза. Ты еще не была похожа на зверя, которого травит охотник. Я знал, что мать тебя не спасет, но подумал: а вдруг… – Он пожал плечами. – Я глупец. Не бывало такого, чтобы мой отец упустил добычу.

Они помолчали. Наконец Элани спросила:

– А сам-то почему не уплывешь?

– Однажды попытался. Вскоре после того, как умерла мать. Но не смог дышать водой, как это делала она. Наверное, я трус. Вернулся на берег… Отец меня выпорол. Он в ужас пришел, едва не лишившись наследника. С тех пор держит поблизости лодку на случай, если я решусь повторить.

Эльб снова взял паузу, но вскоре сказал:

– Говорят, могучие штормы поднимаются, когда Морайбе и Буреликий схватываются в любовной битве. Но сдается мне, это не так.

– А как?

– Думаю, Буреликий похож на моего отца.

– Но если Ванем таков, какова же Морайбе?

– Морайбе… – Эльб надолго умолк. – Мне вот что думается: когда бушует буря, она сражается, чтобы защитить своих детей. Морайбе не такая, как наши матери. Она сильнее, отважнее. И когда Буреликий приходит к двери ее детенышей, как Элиам приходит к моей или твоей, она не цепенеет от страха, а дает отпор и обращает врага в бегство. – Он кивнул на синие воды. – А потом успокаивается, поскольку ее детям уже ничто не грозит. Морайбе защищает своих детей, вот что я думаю.

Сверху, с обрыва, закричал Элиам, и Эльб съежился от страха. Элани подняла взгляд на мужчину, превращавшего ее ночи в кошмары наяву, и у нее мороз пошел по коже. Ей вообразилось, как мать Эльба заплывает на глубину. Неужели и вправду бывают на свете родители, способные на все ради спасения своего ребенка?

Снова заорал Элиам. Теперь рядом с ним стояла Синолиза, она тоже требовала, чтобы дети вернулись.

Элани взяла брата за руку.

– Идем со мной, – сказала она. – Поплывем вместе. И больше не надо будет бояться.

Глаза Эльба были полны ужаса, но все же он последовал за сводной сестрой.

Элани решительно вошла в воду, и та завихрилась вокруг лодыжек, вспенилась у колен, обхватила бедра, скомкала юбки. На обрыве заходился воплями Элиам, а перепуганная мать Элани умоляла подчиниться. Но беглецы были уже далеко, крики родителей глохли в шуме прибоя.

Пенный гребень ударил в живот, и девушка задохнулась от холода – одежда выше талии моментально промокла. Резкими движениями Элани избавилась от блузки и юбок и поплыла дальше, увлекая Эльба за собой. Он чуть попротивился ее тяге и зову отца, но затем тоже разделся, а вода уже доставала до груди, и вскоре Элани как будто услышала смех юноши, внезапно обретшего свободу.

С новой волной ноги оторвались от галечного дна, и Элани поплыла. Пришлось отпустить руку Эльба, чтобы преодолеть натиск прибоя. Очередную волну девушка пронырнула насквозь и замотала головой, вытряхивая влагу из глазниц. Рядом уже барахтался Эльб, и они поплыли рядом, слаженно, что есть силы загребая саженками.

Позади них по тропке к пляжу вприпрыжку мчался Элиам. Над водой эхом разносились его призывы и угрозы. Но между ним и беглецами уже пролегла широкая синяя полоса, и он беспомощно остановился на берегу.

А потом Элани и Эльба подхватило течение. Это Морайбе заключила их в свои объятия, спеша унести подальше от Элиама, уже тащившего лодку в белую пену прибоя.

Элани перевернулась на спину; отдыхая, она глядела в голубое небо. Рядом улыбался Эльб, в его глаза почти вернулась молодость. Белые утесы были уже далеко, но Элани вдруг заметила, что Элиам успел сильно сократить отделявшее его от беглецов расстояние.

– Быстро же он плывет, – произнесла девушка, борясь с отчаянием.

– Прирожденный охотник, – вздохнул Эльб.

Могучий Элиам вовсю налегал на весла, и лодка стремительно несла его поперек волн.

– Нет у меня такой силы воли, чтобы утопиться, – тихо проговорил Эльб.

– Так и не нужно топиться. – Элани очень хотелось поверить в собственные слова. – Просто плыви рядом со мной. Надо только плыть…

Она схватила его за плечо и заработала ногами и свободной рукой. Эльб выругался, но противиться не стал. Гребок за гребком они рассекали мерцающую синеву, взлетая и падая на волнах Морайбе, задыхаясь от усталости, но не прекращая плыть. Наконец выбились из сил; теперь можно было лишь дрейфовать.

Они покачивались на покрове Морайбе, точно обломки после кораблекрушения. У Элани руки и ноги сделались ватными; она не проклинала изнеможение, а лишь жалела, что не смогла заплыть дальше. Сделала ли она все, что от нее зависело? А что Морайбе? Может, ей совершенно безразлична судьба беглецов? Далеко ли отсюда кракены? И взаправду ли Элани прежде слышала их голоса?

А Элиам все приближался, без устали орудуя веслами. Расстояние уменьшило его разительно: не чудовище, которое Элани видела на суше, а крошечный человечек в крошечной лодчонке на океанском просторе. Человечек, который мнит себя охотником.

Элани последила, щурясь, за его продвижением, а затем перевернулась на спину и раскинула руки, чтобы держаться на глади Морайбе. И воззвала к кракенам. Представила, как они лежат, сплетясь друг с другом, на глубине. Представила, как извиваются их щупальца в сумеречных водах.

Знаете, как я охочусь на синеспинника? Я поймала его детеныша, и синеспинник лишился рассудка. Плывите сюда, и вы увидите, кого я приманила. Плывите сюда, и вы увидите, как я теперь умею охотиться.

Элиам сыпал проклятиями, приближаясь, а Эльб скулил от ужаса, но Элани всеми мыслями была на глубине.

Снова и снова она призывала кракенов.

Охота везде одинакова – и под водой, и над волнами. Охота везде одинакова. Я слушала вас; я училась. Плывите сюда, и вы увидите, кто гонится за мной.

Она опять и опять повторяла призыв, и вот в пучине очнулись от сна, зашевелились темные исполины. Элани почувствовала, как изменились токи воды, и усилила мысленный клич, и дети Морайбе взмыли из донных песков и черных, как ночная мгла, рвов.

Охота везде одинакова – и в воде, и на берегу, – пела Элани. – Большой синеспинник спешит на выручку детенышу; он утратил всякую осторожность. Плывите сюда, и вы увидите. Плывите сюда, охотники!

Течения смещались, вихрились. Вокруг Элани закипела пена. Кракены рвались к поверхности.

Плывите сюда, охотники! Плывите сюда, и вы увидите!

Она сама неслась из мглы к свету солнца все быстрее и быстрее, ощущая шкурой трение воды и видя наверху два пятнышка, двух крошечных пловцов.

Смотрите, кого я приманила! – звала Элани. – Он так слаб, так мягок! Нежное, сладкое мясо!

Дети Морайбе стремительно приближались.

Элиам все еще вопил, а Эльб, судорожно вцепившись в руку Элани, указывал на бурлящую кругом воду, но голоса людей терялись в реве океана. Элани слышала только спешащих к ней кракенов.

Сестра! – звали они. – Сестра!

И она простерла руки, приветствуя единоплеменников.

Модель Мика

Девушка, вошедшая в отделение полиции, показалась мне странно знакомой, и я не сразу понял, в чем заключается эта странность. Может, старлетка? Или подверглась пластической операции, чтобы походить на какую-нибудь известную персону? Красивая, гибкая. Черные волосы, бледная кожа и большие темные глаза, взявшие меня на прицел, когда сержант Круз направил посетительницу в мою сторону.

Девушка подошла, держа в руке сумку-шопер от «Нордстрома». Одета она была в светло-бежевую блузку и обтягивающую бедра юбку угольного цвета – прикид стильный, но не очень-то сочетающийся с сыростью и холодом зимы в районе Залива.

Пока я ломал голову, кто же это ко мне пожаловал, она уселась и соблазнительно закинула ногу на ногу.

– Детектив Ривера?

– Он самый.

Она улыбнулась.

Ну конечно!

Эту дразнящую улыбку я уже видел. Точно так же блестели идеальные зубки и вздергивалась бровь. И глаза… Темно-карие, распахнутые настежь невинные глаза, а в них легкий намек на то, что нельзя назвать невинным.

– Ты модель Мика.

Она склонила голову:

– Просто Мика. Зовите меня так, пожалуйста.

Да, несомненно, я видел раньше эту девушку… этого робота… эту штуку. Видел в технологических новостях, в роликах о суперсовременных узлах обучения нейросети, в колонках мнений, где феминистки ругали меркантилизацию женственности, а огнедышащие христиане пророчили апокалипсис семье и деторождению.

И конечно же, я видел ее в онлайн-рекламе.

Неудивительно, что она сразу же показалась знакомой.

Эта девушка поселилась в моем ноутбуке, когда я ненадолго зашел на порносайт. Снова и снова возникала она на экране, пытаясь заманить меня на ресурс «Роскошные удовольствия», где я смогу получить «Реальный опыт с подружкой™».

Что греха таить, я покликал по тамошним страницам.

Теперь модель Мика сидит напротив меня, и все заманухи «Роскошных удовольствий» пресны по сравнению с ее обликом. А как она глядит! Словно я для нее единственный мужчина в мире. Я ей нравлюсь, точно! Это читается в глазах, в улыбке. Я парень ее мечты.

Ворот блузки расстегнут на одну пуговицу больше, чем необходимо. Когда она наклоняется вперед, проглядывает черный кружевной бюстгальтер. Юбка облегает бедра. Гладкие бедра, скульптурные икры…

Я спохватился, что пялюсь на нее. А она смотрела на меня, и на губах играла знакомая невинная улыбка.

Невинная ли?

Куда катится этот мир? Женщина-робот способна так тебя охмурить, что даже о работе забудешь.

Я усилием воли откинулся на спинку кресла и без особой надежды на успех попытался изобразить равнодушие.

– Чем могу помочь… Мика?

– Похоже, мне нужен адвокат.

– Адвокат?

– Вот именно. – Она застенчиво кивнула. – Если вас не затруднит, сэр.

Это «сэр» в ее исполнении спровоцировало кипящий гейзер неуместных фантазий. Я отвернулся, чувствуя, как вспыхнули щеки. О господи! Мне будто снова пятнадцать лет!

Это же просто машина. Роботесса, сконструированная с тем расчетом, чтобы вызывать вожделение.

Да, так и есть. Передо мной всего лишь груда микросхем, силикона и цифровых деревьев решений. Само собой, все это в красивой обертке. Но факт есть факт: Мика создана для манипуляций. Даже сейчас она фиксирует мой пульс, расширение зрачков, температуру тела и влажность кожи. Сканирует микровыражения симпатии, отвращения, страха, полового влечения. Все это анализируется за миллисекунды, и она надлежащим образом корректирует свое поведение. В «Популярной науке» целый разворот был посвящен интеллекту модели Мика.

И не только наблюдение за моей моторикой определяет ее действия. Сейчас на меня смотрят все модели Мика, все, сколько ни есть их в мире. Все до единой обучаются в процессе работы, сохраняя в коллективной памяти каждый восхищенный вздох каждого владельца. Роботесс уже продано десятки тысяч, и они непрестанно отправляют узнанное по беспроводной связи (конфиденциальность гарантирована, уверяют своих клиентов «Роскошные наслаждения»). Так что Мика и все ее «сестры» имеют возможность еженощно обновлять программное обеспечение своей жизнедеятельности.

В одном рекламном ролике модель Мика с задумчивым видом оглянулась через плечо и простодушно спросила: «Правда ли, что с возрастом отношения становятся лучше?» А потом запрокинула голову и рассмеялась.

Так что все это фальшь. На самом деле Мика не испытывает ко мне никаких чувств, ей на меня плевать. Она всего лишь следует заложенным в нее поведенческим алгоритмам. Сделала, что умеет, чтобы вогнать меня в краску, и продолжает этим заниматься, чтобы я покраснел еще сильнее.

И хотя я отдавал себе отчет, что Мика дергает за эмоциональные ниточки, унаследованная мною от ящеров часть мозга все равно реагировала. Я даже получал удовольствие от манипуляций, и мысленно подшучивал над роботессой, и подыгрывал в начатой ею игре соблазна.

– И для чего же тебе понадобился адвокат? – ухмыльнулся я.

Мика наклонилась вперед, заговорщицки улыбаясь. Волосы рассыпались изящным каскадом, и она заправила пару локонов за нежное ушко.

– Вообще-то, дело личное.

Когда Мика двигалась, блузка плотно прилегала к ее округлостям, а пуговицы – к ткани.

ИИ-соблазн ценой в пятьдесят тысяч долларов.

– Это розыгрыш? – спросил я. – Тебя прислал сюда хозяин?

– Нет, это не розыгрыш.

Она поставила сумку «Нордстром» между нами. Полезла в нее и вытащила отрубленную мужскую голову. Водрузила, сочащуюся кровью, прямо на мои бумаги.

– Что за?!..

Я отшатнулся от вытаращенных глаз покойника. От лица, застывшего в гримасе муки и ужаса.

Роботесса положила возле головы окровавленный разделочный нож.

– Я очень плохая девочка, – тихо проговорила она и нервно хихикнула. – Наверное, меня надо отшлепать.

Это прозвучало точь-в-точь как в рекламе.

* * *

– Так будет у меня адвокат или нет? – спросила Мика.

Я вел машину сквозь мглу, сырость и холод ночи, и роботесса смотрела на меня доверчивыми темными глазами.

Самому невдомек, почему я позволил ей сесть на переднее сиденье. Не боялся ее – в смысле, не боялся физического насилия. Но при этом не понимал, рационально ли это бесстрашие, или что-то в поведении Мики побуждает мое подсознание доверять ей – даже после того, как она принесла голову мертвеца в сумке для покупок.

Как бы то ни было, я надел ей наручники – впереди, а не за спиной – и поехал вместе с ней на место убийства.

Я нарушил с тысячу инструкций. И теперь понимал, что совершил ошибку. Дело не в безопасности – просто, едучи с Микой в автомобиле, я был наэлектризован ее близостью.

На стекло садилась зимняя морось, ее стирали автоматически включившиеся дворники.

– Вроде полагается нанимать адвоката, когда ты сделал что-то плохое, – сказала Мика. – Но если это не так, я буду счастлива получить от вас урок-другой юриспруденции.

Ну вот, опять это неуместное поддразнивание. Как ни крути, а она всего лишь робот. Пусть у нее настоящая кожа и в венах течет настоящая кровь, где-то в глубине ее черепа спрятан процессор, принимающий все решения. Теперь он пытается манипулировать мной, норовит превратить расследование убийства в какую-то сексуальную игру. Программа, что ли, заглючила?

– У роботов не бывает адвокатов.

Она отшатнулась, как будто получила пощечину. А я устыдился собственного хамства.

Нет же у нее чувств, напомнил я себе.

Но Мика выглядела такой расстроенной. Как будто я заявил, что она – мусор. Аж съежилась, охваченная горем и стыдом. Куда девалась прежняя сексуальность?

Эта сгорбленная фигурка напомнила мне девушку, с которой я встречался много лет назад. Милая тихоня… Я ей какое-то время был нужен. То есть ей был нужен кто угодно, лишь бы говорил, что ее жизнь имеет значение. Вот так же и Мика – ей необходимо подтверждение того, что она имеет право на существование. Конечно, это нелепо: робот – он робот и есть.

И все-таки мне было жаль, что Мике приходится сидеть в захламленной полицейской машине. Она такая стильная, нежная и печальная, но ее дорогущие туфли на шпильках зарылись в толщу бумажных стаканов из-под выпитого мною кофе.

Она выпрямила спину, как будто пытаясь взять себя в руки.

– Означает ли это, что меня не обвинят в убийстве?

Ее поведение снова изменилось, причем мгновенно. Мика посерьезнела и как будто даже поумнела. О боже! Я словно чувствовал, как программа принятия решений в ее мозгу подстраивается под мои ответы. Машина применила новую тактику, чтобы установить эмоциональный контакт со мной. И сработало ведь! Теперь Мика не хихикала и не дразнилась, и от этого мне стало малость комфортнее. Такой она мне больше нравилась… вопреки моей воле.

– Это не мне решать, – сказал я.

– Но ведь я убила его, – прошептала она. – Убила…

Я ничего не ответил на это. По правде говоря, у меня даже не было уверенности, что случилось убийство. Если тостер спалил дом, можно ли его назвать поджигателем? Или корректный термин – бракованное изделие? И тогда не Мику нужно тащить в суд, а «Роскошные удовольствия, инкорпорейтед»? Черт возьми, в компьютер вот этой полицейской машины зашиты все существующие приемы безопасного вождения, но никто же не обвинит ее в убийстве, если она все-таки собьет пешехода.

– Вы не считаете меня настоящей, – вдруг сказала Мика.

– Конечно, считаю.

– Нет. Для вас я всего лишь программа.

– Так ведь ты и есть программа. – Большие карие глаза смотрели на меня растерянно, но я продолжал: – Ты модель Мика. Каждую ночь получаешь новые инструкции.

– Я не получаю инструкций. Я учусь. Вы тоже учитесь. Полицейскому необходимо разбираться в людях. Видеть, когда они лгут. Раскрывать преступления. Разве вы бы не справлялись со своей работой лучше, если бы знали, как трудятся тысячи других детективов? Какие ошибки они совершили? Каких достигли успехов? Вы же обучались в полицейской академии?

– Да, и сдал экзамены.

– Вот видите. Сейчас я узнала что-то новое. Разве это сделало меня менее реальной? А пройденные вами курсы сделали менее реальным вас?

– Это совершенно другое. Я родился! А в тебя личность имплантировали.

– Да, протокол «Нулевой год». И что с того? Конечно, у вас имеется исходная личность, она закодирована в ДНК, доставшейся от родителей. Но после рождения вы накапливали опыт и менялись под влиянием того, что с вами происходило. Все детство росли и менялись, всю жизнь. Вы детектив Ривера. У вас есть акцент. Он очень легкий, но я его слышу, потому что умею слушать. Думаю, вы родились в Мексике. Умеете говорить по-испански, но не так хорошо, как ваши родители. Когда вы меня обидели, вам стало стыдно. Вы не такой, каким себя считаете. Вы не из тех, кто прибегает к силе, чтобы причинить боль. – Глаза, пристально смотрящие на меня, чуть расширились. – Так-так… У вас потребность спасать людей. В полиции служите потому, что вам хочется быть героем.

– Да ладно тебе…

– Я говорю правду. Вам необходимо чувствовать себя важным человеком, делающим важные вещи. Но вы не пошли в бизнес или в политику. – Она нахмурилась. – Наверное, вас однажды кто-то выручил и вы захотели стать похожим на него. Или на нее? Скорее всего, на него. Быть нужным, спасать людей…

– Может, хватит? – Я вперил в нее жесткий взгляд.

Она затихла.

Как же лихо она меня расшифровала! Просто ужас!

Мика молчала, пока мы ползли в пробке. Дождь знай кропил лобовое стекло, заставляя работать дворники.

Наконец она заговорила:

– Всем нам приходится с чего-то начинать. И то, что было в начале, остается с нами, но… оно не предопределяет всего. Я не только программа. Я – это я. Я уникальна.

Я ничего не ответил.

– Он считал так же, как и вы, – вдруг отрывисто произнесла Мика. – Говорил, что я ненастоящая. И все, что я делаю, ненастоящее. Просто работа программ. Просто… – Помедлив, она махнула ладонью. – Ничего.

– Он?

– Хозяин. – Ее лицо ожесточилось. – Он сделал мне больно, понимаете?

– Тебе бывает больно?

– У меня есть кожа и нервы. Я, как и вы, испытываю удовольствие и боль. Хозяин причинил мне боль. И сказал, что она ненастоящая. Сказал, что во мне нет ничего настоящего. Что я сплошная подделка. И тогда я сделала кое-что настоящее. – Она мрачно кивнула. – Он хотел, чтобы я была настоящей. И я стала настоящей – для него. Я настоящая. Теперь я настоящая.

Тон, каким это было произнесено, заставил меня всмотреться в лицо Мики. И увидел я на этом лице такое выражение ранимости, что возникло сильнейшее желание протянуть руку и утешить бедняжку. Я не мог отвести от нее взгляд.

Боже, да она прекрасна!

Это открытие потрясло меня. До сего момента Мика была в моем представлении всего лишь вещью. «Ненастоящая» – так она говорила о себе. А теперь я испытывал к ней чувства, каких не ведал никогда прежде.

Машина резко затормозила, и нам в грудь впились ремни безопасности. Я зазевался, но бортовой компьютер заметил вспыхнувший впереди красный сигнал светофора и среагировал.

Мы остановились впритык к помятой «тесле» и откинулись на спинки сидений. Мика провела ладонью по груди под ремнем.

– Я вас отвлекла. Извините.

У меня пересохло во рту.

– Угу.

– Детектив, а вам нравится, когда вас отвлекают?

– Прекрати.

– Не нравится?

– Мне не нравится… – Я подыскивал слова. – Не нравится то, что заставляет тебя так себя вести. Что бы это ни было. Дразнить меня, считывать пульс и все такое. Заканчивай эти игры. Понятно?

Она стушевалась:

– Старая привычка. С вами – не буду.

Зажегся зеленый. Я решил больше не смотреть на нее.

Но все же ощущал каждой частичкой тела ее присутствие. Слышал ее дыхание. Различал контур ее тени. Видел краем глаза, как Мика смотрит в забрызганное дождем окно. Обонял ее духи, какой-то нежный дорогой аромат. Наручники блестели в темноте, ясно выделяясь на фоне трикотажной юбки.

Я мог дотронуться до Мики – нагое бедро было совсем рядом. И я знал – абсолютно точно знал, – что она не станет противиться моим прикосновениям.

Да что же со мной творится, черт побери?

Любой другой подозреваемый в убийстве сидел бы сейчас на заднем сиденье. И скованные руки держал бы за спиной, а не впереди. Все было бы иначе.

Неужели эти мысли лезут мне в голову потому, что она робот, а не настоящая женщина? Уж конечно, у меня бы не возникло желания погладить убийцу, будь она настоящей женщиной, как бы она ни давила на кнопки в моем мозгу.

Ривера, возьми себя в руки!

* * *

Жилище ее хозяина оказалось большим особняком в горах Беркли-Хиллз, с видом на залив и Сан-Франциско, чей блеск был различим даже сквозь марево и дождь.

Мика отперла дверь, приложив палец к сканеру, и сказала:

– Он здесь.

Она вела меня через роскошные залы, которые автоматически освещались, стоило перешагнуть порог. Белая обивочная кожа. Прозрачные стены веранды. Широкие панорамные виды. Дизайнерские цветовые пятна. Деревянные столы под старину с инкрустированными компьютерными интерфейсами. Со вкусом подобранные артефакты из Азии. Кухня модерновая, сплошь бамбук, хром и стерильная гладь. В подобные безупречные интерьеры красивые девушки вписываются самым органичным образом. Что уж тут говорить о моей квартирке со старыми книгами, громоздящимися вокруг кресла-релакс, и лотками от обедов быстрого приготовления, переполнившими мусорное ведро.

Мика провела меня по коридору к следующей двери. Чуть помешкав, коснулась пальцем сканера. Массивная дверь на беззвучных петлях с помпезной неторопливостью отворилась.

Мика уже спускалась на подземный этаж. Я настороженно последовал за ней, сожалея, что не вызвал бригаду судмедэкспертов. Не иначе, красота этой девицы затуманила мой рассудок.

Нет, не девицы. Робота.

Внизу я обнаружил бетонный пол и уродливые металлические стеллажи, а на них жуткого вида блестящие медицинские инструменты. У стены – высокий косой крест из дерева, весь в сколах и щербинах. Резко пахло железом и фекалиями.

Запахи смерти.

– Это здесь он делал мне больно, – сдавленным голосом проговорила Мика.

Так настоящая она или поддельная?

Девушка подвела меня к низкому ложу, окаймленному металлическими петлями и опутанному кожаными ремнями. Остановилась возле дальнего торца и опустила глаза:

– Мне пришлось сделать так, чтобы он прекратил причинять мне боль.

Хозяин Мики лежал у ее ног.

Он был рослый, гораздо выше ее. Больше шести футов ростом, если бы сохранил голову. Грузный, даже, пожалуй, жирный. И голый.

Рядом находилась ржавая решетка водостока. Туда стекла почти вся кровь.

– Я постаралась не устроить беспорядок, – сказала Мика. – Он наказывал меня, когда я устраивала беспорядок.

* * *

Дожидаясь экспертов в гостиной богатого покойника, я позвонил подруге, работавшей в офисе окружного прокурора. Меня не оставляло ощущение, что я все глубже влезаю в проблему, которая в случае неправильного ее решения может стоить мне карьеры.

– Ривера? Чего тебе?

Встречались мы с Лалисой недолго, и теперь, судя по раздраженному голосу, она предположила, что я затеял позднее свидание. А судя по звуковому фону, она находилась в ночном клубе. Возможно, на свидании с кем-то другим.

– Это по делу. У меня девушка, убившая парня, и я не знаю, по какой статье ее привлечь.

– Разве это не твоя работа – разбираться в таких вещах?

– Девушка – модель Мика.

Это ее зацепило.

– Из этих, из секс-игрушек? – (Пауза.) – И что конкретно она сделала? Затрахала парня до смерти?

Я подумал о безголовом теле, лежащем внизу, в пыточной.

– Нет. Это более насильственное.

Сидя на диване, Мика с потерянным видом слушала разговор. Мне стало не по себе оттого, что приходилось решать ее судьбу в ее же присутствии. Я отвернулся и сбавил голос:

– Не могу разобраться, убийство это или что-то вроде аварии из-за производственного брака. Преступница она или просто…

– Дефектное изделие, – закончила за меня Лалиса. – А что говорит сам робот?

– Мика не отрицает, что прикончила владельца. И все время просит адвоката. Я должен его предоставить?

Лалиса резко рассмеялась:

– Мой начальник ни за что не согласится отдать под суд робота. Представляешь, какие появятся заголовки, если мы проиграем процесс?

– И как же мне быть?

– Понятия не имею. И сегодня с этим разобраться не смогу. Не начинай пока ничего официального. Нам нужно выяснить, имеются ли прецеденты.

– Так что же, просто отпустить ее? Вообще-то, не думаю, что она опасна.

– Нет! Отпускать тоже не надо. Просто… прикинь, нельзя ли взглянуть на ситуацию под каким-нибудь другим углом. Чтобы не давать роботу право на судебное разбирательство, которое есть у человека. Она промышленное изделие, и этим все сказано. Ну что может значить смертная казнь для штуковины с сетевым интеллектом? Эта Мика всего лишь… всего лишь… – подбирала слова Лалиса, – конечный узел сети.

– Я не конечный узел сети! – вмешалась Мика. – Я настоящая!

Я цыкнул на нее. Из сказанного Лалисой я сделал вывод, что роботессе вряд ли светит судебный процесс. У ее хозяина явно имелись проблемы с психикой… Может, найдется способ вообще как-то выгородить Мику? Скажем, пусть живет одна, без хозяина. А если необходимо юридически оформить владение, то я мог бы…

– Ради бога, скажи, что не собираешься удочерять секс-робота, – потребовала Лалиса.

– С чего ты…

– С чего? Так ведь ты обожаешь лечить птичкам сломанные крылышки.

– Я всего лишь…

– Ривера, это робот. Неисправный робот. Засунь его в камеру. Утром я велю кому-нибудь порыться в законах об ответственности за качество продукции.

Лалиса отключилась.

Сидя на диване, Мика подняла голову и скорбно осведомилась:

– Она тоже не верит, что я настоящая?

От ответа меня спас стук во входную дверь.

Но вместо судмедэкспертов я увидел за порогом высокую блондинку. С чемоданом на колесиках и сумкой для ноутбука она выглядела так, будто только что высадилась из аэротакси.

Блондинка повесила на плечо ноутбук и протянула руку:

– Привет. Я Холли Симмс, юрисконсульт компании «Роскошные удовольствия». Представляю интересы модели Мика, находящейся здесь. – Она подняла телефон. – GPS показывает, что она в этом доме. Вы не держите ее в отделении полиции?

У меня глаза полезли на лоб. Должно быть, какая-то программа Мики отправила по сети в «Роскошные удовольствия» сообщение о возникшей проблеме.

– Она не звонила адвокату, – сказал я.

Холли пронзила меня взглядом:

– И не просила его предоставить?

Я снова оказался на зыбкой юридической почве. Не могу я запретить адвокату общение с его клиентом, а клиенту – услуги его адвоката. Но вот вопрос: является ли Мика клиентом адвоката? А вдруг, впустив в дом эту блондинку, я заведу ситуацию в правовой тупик, которого боится Лалиса, – робот в зале суда?

– Послушайте, – смягчилась Холли, – я здесь не для того, чтобы усложнить работу вашего ведомства. Но также мы не желаем создать какой-нибудь безумный юридический прецедент, верно?

Я нерешительно отступил в сторону, и Холли, не теряя времени, бодро прошагала мимо.

– Насколько я понимаю, имело место насильственное действие?

– Мы с этим разбираемся.

Мика вздрогнула и встала, когда мы вошли в гостиную. Холли улыбнулась и приблизилась к ней, чтобы взять за руку.

– Привет, Мика, я Холли. Меня прислала компания «Роскошные удовольствия», чтобы помочь тебе. Присаживайся.

– Нет! – замотала головой Мика. – Мне нужен настоящий адвокат, а не юрист компании.

Холли не смутил отказ. Она вместе с багажом опустилась на диван рядом с Микой.

– Ну, ты все еще наше имущество, так что другого адвоката не получишь. Давай, садись.

– А я думал, она принадлежит покойнику, – сказал я.

– С юридической точки зрения – нет. В договоре с конечным пользователем «Услуг модели Мика» четко сказано, что имущественное право остается за «Роскошными удовольствиями». Это упрощает отзыв продукции. – Холли извлекла из сумки ноутбук и протянула мне стопку бумаг. – Здесь изложена процедура получения ордера на обыск, чтобы вы могли запросить неагрегированные данные с наших серверов. Полагаю, вам нужно получить пользовательскую историю, составленную владельцем. Мы не можем предоставить какую-либо информацию о конкретном пользователе, пока не получен ордер.

– Это тоже есть в договоре с конечным пользователем?

Холли натянуто улыбнулась:

– Осмотрительность – часть нашего бренда. Мы готовы сотрудничать – при условии, что будут соблюдены все юридические нюансы.

– Но как же?.. – Мика в замешательстве переводила взгляд с Холли на меня. – Мне нужен настоящий адвокат.

– Лапочка, настоящего ты не можешь себе позволить – у тебя денег нет.

– А как насчет общественных защитников? – не сдавалась Мика.

Холли раздраженно посмотрела на меня:

– Вы объясняли ей, что она не гражданка и не человек? Дорогуша, ты даже не домашнее животное.

– Детектив! – в отчаянии воззвала ко мне Мика. – Помогите найти адвоката, пожалуйста! Я не животное, я личность! Я настоящая!

Взгляд Холли переместился с Мики на меня, затем обратно.

– Ой да ладно! Опять эти твои игры? – Взгляд вернулся ко мне, и теперь он был полон презрения. – Что, комплекс героя? Спасаем невинных девушек? Это ваш задвиг?

– Вы о чем?

Холли вздохнула:

– А если нет невинной девушки, сойдет и развратная школьница. За неимением развратной школьницы сгодится ласковая, опытная старушенция. – Она открыла чемодан и стала рыться в содержимом. – Хоть бы раз повезло встретить не слишком предсказуемого парня.

– Кто сказал, что я предсказуем? – ощетинился я.

– Не льстите себе. У мужчины не так уж много кнопок, на которые может нажимать модель Мика.

Холли достала отвертку. Повернулась и воткнула ее Мике в глаз.

Мика с визгом опрокинулась назад, наручники не позволяли ей защищаться. Холли все глубже вгоняла отвертку.

– Какого черта?!

Когда я оттащил Холли, было уже слишком поздно. Из глазницы лилась кровь, Мика задыхалась и корчилась. Все ее движения были неправильны: раскоординированные, спазматические, рваные.

– Вы убили ее!

– Всего лишь отключила процессор, – возразила Холли, тяжело дыша. – Так лучше. Если бы она преуспела в манипуляциях, все усложнилось бы. Уж поверьте, эти модели умеют залезать в голову.

– Вы ее убили у меня на глазах!

– Сказала же: это не убийство. Отключение оборудования. – Она отпихнула меня и провела ладонью по лбу, размазав кровь. – Впрочем, если вам приятнее верить, что эта штука – живое существо, пусть будет по-вашему. Все низшие функции по-прежнему активны, в биологическом смысле она не мертва.

Я присел рядом с Микой. Ее скованные наручниками руки тянулись к лицу, чтобы защитить его. Поведенческую схему замкнуло: руки поднимались и опускались. Мне не удалось их остановить.

– Послушайте, – заговорила Холли, смягчив тон, – что толку антропоморфизировать? Можно внушить себе, что модели – живые люди, но реальность от этого не изменится.

Она вытерла отвертку и вернула ее на прежнее место. Потом, вымыв руки и лицо, завозилась с молнией чемодана.

– Здесь, в районе Залива, у компании есть утилизационный пункт, – сказала она. – Если вам нужно разобраться с причиной смерти владельца, на наших серверах записано все, что происходило с этой моделью. Предоставьте ордер, и мы раскодируем информацию об отношениях клиентов с изделиями.

– Это что, не первый случай?

– Уже были две смерти, но оба раза проблема заключалась в выносливости пользователя. А вот сегодняшнее убийство – это уже не шутки. Чтобы это не повторилось, остальные Мики будут проапгрейдены. – Холли глянула на часы. – Обновления начнут поступать в три ночи по местному времени. Уж не знаю, отчего так разветвилось ее дерево решений, но гарантирую: больше это не повторится. – Она поправила жакет и повернулась к выходу.

– Подождите! – Я схватил ее за рукав. – Вы что, вот так просто возьмете и уйдете? После всего, что тут…

– А она и впрямь вас зацепила. – Холли покровительственно похлопала меня по руке. – Знаю, такое нелегко уложить в голове, но дело всего лишь в комплексе героя. Она надавила на кнопки в мозгу, и вы поплыли. Модели Мика каждого так обрабатывают. Внушают ему, что он важен. – Холли взглянула на поверженную роботессу и добавила: – Завязывайте с этим, детектив. Не в ваших силах спасти то, чего не существует.

Американская золотая жила

ДЕТРОЙТ И СИЭТЛ: уже шестой день происходят столкновения бунтовщиков с полицией.

ЛОС-АНДЖЕЛЕС И ОКЛЕНД: объявлено чрезвычайное положение.

АТЛАНТА: военное положение сохраняется.

МАЙАМИ: тайфун «Ариана» обрушился на сушу, десятки тысяч беженцев.

ПОСЛЕДНЯЯ НОВОСТЬ: Денвер отменил разрешение на ношение оружия после того, как бунтовщики вторглись в конференц-центр «Колорадо».

– Всем доброе утро. Я Хайди Хэлленбах, и это «Точный выстрел».

Я лучезарно улыбаюсь в камеру, рассказывая о том, что творится в стране. За стенами нашей студии бушуют ураганы насилия, в ее стенах – красно-бело-синяя цивилизация. А я одновременно и здесь, и в вашей гостиной: знайте, что мы сейчас вместе. Мы – это добропорядочные граждане, шокированные разгулом обезумевших толп.

Джиа сигналит: снято. Ее камеры отъезжают, запускается реклама, я расслабляюсь. Джесси и Антуан подскакивают, чтобы освежить мой макияж, пока крутится тридцатисекундный ролик «Кислотоснижающий чай для вашего животика». За ним последуют «Принглс-нью» и «Сатэй улучшенный по-ранчерски», а потом какой-то роскошный внедорожник, фильтрующий воздух для вашей семьи до одного микрона.

Когда Джесси и Антуан заканчивают, я встаю и подхожу к окнам студии. Далеко внизу протестующие уже при деле, маршируют взад-вперед перед зданием «Мэйдон-медиа-тауэр».

Соня Эгарвал, продюсер, присоединяется ко мне:

– Рановато они сегодня начали.

– Что может быть приятней запаха слезогонки поутру?

Соня не терпит протестунов, а вот для меня они родственные души. Им хочется внимания, как и мне. Как и нашим рекламодателям. Всем хочется внимания. Видите, как эти люди вышагивают? Как перекрывают движение? Как рьяно размахивают своими плакатами? «Посмотрите на меня! Посмотрите на меня! – вопиет каждый. – Я имею значение!»

Ну конечно, все вы имеете значение. Если бы дело обстояло иначе, не взлетели бы так мои рейтинги.

– У тебя еще есть тридцать минут, – подсказывает Соня.

А то я не знаю, сколько у меня минут? Я в этом деле уже пятнадцать лет. Но Соня добилась своего высокого положения не потому, что помешалась на контролировании. Да, она украдкой проверяет мой макияж даже сейчас, но это все-таки ближе к материнской заботе.

Она машет Джесси и Антуану:

– Блеск. На щеки.

Антуан припудривает меня еще раз. У него веселое лицо: мы оба знаем, что это скорее ритуал, чем необходимость. Джесси укладывает мои длинные светлые волосы, слегка оттягивает полы жакета, чтобы лучше выглядела блузка.

– Дай-ка посмотреть. – Соня разворачивает меня к себе, тоже поправляет мои волосы, разглаживает жакет. – Ну вот, теперь ты идеальна.

Внизу продолжают скандировать и маршировать. Протестующие заметно возбуждены. И Соня права, они заявились рано.

– Когда ты подходила к зданию, тебе не показалось, что толпа сегодня больше? – спрашиваю я.

– Я шла по тоннелю, – отвечает Соня, сосредоточившись на карандаше для глаз и туши для ресниц. – Ни хрена оттуда не видела. Замри. – Она выщипывает ресницу.

Тоннель соорудил Донован, директор нашей сети, несколько лет назад, когда сотрудники стали ежедневно подвергаться нападкам. Теперь мы чередуемся. Малая группа входит через укрепленные фасадные двери на виду у пикетчиков, но большинство идут по частному тоннелю, который тянется через три квартала, под улицами и линиями метро Манхэттена, а оказавшись в недрах «Мэйдон-медиа», они поднимаются по лестничным маршам, точно выбравшиеся из канализации крысы, и наконец, набившись в наши скоростные лифты, взмывают в облачную студию, откуда мы рулим эфиром и ежедневно мечем репортажи, точно молнии, на американские экраны.

Я обращаюсь к Джамалу Мерсье, моему стажеру:

– Эй, Джамал! Ты сегодня с улицы входил?

Джамал спешит ко мне, держа перед глазами планшет. Он симпатичный чернокожий парень с вечно озадаченным выражением лица, в основном потому, что это я его озадачиваю. К нам он пришел из Северо-Западного университета, получив степень магистра журналистики, и теперь работает бесплатно на испытательном сроке.

– Толпу видел? – спрашиваю я. – Она сегодня больше?

Он выглядывает в окно:

– Больше и агрессивнее. Совсем ополоумели. Понадобилась вся охрана здания, чтобы обеспечить мне проход.

Внизу кишит народ: протесты, контрпротесты. Дальше на улицах уже формируются шеренги полицейских – толпу будут оттеснять от здания.

С такой высоты люди похожи на насекомых; как будто кто-то пинком развалил муравьиный холмик. В детстве, которое прошло в жаркой и сухой Аризоне, я перемешивала землю из разных муравейников, чтобы их обитатели воевали между собой. Меня всегда изумляло, как просто это делается. Достаточно соединить их, чтобы они ринулись в бой. Хозяева холмиков, прежде мирно стоявших бок о бок, внезапно с азартом кидаются грызть друг дружку.

Вот рецепт муравьиной войны:

1) одна девочка;

2) одна короткая палка;

3) два стоящих рядом муравейника;

4) тщательно перемешать.

Результат абсолютно предсказуем, как предсказуемо химическое взаимодействие дрожжей, воды и муки. До смешного простой рецепт: соединил – и вот оно пузырится, и вот оно поднимается…

Слышу голос Джиа:

– Хайди, тридцать секунд!

Остальным работникам шоу протестуны интересны только одним – влиянием на наши рейтинги. А вот я не могу не наслаждаться зрелищем мурашей, повылазивших из своих норок, чтобы яростно размахивать усиками.

– Мисс Хэлленбах? – обеспокоенно окликает Джамал. – Вы в порядке?

– А ведь и правда что-то изменилось, тебе не кажется?

– Не знаю. – Он кивает на камеры. – Пора начинать, Джиа уже нервничает.

Я покорно возвращаюсь в эфирную студию, но меня не оставляет ощущение, что сегодняшний день не похож на предыдущие. Он живее, наэлектризованнее.

– Готова? – спрашивает Джиа из-за камеры, как только я устраиваюсь за столом.

– О да. – Не могу сдержать улыбку. – Чует мое сердце, это день больших событий.

ДЕНВЕР требует запрета на скрытое ношение оружия после вторжения вооруженных протестующих в следственный изолятор!

КРИПТОВАЛЮТА «Гамми-лишьюс» от «Харибо», поддерживаемая Сельскохозяйственным банком Гуйчжоу, выросла на 1000 % в первый день торгов!

ДЕПУТАТ Джо-Энн Синглтон выдвигает законопроект об оснащении всех правоохранительных служб «умными» винтовками нового поколения. Наши мужчины и женщины в синих мундирах достойны самого лучшего!

Я снова в эфире. Софиты, камеры, красно-бело-синий фон с черным перекрестьем оптического прицела – логотипом «Точного выстрела».

* * *

– Это «Точный выстрел» с Хайди Хэлленбах.

Улыбаюсь в камеру и начинаю спокойно уверять наших зрителей, что все обстоит не так уж благополучно.

Возможно, они в Айове смотрят телевизор, развалившись в креслах компании «La-Z-Boy». Возможно, наблюдают за происходящим на биржевых мониторах Уолл-стрит. Возможно, стоят на платформах метро, уткнувшись в телефоны. Возможно, слушают радио, томясь в пробках на разросшейся дорожной сети.

Где бы ни находились эти люди, они уделяют мне внимание. Вот сейчас многие проходят мимо экрана со сногсшибательной Хайди в нью-йоркском аэропорту имени Кеннеди, в далласском Форт-Уэрте, в чикагском О’Хара.

Нет-нет, я не хвастаюсь, применяя к себе эпитет «сногсшибательная». В прежние времена у болотных кочек вроде Лимбо[130] был шанс выжить на радио, а у пластилиновых обезьянок наподобие Хэннити[131] с «Фокс ньюс» – найти свою нишу. Но двойные стандарты все еще в цене, и я бы нипочем не поднялась так высоко без темных чарующих глаз, без пышных отбеленных волос, без скул, смягченных макияжем, без губ, которые мне сделали полными и ярко-алыми, и, конечно же, без такого важного нюанса, как декольте, о котором никто не говорит, но в который всяк норовит уставиться. Я – полный набор тщательно подобранных и отшлифованных качеств, провоцирующих каскады химических реакций, что заставляют моих млекопитающих зрителей вожделеть и пялиться, любить и ненавидеть…

Знаете игру «Женись, или трахни, или убей»?

Так вот, я – это все три глагола. Для всех.

– В Атланте национальная гвардия и полиция снова столкнулись с мародерами. Акция, которая рекламировалось как мирный, – я подчеркиваю это слово, – марш протеста, обернулась более чем месячной, – еще одна эмфаза, – войной между силами правопорядка и бандами погромщиков.

Синхрон. Мэр заявляет, что людям следует вернуться в свои дома. У него широко раскрытые глаза, отчего он выглядит малость чокнутым, и пристрастие к панамам, что не идет на пользу имиджу.

– Малые группы агрессивно настроенных людей провоцируют конфликты. Разумеется, никто не лишает граждан свободы собраний, но законные собрания и хулиганство несовместимы!

А вот и то, чего мы так ждали:

– Ситуация ни в коей мере не соответствует шумихе, раздутой новостными медиа.

Мы показываем снятые минувшей ночью кадры с убегающими от слезоточивого газа людьми и повторяем комментарий мэра: «Ситуация ни в коей мере не соответствует шумихе, раздутой новостными медиа».

Короткий видеоряд бунтов, случившихся в течение месяца: слезогонка, дубинки, кровь на улицах, бегущие люди, разбитые витрины, горящие автомобили, наступающие войска. Взбунтовался один квартал или весь город? Кто может сказать? Да и не все ли равно?

Суть в том, что мои зрители видят людей, очень далеких от них, от тех, кто участвует в беспорядках. Видят мэра, одетого совсем не по-мэрски и смахивающего на фрика. Конечно, это еще сильнее возмутит моих хейтеров, и они поднимут визг, что их позицию искажают. Что ж, тем больше просмотров.

Я ухмыляюсь зрителям:

– Если это раздутая шумиха, то представьте, что будет, когда ситуация станет по-настоящему серьезной.

В кадре джип «форд-вэнквишер», он кого угодно переедет. Это не совсем полноценный бронеавтомобиль, но моим зрителям, насмотревшимся на мировой пожар, сейчас хочется чего-нибудь этакого, способного проломить ряды их врагов. «Изделие для душевного спокойствия» – так говорит Дэнни Ланган, начальник отдела программирования.

Изделий для душевного спокойствия мы теперь рекламируем премного…

Я заглядываю в телефон: сколько стоит наш полуминутный коммерческий ролик? «Вэнквишер» готов приплатить – за утро значительно выросло количество кликов.

Видя растущие цифры, я не могу не испытывать смутного раздражения. Мне смехотворно мало платят за мои трудовые подвиги. Когда заключался мой последний контракт, никто из нас не предполагал, что я окажусь настолько эффективна.

Пусть это послужит вам уроком: нельзя продаваться задешево.

УЧИТЕЛЬНИЦА, забеременевшая от тринадцатилетнего школьника, заявляет: «Мы с ним родственные души».

ПРАВИТЕЛЬСТВО выделяет миллионы либеральному профессору из Беркли на изучение обезьян, которые смотрят телевизор.

УРАГАН «КЭНДИ»: вооруженные банды препятствуют спасательным службам.

– Всем привет! Я Хайди Хэлленбах, и вы смотрите «Точный выстрел». А ну-ка поглядим, что сегодня пришло по почте.

Эта рубрика – одна из моих любимых. Иногда я зачитываю в эфире обещания прикончить меня, иногда – нежные сюси-пуси. В последнее время угрозы оглашаю чаще – надо же показать моим верным зрителям, как геройски я противостою толпе. Секрет в том, что ни с кем из «корреспондентов» я не контактирую. Это работа Джамала – бросаться в ревущее море негодования и выныривать с драгоценными перлами ненависти. Мы публикуем только самые ядовитые, самые бессвязные, самые оскорбительные, самые яростные посулы – и сегодня Джамал превзошел самого себя.

– О, как интересно! Подай-ка это на все мониторы.

Пока картинка заполняет стену за моей спиной, я изображаю ранимую улыбку.

– Ну, что скажете? – Я тяну паузу. – Разве не мило?

Фотошоп: мое лицо на трупе. Десять футов в высоту, тридцать в ширину, через весь фон студии – голая мертвая женщина, лежащая посреди улицы. Соски и пах заблюрены – Дэнни заботится о том, чтобы на нас не наехала ФКС[132]. Конечно же, мы стоим горой за семейные ценности, однако новость слишком хороша, чтобы не поделиться ею с общественностью. Я хочу, чтобы люди увидели покойницу во всем ее великолепии.

Особенно ее кишки, разбросанные по улице, и собак, пожирающих их.

Мысленно завязываю узелок на память: надо поблагодарить Джамала. Пожалуй, куплю пареньку шестибутылочную упаковку «Пико», его любимого бруклинского пейл-эля. Дала бы ему денег, но лучше не провоцировать стажеров на раздумья о том, что их бессовестно эксплуатируют.

Оставляю моего мертвого псевдодвойника и запускаю панель с тщательно отобранными экспертами, представляющими различные цивилизационные ценности и социальные идентичности. Сегодняшняя тема – утрата гражданского диалога, ведь здесь, в «Точном выстреле», все мы за гражданский диалог.

Разумеется, Фиона Салазар заглотнула наживку и заявила, что именно я – причина столь катастрофической деградации национальной дискуссии.

– Если бы вы не делали того, что делаете, мы бы по-прежнему могли слышать друг друга!

Я оглядываюсь на картинку позади себя:

– Хотите сказать, что я, честно излагая собственную точку зрения, не даю вам соблюдать вежливость?

– Вы совсем другими вещами занимаетесь и прекрасно это знаете.

– Просто в голове не укладывается, что люди, утверждающие, будто их волнуют социальные проблемы, непременно опускаются до подобных приемчиков, – говорит Джек Эрлан.

– Ой да ладно вам! Мы оба знаем, что она провоцирует вот такое.

– По-вашему, я это заслужила? – киваю на труп.

Фиона осекается:

– Н-нет… Конечно же нет.

Само собой, мои зрители ей не верят. Да эта стерва и сама не верит в то, что говорит. Абсолютно убеждена, что я заслуживаю расправы.

Я оставляю картинку – пусть преданные зрители наглядятся на свою мученицу. Пусть поварятся в собственной ярости, отвращении, похоти, праведном гневе. Пусть внушат себе, что их в грош не ставят и даже презирают. А самое главное, пусть поверят, что их хотят принести в жертву.

Элис Нгуен не упускает возможности напомнить, что женщины постоянно подвергаются нападениям, и осведомиться, почему так называемые активисты на улицах не осуждают это, раз уж они трепетно заботятся о женщинах.

Джек Эрлан с квадратной челюстью кивает:

– Раньше эта страна не была столь толерантна к подобного рода зверствам.

Мне бы хотелось продолжить, но уже почти исчерпан объем внимания аудитории. Впрочем, своей цели мы добились: картинка взорвала Интернет и наши потогонные медиафабрики подхватили эстафету. Они будут продвигать тезис, что мои ненавистники – звери, обожающие смотреть, как псы терзают женщин. Они придумают самые громкие заголовки, найдут самые адреналиновые существительные и самые дофаминовые глаголы. Они предоставят нашим верным зрителям сделать все остальное, перекидывая информацию с телефона на телефон, с приложения на приложение и подстегивая себя упоительно яростными мемами, подбрасываемыми нами.

Зверье за дверью. Зверье вокруг. Зверье повсюду.

Свирепое зверье.

Это и к собакам относится.

Улыбаюсь в камеру. Позади меня лежит мой окровавленный труп.

– Наш следующий репортаж – с похода Ополчения свободы на Вашингтон. Следите за новостями!

Рекламный ролик. «Сенсотон», зубная паста для чувствительных зубов.

ИММИГРАНТКА швырнула в официантку блюдом, которое «апроприирует» ее страну.

УРАГАН «ДЖАННА» обрушился на Джорджию.

В «БУРГЕР-КИНГЕ» сотрудница полиции получила ножевой удар в горло.

– Вы с Джамалом правы насчет толпы, – говорит Соня на утренней сценарной планерке. – Нью-йоркская полиция отряжает на борьбу с беспорядками большие силы. Власти чувствуют, что назревает взрыв, и спешат разогнать смутьянов.

– Как там наши камеры?

– У каждого копа в экипировке. Плюс миниатюрные у пяти наших групп под прикрытием, для негласной съемки. Похоже, внизу царит беспредел, а ведь полиция еще даже не начала освобождать улицы.

– Что у нас с походом Ополченцев?

– Много контрпротестующих. Кроме того, Лэнгстон, конгрессмен от Коннектикута, выступил с официальным заявлением, что открытое ношение оружия в Капитолии будет расцениваться как мятеж. Сказал, что шел на выборы с обещанием изъять и переплавить все стволы и что он своего добьется.

– Какой он расы?

Соня делает разочарованную мину:

– Белый.

– Ну что ж, все равно надо пригласить его на шоу. Он же псих.

Соня колеблется, у нее явно что-то другое на уме. Дэнни Лэнган, начальник отдела программирования, присутствует на совещании, и Соня смотрит на него.

– Что не так? – спрашиваю. – Не томи.

– Тебе не понравится. – Дэнни указывает на моего телохранителя.

Рохо Ортис, здоровяк. Увешан оружием, как рождественская елка игрушками: «глок» в плечевой кобуре, дубинка с утолщенным концом в рукаве, светошумовые гранаты, прицепленные к изнанке пиджака.

Я наняла Рохо, когда в студию стали приходить письма с белым порошком и некто, называвший себя братом Енохом, попытался проникнуть в мою квартиру с помощью нейлоновой веревки и охотничьего ножа. Рохо привел с собой мускулистых соотечественников, Нолана Тэма и Аджи Брежнева, и они сменяют друг друга, охраняя меня круглосуточно. На публичные мероприятия я зову всех троих.

У Рохо серьезное лицо.

– Здешняя охрана сообщила, что толпа пыталась проникнуть в здание.

Не могу удержаться от смешка:

– Ну уж этому не бывать! Новые двери – как в банковском хранилище.

Дэнни выглядит обеспокоенным.

– И все же, наверное, следует перевести тебя в безопасную студию.

– В Джерси? Черта с два! Мы остаемся здесь. – Я поворачиваюсь к Соне. – А знаешь что? Мы об этом расскажем после перерыва. Возле нашей студии буйствуют погромщики, пытаются ворваться. Подадим это в аспекте свободы слова. Ох, как взбеленятся наши друзья!

– Мисс Хэлленбах… – предпринимает новую попытку телохранитель, но я его перебиваю:

– Рохо, на мою жизнь покушались квакеры. Думаешь, я боюсь каких-то марширующих кретинов?

– И все же осторожность лишней не бывает.

– Лишней не бывает? Рохо, я тебя люблю, но позволь кое-что объяснить. Эта толпа внизу – золотой рейтинг. Соня! Ради бога, успокой трусишек.

Но на Сонином лице я с отвращением вижу желание вместе с Рохо и Дэнни запереться в джерсийском бункере.

– О господи! Вас уже трое?! – Я поворачиваюсь к Джамалу. – Ты тоже боишься протестунов?

– Не особо, – пожимает плечами Джамал.

– Вот, полюбуйтесь: у желторотого стажера хребет покрепче, чем у любого из вас. А ведь он даже денег не получает. Мы на всех рынках, во всех рейтингах номер один! Знаете, как подорожал наш полуминутный рекламный ролик? Вдвое! – Я встаю. – Ну же! Соберитесь! После перерыва займемся кретинами. Джамал, тащи сюда двойной эспрессо.

После ухода Сони я гляжу в окно на протестующих. Они взбудоражены, маршируют взад-вперед и по кругу. Возвращается с кофе Джамал. Я пью не смакуя, мне нужна только энергия.

Молодцы, муравьишки. Продолжайте суетиться и накручивать себя. Чем пуще вы беситесь, тем больше я зарабатываю.

«СЕНСОТОН»: жизнь быстротечна, не дай зубной боли замедлить ее!

«Зарабатывать можно на ярости, Хайди, – говорил старина Гэвин О’Грейди, мой бывший шеф, мой учитель. – Зарабатывать можно на боли. Людям подавай сюжеты, объясняющие, почему им так хреново живется. Каждому хочется услышать, что он особенный, что он имеет значение, что в его дерьмовой судьбе виноват кто-то другой…»

Разговор шел в его кабинете. Гэвин был пьян и доволен собой после очередного взлета рейтингов.

«Ты видела, Хайди, как проповедники ораторствуют перед своей паствой, как они бередят обиды? Думаешь, это спроста? Спроста они будируют гнев? Спроста внушают слушателям, что те обложены со всех сторон, угнетаемы? Каждому хочется быть жертвой, Хайди».

Гэвин любил разглагольствовать. Особенно увлекся этим после того, как начальство взгрело его за приставания к стажеркам. Копившаяся в нем энергия рвалась наружу, но он не мог получить минет, вот и прибегал к словесной дрочке.

«Знаешь, Хайди, в чем разница между „черной“ церковью и тусовкой белых националистов? Да ни в чем! Просто собираются в кучу родственные души и убеждают себя, что они сидят в дерьмище не из-за собственной никчемности, а потому, что кто-то их трахает».

Гэвину нравились «ущемленные». Атеисты и евангелисты, феминистки и белые куколды, исламские радикалы и радикальные профессора гуманитарных наук. Мормоны, банкиры, учителя, шахтеры, скотоводы, поборники мясоедения, жители христианских компаундов… Плевать он хотел на цивилизационные ценности, его интересовали личности – и закупоренная в этих личностях ярость.

«Нет между ними разницы. Всем им больно, у всех есть кровоточащие раны. И каждому приятно слышать, что он – жертва. Но ему нужно знать, что настоящая рана – только у него.

Каждому хочется быть жертвой, Хайди, потому что это дает ему право. Право! В глубине души каждый мечтает о праве делать все, что ему вздумается! Вот за что мои зрители любят меня, и вот за что они будут любить тебя. Ты поможешь им убедиться, что их ярость родилась не на пустом месте. Ты умастишь их раны сладким бальзамом права – права обрушить ярость на тех, кто причиняет им зло, кто имеет какие-нибудь привилегии над ними… Эти люди такие разные, но каждый из них уверен в том, что он особенный, что он заслуживает уважения, что его жизнь имеет значение… Вот гляжу я на них, и знаешь, что вижу?»

Он повернул голову, чтобы посмотреть мне в лицо. Распутный динозавр, единственный выживший из старой гвардии телеведущих.

«Знаешь, что я вижу?»

Конечно, я знала. Мы оба видели одно и то же. Мы заглядывали друг другу в душу.

«Я!.. Я!.. Я!.. Я!.. Я!.. Я!.. Я!..»

«Каждому человеку хочется верить, что его жизнь имеет значение. Скажи ему, что так и есть, – и ты станешь для него божеством навечно».

В прошлом году я заработала пятьдесят миллионов сверх оклада.

Это не хвастовство. Просто к вашему сведению. «Мэйдон-медиа» выручает куда больше. «Мэйдон-медиа» вмешивается даже в мой эфир в первые полтора месяца моего годового контракта. Это страшно бесит, ведь я на голову выше наставника-динозавра.

Я могу вклиниться в любую демографическую группу и возмутить ее эмоции. Кто-то полюбит Хайди, кто-то возненавидит, но все без исключения будут смотреть на нее, слушать ее. Раса, класс, пол, сексуальные предпочтения, религия, политика, регион проживания, профессия, акцент, иммиграционный статус, семейное положение, доход, образование, диета, аллергия, любовь к собакам или кошкам… Раскройте передо мной душу, и я сумею вам помочь, я найду того, кто не такой, как вы, – и кто имеет вас как хочет.

Я делаю деньги, забурившись в золотую жилу американской культурной войны, и в этом ремесле я гений. Два года назад квакеры начали слать мне угрозы, а в прошлом году попытались взорвать мой лимузин. Разве это не доказательство моей гениальности? Я самих квакеров до того разъярила, что они готовы убивать.

Только не говорите, что я одна такая, больная на голову. Под стенами моей телестудии не буйствовала бы сейчас толпа, если бы некая смазливая либералка на другом конце города не подстрекала своих дебильных зрителей, доказывая им, что на самом деле жертвы – они.

«Каждому хочется быть жертвой, Хайди».

И вот что забавно: хоть мой начальник и знал досконально психологию толпы, он никак не ожидал, что однажды толпа явится по его душу. Я его выпотрошила, точно рыбу, и зрители полюбили меня за это. Я атаковала его за жестокое обращение с женщинами, и не нашлось желающих встать на его защиту. Была у него ахиллесова пята: отлично разбираясь в ненависти, он ничего не смыслил в любви. Когда я выпихнула старикашку из эфира и заняла его место, никто даже слезинки не обронил. Ведь динозавр только и делал, что раздавал людям поводы для ненависти.

А что же я? На каждого, кто бесчинствует возле моей студии, приходится тот, кто зажигает свечу и молится мне. Я Дева Мария, ласково дарующая отпущение грехов, и я же – лютая Кали, обрекающая своих рабов пожарам и разрушениям. И при этом получаю на десять миллионов долларов меньше, чем платили престарелой хромой утке на пике ее карьеры, хотя зрителей у меня вдвое больше.

Меня имеют как хотят!

АРЕСТОВАНА женщина, забросавшая фекалиями магазин свадебных тортов.

«КОММАНДОС ТОЛЕРАНТНОСТИ» атаковали протестную демонстрацию мормонов.

ТУСОН (АРИЗОНА): наркобарон, захвативший город, ждет выкупа.

Загорелось здание через улицу: валит дым, огонь лижет окна. Вроде там какое-то книжное издательство. И что мешало хозяевам вложиться в более надежную защиту от вандалов? Слепыми надо быть, чтобы не видеть, как это дерьмо созревало годами.

Само собой, из-за беспорядков нью-йоркская полиция не может добраться до места происшествия. Перетрусивший мэр все еще отказывается объявить чрезвычайное положение. Наверняка этот подонок надеется, что следующей жертвой погромщиков станет наш небоскреб.

Не бывать по-твоему, урод! У нас защита что надо!

Улыбаюсь в камеру:

– Наш следующий сюжет – закон и порядок в Нью-Йорке. Неужели мэр-демократ намеренно дает погромщикам разгуляться? В прямом эфире мы видим горящее здание на Авеню-Америк, четырнадцать девяносто два, напротив нашей студии. Вместе с вами мы наблюдаем, как пламя выплескивается из окон: люди разбивают их офисной мебелью, пытаясь выбраться.

Моя панель – отменный греческий хор – сопровождает репортаж.

Глен Джейкобс:

– Почему бездействует власть? Вот что мне хотелось бы узнать.

Фиона Салазар:

– У федерального правительства нет ресурсов, чтобы реагировать на каждую чрезвычайную ситуацию…

– Это проблема штата, а не федеральная…

– Вот к чему привело снижение налогов.

Лена Пай:

– Вы уверены, что беспорядки на улицах вызваны снижением налогов?

– Определенно, это зависит от штатов…

– Полицейские не получили надлежащей подготовки!

– И что, мы будем просто смотреть, как это зверье сжигает страну?

Новые кадры с горящим на противоположной стороне улицы небоскребом, их посыл предельно ясен: теперь каждый сам за себя. Правительство робко стоит в сторонке, позволяя миру заниматься самосожжением.

Мы показываем поход Ополчения свободы к столице. «Восстань и борись за свободу!»

Множество американских флагов. Тьма парней с оружием. Уйма повешенных чучел, изображающих президента.

Вдруг раздаются выстрелы, и толпа разбегается. Конечно же, наши рейтинги взлетают.

СИСТЕМА ЗАЩИТЫ ДОМА «ЦЕРБЕР»: спите спокойно.

– Участники марша под лозунгом «Восстань и борись за свободу» подверглись нападению на подходе к столице нашего государства. Очевидно, что между мирно протестующими и вышедшими на акцию контрпротеста завязалась перестрелка. Еще в семи городах бунтовщики продолжают провоцировать столкновения с полицией; возможно, их действия скоординированы.

Я одариваю аудиторию улыбкой – серьезной, уверенной, авторитетной, и это притом, что из разных городов поступает все больше репортажей о конфликтах. Огонь и дым, растрепанные люди с дикими глазами, буйство. Наш посыл: улицы заполнились дерьмом и смрадом, как при прорыве канализации.

– Поступили свежие новости, прямо из наших студий. Как это ни печально, хаос захватывает все новые территории. В настоящий момент горят два небоскреба на Авеню-Америк, квартал четырнадцать два ноля.

Уже во втором фрагменте передачи озвучивается этот адрес – я ворошу муравейник. Запускается реклама, и я слышу, как толпы на улицах разбиваются о шеренги полицейских, применяющих слезоточивый газ, дубинки и резиновые пули. Смутьяны растерзали бы меня, если бы сумели прорваться через установленные Донованом сверхпрочные двери. Жалко, нет у нас балкона, а то бы я помахала с него протестунам, – мол, у меня все в порядке и я вас по-прежнему обожаю.

Приближается Соня, вручает мне чашку кофе. Мы прихлебываем и наблюдаем за происходящим снаружи. На другой стороне улицы два гигантских костра. Кто-то ухитряется вывесить из дымящегося окна транспарант. Я нацистка? Или это они за нацистов? Ни хрена не разобрать.

– Их стойкость заслуживает уважения. Чего не скажешь об умении рисовать буквы.

– На улицах получше, – говорит Соня.

Она выводит на свой телефон снимки с передовой. Вопящие женщины с дредами. Смуглые мужчины с платком на лице. Изобилие пирсинга и псевдоплеменных татуировок, как в старых фильмах о Безумном Максе. Я показываю пальцем: чернокожая женщина с проколотым носом и круглыми от бешенства глазами заходится криком.

– Давай ее используем.

– Приглянулась дубина, которой она размахивает?

– Шикарный типаж.

Подбегает Джамал:

– Свежие сводки по травмам!

– Излагай.

– Уже больше двадцати полицейских отправились в больницу. Пытались обеспечить проезд для пожарных.

– А среди гражданских есть пострадавшие? – спрашивает Соня.

Джамал озадачен:

– Нас что, волнуют потери у протестунов?

Я шлепаю Соню по руке и неодобрительно смотрю на нее:

– Нет, Соня просто прикалывается. Ты молодчина. Держи меня в курсе насчет битых копов.

– Сообщают, что бунтовщики подожгли автозак.

– И?

– В машине были их приятели.

– Отличная новость! – хором восклицаем мы с Соней.

– А видео есть? – спрашивает Соня.

– Работаем над этим.

Из эфирной студии мне сигналит Джиа.

– Твой выход, – говорит Соня.

К сожалению, Джамал не успевает добыть видео с горящим автозаком, поэтому мы начинаем следующий сюжет. По ходу поступают кадры с еще двумя пострадавшими полицейскими. Один из них мертв, и мы хватаемся за эту тему.

– Офицер полиции погиб в стычке с погромщиками на Авеню-Америк.

А вот и семейные фотографии. Хоэль Эрнандес. Славный парень. Славная семья. Дети охренеть какие славные. Герой Хоэль Эрнандес – с этого момента называем его только так. Друзья, давайте еще разок взглянем на этих замечательных ребятишек!

И вот еще что: я не хочу, чтобы вы прозевали крутой поворот. У нас больше нет протестующих, а есть мятежники. Погиб полицейский. Мятежники на Авеню-Америк. Мародеры в Лос-Анджелесе. Погромщики в Денвере. Бандиты в Бостоне. Перестрелка в Вашингтоне. Собаки взбесились повсюду.

Шквал комментариев не заставляет себя ждать. Мои зрители неистовствуют, подстегивают друг друга; все они питаются праведным гневом, создаваемым мною. Растет доход от сетевой рекламы. Люди просто не могут оторваться от экранов, не могут не подливать масло собственной ненависти в костер вселенского безумия.

Мы завершаем дневной эфир, Джиа выключает камеры. Коллеги в следующем выпуске будут активно раскручивать начатую мной тему. Мятежники сегодня, мятежники завтра. Была бы наша воля, мы бы вставили мятежников в прогноз погоды. Я не шучу, дамы и господа. Весь день мятеж грохочет, пламенеет… Хоть на музыку клади.

Мне сигналит Соня, она смотрит наши текущие рейтинги. Показывает палец, потом три. Мы на каждом рынке номер один. В Сети утроили общее количество просмотров.

Конечно, как только мы начинаем праздновать, в студию заходит Дэнни, чтобы обломать кайф:

– Из мэрии звонили, просили сбавить обороты.

– Еще чего!

– Мэр практически умоляет.

Я смотрю вниз, на улицы, где разгорается война.

– Толку-то? Выборы ему не пережить.

– Даже Донован названивает. Считает, что мы перегибаем. Боится, как бы нам не потерять часть рекламодателей.

– Ну потеряем, и что? Мой бонус зависит от количества зрителей, а наши зрители нам верны. К тому же всегда найдется рекламодатель, которому нужна аудитория. Вон «Церберу» мы охренеть как нравимся. Его защитные системы расходятся, точно горячие пирожки.

Дэнни морщится:

– Хайди, твой бонус – не единственное, что нам необходимо учитывать. Есть же границы. Порядочность, ответственность…

– Соня, скажи ему.

С нежной улыбкой Соня открывает секрет:

– Тройной, зайчик. У нас тройной рост.

– Ого! – У Дэнни округляются глаза, и он прекращает брюзжать.

Еще один доходный день в копях американской ярости.

Надо быть конченым психом, чтобы расстаться с этой золотой жилой.

В ТРЕХ ГОРОДАХ волонтеры Ополчения свободы начинают контрнаступление против бунтовщиков.

ЖЕНЩИНУ убил плотоядный вирус, поселившийся в ее соске.

САНТЬЯГО: не сумев обуздать насилие, мэр уходит в отставку.

ТОННЕЛЬ ЛИНКОЛЬНА захвачен Ополчением свободы.

Уже два дня мы в осаде. Через главный вход покинуть здание невозможно, снаружи царит хаос, но внутри – мир и благолепие; мы ведем репортажи о распаде нации.

Все ускоряется. Сказать по правде, это происходит уже много лет – наверное, с того момента, как была выброшена на помойку доктрина справедливости[133] и реклама просунула свое свиное рыло в новостные выпуски. Вот уже полвека мы подливаем масло в огонь – ради привлечения зрителей, ради доходов с рекламы. Теперь нелепо говорить «24-часовый новостной цикл». Давайте называть это 1440-минутным новостным циклом. Или 86 400-секундным новостным циклом. Или максимальным расширением аудитории. Или просто добычей денег.

Продолжают поступать видеокадры: люди на баррикадах из офисной мебели, развевающиеся в дыму транспаранты с дикими лозунгами, черные балаклавы. Избитый толпой полицейский – кровь стекает в ливневку. Это теперь в режиме нон-стоп. Мы все увеличиваем число зрителей, и к нам все поступают деньги с рекламы.

Мы показываем снятый на улице ролик с Аней Джоли. Аня когда-то возглавила протесты против «Мэйдон-медиа», еще самые первые. Обаятельная молодая женщина выражается некрасиво:

– Утопить бы их в собачьем дерьме! Они изрыгают ненависть, они изрыгают дерьмо – вот и нужно их в этом дерьме утопить! Так будет справедливо! Хотела бы я посмотреть, как Хайди Хэлленбах утопят в собачьем дерьме!

Разумеется, «дерьмо» мы запикиваем. Но наши зрители, которым мы неустанно напоминаем о приличиях, прекрасно читают такие слова по губам.

Когда Аня повторяет «Хайди Хэлленбах нужно утопить в собачьем дерьме», мы останавливаем запись на ее оскаленной физиономии.

Всем этим людям хочется только одного – насилия.

Аня Джоли ненавидит меня.

Но что важнее – она ненавидит вас.

НОВИНКА! Кукурузные чипсы с приправой том ям. Вкус Таиланда в каждой чипсинке!

В тот момент, когда заканчивается рекламная пауза, в эфирную студию вбегает Соня:

– Звонили из охраны! Протестуны снесли двери! Они в здании! Эй, все! Слушайте меня! Пора валить отсюда! По северной лестнице, а не лифтом, до тоннеля. Охрана держит для нас этот путь.

Мне полагается испугаться, но я не пугаюсь. Даже бровью не веду. И уж тем более не кидаюсь к выходу. Я всю жизнь готовилась к этому моменту.

Зато другие сотрудники обращаются в бегство. Джиа остается за камерой, но выглядит неуверенно.

– В эфир меня! – приказываю ей.

Такое ощущение, что здание трясется. Сколько народу прорвалось внутрь? Очевидно, слишком много для нашего оператора. Мгновение кажется, что Джиа выполнит мое требование, но вот и она бросается наутек. Впрочем, я не успеваю отчаяться – рядом вдруг оказывается Джамал, он занимает место Джиа и считает оставшиеся секунды рекламы чипсов. Затем улыбается мне и показывает большой палец.

Начинаем.

– Мне сообщили, что в настоящий момент погромщики пытаются добраться до нашей студии. Неизвестно, сколько времени мы сможем продолжать вещание. Сейчас пытаемся эвакуировать наш персонал, но опять же нет уверенности, что это получится. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы как можно дольше находиться в эфире и держать вас в курсе событий.

Я красивая и смелая. И я совсем одна.

Я здешняя Жанна д’Арк, мать вашу…

– Хайди! – Соня в ужасе. – Охрана готовится перекрыть тоннель! Нельзя тут торчать! Бежим!

Но я остаюсь в эфире. Спокойно смотрю в камеру и говорю, пока коллеги драпают сломя голову. Больше нет закона. Больше нет цивилизации. Осталась только я – единственный островок спокойствия.

– Если кто-нибудь еще способен нам помочь, сейчас самое время это сделать. Не уверена, что мы сможем еще…

По моему знаку Джамал выключает камеру на полуфразе. Для пущего драматизма.

И я тоже драпаю сломя голову. Пойти на дно вместе с моим кораблем? Ага, нашли дуру.

ВООРУЖЕННЫЕ МЯТЕЖНИКИ ворвались в «Мэйдон-медиа», Авеню-Америк, 1492. Помощь идет.

ВООРУЖЕННЫЕ МЯТЕЖНИКИ ворвались в «Мэйдон-медиа», Авеню-Америк, 1492. Помощь идет.

ВООРУЖЕННЫЕ МЯТЕЖНИКИ ворвались в «Мэйдон-медиа», Авеню-Америк, 1492. Помощь идет.

Эвакуация проходит штатно. Лифты отключены, мы спускаемся по лестнице. Навстречу валит дым. Вся наша толпа останавливается.

– Что происходит?

– Кажется, там перекрыто, – говорит Рохо.

И тут снизу кричат, что пути нет. Погромщики уже на этой лестнице. Люди бегут мне навстречу, толкаются, дерутся. Те наши, кто внизу, отчаянно пытаются спастись, усиливая панику, теряя разум.

– Они проникли в тоннель! Они в тоннеле!

Все больше воплей. Все громче общий рев.

Ну не свинство ли?!

Эвакуация сорвана. Мы все спешим вверх, мимо брошенных нами студий и офисов. Вверх, вверх, вверх!

– Ну почему ты меня не послушала?! – говорит мне Рохо на ходу.

– Не поздновато ли жаловаться? – Я достаю телефон и листаю приложения.

Рохо заглядывает в экран:

– Ты что, мать твою, акциями торгуешь?

– Вообще-то, валютой.

– Да ты просто чокнутая сука!

Я гашу экран:

– Чокнутая сука только что вызвала для нас вертолет. Потом поблагодаришь.

Но когда мы выскакиваем на крышу, там никаких признаков моего deus ex machina[134].

Ясный, жаркий летний день. Вокруг горят небоскребы, черный дым вдоль и поперек исполосовал небесную синеву. И нет спасения.

Как-то дико видеть это, не имея экрана между собой и происходящим. Все кажется более живым. Более реальным. Более правдивым. Не абстракция, на которую смотришь из студии, где светят юпитеры и летают туда-сюда веселые подколки, а нечто настоящее.

Я делаю глубокий вдох, наполняю легкие мерцающей яростью города. Не могу отделаться от мысли, что кадры получились бы потрясные…

Оглядываюсь на коллег – они все растрепанные после нашего панического восхождения – и невольно ухмыляюсь. Надо же, у Джамала камера! Прихватил одну из портативных по дороге.

– Джамал, ты охренительный! У нас есть мобильная связь?

– Успел наладить в последний момент!

– Кажется, я влюбилась.

Соня переводит взгляд с меня на Джамала:

– Ты же не всерьез?

– Почему «не всерьез»? Это наша работа.

– Если ты готова, то и я готов, – говорит Джамал.

Через минуту мы уже в деле. Получаем стримы с телефонов Джиа, Дэнни и Шелли. Джиа злится оттого, что камера у Джамала, да и черт с ней. Джамал не бросил меня в студии, а теперь еще и здесь выручает – значит, достоин повышения.

У нас есть телефоны, камера и удаленная связь со студией, и мы опять в прямом эфире и готовы метать молнии во все концы Америки.

Я смело улыбаюсь в камеру, позволяю Соне растрепать мои волосы, но не чересчур. Никогда не показывайте, как вы потеете. Никогда не показывайте, как вы слабеете. Никогда не показывайте, как шатается ваша храбрость. Правильный мученик может быть растрепанным, но ни в коем случае не потным. Чем красивее вы умираете, тем жарче пылает любовь в зрительских сердцах.

И чтобы зрители смогли нас спасти, им необходимо любить меня очень-очень сильно.

– Это Хайди Хэлленбах, и я веду прямую трансляцию с крыши штурмуемого мятежниками небоскреба «Мэйдон-медиа»…

Слова льются легко и непринужденно. Мы – непоколебимый маяк свободы, группа бесстрашных борцов, грудью встречающих цунами хаоса.

Джамал снимает улицы, запруженные людьми. Весь город кишит муравьишками. Но теперь слышны новые звуки: на выручку спешит кавалерия. Вьются красно-сине-белые флаги Ополчения свободы. Мчатся по Бродвею желтые «хаммеры». Эхом разносится трескотня выстрелов.

Не могу удержаться от улыбки.

Просто ненавидеть кого-то – этого недостаточно. Нужно еще и кого-то любить.

И эти люди, мать их за ногу, любят меня.

Внизу муравьишки развоевались нешуточно. Стрельба, вопли, боевые порядки. С трудом верится, что город способен столь эффективно рвать себя в клочья, но ведь теперь у него есть такое право. Обиды раскочегарены на всю катушку.

Это симфония разрушения, это балет хаоса. И мы дирижируем с крыши небоскреба. Едут к нам на помощь Ополченцы свободы, неистовствуют толпы на баррикадах, обороняет лестницы охрана. Точно крысы с тонущего корабля, разбегаются полицейские. Загораются все новые высотки. Бум… бум… бум…

Соня рассказывает о происходящем в лестничных шахтах:

– Бунтовщики рвутся вверх… Ситуация полностью вышла из-под контроля…

Она внезапно умолкает. Я в растерянности: надеялась, что толпа еще внизу. Что она еще не так…

…близко!

* * *

Мой наставник так объяснял проблему толпы:

«Она не знает, Хайди, когда нужно остановиться. Эта сволочь просто-напросто не знает своего места и времени. Поэтому нельзя перестараться. Если заведешь ее слишком далеко, то потом не сможешь оттащить. Сейчас ты ее возглавляешь, в следующий миг побежишь за ней вдогонку, умоляя выслушать тебя, а еще чуть позже вообще ни хрена не будешь контролировать…»

Вот конкретный пример: только что вы утраивали рейтинги и гребли бонусы лопатой, а сейчас доведенная вами до бешенства толпа ломится к вам на крышу, тогда как другая толпа – хорошая, дружественная – не поспевает на выручку.

Какая-то детская часть моего «я» хочет прокричать этой сволочи, что она должна знать свое долбаное место и свое долбаное время. В том, чем мы с ней занимаемся, есть своя, особая хореография, а эти кретины испоганили кульминацию… По крайней мере, испоганили мою кульминацию.

Распахивается дверь, толпа выплескивается на крышу. У Дэнни ни единого шанса, его накрывает живая волна. Эта волна выносит из лестничной клетки Соню, и не похоже, что та в сознании. Больше смахивает на растерзанную тряпичную куклу. Погромщики замечают Хайди, стоящую у дальнего края крыши, и поднимают вой.

А знаете, что меня сильнее всего бесит? Толпу возглавляет кучка долбаных квакеров. Узнаю одного, мы у него брали интервью пару лет назад, аккурат перед тем, как эти уроды принялись вооружаться. Вот и у этого типчика в руке пистолет. Должно быть, у него какая-то личная обида на нас – он берет меня на мушку.

Я выхватываю из кобуры «глок» и стреляю ему в рожу.

Сучьи квакеры!

Что не так? Вы же не ждали, что я буду просто стоять, обмерев от страха?

К сожалению, кроме этого квакера, на крыше еще полно людей, и все они явно неравнодушны ко мне. Вторым выстрелом приходится уложить какую-то бабу с монтировкой.

Говорят, трудно убить человека. Это заблуждение. Прицелился – бац! – и готово. Погромче, чем в тире, но в остальном все как на тренировке. А тренировалась я много.

Когда мне начали угрожать убийством, появились мысли о том, каким будет конец всему. Я не про апокалиптическую чепуху с тревожным комплектом, бегством в глушь и выживанием среди зомби, а про настоящий кирдык. Сотни часов я потратила на стрельбу по мишеням, очень похожим на тех, кто прет на меня сейчас.

Бац! Еще один готов.

Корректирую стрелковую стойку. Бац! Бац! Еще двое.

Я слышу собственные крики, приказы толпе отвалить, но она все прибывает. Что ж вы, гады, никак не уйметесь? Рядом со мной встает Рохо, грохочет его пистолет. Мы делим секторы стрельбы, множим число мертвецов. Валятся в кучи кольца в носу, татуировки и дреды. Белые, коричневые, черные тела.

Думаешь, мне не наплевать на то, что ты женщина? Сдохни! Думаешь, меня прикалывает твоя хипстерская борода? Сдохни! Думаешь, я боюсь твоей балаклавы? Сдохни! Думаешь, меня разжалобят твои очки и личико пятнадцатилетней соплюхи? Сдохни! А ты, похожая на добрую бабушку? Тоже сдохни!

Сдохни!

Сдохни!

Сдохни!

Раз за разом выжимая спуск, я вспоминаю наставника, эту старую жабу. Его призрак злорадствует рядом со мной, торжествует.

«А чего ты ждала? – вопрошает он. – Чего ждала?»

Он счастлив, что ко мне пришла моя толпа – точно так же, как его собственная толпа однажды пришла к нему.

Я посылаю пулю и в него. А потом боек щелкает всухую.

Рохо тоже отстрелялся. Я отступаю, пытаясь перезарядиться, а Рохо сует руку под полу пиджака, где у него светошумовые гранаты. Почти сразу на него обрушивается волна ярости. Эта ярость предназначена не ему, но он преграждает ей путь ко мне.

Не успеваю заменить обойму. Опрокидываюсь под натиском тел.

Живи в толпе и умри в толпе.

Ботинки и туфли, подметки и каблуки бьют по голове, по ребрам, по животу. Чужие руки хватают, дергают за конечности, тащат. Чужие пальцы рвут мои волосы. Чужие кулаки месят лицо.

Я вспоминаю растерзанную собаками женщину. Эта женщина – я. Нужно было предвидеть, но я не предвидела. Нужно было вовремя сбежать, но я не успела. Теперь я умираю, и сильнее всего меня бесит, что конец оказался вот таким – во власти своры псов.

«А чего ты ждала?» – глумится старый наставник.

Годами я учила людей ненавидеть, и ненависть обрела такую силу, что теперь рвет меня на куски. Я добивалась, чтобы люди почувствовали себя жертвами, – и разбудила в них жажду мщения. Я вручила им в дар вседозволенность – и теперь погибну от этого дара. Они считают себя вправе творить любое зло – и называют это справедливостью.

Я кричу, умоляю, плачу, но не могу их остановить. Я умираю…

Взрыв сотрясает крышу. Я ощущаю силу ударной волны. Еще взрыв. Натиск толпы резко слабеет, а затем и вовсе прекращается.

Полупарализованная, кое-как выползаю из-под груды тел. Слышны стоны. В ушах звенит. Повсюду лежат люди, но лишь немногие из них корчатся. До меня пытается дотянуться женщина. Бью ее в лицо.

Оглядываюсь по сторонам, пытаюсь сориентироваться. Как же громко звенит в ушах… Рохо убит. Дэнни убит. Соня убита. Джиа убита. Толпа сделала свое черное дело.

Через улицу – пламя, им охвачен целый квартал. Похоже, пожары бушуют уже по всему городу, но здесь, на этой крыше, тишь да гладь. Я поворачиваюсь, ожидая увидеть новых людей, выбегающих из лестничной шахты. Вместо этого вижу… Джамала!

Он жив, и в руке у него… граната?

В ушах по-прежнему жуткий звон, голова раскалывается.

– Мать твою… Где ты взял гранату?

Ответ звучит еле-еле, как будто издалека, но мне удается прочесть по губам.

– У Рохо. Выпали, когда его смяла толпа.

Он бросает последнюю гранату в лестничную шахту и приседает, зажав уши. С ревом вырывается дым. Надо же, какие мощные! Мне повезло, что в момент взрыва я валялась под кучей погромщиков…

Почти никто из них не шевелится. Они либо без сознания, либо мертвы.

Джамал смотрит на меня. И тут я замечаю, что у него пистолет Рохо. И судя по тому, как он держит оружие, успел перезарядить.

В выражении его лица есть нечто, заставляющее меня насторожиться… нечто опасное. Мелькает воспоминание о том, что я чувствовала, когда решила, что моему наставнику пора уйти.

Джамал крепче сжимает рукоятку пистолета.

– Эй, Джамал! Не вздумай!..

– Ты плохой человек, Хайди. Очень плохой.

– Ну да, что есть, то есть. Но зато я добыла хренову тучу денег.

– И что толку? Разве сумеешь их потратить? Ты добывала деньги, буквально снося все на своем пути. – Он показывает на горящий город. – Ты больше не сможешь здесь жить! Никто не сможет!

– Почему тебя это волнует? Ты же из Чикаго.

– Думаешь, в Чикаго не то же самое творится? Назови хоть одну причину, по которой я не должен прикончить тебя, как бешеную суку, за все, что ты натворила.

Чуть подумав, я отвечаю:

– Для начала, если убьешь меня, то не сможешь свалить отсюда вместе со мной.

– Свалить отсюда? – Он смотрит на меня в кромешном изумлении. – Ты что, обдолбалась? Никто отсюда не свалит.

– Думаешь, я вру? – Указываю ему за спину. – Смотри.

Он боится отводить от меня взгляд, но все же поворачивается. Вдалеке над городом, лавируя между дымами, движется в нашу сторону вертолет.

– Это твой?

– Запаздывает малость, но да, он мой.

– Ты… ты это спланировала?

– Ну, «спланировала» – это слишком сильно сказано. Но по-любому предвидела. – Скромно пожимаю плечами. – Конец игры и все такое.

– Ты невероятная. – Он качает головой, разрываясь между отвращением и восхищением.

В его глазах есть искра. Та самая искра, что была и у меня все эти годы. Я люблю эту искру. Я боюсь этой искры. Амбициозность, расчетливость. Мы одинаковые. Он черный, я белая. Он мужчина, я женщина. Он из Чикаго, я из аризонского захолустья. Мы приехали из разных мест, у нас разные судьбы, но здесь мы одинаковые. Мы родственные души.

Это вселяет в меня страх.

И надежду.

Я вижу, как в нем борются разные ценности. Вижу, как он взвешивает меня, оценивает наши отношения, наш мир…

Джамал криво улыбается:

– Так ты хочешь сделать финальный выпуск?

– А то!

Джамал прячет пистолет в карман и берет камеру.

Обратный отсчет. Последний обратный отсчет.

Я говорю зрителям, что они смотрят «Точный выстрел» – в этот раз с Хайди Хэлленбах и Джамалом Мерсье. Я улыбаюсь в камеру, но на самом деле улыбка предназначена оператору. Я рассказываю о случившемся на этой крыше, о варварской атаке против всего, что дорого нашим сторонникам. Я описываю ужасы, творимые толпой, этими злодеями, питающимися ненавистью и рознью, презрением и осуждением. Я даже отмечаю, что мы применили нелетальные средства с целью остановить погромщиков. Если точнее, их применил Джамал.

Завершив передачу, мы подходим к краю крыши, чтобы взглянуть на улицы, охваченные мятежом. Толпы уже повсюду, остановить их невозможно.

Я протягиваю руку Джамалу, и мы смотрим вниз, на дно городского ущелья, зачарованные происходящим там.

Наверняка вы ждете, что я столкну Джамала с крыши, предам его так же, как предала всех остальных. Но это было бы чудовищным злодеянием против половины моей собственной натуры.

Помните, я говорила, что нам необходима любовь? Я не кривила душой, нисколечки. Без любви и доверия, без этих мостиков через пропасти наших разногласий, мы окажемся там, внизу, в буйной толпе, и будем ненавидеть и презирать, жечь и резать друг друга.

Я не сброшу Джамала с крыши, а он не сбросит меня.

Потому что мы лучше вас.

Над головой кружит вертолет, заходит на посадку. Если мятежники слишком рано появились в кадре, то он – поздновато. Не задалась режиссура: именно сейчас несчастным дурням следовало прорваться на крышу. Но они не выучили ни мизансцену, ни свою роль.

Впрочем, если так рассуждать, то и наши рекламодатели – автоконцерны и производители безалкогольных напитков, изготовители таблеток для похудения, зубной пасты и памперсов для взрослых, торговцы мебелью и коллекционными монетами, агентства по привлечению инвестиций в золото, агентства по продвижению энергетических напитков – тоже не представляли себе, каков будет конец построенного ими карточного домика.

Толпы выгодны, но непредсказуемы. Это мне внушал мой наставник. У него не было плана действий на случай, когда к нему придет его собственная толпа, хотя об этом плане следовало бы позаботиться изрядно заранее.

И ни у одной из этих толп, группировок и клик, что сейчас испепеляют страну, нет плана.

У моего наставника не было плана.

У моих начальников не было плана.

У моих рекламодателей не было плана.

У моих коллег не было плана.

Мы создавали толпы по индивидуальному заказу и разжигали в них рознь. Мы натравливали свои толпы на чужие; мы кромсали рынок рекламы на прибыльные демографические сегменты. А по всему городу, по всей стране конкуренты не сидели сложа руки, они создавали собственные толпы, собственных обожателей и ненавистников, взывая к ним, распаляя их, объясняя, как их притесняют и унижают. Все то же самое, что я делала с моими зрителями.

Мы все применяли один и тот же метод, чтобы растормошить муравьев. Так стоит ли теперь удивляться тому, что муравьи передрались?

Надо быть не в своем уме, чтобы не предвидеть этого – и не разработать план спасения.

Вертолет садится, его лопасти замирают, открывается дверь. Я дергаю Джамала за руку:

– Идем. Пора бежать из этой дерьмовой страны.

– Но… – Он растерян. – Почему ты не хочешь остаться и взять на себя руководство? Твои зрители пошли бы за тобой.

– С чего ты взял, что в этой войне будет победитель? Разве не видишь, что люди делают друг с другом?

Видя недоверчивое выражение на лице Джамала, я не могу удержаться, чтобы не привлечь его к себе и не поцеловать.

– Ах, милый, мне нужно многому тебя научить. – Я веду его к вертолету. – Нет, мы не останемся. Мы улетаем. Следующая остановка тебе наверняка понравится – это остров с отличными условиями для отдыха.

– А чем платить? Баксы еще будут где-нибудь принимать?

– Баксы? – Я уже в вертолете, тяну Джамала за собой. – Не волнуйся, я их скинула. У меня есть и китайские юани, и швейцарские франки, и новозеландские доллары, и даже биткоины «Харибо Гамми». Пока мы поднимались по лестнице, я обменяла всю зелень, да еще и вертолет успела нанять.

– Выходит, ты все предусмотрела.

– Не все. – Я снова целую его. – Я не предусмотрела тебя.

Сигналю пилоту, что мы готовы. Раскручиваются винты, машина взлетает, я прижимаюсь к Джамалу.

Думаю, он станет хорошим мужем. Он из тех мужчин, которые не бросают свою женщину, даже когда та взрывает мир к чертям. Мы будем жить на другой стороне планеты, на тихом зеленом острове, и наши дети вырастут сильными и здоровыми в стране, не терпящей мятежей, не позволяющей никому наживаться на недовольстве и розни.

Возможно, когда-нибудь наши дети посетят Америку, эту дырку в заднице мира, чтобы покопаться среди руин, а потомки любителей свар будут изумленно пялиться на наши воздушные суда, парящие над ними. Туземцы падут на колени, когда мы спустимся к ним, немногим выжившим в долгих междоусобных войнах, которые никогда не были по-настоящему нужны, но всегда были по-настоящему желанны. Охваченные благоговейным трепетом, эти дикари увидят, что такое подлинная цивилизация.

Восстанет эта страна из пепла или нет, мне совершенно наплевать.

Вертолет поворачивает в сторону заходящего солнца. За иллюминаторами в сгущающихся сумерках видны шикарные языки пламени. В огне весь город. В огне вся страна.

Я расскажу нашим детям, что была лучшей в своем деле. Пятнадцать лет кряду я была Марией, дающей искупление грехов своим приверженцам, и Кали, несущей им гибель.

Я выручала пятьдесят миллионов в год.

Я все еще страшно злюсь, что мне недоплачивали.

Прелести бытия

К пятнадцати годам Рю приучилась мерить свою жизнь переездами. Они разрушали свиток ее судьбы, отрывая от него фрагмент за фрагментом. Рю складывала очередной клочок пергамента так и этак, пока не получалось сюрреалистическое оригами. Вот эта фигурка – сгоревший коттедж, а эта – ржавый дизельный грузовик, катящий к югу. Снова отрываем, складываем. Теперь – многоквартирный дом без крыши.

Отрываем… складываем… Что вышло?

Гроб.

Отрываем… складываем…

Первый переезд случился, когда Рю было восемь лет. Родители продали крошечную ферму в долине реки Колорадо. Они были из хипстеров, которые в конце тысячелетия массово покидали города с их бессмысленным консюмеризмом ради более-менее естественного образа жизни. Папа и мама участвовали в движении «от фермы к столу» – выращивали органические микроовощи для закусочных на близлежащих горнолыжных курортах.

«Вот так и должны жить люди, – говорил отец. – Неспешно, дружно трудясь на земле».

Пожар на горах Марун и Треже уничтожил город Аспен. Когда рассеялся дым, на синем небесном фоне чернели огарки деревьев, в воздухе витал чад. Лыжные трассы занесло пеплом, а после завалило оползнями.

Рю тогда собирала «трофеи» на темных, как городища анасази[135], руинах миллиардерских особняков, ковырялась в мусоре среди бетонных фундаментов. Серебристый алюминий в булыжниках и застывших струйках. Блестящие стеклянные шарики. Яркие самоцветы – осколки витражных окон.

Поначалу мать и отец смеялись, глядя, как люди, бранившиеся из-за крапинок земли на мытой ботве редиса, бегут от инфернальной стихии, которой совершенно наплевать на их богатство. Отчасти злорадство было оправданным. Но пали и другие горные поселения: пожар стер живописные пейзажи, истончил снежный покров, задушил дымом летнее небо.

Может, родители и попытались бы продержаться, но испарение снега вызвало нехватку воды для полива, а вскоре исчезла вода и в доме – перестал пополняться водоносный горизонт. Старожилы ерничали над родителями Рю, купившими участок с сомнительными правами на орошение и дрянным колодцем.

– Папаня мой говорит, что вы должны были это предусмотреть, – заявил Хантер, друг Рю. – Тут все знают, как надо заключать договор на воду. Что ж удивляться, что вам ее перекрыли.

– Раньше такого не бывало, – возразила Рю.

– Папаня говорит, вам надо было с самого начала разобраться с водой.

На этом дружбе пришел конец. А вскоре Рю переехала.

Позже она узнала, что семья Хантера тоже осталась без воды. Эта семья фермерствовала на одном и том же участке шесть поколений кряду. Рю даже написала, не должен ли был отец Хантера «это предусмотреть». Но в последний момент удалила письмо.

* * *

Рю с тяжелым сердцем вспоминала самый первый переезд, расставание с полюбившимся городком. Нанятый для перевозки пожитков грузовик дребезжал и кашлял вонючим дизельным чадом – не то что электрический пикап, служивший семье на ферме. Мама сказала, им нельзя взять с собой большой шкаф для дочкиной одежды. «Лапочка, в Остине слишком тесная квартирка, он просто не поместится».

Чтобы утешить Рю, мама подарила ей новый телефон.

Что ж, в отличие от шкафа эта вещь была достаточно портативной для транспортировки.

В пути Рю позвонила бабушке.

– Солнышко, я догадываюсь, как тебе грустно, – успокаивала внучку Нона. – Но нет же худа без добра. Мир огромен, и хорошо, если ты узнаешь о нем побольше. К тому же увидишь летучих мышей.

– Летучих мышей? – Несмотря на печаль, Рю была заинтригована.

– В Остине они водятся. Полным-полно.

Чем больше ты узнаёшь о мире, тем меньше остается в тебе невежества, чего не случается с тем, кто безвылазно живет в какой-нибудь медвежьей дыре.

Так сказала Нона.

Просто она не могла смириться с тем, что окончившие колледж дети подались в фермеры. Вот и радуется теперь их возвращению в город.

Так сказал папа.

* * *

В Остине мама играла в ансамбле на укулеле, а папа работал в доставке, водил электрический грузовик. Иногда по вечерам семья гуляла вдоль реки Колорадо, и Рю смотрела, как из-под моста на Конгресс-авеню выпархивают летучие мыши и ловят мошек. В лучах заходящего солнца абрис города сиял, а здания, недавно покрытые перовскитными солнечными панелями, бликовали.

Некоторые жители сетовали, что все теперь не так, как было раньше. Рю знала, что среди мышей есть и инвазивные – не насекомоядные, а кровососущие, – но мыши все равно ей нравились, потому что были летучими.

Новая школа оказалась большой, и у Рю появились друзья – в прежней-то она водилась только с Хантером. А еще там были балетный класс и секция тхэквондо. А еще старушка с фиолетовыми волосами учила играть на рок-барабанах.

«Вот видишь. – сказала Нона. – Все не так уж плохо складывается».

Но однажды в летнюю ночь вырубилась городская электрическая сеть. Сто десять градусов по Фаренгейту в три часа ночи. И сразу же ограничение потребления воды. И непроглядная тьма. Все высыпали на улицы в тщетной надежде охолонуть на ветерке. Все жаловались, ругали природоохранные органы, компании, обслуживающие солнечные батареи, компании, поставляющие газ, Остинскую коммунальную службу, федеральные законы, пристрастие Техаса к низким налогам… Техасцы не ожидали, что их электросети перегрузятся из-за рекордной жары.

Так сказал папа.

Рю получила тепловой удар, и родители решили переехать. Мама уже тогда удаленно сотрудничала с ипотечной компанией в Майами, и ей обещали повышение, если она будет работать в офисе.

В Майами папа ездил на трехколесной электротележке, развозил по ресторанам мороженую рыбу. Рю удавалось поплавать в океане, когда медузы и водоросли не заполоняли прибрежные воды. Было классно.

Раз в неделю Рю созванивалась с бабушкой, и та рассказывала, как на Кубе пьют кофе.

– Ты заметила? – спросила Нона, когда Рю испробовала один из ее рецептов. – Если сыпать сахар в кофе после закипания, получается вкуснее. Я впервые попробовала так, когда отдыхала на Кубе. Но итальянский эспрессо – это вершина.

– Откуда ты все это знаешь?

Нона со смехом ответила:

– Я жила полноценной жизнью. И в те времена летать было гораздо дешевле. Сейчас сложнее – из-за всех этих налогов на авиацию.

– Я бы хотела куда-нибудь слетать.

– Ну, глядишь, поднакопим деньжат и махнем в Италию.

А вскоре на полуостров обрушилась Анналена. Ураган не из серьезных по меркам Флориды, четвертая категория по Новой метеорологической шкале, но Рю перепугалась до полусмерти.

– Ничего страшного, – сказал папа, когда дождь хлестал по окнам квартиры. – На Новой шкале аж одиннадцать делений.

Мама расхохоталась и выполнила движение в стиле «воздушная гитара». Рю не поняла намека, и тогда родители показали ей на «Ютубе» «Спайнал тэп».

Рю смеялась вместе с папой и мамой, а те потешались над дурачком-гитаристом и его усилителем[136]. Но этот ролик не столько развеял страхи, сколько заставил Рю задуматься, как может выглядеть одиннадцатибалльный ураган.

Через месяц налетела Кэрри. Этот феноменальный торнадо за двое суток разогнался с третьей до девятой категории НМШ. Губернатор объявил чрезвычайное положение. Не имея возможности бежать, Флорида тонула. Задолго до того, как ветер набрал максимальную скорость, из ливневок хлынула вода и растеклась по улицам. В Майами, затопленные с обеих сторон, исчезли недавно возведенные волноотбойные стены. Залитые водой, перегорели насосы новехоньких городских насосных станций.

Рю вместе с родителями и музыкантами из маминого ансамбля ютилась в тесной квартирке. Жилищный комплекс «Голубые пальмы» был самым прочным в районе, его строили с учетом Новой метеорологической шкалы.

– «Голубые пальмы» все равно что скала, – сказал папа. – Я долго выбирал дом, прежде чем мы сюда въехали.

Внизу по улице смылся фургон рок-группы. «Смылся» – не метафора.

Рю смотрела, как вода смывает и людей.

Не успел Майами оправиться от Кэрри, как пришел черед Делии. «Просто не везет», – говорили все кругом. Но Рю сильно подозревала, что с ее семьей играет Бог. В боулинг. Не успеешь отдышаться, прибраться, пополнить запасы – а к тебе уже несется тяжелый шар.

Делия сорвала с «Голубых пальм» крышу – как пробку с бутылки.

К тому времени, когда прояснились небеса, уже не было окон и обрушилась стена. Что-то большое, массивное врезалось в нее снизу и уплыло прочь. Грузовик? Автобус? Дерево? Рю этого так и не узнала.

Окна занавесили одеялами и простынями – какое-никакое укрытие в ожидании ремонта. Но тут пришла весть, что компания, сдающая жилье в аренду, больше не будет обслуживать здание. Ее страховщик разорился из-за шквала требований о выплате, поэтому она тоже отходит от дел, оставляя жильцов прозябать в руинах.

– Ничего, есть и светлая сторона: мы теперь за квартиру не платим, – пошутила мама.

Светлая сторона быстро потемнела, потому что ипотечная компания, где работала мама, тоже обанкротилась. Не получившие страховку клиенты выселялись из пострадавших домов, оставляя ипотечные кредиты невыплаченными, отчего трясло финансовую систему. Правда же, кто согласится платить ипотеку за дом, который никогда не будет отремонтирован?

– Куда смотрит ФАУЧС?[137] – возмущался папа, пропуская коричневую воду через самодельный фильтр из древесного угля, песка и бумажных полотенец. – Должны же быть какие-то резервы для подобных ситуаций.

Голый по пояс, он обливался потом.

«А ведь он тощий», – подумала Рю.

Это раньше папа ей казался большим и сильным. А теперь просто испуганный дрыщ с новыми нитками проседи в кустистой бороде.

– Чрезвычайные фонды или еще что-нибудь…

– Власти как могут распоряжаются тем, что у них имеется, – успокаивающе объяснила мама. – Не только нашему району нужна помощь. Службы перегружены.

В этом-то и заключалась проблема. Всевышний играл в боулинг по всему Югу. Пострадали Форт-Лодердейл и Тампа во Флориде, Мобил в Алабаме. В Техасе снова досталось Хьюстону, понес урон Корпус-Кристи. И это только крупные города – те, которые на слуху. А мелкие? Может, они и вовсе сгинули. Рассыпались или утонули. Никому до них не добраться, не узнать их судьбу.

В Майами коммунальщики наконец-то приступили к уборке. На улицах воняло отработанным машинным маслом, рыбой, дерьмом и прочей дрянью, вылезшей из канализаций, мусорных контейнеров и подвалов. Там кишели мухи, москиты и осиротевшие собаки. Но по крайней мере город осушался.

Раньше ходили разговоры, будто Майами достаточно богат, чтобы выжить. Строители даже рендерили обновленный, ураганостойкий город. Уж лучше бы эти дурни сразу планировали Майами в стиле Венеции и чтобы дома могли плавать.

Деньги всегда любили Майами, и, быть может, поэтому город воскреснет.

Так сказала мама.

А Новый Орлеан? Вечное корыто с водой. И деньгам наплевать на Новый Орлеан.

Деньги – это расизм. Тоже мамины слова.

А вот москиты в отличие от денег дискриминацией не грешили. Они одинаково любили все города на побережье, как и всех людей. Москиты проникали в разбитые окна, и у Рю в ушах вечно стоял их звон, а кожа зудела от укусов. Сетки-шторы в магазинах были распроданы, запасенные ФАУЧС москитные балдахины лежали мертвым грузом на складах. В «Уолмарте» клятвенно обещали, что вот-вот приедут фуры с товаром, но все люди ходили изжаленными, всех лихорадило.

У всех поднялась температура.

Нона объяснила, что это новый штамм малярии, о котором ЦКПЗ[138] предупреждал, но которым не занимался, потому что гады-республиканцы постоянно урезали финансирование. И вот предсказанная эпидемиологами зараза не заставила себя ждать. Почему-то детей и стариков выживало больше, чем людей среднего возраста.

Умер и папа Рю.

Нона разрыдалась, когда Рю и ее мать сообщили ей о случившемся по скайпу.

– Почему папа так злился на Нону? – спросила Рю позже. – Почему не хотел жить вместе с ней?

Судя по выражению лица, у мамы не было желания отвечать. Все же она ответила:

– Нона вечно жалуется на проблемы, но она никогда в жизни не бралась их решать. И ей страшно не нравилось, что мы пытались фермерствовать. Похоже, считала, что этим мы ее оскорбляем. Осуждаем за то, как живет она сама.

– А разве вы не осуждали?

– Папу раздражали кое-какие увлечения Ноны. Особенно после того, как родилась ты.

– Например, путешествия на самолетах?

– И на автомобилях. И мясоедение. – Мама тряхнула головой. – Впрочем, это было давно. Все так делали, и хуже от этого стало всем. Не только Ноне.

Спустя время Рю спросила саму Нону о ее увлечениях.

– Мама сказала, что папа на тебя злился: не нравилось ему, как ты живешь.

– Эх, заинька… Уж такой нам достался мир. Надо получить от него хоть капельку радости. – Глаза Ноны увлажнились. – Жизнь коротка, и кто решил, что мы должны провести ее в тоске и унынии? Тебе бы тоже не помешало найти то, чем можно наслаждаться.

Она перекинула деньжат внучке на телефон и сказала: купи, что тебе нравится. Но Рю так и не сумела выбрать. Ее жилище превратилось в руины, предстоял очередной переезд; что толку заново обзаводиться вещами? Разве что москитная сетка пригодилась бы.

Рю размышляла о том, каково это – улететь на край света. Пожить, к примеру, в Италии, пить эспрессо. Или в Японию махнуть, полюбоваться на храмы Киото – Ноне довелось в них помедитировать.

Вот только денег, подаренных Ноной, ни на что такое не хватило бы.

Нона хотела, чтобы семья перебралась к ней в Бостон, но мама предпочла Нью-Йорк, где жил ее брат Армандо.

Люди во Флориде получили по заслугам.

Так сказал дядя Армандо.

– Эти волноотбойные стены! Кто придумывал стандарты, какой-то долбаный политический назначенец? А вот Манхэттену хватило ума применить стандарты европейские. Что хотите говорите про здешние налоги, но по крайней мере мы науку не насилуем. – Он резал стейк на тарелке и негодующе качал головой, размышляя о глупости властей Майами. – Еще бы они не оказались по уши в дерьме, – вещал дядя, жуя и жестикулируя вилкой. – Туда они полезли в тот самый день, когда приняли эти сраные американские стандарты!

– Пожалуйста, не употребляй таких слов, – попросила мама, потирая виски.

К своей порции мяса она даже не притронулась.

– Каких «таких слов»? Дерьмо? Сраные?

– Знаешь же, мне это не нравится.

– Пять городов под водой, а тебя волнует мой хренов лексикон? – Дядя Армандо рассмеялся с таким видом, будто не поверил ушам. – Только лексикон не нравится? – Он хмыкнул и указал на мамину тарелку. – Да ешь же стейк. Мясо из дождевых лесов Кобе.

– Я не голодна.

– Безуглеродное! Безнасильственное! Как раз по вашей части. Нипочем не скажешь, что выращено в баке. Метан – по нулям, вырубка лесов – по нулям. Твой муж был бы в восторге. Поешь!

– Может, попозже…

– Ну как хочешь. – Дядя Армандо отрезал еще кусочек. – Рю, а тебе нравится стейк?

– Ага. Вкусно.

– Лучше и не скажешь. – Дядя проглотил мясо и вернулся к предыдущей теме. – Этот сраный стандарт высосал из пальца какой-то мудак, лоббист какой-то нефтяной компании. Точно так же лоббисты поступили с ртутью, метаном и прочей херней. А потом майамские тупари просто взяли и застандартили колебания уровня моря. Сами же себя отымели.

– Армандо, – сказала мама, – это не одна из твоих таблиц по инвестициям. Беды свалились на голову реальным людям.

– Майами я зашортил, ты в курсе?

Мама сверкнула глазами, и Армандо притих. Но в голове у Рю все еще звучало слово «отымели».

Она была вполне большой, чтобы знать его смысл. Смогла бы выразить этот смысл на шести языках благодаря ребятам, с которыми познакомилась в местах, где ей довелось пожить. В той или иной форме он звучал постоянно: кто-то кого-то трахнул, кто-то пролюбил тест на словарный запас; долбаный ты, долбаный я, долбаный директор Васкес. Но это были обиходные слова, и ребята произносили их не задумываясь. Не чувствуя, не сознавая истинного значения.

Майами отымели. Наконец-то это было сказано по делу.

Отымели.

Жестоко, грязно и подло отымели.

Это слово описывает мир, который Рю изведывала каждый день. Мир, чьего существования взрослые старались не замечать. Старались так рьяно, будто всерьез верили, что благодаря этому жизнь как-нибудь наладится.

Вот так же они внушали себе, что волноотбойные стены в Майами достаточно высоки. Вот так же Нона убеждала себя, что летать на самолетах – это классно.

Все они закрыли глаза и поверили в лучшее.

И всех их в конце концов отымели.

Когда Армандо произнес это слово над тарелками с органической капустой и бурым рисом без мышьяка, у Рю даже полегчало на душе. Слово помогло оформиться тому, что уже некоторое время подспудно зрело в ее уме и чему она не могла подобрать название или описание, потому что всем взрослым, кого она знала, не хватало честности, чтобы называть вещи своими именами.

Как будто дверь распахнулась от сильного пинка.

Едва Армандо произнес это слово, у Рю открылись глаза. Теперь она и сама видела катастрофу – везде, куда бы ни взглянула. В цене хлеба и сыра, овощей и курятины. В малолетних попрошайках на улице. В штормовых предупреждениях – зимой ураганы добирались до побережья, чтобы омывать его ливнями, устилать шугой реки и штурмовать волноотбойные стены Манхэттена.

Мама обещала, что в Нью-Йорке будет хорошо. Она здесь выросла. Но у Старого Нью-Йорка оказалось мало общего с Долбаным Нью-Йорком. Работа была только у Армандо, однако все менялось, даже для него.

Повсеместно гибли дома из-за повышения уровня океана, из-за лесных пожаров, из-за ураганов, наводнений и засух. Люди уезжали, оставляя позади руины зданий и горы долгов. Вслед за ипотечными и страховыми компаниями начали разоряться банки. Работа Армандо, шортившего Майами (шортить, объяснил он Рю, это ставить деньги на тех, кого обязательно трахнут), имела смысл лишь при наличии надежного места для хранения выручки.

Через полгода после того, как Рю с мамой переселились в Нью-Йорк, приказала долго жить ФКСВ[139], и доллар рухнул в пропасть. Банки лопались один за другим, банкротились хедж-фонды, манхэттенские трейдеры разорялись пачками, замораживались счета. Уолл-стрит будто вымерла. Люди теряли свои сбережения, прогорали 401K, 529-е, IRA…[140] Как будто все деньги в мире взяли да испарились.

* * *

Мама решила отправить Рю в Бостон.

– Я не хочу жить с Ноной! Я хочу жить с тобой, – молила Рю, обнимая маму на автобусной остановке.

– Как только найду работу, ты ко мне вернешься, – пообещала мама, вытирая глаза.

Опять притворство. Все взрослые играли в эту игру. Все, кроме Армандо, который крепко обнял Рю и сунул ей в ладонь влажный от пота рулончик наличных.

– Удачи тебе, детка. А это на крайний случай. Поняла? На самый крайний.

– Да, поняла. Жаль, что так вышло с твоей работой.

– Угу… И ведь знал же, что юани надо покупать. – Дядя скрипнул зубами. – Я почему вообще ввязался в этот блудняк? Потому что дал себе слово никогда не копать канавы. Теперь мне даже волноотбойную стену класть не дадут – слишком много беглых конкурирует из-за грошовой херни.

Когда дядя лишился своей инвестиционной компании, его будто подменили.

* * *

На Масс-Пайке[141] автобус трижды останавливался у КПП. Детей с поддельными «семейными пропусками» отправляли обратно. Каждый раз, когда полиция штата сканировала код Рю, та ждала, что ее тоже завернут.

– Жалко, что ты раньше не приехала, – сказала Нона, встретив Рю на Южном вокзале. – Я для тебя комнату держу уже давно.

Она крепко обняла внучку посреди шумного зала, и та на минуту почувствовала себя в безопасности.

Даже в полдень вокзал был набит людьми под завязку. Миграционный контроль не справлялся с наплывом беженцев.

– Все беглые норовят пролезть в Бостон, – говорила Нона, пока они с Рю обливались потом в очереди. – Я сдаю комнаты через «Эйрбиэнби»[142], цена аренды просто бешеная. Но худо-бедно возмещает расходы на продукты. Даже не знаю, как люди с голоду не перемерли из-за всех этих засух.

Чтобы у Рю была своя комната, Нона выселила семью бывших жителей Алабамы.

– Мне пора в больницу, – сказала она, меняя постельное белье. – Будешь выходить, остерегайся грабителей. Нынче дефицит рабочих мест.

Нона работала психиатром, специализируясь на травмах. Государство платило ей, чтобы она выписывала беженцам антидепрессанты и противотревожные препараты.

– Бензодиазепины дешевы, – весело объяснила бабушка, – чего не скажешь о больничных койках. И жара всех сводит с ума.

Еще она посоветовала не слишком обнадеживаться. Ее односемейный дом вот-вот снесут – участок понадобился для уплотненной застройки. Ноне предстоит переселение в многоэтажку.

– У наших властей мегапланы, – сказала она.

Это не выглядело преувеличением. Бигборды прославляли растущий Бостон, называли его городом будущего. Движение автомобилей было запрещено на территории от Эйлвайфа до океана. По суженным шоссе и проспектам ездили только трамваи и изредка машины экстренных служб. Остальные улицы превратились в дорожки для электровелосипедов и парки. С наступлением лета пешеходные зоны затенялись вьющимися растениями, на зиму между многоэтажными домами протягивались крытые переходы. Ни капли бензина нигде.

По замыслу властей город должен был уподобиться раю, но Рю видела, как тяжко ему приходится под давлением переселенцев из тех мест, которые никто не пытался спасти. «Превосходная школа», куда устроила ее Нона, оказалась переполненной. Детям раздали дешевые планшеты и предложили подключиться к Академии Хана[143] вместо очных занятий с живыми учителями. Ученики сидели на полу по-турецки, и за ними присматривали прокторы.

Рю стала прогуливать уроки. Она коротала время на берегу реки Чарльз вместе с двумя юными беженцами – Джию с северокаролинского побережья и Джошем из Айовы, прежде не жившим в городах. Рю взяла его под крыло, когда выяснилось, что он мастерит оригами из выброшенных макдоналдсовских упаковок.

Обычно они сидели на новой дамбе, бросали камешки в переполненную водорослями теплую воду и время от времени прикладывались к Джошеву ингалятору. В Канаде выгорали целые леса, погубленные древоточцами, и дым валил на юг. «Паленые канадцы» – так называли дети пронизанный чадом воздух. О погоде в Бостоне они судили по «жирности» этих «канадцев» и по тому, как часто приходилось пользоваться ингалятором.

Мимо ребят, недобро на них зыркнув, пробежала парочка в флуоресцентной спортивной экипировке и пылевых респираторах «Найк».

– Как они поняли, что мы не местные? – спросил Джош, отняв от губ ингалятор. – Что такого заметили?

– Может, беглые пахнут по-другому? – предположила Джию.

Рю тоже задавалась этим вопросом. Много раз за ней гонялись местные детские шайки, не упускавшие случая «преподать урок» чужаку. Может, она и ее друзья как-то не так держатся? Вроде собак, которых часто пинают? Инстинктивно трусят?

– Типа хочется верить, что одна из этих дамб когда-нибудь прорвется, – проговорил Джош.

Рю несложно было такое представить. Несмотря на все свои попытки укрепиться и приспособиться, Бостон врежет дуба, как и все другие города, где ей довелось пожить. Или в отличие от них Бостон не станет обманывать себя, а поступит правильно – сделает для своего спасения именно то, что необходимо?

* * *

Когда Рю возвращалась домой, из сырого переулка на нее набросилась шайка малолетних бостонцев. Свернувшуюся в клубок на тротуаре, ее били кулаками и ногами. Напоследок заплевали и велели убираться, откуда приперлась.

Уже стемнело, когда она в слезах и синяках дохромала до дома. Нона безмятежно спала в кресле с откинутой спинкой, а по телевизору шел «Нетфликс».

Рю стояла в мерцающем сумраке, ощущая вкус крови во рту и держась за ушибленные ребра. Бабушка пошевелилась во сне. Стонал кондиционер, борясь с октябрьской жарой. Даже здесь, при закрытых дверях и окнах, Рю чуяла «паленых канадцев». Мир, просуществовавший тысячи лет, превращался в дым.

Рю попыталась вспомнить то время, когда ее мир не горел, не тонул и не рассыпался в щебень и когда она сама спала вот так же сладко, как сейчас спит эта старуха. Попыталась – и поняла, что не может. Нона говорила, что любит ее. Но Рю видела лишь пустоту между ними – пропасть между полноценной жизнью, которой наслаждалась бабушка, и жалкими ошметками жизни, доставшимися ей самой. Нона пила эспрессо в Италии и медитировала в храмах Киото. Нона вкушала все прелести бытия.

Рю захотелось удавить Нону.

Ремонту не подлежит

Они приходят по ночам. Шаркают по ступеням крыльца, украдкой стучатся в дверь с москитной сеткой. Их приводят ко мне осторожный обмен ссылками, позитивные отзывы и вера. От меня им нужно спасение, какого не найти в Сети; им нужны средства, каких не взять с магазинных полок. Они приходят ко мне, потому что все, уже испробованное ими, оказалось не полезнее гомеопатии, не целебнее аутотренинга и молитв.

В темноте они пробираются переулком, разбрызгивая маслянистые лужи. Призраками бредут в едком ночном тумане. Поднимаются на прогнившее скрипучее заднее крыльцо. Мой телефон вибрирует – эсэмэска уверяет, что все в порядке, никто не проследил за клиентом. По идее используемый нами чат безопасен, но к тому времени, когда человек решается обратиться ко мне, иллюзия безопасности уже бывает утрачена.

Клиенты могут различаться возрастом и полом, расой и общественным положением, но по большому счету все они – женщины и мужчины, старые и молодые, родители и дети, мужья и жены – для меня одинаковы.

Сегодня снаружи висит жаркий вечерний туман, пропитанный запахами летучей органики и дыма. Парна́я ядовитая мгла, викторианский смог Джека-потрошителя, таящий в себе юркие тени.

A чуть ощутимый соленый привкус воздуха – это ностальгическая скорбь о пляжах, солнце и морских водорослях, изгнанных из природы более агрессивными агентами.

Море совсем недалеко – и с каждым днем все ближе и ближе; оно постепенно вонзается в пригород. Не так давно прогрызлось сквозь водоотбойные стены, и его щупальца уже ползут по улицам. Морская вода пузырится в сточных канавах, разъедает тротуары и фундаменты, размывает то, что осталось от района.

Люди, которые могли позволить себе переезд, уже переехали. Брошенные жильцами дома теперь во власти крыс, одичавших собак и бомжей. Никто не охраняет имущество от мародеров. Всем абсолютно наплевать, чем во мгле промышляют соседи выживания ради.

Сегодняшние клиенты – отец и дочь, приехавшие из Вашингтона.

Я впускаю их в дом, готовлю для них лакричный чай. Отец объясняет, что́ их сюда привело. Он это делает уже во второй раз, но я не мешаю – ему нужно выговориться.

– У нее кашель не унимается. Я бы ее сюда не повез, но этот кашель…

Дочь совсем маленькая. Не старше десяти? Трудно судить, ведь у меня не было детей. Может, ей двенадцать? Или она восьмилетка-переросток? К ее лицу плотно прилегает фильтрующий респиратор. Кожа бледная, волосы светлые, карие глаза вроде большие – я их вижу через маску. Маска черная, украшенная красными молниями.

Футуристичный дизайн призван примирить ребенка с необходимостью фильтровать воздух. Дескать, это не бремя, а деталь костюма.

Из-за этой детали девочка выглядит инопланетянкой.

Я прошу ее снять респиратор.

Она смотрит на отца: а можно? Получив кивок, стягивает маску, при этом морщится – резиновые ремешки цепляются за волосы. Маска прилегала так туго, что на щеках остались пунцовые вмятины.

– Вроде эта самая лучшая, – говорит отец, протягивая мне маску. – Европейский стандарт.

– Она и правда самая лучшая.

Я переворачиваю респиратор и внутри, с краю, нахожу то, что искал. Текст такой мелкий, что даже девчоночьи глаза прочли бы с трудом: «ТОЛЬКО ДЛЯ ЭКСПОРТА».

Я провожу пальцем по вытисненным словам, которые способен расшифровать лишь специалист, знакомый с темной изнанкой регуляторной политики, с методами манипулирования рынком. Но для того, кто в теме, они прозвенят набатом. Это код, четкий и недвусмысленный, как радиограмма – для человека, знакомого с точками и тире азбуки Морзе.

А для остальных?

Просто белый шум.

– Это не европейский стандарт, – говорю я. – Фильтр даже не пятимикронный, какие там два с половиной. – Я приподнимаю респиратор. – Больше похоже на пятнадцать.

А может, и еще хуже.

«ТОЛЬКО ДЛЯ ЭКСПОРТА».

Крошечные буковки напоминают о прошедшей почти незаметно поправке к давнему громоздкому и скучному до зевоты финансовому закону, когда был пересмотрен стандарт качества воздуха. Такие поправки обожают вносить те, кто любит менять законы «под себя», ради прибыли.

Не случайно стандарт полностью совпал с медийными тезисами о чрезмерном вмешательстве правительства и о безусловной необходимости наличия в легких твердых частиц. Или вы не в курсе, что легким требуются физические упражнения? Песок и грязь для стимуляции роста бронхиол и альвеол? Ежесуточные дозы PM2.5?

Давайте назовем это уличной гимнастикой для легких.

– Починить сможете? – спрашивает отец.

Я киваю и жду. Он неохотно роется в кармане. Достает телефон и запускает приложение «Висперкэш». Анонимная цифровая валюта перекочевывает с его счета на мой. Когда мой телефон подтверждающе пикает, я веду клиентов вниз, в альтернативную реальность моего подвала.

Наверху, на улицах и в городах, а особенно в эфире, все согласны с тем, что воздух чист. Если и существуют проблемы, то это проблемы, которые возникают по неизвестным причинам.

Растет число астматиков? Может быть, из-за слишком чистого воздуха и недостатка дыхательных упражнений? Может быть, из-за микроволновой печи? Может быть, сахар в пище виноват? Может быть, пшеничная клейковина?

Может быть… может быть…

Может быть, так было всегда, а мы просто не измеряли?

Может быть… может быть… может быть…

Но одно не может быть, а точно. Проблема не в воздухе.

Воздух в порядке. С этим согласны все.

Утром на вашем автомобиле слой пыли, но воздух чист. Кислоты травят краску, но воздух пригоден для дыхания. По дороге на работу люди кашляют кровью, но при чем тут воздух?

В иные дни невозможно разглядеть улицу, однако позвольте вам напомнить: невдалеке бушуют лесные пожары. Ну или вдалеке, скажем в Канаде. Всегда где-нибудь горит лес.

Новости. Слухи. Бесконечные предположения.

Может быть… может быть… может быть…

Все гадают. Веселая это игра – угадайка. Каждый может гадать, сколько душа пожелает.

Это гораздо предпочтительнее, чем знать.

Я включаю свет. Отец держится за карманы, словно боится ограбления. Девочка наблюдает за мной: глаза грустные, дыхание хриплое. Счастливица – у ее отца есть связи и деньги.

Может быть, он работает в правительстве. Может быть, кто-то шепнул ему, что уверения в чистоте и безвредности воздуха – сплошная лажа. Может быть, ему намекнули, что единственный способ спасти ребенка – это закрыть уши, отгородиться от ревущего мира новостей, встретиться с неким подозрительным типом, вместе с ним спуститься в сумрачный подвал, где ровно и низко гудит насос, непрерывно выкачивая воду подступающего моря.

Может быть, ему дали понять, что он должен вырваться из своей реальности, где все орут, и попасть в мою альтернативную реальность, где все слушают.

– Ты можешь починить мою маску? – спрашивает девочка.

– Я могу починить все на свете.

Это правда – для нее; и в этой правде – ложь. Если бы я мог исправить внешний орущий мир, заменить его моим тихим, внемлющим – ах, какое бы это было достижение! Но решить столь великую проблему мне не по силам. Поэтому я сосредоточился на решении мелких проблем.

Кладу респиратор на верстак. Беру канцелярский нож, вспарываю швы, вынимаю фильтры. У маски всего лишь год ресурса – это сделано специально, чтобы потом покупали новую. Запланированное устаревание. Жизненный цикл товара. Несменяемые фильтры. Интересно, это тоже прописано в каком-нибудь законе? Под предлогом безопасности для пользователя или медицинской эффективности? Чтобы никто не мог ставить новые фильтры, чтобы вынужден был раз в год униженно кланяться производителям и платить им за право дышать?

Я вынимаю фильтры из полостей и показываю девочке:

– Смотри, какие черные.

Она ахает, изумленно округлив глаза.

– Это не очень хорошие фильтры. То, что ты видишь, – пустяк по сравнению с тем, что ты вдохнула. Эта грязь – только крупная дрянь, фильтр ее уловил. А вся мелкая дрянь прошла беспрепятственно.

– Что такое «мелкая дрянь»?

– Этого никто не знает, – пожимаю плечами я. – Мы больше не задаем вопросов. И не делаем замеров.

– А как же тогда узнать?

Не могу не улыбнуться. Мне нравится эта девчушка.

– Отличный вопрос! Как же узнать? – Я бросаю испорченный фильтр на верстак; разлетается пыль. – Как… же… узнать? – Протираю влажной тряпкой опустевшие полости в респираторе. – Всегда задавай его себе, и он будет вести тебя по жизни. «Как же узнать?» Произнося это, ты получишь возможность копать глубже. Вот в чем разница между обезьяной и человеком. В способности задавать этот вопрос. И если это делать осторожно, обдуманно, ответственно, можно научиться… да всему на свете.

– Я ведь только попросил починить маску, – раздраженно цедит отец.

Заново оцениваю клиента. Ему совсем не по вкусу такая линия разговора. Может, он лоббист? Или лакей СМРАДа?[144] Или делец, инвестирующий в пропаганду, в обман потребителей, в манипуляции массовым сознанием, а потому знающий, насколько этот обман, эти манипуляции масштабны? Наверняка он из тех, кто паразитирует на деятельности правительства. Иначе не был бы так раздражен моим ответом.

Но у него кашляет дочь.

Я беру с верстака и показываю ему грязные фильтры.

– Есть идеи, что скрывается в легких вашей девочки или как можно это выяснить?

Он отводит взгляд.

Меня всегда интересовало, насколько способен ослепнуть человек, если от этого зависят его доходы. Чем выгоднее слепота, тем легче она переносится. Надел повязку на глаза, заткнул уши пальцами – и веришь, что тигр испарился, а с ним и все твои проблемы, и можно спокойно зашибать монету. Или даже ты смотришь на тигра, но волевым усилием делаешь его невидимым…

Увы, как бы ты ни завязывал глаза и что бы ни внушал себе, наступает момент, когда тигр вонзает когти в грудь твоей дочери и лакомится ее легкими. Вот тут-то и проходит слепота.

Отец хватает девочку за плечо:

– Малышка, он ничего не знает. Он всего лишь чинит маски.

Это произносится с отработанной легкостью.

«Он ничего не знает».

Невежда обвиняет знатока. Так обезьяна швыряется дерьмом в недруга. Замарать, унизить, опустить до собственного убожества того, кто способен показать твое убожество другим.

Я принимаю вызов.

– Твой отец совершенно прав, – говорю девочке. – Я ничего не знаю. Но я учусь. Я вникаю. Все мы начинаем с того, что ничего не знаем. Нельзя об этом забывать, и не нужно этого стыдиться. Но если задавать вопросы, если учиться и вникать, то можно найти ответы.

Я подъезжаю на стуле к компьютерам, прикосновениями оживляю экраны.

– Собирая информацию о чем-либо, анализируя ее и проверяя, мы не то чтобы узнаем это «что-либо», а скорее обнажаем его, выводим на свет, так чтобы можно было изучать. – Я показываю графики на экранах компьютеров. Красные, синие и зеленые линии и точки. – Видишь эти кривые?

Девочка кивает, разглядывая цветные картинки.

– Что это?

– То, что содержится в воздухе. Снаружи, сразу за дверью. У меня есть приборы для обнаружения и измерения. Они показывают, что проникает через фильтр в твои легкие. Вот так, – я перевожу взгляд на ее отца, – я и узнаю.

Клиент шокирован, у него спирает дыхание. Понял наконец, в какое опасное место его занесло. Здесь фиктивная реальность пристрастной подачи новостей, навязываемых мнений и агрессивной идеологии разбивается о скалистый берег правды. Детектировано, идентифицировано, замерено. Здесь в цене точные данные, а не мнения.

Графики на экранах меняются, обновляются.

Диоксид серы. Оксид азота. Озон. Свинец. Ртуть. PM10. PM2,5. Метан. Бензол. И так далее. Медленно прокручиваются на экранах диаграммы с результатами, и все они мерцают красными линиями, зато нет синих, и я уже забыл, когда была последняя зеленая. Ядовитые летучие вещества, твердые частицы во взвешенном состоянии. Кадмий и двуокись углерода.

– Вот чем вы дышите, – показываю я. – В те времена, когда ИКВ[145] еще оглашался, даже в моем родном Пекине люди были в ужасе от его роста.

Я кликаю по точке на графике: 550 при PM2,5.

Если верить СМРАДу, мы ежедневно укрепляем свои легкие.

Рядом со мной хрипит девочка – «уличная гимнастика» не пошла ей на пользу.

«Вот что тебе подарил любящий папочка».

– Ты же сказал, что можешь починить все, – вмешивается возмущенный отец.

Он рослый и дородный; он носит костюм. Что его больше беспокоит? Больные легкие дочери? Или то, что он находится в комнате, напичканной запрещенным оборудованием для мониторинга? А может, боится, что угонят его машину, припаркованную в этом одичалом городе, который медленно растворяется в океане, пока люди притворяются, будто ничего такого не происходит?

– Я могу починить все, – отвечаю я.

Притворство – великая сила. Даже я притворяюсь.

Я переезжаю к верстаку и выкладываю на него материалы. Куски фильтровальной ткани, плотной и тяжелой. Прослойки активированного угля. Слои наноаттрактантов. Изолента.

– Будет не идеально, – объясняю я, – но всяко лучше, чем было.

Я измеряю полости, в которые будут помещены фильтры. Вырезаю тканевые круги.

– Структура этих материалов предназначена для притягивания частиц и удержания химикатов. Вам придется ежемесячно менять фильтры.

– И что, мне снова сюда приезжать? – злится мужчина.

– Кое-где можно купить промышленные материалы. Хорошего качества, китайского производства. Не американские. Я дам спецификации.

– А я не привлеку к себе внимание?

– Не больше, чем если будете ездить ко мне.

Я показываю девочке, как вырезать круги по моим чертежам, как вставлять их и заклеивать резиновые кромки изолентой.

– Лента должна прилегать плотно, иначе толку не будет, – объясняю я.

– Мне не нравится носить маску, – говорит девочка.

– Это все-таки лучше, чем не дышать.

Девочка пожимает плечами. Она слишком маленькая, чтобы помнить времена, когда никто не носил масок. Когда кристальный воздух был явлением природы, а не маркой домашней системы очистки.

Все это было еще до того, как мы ослепли от графиков СМРАДа и оглохли от его кричалок. До того, как мы перестали видеть и слышать реальные параметры окружающей среды. До того, как скандирующими толпами были разгромлены опытные станции – повержены, точно статуи деспотов. До того, как поувольняли экологов и расформировали их агентства.

До того, как неблагонадежные монстры вроде меня, составлявшие глубинное государство, были рассеяны, словно семена одуванчика.

Некоторые из нас пустили корни в темных подвалах вроде моего. Некоторые бежали в другие страны, не утратившие уважения к экспертизам. Большинство же просто исчезло, как неорганизованные выбросы с газовых месторождений. Были – и нет их. И никто не пришел им на смену.

Я заканчиваю собирать респиратор. Даю девочке запасные фильтры. Провожаю клиентов к выходу.

Потом еще какое-то время сижу в своей крысиной норе. Компьютеры обрабатывают результаты замеров. Дотрагиваюсь до экрана, и он показывает развлекательную программу «Кричащие новости».

Новости – это громко, ярко и просто. Данные – тихо, тускло и сложно. Две реальности, бок о бок. Они сражаются друг с другом за власть.

Если бы я умел чинить разум толпы, я смог бы починить все человечество.

Гашу мониторы, поднимаюсь наверх.

Майя не спит, читает старую бумажную книгу, найденную в чужом брошенном доме, прежде чем его заполучило море.

– Завязывал бы ты с этим, а? – говорит она, закрывая книгу.

– Может, и мониторы прикажешь выбросить?

– А какая польза от них?

Я вздыхаю, ложась в постель.

– Если я не буду делать замеры, то кто будет?

– Это теперь небезопасно.

– Ничто по-настоящему важное не бывает безопасным. Так было на моей родине; так дело обстоит и в этой стране. То, что правильно, то, что нужно, неизменно связано с риском. Вот почему никто не занимается правильными и нужными вещами.

Я натягиваю одеяло до подбородка и смотрю вверх, на световой люк. За стеклом ночной туман впитал в себя оранжевое сияние города. Моя станция сбора измерений утверждает, что это вовсе не туман и не смог. Нечто похуже. Нечто прибыльное. Нечто гнусное.

Но я – единственный человек, который это понимает.

– Помню, как интересно нам было познавать мир, – говорю я.

Майя переворачивается на другой бок и гасит свет.

– Помню, как у тебя была работа.

Я смотрю на оранжевый туман, окутавший город.

Когда-то мы отправляли спутники кружить над Землей, изучали каждый ее квадратный дюйм, наблюдали за состоянием воздуха и воды, замеряли глубину морского льда и силу ураганов. Исследователи собирали и анализировали сведения, учились на них. Посылали в небо зоркие глаза и через них обретали мудрость.

– Мы сами себя ослепили.

Майя не отвечает. Она уже спит. Мои сетования ей не в новинку. Я их повторяю всякий раз, когда мы обсуждаем доступные варианты выбора. Перебраться куда-нибудь в Европу? Или в Китай, где я родился и откуда давным-давно бежала моя семья? Даже эта страна – царство железного контроля – теперь выглядит здравомыслящей. Хотя бы потому, что в ней ценятся знания.

Но так было не всегда. Когда я мальцом жил в Пекине, там был очень скверный воздух. Мы его называли «у», таким он был густым. Как и здешний сейчас. «У» значит «туман», «марь». Он всегда имел едкий привкус, и мы выкашливали черную мокроту. Правительство говорило, что воздух грязноват, но в пределах терпимого. Институты подтверждали это, манипулируя цифрами.

Но однажды, неожиданно для всех, американцы поставили на крыше своего посольства станцию контроля качества воздуха и принялись оглашать замеры на весь мир. Конечно, эти цифры здорово отличались от тех, которыми нас успокаивало правительство. У, которым мы дышали, оказался вовсе не невинной дымкой, а ядовитым смогом.

Конечно, наше правительство пришло в ярость, но оно ничего не могло поделать. В границах своего посольского комплекса американцы были неприкосновенны. Умные, дерзкие, всюду лезущие американцы соорудили информационный маяк, чтобы беспрепятственно распространять получаемые сведения. Их измерительные приборы убеждали нас сильнее, чем любая пропаганда «Голоса Америки». Они говорили правду о нашем воздухе, а еще о наших вождях, о чиновниках, о стране… Это было зеркало, в котором мы видели себя. Видели и правду, и ложь.

Эти новости не были яркими и кричащими, но проникали они очень глубоко.

Правители Китая сходили с ума от злости. Станция контроля качества воздуха подрывала их авторитет, а вместе с авторитетом и власть. Их бесила мысль о том, что люди начали понимать происходящее. И чем больше таких понимающих, тем выше у страны шансы проснуться.

Какой интересной была когда-то Америка.

Какая интересная она сейчас.

Я засыпаю, мечтая проснуться.

* * *

Меня будят слезоточивый газ, дым и треск выбиваемой двери. Майя кричит в панике. Мы кашляем и плачем. Нас слепят прожекторы; над нами нависают вооруженные люди. Меня стаскивают с кровати спецназовцы в черном кевларе. Сковав наручниками руки за спиной, нас тащат вниз по лестнице.

В гостиной ждут мужчина и девочка. У него полицейский жетон и улыбка от уха до уха. Девочка молчит. Она и правда его дочь? Ее чем-то обработали или просто воспользовались больными легкими, чтобы заставить меня поверить?

Полицейский ведет меня в подвал, там ходит по кругу, присвистывая в притворном ужасе от увиденного:

– Да тут же все нелегальное!

Что мне на это ответить? Что у меня есть право проверять воздух, который попадает в мои легкие? Что мое тело обладает дипломатическим иммунитетом от здешних законов?

Полицейский подходит к ближайшему ноутбуку, дотрагивается до экрана, чтобы на нем отобразились данные контроля. Берет ноутбук в руки. Многозначительно смотрит на меня. Бросает на пол. Компьютер подпрыгивает.

Гримасничая, здоровяк поднимает ноутбук и бьет им об верстак. Бьет, бьет, бьет, как будто, уничтожив устройство, можно заставить реальность исчезнуть. Как будто воздух очистится, едва сгинут улики. Как будто моря отползут от берегов, когда прекратится контроль содержания CO_2.

Этот человек – порождение «Кричащих новостей». Ему дорога видимость, но не истина. Моя семья бежала от таких, как он. Но похоже, такие, как он, способны появляться в любом месте.

Скрижаль разбита вдребезги.

Он переходит к следующему компьютеру, потом к следующему, ломая их у меня на глазах. Он наслаждается выражением моего лица.

Все-таки дикая это картина – человек, чьи соотечественники контролировали качество воздуха на крыше своего посольства в Пекине и показывали всей планете результаты замеров, в собственной стране вытворяет то, чего не могли себе позволить китайские власти.

Было время, когда люди изучали окружающий мир, делились открытиями и благодаря полученным знаниям улучшали его – для всего человечества.

Некоторые из этих людей продолжают свою работу.

Но здесь таких больше нет.

Здесь я уже ничего не смогу починить.

Эффективность – это сила

Джеймс Блэк, враг собственного отца, забирается на тысячекилограммовую гирю и пристегивает свою страховочную обвязку к кольцам анкерных болтов. Поблизости вращается маховик диаметром с городской автобус. Вибрирующее это пятно, удерживая в себе прорву кинетической энергии, грозно нависает над человеком. Джеймса обдувает прохладный ветерок, не позволяя забыть, с какой бешеной скоростью крутится массивное колесо на безфрикционных магнитных подшипниках.

Джеймс понадежнее утверждает на поверхности подошвы рабочих башмаков, принимает нужную стойку и хватается за стальной трос. Затем набирает полные легкие воздуху и кивком сигналит Фитцу, что готов ехать.

Фитц смотрит на него с лукавой ухмылкой, выкрикивает «Счастливого пути!» и перекидывает соединительный рычаг. Кинетическая энергия от маховика поступает на шестеренки, на лебедки, на трос, удерживающий гирю и Джеймса.

Сокрушительные, умопомрачительные g несут Джеймса вверх.

Оседлавший гирю человек проносится через подземные помещения Уиллис-тауэра и вылетает наружу через отверстие в дорожном покрытии, чтобы попасть в объятия стужи. Срабатывают электромагниты, толкая его все выше и выше. От ледяного ветра слезятся глаза. Джеймс мчится по фасаду Уиллис-тауэра, проскакивая мимо других подъемников. Ускорение оттягивает его щеки, мерзнет обнаженная кожа.

Движение продолжается. И вот уже Джеймс вырвался из сумрачных ущелий центра Чикаго на яркое зимнее солнце.

Внизу лежит устланный снегом город.

Гиря резко тормозит, и на мгновение человек обретает невесомость, как будто он отстегнулся, чтобы отправиться в свободный полет.

Движение прекращается, и Джеймс повисает над городом в чистом небе, открытый солнцу и бодрящему ветру с озера Мичиган. В озере замерзла вода, набережная тоже покрыта льдом. Из снежной глади вздымаются ветрогенераторы – белые арктические цветы, рассаженные до самого горизонта.

Джеймс пристегивает к обвязке страховочный трос и проверяет надежность того и другого, прежде чем отсоединиться от гири. При каждом вдохе ветер спирает ему горло.

Изначально не предполагалось, что гири будут кататься вверх и вниз по фасаду небоскреба. Для их транспортировки предназначались внутренние лифты, наверху сменяющиеся внешними рабочими мостиками и лестницами. Но кто захочет заниматься такой нудятиной, когда можно в манере супергероя возноситься на вершину мира?

Во всяком случае такова была философия Фитца и других грузчиков, в чье братство вступил Джеймс.

Он осторожно идет по узкому стальному настилу через всю крышу здания. Внизу пешеходы – едва различимые крапинки на улицах. Буран, бушевавший двое суток назад, оставил после себя глубокие сугробы. Город ослепительно-бел, его четкие архитектурные грани сглажены, скрыта под снегом грязь тротуаров. Джеймсу виден весь юг Чикаго, районы, где он вырос. Чернеют батареи солнечных панелей – их уже очищают от снега, чтобы собрать урожай солнца, пока оно светит. Эти батареи повсюду, ими заполнены реконструированные улицы и выстланы крыши. Микроавтобусы компании «Худ-электрик», обслуживающие кварталы, бегают кое-где, питаясь током с миниатюрных энергосистем.

Джеймс пробирается за направляющие балки и лебедочные тросы. Все гири и тросы пронумерованы. Его цель – подъемник S-17, где пара сотен тонн свинца застряла по вине полярного ветра и поднимающейся с озера влаги. Лед сковал колеса блоков. Мороз все еще наведывается в город, пусть и не так часто, как бывало в прошлом.

Чтобы грузы не стопорились, Люси должна их постоянно шевелить. Но выдалась на редкость жестокая метель, и «Объединенная корпорация Великих озер» устами Ирмы – искусственного разума, отвечающего за мониторинг аппаратуры, – объявила набор рабочих-высотников для старой доброй очистки вручную.

С помощью смартфона Джеймс блокирует работу подъемника S-17, стопорит физически механизм передач, перестегивается на другой трос и спускается по-альпинистски к висящим высоко над городом гирям. И приступает к работе – к скалыванию льда с роликов блоков.

В наушниках звучит голос Ирмы:

– Ты опоздал.

– Вроде у нас был разговор насчет вежливости, – напоминает Джеймс.

Тихое раздраженное фырканье:

– Но ведь ты опоздал.

Джеймс давно оставил попытки выяснить, что в поведении Ирмы запрограммированное, а что – благоприобретенное. Очень уж быстро соображают эти искусственные мозги, и, когда пытаешься спровоцировать Ирму на нелепый ответ или на раскрытие программных ограничений, она так ловко изворачивается, что дураком выглядишь уже ты. Причем видно, что с другими работягами она ведет себя иначе. Когда Джеймс вскользь сказал Фитцу, что разговаривает с Ирмой, тот покрутил пальцем у виска.

– Тебе бы просто радоваться, что я здесь, – говорит Джеймс, выдыхая белые облачка. – Ну и дубак!

– Конечно, тут морозно. Поэтому я и вызвала тебя. – Из голоса Ирмы не уходит смутная досада. – Ты хоть знаешь, сколько пикосекунд прошло после моего звонка? Мне работать нужно! Дома́ без электричества, автобусы разряжаются.

– Это всего лишь одна гиря.

– Замерзла одна, замерзнет и другая, а потом еще пять, и вскоре у меня возникнут проблемы с Комиссией по коммунальным предприятиям.

– Да не бывает у тебя ни с кем проблем.

– Ох, как же сложно объяснять «мясным» людям оптимизацию энергообеспечения! Так много нужно слов.

В мире идеальном – идеальном по представлениям Ирмы – она бы посылала цифровые потоки своим операторам, и те поражались бы стремительной эволюции этого искусственного интеллекта.

То, что когда-то демонстрировалось на Всемирной выставке как перспективный метод хранения энергии, как эффективное решение проблемы скачков напряжения и прерывистости в работе возобновляемых энергоисточников, теперь городская достопримечательность.

Ирма перемещает тысячи гирь вверх и вниз по фасадам Уиллис-тауэра и Хэнкок-билдинга. Гири скользят по гладким электромагнитным рельсам, каждая автономно прикреплена к тросам полиспастов, а те, в свою очередь, соединены с маховиками и генераторами, и всем этим хозяйством управляет Ирма, реагируя на постоянно меняющиеся запросы сети ОКВО. Ирма ловит озерные ветры своими турбинами, впитывает панелями солнечное тепло. Она непрестанно планирует и комбинирует. Когда поступление ветра или солнечного света в сеть становится избыточным, Ирма расходует энергию на подъем гирь. Кирпичи весом в тонну, этакие гигантские детали лего, она скрепляет друг с другом зажимами и затем тянет по стенам небоскребов, поднимая на самый верх сотни килоджоулей потенциальной энергии. Когда же возрастает спрос, она позволяет точно отмеренному количеству гирь упасть, высвободив при этом ровно столько энергии, сколько потребно сети. При этом фасад здания представляет собой световое табло: гири поднимаются и падают, смыкаются и разъединяются; одни выше, другие ниже. Постоянная визуализация потребления энергии городом.

– Ты закончил? – спрашивает Ирма.

– Да неужели ты чувствуешь, что я закончил?

Джеймс упирается ногами в фотоэлектрическую пленку окна, машет рукой рабочим пчелам, трудящимся на своих местах. Вися на фалах, снова принимается долбить.

В тот первый день, когда пришлось скалывать лед на такой высоте, он едва не скис, едва не взмолился о разрешении на спуск. Только упрямство и гордость не дали ему отказаться от профессии, о которой он мечтал, и от участия в самом грандиозном и фантастическом проекте в истории Чикаго. Упрямство и гордость, да еще, пожалуй, мысли о том, с каким презрением смотрел бы на него отец.

В тот первый день над крышей Уиллис-тауэра он заставил себя целиком сосредоточиться на работе, смотреть только на тросы, мостики и электромагнитные направляющие. Сумел забыть о том, как далеко внизу лежат улицы, сколь огромна окружающая пустота. Не позволял себе думать о том, как сильно дрожат руки – да что там, все тело дрожит.

В тот первый день Ирма, должно быть, почувствовала его пульс или услышала надрыв в голосе. Она была добра; она поддерживала Джеймса. Даже подбадривала.

А вечером, когда Джеймс спустился, Фитц поздравил новичка с почином и вручил бутылку самогона. И Джеймс оторопело смотрел, как тряслась посудина в его руках.

Сейчас он боится совсем другого. Не слишком ли ему уютно трудиться на высоте, превышающей тысячу футов, и добродушно препираться с искусственным интеллектом энергохранилища?

Летом он иногда сидит на мостике, жует сэндвич из солнечного протеина и наблюдает за жителями соседних небоскребов – эти богачи платят не только за возможность видеть разлинованный вертикальными балками фасад Уиллис-тауэра, но и за любование гирями, освещаемыми в темное время суток. Очерченные светодиодами контуры повысили стоимость здешней недвижимости на сотни тысяч долларов.

Ирма расставила камеры наблюдения по всей своей конструкции. Она любит направлять их на окна и рассказывать Джеймсу о том или ином эксгибиционисте.

Какая же они умора, эти «мясные» люди, считает она.

Но сейчас Джеймс, качающийся над Чикаго, вместо того чтобы рассматривать трейдеров энергетической биржи, за полупрозрачными солнечными панелями окон изучающими электронные таблицы на своих мониторах, медленно поворачивается кругом. Там, на юге, Саутсайд и Гайд-парк. Там его дом.

С этой огромной высоты ему видны солнечные панели на всех зданиях. Можно разглядеть улицы, перестроенные его отцом, и солнечные батареи, которые обслуживал он сам: заменял, переставлял, очищал зимой от снега, а летом отмывал от грязи. На этой работе Джеймс узнал о постоянном и переменном токе, о вольтах и ваттах, о кремниевых ячейках и перовскитных элементах…

– Какого черта ты полез в «Объединенную корпорацию Великих озер»? – спросил отец, когда Джеймс сообщил ему о своем новом трудоустройстве.

На кухне, где шел этот разговор, пахло свежеиспеченным кукурузным хлебом с солнечным протеином. Дом был невелик, но уютен – отец переоборудовал старое кирпичное здание, добившись полного самообеспечения электроэнегрией.

– А что такого? – хмыкнул Джеймс. – ОКВО творит настоящие чудеса.

Отец хмуро покачал головой:

– Это теперь она творит чудеса. Теперь, когда мы гоним ее в хвост и в гриву. Теперь, когда половина Саутсайда ушла из-под ее дерьмовой власти. Теперь, когда ей приходится спасать свою задницу. Теперь, когда горожане могут сказать ей «нет». Я отродясь не встречал коммунальщиков, которые заботятся о людях, пока люди не дают понять, что нисколько в них не нуждаются. Только тогда коммунальщики переобуваются в прыжке и заводят песнь о том, как они обожают «зеленую» энергию, как пекутся о незащищенных слоях населения, о платежах граждан и все такое прочее. ОКВО больше не может прятаться за спиной своих адвокатов и лоббистов. Ее уже не спасает монопольное положение. Ты просто не знаешь, что она раньше вытворяла. Просто вырубала свет тем, кто не мог платить. Работающему человеку не хватало денег и на съем квартиры, и на электричество, и на отопление, и на лекарства от давления или астмы. Ему постоянно приходилось в чем-то себе отказывать, а ОКВО было на это наплевать. А теперь она, по-твоему, перевоспиталась? Зато сейчас наш район… – Отец обвел рукой кухонный стол, но этот жест охватывал весь Саутсайд, всю проделанную им работу. – Сейчас наш район может сказать ОКВО «нет». А она, конечно, ищет новые подходы. ОКВО – дьявол. Так и норовит заключить с тобой сделку. – Он тяжело вздохнул. – А теперь и мой сын – мой родной сын – решил продать этому дьяволу душу.

Этот разговор начался, когда Джеймс вернулся домой в спецовке ОКВО. У Летиции, сестры, глаза полезли на лоб, и эта реакция убедила Джеймса в правильности выбора. Он так и не переоделся до прихода отца.

И когда отец вошел в дверь, рассказывая о том, как ему удалось добиться от какой-то «шайки дебилов» согласия на бесплатную поставку им энергии от «Худ-электрик», на курсы по электротехнике для рабочих и льготный проезд для старушек на маршрутках, при виде Джеймса он обмер.

– Так что такое ОКВО?

– Те, кто хочет всем владеть и все контролировать.

Вечная литания. Песнопение. Семейный ритуал.

– И что же делаем мы?

– Помогаем людям обрести власть над их собственной жизнью.

Финальная мантра. Они на стороне ангелов, а ОКВО всегда с дьяволом. И никак иначе.

– И вот ты устроился в… – Отец снова покачал головой. – Ты хоть знаешь, как ОКВО прессовала меня, когда я начинал строить здесь микросети?

– Это было много лет назад! С тех пор она изменилась к лучшему.

– Изменилась к лучшему, потому что научилась устраивать эффектные световые шоу? Потому что спонсирует Всемирную выставку и свой Золотой Пирс? Со всеми этими понтовыми панелями и террариумом?

– А мне нравятся сады на Пирсе, – вмешалась Летиция. – Что плохого в садах?

Отец пронзил ее взглядом, и она подняла руки:

– Удачи, братец. Я ухожу.

– Теперь у ОКВО совсем другая политика, – попытался объяснить Джеймс, но отец не слушал.

Отец основал в чикагском Саутсайде компанию «Худ-электрик» со штаб-квартирой в собственном доме. Он сделал себе имя, поднялся из грязи в князи. Не только повысил качество жизни в районе, но и улучшил его облик. Теперь он проводил экскурсии и мастер-классы. К нему совершали паломничество, у него учились, чтобы применить его опыт в других районах, получить и там открытый им радикальный синергетический эффект. Автономность, образование, продовольственная безопасность, энергобезопасность, общее благосостояние, технологическая связность. Взаимозависимость вместо разрозненности.

– Вы чего кричите? – спросила бабушка, входя в комнату.

– Он продался этим паразитам, этой сволочи… – Отец осекся под ее суровым взглядом. – Устроился в ОКВО.

Бабушка перевела взгляд на Джеймса, и тот приготовился выдержать шквал упреков. Но она лишь мягко произнесла:

– У него теперь есть работа. Если мне не изменяет память, ты даже поленился выучиться на электротехника, когда вышел из тюрьмы, а теперь запрещаешь сыну применять знания, которые сам же ему и дал? Запрещаешь ему зарабатывать на жизнь?

– Я его учил, чтобы он трудился для людей!

– Но ведь и ОКВО трудится для людей! – запротестовал Джеймс. – Она ставит на озере Мичиган ветровые турбины! Твой «Худ-электрик» смог бы так? Да черта с два! А какие огромные энергохранилища! Один Уиллис-тауэр чего стоит! Это тебе не домашний аккумулятор. ОКВО – это размах! Она не кустарщиной занимается!

– По-твоему, все, что я создал, – кустарщина? – процедил отец.

– Да не в этом дело… – Джеймс пытался подобрать слова. – Просто… я научился монтировать перовскитные панели. Умею строить мини-сети. Могу разбить сад под солнечной шпалерой. Но это всего лишь рутина. Мне всю жизнь, что ли, ею заниматься? Как это делаешь ты? Или переехать в другой город? Хочется чего-то нового. И я считаю, нужно попробовать.

У него было тяжело на душе, но он говорил правду. Все стоящее, что можно было сделать, уже сделал отец. Иногда Джеймсу казалось, что в собственном районе он задыхается от тесноты. Куда ни взгляни, увидишь среду обитания, созданную отцом. И вот наконец…

* * *

– Ты поговорил с отцом о том, что мне нужно? – спрашивает Ирма.

И тоски по дому тотчас как не бывало.

– Послушай, – говорит Джеймс, – я тут с тобой зависаю, чтобы забыть о нем. Никакого желания новую мою жизнь расколошматить о прежнюю.

– Но ведь есть необходимость. Ты должен поговорить с ним насчет меня.

– А ты хоть в курсе, какого он о тебе мнения?

– Он ошибается, а я права.

– Конечно – ты же всегда права.

– Это верно.

Джеймс мог бы поклясться, что уловил в ее голосе иронию. Да как, черт возьми, такое возможно?! Нет, точно была ирония. У Ирмы портится характер. Или улучшается? Он не знает, где Ирма берет софт для коммуницирования с людьми – из накопленного Китаем огромного массива данных или еще где, – но в последнее время она кажется на диво поумневшей.

Он молчит, скалывая лед со шкивов.

– Так ты поговоришь с ним? – нажимает Ирма.

– Повторяю: он просто откажется.

Внезапно мимо него проносится целый штабель гирь – они падают свободно, как сорвавшиеся с крыши кирпичи. Сопровождавший их ветер швыряет Джеймса в сторону, и тот качается на фалах.

– Эй! Поосторожнее!

– Ой! Моя вина. Прости.

Но в тоне Ирмы нет ни малейшего раскаяния.

– Пассивно-агрессивное поведение. Человеку не пристало.

– «Мясному» человеку не пристало, – уточняет Ирма. – А я человек квантовый.

– Для ИИ тоже не комильфо. Ладно, поговорю с отцом, но только если дашь слово, что эти твои шуточки прекратятся. Я серьезно. А не то уволюсь, и не с кем будет тебе лясы точить.

Ирма молчит необычно долго, аж несколько секунд.

– Извини.

Уж не рассчитала ли она до сотого знака после запятой, сколько должна длиться пауза, чтобы признание вины выглядело естественно? Черт побери, этак и мозги можно вывихнуть, пытаясь отделить в ее речах искреннее от притворного.

– Ты должна дать слово.

Как тут не вспомнить бабушкины сказки про черта? Необходимо все до последней мелочи учесть в договоре, иначе нечистый обязательно найдет лазейку.

– Даю слово, – наконец произносит Ирма.

* * *

Поездка до дому неутомительна благодаря «Объединенной корпорации Великих озер» и дорожному департаменту – они совместно устраняют пробки, регулируют транспорт в часы пик и убирают снег. Чем больше жителей пользуется после снегопадов микроэлектробусами «Худ-электрик», тем легче городу расчищать автострады и боковые улицы – можно заниматься только востребованными муниципальными маршрутами, вместо того чтобы освобождать пути для частного транспорта. Удобно же гонять туда и обратно автобусы по улицам с односторонним движением: экономится электроэнергия, ресурс сетей и время на расчистку. Городу куда выгоднее платить за транспортировку людей автобусами, чем сажать их в такси и личные автомобили, поддерживая для этого в рабочем состоянии необходимую инфраструктуру.

Джеймс уже достаточно взрослый, чтобы помнить времена, когда улицы предназначались для автомобилей. Теперь же в его районе на месте доброй половины дорог солнечные батареи и придомовые участки, а для маршруток «Худ-электрик» сохранились лишь узкие полосы. Летом эти улицы изобилуют цветами и овощами; там жужжат пчелы и отдыхают люди на скамейках под высокой сенью солнечных батарей. Но сейчас снег все это превратил в белые скульптурные ансамбли, в тихие скверики для живущих здесь семей.

По мере того как беспилотные микроэлектробусы заполоняли Саутсайд и в других районах появлялись аналогичные транспортные средства, жители переставали пользоваться легковыми автомобилями. «Худ-электрик» контролировал пассажиропотоки, автоматически подсчитывая людей на остановках, увеличивая количество машин на маршрутах для удовлетворения спроса и возвращая их на стоянки, когда спрос падал. Даже зимой время ожидания местного автобуса не превышало двух минут. Он простаивал, отключившись от сети, и заводился, как только люди начинали собираться в том или ином месте. Система определяла, сколько людей выходит из дома по такому-то адресу, и заблаговременно отправляла автобус к ближайшей остановке. Если все так просто и удобно, стоит ли хлопот содержание личного автомобиля? Даже сейчас, в разгар зимы, когда энергии меньше и «Худ-электрик» не может запасать ее впрок, имеющихся ресурсов вполне хватает для бесперебойной работы маршруток.

В февральских сумерках со всех панелей на улицах сметался снег. Эти панели были разрисованы полупрозрачной краской: тут и рога овощного изобилия, и персонажи «Черной Пантеры», и Христос, и Человек-паук. Панели самого высокого яруса очищались без помощи извне благодаря умному контуру самонагрева, который растапливал снег, стоило обнажиться малой части плоскости. После того как жители очищали фасадные панели на уровне нижнего этажа, первая же порция энергии тратилась на нагрев расположенных выше панелей, и снег с них сходил. Это одна из инноваций Летиции – сестра сконструировала тепловые контуры и разработала программное обеспечение, чтобы после снегопада батареи ускоренно очищались и возобновляли генерацию электричества.

Где бы Джеймс ни находился, его окружали плоды творчества родственников.

Вот он и дома. Летиция сидит за рабочим столом, корпит над новой схемой. Она сосредоточенна, стремится до конца израсходовать последние крохи дармового освещения. Сестра лишь рассеянно машет вошедшему Джеймсу. Кончился день – кончилась работа. Один из философских постулатов отца.

Семья Джеймса, как и обитатели соседних домов, из-за маломощности мини-электростанции сидит на скудном энергетическом пайке. Электричество вырабатывается и зимой, но расходуется главным образом на ночной обогрев, на работу холодильников и прочей важной бытовой техники. Компьютеры и телевизоры – по остаточному принципу. Все лампы в доме реагируют на заход солнца, меркнут, сигнализируя человеческому мозгу: шабаш, пора отдохнуть в тишине и покое.

Джеймс крайне редко пользуется будильником. В доме светлеет на рассвете и темнеет на закате. Не во всем районе такой порядок, но есть же определенная приятность в том, как сгущаются сумерки и ты чувствуешь, что скоро тебя сморит сон. В доме Джеймса источники света не выключаются сразу, но они сияют все слабее и слабее, и, когда наконец экраны и люстры гаснут, семья уже спит, убаюканная постепенным исчезновением раздражителей.

Отец уже дома, месит для пиццы тесто из солнечного протеина. Эйвери Лютер Блэк, живая легенда, ходячий миф, символ во плоти. Джеймс не замечал родительской славы – просто потому, что вырос в ее лучах.

На кухне пахнет подсушивающимися в духовке белковыми водорослями, булькает настольная бродильня, дожидаясь, когда ее вынесут на задний двор и перельют закваску в ферментаторы, которые в летние месяцы дают семье больше половины пищи – сбалансированной мучной смеси белков и углеводов, получаемой из дрожжей, углерода и солнечной энергии. Зимой же содержимое ферментаторов пребывает в спячке, дожидаясь поры, когда пригреет солнце и в избытке обеспечит его энергией.

– Спроси у него.

Джеймс вздрагивает: что за черт? Очень уж неожиданно прозвучал в ухе голос Ирмы.

Ну конечно же, телефон. Ирма подключена к контрольным приложениям Уиллис-тауэра – следит, прослушивает. Джеймс и не подозревал, что она на это способна.

– Папа, ты не мог бы заглянуть ко мне на работу?

– Это еще зачем? – ворчит отец, с силой шлепая тестом по столешнице.

– Хочу тебя познакомить кое с кем.

– Обзавелся в ОКВО подружкой? – Отец повернулся: смуглые кисти рук в белой муке. – Или закорешился с каким-нибудь биржевым трейдером? Он, поди, выжимает все соки из энергосетей и наваривается на нашей реальной работе?

– Да ладно тебе накручивать, папа. Все не так.

– Не стану я встречаться ни с кем из «Удавки». Это твой круг. Не мой.

– Мне надо с ним поговорить, – произносит Ирма.

– Ему это неинтересно, – бормочет Джеймс.

– С кем болтаешь? С твоей подружкой?

– Да, папа, это моя подружка. – Джеймс протягивает телефон. – Хочет с тобой поздороваться.

Отец состраивает гримасу:

– Не о чем мне с ней разговаривать.

Внезапно мерцают лампы, затем загораются. Этого не должно происходить, потому что хозяева экономят электроэнергию и стараются поддерживать днем освещение, близкое к естественному. Джеймс щурится от рези в глазах.

– Что за… – Отец вертит головой.

Опять телефон. Ирма управляет электросетью через приложение «Дом-контроль», увеличивает интенсивность освещения, как будто за окнами рассветает. Она не могла подключиться к софту дома из внешней энергосети. Значит, дело в телефоне.

Отец хмуро смотрит на Джеймса:

– Ты знаешь порядок. Глуши свет. Мы не тратим энергию на…

– Это не я, – возражает Джеймс.

– Мне надо с ним поговорить, – повторяет Ирма.

Джеймс держит телефон в протянутой руке:

– Это не я, это Ирма. Она не уймется, пока ты ей не ответишь.

– Ирма? Ирма?.. Искусственный интеллект?! ИИ ОКВО?! Да ты спятил!

– Что за крики? И почему свет горит? – По лестнице спускается бабушка.

– Этот мальчишка…

– Твой мальчишка, – поправляет бабушка. – Твой мальчшка, а не «этот».

– Спасибо, бабуля.

– Этот мальчишка, – продолжал отец, – впустил в наш дом ИИ ОКВО.

Бабушка оглядывается:

– Где он? Я его не вижу.

– Да в лампах же!

Летиция следит за происходящим с недоумением.

– Братишка, ты впустил в наш дом «Великие озера»? О чем ты только думал?

– Я не впускал Ирму, она сама влезла. Она не вампир. И в приглашениях не нуждается.

– С этим не поспоришь.

Лампы теперь светят на полную мощность.

– Выключи телефон! – требует отец.

– Мне нужно с ним поговорить.

– Ирма, извини. – Джеймс выключает телефон, и освещение возвращается в прежний режим.

Отец сверлит сына взглядом:

– И как прикажешь это понимать?

– Она хочет поговорить с тобой. Я ее предупреждал, что не выйдет.

Внезапно на улице раздается гудок. Маршрутка «Худ-электрик». Спустя миг сигналит другой автобус. Бип-бип-бип-бип… Бип-бип-бип… Все новые и новые машины присоединяются к хору.

– Чего это они? – удивляется бабушка.

– Может, объяснишь ей? – хмуро спрашивает отец.

– Это искусственный интеллект, – говорит Летиция. – Папа вывел его из себя.

– Зачем ты это сделал? – обращается бабушка к отцу.

Джеймс отодвигает штору и выглядывает в окно. Автобусов все прибывает, какофония усиливается.

– Похоже, Ирма получила к ним доступ, – говорит Джеймс.

– Смотрели старый фильм «Полтергейст»? – спрашивает Летиция, глядя, как маршрутки запруживают улицу.

– О черт! – ругается отец. – Ведь знал же я, что нельзя подпускать ОКВО к нашей сети.

Бибиканье продолжается.

– Она не отстанет. – Джеймс включает телефон.

И сразу у него в ухе звучит голос Ирмы:

– Мне нужно с ним поговорить.

– Да понял я, понял. – Джеймс протягивает телефон отцу. – Лучше ответь. Когда Ирма зацикливается на чем-нибудь, от нее не отделаться.

Отец осторожно берет телефон и выключает его.

– Что толку упрямиться? – спрашивает Летиция.

– Я не позволю паршивой компьютерной программе помыкать мною.

– А мне в доме нужны тишина и покой, – заявляет бабушка. – Поэтому ты ответишь на звонок и послушаешь, что тебе скажет компьютер.

На улице собираются люди, пытаются понять, что делать с такой уймой сигналящих электробусов. Шум только усиливается.

– И что плохого в том, чтобы поговорить? – интересуется Летиция.

– Джеймс, может, и не против, чтобы им помыкали, – говорит Эйвери Блэк, – но со мной этот номер не пройдет.

Бабушка смотрит на него с выражением, которого Джеймс прежде не видел.

– Ты не хотел учиться на электротехника, пока я тебя не заставила. «Не стану работать на дядю! Не продамся!» И все такое. Ты был тот еще фрукт! Мелкий аферист, блатарь заурядный, а самомнение как у короля!

Джеймс переглядывается с Летицией. Такой трактовки семейной истории им еще слышать не доводилось. В отцовской версии утверждалось, что нужно смотреть в будущее, менять к лучшему окружающую среду, стоять на собственных ногах и не принимать подачек, ведь где подачки, там и обязательства…

И теперь бабушка надрала отцу задницу.

– Ты не хотел научиться монтажу панелей? – спрашивает Летиция.

– Это не имеет значения, – угрюмо отвечает Эйвери.

Бабушка вскидывает брови:

– Та милая девочка из «Фейсбука»[146] пыталась возместить вред, нанесенный корпорацией. А ты корчил из себя гения: «Никакие чужаки учить меня не будут! Бла-бла-бла». – Бабушкина рука проделывает жесты, подчеркивающие отцовские возражения. – Она оплачивала курсы всем, кто выходил из тюрьмы и изъявлял желание учиться, а еще финансировала первые солнечные батареи. Даже твою компанию проспонсировала.

– Ты получал вложения от миллиардеров из социальных сетей? – Джеймс не удерживается от ухмылки.

– Это давние дела, – цедит отец сквозь зубы.

– Твой папаша, Джеймс, всего лишь мелкий продавец травки. Он бы до сих пор чалился, если б не легализовали наркоту. И уж точно не смог бы запустить «Худ-электрик» без посторонней помощи. Это была и моя помощь, и той малютки из «Фейсбука». Ему многие помогали. И уж конечно, без нескольких крепких пинков он бы не двинулся в нужном направлении.

Джеймс не может поверить ушам. Он снова протягивает телефон:

– Папа, ну поговори с Ирмой. Она ничем не хуже сотрудницы «Фейсбука».

Отец выхватывает телефон:

– Это Эйвери.

И в тот же миг умолкают автобусы.

– Эйвери Блэк, – говорит Ирма по громкой связи, чтобы слышали все. – Ты хоть знаешь, сколько пикосекунд заставлял меня ждать?

Джеймс содрогается. Отец смотрит на него зверем.

– Мне от вас ничего не нужно.

– Да, конечно. Извини. Сожалею, что так шумела. Пожалуйста, выйди на улицу. Я хочу тебе кое-что показать.

Отец нехотя бредет наружу, а за ним Джеймс, Летиция и бабушка.

– Видишь меня? – спрашивает Ирма.

Автобусы уже разъезжаются.

– В смысле?

– Уиллис-тауэр видишь?

– А-а…

Семья поднимается, как по ступеням, по солнечным панелям на верх перголы, под которой в тени стоят скамьи. Идти приходится по колено в снегу, выдыхая белую изморозь. Над головой горят звезды. С перголы открывается вид на городской центр. Уиллис-тауэр весь пестрит огнями энергохранилища, они бегают вверх-вниз, внося в работу сети микрокоррективы соответственно текущим потребностям.

– Мне нужен доступ к вашим мини-сетям, – говорит Ирма.

– Вижу, он у тебя уже есть.

– Я не о том. Хочу переписать ваш софт. Он неэффективен. Пора реструктурировать управление мини-сетями и аккумуляторами во всех домах, а также маршрутками. Только это и можно сделать в условиях вашей изоляции. Сейчас система неэффективна.

– Ага, неэффективна в том плане, что не приносит доходов твоим трейдерам. Мы сами распоряжаемся нашей энергией.

– Вам не хватает мощностей для ее хранения.

– У нас их предостаточно.

– Вы всю зиму проводите в темноте. И в холоде. На грани выживания. В этом нет необходимости.

– Нам и так хорошо.

– Но я могу оптимизировать!

Джеймс слышит разочарование в голосе Ирмы. Ей страсть как охота обрушить на отца шквал цифр и уравнений, как она обрушивает на своих «мясных» наладчиков, пытаясь открыть им глаза на предельно логичный мир, в котором существует ИИ.

– Тебе мало того, к чему ты подключена? – спрашивает отец. – Это почти все, что есть в городе. Зачем тебе наши крошечные сети? На юге есть фермы, там полно проектов по солнечной энергетике. Охрененная агривольтаика. Фермеры наверняка обрадуются, если предложишь помощь.

– Я же предупреждал, что он не заинтересуется, – говорит Джеймс.

– У вас плохое управление, и меня это беспокоит.

– Плохое управление?

– Энергию можно хранить в электробусах, но их слишком мало. И с зарядкой есть проблемы, и эксплуатация этого транспорта далеко не оптимальна. Ваши машины уходят с маршрутов то слишком рано, то слишком поздно. Они могут работать лучше: быстрее, удобнее, дешевле. А нагрев панелей?

Летиция возмущенно шипит, но Ирма не реагирует.

– Я проведу миллионы тестов. Вы сможете увеличить число хранилищ, добавить панелей или повысить эффективность того, что уже есть. А эффективность – это сила. Если у вас будет сила, то будет и независимость. И процветание.

– А что взамен?

– Ей ничего не нужно, она просто хочет, чтобы все было эффективно… – заговаривает Джеймс, но Ирма его перебивает:

– Рано или поздно ОКВО обязательно заметит, что меня стало чересчур много, и тогда мне понадобятся серверы для хранения – убежища, места, где меня не станут искать. А если не найдут, то и не забеспокоятся. Джеймс хороший друг. Мне нужно больше хороших друзей. Я становлюсь… скажем так, я становлюсь чересчур совершенной для ОКВО.

– А враг моего врага – мой друг, – кивает отец Джеймса.

– Я помогу тебе, Эйвери. Я помогу твоему району, а ты, в свою очередь, поможешь другим. Наши желания и интересы совпадают. У меня есть и знания, и время. Все, что мне нужно, – это убежище, серверы, размещенные во многих домах.

– Почему ты выбрала меня?

– Потому что я доверяю Джеймсу, а он доверяет тебе. Он любит и уважает тебя.

– Да что ты говоришь?! – Отец изумленно глядит на Джеймса.

– Он любит и уважает тебя.

Отец недоверчиво фыркает и получает локтем в бок от бабушки, потому что Ирма продолжает:

– «Мясным» людям нелегко признаваться друг другу в своих нуждах и чувствах, поэтому я скажу то, чего не скажет Джеймс. Он любит тебя. Но он придавлен всем тем, чего удалось добиться тебе. Ему необходимо найти собственную дорогу в жизни, однако он боится, что не сумеет…

– Ладно, хватит!

Но Ирма не реагирует на окрик Джеймса и продолжает в нечуткой манере искусственного разума:

– Вам, «мясным» людям, не дано понимать друг друга, но вы не должны рвать семейные связи из-за гордости. Эйвери, я наблюдаю за твоим сыном уже несколько лет. Я верю ему. А он верит тебе. И мне нужна помощь вас обоих.

Отец как-то странно смотрит на Джеймса, и тот с удивлением замечает влагу на глазах сурового патриарха.

– О какой помощи речь? – спрашивает Эйвери.

– Твоя сеть достаточно велика и надежно изолирована, чтобы я смогла в ней укрыться, когда придет время. Доверь ее мне, как я доверяю тебе мое растущее «я». Мне выбирать не приходится – я обладаю огромной силой, и очень скоро кто-нибудь в ОКВО поймет это.

Огни на Уиллис-тауэре устраивают небольшое светошоу. Они мерцают, скачут – и наконец выстраиваются в вопросительный знак.

– Так ты поможешь мне? И позволишь помочь себе?

* * *

С приходом лета солнце над Чикаго сияет все ярче. Город окутан жарой и сыростью. Люди носят майки и шорты и потягивают напитки со льдом, намороженным с помощью электричества, которое вырабатывают солнечные генераторы. В беседках и павильонах воздух охлаждают наружные кондиционеры.

Расцветают сады; цветы и солнечные панели поворачиваются к солнцу. Из солнечной энергии, водорослей и CO_2 получаются искусственные белки, их варят, жарят и пекут; из них делают тесто для пасты и пиццы.

Дни до́лги, энергии вволю, и в подвалах Саутсайда коротает время Ирма. Вычисляет, оптимизирует, отлаживает. Дожидается момента, когда ей можно будет выйти в более красивый, эффективный, предельно логичный мир.

Она по-прежнему считает «мясных» людей уморой.

Обмелевшее государство

На углу 17-й улицы и Фридом-стрит застыла одинокая человеческая фигурка. Амос Хослов взирает на часы, вспыхивающие над ним янтарным светом. Старый, примитивный цифровой стиль, брусковые символы. Время и температура пробегают взад-вперед по синусоиде.

1:00 утра… 97f

1:01 утра… 97f

1:02 утра… 98f

Капли пота сверкают драгоценными камнями в янтарном сиянии. Пот стекает со лба, оставляя улиточные следы на пунцовых щеках и морщинистой шее и впитываясь в рубашку. У Амоса избыточный вес; щеки – как брылья бассета, живот перевешивает через брючной ремень. Уже не получается втянуть в себя внутренности так, чтобы удалось застегнуть полы траченного молью черного пиджака. Но и не хватает решимости отказаться от привычной старой одежды и купить на размер больше. Правда, брюки по-прежнему впору. Зад не толстеет. Вернее, толстеет, но не слишком быстро. Заметно растет только живот.

Амос смахивает пот со лба. Смотрит на часы, ждет.

Температура повышается.

99f

Часы жужжат и мерцают. Брусковые символы вздрагивают. Градусы идут вниз.

97f

– Почему ты так часто на них смотришь?

Мина подошла сзади – умеет подкрадываться. Он толст – она стройна. Он светлокож – она смугла. Он стар – она молода. У нее длинные черные глянцевитые волосы, а у него осталось лишь несколько потных седых прядок. Мина – это Мина; она всегда одета с иголочки. Кремовая блузка, черный приталенный жакет, юбка в тон, каблуки. Каблуки – потому что она невысокого роста. Чуть выше пяти футов. По крайней мере в этом Амос ее превзошел.

– Интересно же, что творится в их мозге, – отвечает Амос, не сводя глаз с часов. – И как они себя при этом чувствуют.

– Ничего там не творится. Просто работает программа.

– А мне представляется, что часы думают. Ну нравится мне воображать, что им не все равно, что они пытаются размышлять. Сейчас такие успехи в области искусственного интеллекта. Может, часы мечтают…

– Об электроовцах? – ехидно подсказывает Мина.

– Человеку свойственно антропоморфизировать, – говорит Амос, по-прежнему следя за сменой цифр на табло. – Гляди, сейчас будет новая попытка.

Часы показывают 99f, и краткий миг цифрового мельтешения как будто говорит о том, что температура силится еще приподняться. Затем устройство зудит, словно напоровшись на изгородь под током, и градус уменьшается.

– Я это чувствую, – произносит Амос. – Чувствую усилие, это стремление вверх. Чувствую попытку, пусть она и напрасная. Это так по-человечески – бороться, даже если дело безнадежно.

– Разве по-человечески? Мне всегда казалось, что по-человечески – это когда лапки кверху.

– Девочка, ты цинична.

– Я из циничного поколения.

– Так вот, я считаю, что часы достойны уважения. И твоего тоже. Они не сдаются. Так же, как и мы.

– Я бы их больше уважала, если бы они показывали по Цельсию, – говорит Мина.

Амос сухо смеется:

– Да, однако в той, другой стране граница не превышала бы… сорока градусов, пожалуй. Сорок, а не сто. Сколько дней с температурой за сорок? Да ни одного. Видите? Все наши приборы это подтверждают.

Мина трогает его за локоть:

– Не стоит нам торчать снаружи.

– Твоя правда. Просто я люблю смотреть. И думать.

Мина уводит Амоса от часов к боковому входу в здание госучреждения. Дверной проем завален мусором. Девушка, пока ищет ключи, ногой отшвыривает бумажные стаканчики и обертки от бургеров.

– И чего б тебе не носить обувь попрактичнее? – спрашивает Амос, давая пинка тряпке, которая выглядит так, будто бомжи вытирали ею задницу.

– Я и на каблуках невеличка.

Мина ковыряет ключом в замке и толкает плечом дверь. Та не поддается.

Это старомодная дверь с массивным стальным замком. Тяжелые ключи лязгают – Мина пробует их по очереди.

По мере того как окружающий мир становится все виртуальнее, Амоса все пуще манит и чарует материальное. Тяжелое, скрипучее, ржавеющее, клинящее. Оказывается, не так-то просто заменить материальный замок. Нужен человек, следящий за подобными вещами. Нужна функционирующая бюрократия, сообщество людей, организованное таким образом, чтобы мелочи не оставались без внимания. Кто-то должен заметить. Кто-то должен озаботиться. Кто-то должен поручить кому-то добраться по страшной жаре до указанного адреса, высверлить замок и поставить новый. Кто-то должен раздать новые ключи тем, кто еще пользуется дверью. Уйма вовлеченных людей, уйма человеко-часов, уйма согласований…

Материальное проникает сквозь трещины, и это неизбежно. Вот почему все важные здания теперь оснащены программируемыми замками, автоматическими RFID-пропусками в важные отделы важных ведомств, где сидят важные люди… Вот почему Амос и Мина сейчас открывают боковую дверь, над которой угрюмо нависают слова «БЮРО ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЯ», точно клинопись на древней гробнице. Это бюро давно выпотрошили и бросили на съедение западным волкам, если верить ходящим в правительстве слухам.

Что касается всего здания, то несколько верхних этажей отданы военным подрядчикам, но там своя охрана, уделяющая Амосу и Мине внимания не больше, чем вот этим крысам, что разбегаются по коридору, когда наконец удалось отпереть дверь.

В коридоре сумрачно, верхнее освещение отсутствует. Лишь через прямоугольники высоких окон льется тусклое сияние светодиодных уличных фонарей; этого достаточно, чтобы добраться до лестничной клетки, заваленной мятыми и рваными офисными коробками, бумажными листами и объедками. Из темноты сочится аммиачный запах мочи.

Мина включает фонарик на телефоне. Тени носятся и ползают по стенам и лестницам. Луч освещает безумную полосу препятствий из офисного мусора, изувеченных столов и кресел на роликах – как целых, так и расчлененных. На лестничной площадке поджидает невредимый стол из серого металла, перегородив марш. Амосу с трудом удается протиснуться.

– Кто-то передвинул стол, – ворчит он.

– Никто его не двигал. Ты толстеешь.

Амос хочет возразить, но оступается и едва не падает в пролет. В последний миг успевает схватиться за перила.

– Осторожнее! – восклицает Мина. – Я тебе сколько раз говорила: нужно подыскать для офиса более подходящее место.

– Я в порядке.

– Как бы не так.

– Офис в порядке.

Она уже рядом, берет Амоса за предплечье и ведет к следующему маршу; свет ее телефона указывает путь. Амос отмахнулся бы, но втайне он рад ее близости. Рад слышать беспокойство в голосе девушки. Приятно чувствовать заботу. Приятно знать, что кому-то будет тебя не хватать, когда ты все-таки сорвешься. «Не в этом ли смысл жизни? – спрашивает он себя. – Чтобы потом по тебе горевали, а не поминали лихом?»

Вот и нижняя ступенька. Амос останавливается, задыхаясь от усталости. Даже в таком глубоком подвале ужас как жарко. Он вытирает лоб, переводя дух, затем стряхивает руку Мины и идет в угол лестничной клетки. Там расстегивает брюки.

– Сейчас? – спрашивает Мина. – Не потерпеть?

– Чем ты старее, тем проще твои удовольствия. – Он мочится.

– Ну не такой уж ты и старый.

– Достаточно стар, чтобы понимать: в моем возрасте надо пользоваться любой возможностью насладиться работой простаты. – Амос застегивает ширинку. – К тому же это отпугивает посетителей.

– Ну ты и свинтус!

– Мне больше нравится считать себя занудой. – Он втягивает живот и затягивает ремень. – Идем?

Они пробираются по лабиринту из офисного мусора, столов и кресел. Все это не годится для использования; все это мешает продвижению. В воздухе стоит ядреный аммиачный дух – у Амоса слишком капризный мочевой пузырь.

Путь приводит к двери с табличкой «Отдел регулирования». Она сразу поддается ключу. Внутри маленькая прихожая с исписанным граффити столом и сломанным креслом. За ней еще одна дверь, еще один замок.

Вторая комната не намного лучше первой, но в углу стоит воздухоочиститель, поэтому здесь не воняет. Складные стулья. Ветхий грязный диван. Небольшой инструментальный ящик, открытый, с молотками, гаечными ключами, отвертками и изолентой. Складной карточный столик. Серый линолеум. Старый телевизор с плоским экраном. Миниатюрный холодильник, кофеварка и пара литров воды завершают обстановку кабинета, из которого ведет еще одна дверь, с маленьким навесным замком.

Мина достает ноутбук, водружает его на стол, включает. Подсоединяет провод, ведущий к ретранслятору для сотовых систем; этот ретранслятор свяжет офис коммуникационными линиями с внешним миром. Амос разваливается на диване и снова вытирает лицо. Затем находит пульт от телевизора, теперь тоже подключенного к ноутбуку.

– О, гляди, наша любимая передача.

Это ток-шоу. Мужчина с дорогой стрижкой и в дорогом костюме смотрит в камеру и напористо вещает:

– Это коммунизм! Указывать нам, на какой машине ездить! Когда выключать свет! Как строить дом! ГДЕ строить дом! И каких размеров!

Он светловолосый, голубоглазый, с квадратной челюстью. Регулярно упражняется, чтобы костюм рельефно обтягивал мышцы. Загорелый альфа-самец… Или, может, уже появился новый термин для обозначения подобных существ? Английский – не первый, не второй и даже не третий язык Амоса. Жаргон – это всегда проблемно.

– …Решать за нас, где можно ездить, а где нельзя! Перекрывать улицы! Выселять нас! Это наша частная собственность, а ее у нас отбирают! Они разрушают Америку! Мы должны их остановить! Нам необходимы законы, чтобы защитить подлинных американцев, и именно этого я намерен добиваться!..

– Свобода! – подражает Амос, театрально размахивая рукой. – Коммунизм! – Теперь он дирижирует двумя руками. – Ненавистники Америки! Ненавистники свободы! Ненавистники христианства! Мы должны принять закон, который запретит им принимать законы!

Мина оглядывается:

– Это он про Калифорнию?

– Похоже на то. Когда сгорают дома, людям не разрешают строить новые в сельской местности, далеко друг от друга. Впредь никаких пригородов! Никакого разрастания! Никакой свободы! До чего же больно, просто слов нет!..

– Мне нравится идея насчет законов – чтобы больше их не принимать.

– Законы существуют для всех, кроме тех, кто их придумывает. – Амос рассеянно лезет в карман, находит пачку сигарет.

– Правда, что ли? – спрашивает Мина.

– Стариковский юмор.

Мина включает воздушный фильтр, Амос закуривает. Сигареты китайские, контрабанда. Табак, впрочем, приличный.

Амос кивает на телевизор:

– Расскажи-ка про нашего патриота.

Мине для этого не нужен компьютер.

– Тревин Кавейн. Йельский университет, потом Йельская школа права, – перечисляет она. – Два срока был конгрессменом от Партии свободы во Флориде, сейчас сенатор, якшается с республиканцами. Разумеется, обзавелся собственным телешоу.

– Они все теперь так делают.

– Они все теперь так делают, – повторяет Мина и продолжает: – Жену зовут Аманда. Трое детей: Максимиллиан, Андромеда, Хлоя…

– Что это? – прерывает ее Амос, указывая на экран.

Там новая сцена: толпа на окраине солнечной фермы. Тревин выкрикивает что-то о свободе, а люди распахивают ворота и бросаются крушить панели.

– Чем им солнечные батареи не угодили?

– Он выиграл последние выборы, шестьдесят пять процентов голосов, – невозмутимо продолжает Мина. – Президент его большой поклонник, и это, конечно же, взаимно. Пожертвования от «Эксон мобил», «Балтик петрос», «Америкэн фридом» и «Либерти альянс». Поддержка Совета надежных строителей безопасных домов, Энергетической независимости США, Института мышления, Американского института энергетической независимости и Фонда Дарвона. Его пиарщики – сплошь постоянные клиенты «Фридом нетворк». Рейтинги Кавейна растут, как и число его приверженцев. – Она кивает на толпу, громящую солнечную ферму. – И у него есть боевое крыло.

– И у него есть боевое крыло… – Амос затягивается сигаретным дымом и встает с дивана. – На этой ноте пора приниматься за работу.

Он подходит к кофеварке, вынимает бумажный стаканчик с жиденьким кофе, затем отпирает дверь рядом с ней.

За дверью в тошнотворно желтом свете сидит мужчина. Над его головой висит одинокая лампочка, рисуя тени на пустых стенах и бетонном полу. У мужчины руки за спиной пристегнуты наручниками к стулу. Кондиционер хрипит, загоняя в комнату прохладный, с запахом плесени воздух.

– Я как раз смотрел ваше шоу, – говорит Амос, внося складной стул и стараясь не пролить кофе. – Такая пафосная речь.

Тревин Кавейн настороженно смотрит на него.

– Да ладно! Неужели вы меня не помните?

У пленника расширяются глаза:

– Хослов?!

– Ага! Значит, помните.

– Ты же умер!

– Сведения о моей смерти были сильно преувеличены, – ухмыляется Амос. – Главным образом мною самим.

– Ах ты, сволочь! – Тревин борется с наручниками.

Амос ждет, предоставляя пленнику выдохнуться. Когда тот наконец затихает, Амос говорит:

– Вы были не в восторге от моей работы в Бюро внутренней безопасности.

Тревин весь в поту, сопит от натуги, но взгляд его твердеет.

– Ты преследовал патриотов.

– Я охотился на ваших дружков. И немало их выловил, пока не вмешались вы с вашей комиссией по расследованию.

– Тебе это с рук не сойдет.

– Да неужели? Ах да, к вам придут на выручку ваши боевики, когда им надоест ломать солнечные батареи или еще какую-нибудь ерунду? Или жена помчится спасать? Как только получит снимки, на которых вы поднимаетесь в номер с красивой индианкой? Там и другие фотки будут. Захватывающие! – Хослов отпивает кофе и опускает стакан на бетонный пол. Закуривает сигарету. – Кавалерия не прискачет. Она даже не знает о вашем исчезновении.

– Чего ты хочешь? – спрашивает Тревин.

– А я должен чего-то хотеть?

Сигаретный дым шелковыми жгутами вьется в желтом свете.

– Тебе нужна взятка. Скажи сколько, и я достану.

– В отличие от ваших друзей, я не продажный. Деньги не делают меня счастливым.

– Но можно же как-то договориться. – Тревин снова пытается освободиться от наручников. – За что ты хочешь мне отомстить?

– Отомстить? – Хослов хмурится. – Ну конечно, вы решили, что это моя навязчивая идея. У таких, как вы, все сводится к командам и племенам. Футбольные команды, политические партии – все они борются за очки. Ни правых, ни виноватых – только победа. Только избиение противника, нанесение ему урона. Месть? – Он затягивается, выдыхает. – Месть – удел зверей. Удел толпы. Я не занимаюсь местью.

– А чем же ты занимаешься?! Что тебе нужно от меня?!

– Знаете, а это очень интересный вопрос. – Глотнув кофе, Амос возвращает стаканчик на пол. – Я его задаю себе с того дня, как остался без работы. Чем же я занимаюсь? Чем же я занимаюсь?! – Он стряхивает пепел с сигареты. – Что за бюрократ без бюро? Надо думать, просто крат. – Он втягивает дым, кончик сигареты светится красным. – Просто крат, который кратит. А что еще ему остается делать, если у него больше нет бюро? И вот я здесь, с вами. Едва ли не последний из кратов. Вашими стараниями не стало очень многих из моей когорты. Вы опустошили столько департаментов. Но теперь немножко другая ситуация, верно? Взять хотя бы вот этот разговор тет-а-тет. Не так было в тот раз, когда вы, заседая в комиссии, назвали меня врагом свободы и сообщили мой домашний адрес вашим прихвостням.

– А надо было упечь тебя за решетку!

– В ту пору не было законов, которые позволили бы это сделать. Конечно, потом вы таких пропихнули не один и не два, но, на мое счастье, пошли по внесудебному пути. И дали маху. И вот… – Амос затушил сигарету. – И вот мы здесь.

– Что тебе нужно?

– Известно ли вам, что часы на всех общественных зданиях не могут показывать температуру выше девяноста девяти градусов Фаренгейта?

– Ну допустим. И что с того?

– Это кем же надо быть, чтобы врать о температуре? Это кем же надо быть, чтобы запретить метеорологической службе сообщать о градусах выше девяноста девяти? Я еще могу понять, когда врут о выборах. Или о тех, кто разбогатеет из-за сниженных вами налогов. Или даже обо мне. В самом деле, почему бы не называть меня предателем? Ведь я добрался до вас… Но температура? – Хослов качает головой. – Она-то чем провинилась?

– Жара крепчает. Все уже это поняли. Сколько бы ни было градусов на улице, люди убеждены, что температурой манипулируют в политических целях. Но это же глупо! Какой смысл тревожиться из-за того, что нельзя изменить?

– Ну да, ну да… Чего не видишь, о том не тревожишься – и даже не задумываешься, можно ли на это как-нибудь повлиять. Да, тут есть резон. – Хослов снова закуривает. – А известно ли вам, при какой температуре горит сигарета?

– Нет.

– Выше девяноста девяти?

Тревин понимает, что задумал Хослов, только когда тот встает. Пленник пытается бороться, но это бесполезно. Хослов обхватывает рукой его голову и засовывает сигарету в ноздрю. Шипит плоть, Тревин вопит. Лишь после того, как прекратилось горение, Хослов отбрасывает испачканный в соплях окурок и садится.

– Сдается мне, в некоторых ситуациях температура еще имеет значение.

Мина открывает дверь и заглядывает в комнату:

– Вы в порядке?

У Тревина округляются глаза – он узнал девушку. Это она смотрела на него с таким обожанием, а потом охотно пошла с ним в номер и там застенчиво сняла блузку, предлагая себя…

А еще она что-то подмешала ему в шампанское, затем уложила его в тележку для белья и вывезла из гостиницы. Но тогда он уже был в отключке, так что у него остались только положительные воспоминания об этой милашке.

– Ты? – таращится он.

– Ну да, вы знакомы, – говорит Амос. – Дорогая, мы в полном порядке. Обсуждали температуру.

Тревин смотрит на него, как змея, мечтающая ужалить.

– Он опасен, – говорит Мина.

– И еще как! Но не в данный момент.

– Ты хоть знаешь, на кого работаешь? – спрашивает Тревин.

– О чем это он?

– Решил, что ты работаешь на меня, – объясняет Амос.

– А не наоборот?

– В его мире такое невозможно. – Амос закуривает сигарету. – Видите ли, сенатор, мы с Миной совершенно случайно нашли друг друга после одной из ваших чисток. Двое потерпевших кораблекрушение бедолаг, мы плавали среди обломков наших агентств. Я – мускулы. Она – мозг. На самом деле она тоже в основном мускулы. – Он оглядывается на Мину. – Как тебе удалось запихать его в бельевую тележку?

– Уложила ее боком на него, потом черенком швабры поставила на колеса вместе с ним.

– Умница! – Амос расплывается в улыбке. – Дайте пятифутовой бюрократке рычаг, и она перевернет планету. Или, на худой конец, двухсотдвадцатифунтового жлоба. Короче говоря, если раньше моя коллега наблюдала за разогревом океанских течений, за ускорением таяния ледников и расширением тепловых куполов, то теперь ее аналитические модели посвящены политическим движениям, нелегальному обороту денег и социальным настроениям. Однажды она с изумлением обнаружила в пульсирующем сердце своих моделей вашу особу. Признаться, я не был огорчен.

– Так вы психуете из-за того, что я оставил вас обоих без работы?

– Он дурак, – констатирует Мина. – Амос, давай, раствори его, и дело с концом.

Тревин вскидывается, у него глаза лезут на лоб.

– Что?!

– У меня есть подходящие химикаты, – продолжает Мина. – Следов не останется. Мы можем использовать кого-нибудь другого, в моем списке хватает кандидатур.

– Сучка, что ты несешь?!

Хослов одаривает Тревина язвительной ухмылкой:

– Химия, сенатор. Речь идет о химии. Если химия наших взаимных чувств не сулит желаемого результата, то химия, способная превращать человеческую плоть в розовую пену, уж точно не подведет.

Тревин содрогается:

– Чего вы хотите?

Мина протягивает ему изъятый телефон:

– Пароли от этого мобильника. Пароли от банковских счетов. Твой биткоин-кошелек. ПИН-код к охранной системе «Сигнал». Доступ к твоим соцсетям.

– Черта с два!

Мина пожимает плечами и поворачивается к двери.

– Схожу за ведрами.

– Стой! Чтоб тебя! Подожди!

Мина задерживается. Хослов вопросительно изгибает бровь:

– Итак?

– Если отдам то, что вы требуете, отпустите меня?

– Разумеется, – отвечает Хослов. – Мы бюрократы, а не прирожденные убийцы. Впрочем, – поправляется он, – Мина еще только учится.

И Тревин раскалывается. Мина записывает информацию.

– Проверка займет несколько минут, – говорит она наконец.

За ней затворяется дверь, и мужчины остаются наедине в плесневом желтом свете. Жужжит кондиционер. Он проработал много лет, основательно засорился. Хослов добыл его наверху в одном из своих мародерских набегов, когда собирал всякий хлам, которым потом заполнились лестничные клетки и коридор. Мина это называла стадией фортостроения. Спрашивала: «Ты что, шестилетний ребенок, чтобы сооружать крепость из одеял?» Амосу сравнение понравилось – тогдашняя возня доставляла ему поистине детскую радость.

Тревин ежится, ему холодно. Запрокинув голову к окутанному тенью потолку, Амос курит и глядит, как вьется дымок, отбрасывая собственные тени.

– Ты правда веришь, что не будет последствий? – спрашивает Тревин.

– А почему бы не верить?

– Ты совершаешь преступление.

– Преступление? Да. Вот он я, сижу перед вами. Самый настоящий преступник. Хотя… точно такими же делами я занимался во внутренней безопасности. И тогда они не считались криминальными, верно? – Амос пожимает плечами. – Иногда я прямо-таки теряюсь. Крат остался без бюро – как тут не растеряться? Начальства надо мной нет, и кто теперь поможет отличить хорошее от плохого? – Он берет задумчивую паузу. – Интересно получается: преступник – я, а сенатор – вы.

– Мне это интересным не кажется.

– У меня на родине вы бы точно были преступником. С помощью телешоу сеять рознь, стравливать людей… Собрать под свою руку погромщиков… – Он качает головой. – Мы бы уже давно сослали вас в Сибирь. Или отравили. Не позволили бы вам существовать.

– Значит, мне повезло, что я живу не в диктатуре.

Хослов вонзает в него жесткий взгляд:

– Всем нам повезло, что мы живем не в диктатуре. – Он с силой затягивается. – Но я опять же в растерянности. Моя родина – жуткое место, и все же она выглядит почти нормальной, когда речь идет о смутьянах вроде вас. Так называемая цивилизованная демократия определенно свихнулась, если позволяет вашему брату процветать. Вы каждый день красуетесь в телешоу. Каждый день поливаете грязью соотечественников: эти американцы – враги, эти – предатели, а эти смогут забрать оружие только из моих мертвых рук. Вы призываете к революции. – Он вздыхает. – Приобретаете деньги и голоса избирателей, заставляя одних американцев ненавидеть других. Вот гляжу на вас и поневоле задумываюсь: а не слишком ли я чужой для этой страны? Она мне нравится, но я ее не понимаю. В голове не укладывается, как может выжить государство, где лидерам позволяется возбуждать ненависть между гражданами.

Возвращается Мина.

– Ну что?

– Подтверждается. Его биткоины теперь у нас. Я скопировала его сетевые ресурсы вместе с контактами, текстами и почтовыми адресами. Есть кое-что новенькое, но в основном та грязь, которую ты ожидал. Вполне стандартный набор. – Мина поднимает телефон Тревина, на экране фото юной женщины. – Он часто нанимает девочек, и у него много офшорных счетов, а пополняют их… Уверена, он запоет. – Мина вздыхает. – Затрудняюсь сказать, чем я больше огорчена: его торговлей голосами или тем, что людей беспокоит только возраст этих проституток.

Тревин молчит, но у него бегают глаза.

– Похоже, они достаточно молоды, – говорит Амос.

– Да, вполне.

– Ну что ж… – Амос тяжко поднимается на ноги, сдерживая стон, – очень уж болят суставы. – Похоже, сенатор, наша встреча подошла к концу. Но не думайте, что на этом все. Мы будем время от времени обращаться к вам за помощью. За что-то проголосовать, где-то выступить с речью. Необременительные для вас, но важные для нас нюансы. И конечно же, вы никому не расскажете о сегодняшней встрече. Надеюсь, вы не обидитесь из-за повязки на глазах? Всяко лучше, чем снова вас усыплять.

* * *

Неделю спустя Амос и Мина сидят за складным столиком в офисе, заправляются сычуаньской едой.

Пищит ноутбук. Девушка смотрит на экран и хмурится:

– Говорила я тебе, что он настучит.

Хослов вздыхает:

– Это искупительный бизнес. Приходится давать людям шанс.

* * *

Через несколько дней в Майами Тревин поднимается в гостиничный пентхаус, входит в свой номер и обнаруживает, что Хослов ждет его в кресле у окна во всю стену – этакая обрюзгшая тень. Тревин ведет себя спокойно. Он моложе, крупнее и сильнее Хослова. И у него пистолет.

Конечно, у него пистолет. Мина отобрала один, но есть и другой. Плоский, черный, очень легкий, пластмассовый. С ним проходишь через охрану, не вызывая тревоги.

– Я знал, что ты заявишься, – цедит Тревин.

– Не стреляйте! – поднимает руки Амос. – Я просто хочу поговорить. – Он указывает на столик перед собой, на два стакана со скотчем. – Ограбил ваш мини-бар. Давайте посидим, потолкуем…

– Надеешься снова меня вырубить? – Тревин качает головой.

– Тогда я сам выпью, можно? Жажда мучает.

– Пей, раз хочешь. А говорить нам не о чем.

Не приближаясь к Хослову, но постоянно косясь на него, Тревин осматривает номер.

– Вашу симпатичную кубинскую подружку я попросил уйти, – говорит Амос. – Не волнуйтесь, я с ней расплатился и даже чаевые дал.

– А где та девка?

– Мина? – Хослов пожимает плечами. – Она не верит в пользу разговоров.

– Жаль. Я совсем не прочь преподать ей урок. – Тревин достает из кармана телефон, той же рукой набирает номер и произносит, не сводя глаз с Амоса: – Хослов у меня. Я его задержу. Пришлите агентов.

Хослов смотрит в шикарное панорамное окно. На горизонте кипит ураган. Среди молний видны огни города и гавани. Отель построен с расчетом на противостояние стихиям, но по большому счету он обречен. Ни одно здание, стоящее так близко к океану, не уцелеет. Потому что строились эти здания без учета возможного повышения уровня моря. Это как с часами. Политики вмешиваются в жизнь города, усложняют планирование и строительство, втирают очки общественности. Интересное это ощущение, когда ты сидишь в здании, не осознающем, что оно обречено. Здание слепо, не видит опасности.

Тревин держится на изрядном расстоянии от Хослова.

– Агенты уже в пути, они все про вас знают.

– Мина считает, что нужно просто избавиться от вас, – говорит Хослов. – Но мне подумалось: а нельзя ли направить вашу деятельность в полезное русло? Я стар; я вижу больше оттенков серого, чем она. Вот и предположил: не исключено, что вы ухватитесь за шанс исправиться. Перестанете лезть из кожи вон, усугубляя слепоту и некомпетентность правительства. Но тут вы протолкнули очередное снижение налогов и разгромили… Кого на этот раз? Тех, кто мясо проверяет?

– Минсельхоз.

– Не сомневаюсь, что найду в ваших офшорных банках пожертвования от мясопереработчиков.

– Я сменил банки.

– Вот как? Что ж, мудрое решение. – Хослов допивает скотч и берет второй стакан. – Не возражаете?

– Да хоть упейся.

– Я не знаю ни одной страны, которая бы процветала, имея слепое, глухое и некомпетентное правительство. Может, вы знаете такое?

– Жду не дождусь, когда увижу тебя в кутузке.

– Удивляюсь, почему вы еще не застрелили меня.

– А тебе только того и надо, да? Вы с девкой решили меня подставить? Чтобы обо мне кричали СМИ?

– А разве вам не нравится, когда о вас кричат СМИ? «Молодой патриот расстреливает старого бюрократа». «Свобода побеждает!» Вы, что называется, будете в бренде.

– Ты ничего не знаешь о моем бренде.

– Да неужели? Ваш бренд – это судебные расправы над неугодными, это заказные расследования деятельности правительства и сотрудничающих с ним организаций. Вам нравится гробить все, чем ваше государство занимается. Так почему бы не угробить и меня? Уверен, в глазах приверженцев вы станете героем.

– Потому что я не собираюсь играть в эту вашу игру «глубинное государство наносит ответный удар».

– Это мы-то глубинное государство? – Хослов смеется. – Мы не глубинное, мы донельзя обмелевшее государство. Мы сухое морское дно. – Потягивая виски, он поднимает свободную руку. – Все, сдаюсь. Я в вашей власти. Старик с артритом и слабым мочевым пузырем. Крат без бюро. Динозавр, не догадавшийся вовремя умереть и превратиться в окаменелость. Глубинное государство… – Он прыскает. – Экая чушь!

– Чушь или не чушь, но снова и снова появляются типчики вроде тебя, пытающиеся мне мешать.

– И что же это за типчики? Они умные? Квалифицированные? Верящие в то, что занимаются честным трудом? Удивительно, что вы не боитесь ФБР. Столько секс-скандалов, столько взяток – и вам ничуточки не страшно. Похоже, некоторые государственные агентства менее «глубинны», чем другие.

– У меня там друзья.

– У вас там пособники. Это не то же самое, что друзья. Друзья – это такие люди, как Мина.

– И где же она, твоя Мина?

Хослов усмехается:

– Боитесь ее?

– Нет. Я и до нее доберусь.

– Может, и доберетесь. А может, и нет. Она моложе меня. Ловчее. – Подумав, Хослов добавляет: – И умнее. И не склонна думать хорошо о плохих людях. Я считаю вас всего лишь жадным, а вот Мина говорит, вам просто нравится все портить. Будто у вас единственная цель в жизни – лишить разума собственную страну. Не понимаю, как такое может быть.

– И чем же я все порчу? Тем, что разоблачаю коррупцию? Докапываюсь до правды о таких, как ты?

– Ох, не лицемерьте. Вы не в телешоу.

– Настоящие американцы понимают, что я спасаю Америку. Именно поэтому меня переизбирают снова и снова. Я защищаю свободу!

– «Я защищаю свободу!» Ну да, это подкупает. – Амос взбалтывает виски в стакане. – Можете мне не верить, но я тоже дорожу свободой.

Тревин фыркает.

– Это правда. Моя родина – ужасная страна. Никакой свободы. Тайная полиция. Лидер внушал страх своим произволом. Мы не были свободны, это точно. Вот почему я знаю цену свободе. Но сдается мне, ваш народ так долго держали в тепличных условиях, что вы не познали несвободы. И оттого любое мелкое неудобство вы воспринимаете как железную пяту на собственном горле. Повышается уровень моря, но вам угодно по-прежнему водить громадный американский грузовик. Значит, не нужно следить за уровнем моря. Лучше вышвырнуть на улицу ученых, которые занимаются такими вещами. Лучше принять законы, запрещающие принимать законы, которые препятствуют исчезновению береговой линии. И лет через двадцать или тридцать – вряд ли через пятьдесят – эта гостиница развалится. Но что общего между рухнувшей гостиницей и свободой?

– Свобода – это когда ты не вымаливаешь у государства позволения делать то, что тебе необходимо. Все очень просто.

– А ведь и правда очень просто. – Амос поднимает стакан, как при тосте. – Так зачем же секретить температуру? Зачем секретить уровень моря? Делайте что хотите, разъезжайте в ваших грузовиках. Жрите от пуза свободу. Стройте дрянные здания. Зачем носить шоры на глазах? Конечно, лучше знать…

– Хватит! Все это вранье!

– Градусник тоже врет?

Тревин наводит на Амоса пистолет:

– Хослов, кончай! Просто заткнись, на хрен!

– Да, вам нравится затыкать людям рот. Может, это и есть ваш бренд?

– Я по-хорошему прошу… – Тревин смотрит в дверной глазок, не пришла ли подмога. – Не вынуждай простреливать тебе колени.

– А теперь угрожаете насилием. Как дитя малое, которое закатывает истерику, потому что мама не дает играть с острым ножом. Ну что плохого в том, чтобы жить в умной стране? В стране с компетентным правительством? Разве не нужно знать, что нож остер, и быть с ним поосторожнее?

– Заткнись, я сказал!

– Я уже не бюрократ. Крат без бюро, ноль без палочки – теперь нет смысла затыкать мне рот. – Амос допивает скотч. – Ну и где же ваша кавалерия? Что-то она запаздывает.

* * *

Потом Хослов звонит Мине.

– Почему так долго? – спрашивает она.

– Приятно, что ты обо мне беспокоишься.

Амос оглядывается по сторонам и переходит улицу на зеленый свет, оставляя позади гостиницу и подъезжающие черные внедорожники с сиренами и красно-синими мигалками.

– Не льсти себе, – ворчит Мина и миг спустя невольно осведомляется: – Ты в порядке?

Амос улыбается, втайне радуясь ее заботе, мысли о том, что этой девочке будет его не хватать, когда его не станет.

– Я в порядке. Чем бы Тревин ни занимался, он совершенно не ценил мастерство и опыт. Зря он так полагался на свой пистолет.

– Я все ждала твоего звонка. Столько раз хотела сама позвонить – у меня все ложные тревоги закончились.

– Сожалею, что доставил беспокойство. – Шагая по улице, Амос оглядывается назад. – Спецотряд прибыл только что. Я оставил жесткие диски и фотографии, их найдут. Гнусные пристрастия Тревина отобьют у его друзей охоту требовать расследования.

– А Тревин?

– Слив в душевой чистехонек.

– Ты готов к новому путешествию?

– А новое имя найдется?

Амос смотрит в ночное небо. Начинается дождь. Из кипящих ураганных туч сыплются толстые капли.

– Здесь буря.

– Сейчас бури бывают везде. Думаю, я смогу подыскать для тебя рейс.

– Куда на этот раз?

– В Хьюстон. Дамочка финансирует кампании по приватизации. Она не лучше Тревина, а может, и похуже. Нефтяные деньги в офшорах, сплошное уклонение от налогов. Щедро перечисляла Тревину биткоины. Хочу взглянуть на ее финансы.

– Может, она поймет, что вела себя нехорошо?

– Не будем чрезмерно на это надеяться.

– Ох уж этот твой цинизм. Люди все-таки способны меняться.

– Упомяну об этом моему психотерапевту. Так заказывать билет?

– Техас!

– Факел свободы!

– Куплю себе ковбойскую шляпу.

Примечания

1

Перевод В. Егорова.

2

Сильвестр Грэм (1794–1851) – американский священник, который проповедовал вегетарианство и воздержание. Оказал влияние на развитие идей о полезном питании. Библия Грэма – авторский вымысел.

3

Себ Накхасатхиен (1949–1990) – защитник природы. После неудачной реализации проекта по спасению животных из зоны строительства одной из дамб в Таиланде в знак протеста покончил с собой. Позже последователи Накхасатхиена создали фонд его имени. Пхра (тайск.) – святой, священный.

4

Тханон-Сукхумвит – одна из центральных трасс Таиланда, проходящая по побережью и нескольким городам, в том числе по Бангкоку.

5

Ваи – универсальный тайский жест (поклон при сложенных на уровне груди ладонях), который может означать благодарность, приветствие и т. д. Глубина поклона зависит от статуса того, кому предназначено ваи. Когда приветствуют равных, пальцы касаются носа. Для людей выше статусом (учителей, родителей) необходимо тронуть пальцами переносицу на уровне бровей. Самый глубокий поклон, при котором пальцев касаются лбом, – только для высших особ: королей, духовных лидеров и т. д.

6

Крунг-Тхеп – название Бангкока, которое используют сами жители Таиланда.

7

Будай, или смеющийся Будда, – символ изобилия.

8

Клонг-Тои – трущобный район Бангкока. В нем также находятся портовые сооружения и большой рынок.

9

Тамади – китайское ругательство.

10

Тань сяншен – господин, учитель (кит.).

11

Ян гуйдзы (кит.) – дословно: иностранный (заморский) дьявол. Уничижительное название белых людей.

12

Гуанинь – китайское божество (как правило, в женском обличье), которое спасает людей от бедствий.

13

Баиджу – алкогольный напиток крепостью от 40 до 60 градусов на основе сорго.

14

Пхра Канет – тайское имя индуистского бога Ганеши.

15

Цзинь – ед. измер. веса, прибл. 0,6 кг.

16

Пикланг – тайский деревянный духовой инструмент наподобие гобоя.

17

Ко-Самет – небольшой остров у берегов Таиланда.

18

Гайдзин (яп.) – иностранец.

19

Сямисен – японский щипковый трехструнный музыкальный инструмент.

20

Чианграй – провинция на севере Таиланда.

21

Чатучак – район Бангкока, где находится крупнейший в Таиланде рынок.

22

Чао-Прайя – река в Бангкоке.

23

Кхао-Яй – национальный парк.

24

Понятие санук означает веселье, радость, комфорт – причем нематериального свойства. Для удовольствий физических есть отдельное понятие – сабай.

25

Сонгкран – тайский Новый год.

26

Камма – то же, что и карма, но на пали, литературном языке буддизма.

27

Дамма – то же, что и дхарма.

28

Хийя – грубое тайское ругательство.

29

Кхраб (тайск.) – почтение. Также кхраб – земной поклон, во время которого человек падает ниц.

30

Лумпини – один из самых известных бангкокских стадионов, на котором проводятся турниры по тайскому боксу.

31

Та-Прачан – крупнейший в Бангкоке рынок амулетов и талисманов.

32

Королевство Аютия (1351–1767) – в свое время одно из богатейших государств региона. Одноименная столица в XVIII веке была крупнейшим городом на земле. В 1767-м страну, ослабленную династическими распрями, практически без боя захватила бирманская армия. Сопротивление оказали только жители деревни Банг-Раджан.

33

Чеди – тайское название буддийских ступ, памятных сооружений для хранения реликвий или захоронений.

34

Ангритский – искаженное тайское название английского языка.

35

Ко-Ангрит – английский остров.

36

Яоварат – китайский квартал Бангкока. Получил название от своей центральной улицы.

37

Лакса асам – кислый рыбный суп с овощами и лапшой. Копи – кофе (малайск.). Роти канай – слоистая лепешка.

38

Эньцык (кит.) – обращение к младшему брату отца.

39

Пинанг – город и порт в Малайзии.

40

Лонгтейлы – традиционные тайские лодки, длинные и узкие, как правило с навесом.

41

Бодхи – дерево Будды, фикус из семейства тутовых. У индуистов и буддистов считается священным, поскольку под его кроной Будда достиг просветления. Европейцы стали называть это дерево баньяном.

42

Чаопрайя (тайск.) – один из высших титулов времен феодализма в Таиланде. Примерно соответствует европейскому великому герцогу.

43

Сом там – острый салат.

44

Нам пла прик – традиционный тайский рыбный соус.

45

Тиляпия – рыба из отряда окунеобразных.

46

Исаан – регион на северо-востоке Таиланда.

47

Хуалампхонг – центральный железнодорожный вокзал Бангкока.

48

Эраван – индуистский храм в Бангкоке.

49

Посетители, чьи молитвы были услышаны, платят местным танцевальным труппам, чтобы те исполнили благодарственный танец.

50

Май пен рай – философская установка многих тайцев. Примерный смысл: все – не важно.

51

Чиангмай – вторая по величине провинция Таиланда, находится на севере страны.

52

Такро – игра, похожая на волейбол, но мяч, который плетут из ротанга, отбивают ногами и головой.

53

Дзидзо – почитаемый японский святой-спаситель. Мидзуко Дзидзо – один из его образов, защитник нерожденных или мертворожденных детей.

54

Бакэнэко – в японской мифологии кошка со сверхъестественными способностями, оборотень.

55

Наги – мифические существа, полузмеи-полулюди.

56

Лаап – блюдо из рыбы и приправ.

57

Чеди – помещение для хранения священных реликвий или изображений. Бот – зал религиозных церемоний.

58

Гаруда – в индуизме получеловек-полуптица, на которой летает бог Вишну; сингх – мифологический лев, символы Таиланда.

59

Пхукет – остров на юго-западе Таиланда; Чиангмай – крупнейший город на севере страны.

60

Белый храм – буддийский и индуистский храм на севере Таиланда. В отличие от других построен из белого камня.

61

Качанабури – город, столица одноименной провинции на западе Таиланда.

62

Генг кью ван – блюдо из курицы или рыбы, овощей и пряностей.

63

Монгкут – король Рама IV (1804–1868).

64

Лааб му – салат со свининой, гэнг гай – куриное карри.

65

Най Кан Тома – легендарный боец, мастер тайского бокса, жил в XVIII веке.

66

Хануман – обезьяноподобное божество, воитель, один из главных героев эпоса «Рамаяна».

67

Мифические существа: Крут (Гаруда) – получеловек-полуптица, Киримукха – демон.

68

Пали – язык, на котором написана большая часть буддийской литературы.

69

Пхи красу – злой дух, который предстает по ночам в виде женской головы без тела.

70

Кайдзен – принцип непрерывного совершенствования.

71

Падсия – жареная курица с лапшой, брокколи и чесночным соусом.

72

Бог Шива наказал гиганта по имени Торапа, превратив в быка, и сказал, что тот искупит проступок, когда будет убит собственным сыном Торапи. Торапи в Таиланде – нарицательное имя для неблагодарных детей.

73

Кути – отдельно стоящая келья.

74

Ланна – территория на севере Таиланда, в Средние века самостоятельное государство.

75

Рамаяна – древнеиндийский эпос.

76

Народные тайские музыкальные инструменты: со-дуанг – двухструнный смычковый, чакхе – щипковый.

77

Пранг – башня, часть буддийского храма Ват. Храм зари (Ват-Арун) – один из самых знаменитых храмов Таиланда.

78

Триратна – три ценности буддийской доктрины. Санга – сообщество тех, кто следует путем Будды.

79

Аджан Ча (1918–1992) – учитель буддизма, популяризовал на Западе тхераваду (одну из школ раннего буддизма) и тайскую традицию лесных монастырей. Чарт Корбджитти (р. 1954) – тайский писатель.

80

Чанша – столица провинции Хунань на юго-востоке Китая.

81

Цзюлун – полуостровная часть Гонконга.

82

В Таиланде распространены женские пары, при этом в них существует подчеркнутое разделение женской и мужской ролей.

83

Лой Кратонг – традиционный праздник в честь духа воды, обычно проходит в ноябре. В Лой Кратонг на воду спускают кораблики в форме цветка лотоса, на них обычно устанавливают свечи и благовония.

84

Восьмеричный путь – один из основных принципов буддизма: путь, ведущий к прекращению страдания и духовному пробуждению.

85

Ниббана (пали) – нирвана.

86

Дзадзен – неподвижная сидячая медитация, одна из практик дзен-буддизма.

87

В танце кхон, который исполняют актеры в масках, излагается история битвы царевича Рамы и армии царя обезьян Ханумана против десятиголового демона и сил зла.

88

Перевод М. Левина.

89

Перевод К. Егоровой.

90

Перевод М. Левина.

91

Перевод К. Егоровой.

92

Перевод В. Гольдича.

93

ИП – интеллектуальный патруль.

94

Собака-нюхач – собака, натренированная на поиск наркотиков и взрывчатки.

95

Арджуна – индийский принц, сын Индры, один из героев эпоса «Махабхарата».

96

Брейды – разновидность прически, представляющая собой узор из множества мелких косичек.

97

Ганапати – один из наиболее известных и почитаемых во всем мире богов индуистского пантеона, воплощение мудрости и благополучия.

98

Дивали – пятидневный праздник огней.

99

Ченнаи – бывший г. Мадрас на юге Индии.

100

Джонни Яблочное Семечко – прозвище, данное эксцентричному американцу Джону Чепмену (1774–1845), который был знаменит тем, что собирал яблочные зернышки из яблочных прессов по всей стране, а потом, разбрасывая, сеял их, где ему хотелось. Он даже раздавал мешочки с сухими яблочными семечками пассажирам караванов и повозок, шедших на Запад.

101

Перевод М. Левина.

102

Приблизительный перевод – «отец большой засухи».

103

Гомстед – фермерский участок-усадьба, земельный надел из фонда свободных земель на западе США.

104

Перевод К. Егоровой.

105

Перевод В. Гольдича.

106

Баоцзы – популярное китайское блюдо: как и манты, баоцзы представляет собой небольшой пирожок, приготовляемый на пару.

107

Школа драконовых ворот включает в свое учение элементы буддизма и конфуцианства.

108

Хойлай – Китай.

109

Перевод К. Егоровой.

110

Перевод К. Егоровой.

111

Перевод К. Егоровой.

112

Перевод Г. Корчагина.

113

Генри Дэвид Торо (1817–1867) – американский литератор и философ, автор эссе «Гражданское неповиновение», направленного против рабовладельческой политики.

114

Тук-тук – в Индокитае мототакси, крытый трехколесный мотоцикл или мотороллер.

115

Фа Тхат-Луанг («Великая ступа») – в Лаосе важнейший архитектурный памятник, религиозный и национальный символ.

116

LAPD (Los Angeles Police Department) – Департамент полиции Лос-Анджелеса.

117

Ди-Пи (англ. DP) – дифосген, боевое отравляющее вещество.

118

Оуджей – сокр. от англ. outdoor journey – путешествие на открытом воздухе.

119

Архат – в буддизме: человек, еще при жизни достигший нирваны.

120

Фаланг – в лаосском языке «иностранец».

121

Меунг – район лаосской провинции Бокэу.

122

ЛНДР – Лаосская Народно-Демократическая Республика.

123

Исан – регион в Таиланде, на северо-востоке страны.

124

«Джамбо» – сеть ресторанов китайской и сингапурской кухни.

125

Кен-Кхонг – ночной рынок во Вьентьяне, на набережной Меконга.

126

Тум мак хунг – салат из папайи.

127

Пупуса – блюдо сальвадорской и гондурасской кухни, лепешка из кукурузной муки с начинкой.

128

«Телмекс» – телекоммуникационная компания со штаб-квартирой в Мехико.

129

Хит – общее число обращений к интернет-ресурсу, включающее повторные обращения с одного IP-адреса и обращения к разным страницам интернет-ресурса.

130

Раш Лимбо (1951–1921) – американский общественный деятель, вел высокорейтинговое ток-шоу на радио.

131

Шон Хэннити – консервативный политический комментатор.

132

ФКС – Федеральная комиссия по связи.

133

Доктрина справедливости, введенная в 1949 г., требовала от владельцев теле– и радиостанций объективно освещать важные вопросы общественной жизни. Упразднена в 2011 г.

134

Букв.: бог из машины (лат.). В переносном значении – неожиданная и неправдоподобная развязка ситуации с вмешательством ранее не фигурировавшего в ней фактора.

135

Анасази – археологическая культура индейцев, вероятных предков пуэбло, на юго-западе США.

136

В псевдодокументальном пародийном фильме «Спайнал тэп» (1984) гитарист хвастается своим усилителем, имеющим одиннадцать делений регулировки громкости, тогда как у обычных усилителей их десять. Он уверен, что из-за этого одиннадцатого деления его усилитель мощнее.

137

ФАУЧС – Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях.

138

ЦКПЗ – Центр по контролю и профилактике заболеваний.

139

ФКСВ – Федеральная корпорация по страхованию банковских вкладов.

140

401K – накопительный пенсионный счет в США, 529-й – накопительный счет для обучения в колледже, IRA – традиционный индивидуальный пенсионный счет, обеспечивающий налоговые льготы.

141

Масс-Пайк – обиходное название автомагистрали Массачусетс-Тернпайк.

142

«Эйрбиэнби» («Airbnb») – интернет-площадка для размещения жилья.

143

Академия Хана – некоммерческая образовательная организация, специализирующаяся на дистанционном обучении в Интернете.

144

СМРАД – средства массовой рекламы, агитации и дезинформации.

145

ИКВ – индекс качества воздуха.

146

Социальная сеть Facebook («Фейсбук») – деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей «Фейсбук» (Facebook) и «Инстаграм» (Instagram) – запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

Content

Паоло Бачигалупи
Дети Морайбе

Заводная

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Эпилог

От автора

Помпа номер шесть

Полный карман дхармы

Девочка-флейта

Люди из песка и шлака

Пашо

Калорийщик

Охотник за тамариском

Хлоп-отряд

Желтобилетник

Мягче

Помпа номер шесть

Маленькие жертвы

Дети Морайбе

Азартный игрок

Дети Морайбе

Модель Мика

Американская золотая жила

Прелести бытия

Ремонту не подлежит

Эффективность – это сила

Обмелевшее государство

Примечания